Альберто Моравиа

ЧОЧАРА

Глава I

До чего же хорошее было время, когда меня выдали замуж и из своей деревни я переехала в Рим!

Знаете, как в песне поется: «Когда чочару[1] замуж выдают, за ней веревки клок да чочи[2] отдают».

Но я мужу все отдала — не то что веревку да чочи, — ведь он же муж мне и увозил меня в Рим, а я так была довольна, что туда еду, не знала я, что в Риме-то и ждет меня беда. Была я круглолицей, и глаза у меня были большущие, черные, пытливые, а черные волосы, сплетенные в две тугие, словно канаты, косы, почти весь лоб закрывали. Губы у меня были красные, как коралл, — и стоило засмеяться, как все видели, что зубы у меня белые, ровные, красивые. И сильная я была — на голове, на круге, по обычаю нашему, бывало, до пятидесяти кило поднять могла. Отец с матерью у меня, знаете, крестьяне были, а приданое мне справили не хуже, чем барыне, — всего по тридцать штук дали: простынь тридцать, наволочек тридцать, платков тридцать, сорочек тридцать. Все из тонкого и прочного льняного полотна, мама сама на своем станке выткала, а кроме простынь еще пододеяльники, вышитые красивым узором. Были у меня и кораллы — дорогие, темно-красные — целое ожерелье, да еще сережки золотые с коралловыми подвесками, колечко золотое тоже с кораллом и даже красивая шпилька, тоже золотая и с кораллами. И другие золотые вещи были — все наше, семейное; да медальон нагрудный с камеей — на ней красивый такой пастушок с овцами.

У мужа была лавчонка в Трастевере в тупике дель Чинкуэ. Квартиру он снимал в том же доме, прямо над лавкой. Стоило высунуться из окна спальни — и можно было рукой дотянуться до вывески цвета бычьей крови с надписью «Хлеб и макароны». Два окна у нас выходили во двор, два на улицу; в квартире было четыре комнатушки, тесные и низенькие, но я их хорошо обставила — кое-что мы прикупили на рынке в Кампо ди Фьори, кое-что мне и мужу от родителей досталось. Спальня была новехонькая: с двуспальной железной кроватью, расписанной поддерево, с цветами и гирляндами у изголовья. В гостиную я поставила красивый диван с деревянными завитушками, обитый цветастой тканью, два креслица, тоже с завитушками и такой же тканью, да круглый обеденный стол и буфет с посудой — все до последней тарелки из тонкого фарфора с позолоченным ободочком, а внутри цветы и фрукты нарисованы. Муж с утра пораньше отправлялся в лавку, а я бралась за уборку. Все перетру, начищу, обмету каждый уголочек. Кончишь уборку — и дом блестит, как зеркало, а из окон сквозь белые занавеси льется внутрь спокойный, мягкий свет. Взглянешь на комнаты, в которых все прибрано, чисто, все блестит, все на своем месте стоит, — и радостно становится на сердце. До чего ж хорошо иметь свой дом, куда никто без спросу не войдет. Кажется, всю жизнь за ним глядела бы да убирала. Покончив с уборкой, я, бывало, оденусь, причешусь и отправлюсь с корзинкой за покупками. Рынок в двух шагах от дома, а пока обойдешь ряды — битый час пройдет. Покупала я немного, ведь у нас почти все у себя в лавке было, а просто поглазеть хотелось. Пройду я меж рядов и на все погляжу: на фрукты, на зелень, мясо, рыбу, яйца; в торговле я толк понимала, любила подсчитать, что сколько стоит, от чего какая прибыль, разбиралась в товарах, любила выводить на чистую воду всякие обманы да жульничества торговок.

Любила я и поторговаться: поставишь товар на весы, уйдешь, потом снова вернешься, еще поторгуешься, а потом так ничего и не купишь. Кое-кто из торговцев пытался было за мною поволочиться, намекая, что даром товар уступит, будь я к нему поласковей, но я так их отваживала, что им сразу становилось ясно: не на таковскую напали. Нрава я была гордого, из-за пустяка кровь бросалась в голову, так что глаза застилало; и право же, думала я, хорошо, что женщины не таскают в кармане нож, как мужчины, а то в гневе я могла бы кого-нибудь и укокошить. На одного продавца, который приставал ко мне больше других и раз чуть не силой хотел мне всучить свой товар, я с булавкой так и накинулась. К счастью, полиция подоспела вовремя, не то всадила бы ему эту булавку прямо в спину.

Домой возвращалась я довольная и ставила варить суп; положу туда косточек, мяса кусок и зелень какую-нибудь для запаху, потом иду в лавку. Мне и в лавке нравилось. Торговали мы всем понемногу — были у нас макароны, хлеб, рис, сушеные овощи, вино, оливковое масло, консервы. Стоишь себе за прилавком, словно королева, с голыми руками до самых локтей, на груди медальон с камеей, товар достаешь быстро-быстро, взвесишь, карандашом запишешь цену на оберточной бумаге, завернешь и подашь покупку. Муж у меня был не такой проворный. Забыла вам сказать, что он уже почти стариком был, когда я за него замуж пошла. Люди болтали, что я из корысти на это решилась. Конечно, я его никогда не любила, но, видит Бог, не изменяла ему, хотя он сам не был мне верен. У бедняги были свои странности, а главное, он думал, будто нравится женщинам, но в действительности наоборот. Человек он был болезненно тучный, с черными глазами, всегда налитыми кровью, и желтым лицом, будто осыпанным крошками табака. Был он желчный, скрытный и грубый, и не дай Бог ему перечить. Сам он то и дело уходил из лавки, и я знала, что шляется он по девкам, но готова поклясться, что женщин он находил только за деньги. Известно, за деньги всего добьешься, за деньги и невеста ничего не постесняется. А я быстро догадывалась, когда дело у него шло на лад, — он тогда сразу становился веселым и даже любезным. Когда у него женщин не было, он ходил мрачный, отвечал мне грубо, а случалось, даже руки пускал в ход. Только я ему однажды сказала: «Шляйся с кем хочешь, а меня трогать не смей, не то брошу тебя и вернусь домой». Ухажеров я не заводила, хоть их и немало, как уже говорила, за мной бегало. Привязалась я к дому, к лавке, а потом, когда девочка родилась, вся моя любовь на нее ушла. До баловства мне дела не было. Может, оттого, что я знала только старого и уродливого мужа, сама любовь стала внушать мне почти отвращение. Одного мне хотелось — жить в достатке и спокойно. Словом, чтобы там ни было, а жена должна быть верна мужу, даже если муж, как у меня, сам ей не верен. А муж с годами старел и теперь, когда он даже за деньги не мог найти себе женщин, становился все невыносимей. Давно уж я ему женой не была, но однажды ни с того ни с сего, может, оттого, что он других женщин не находил, пришла ему дурь в голову, и он снова решил заставить меня позабавиться с ним, да не как жена с мужем, а как девка распутная со своими дружками… Мне такие вещи всегда были не по нраву, даже в первые дни после свадьбы, когда я была так счастлива, что мне казалось, будто я его и на самом деле люблю. Я сказала тогда мужу, что не нравится мне это, и он так сильно меня прибил, что даже кровь из носу пошла. Но потом понял, что я твердо стою на своем, и перестал приставать, но зато возненавидел меня и стал всячески изводить. Я терпела, но в душе тоже его ненавидела, просто глаза мои на него не смотрели бы. Так и сказала на исповеди священнику: умрет мой муж дурной смертью. Но чего от духовника ждать — он мне посоветовал терпеть и положиться на благость Мадонны. Я тем временем взяла к себе в дом помощницу, девочку пятнадцати лет, звали ее Биче, родители мне ее поручили, ведь она была почти ребенком. Тогда мой муженек принялся ухаживать за ней. Стоило ему заметить, что я занята с покупателями, как он уходил из лавки бегом, взбирался по лестнице в кухню и бросался на девушку, как волк. Ну, тут уж я не выдержала, велела ему бросить Биче, а затем, увидев, что он не перестает ее мучить, уволила ее. Тут-то он меня еще сильней возненавидел и стал называть ослицей: «Ослица вернулась?», «Где ослица?»… Словом, тяжелый это был крест, и, когда он заболел не на шутку, должна признаться, у меня на душе как-то полегчало. И все же ходила я за ним с любовью, как и следует ходить замужем, если он болен, и люди знают, что я забросила лавку и все время была подле него и даже сон потеряла. В конце концов он умер, и тогда я снова почувствовала себя почти счастливой. У меня была лавка, был дом, была девочка, похожая на ангелочка. И больше мне нечего было в жизни желать.

Настали самые счастливые годы в моей жизни: 1940,1941, 1942, 1943-й. Правда, была война, но я о войне ничего не знала. Ведь у меня, кроме моей девочки, детей не было, и какое мне дело до войны. Пусть себе убивают друг друга сколько влезет, самолетами, танками, бомбами, а мне, чтобы быть счастливой, как я и была, довольно лавки и квартиры. Впрочем, я мало что знала о войне. Хоть я умею считать и даже могу подпись свою поставить, сказать по правде — читаю я плохо, в газетах меня интересовали лишь преступления в отделе происшествий, да и те мне читала Розетта. Немцы, англичане, русские, американцы — для меня один черт. Когда в лавку заходили солдаты и хвастались: «Там победим, туда долетим, добьемся, пробьемся», — я им отвечала: «По мне все ладно, лишь бы торговля шла». А торговля и на самом деле шла хорошо, хотя мне с Розеттой целыми днями приходилось вырезать талоны из продовольственных карточек, орудуя ножницами, словно мы портнихи, а не лавочницы. Торговля шла хорошо оттого, что я держалась молодцом и всегда ловчила, чтобы немного выгадать на весе. Да к тому же, когда ввели карточки, мы с Розеттой вдвоем стали понемногу промышлять на черном рынке. Иногда запрем лавку и поедем ко мне в деревню или куда поближе. С собой захватим два больших пустых фибровых чемодана, а обратно привозим их полнехонькими всякой всячины: муки, ветчины, яиц, картошки. С полицией я договорилась: ведь и им тоже есть надо. Теперь я стала больше продавать из-под полы, чем по карточкам. Нашелся один полицейский, который решил взять меня за горло. Пришел и сказал, что донесет на меня, если я его не приласкаю. Я ему спокойно-спокойно ответила:

— Хорошо, приходи попозже ко мне домой.

Он покраснел, словно его удар хватил, и молча ушел. В условленное время он заявляется, я его провела в кухню, открыла ящик, вынула нож, приставила ему к горлу, говорю:

— Хочешь доносить — доноси, но прежде я тебя прирежу.

Он испугался, сказал, что я сумасшедшая, а пришел он шутки ради, и только. А потом добавил:

— Что ты, иначе скроена, чем все женщины? Мужчины-то тебе разве не нравятся?

Я ему ответила:

— Ну, это ты другим расскажи… А я вдова, на мне торговля, я только о лавке и думаю… о любви я и не помышляю… так и запомни.

Он-то не сразу поверил и продолжал еще за мной ухаживать, правда, теперь уже с почтением. А ведь я ему правду сказала. После того как родилась Розетта, мне не до любви было, а может, она меня и раньше не интересовала. Такая уж я есть: всегда терпеть не могла, чтоб кто-нибудь ко мне прикасался. Не выдай меня родители в свое время замуж, я б и теперь такой же была, какой меня мать на свет родила.

Но внешность обманывает, и я нравилась мужчинам; хоть росту я невысокого и с годами располнела, а лицо у меня гладкое, без единой морщинки, глаза черные-пречерные и зубы белые. Эти годы, которые, как я уже говорила, были в моей жизни самыми счастливыми, и многие на мне хотели жениться. Но я-то знала, что метили они на лавку и квартиру, даже если распинались, что любят меня по-настоящему. Может, они и сами того не знали, что лавка с квартирой для них важней всего прочего, и сами себя обманывали, но я-то сужу по себе: ведь я на лавку с домом любого мужчину променяю… Разве другие не такие, как я? Все мы из одного теста. Будь они хоть, уж не говорю, богатые, а просто зажиточные люди, так нет же: все как на подбор голь перекатная — за версту видно, что пристроиться хотят. Был среди них неаполитанец, из тайной полиции, вздыхал по мне сильней прочих, все хотел меня лестью да комплиментами обойти, даже называл, как у них в Неаполе, «донна Чезира». Ему-то я напрямик сказала:

— Стали б вы со мной такие разговоры вести, не будь у меня лавки да квартиры!

Ну, этот хоть был человек искренний. Засмеялся и говорит:

— Так они ж у тебя есть, и квартира, и лавка.

Впрочем, он сказал мне правду, когда я у него всякую надежду отняла.

А война тем временем продолжалась, но она меня не интересовала, и когда по радио после песенок читали сводку, я всегда говорила Розетте:

— Выключи, выключи ты его… пусть друг друга режут эти окаянные, покуда им не осточертеет, а я и знать ничего не хочу: что нам задело до этой войны! Они у бедняков не спрашивают, прежде чем начать воевать друг с другом, хоть и шлют их воевать; а мы тоже бедняки, значит, нечего нам этой войной заниматься.

Но, с другой стороны, нужно сказать, что мне война была на руку, я все больше торговала из-под полы, по высоким ценам, все меньше продавала по твердым ценам, установленным правительством. Когда стали бомбить Неаполь и другие города — люди мне говорили: «Надо удирать, не то нас всех перебьют». А я отвечала: «В Рим не долезут, потому что в Риме — папа… Если я уеду, кто же позаботится о лавке?»

Пришло мне письмо от родителей из деревни, они звали к себе, но я отказалась. Мы с Розеттой все чаще выезжали из Рима со своими чемоданами и привозили домой все, что удавалось раздобыть; в деревнях было полно всякой всячины, но крестьяне ничего не хотели продавать правительству, потому что им плохо платили. Крестьяне поджидали нас, спекулянтов, которые давали им настоящую цену. Иногда не все влезало в чемоданы, приходилось и на себе, под юбкой таскать; помню, раз я возвращалась в Рим, обвязав вокруг живота несколько кило колбасы, со стороны казалось, что я беременна. А Розетта клала себе яйца на грудь, и когда мы их потом вынимали, они были теплые-теплые, словно только что из-под курицы. Опасные были наши поездки, да и времени много отнимали. Однажды возле Фрозиноне самолет пустил пулеметную очередь вдоль поезда, и поезд тогда остановился посреди открытого поля. Я велела Розетте сойти с поезда и спрятаться в канаве, а сама осталась, потому что у меня чемоданы были набиты разным добром, а народ в вагоне подобрался подозрительный — долго ли чемодан утащить. Легла я на пол между сиденьями, подушками с дивана прикрыла лицо и живот, а Розетта сошла вместе со всеми и спряталась в канаве. Обстреляв нас, самолет покружил в небе и затем снова вернулся, пролетел совсем низко над остановившимся поездом — послышался страшный рев мотора и частый стук пулемета, словно град по крыше стучал. Самолет пролетел, скрылся вдали, и тогда настала тишина, все вернулись в вагоны, и поезд вскоре тронулся. Мне тогда показали и пули, с палец длиной. Кто говорил, что самолет американский, кто — немецкий. А я сказала Розетте:

— Тебе приданое нужно. Солдаты с войны возвращаются, не так, что ли? А ведь на войне по ним без конца стреляют, чего только не придумывают, чтоб людей убивать… Значит, и мы домой воротимся.

Розетта не отвечала. Только скажет: «Куда вы, мама, туда и я». Характер у нее мягкий, не то что у меня, ангел земной, не девушка.

Я Розетте твердила:

— Бога проси, чтоб война еще годика два продлилась. Тогда не только приданое справишь — оденешься, богатая станешь.

Но она мне не отвечала, только все вздыхала. В конце концов я узнала, что милый ее на войне и она все боится, как бы его не убили. Переписывались они, был он теперь в Югославии. Вскоре я о нем все разузнала. Сам он из Понтекорво, парень хороший, у родителей клочок земли есть, учился на счетовода, да война помешала, после войны хотел опять за учебу взяться. Тогда я сказала Розетте:

— Самое главное, пусть с войны вернется… об остальном я позабочусь.

Розетта бросилась мне на шею, счастливая такая. Теперь я на самом деле могла ей сказать: «Я обо всем позабочусь», ведь у меня была квартира, лавка, деньги отложенные, а войны, сами знаете, кончаются рано или поздно, и все становится на свое место. Розетта прочла мне последнее письмо своего жениха. И я особенно запомнила одну фразу: «Жизнь тут у нас и на самом деле трудная. Эти славяне не хотят покориться, а мы все время винтовок из рук не выпускаем». Об Югославии я ничего не знала, но все же сказала Розетте:

— Чего мы лезем в эту страну? Что мы, у себя дома не могли усидеть? Они не хотят, чтобы ими верховодили, и правильно делают, это я тебе говорю.

В 1943 году удалась мне выгодная сделка — я из Сермонето привезла в Рим с десяток окороков. Уговорилась с шофером грузовика, который возил в Рим мешки с цементом, он спрятал окорока под мешки и привез их в Рим целехонькими, а я заработала толику, ведь все их хотели купить. Может, эта сделка с окороками и помешала мне как следует понять, что делается на свете. Когда я вернулась из Сермонето, мне сказали, что Муссолини удрал и что войне теперь на самом деле конец пришел. Я тогда ответила: «Для меня что Муссолини, что Бадольо — все един черт, лишь бы торговля шла». Впрочем, Муссолини мне никогда по душе не был: глаза вылупит, голос нахальный — ни на минуту не умолкает. С тех пор как он связался с этой Петаччи, думала я, дела у него пошли под гору, ведь, знаете, пожилые мужчины от любой теряют голову, а Муссолини был уже дедом, когда с ней сошелся. В ту ночь на двадцать пятое июля[3] только и было, что разграбили какой-то склад интендантства на улице Гарибальди. Я пошла туда вместе со всеми и домой принесла большую головку сыру. Много там было всякого добра, и люди немало с собой унесли. Сосед привез к себе на тележке печь, которая стояла в кабинете управляющего.

В это лето мне много дел удалось провернуть. Люди всего боялись, делали запасы, и все им казалось, что мало. В погребах и в кладовых было больше продуктов, чем в магазинах. Помню, раз отнесла я окорок одной даме на виа Венето. Она жила в шикарном доме, дверь мне открыл лакей в ливрее, а я внесла свой фибровый чемодан, в котором лежал окорок. Навстречу мне в прихожую вышла дама, красивая, как Мадонна, вся увешанная драгоценностями, от нее пахло духами, а за ней шел ее муж, низенький такой толстячок. Дама так была признательна, что чуть меня не обняла, приговаривая: «Дорогая… дорогая моя, проходите вот сюда, пожалуйста, проходите». Я прошла за ней по коридору и, когда дама открыла дверь в кладовую, увидела горы всякого добра. Продуктов там было больше, чем в колбасной. В кладовой не было окон, только полки вдоль стен, а на полках в ряд уставлены большие, по кило, банки с сардинами в масле и разные вкусные заграничные консервы, большие пакеты с макаронами, мешки с мукой, фасолью, банки с вареньем. И не меньше десятка окороков и колбас. Я тогда сказала даме:

— Синьора, у вас здесь на десять лет припасено.

Но она мне ответила:

— Неизвестно, что еще будет.

Я повесила свой окорок рядом с другими, и ее муж тут же на месте мне заплатил, и когда он вынимал деньги из бумажника, руки у него так и тряслись от радости, и он то и дело повторял: «Помните, как только раздобудете что-нибудь хорошенькое, тотчас же несите к нам… Мы готовы заплатить на двадцать, даже на тридцать процентов дороже, чем другие…»

Словом, всем нужны были продукты, и люди без рассуждений выкладывали денежки; а сама я о запасах не думала, привыкла я к тому, что нет на свете ничего ценней денег, впрочем, ведь деньгами сыт не будешь, и когда настал голод — у меня у самой ничего не было. В лавке одни пустые полки — кроме нескольких пакетов макарон да сардин скверного качества, ничего не оставалось. Деньги у меня, правда, были, из осторожности я держала их дома, а не в банке: разговор шел, что правительство хочет закрыть банки, чтобы забрать у бедных людей сбережения, но деньги теперь никто не брал, не говоря уже о том, что мне тяжело было тратить на черном рынке денежки, которые я сама там заработала, — ведь цены теперь становились такие, что голова кругом шла. Тем временем в Рим вернулись немцы и фашисты. Однажды я проходила утром по площади Колонна и увидела черный фашистский флаг на дворце Муссолини. Всю площадь заполонили вооруженные до зубов чернорубашечники, а те, кто столько шума наделал в ночь на двадцать пятое июля, теперь присмирели и к стенам жались, словно мыши при появлении кота. Я сказала Розетте:

— Будем надеяться, что они скоро выиграют войну и мы перестанем голодать.

Сентябрь стоял на дворе, когда мне утром сказали, что на виа дель Вите выдают яйца. Я пошла туда и увидела два грузовика с яйцами. Но никто их не выдавал, а немец в трусах и рубашке, с автоматом на перевязи, следил за тем, как выгружают ящики. Люди собрались в круг и молча глядели, как идет выгрузка, но в глазах у них был нехороший голодный блеск. Немец, видать по всему, боялся, чтоб на него не набросились, он то и дело оборачивался, не выпуская из рук автомата, и все прыгал в сторону, как лягушка у пруда. Немец был молодой, жирный, белый, обгоревший на солнце, с ожогами на ногах и руках, как после дня, проведенного на море. Увидев, что яйца не выдают, люди стали ворчать, сначала потихоньку, а затем все громче и громче, покуда немец — за версту было видно, как он боялся, — не поднял автомат, навел его на толпу и гаркнул:

— Разойдись, разойдись, разойдись!

В то утро я ничего не ела и, совсем потеряв рассудок от голода, крикнула немцу:

— Ты нам дай яиц, и тогда мы уйдем.

Но он все повторял:

— Разойдись, разойдись! — и навел на меня автомат, а я, чтоб показать ему, что голодна, поднесла руку ко рту. Но на него это не подействовало, и вдруг он с силой ударил меня стволом прямо по животу, оттолкнув меня назад, и так мне сделал больно, что я в ярости закричала:

— Зачем вы Муссолини увезли… при нем было лучше… с тех пор как вы пришли — есть стало нечего.

Не знаю отчего, но при этих словах люди стали смеяться и многие даже обозвали меня ослицей, как муж-покойник. Один у меня спросил:

— Что там у вас в Сгурголе, газеты читают?

Я, взбешенная, ему ответила:

— Знать тебя не знаю, не с тобой говорю… Самая из Валлекорса, а не из Сгургола.

Но толпа не переставала смеяться, и даже немец чуть не расхохотался. А яйца тем временем в открытых ящиках сносили вниз, в склад, такие белые, красивые. Тогда я закричала:

— Эй, немецкое отродье, яиц хотим, понял… яиц.

Из толпы вышел полицейский и стал меня уговаривать:

— Лучше домой отправляйся.

Я ему ответила:

— Ты ел сегодня?.. А я нет.

Тогда он влепил мне пощечину и пинком загнал в самую гущу толпы. Я его убить была готова, честное слово, и вырывалась из чьих-то рук, выкладывая громко все, что у меня на душе было, но люди вокруг подталкивали меня вперед, и в конце концов мне пришлось уйти, в давке я даже платок потеряла.

Вернулась я домой и говорю Розетте:

— Если мы отсюда вовремя не выберемся, помирать нам с голоду.

Тогда она принялась плакать:

— Мама, я так боюсь.

Я испугалась, ведь Розетта мне до сих пор ничего не говорила, никогда не жаловалась, и ее спокойствие даже мне не раз придавало храбрости. Я ей говорю:

— Дурочка, чего ты боишься?

А она отвечает:

— Слух идет: прилетят самолеты и всех нас убьют… Говорят даже, у них план есть: сначала разрушить железные дороги, а потом, когда Рим совсем отрежут и есть будет нечего и никто не сможет удрать в деревню, они всех перебьют своими бомбами… Мамочка, я так боюсь… И Джино уже месяц не пишет, ничего я о нем не знаю.

Я пыталась ее успокоить все теми же словами, заведомо зная, что это ложь: мол, в Риме папа, немцы скоро выиграют войну, и нечего нам бояться. Но она всхлипывала все сильней, да так, что мне в конце концов пришлось взять ее на руки и убаюкивать, как двухлетнего ребенка. Ласкаю я свою девочку, а она все плачет и плачет, повторяя: «Страшно мне, мама». Тут я подумала: до чего же она на меня не похожа, ведь мне не страшен ни Бог, ни сам черт. Впрочем, и наружностью Розетта на меня не походила: личико было у нее кроткое, как у овечки, глаза большие, ласковые, почти печальные, носик тонкий, чуточку опущенный книзу, а рот красивый, пухлый, выдавался над срезанным подбородком, совсем как у овечек. И волосы как овечья шерсть были, вьются темно-золотыми кудряшками, кожа белая, деликатная, со светлыми родинками, а у меня самой волосы темные и кожа темная, словно я на солнце загорела. Наконец, чтоб ее успокоить, я сказала:

— Все говорят, на днях придут англичане, и тогда не будет больше голода… а мы пока знаешь что сделаем? В деревню отправимся, к бабушке с дедушкой, там до конца войны переждем… Еда у них есть, фасоль есть, яйца, свинина. В деревне всегда что-нибудь съестное раздобудешь.

Тогда она спрашивает:

— А как же квартира?

Я ей ответила:

— Доченька, я и об этом подумала… Квартиру сдадим Джованни, не за плату, конечно, а когда возвратимся, он нам все вернет, как было… ну, а лавку я закрою, в ней все равно хоть шаром покати, скоро нечем будет торговать.

Должна сказать, что этот Джованни торговал углем и дровами и был мужу моему приятель. Был он мужчина рослый, полный, лысый, лицо красное, усы колючие, а глаза ласковые. Когда муж еще жив был, он с ним да с другими торговцами из нашего квартала по вечерам в остерии посиживал. Костюмы он всегда носил широкие, все с него спадало, а из-под усов у него торчала давно потухшая сигара. Сколько я его помню, он всегда ходил с карандашом и записной книжечкой, все что-то подсчитывал, записывал, отмечал. Держался он ласково, мягко, по-дружески, и взгляд у него был такой же. Когда Розетта еще маленькая была, он только меня завидит — сразу спрашивает: «Как наша куколка? Что наша куколка поделывает?» Мне самой не верится в то, что сейчас расскажу, — так бывает, что сама сомневаешься, было это или приснилось, тем более что виновник происшедшего больше об этом не заговаривал и вел себя так, словно никогда ничего и не произошло. Однажды, когда муж еще жив был, Джованни к нам зашел, когда я стряпала, — уж не помню, под каким предлогом, — и расселся в кухне, покуда я возилась у плиты. Стал он болтать о том о сем, а потом заговорил о моем муже. Я их друзьями считала, и можете сами представить, до чего я удивилась, когда он мне вдруг сказал:

— Скажи-ка, Чезира, к чему тебе такая сволочь нужна?

Вот так и сказал «сволочь»; я ушам своим не поверила и обернулась, чтобы взглянуть на него. Сидел он спокойно, смирный такой, с потухшей сигарой в углу рта. Посмотрел на меня, а потом добавил:

— Он все равно плох, долго не протянет… по девкам шляется, еще тебя дурной болезнью заразит.

Я ему в ответ:

— Нужен он мне больно, муж-то! Вечером придет, на постель повалится, а я только на другой бок перевернусь — вот и вся недолга.

Тут он и говорит, а может, мне только послышалось:

— Ведь ты еще молода. Рано тебе монашкой становиться. Ты молодая, и тебе нужен любящий мужчина.

Я его и спрашиваю:

— А тебе какое до этого дело? Мне мужчины не нужны. А понадобятся, так ты тут при чем?

Тогда он поднялся и, как сейчас помню, поближе ко мне подошел, рукой взял меня за подбородок и сказал:

— Все вам, женщинам, разжевать нужно… А я-то на что, ясно тебе? Обо мне-то ты и не подумала.

Столько лет с тех пор прошло, я и не помню хорошенько, что дальше было; одно твердо помню: предложил он мне шашни с ним завести, и вот как сейчас припоминаю, что когда я ему ответила: «Не стыдно тебе? Ведь Винченцо твой друг», — он сказал: «Какой там друг. У меня друзей нет». И потом, поклясться могу, он мне сказал, что даст денег, если я пойду с ним в спальню. Открыл свой бумажник и тут же, на кухонном столе, стал в кучу складывать одну бумажку за другой, глядя мне в глаза и приговаривая: «Еще добавить? Или хватит?» — покуда, помнится мне, я ему спокойно, без всякой злости, не велела уйти. А он собрал деньги и ушел. Все это, конечно, было на самом деле, не могла ж я такого придумать, но на следующий день он и словом не заикнулся и никогда уж больше к этому не возвращался. И держал он себя со мной снова по-прежнему — просто, любезно и ласково. Я даже спрашивать себя стала: а не приснилось ли мне случайно, что он обозвал сволочью моего мужа, предложил мне пойти с ним в спальню и выкладывал денежки на кухонный стол? С годами мне все сильнее стало казаться, что всего этого не было, и порой я думала, что мне все это только приснилось. И все же, сама не знаю почему, но я всегда знала, что Джованни — единственный человек, который по-настоящему любит меня, а не мое добро, и что в трудных обстоятельствах он был единственный, к кому я могла обратиться.

Итак, я пошла к Джованни и нашла его в темном полуподвале, заваленном вязанками дров и мешками с углем — единственный товар, который этим летом еще можно было найти в Риме. Я рассказала ему о своем намерении, а он молча выслушал меня, искоса поглядывая на полупогасшую сигару. Потом сказал:

— Ладно, пока ты не вернешься, присмотрю за твоей лавкой и квартирой. Конечно, мне от этого одна морока… особенно в такие времена… сам не знаю, ради чего соглашаюсь. Ну хорошо, пусть я делаю это ради покойника.

Как сказал он это, мне прямо не по себе стало и показалось, будто я снова слышу, как он говорит: «К чему тебе эта сволочь?» — и снова я своим ушам не поверила. Вдруг у меня неожиданно вырвалось:

— Надеюсь, ты это и ради меня сделаешь.

Сама не знаю, зачем я так сказала, может, оттого, что верила в его любовь и теперь, в трудную минуту, мне хотелось бы услышать, что он делает это именно ради меня. Он поглядел на меня с минутку, вынул сигару изо рта и положил ее на край стола. Затем подошел к выходу, поднялся по ступенькам и на засов запер дверь в полуподвал. Внезапно мы оказались в совершенно темном помещении. Теперь мне все стало понятно, дыхание у меня захватило, и сердце сильно забилось. Не скажу, чтоб все это было мне неприятно, только я очень волновалась. Много было причин для этого — и суматоха в Риме, и голод, и страх, и отчаяние от расставанья с лавкой и квартирой, и боль, что не было у меня, как у других женщин, мужа, который помог бы мне в подобную минуту и ободрил бы меня. Когда же Джованни в темноте шел мне навстречу, я в первый раз в жизни ощутила, как вся обмякла и тело мое стало вялым и податливым. А когда он подошел ко мне в темноте и обнял меня, то первым моим желанием было прижаться к нему, отыскать его губы и, тяжело дыша, прильнуть к ним ртом. Он бросил меня на мешки с угольной крошкой, и я отдалась ему, чувствуя в ту минуту, что по-настоящему впервые отдаюсь мужчине, и чувство какой-то легкости овладело мною в ту минуту. Когда все было кончено и он отошел от меня, я, одурелая и счастливая, еще долго пролежала на мешках, и мне почти показалось, что я снова молода, снова такая, какой была, когда впервые приехала в Рим со своим мужем и мечтала испытать такое чувство, а на самом деле никогда его не испытывала, — и во мне возникло отвращение к мужчинам и к любви.

Ну, хватит об этом. Наконец он спросил меня в темноте: готова ли я поговорить о нашем деле. Я тогда поднялась и сказала: «Да», а он зажег лампочку, от которой шел желтый свет, и я увидела, что он сидит за столом, как прежде, будто ничего и не было, сигара торчит из-под усов, и ласковые глаза полузакрыты. Я подошла к нему ближе и сказала:

— Поклянись, что никогда никому не расскажешь о том, что было сегодня…. ну, поклянись.

Он улыбнулся и ответил:

— Ничего я не знаю… Ты о чем это? Даже не понимаю тебя… Ведь ты пришла, чтоб поговорить по поводу дома и лавки, не так ли?

И снова мне показалось, точно все это было сном, не будь моя одежда в беспорядке, а я вся перепачкана углем, оттого что ворочалась на этих мешках; я могла бы и на самом деле подумать, будто ничего не случилось. В смущении я пробормотала:

— Понятно, ты прав! Конечно, я пришла ради лавки и дома.

Тогда он достал лист бумаги и написал на нем, что я на год сдаю ему свою лавку и квартиру, а потом дал мне его подписать. Бумагу он спрятал в ящик, потом открыл дверь и сказал:

— Что ж, договорились… Сегодня я приду принимать имущество, а завтра утром отвезу вас обеих на вокзал.

Он стоял у двери, а я прошла вперед, чтоб выйти. Когда я проходила, он хлопнул меня ладонью по заду и усмехнулся, как бы желая сказать: «Что ж, и по другому делу мы с тобой тоже договорились». А я подумала про себя, что теперь уже не вправе возмущаться, что я теперь больше не могу считать себя честной женщиной, и тогда же решила, что виной всему война и голод и что честная женщина, когда ее хлопают по заду, не может возмутиться именно потому, что она уже перестала быть честной.

Вернулась я домой и тотчас же стала готовиться к отъезду. Больно мне было, и душа надрывалась оттого, что приходилось оставлять этот дом, где я провела двадцать лет безвыездно, если не считать поездки за продуктами для черного рынка. Правда, я верила, что скоро придут англичане, может, через неделю-другую, и готовилась ехать самое большее на месяц, но в то же время было во мне непонятное предчувствие не только более длительной разлуки, но и какой-то беды, что ждала меня в будущем. Политикой я никогда не занималась и ничего не знала ни о фашистах, ни об англичанах, ни о русских, ни об американцах. Сказать, чтоб я что-нибудь понимала из всех разговоров, которые велись вокруг, я не могу — по правде говоря, я в них совсем не разбиралась, но одно мне было ясно: ничего хорошего нельзя теперь ждать для таких бедняков, как мы. Было вокруг, как в деревне, когда небо покрывается черными тучами, листья на деревьях поворачиваются в одну сторону, овцы сбиваются в кучу, стараясь потесней прижаться друг к другу, хоть и лето на дворе, и откуда-то вдруг налетает холодный ветер, леденящий своим дыханием землю. Боялась я, но сама не знала чего, и сердце щемило от разлуки с домом и лавкой, как будто я наверняка знала, что больше их никогда не увижу. Розетте я все-таки сказала:

— Не бери ничего лишнего. Едем мы на две недели, не больше, а на дворе еще тепло.

Было это числа пятнадцатого сентября, и погода стояла жаркая, куда жарче, чем в другие годы.

Так мы уложили два маленьких фибровых чемодана, взяли почти только легкие вещи да захватили по фуфайке, на случай если похолодает.

Стараясь себя немного утешить, я только то и делала, что расписывала Розетте, как меня в деревне встретят родители:

— Увидишь, будут кормить нас до отвала… поправимся, отдохнем… в деревне сейчас не так тяжело, как в Риме… нам там хорошо будет… отоспимся и, главное, есть будем вдоволь… вот увидишь, у них свинья, мука, фрукты, вино, лучше папы римского заживем.

Но Розетту все это не радовало: она думала о женихе, который остался в Югославии и вот уже месяц не подавал о себе вестей. Я знала, что она каждый день встает спозаранок и отправляется в церковь, чтобы помолиться за него, выпросить у Господа, чтобы его не убили, чтобы он вернулся и они поженились бы. И тогда, чтобы показать ей, что я все понимаю, ее обняла, поцеловала и сказала:

— Доченька моя золотая, будь покойна, Мадонна видит и слышит тебя, она не допустит, чтоб с тобой недоброе приключилось.

А тем временем сама я продолжала готовиться в дорогу, и теперь, когда я поборола свои опасения, не могла дождаться часа отъезда. Не терпелось мне уехать еще и потому, что в последнее время из-за воздушных тревог, нехватки съестного, мыслей о поездке и многого другого жизнь для меня перестала быть жизнью, и даже дом прибрать охоты у меня не было, а ведь в обычное время я на коленках пол натирала да так начищала, что из сил выбивалась, покуда пол не начинал сверкать, как зеркало. Случается, упадет с повозки ящик, треснут доски, и все содержимое вывалится на мостовую, — так и жизнь теперь, казалось мне, вышла из своей колеи. Стоило мне подумать о том, что было у нас с Джованни и как он тогда хлопнул меня по заду, — мне становилось ясно, что не только жизнь, но и я сама вышла из колеи и что теперь я на все способна: красть так красть, убивать так убивать — все оттого, что потеряла уважение к себе и больше не была такой, как прежде. Утешалась я только мыслью о Розетте, тем, что у моей дочки по крайней мере мать есть, которая ее защитит. Пусть хоть она будет такой, какой я уж никогда не буду. Да, жизнь и на самом деле состоит из привычек, и даже честность только привычка; стоит лишь изменить привычке — и жизнь становится адом, а человек — совсем как сорвавшийся с цепи дьявол, который не уважает ни себя, ни других.

Розетта вдобавок беспокоилась о своем коте, красивом тигровом коте, которого она еще совсем маленьким нашла на улице, заманила в дом, дав ему хлеба, а потом кот спал с ней ночью в одной постели, а днем ходил за ней из комнаты в комнату, как собачонка. Я сказала Розетте, чтобы она поручила кота привратнице соседнего дома, и она мне ответила, что так и сделает. Теперь Розетта сидела у себя в комнате, в ногах кровати, где лежал уже упакованный чемодан, и держала кота на коленях, гладила его потихоньку, а бедняжка котик, не зная, что хозяйка его покидает, мурлыкал и жмурил глаза от удовольствия. Жаль мне ее стало, потому что поняла я, как ей тяжко, и тогда я сказала:

— Доченька моя, пусть только минуют эти плохие времена — и тогда увидишь, как все хорошо пойдет… Кончится война, вернется изобилие, а ты замуж выйдешь и будешь счастлива со своим мужем.

И как раз в эту минуту, как бы в ответ на мои слова, завыла сирена воздушной тревоги, и проклятый этот вой, как мне казалось, сулил нам несчастье и каждый раз разрывал мое сердце. Разозлилась я донельзя, открыла окно во двор, подняла кулак к небу и закричала:

— Чтоб тебе не своей смертью подохнуть! Кто тебя звал сюда? Кто тебя сюда прислал?

Розетта и с места не тронулась, только сказала:

— Мама, почему ты злишься? Ты же сама сказала, что все на свое место станет.

Тогда из любви к своему ангелочку я успокоилась, хоть и не без труда, и ответила:

— Да, но пока что нам придется покинуть свой дом, и кто знает, что еще ждет нас впереди.

Адские муки перенесла я в тот день. Сама на себя не походила: то все думала о том, что было у меня с Джованни, и когда вспоминала, что, как уличная девка, одетая, отдалась ему на мешках с углем, — кажется, руки бы себе искусала от обиды; то ходила по комнатам, которые двадцать лет были моим домом, а теперь я должна была их покинуть, — и отчаяние овладевало мной. В кухне огонь был погашен, в спальне, где мы вместе с Розеттой спали на большой кровати, простыни были разбросаны в беспорядке, а я не находила в себе сил, чтобы застелить постель, в которой мне не скоро придется спать, и развести огонь в плите, которая завтра уж не будет моей и не мне придется на ней готовить. Поели мы хлеба с сардинами на голом столе без скатерти, и я то и дело поглядывала на Розетту, а она была такая грустная, что у меня кусок в горле останавливался: больно мне было, и боялась я за нее, все думала о том, как не повезло моей доченьке, что она в такие времена родилась и выросла. Часам к двум мы повалились на неубранную постель и поспали немного, вернее, Розетта уснула, прижавшись ко мне, а я лежала с открытыми глазами и все думала о Джованни, о мешках с углем, о том, как он меня хлопнул по заду, да о доме и лавке, которые покидала. Наконец раздался звонок, и я, осторожно отодвинув от себя спавшую Розетту, пошла открыть дверь: это был Джованни. Он стоял с сигарой во рту и усмехался. Я ему и слова произнести не дала.

— Послушай, — сказала я ему со злостью, — что было, то было, и я уж теперь не та, что прежде, и ты прав, когда обращаешься со мной, как с девкой… но попробуй хлопнуть меня разок, как в то утро, — и я, как Бог свят, прирежу тебя… пусть меня в тюрьму посадят — времена теперь такие, что, может, в тюрьме лучше живется, и я туда отправлюсь с удовольствием.

От удивления он лишь слегка нахмурил брови, но ничего не сказал. Только в прихожей процедил сквозь зубы:

— Что ж, займемся сдачей вещей.

Я пошла в спальню и взяла листок, на котором велела Розетте переписать все имущество, что было у нас в доме и в лавке. Даже самые мелкие вещи велела ей переписать, и не оттого, что не доверяла Джованни, а просто потому, что доверять никому не следует. Прежде чем начать передачу, я сказала Джованни:

— Смотри, все это мы с мужем потом своим за двадцать лет труда заработали… и уж будь добр, чтоб я все на месте нашла; помни, что все до последнего гвоздя должно быть цело, когда я вернусь.

Усмехнулся он и сказал:

— Не волнуйся, все свои гвозди на месте найдешь.

Начала я со спальни. Списков у меня было два заготовлено: один у него был, другой у Розетты, а я по порядку указывала на вещи. Показала ему кровать двуспальную, металлическую, расписанную поддерево, да так красиво, что все прожилки да сучки видны были и можно было подумать, что она из орехового дерева. Одеяло подняла, чтобы он видел, что два матраса под ним, один конским волосом набит, другой — шерстью. Шкаф открыла, пересчитала одеяла, простыни, все белье. В ночном столике показала ночные горшки из фарфора, расписанные красными и синими узорами. Затем сделала перечень мебели: комод с крышкой из белого мрамора, овальное зеркало в позолоченной рамке, четыре стула, кровать, два ночных столика, шкаф с двумя дверцами и зеркалом посередине. Пересчитала все мелочи и безделушки: стеклянный колпак, а под ним искусственные цветы из воска, совсем как живые, — мне их на свадьбу кума подарила, — фарфоровая коробка для конфет, две статуэтки — пастушок и пастушка, подушечка для иголок из голубого бархата, коробочка из Сорренто, — если ее открыть — зазвучит песенка, а на самой крышке Везувий вырезан, — две бутылки для воды и к ним под стать стаканчики из резного и плотного стекла, ваза для цветов из раскрашенного фарфора, в виде тюльпана, с тремя такими красивыми павлиньими перьями вместо цветов, и две цветные напечатанные картинки: на одной Мадонна с младенцем, а на другой сцена из представления — мавр с белокурой дамой, мне как-то говорили, что оно называется «Отелло», а мавр и есть сам Отелло.

Из спальни я повела его в столовую, которая служила мне и гостиной, там же у меня и швейная машина стояла. Заставила его рукой потрогать круглый стол из темного ореха, с кружевной салфеточкой посередине, и вазу с полевыми цветами, такую же, как в спальне, и четыре стула, обитые зеленым бархатом, а затем открыла буфет и пересчитала штуку за штукой сервиз из фарфора, расписанный цветами и гирляндами, на шесть персон, мы за всю мою жизнь только два раза из него ели. Тут я его предупредила: «Смотри, этот сервиз мне дорог, как свет очей, попробуй его разбить — увидишь, что будет». Он ответил с улыбкой: «Не беспокойся!» А потом по списку показала ему все остальные вещи: две картинки с цветами, швейную машину, приемник, диванчик, обитый репсом, с двумя креслицами, графинчик из розового с голубым стекла, а к нему рюмки, еще бонбоньерки и коробочки, красивый разноцветный веер с видом Венеции, прибитый к стене.

После этого мы перешли в кухню, и я поочередно пересчитала всю посуду и кастрюли, алюминиевые и медные, и приборы из нержавеющей стали. Я ему показала, что у меня все есть: и плита, и машинка, чтобы картофель мять, и шкафчик для веников, и цинковое ведро. Словом, все ему показала, и тогда мы спустились вниз и направились в лавку. Здесь мы управились быстро, потому что, кроме полок, прилавка и нескольких стульев, ничего здесь не оставалось, все было продано, выметено, подчищено за эти последние голодные месяцы. Наконец мы вернулись наверх в квартиру, и тогда я с горечью сказала:

— К чему теперь весь этот список?.. Все равно я чувствую, что больше сюда не вернусь.

Джованни сидел и курил, потом, тряхнув головой, ответил:

— Через пятнадцать дней придут англичане, даже сами фашисты так считают… Ты теперь на две недели едешь на дачу… когда вернешься, отпразднуем твой приезд… Что это тебе на ум взбрело?

К этим словам Джованни, желая нас утешить, добавил еще много других, и ему почти удалось своего добиться: после его ухода мы совсем приободрились, а он на этот раз, хоть мы были совсем одни в прихожей, не повел себя, как тогда при прощании в подвале, а только ласково погладил меня по лицу, как частенько делал, когда еще жив был мой муж, и я ему за это очень была признательна; мне чуть не показалось, что между нами действительно ничего не произошло и что я осталась такой, как всегда была.

Остаток дня прошел в подготовке к отъезду. В первую очередь я приготовила на дорогу большой пакет с едой: колбасу положила, несколько коробок сардин, рыбных консервов коробку и немного хлеба. Для отца с матерью сделала отдельный сверток: отцу положила мужнин костюм, почти новый, который он сделал себе незадолго до смерти и просил меня похоронить его в нем, но я в последнюю минуту пожалела такой красивый костюм из синей шерсти и положила мужа в гроб, обернув старой простыней, а костюм сберегла. Отец у меня был почти такого же роста, как муж, и я вместе с костюмом положила пару туфель, старых, но еще совсем хороших. Матери я решила отвезти платок и юбку. В тот же сверток добавила все, что у меня еще оставалось из бакалеи: несколько кило сахару и кофе, немного консервов и парочку колбас. Все это я уложила в третий чемодан, так что у нас теперь оказалось три чемодана и мешок, в который я положила одеяло с подушкой, на случай если нам придется заночевать в поезде. Мне все говорили, что теперь поезда идут два дня до Неаполя, а нам надо было сойти на полпути между Римом и Неаполем, и я решила, что не мешает быть предусмотрительной.

Вечером сели за стол, и на этот раз, чтоб не слишком огорчаться, я кое-чего приготовила; но едва только мы стали есть — началась воздушная тревога, и я увидела, как Розетта вся побелела и задрожала от страха. Тут я поняла, что, хотя Розетта долгое время держалась, теперь она сдала и нервы у нее никуда не годятся. Тогда я решилась бросить ужин и спуститься в подвал. Ни к чему это, правда, было: ведь попади бомба в наш старый дом — и он развалился бы на кусочки, похоронив нас под собой. Итак, мы спустились в убежище и просидели там вместе со всеми жильцами нашего дома три четверти часа на скамейке, в полной темноте. О приходе англичан все говорили, как о деле ближайших дней: они высадились в Салерно, неподалеку от Неаполя, а от Неаполя до Рима, даже если они медленно станут двигаться, доберутся за неделю, — ведь немцы и фашисты удирали, как зайцы, и не остановятся, покуда не добегут до Альп. Но кое-кто говорил, что в Риме немцы дадут бой, потому что Рим был важен для Муссолини, и ему наплевать, если разрушат весь город, лишь бы в него не вошли англичане. Слушала я все эти разговоры — и думала: как хорошо, что мы с Розеттой уезжаем. Розетта ко мне все прижималась, и я поняла, что она теперь всего боится и не успокоится, покуда мы не уедем из Рима. Вдруг кто-то сказал:

— Знаешь, что рассказывают? Они сбросят парашютистов. Вот увидишь, станут шарить по домам и всем жару зададут.

— Как тебя понимать?

— Очень просто: сперва барахло, а потом женщины…

Тогда я сказала:

— Хочу посмотреть на того, кто посмеет до меня дотронуться.

Тогда из темноты донесся голос некоего Проетти, пекаря, человека до крайности глупого и очень вольного на язык, которого я всегда терпеть не могла.

Он сказал с усмешечкой:

— Тебя-то, может, и не тронут, ты слишком старая, а вот дочь твою, это да!

Я ему ответила:

— Осторожней говори… мне тридцать пять, замуж-то я вышла в шестнадцать, и немало найдется таких, кто на мне сейчас жениться захочет… А во второй раз замуж не вышла потому, что не хотела.

— Да, — говорит он мне, — лисица и виноград.

Тогда я, уже совсем разозлившись, сказала ему:

— Ты лучше о своей жене-потаскухе подумай, она тебе и без парашютистов рога наставляет… воображаю, что будет, когда они заявятся.

Я думала, что жена его в деревне, сами они из Сутри, и я несколько дней тому назад видела, как она уезжала. На самом же деле она сидела здесь в убежище, а я ее в темноте не заметила. Она тотчас же заорала:

— Сама ты потаскуха, дура несчастная, уродина проклятая!

И тут я поняла, что она ухватила за волосы Розетту, приняв ее за меня, и Розетта вопила, а она ее дубасила. Тогда я бросилась на нее в темноте, и мы повалились на землю, награждая друг друга пинками, вцепившись друг другу в волосы среди всеобщего крика, в то время как Розетта плакала, все звала меня и уговаривала. Словом, пришлось нас разнимать в темноте, и надо полагать, желающим помирить нас тоже досталось: покуда нас старались оттащить в разные стороны, внезапно прозвучал отбой, и когда кто-то зажег свет, мы очутились друг против друга, растрепанные, запыхавшиеся, а у тех, кто держал нас за руки, лица были в царапинах и волосы в беспорядке.

Розетта всхлипывала, забившись в угол.

После этой сцены мы легли спать очень рано, даже не докончив ужин, который так и остался на столе и простоял до следующего утра. В постели Розетта прижалась ко мне, как делала, когда была маленькой, давно уж этого не случалось. Я спросила ее:

— Что ж ты, все еще боишься?

Она ответила:

— Нет, не боюсь. Но, мама, скажи, это правда, что парашютисты пристают к женщинам?

Я ей:

— Нашла кого слушать… он ведь с придурью, сам не знает, что мелет.

— Но это правда? — настаивала она.

— Нет, неправда… да ведь мы завтра уезжаем, едем в деревню, а там ничего не приключится, будь покойна.

Помолчала она с минутку, а потом и говорит:

— Но кто же должен победить, чтоб нам домой вернуться: немцы или англичане?

Вопрос меня, по правде сказать, озадачил, я уж говорила, что не читаю газет и вдобавок никогда не хотела знать, как идет война. Я ответила ей:

— Право, не знаю, что они там накрутили… одно только знаю, все они сукины сыны — и немцы, и англичане… войну начинают, а у нас, бедняков, не спрашивают… Вот что я тебе скажу: нам нужно, чтоб кто-нибудь — немцы или англичане, все равно — наконец победил по-настоящему, чтобы война кончилась… только бы чей-нибудь верх был.

Но Розетта все настаивала:

— Люди говорят, что немцы гадкие… А что они сделали такого, мама?

Тогда я ответила:

— Дома бы у себя сидели… так нет же, пришли сюда, нам докучать… вот отчего они всем и осточертели.

— А там, куда мы сейчас поедем, — спросила она, — там немцы или англичане?

Тут уж не знала я, что ей ответить.

— Нет там ни немцев, ни англичан… поля там, коровы, крестьяне, мы там хорошо заживем… ну, а теперь спи.

Не сказала она больше ни слова, только тесней прижалась ко мне и под конец будто заснула. Ну и ночка выдалась! Я то и дело просыпалась, да и Розетта, должно быть, тоже глаз не сомкнула, только притворялась, что спит, не желая меня тревожить. А мне то казалось, будто я просыпаюсь, хотя я на самом деле спала, то мерещилось, что я сплю, в то время как я бодрствовала и только из-за усталости и сильного волнения как во сне была. Христос в саду Гефсиманском, когда Иуда со стражей за ним пришел, не пережил того, что я в ту ночь выстрадала; сердце у меня сжималось при мысли, что придется оставить квартиру, в которой я столько лет прожила, или что поезд в пути могут обстрелять из пулеметов. А возможно, думала я, и поездов больше нет, ведь слух прошел, что Рим со дня на день будет отрезан. Думала я и о Розетте, и о том, что, на мою беду, муж мой оказался таким скверным человеком, и теперь его уж нет в живых, а мы, две одинокие женщины, остались на белом свете без мужчины, который нас защитит и направит, — все равно что два слепца посреди дороги, которые не видят и не понимают, где они находятся.

Уж не помню, в каком часу услыхала я стрельбу на улице. Дело по тем временам привычное, каждую ночь стреляли, жили мы, будто в тире, но тут Розетта проснулась и спрашивает:

— Мама, что случилось?

Я ей ответила:

— Ничего, ничего… вот сукины дети… стрельбой забавляются… хоть бы все друг друга перестреляли.

А потом прямо под нами прошла целая колонна грузовиков, и весь дом дрожал. Казалось, что им конца не будет, а когда они прошли наконец, еще один грузовик промчался со страшным грохотом. Я лежала, обнявшись с Розеттой, прижимая ее к себе, и вдруг, может, потому, что ее голова лежала у меня на груди, вспомнила, как она была еще совсем маленькой и я кормила ее грудью. Молока у меня всегда было вдоволь, недаром женщины из Чочарии славятся в Риме и во всей округе как лучшие кормилицы, — она сосала мое молоко и с каждым днем становилась все красивей, просто красавица, а не девочка: люди на нее на улице заглядывались. Вспомнила я об этом — да вдруг подумала: лучше бы ей вовсе не родиться, чем жить в таком мире, среди печалей, опасностей и страха. А потом я сама себе сказала, что по ночам всякое в голову лезет, а такое думать — грешно, и тогда перекрестилась в темноте, поручив себя Спасителю и Мадонне. Тут я и услышала, как запел петух в соседней квартире, — там одна семья жила, у которой в отхожем месте целый курятник помещался. Подумала я, что скоро начнет светать, и как будто задремала.

Проснулась я внезапно, услышав, как дверной колокольчик звонит да звонит, и сразу поняла, что уже давно звонят. Встала в темноте, пошла в прихожую, дверь открыла и вижу Джованни. Он сказал входя:

— Ну и крепко же вы спите… вот уж час целый трезвоню.

Была я в одной сорочке, груди у меня и сейчас крепкие, могу без лифчика обойтись, а тогда они были еще красивей, еще более налитые и упругие, соски приподняты кверху, словно хотят, чтобы их и под сорочкой заметили. И тотчас же я увидела, что глядит он на мою грудь, а глаза под бровями горят у него, как два уголька в золе, — вот-вот за груди меня ухватит. И тогда, пятясь назад, я ему сказала:

— Нет, Джованни, нет… ты для меня больше не существуешь… что между нами было, позабудь… не будь ты женат, я бы за тебя пошла… но ведь у тебя жена, и между нами быть ничего не должно.

Он ни да ни нет не сказал, но, вижу я, силится собой овладеть. Под конец справился и спокойным голосом говорит:

— Твоя правда… что ж, будем надеяться, помрет гадина эта, жена моя, в эту войну… вот вернешься, буду я вдовцом, мы и поженимся, столько ведь народу от бомб гибнет, почему бы ей не помереть?

И снова мне стало не по себе, и я не могла без удивления слушать такие слова и не верила своим ушам, как и в тот раз, когда он обозвал моего мужа сволочью, хотя считался его другом, и даже, можно сказать, они были неразлучны.

Я на самом деле знала жену Джованни и всегда думала, что он любит ее или по крайней мере к ней привязан, ведь они уже столько лет живут вместе и у них трое детей, а он вот здесь говорил о ней с такой ненавистью и желал ее смерти. По тому, как он говорил о ней, можно было понять, что он бог знает как давно ее возненавидел, и если в прошлом он испытывал к ней какое-то иное чувство, то теперь у него ничего, кроме ненависти, в душе не осталось. Я, по правде говоря, почти ужаснулась при мысли, что человек может столько лет быть чьим-то другом и мужем, а потом с такой холодностью и злостью обзывать друга сволочью, а жену гадиной. Но я ничего не сказала об этом Джованни, который прошел в кухню и стал шутить с Розеттой, тоже успевшей встать.

— Вот увидите, вернетесь вы обе… располневшими, и для вас война тем и кончится… там, в деревне, сыр, яйца, баранина — всего вдоволь, вам там хорошо будет.

Теперь уже все было готово, и я вынесла в прихожую три чемодана и мешок со свертками. Джованни взял два чемодана, я захватила мешок, а Розетта понесла маленький чемоданчик. Они спустились вниз по лестнице, а я нарочно застряла, для вида запирая дверь, и как только они оба исчезли за поворотом лестницы, вернулась в дом, зашла в спальню, подняла половицу и достала запрятанные там деньги. У меня была по тем временам немалая пачка тысячных билетов, и я не хотела ее доставать в присутствии Розетты, потому что с деньгами ничего нельзя знать заранее, а человек неопытный всегда может совершить неосторожность и сболтнуть чего не следует, да и вообще никому нельзя в денежных делах доверяться. Выходя из квартиры, я подняла юбку и запрятала деньги в пришитый для этого полотняный мешочек. Затем я уже на улице догнала Джованни и Розетту.

У дверей стоял извозчик, свой грузовик для перевозки угля Джованни не хотел взять, боясь, чтобы его не реквизировали. Он помог нам усесться, а затем и сам взобрался. Пролетка тронулась, и я не могла удержаться и повернула голову, чтобы еще разок взглянуть на перекресток, и на дом свой, и на свою лавку, потому что на душе у меня было скверное предчувствие, будто я больше никогда их не увижу.

День еще не наступил, но ночь уже прошла, и при сером свете раннего утра увидела я свой дом, стоявший на самом углу перекрестка, с заколоченными окнами, а в нижнем этаже — лавку со спущенными жалюзи. Напротив моего стоял другой, тоже угловой дом, а в нем, на втором этаже, была круглая ниша с образом Мадонны под стеклом, и перед ним горела неугасимая лампада. Я подумала тогда: вот лампада горит и в дни войны, и в дни голода, так пусть не гаснет и моя надежда вернуться домой, и как-то легче мне на душе стало — не угаснет моя надежда, будет согревать мне сердце и вдали от дома.

В сером свете был виден весь наш перекресток, и напоминал он опустевшую сцену театра после ухода актеров; сразу видно было, что жили здесь бедняки, — словом, не дома, а просто лачуги какие-то: чуть покосившиеся, будто одна на плечо другой опирается, известка кое-где облупилась, особенно на первом этаже, потому что повозки и машины так и трутся о стены, а рядом с моей лавкой угольная торговля Джованни, а вокруг двери черно, как в печи; не знаю сама почему, но в этот утренний час грустно мне было смотреть на эту черноту. Как тут было не припомнить, что в добрые старые времена перекресток днем был полон народу, женщины сидели у порога своих дверей на соломенных стульях, кошки бродили по мостовой, ребятишки играли в скакалочку и прыгалки, а парни, работавшие в мастерских, заглядывали в остерию, которая была всегда полна народу.

Кольнуло меня в сердце при мысли об этом, и тогда я убедилась, до чего же дороги мне эти домишки и наш перекресток, может, оттого, что здесь прошла вся моя жизнь, и я была совсем молодой, когда их впервые увидела, а теперь и сама в годах, и у меня уже дочка взрослая.

Я сказала Розетте:

— Что ж ты не взглянешь на наш дом, что ж ты не взглянешь на нашу лавку?

А она мне ответила:

— Не волнуйся, мама, ты ведь сама сказала, что через недельки две вернемся.

Вздохнула я и промолчала. Пролетка направилась в сторону Тибра, я повернула голову, чтоб больше не видеть наш перекресток.

Улицы были пустынны, серый воздух в их глубине застаивался, как пар при стирке очень заношенного белья. В свете газовых фонарей сверкали и казались железными камни мостовой. Ни единой души, впрочем, нам навстречу попадались собаки: пять или шесть уродливых, голодных и грязных псов обнюхивали подворотни и потом мочились у стен, с которых свисали лохмотья прокламаций, призывающих воевать до победы.

По мосту Гарибальди мы переехали через Тибр и дальше по улицам Аренула и Арджентина выехали на площадь Венеции. На балконе дворца Муссолини висело такое же черное полотнище, какое я за несколько дней до этого видела на площади Колонна, и два вооруженных фашиста стояли по обе стороны двери. Пустынная площадь казалась просторней, чем обычно. Вначале я не заметила на черном полотнище золотой пучок прутьев с топориком, и мне показалось, что это траурный флаг, тем более что погода была безветренная и оно свисало подобно тем черным полотнищам, которые вывешивают у двери, когда в доме покойник. Потом уже я заметила между складками золотой пучок прутьев и поняла, что это флаг Муссолини. Я спросила у Джованни:

— Что, разве вернулся Муссолини?

Во рту у него дымилась почти докуренная сигара, и он ответил мне с воодушевлением:

— Вернулся, и будем надеяться, что останется навсегда.

Я так и осталась с разинутым ртом, ведь я-то знала, что Джованни терпеть не мог Муссолини, но он меня всегда озадачивал, и я никогда не могла предвидеть, что ему на ум взбредет. Потом он толкнул меня локтем в бок, и я увидела, что он кивает на извозчика, как бы желая дать мне понять, что эти слова были сказаны из страха перед ним. «Это уж чересчур, — подумала я, — извозчик — добрый старичок, с седыми волосами, которые из-под шапки торчали во все стороны, вылитый мой дедушка. Конечно, такой старик не станет доносить».

Когда мы свернули на виа Национале, воздух уже не был таким серым, а из-за верхушки башни Нерона выплывал розовый диск солнца. Но когда мы добрались до вокзала и вошли туда, внутри было — будто ночь и не кончалась, и в темноте горели все лампы. На вокзале полно было народу, в большинстве такие же бедняки, как мы, которые тащили свои пожитки, но немало было там и немецких солдат с ружьями и ранцами, они кучками стояли друг подле друга в самых темных углах.

Джованни отправился покупать билеты и оставил нас посреди вокзала вместе с нашими чемоданами. И покуда мы ждали его возвращения, прямо на перрон внезапно выскочили со страшным грохотом с десяток мотоциклистов, во всем черном, словно черти из преисподней. После черного полотнища на площади Венеции я просто с содроганием смотрела на этих мотоциклистов, одетых во все черное. Я даже подумала: «К чему столько черного, зачем все в черном? Проклятые сукины дети, своими черными знаменами они в конце концов принесли нам несчастье». Солдаты поставили мотоциклы у колонн, при выходе, а сами стали у дверей, их лица были зажаты касками из черной кожи, а руки они держали на пистолетах у пояса. Тут у меня от страха дыхание сперло и сердце сильно застучало, я решила, что эти черные мотоциклисты прибыли на вокзал не иначе, чтоб закрыть все выходы, а затем арестовать всех нас, усадить на грузовики и увезти бог знает куда, как не раз уже бывало. Я стала оглядываться по сторонам, как бы ища лазейку, через которую можно было спастись. Но потом я увидела, что к выходу от перрона двигалась группа каких-то людей. Все повторяли: «Дорогу, дайте, дорогу», и тогда я поняла, что мотоциклисты были здесь по случаю прибытия какой-то важной особы. Толпа мешала мне разглядеть, кто прибыл, но вскоре снова раздался треск этих проклятых мотоциклов, и мне стало ясно, что они проследовали за машиной этой важной персоны.

Джованни вернулся за нами, держа билеты в руках, и сказал, что эти билеты только до Фонди, оттуда нам через горы придется добираться до своей деревни.

Мы вышли из здания вокзала и направились на перрон к поезду. Лучи солнца, проникавшие сюда, как это бывает в больничной палате или тюремных дворах, ложились продольными полосами на платформу. Ни души вокруг, и длинный-длинный, стоявший под навесом поезд казался пустым. Но когда мы вошли туда и стали пробираться из вагона в вагон, то увидели, что состав битком набит немецкими солдатами с вещевыми мешками на плечах, в надвинутых на глаза касках и с зажатыми меж колен винтовками. Трудно мне сказать, сколько их там было: мы переходили из купе в купе, и в каждом сидело молча и неподвижно по восьми немецких солдат, и казалось, будто им отдан приказ не шевелиться и не разговаривать. Наконец в одном из вагонов третьего класса мы наткнулись на итальянцев. Ими, как скотом, который везут на убой, были набиты коридоры и купе: где уж тут думать об удобствах — все равно скоро помирать. Они молчали, как немцы, не двигаясь с места, но видно было, что их молчание и неподвижность — от усталости и отчаяния, между тем как немцы, казалось, готовы в любую минуту выпрыгнуть из поезда и немедленно начать воевать. Я сказала Розетте:

— Вот увидишь, ехать нам придется стоя.

И в самом деле, обойдя бог знает сколько вагонов, уже накалившихся от солнца, проникавшего сквозь грязные окна, мы наконец поставили чемоданы в коридоре, перед уборной, и кое-как примостились тут же. После этого Джованни, провожавший нас, сказал:

— Что ж, я вас теперь оставлю, вот увидите, поезд скоро тронется.

Но тут какой-то одетый в черное человек, сидевший тоже на своем чемодане, мрачно, не поднимая глаз, возразил ему:

— Черта с два… мы здесь уже три часа ждем…

Итак, Джованни попрощался с нами, расцеловав Розетту в обе щеки и лишь слегка коснувшись края моих губ, может быть, он хотел поцеловать меня по-настоящему, но я вовремя отвернулась. После ухода Джованни мы остались сидеть на своих чемоданах — я сидела повыше, Розетта пониже, положив голову мне на колени. Так, скрючившись, просидели мы с полчаса, не проронив ни слова. Наконец Розетта спросила:

— Мама, когда мы поедем?

А я ответила ей:

— Доченька, разве я больше тебя знаю?

Так неподвижно просидела я с прижавшейся к моим ногам Розеттой бог знает сколько времени. Люди в коридоре дремали, вздыхали, солнце стало сильно припекать, а снаружи, с платформы, до нас не доносилось ни звука. Молчали и немцы, словно их здесь вовсе и не было. Затем неожиданно в соседнем купе немцы запели. Нельзя сказать, чтобы они плохо пели, голоса у них были низкие и хриплые, но звучали они стройно, а ведь я столько раз слышала, как весело поют наши солдаты в поездах, когда вместе куда-нибудь едут, и меня такая тоска охватила, когда я услыхала, как эти немцы на своем языке затянули что-то, по-моему, очень печальное. Пели они медленно, и казалось, что они не так уж рвутся воевать, потому что песня у них действительно была печальная. Я сказала человеку в черном, сидевшему рядом со мной:

— Им тоже воевать не хочется… в конце концов, они тоже люди… послушай, какую грустную песню затянули…

Но он мне ответил, надувшись:

— Ничего ты не понимаешь… это же их гимн… ну, как у нас королевский марш. — А затем, помолчав с минуту, добавил: — Вот у нас, итальянцев, тоска так тоска.

Поезд наконец тронулся без свистка, без сигнала к отправлению, тронулся бесшумно, как будто случайно. В последний раз я обратилась за помощью к Мадонне, прося ее уберечь меня и Розетту от всех опасностей, навстречу которым мы отправлялись. Но тут меня сон так одолел, что я даже помолиться была не в силах. Только подумала: «Вот сукины дети», и сама не знаю, кого я имела в виду, немцев ли, англичан, фашистов или итальянцев. Может быть, всех понемногу. Так я и уснула.

Глава II

Проснулась я, пожалуй, через час и увидела, что поезд стоит и вокруг мертвая тишина. В вагоне теперь от жары почти нечем было дышать. Розетта поднялась, подошла к окошку и разглядывала уж не знаю что. Из всех окошек вагонов то и дело высовывались испуганные лица. С трудом поднялась я, одурев от сна, обливаясь потом, и тоже выглянула из окошка. Светило солнце, сияло голубизной небо, вокруг зеленели поля, на холмах раскинулись виноградники, и на одном из таких холмов, прямо напротив поезда, горел белый домик. Из окон вырывались красные языки пламени, клубился черный дым, и только дым и пламя были в движении, все в этих полях было спокойно и недвижно, день выдался действительно чудесный, и полное безлюдье кругом. Потом все в вагоне закричали: «Вот он, вот он»; я взглянула на небо — и увидела на горизонте черное насекомое, которое почти сразу же приняло очертания самолета и тут же исчезло. Затем я внезапно услышала, как самолет кружит над поездом, и сквозь страшный грохот взбесившегося металла раздалось дробное постукивание, напоминавшее швейную машинку. Грохот длился мгновение, затем стал затихать, и тотчас же после этого вблизи от нас раздался сильнейший взрыв, и в вагоне все бросились на пол, кроме меня, потому что я не успела и даже об этом не подумала. Тогда я увидела, что горевший домик исчезает в большом сером облаке, которое тотчас же расползлось по холму и волнами стало спускаться к поезду; потом снова настала тишина, и люди начали подыматься с пола, почти не веря, что остались живы, и опять принялись выглядывать из окошек. В воздухе теперь полно было тонкой пыли, от которой хотелось кашлять. Когда же облако постепенно рассеялось, мы все увидели, что белого домика больше не было. Через несколько минут поезд снова тронулся в путь.

Это и было самое значительное происшествие за все время нашего пути. Останавливался поезд еще не раз, и всегда в открытом поле, стоя полчаса или час, и поездка, которая в обычное время продлилась бы не более двух часов, теперь продолжалась шесть.

Розетта, которая так пугалась во время бомбежек в Риме, на этот раз, после того как белый домик взлетел на воздух и поезд снова двинулся в путь, сказала:

— В деревне не так страшно, как в Риме. Здесь солнце, здесь мы на открытом воздухе. В Риме я так боялась, что дом обвалится мне на голову. А здесь, если умрешь, хоть солнце увидишь.

Тогда один из тех, кто ехал в коридоре вместе с нами, заметил:

— Я на покойников под солнцем в Неаполе нагляделся. В два ряда на мостовой лежали после бомбежки. Свалены в кучу, словно грязная одежда. Уж эти перед смертью солнцем вдосталь налюбовались…

А другой вставил с усмешкой:

— Знаешь, как в Неаполе песню поют: «О мое солнце».

Но разговаривать, а тем более шутить, по правде сказать, ни у кого не было охоты, и дальше всю дорогу мы просидели молча. Сходить нам надо было в Фонди, и после Террачины я велела Розетте приготовиться.

Мои родители жили в горах, в деревушке вблизи Валлекорса, там у них был домик и небольшой участок земли, от Фонди туда было не больше часа езды машиной по шоссе. Но когда мы, слава Богу, наконец добрались до Монте Сан-Бьяджо — деревушки, вскарабкавшейся на холм, с которого видна долина Фонди, все стали выходить из поезда. Немцы сошли еще раньше — в Террачине, и теперь в поезде оставались одни итальянцы. Но и они все сошли, и мы остались вдвоем в пустом купе, и я сразу почувствовала себя лучше, потому что теперь мы были одни, и стоял чудесный день, и мы скоро должны были приехать в Фонди, а оттуда отправиться к моим родителям.

Поезд не двигался, но меня это не смущало, ведь он уже столько раз останавливался в пути, и я сказала Розетте:

— Вот увидишь, ты в деревне сразу оживешь, станешь есть, спать, и все пойдет на лад.

Я продолжала говорить о том, как мы станем жить в деревне, а поезд тем временем не трогался с места. Был час дня или два, стояла сильная жара, и я сказала: «Давай поедим»; вытащила чемоданчик, в который уложила съестное, открыла его и приготовила два куска хлеба с колбасой. Была у меня и бутылочка вина с собой, я налила Розетте и сама выпила стаканчик. Мы ели, а кругом стоял зной и было тихо-тихо, из окошек видны были лишь белые от пыли и сожженные солнцем платаны, окружавшие станционную платформу, в их густой листве цикады стрекотали, как в середине августа.

Да, это была деревня, самая настоящая деревня, в которой я родилась и прожила до шестнадцати лет. Здесь все было, как и на моей стороне, где воздух пропитан разогретой на солнце пылью, сухим навозом и сожженной травой.

— До чего же здесь хорошо! — воскликнула я, не удержавшись, и вытянула ноги, положив их на сиденье напротив. — Послушай, какая тишина. Как же я довольна, что мы не в Риме.

В эту минуту открылась дверь купе и просунулась чья-то голова. Худой смуглый железнодорожник, в фуражке набекрень, в расстегнутой куртке и давно не бритый, показался на пороге и сказал: «Приятного аппетита», с серьезным и даже сердитым видом. Решив, что он, как и многие в эти дни, голоден, я показала ему на лист желтой бумаги с нарезанными ломтиками колбасы:

— Не угодно ли?

Но он мне в ответ все раздраженней:

— Какое уж тут угодно? Выходить надо, вот что.

Я ему говорю:

— Мы едем в Фонди, — и билет показываю.

Он на билет и не взглянул.

— Вы разве не видели, что все здесь сошли. Дальше поезд не идет.

— Не идет до Фонди?

— Какое там Фонди: рельсы разобраны. — Но через минуту, уже полюбезней, добавил: — Вы до Фонди за полчаса пешком доберетесь, только сходите поскорей, поезд скоро обратно в Рим отправится, — и вышел, захлопнув за собой дверь.

Остались мы как сидели, только взглянули друг на друга, а в руках у нас надкусанные ломти хлеба. Потом я сказала Розетте:

— Для начала худо.

Розетта, как бы угадав мои мысли, ответила:

— Да что ты, мама, сойдем, отыщем какую-нибудь повозку или машину.

Я ее и не дослушала. Схватила чемоданы, открыла дверцу и выскочила из поезда. Под навесом станции не было ни души, мы прошли через зал ожидания — и там никого, вышли на площадку — пусто. Отсюда шла прямая дорога, настоящая деревенская дорога, белая, вся словно вывалянная в муке, шла она по самому солнцепеку, среди окутанных пылью изгородей и редких, тоже пыльных деревьев. Здесь на площадке, в углу, был расположен фонтанчик; от жары и волнения у меня во рту пересохло, я подошла к фонтанчику, но воды в нем не оказалось. Розетта, которую я оставила с чемоданами, поглядела на меня испуганно:

— Мама, что мы станем делать?

Эти места я знала хорошо, знала и то, что дорога ведет прямо в Фонди.

— Делать нечего, доченька. Придется пешком идти.

— А чемоданы?

— На себе понесем.

Ничего она мне не ответила, только растерянно взглянула на чемоданы: не понимала, как мы их донесем. Я открыла чемодан, достала два полотенца и сделала из них два круга — один для себя, другой для нее. Я еще девушкой привыкла тяжести на голове носить, до пятидесяти кило поднимала. А покуда готовила круги, я сказала Розетте:

— Вот тебе мама сейчас покажет, что делать нужно.

Успокоившись, Розетта улыбнулась.

Я приладила как следует круг на голове. Розетте я сказала, чтоб сделала то же самое. Сняла туфли, чулки и велела Розетте разуться. Потом поставила себе на голову самый большой чемодан, на него другой поменьше, а сверху сверток с продуктами — все по очереди, а Розетте дала самый маленький чемодан. Объяснила ей, что голову нужно держать прямо, а чемодан придерживать одной рукой за ребро. Розетта меня поняла, и, увидев, как она идет по дороге с чемоданом на голове, я подумала:

«Вот, родилась в Риме, а в конце концов и она чочара: ведь хорошая кровь не обманет».

Так, с чемоданами на голове, босые, зашагали мы в сторону Фонди по обочине дороги, где росла чахлая трава.

Шли мы и шли. Дорога пустынная, и живой души не видать. Городскому, непонимающему человеку могло показаться, что все здесь в деревне выглядит как обычно, но я была крестьянкой, прежде чем переехала в город, и сразу убедилась, что деревня эта брошена людьми. Следы запущенности видны были повсюду: виноград уж давно следовало убрать, но здесь чересчур золотистые, а местами даже потемневшие и гнилые гроздья свисали к земле среди пожелтевших листьев, и ягоды кое-где были изъедены осами и ящерицами. Кукуруза там и сям в беспорядке повалилась на землю, а переспевшие, окутанные листвой початки были почти красными. И финики валялись на земле, под деревьями; они опали оттого, что давно уже перезрели, и лежали помятые, поклеванные птицами. И ни одного крестьянина. «Должно быть, все бежали», — подумала я. А день был такой прекрасный, такой спокойный и жаркий, настоящий деревенский денек. «Вот она какая, война, — подумала я, — все кажется обычным, а на самом деле где-то в глубине прополз червь войны, людей охватил страх, и они бежали, а поля — будто им все равно — продолжают родить плоды, зерно, травы, словно на свете ничего не случилось».

Когда мы добрались до Фонди, наши ноги по колено стали белыми от пыли, в горле пересохло, а от усталости мы будто онемели. Я сказала Розетте:

— Сейчас зайдем в остерию, выпьем, перекусим, отдохнем. А потом станем искать машину или повозку, чтоб добраться до деревни.

Где уж там остерия, машина или повозка! Войдя в Фонди, мы тотчас же убедились, что город пуст и заброшен. На улицах ни души, на всех лавках спущены шторы, и кое-где висят белые клочки бумаги с сообщением, что хозяева выбыли; двери и ворота домов на запоре, окна и форточки заколочены, даже лазейки для котов наглухо забиты. Казалось, мы идем по городу, все жители которого вымерли от какой-то эпидемии. А ведь в это время года люди в Фонди всегда на улице — женщины, мужчины, дети и тут же рядом кошки, собаки, ослы, лошади, цыплята; кто из людей по делу идет, кто просто гуляет, наслаждаясь прекрасной погодой, кто сидит за столиками кафе или у порога своего дома. Казалось, что жизнь еще сохранилась на боковых улочках, потому что яркий солнечный свет играл на фасадах домов и на камнях мостовой, но стоило лишь получше вглядеться, чтобы увидеть все те же окна с заколоченными ставнями, все те же забитые двери, и тогда это солнце, под лучами которого сверкали камни, начинало почти пугать, так же как пугали тишина и шум собственных шагов. Я то и дело останавливалась, стучала в какую-нибудь дверь, звала, но никто не открывал, никто не отзывался на мой крик.

Наконец вот остерия «Петух» — с деревянной вывеской, на которой виднелось выцветшее от солнца изображение общипанного петуха. Старая, выкрашенная в зеленый цвет дверь была заперта огромным старинным висячим замком; я заглянула в замочную скважину — и разглядела в глубине темного зала окно, выходившее в сад, где вокруг беседки из вьющейся лозы в лучах солнца зеленели виноградные листья и свисали к земле черные гроздья; можно было заметить также стоявший на солнце столик и ничего больше. И здесь никто не отозвался, хозяин бежал вместе со всеми остальными.

Вот она какая, деревня: еще хуже, чем Рим. И, вспомнив о том, как я заблуждалась, надеясь в деревне найти то, чего мне недоставало в Риме, я повернулась к Розетте со словами:

— Знаешь, что я тебе скажу? Мы сейчас передохнем немного, а затем вернемся на станцию и поедем обратно в Рим.

Так бы я и поступила. Но, увидев, какое у Розетты стало испуганное лицо — она, конечно, подумала о бомбежках, — я поспешила добавить:

— Все же, прежде чем решиться, я хочу сделать последнюю попытку. Это Фонди. Посмотрим, как дела в деревне обстоят. Может, найдем кого-нибудь, кто нас на ночь или две пустит к себе переночевать. А там видно будет.

Так мы передохнули немного, прислонясь к стенке и не разговаривая друг с другом, — ведь среди этой пустыни наши голоса почти пугали, — а затем снова взяли чемоданы и вышли из города, направившись в сторону, противоположную той, откуда пришли. Шли мы около получаса по дороге, под сильным солнцем, утопая в белой, как мука, пыли, и лишь только по обеим сторонам дороги стали появляться апельсиновые рощи, свернули на первую тропинку, которая вилась между апельсиновыми деревьями. Я подумала: в деревне тропинки всегда куда-нибудь ведут, выведет нас и эта. Деревья стояли тесно-тесно, листва была чистой, не запыленной, зелень давала много тени, и после выжженной, пыльной дороги мы почувствовали облегчение. Мы шли по этой тропинке, которая вилась и вилась между апельсиновыми деревьями, и Розетта вдруг спросила у меня:

— Мама, а когда собирают эти апельсины?

Я ей ответила, даже не подумав:

— В ноябре начинают собирать. Вот увидишь, какие они тогда сладкие.

И тотчас же прикусила себе язык, ведь был только конец сентября, а я ей все время твердила, что мы уехали из Рима не больше чем на десять дней, хотя сама знала, что это неправда, и вот теперь я себя выдала. Но она, к счастью, ничего не заметила, и мы продолжали шагать по этой тропинке.

Наконец в глубине тропинки показалась лужайка, а на ней дом, когда-то, должно быть, выкрашенный в розовый цвет, а теперь от времени и сырости ставший совсем черным и облезшим. Наружная лестница вела на второй этаж, где была веранда с аркой, на ней висели связки перца, помидоров и лука. На току перед домом были разбросаны сушившиеся на солнце финики. Крестьянский дом, и вдобавок жилой. И в самом деле, мы еще не успели кликнуть, как показался крестьянин, и я поняла, что он где-то прятался, чтобы разглядеть, кто идет к дому. Нас испугала худоба этого старика, его маленькая, обтянутая кожей плешивая голова, длинный, похожий на клюв нос, запавшие глаза; низкий лоб делал его похожим на коршуна. Он сказал:

— Кто вы? Что вам нужно? — В руках у него был серп, словно он собирался им защищаться.

Но я ничуть не смутилась, может, оттого, что была с Розеттой, ведь даже трудно себе представить, какие силы придает близость существа, которое слабей тебя и нуждается в защите. Я ответила, что нам от него ничего не нужно, и что сами мы из Ленола — это, в конце концов, было правдой, потому что я родилась в деревне близ Ленола, — и что мы за этот день столько прошли пешком, что дальше идти невмоготу, и если он нас впустит к себе в комнату на ночь, я заплачу ему хорошо, не хуже, чем в гостинице.

Он слушал меня, стоя посреди тока и широко расставив ноги; на нем были донельзя рваные штаны, куртка в сплошных заплатах, а серп в руках придавал ему сходство с воробьиным пугалом. Должно быть, из всего, что я ему говорила, до него дошло только, что я ему хорошо заплачу; позднее я узнала, что он вообще слабоумный и, кроме своей выгоды, ничего не понимает. Но и в делах для него прибыльных он тоже разбирался с трудом, и бог знает сколько времени ему понадобилось, чтобы понять, о чем я ему толковала. Он все только повторял:

— Комнат у нас нет, а ты говоришь, будто заплатишь, но чем же ты заплатишь?

Доставать зашитые в мешочек под юбкой деньги мне не хотелось: ведь время военное — каждый может стать вором и убийцей, а этот и без того походил на убийцу и вора; вот почему я надрывалась, стараясь ему втолковать, чтоб он не беспокоился, в долгу не останусь. Но он не понимал меня. Розетта стала было тянуть меня за рукав и тихонько говорила, что нам лучше уйти, но, к счастью для нас, появилась жена старика, намного моложе его, худая маленькая женщина с горящими глазами на возбужденном, раскрасневшемся лице. В отличие от своего мужа, она поняла меня сразу же и едва не бросилась мне на шею, повторяя:

— Ну как же, как же, есть у нас, конечно, комната. Сами станем спать на веранде или на сеновале, а тебе отдадим нашу комнату. И еда у нас есть, все у нас, знаешь, простое, деревенское, с нами будешь есть.

Муженек ее теперь отошел в сторону и мрачно поглядывал на нас своими вытаращенными глазами, словно больной петух, который таращит глаза, делается вялым и перестает клевать. Она же, не переставая тараторить, взяла меня под руку:

— Пойдем, я покажу тебе комнату, пойдем, я уступлю тебе свою кровать, сама с мужем стану спать на веранде.

Так мы с ней поднялись по наружной лестнице на второй этаж. Вот и началась наша жизнь у Кончетты — так звали эту женщину.

Мужа ее звали Винченцо, и был он на двадцать лет старше жены. Работал испольщиком у некоего Феста — торговца, бежавшего вместе со многими другими из города; теперь он жил в хижине на самой вершине горы, возвышавшейся над долиной. Были у них сыновья — Розарио и Джузеппе, оба черноволосые, с тяжелыми грубыми лицами, маленькими глазами, низкими лбами. Появлялись они редко, а дома рта не открывали: они прятались, потому что после перемирия бежали из армии и не явились вновь по призыву, а теперь боялись фашистских патрулей, которые рыскали повсюду и хватали людей, чтобы отправлять их на работу в Германию. Скрывались они в апельсиновых рощах, домой приходили лишь к обеду, ели наспех, почти слова не проронив, а затем снова исчезали неизвестно куда. Хоть оба относились к нам хорошо, мне они были неприятны, я сама не понимала отчего и часто упрекала себя, что несправедлива к ним. Потом я как-то поняла, что меня чутье не обманывало и они, как я с самого начала подозревала, были настоящими негодяями. Здесь я должна вам сказать, что неподалеку от дома, среди апельсиновых деревьев, был расположен большой, окрашенный в зеленый цвет и крытый жестью сарай. Кончетта говорила мне, что в этот сарай они по мере уборки складывали апельсины, это, может, так и было, но ведь время сбора апельсинов еще не настало, все они висели на деревьях, а я приметила, что не только Винченцо и Кончетта, но и оба их сына частенько возились у сарая. Сама я женщина нелюбопытная, но раз уж мне одной да еще с дочерью пришлось поселиться у чужих людей, которым, по правде говоря, я не доверяла, то мне, так сказать, по необходимости пришлось стать любопытной. Как-то в полдень вся семья пошла к сараю, а я немного погодя последовала за ними и спряталась за апельсиновым деревом. Отсюда был виден расположенный совсем неподалеку сарай, он походил на развалину, краска облезла, крыша покосилась, и казалось, столбы чудом ее удерживали. Посреди лужайки стоял запряженный в телегу мул, а на телеге была свалена куча всякого добра: кроватные сетки, матрасы, стулья, шкафчики, узлы с вещами. Сыновья Кончетты развязывали веревки, которыми была перевязана вся эта рухлядь, а довольно широкие двухстворчатые двери сарая были распахнуты настежь. Винченцо, как всегда глядевший придурковато, сидел на пне в сторонке и покуривал трубку, а Кончетта была в сарае, я ее не видела, только слышала, как она говорила: «Живей поворачивайтесь, скорей, ведь поздно уже».

А сыновей будто подменили: всегда они были молчаливые, вялые, точно пришибленные, а теперь они ловко, старательно и со сноровкой занимались своим делом.

Тут я подумала, что людей надобно видеть, когда они заняты чем-то для них интересным: крестьян — на поле, рабочих — на заводе, лавочников — за прилавком, а воров, скажем прямо, надо разглядывать, когда они заняты краденым. Ведь все эти сетки, стулья, шкафчики, узлы и свертки были украдены — это я тотчас же заподозрила, а Кончетта в тот же вечер сама мне подтвердила, когда я, набравшись смелости, спросила ее как бы невзначай, чьи это вещи они сегодня таскали в сарай.

Сыновей ее, по обыкновению, в это время уже не было, и Кончетта, может, на какую-то минутку смутилась, но затем как ни в чем не бывало ответила мне со своей преувеличенной веселостью:

— Ах, ты нас видела, напрасно к нам не подошла, могла бы помочь. Нам-то скрывать нечего, у нас все на виду. Взяли эти вещи в одном доме в Фонди. Бедняга хозяин бежал в горы и бог знает когда вернется. Знаешь, чем их в доме оставлять, чтоб они там при следующей бомбежке погибли, мы уж их лучше к себе взяли. Так они хоть кому-нибудь пригодятся. Ведь сейчас, известное дело, война, надо как-то устраиваться, прозеваешь — в дураках останешься. Вот так-то, кума, живем. А кончится война — правительство уплатит хозяину за имущество, и он себе еще лучшие вещи купит.

Не по себе мне стало, по правде сказать, испугалась даже, побледнела, должно быть, потому, что Розетта на меня взглянула и спросила:

— Что с тобой, мама?

Испугалась я оттого, что сама я лавочница и собственность очень уважаю, честной я всегда была и всегда думала: «Что мое — мое, что твое — твое», и тут путаницы не должно быть, иначе все кувырком пойдет. А теперь вот попала в дом к ворам, и, что всего хуже, воры эти всякий страх потеряли, потому что в этих местах нет ни закона, ни полиции. Не только страх потеряли, но даже похваляются воровством своим. Я ничего не ответила, но Кончетта, должно быть, поняла, о чем я задумалась, и добавила:

— Пойми, мы эти вещи себе взяли, потому что они теперь как бы ничьи. Но мы, Чезира, люди честные, и это я тебе сейчас докажу. Вот возьми, постучи сюда.

Она поднялась и постучала в стенку кухни, левей плиты. Поднялась и я, тоже постучала и по звуку поняла, что за стеной пустое пространство. Тогда я спросила:

— Что ж у вас там, за стеной?

Тут мне Кончетта с восторгом стала выкладывать:

— Там вещи Феста, там целый клад, все приданое дочки, все хозяйство: простыни, одеяла, полотно льняное, серебро, посуда, ценные вещи.

От неожиданности я так и остолбенела. Тогда Кончетта с той же горячностью, которую она вкладывала во все, что делала и говорила, объяснила мне: Винченцо и Филиппо Феста, так сказать, породнились: по воле святого Джованни, Феста крестил сына Винченцо, а Винченцо крестил дочку Феста — выходит, их святой Джованни и побратал. А Феста этому святому верил и, прежде чем бежать в горы, замуровал все свое добро в кухне Винченцо и заставил его поклясться, что тот вернет ему все, как только война кончится. Теперь эти вещи Феста для нас все равно что святыня, закончила Кончетта в таком исступлении, словно речь шла о самом Господе Боге.

— Пусть меня лучше убьют, если я до этих вещей дотронусь. Они здесь уже месяц лежат и будут лежать, пока война не кончится.

Я осталась при своих сомнениях, не убедило меня и то, что молчавший до тех пор Винченцо вынул трубку изо рта и произнес своим глухим голосом:

— Вот именно, святые они. Будь то немцы, будь то итальянцы — им придется через мой труп перейти, прежде чем к вещам этим притронуться.

При этих словах мужа Кончетта поглядела на меня своими блестящими и возбужденными глазами, как бы желая сказать: «Вот видишь, что ж ты молчишь? Честные или не честные мы люди?» Но я словно заледенела и, вспоминая, как оба их сына ретиво снимали с телеги всякое добро, про себя подумала: «Подальше от них! Кто раз украл, украдет и еще раз».

Главное, из-за этого их воровства я и стала подумывать о том, как бы оставить дом Кончетты и отправиться куда-нибудь в другое место. У меня в мешочке под юбкой зашиты деньги, и деньги немалые, а мы две одинокие женщины, которых некому защитить, и теперь, когда нет ни законов, ни полиции, не так уж трудно обидеть нас и отобрать все, что есть. Правда, свой мешочек я Кончетте ни разу не показывала, только время от времени платила небольшие суммы за еду и комнату, но я им сказала, что буду платить и дальше, и они наверняка подумали, что у меня где-то припрятаны деньги. Сегодня они воровали брошенное добро, а завтра могли украсть мои деньги и даже убить меня — ничего нельзя знать заранее. У сыновей разбойничьи рожи, муж походит на дурачка, а Кончетта все время в каком-то исступлении; нет, здесь на самом деле нельзя знать, что может случиться. И дом, хоть и совсем близко от Фонди, так одиноко захоронился среди апельсиновых рощ, что здесь, если прирежут человека, никто и не заметит. Правда, нужно сказать, укрылись мы здесь хорошо, но в этом убежище дело может хуже обернуться, чем на открытом месте, под бомбами.

В тот же вечер, когда мы с Розеттой легли спать в комнате, я ей сказала:

— Эта семья преступная. Может, они нам ничего дурного и не сделают, а могут и убить, зароют в землю, как навоз под апельсиновым деревом, глазом не моргнут.

Сказала я так, чтоб поделиться своим беспокойством, и тотчас же поняла, что плохо поступила, потому что Розетта, которая еще не избавилась от страха перед римскими налетами, сразу же принялась плакать и, прижавшись ко мне, зашептала:

— Мама, я так боюсь. Отчего бы нам сразу отсюда не уйти?

Тогда я сказала ей, что все это мои домыслы, всему виной война, а Кончетта, Винченцо и их сыновья — славные люди.

Но Розетту это, кажется, не очень убедило, и под конец она сказала:

— Я так или иначе отсюда уйду: нам здесь так плохо живется.

Я обещала ей, что мы уйдем отсюда как можно скорей, ведь она и на самом деле была права: неважно жилось нам здесь, очень неважно.

Да, жили мы плохо, и теперь, вспоминая об этом военном времени, которое мы провели вне дома, я думаю, что нам нигде не жилось так скверно, как у Кончетты. Она уступила нам свою комнату, в которой спала вместе со своим мужем с самого первого дня их женитьбы, но, должна вам сказать, хоть и сама я из крестьян, а такой страшной грязи в жизни не видывала. В комнате стояла такая сильная вонь, что дышать было нечем, хоть окна всегда и были настежь открыты. Вонь здесь была от затхлости, грязи, гнилья, червей, мочи. Желая разузнать, откуда идет этот запах, я открыла оба шкафчика и обнаружила в них два урильника, очень высоких и узких, без ручек, похожих на трубки из белого стекла с нарисованными на них розовыми цветами. Эти урильники никогда, должно быть, не видели воды, и чего-чего в них только не было, а запах-то и шел от них, я выставила их поэтому за дверь. Кончетта на меня чуть с кулаками не набросилась. До того ее это разозлило, ведь урильники достались ей еще от матери, они хранились в семье, и она не могла понять, отчего я решила выставить их из комнаты.

В первую же ночь мы вдвоем легли в их огромную двуспальную кровать на дырявый продавленный матрас, набитый чем-то колючим и свалявшимся и покрытый такой тоненькой материей, что она, казалось, должна была лопнуть при каждом нашем движении. Я сразу же принялась неистово чесаться и уже не переставала это делать, а Розетта тоже места себе не находила, ворочалась из стороны в сторону, пока наконец не уснула.

В конце концов зажгла я свечу и с подсвечником в руках осмотрела кровать: тут я увидела, как во все стороны разбежались целые полчища клопов — темно-красных, жирных, налитых высосанной из нас за эти часы кровью. Кровать была вся черная от клопов, и я, по правде сказать, в жизни своей столько за один раз не видела. В Риме, бывало, заведется у меня клоп или два, так я тотчас же отдам матрас перебить, и больше их не видно. А здесь клопов были целые тысячи, водились они, видно, не в одном только матрасе, но и в дереве кровати, да и повсюду в комнате. Наутро мы с Розеттой встали и взглянули на себя в зеркало: с ног до головы были мы в красных пятнах, и до того искусали нас эти клопы, что казалось: мы заболели какой-то отвратительной накожной болезнью.

Позвала я хозяйку, показала ей Розетту, которая сидела голая на кровати, заливаясь слезами, и говорю ей, что стыдно было укладывать нас вместе с клопами, а она, как всегда в исступлении, закричала:

— Твоя правда, стыдно это, неприлично, я знаю, что есть клопы, это просто позор. Но мы бедняки, живем в деревне, а ты барыня городская: нам клопы, а тебе пуховая постелька. — Она с готовностью соглашалась со мной, но как-то по-странному, словно издевалась надо мной, признав, что я права, и вдруг заявив мне, что и клопы — твари Господни, и раз Бог их создал, значит, они на что-нибудь да годны. Словом, я ей сказала, что с этого дня мы будем спать в сарайчике, где она держит сено для мула. Сено кололось, и может, в нем тоже водились насекомые, но уж более приличные, чем клопы, — они хоть и щекочут и ползают по телу, но крови не пьют. И все же я хорошо понимала, что долго так продолжаться не может.

В этом доме все было мерзко: не только постели, но и еда. Кончетта была страшной неряхой, все она делала в спешке, спустя рукава, кухня у нее была закопчена до черноты, многолетняя грязь прилипла к сковородам и кастрюлям, воды никогда не было, посуду не мыли, стряпалось все наспех, как Бог на душу положит. Ежедневно Кончетта готовила одно и то же — похлебку, которую у нас в Чочарии зовут «минестрина»: домашний хлеб нарезают тонкими ломтями и рядами укладывают в глиняный горшок дополна, затем туда же выливают кастрюльку фасолевого супа. Едят эту похлебку холодной, после того как суп хорошенько пропитает собой хлеб, превратив его в кашицу. Мне «минестрина» никогда не была по вкусу, но здесь, у Кончетты, меня от нее прямо воротило: ведь грязь такая, что в похлебку непременно попадет муха или червяк, не говоря уже о том, что Кончетта не умела толком приготовить даже это простое блюдо.

Ели похлебку по-крестьянски, без тарелок, каждый опускал свою ложку в кастрюлю, клал ее в рот, облизывал, а затем снова опускал в похлебку. Не поверите вы мне, когда я раз что-то сказала Кончетте насчет дохлых мух, застрявших между хлебом и фасолью, она мне, как настоящая невежда, ответила: «Ешь. Ешь. Что такое муха, в конце концов? Мясо — ничем не хуже телятины». Наконец, увидев, что Розетта больше не в силах есть эту дрянь, я стала время от времени вместе с Кончеттой выходить на большую дорогу за апельсиновой рощей. Рынок был теперь здесь, а не в городе, где люди жили среди воздушных тревог, фашистских реквизиций и где больше не было ничего надежного. На большой дороге попадались крестьянки, которые продавали свежие яйца, фрукты, кусочки мяса и даже рыбу. Дороговизна была бешеная, а если кто начинал торговаться, чтобы купить подешевле, ему отвечали: «Ладно, ешь свои деньги, а я буду есть яйца». Словом, и они знали, что теперь настал голод и пришли такие времена, когда деньги ничего не стоят, и брали меня за горло. Все же что-нибудь мне всегда удавалось купить, и в конце концов я стала кормить и семью Кончетты, так что деньги текли как вода, и это тоже была одна из причин, заставлявших меня все больше тревожиться.

Мы стали подумывать об уходе, но куда идти? Однажды я сказала Кончетте, что теперь, когда англичане задерживаются, мне надо на телеге или на худой конец пешком добраться до деревни, где живут мои родители, и переждать там, покуда война не кончится. Она меня тотчас же с восторгом поддержала:

— Конечно, так всего лучше будет. Только у себя дома и бывает хорошо. Кто же может мать заменить? Так и сделай, тебе у нас все не нравится, а дома, у своих родителей, те же клопы и та же похлебка райскими покажутся. Еще бы! Завтра же Розарио отвезет вас на телеге. Вот и прогуляетесь!

Поверив ей, мы, довольные, поджидали Розарио, который на следующий день должен был откуда-то воротиться. Он и на самом деле вернулся, только вместо повозки с мулом привез с собой целый мешок дурных вестей: немцы повсюду хватали мужчин, фашисты арестовывали каждого, кто осмеливался показаться на дороге, англичане кидали бомбы, американцы прыгали с парашютами, и повсюду — голод, лишения, беспорядки, а немцы с англичанами скоро начнут сражение как раз в тех местах, где деревня моих родителей; немецкое командование об этом разузнало и велело очистить эту деревню, и всех жителей увели в концлагерь вблизи Фрозиноне. На дорогах, сказал он, в любом случае опасно, самолеты снижаются и обстреливают людей из пулеметов, пока всех не перебьют, а на горных дорогах тоже небезопасно, там полно дезертиров и разбойников, которые ради пустяка убивают людей. Словом, нам двоим лучше дождаться прихода англичан здесь, ведь это дело дней, потому что союзная армия наступает и будет здесь не позже чем через неделю.

Напоследок наговорил он нам целую кучу всякой всячины, и ложь в его словах так перемешалась с правдой, что и ложные известия казались нам верными. Насчет бомбежек и пулеметов он правду говорил, но врал, рассказывая, будто бои будут там, где моя деревня, и что оттуда народ выселили. Но мы были напуганы, совсем одиноки, и других сведений, кроме этих, у нас не было; и мы просто не могли себе представить тогда, что он нам эти дурные вести выкладывал, чтобы удержать нас в их доме, где они на нас зарабатывали. С другой стороны, времена и на самом деле были скверные, а у меня дочь на руках, и не могла я рискнуть пуститься в путь, если даже одна сотая тех опасностей, о которых он говорил, нам могла повстречаться. Вот отчего я решила отложить поездку в свою деревню до лучших дней и дождаться прихода союзников в Фонди.

И все же нужно было как можно скорее покинуть дом Кончетты, потому что здесь, на отшибе, среди апельсиновых рощ, как я уже говорила, любая беда могла случиться. Да и сыновей Кончетты я с каждым днем стала побаиваться все сильней. Я уже говорила, что были они не словоохотливы, но стоило им заговорить, как мне просто тошно делалось. Они были способны под видом шутки вот что рассказывать:

— Стояли мы в Албании, в одной деревне, а там в нас стали постреливать и ранили двоих. Знаешь, что мы сделали, чтоб их наказать? Мужчины ведь все бежали, так мы взяли женщин самых смазливых и стали их друг другу передавать, одну за другой… Некоторые шли охотно, суки этакие, дождались случая, чтоб мужьям своим рога наставить, а других брали силой… некоторые по стольку раз переходили из рук в руки, что на ногах уже не держались, словно мертвые…

Я так и остолбенела, услышав эти разговоры, а Кончетта слушает да посмеивается:

— Парни, знаешь, молодые, девушек любят, кровь у молодых горячая.

А Розетта как услышала это, так вся и побледнела, так вся и дрожит. Однажды я отрезала:

— Бросьте вы эти разговоры, здесь дочь моя, разве можно при девушке такое рассказывать?

Лучше бы они возмутились, лучше выругали бы меня, так нет же — они только промолчали да взглянули исподлобья на Розетту своими сверкающими, как угольки, глазами, наводившими на меня страх, а мать их слушала и приговаривала:

— Парни ведь молодые, знаешь, кровь у них горячая. Но ты, Чезира, за свою дочь не бойся. Мои сыновья твою дочь за миллион не тронут. Вы гости, а для нас гость — все равно что святой. Здесь твоя дочь в надежном месте, как в церкви.

А во мне все рос и рос страх перед молчаливыми сыновьями и болтливой матерью. Тем временем я у одного крестьянина раздобыла складной ножик и носила его в мешочке вместе с деньгами. Ничего нельзя знать заранее: пускай попытаются только — им сначала пришлось бы иметь дело со мной, а у меня хватит силы, даже чтоб их прирезать.

Однако недельки через две после того, как мы здесь поселились, произошел случай, окончательно убедивший меня в том, что отсюда нужно удирать. Как-то утром сидели мы с Розеттой на току и только собрались очищать кукурузные початки — делать ведь все равно нечего, — как на тропинке показалось двое мужчин. Я-то сразу сообразила, кто они такие, по их винтовкам на перевязи и черным рубашкам, торчавшим из-под курток, а еще потому, что увидела, как сын Кончетты — Розарио, который закусывал хлебом с луком, бегом бросился в рощу, едва только их приметил. Я тихо сказала Розетте:

— Это фашисты, ты молчи, я сама с ними буду разговаривать.

Этих новых фашистов, появившихся после 25 июля, я знала хорошо, потому что не раз видела их в Риме: все как на подбор негодяи, бродяги никчемные, которые ради своей выгоды надели черные рубашки, когда честные люди их теперь и знать не хотят. Однако ребята из себя видные, таких нередко встречаешь у нас в Трастевере и Понте. А эти двое мне сразу показались замухрышками, ублюдками несчастными, которые своих винтовок сами боятся больше тех, кого они хотят запугать. Один наполовину скрюченный, лысый, со сморщенным, как сухой каштан, лицом, вздернутым носом, запавшими глазами, давно не бритый и такой узкоплечий, что на него глядеть жалко было; а другой был почти карлик, но лицо, словно у профессора, — жирное, серьезное, в очках.

Кончетта тотчас же спустилась вниз и первого из них назвала прозвищем, которое само по себе многое говорит.

— Обезьянка, — сказала она ему, — что ты здесь ищешь, в наших местах?

Тогда лысый и худой фашист, прозванный Обезьянкой, покачиваясь на своих ножках и похлопывая рукой по прикладу винтовки, ответил ей хвастливо:

— Кума Кончетта, кума Кончетта, мы понимаем друг друга. Ты знаешь, что мы ищем. Хорошо знаешь.

— Я тебя, честное слово, не понимаю. Хочешь вина? Хочешь хлеба? Хлеба у нас мало, но можем дать тебе фиаску вина и еще дадим немного сушеных фиников. Все наше, деревенское.

— Хитрая ты, кума Кончетта, нона этот раз напал а на тех, кто похитрей тебя.

— Что ты говоришь, Обезьянка? Это я-то хитрая?!

— Да, хитрая ты, и муж у тебя хитрый, а хитрей всех оба твоих сына!

— Сыновья мои? А кто их когда видел, моих сыновей? Бедные мои сыновья, они в Албании сражаются за короля и Муссолини, пусть их Бог сохранит и обоим здоровья пошлет.

— Какой там король, какой король, у нас теперь республика, Кончетта.

— Тогда да здравствует республика!

— А сыновья твои не в Албании, а здесь.

— Здесь? Ах, было бы это так!

— Да, здесь они, только вчера люди видели, как они в Коккуруццо на улице спекуляцией занимались.

— Что ты говоришь такое, Обезьянка? Здесь мои сыновья? Было б это так, я тебе уж сказала, обняла б я их, была бы я за них спокойна, а я за них ночами слезы лью, страдаю больше Мадонны скорбящей.

— Хватит, давай кончать. Говори, где они?

— А я почем знаю? Могу тебе дать вина, фиников могу тебе дать сушеных, муки кукурузной могу тебе дать немного, хоть у нас самих ее мало, но как же могу я тебе дать своих сыновей, если их здесь нет?

— Что ж, пока поглядим, что у тебя за вино.

Тут они уселись посреди тока, на двух табуретках. А Кончетта, как всегда возбужденная, принесла им фиаску вина. Два стакана и еще захватила корзиночку, полную сушеных фиников. Прозванный Обезьянкой уселся верхом на табуретку, выпил вина и потом сказал:

— Твои сыновья дезертиры. Знаешь, что в декрете про дезертиров сказано? Если их поймаем, мы должны будем их расстрелять. Таков закон.

А она им спокойным голосом отвечает:

— И правильно: дезертиров надо расстреливать… негодяи эдакие… всех перестрелять надо. Но мои сыновья не дезертиры.

— А кто ж они, если не дезертиры?

— Они солдаты. Сражаются за Муссолини, чтоб ему Бог послал сто лет жизни.

— Небось на черном рынке сражаются, а?

— Хочешь еще вина?

Словом, когда Кончетта не знала, что отвечать, она сразу предлагала им вина, и они, пришедшие главным образом ради выпивки, не отказывались и пили.

А я с дочкой сидела в сторонке, на ступеньках. Обезьянка пил, а с Розетты глаз не сводил и рассматривал ее не как полицейский, который думает, что, может, у кого-нибудь бумаги не в порядке, а разглядывал ее ноги и грудь, как мужчина, у которого кровь закипела при виде красивой женщины. Наконец он спросил у Кончетты:

— А кто эти двое?

Я сама за Кончетту ответила второпях, потому что не хотела, чтобы фашисты узнали, что мы из Рима:

— Из Валлекорса мы, двоюродные сестры Кончетты.

А та сразу же в восторге подхватила:

— Конечно, двоюродные сестры. Чезира — дочка моего дядюшки, теперь они с нами будут. Эх, знаешь — родная кровь не водичка.

Но Обезьянку эти заверения что-то не очень убедили. Видать, он был умней, чем казался.

— Не знал, что у тебя родные в Валлекорсе. Ведь ты мне всегда говорила, что замуж пошла из Минтурно. А эту красавицу как звать?

— Розетта ее звать, — ответила я.

Он опорожнил свой стакан, поднялся и подошел к нам.

— Ты мне нравишься, Розетта. Нам в штабе как раз нужна девушка обед варить, постели убирать. Хочешь, Розетта, с нами пойти?

Говоря это, он протянул руку и взял Розетту за подбородок. Я его тут же по руке хлестнула и говорю:

— Руки подальше держи.

Он как взглянет на меня, вылупив глаза, притворяется, будто удивлен.

— Тебя, — говорит, — какая муха укусила?

— А ты к дочери моей не смей прикасаться!

Тут он, наглец такой, с плеч винтовку снимает и на меня наводит.

— Да ты знаешь, с кем разговариваешь? Руки вверх!

А я, ну совсем спокойно, словно в руках у него не винтовка, а большая ложка, чтобы поленту мешать, отвела немного в сторону ствол и пренебрежительно говорю:

— Руки вверх? Как бы не так! Нашел кого своей винтовкой пугать! Знаешь, на что твоя винтовка годится? Чтоб чужое вино пить да сушеные финики таскать — вот на что она годна. Слепому видно, что ты просто ублюдок, и все тут.

Удивительно, что он сразу успокоился и говорит другому:

— Ты как думаешь? Ведь она, самое меньшее, заслужила расстрел.

Но тот лишь плечами пожал и пробормотал что-то вроде: «Чего ты с бабами связываешься?» Тут Обезьянка опустил винтовку и сказал торжественно:

— На этот раз ты прощена, но знай — ты была на волосок от смерти. «Кто фашистов задевает, свинец в глотку получает».

Эти слова были написаны на стенах в Риме, да и в Фонди, так что бедняга на стене их прочел и выучил. Через минутку он добавил:

— Но мы с тобой договорились, что дочку ты пошлешь к нам в штаб, в Коккуруццо, работать уборщицей.

Я ему ответила:

— О дочери моей позабудь. Шиш с маслом тебе пошлю.

Тогда он обернулся к Кончетте.

— Давай, — говорит, — Кончетта, обмен с тобой устроим: мы перестанем искать твоих сыновей, а они ведь здесь, и если мы их только по-настоящему искать станем, так непременно арестуем. А ты мне за это пришлешь сестричку двоюродную. Что ж, договорились?

Тут эта проклятая Кончетта — она ведь такая, чем ей преступней и заковыристей дело предложишь, тем она довольней, — отвечает ему, подумайте только, с готовностью:

— Ну не сомневайтесь, завтра же утром Розетта будет у вас. Я ее сама приведу, вы не беспокойтесь. Розетта вам будет готовить, убирать, все, что захотите, будет делать. Все ясно, я вам ее завтра утром сама приведу.

На этот раз я из осторожности решила промолчать, хоть кровь во мне закипела. А эти негодяи посидели еще немножко, выпили еще по стаканчику вина, а затем ушли по той же тропинке, по которой пришли, унося с собой фиаску с вином и корзиночку сушеных фиников.

Только они скрылись из виду, я сказала Кончетте:

— Ты, милая, совсем спятила. Покуда я жива, моя дочь фашистам прислуживать не будет.

Я, по правде сказать, не очень-то сильно ее выругала, надеясь в душе, что она согласилась только для вида, лишь бы не возражать фашистам и выпроводить их по-хорошему. Но потом я прямо диву далась, увидев, что вовсе она не смутилась, как мне сначала показалось.

— Что ж, — сказала мне Кончетта, — не съедят же они твою дочь. А у фашистов, кума, всего найдется: у них и вино, и разносолы всякие, у них и мясо, у них и фасоль. У них в штабе что ни день жаркое едят из телятины. Там у них Розетта заживет как королева.

— Да что ты говоришь? Да ты в своем уме?

— Ничего я такого не говорю, только понимать надо, что теперь война, а на войне самое главное правило — не ссорься с сильным. Сегодня фашисты сильней всех, значит, надо ладить с фашистами. А завтра, может, англичане будут сильней, так мы и с англичанами поладим.

— Да ты что, не поняла, зачем им Розетта понадобилась? Ты не видела, что ли, как этот негодяй все время на ее грудь поглядывал?

— Подумаешь, велика беда! С тем или с другим, а уж этого не миновать. Что ж тут такого? Ведь война теперь, а с бабами в военное время, знаешь, не миндальничают, на войне такого уважения, как в мирное время, не требуется. Я тебе вот что скажу, кума: собака лает — ветер носит. Я того, что Обезьянкой зовут, хорошо знаю. Для него одно важно: брюхо себе набить.

Словом, стало мне ясно как божий день, что она всерьез приняла предложение Обезьянки: ты мне, дескать, дашь Розетту, а я оставлю в покое твоих сыновей. И не скажу, чтоб она не права была, ведь она интерес свой соблюдала: если Розетта станет служанкой или чем похуже у фашистов, то ее разбойники-сыновья могут спокойно спать дома, и больше их никто не станет искать. Но за свободу своих сыновей она хотела расплатиться моей дочерью. Я сама мать и поняла, что она из любви к своим детям могла позвать фашистов и выдать им Розетту. Значит, споры тут не к месту — попросту бежать надо. Вот почему я сразу же заговорила с ней по-другому, поспокойней:

— Знаешь, надо мне об этом подумать. Розетта, конечно, у фашистов будет жить как королева, но я-то все же не хочу…

— Пустое, кума… Нужно с сильными ладить. Ведь война идет.

— Ладно, ночью решим.

— Ты подумай, подумай. Незачем торопиться. Фашистов я знаю, скажу им, что Розетта денька через два к ним придет. Ничего, подождут. А у тебя самой, имей ввиду, ни в чем больше не будет недостатка. У этих фашистов все есть: у них и масло оливковое, у них и вино, у них и свинина, у них и мука… Они знай только пьют да едят. Обе вы поправитесь, заживете хорошо.

— Конечно, конечно.

— Сам Бог, Чезира, нам этих фашистов послал, ведь я, по правде сказать, больше вас у себя в доме держать не могу. Платишь ты вовремя, но дороговизна все растет, и запасы теперь дороже денег. Да и сыновья мои больше не могут так по-цыгански жить, все в бегах да в бегах. Теперь они спокойно спать станут, начнут работать. Да, видно, сам Бог послал нам этих фашистов.

Словом, она решила пожертвовать Розеттой. Что до меня, я решила в ту же ночь от них уйти. Поужинали мы, как всегда, вчетвером: нас двое, Кончетта и Винченцо; сыновья в Фонди были, и только мы очутились на сеновале, как я сказала Розетте:

— Ты не думай только, что я с Кончеттой договорилась. Знаешь, с такими людьми хитрить надо. Мы сейчас уложим чемоданы и уйдем отсюда, как только станет рассветать.

— Куда ж мы, мама, пойдем? — спросила она у меня со слезами в голосе.

— От этих преступников подальше. Прочь от них, куда глаза глядят.

— Но куда же мы пойдем?

Об этом я уж не раз и не два думала, и было у меня кое-что на примете. Я сказала:

— К дедушке с бабушкой нам идти нельзя. Из их деревни всех выселили, и кто знает, где они теперь. Пойдем для начала к Томмазино, он человек порядочный, у него и спросим совета. Ведь он мне все рассказывал, что брат у него живет в горах, и неплохо там живет, со всей семьей. Уж Томмазино нам скажет, куда идти. Ты только не бойся, с тобой твоя мама, которая тебя так любит, и деньги у нас есть, а надежней денег друга не отыщешь. Найдем куда отправиться.

Словом, успокоила я ее, ведь и она знала Томмазино, сводного брата Феста, которому принадлежала земля, арендуемая Винченцо. А этот Томмазино сам был торговец. Он помирал со страху, но никто не мог решиться отправиться в горы к своим родным, до того полюбился ему черный рынок, где он торговал всем понемногу. Был у него домик у самого подножия горы, там, где начиналась долина, и зарабатывал он много, хоть и рисковал своей жизнью, продолжая торговать под бомбежками и пулеметными обстрелами, и ни насилия фашистов, ни немецкие реквизиции остановить его не могли. Знаете, из-за денег и трусы становятся храбрецами, а Томмазино был не храброго десятка.

И вот при свете свечи уложили мы в чемоданы те немногие вещи, которые вынули по приезде сюда, а потом, как были в одежде, так и повалились на сено и проспали, может, часа четыре. Розетта, по правде сказать, охотно поспала бы еще, у нее, молодой девушки, сон был крепкий — хоть весь оркестр деревенский под ухом у нее заиграет, все равно не проснется. А ведь я постарше ее, и сон у меня чуткий — с той поры как мы из дому ушли, я от забот и волнений совсем плохо спать стала.

Ночь была еще на дворе, когда петухи запели, но рассвет уже близился. Петухи знают это время — сначала едва-едва слышно доносилось их кукареканье из долины, потом зазвучало все ближе и ближе, и наконец звонко запели петухи совсем рядом с нами, в курятнике у Винченцо. Тогда я поднялась с сеновала и стала расталкивать Розетту. Говорю «стала расталкивать», потому что просыпаться она не хотела и лишь хныкала, повторяя в дреме: «Что случилось? Что случилось?» — словно совсем позабыла, что мы с ней в Фонди, в доме Кончетты. Ей, должно быть, во сне казалось, что мы в Риме, у себя дома, где раньше семи мы никогда не поднимались. Наконец Розетта совсем проснулась. Но все похныкивала. Тогда я сказала ей:

— Ты что ж, спать до полудня хочешь, чтоб тебя фашист разбудил?

Прежде чем покинуть сеновал, я просунула голову в дверь и взглянула: на земле были разложены для просушки финики, на табуретке стояла позабытая Кончеттой корзина с кукурузой, чуть дальше розовела облупившаяся и покрытая копотью стена дома. На току никого не было. Тогда я взгромоздила чемоданы на голову себе и Розетте, на круг, таким же манером, как мы сделали на станции в Монте Сан-Бьяджо, и, выйдя из сарайчика, мы опрометью побежали к тропинке, которая вилась среди апельсиновых деревьев.

Я знала, куда идти. Как только мы из апельсиновой рощи вышли на большую дорогу, я направилась к подножию горы, которая возвышается на север от долины Фонди. Чуть брезжил рассвет, и тут я, припомнив рассвет того дня, когда мы бежали из Рима, подумала: «Кто знает, сколько раз еще вот так же придется увидеть рассвет, прежде чем домой вернемся». Серый свет, словно туман, окутывал поля; кое-где на белесом небе виднелись желтые звезды, словно не день занимался, а вторая ночь, только чуть посветлей первой; роса лежала на деревьях, печальных и неподвижных, на обочинах дороги и холодила босые ноги. Вокруг стояла мертвящая тишина, но уже не тишина ночи — она была полна сухих шорохов, потрескивания сучьев и всплесков. Поля постепенно просыпались..

Я шла впереди Розетты и глядела на горы, подымавшиеся вокруг нас к самому небу; выжженные, без растительности, лишь кое-где покрытые коричневыми пятнами, они казались пустынными. Но я родилась в горах и знала — стоит только туда добраться, а там, вверху, обработанные поля, леса, заросли кустарников, хижины, домики, крестьяне и беженцы. Думала я о том, что ждет нас в этих горах, и хотелось мне, чтоб нас там ждало одно доброе и люди бы хорошие повстречались, а не такие преступники, как Кончетта со своей семейкой. А главное, хотелось мне, чтоб мы пробыли там недолго и поскорей бы пришли англичане и я могла бы вернуться в Рим, к своему дому и к своей лавке. Тем временем занялся день, солнце едва показалось за краем гор, и вершины их и небо окрасились в розовый цвет. Погасли звезды на небе, и оно стало бледно-голубым, и тогда внезапно среди серебристых веток оливковых деревьев засверкало золотое солнце; его сияющие, хотя еще и слабые, лучи ложились вдоль дороги, и песок под ногами сразу стал не таким холодным. Повеселев от солнышка, я сказала Розетте:

— Ну, кто подумает, что на свете идет война? В деревне о войне никогда и не думаешь.

Розетта мне даже ответить не успела, как со стороны моря показался самолет, который летел с невероятной скоростью: я сначала услыхала нараставшее грохотанье мотора, а затем увидела, как он ринулся прямо на нас с неба, словно наклонив голову. Я едва успела схватить за руку Розетту и потащить ее за собой через канаву в кукурузное поле. Легли мы ничком среди кукурузы, а самолет низко пролетел над нами вдоль дороги, словно преследуя нас, а потом с яростным и противным грохотом, от которого глохли уши, пролетел над головой, достиг дальнего поворота дороги, покружил там и, внезапно вздыбившись над рядами тополей, пролетел вдоль горы, удаляясь в сторону побережья, и уже казался мухой, жужжащей на солнце. Я лежала ничком, тесно прижав к себе Розетту, но поглядывала на дорогу, где остался брошенный Розеттой в ту минуту, когда я схватила ее за руку, маленький чемодан. Когда самолет пролетел над дорогой, я заметила, как над ней поднялись облака пыли, уносимые ветром в сторону гор, словно вдогонку за самолетом. Когда же все затихло, я поднялась, вышла на дорогу и увидела, что чемоданчик наш весь изрешечен, а в пыли валялись пули из латуни, величиной с мой мизинец. Значит, самолет метил только в нас, ведь больше никого на дороге не было. «Да, — подумала я, — чумы на вас мало», и такая у меня тут появилась ненависть к войне, что и сказать не могу. Ведь этот летчик не знал нас, может, он был славным пареньком, одних лет с Розеттой, и лишь оттого, что была война, захотел нас убить, просто так, походя, как охотник, который забавы ради, пробираясь с собакой сквозь чащу леса, стреляет по деревьям, думая: «Кого-нибудь, да подстрелю, хоть воробья на худой конец».

Да, мы и были двумя воробьями, которых взял на прицел бездельник охотник, из тех, что если и подстрелит воробья, так с земли не подымет, потому что он ему совсем не нужен.

— Мама, — сказала Розетта, вскоре после того как мы тронулись в путь, — ты говорила, что в деревне нет войны, а ведь он хотел нас убить.

— Ошиблась я, доченька, повсюду теперь война: и в городе, и в деревне.

Глава III

Прошли мы с полчаса и очутились у перекрестка: направо был мост через горную речку переброшен, а за мостом белый домик, в котором, как я знала, жил Томмазино. Перегнулась я через перила и вижу: на каменистом дне женщина стоит на коленях и белье полощет в полувысохшей речке. Я крикнула ей:

— Эй, Томмазино здесь живет?

Женщина старательно выжала уже выполосканное белье и ответила:

— Да, здесь он живет. Но сейчас его нет. Сегодня спозаранок он спешно в Фонди ушел.

— А вернется сегодня?

— Пожалуй, вернется.

Значит, не остается ничего другого, как ждать его возвращения. Так мы и сделали, уселись на каменной скамье, стоявшей у самого моста. Посидели мы немного на припеке, помолчали, а солнце с каждой минутой становилось все горячей, все ослепительней. Наконец Розетта спросила:

— Как ты думаешь, Аннина позаботится, чтобы Паллино был жив и здоров, когда я вернусь в Рим?

Но я до того в свои мысли углубилась, что сначала даже не поняла ее. Потом вспомнила, что Аннина ведь это привратница в соседнем доме, а Паллино тигровый котенок Розетты, которого она очень любила и действительно, уезжая, оставила на попечение Аннины. Успокоила я ее, сказав, что она непременно найдет своего Паллино еще более похорошевшим и разжиревшим, недаром же у Аннины брат мясник, а у мясников хоть и голод, а в мясе нехватки не бывает. Она будто утешилась от моих слов и вновь умолкла, закрыв глаза от слепящего солнца. Говорю я про этот вопрос Розетты, который она задала в такую трудную для нас минуту, чтобы показать, что она все еще была по характеру ребенок. Хоть лет ей было восемнадцать с лишком, ведь вот могла же она тревожиться по таким пустякам, когда мы даже еще не знали, где проведем эту ночь и будет ли нам что поесть.

Но вот наконец на дороге показался человек. Он медленно шел, жуя на ходу апельсин. Я сразу же узнала Томмазино; как две капли воды похож он на еврея из гетто — лицо у него длинное, заросшее многодневной щетиной, нос крючком, глаза навыкате и ноги волочит, выворачивая носки наружу. Он меня тоже узнал, ведь я же была его клиенткой и за эти две недели купила у него немало всякой всячины; но, как всегда подозрительный, он не ответил на мое приветствие и как ни в чем не бывало продолжал шагать, жуя апельсин и смотря себе под ноги. Когда он поравнялся с нами, я ему сразу же сказала:

— Томмазино, мы ушли от Кончетты, ты нам должен помочь, не знаем мы, куда нам идти теперь.

Тогда он прислонился к перилам моста, ногу поставил на перекладину, вытащил из кармана еще апельсин, надкусил его, выплюнул чуть ли не в лицо мне кусок кожуры и произнес:

— Легко сказать. В такое время каждый за себя, а Бог за всех. Чем же ты хочешь, чтобы я тебе помог?

Я сказала:

— Есть ли у тебя в горах какой-нибудь знакомый крестьянин, который мог бы приютить нас, пока не придут англичане?

А он в ответ:

— Никого я не знаю, и все дома, насколько мне известно, заняты. Но если ты пойдешь в горы, вероятно, что-нибудь найдешь — хижину там или сарай какой-нибудь.

Я сказала:

— Нет, одна я не пойду. У тебя в горах живет брат и знакомство есть среди крестьян. Сделай милость, укажи, к кому мне обратиться.

А он выплюнул в мою сторону другой кусок кожуры и говорит:

— Знаешь, что бы я сделал на твоем месте?

— Ну что?

— В Рим бы вернулся. Вот что бы я сделал.

Тут ясно мне стало, что прикидывается он непонимающим, думает, что с нас взять нечего. А знала я, что он только о деньгах и помышляет и, если не пахнет наживой, он ни для кого пальцем не пошевелит. Я ему никогда словом не обмолвилась, что у меня с собой много денег, но теперь увидела, что пора ему об этом сказать. Могла ему я довериться, потому что он одной породы со мной: такой же лавочник, как и я, продовольственный магазин имел в Фонди, а теперь спекулировал на черном рынке точно так же, как я, — одним словом, как говорится, рыбак рыбака видит издалека. Поэтому уже не так настойчиво я сказала ему:

— В Рим не поеду я, там бомбежки и голод, поезда больше не ходят, и дочка моя, Розетта, здесь она со мной, до сих пор все никак бомб забыть не может. Вот я и решила идти в горы и там приют себе найти. Заплачу хорошо. Да и запасы кое-какие сделать хочу; к примеру сказать, купить оливкового масла, фасоли, апельсинов, сыру, муки — словом, всего понемножку. За все заплачу чистоганом, деньги у меня есть, почти сто тысяч лир. Ты мне не хочешь помочь, ладно, обращусь к кому-нибудь другому, ты ведь здесь, в Фонди, не один, есть Эспозито, есть Скализе и много других. Идем, Розетта.

Говорила я очень решительно; потом подняла чемодан на голову, Розетта тоже, и мы направились по дороге в сторону Монте Сан-Бьяджо. Услышав, что у меня есть сто тысяч лир, Томмазино вытаращил глаза и так и застыл с апельсином в зубах, который он только что чистил. Потом швырнул апельсин на землю и бегом бросился за мной. Чемодан, который я несла на голове, мешал мне обернуться, но я слышала за своей спиной его глухой, задыхающийся голос.

Он просил:

— Да обожди ты минутку, остановись, черт тебя подери, чего ты взбеленилась, постой, поговорим, все обсудим.

Короче говоря, я в конце концов остановилась и, немного поспорив с ним, согласилась вернуться и зайти в его домик. Ввел он нас в пустую выбеленную комнатку на первом этаже, ничего в ней не было, кроме железной сетки с матрасом и простынями комком. Уселись мы все трое на постель, и он довольно любезным тоном сказал:

— Ну, вот теперь составим список нужных тебе продуктов. Однако я ничего не обещаю, времена сейчас трудные и крестьян не перехитришь. Поэтому, что до цен, ты уж положись на меня и не торгуйся: мы же не в Риме в мирное время — мы в Фонди, и вокруг война. Что касается домика в горах, право, ничего не знаю. Прежде, до бомбежек, было сколько хочешь, но потом там все сдали. Однако уж раз сегодня утром я все равно должен идти к своему брату, значит, вы обе можете пойти вместе со мной, и мы уж что-нибудь да обмозгуем, тем более если ты согласна заплатить вперед. Ну а насчет продуктов дай мне неделю срока. Если ты найдешь себе там жилье, брат мой или еще кто из беженцев смогут тебе кое-что одолжить или продать.

Сказав все это резонно, по-деловому, он вынул из кармана замусоленную записную книжку, нашел чистую страничку, взял чернильный карандаш и, послюнив его кончик, продолжал:

— Ну, так запишем: сколько тебе нужно муки?

Продиктовала я ему весь список, точно указав, сколько мне чего надо — столько-то пшеничной муки, столько-то кукурузной, столько-то оливкового масла, фасоли, овечьего сыра, сала, колбасы, апельсинов и так далее. Он все старательно записал, а потом спрятал в карман книжечку и вышел из комнаты. И вскоре вернулся, неся булку и полкруга колбасы.

— Вот вам запас для начала… Теперь закусите и ждите меня здесь… через часик пойдем в горы… а пока неплохо, чтобы ты мне заплатила за эту булку и колбасу… так мы не спутаемся в наших расчетах.

Достала я тогда бумажку в тысячу лир и протянула ему, а он, внимательно посмотрев ее на свет, дал мне сдачу — множество мелких бумажных денег, таких рваных и грязных я еще никогда в жизни не видывала. Такие бумажки попадаются только в деревне, где мало денег, и это малое количество перекочевывает из кармана в карман и никогда не обновляется, ведь крестьяне не любят хранить деньги в банке, прячут их у себя дома. Возвратила я ему некоторые, уж очень были они засалены, и он мне их обменял, заметив при этом:

— Я бы не прочь, пожалуй, иметь таких бумажек побольше, хоть целый воз.

Затем Томмазино нас оставил, предупредив, что скоро вернется, и мы поели хлеба и колбасы, сидя на кровати в полном молчании, но уже совершенно спокойные, так как знали, что скоро у нас будет и кров, и пища. Вдруг я сказала, сама не знаю почему, наверно следуя ходу своих мыслей:

— Видишь, Розетта, что значат деньги?

А она:

— Мадонна помогла нам, я знаю, мама, и она всегда будет нам помогать.

Не решилась я возразить ей, зная, что она очень набожна. Ведь, вставая поутру, она всегда молилась, и вечерами тоже, ложась спать. Сама я ее так воспитала по обычаю наших мест. Все же не могла я не подумать про себя, что если все это верно, то помощь Мадонны была какой-то уж очень странной: Томмазино согласился помочь нам ради денег, а деньги эти я заработала, спекулируя на черном рынке, благодаря войне и голоду… Разве война и голод могли быть угодны Мадонне? Но зачем? Чтобы наказать нас за наши грехи?

Закусив хлебом и колбасой, мы растянулись на грязных простынях Томмазино и проспали, вероятно, с полчасика — ведь в тот день мы встали чуть свет, и теперь сон нас одолевал, затуманив голову, как вино, выпитое натощак. Когда вернулся Томмазино, мы еще спали. Он стал хлопать нас рукой по щекам, весело приговаривая:

— Вставайте, вставайте, пора идти.

Вид у него был очень довольный, он уже предвкушал выгоду, которую рассчитывал получить от нас. Мы поднялись и вслед за ним вышли из дому. На дороге перед мостом стоял серый ослик, очень маленький, из той породы, что называют сардинской. На несчастном животном была навьючена целая гора свертков, на вершину которой Томмазино уже привязывал наши чемоданы. Так мы пустились в путь: впереди вел на поводу осла Томмазино, с длинным прутом в руке, одетый по-городскому — в черной шляпе, черном пиджаке и черных брюках в полоску, но без галстука, а на ногах у него были забрызганные грязью солдатские ботинки желтой кожи; позади — мы с Розеттой.

Пошли мы сначала по равнине и обогнули подножие одной из гор, а затем стали подниматься по горной тропе, ответвлявшейся от проезжей дороги. Карабкаясь меж зарослей колючего кустарника по каменистому, пыльному склону, мы вскоре очутились в зажатой двумя горами узкой и обрывистой долине, напоминавшей перевернутую воронку; она поднималась вверх, все более сужаясь, и наконец, как нам удалось разглядеть, высоко-высоко, под самым небом, превращалась в тесный проход между двумя скалистыми вершинами. Поверите ли? Как только ступила я ногой на камни горной тропки, пыльной, изрытой ямами, усеянной сухим пометом, словно ощутила какую-то радость.

Я крестьянка, родилась в горах и до шестнадцати лет немало исходила таких горных тропок, как эта; и теперь, почувствовав ее вновь под ногами, я подумала, что вот наконец обрела что-то родное; пусть уже не найду здесь своих родителей, но по крайней мере я опять в тех местах, где они меня вырастили. До сих пор, подумала я, мы были на равнине, а тамошние люди лживы, нечестны, грязны и вероломны; но теперь я взбиралась по этой дорогой моему сердцу горной тропе, усыпанной камнями, навозом, пыльной и обрывистой, и теперь со мной вновь мои горы и близкие мне люди. Ничего я не стала говорить Томмазино; не понял бы он меня, ведь и сам он со своим характерным лицом и жаждой наживы был настоящим жителем равнины. Но, проходя мимо красивой живой изгороди, вдоль которой росли бесчисленные цикламены, вполголоса я сказала Розетте:

— Нарви цикламенов и сплети себе из них венок, они очень тебе к лицу.

Сказала и вспомнила, что так всегда делала и я, когда была молодой девушкой: собирала цикламены, которые мы в Чочарии, не знаю почему, называем «скоччапиньятте», делала из них букетик, втыкала его себе в волосы над ухом, и мне казалось, что я становилась вдвое красивей. Розетта последовала моему совету, и когда мы на минутку остановились передохнуть, нарвала один букетик для себя, а другой для меня, и мы воткнули их себе в волосы. Смеясь, сказала я глядевшему на нас с изумлением Томмазино:

— Это мы прихорашиваемся к новоселью.

Но он даже не улыбнулся: уставился глазами в пространство, как всегда делал, прикидывая в уме, что ему продать или купить, прибыль будет или убыток. Настоящий спекулянт, да вдобавок еще с равнины.

Тропинка сначала привела нас к группе домов, стоящих у входа в долину, а потом свернула вправо и пошла сквозь заросли вдоль склона горы. Поднималась она вверх зигзагами, постепенно, совсем незаметно, лишь иногда то там, то здесь подъем становился круче; не чувствовала я ни малейшей усталости, потому что у меня с рождения, можно сказать, ноги привычные к лазанью, и теперь они сразу же, словно сами собой, зашагали медленно и размеренно, как принято в горах; так что я не задыхалась даже на кручах, между тем Розетта, уроженка Рима, и Томмазино, житель равнины, наоборот, то и дело останавливались, чтобы перевести дух. По мере того как тропа поднималась все выше, перед нами открывался вид на долину или, вернее сказать, теснину; долиной ее нельзя было назвать, уж очень была узкой; просто гигантская лестница, ступени которой становились все уже, чем ближе к вершине. Ступени эти, в виде террас, были посевами. Мы в Чочарии зовем их «мачеры» — множество длинных и узких полос плодородной земли, поддерживаемых невысокой каменной стеной сухой кладки. На полосах этих растет всего понемногу; пшеница, картофель, кукуруза, разные овощи, лен, не говоря уже о фруктовых деревьях, разбросанных здесь и там среди посевов. Хорошо знала я эти «мачеры»; работала я на них девушкой, как вьючная скотина таскала на голове корзины с камнями, из которых складывали подпорные стенки, и привыкла карабкаться по тропинкам и лесенкам, что соединяют между собой «мачеры». Стоят они пота и крови, эти «мачеры»; крестьянин, чтобы построить их, должен расчистить горный склон, выкорчевать кустарники, выкопать большие камни и таскать в гору на своем горбе не только камень для стенок, но даже землю. Однако, раз «мачера» возделана, она прокормит крестьянина, давая ему все необходимое для жизни, так что, можно сказать, ему не придется ничего покупать на стороне.

Сколько времени мы шли по тропинке, уж не знаю: петляя, она довольно долго лезла вверх по горному склону слева от долины, а потом переходила на другую сторону и снова забирала в гору, но уже справа. Перед нами теперь открылась вся долина. Она поднималась к самому небу: там, где кончалась лестница «мачер», темнела полоса зарослей, еще дальше заросли редели и виднелись одиноко растущие деревья на выжженном солнцем склоне, а потом и деревьев не стало, и лишь груды белых камней поднимались до самого голубого неба. Под самым гребнем горы, словно хохолок, торчал поросший зеленью выступ, а сквозь зелень проглядывали красноватые скалы. Томмазино нам сказал, что эти скалы закрывают вход в глубокую пещеру, в которой много лет назад прятался знаменитый пастух из Фонди. Он живьем сжег в хижине свою невесту, а потом бежал на другую сторону горы, женился там и имел много детей и внуков. Когда же его наконец нашли, он был почтенным старцем с седой бородой, отцом, свекром и дедом, и все в округе его любили и уважали. Томмазино добавил, что за этим гребнем начинаются горы Чочарии и среди них гора Фей. Тут вспомнила я, что название этой горы, когда я была девочкой, всегда заставляло меня задумываться, и я не раз спрашивала у матери, правда ли, что там живут феи, и она мне всегда отвечала, что фей там нет, а почему так гора называется, знать не знает; но я ей никогда не верила, и даже теперь, когда я сама взрослая и дочь у меня большая, меня одолевало искушение спросить Томмазино, почему эта гора так называется и действительно ли на ней в былые времена феи жили.

Ну, довольно об этом. Неожиданно на одном из поворотов тропинки мы увидели посреди лестницы, соединяющей «мачеры», белого вола, запряженного в плуг, и крестьянина, обрабатывающего свое поле — узкую и длинную полосу. Томмазино сразу же приставил ко рту ладонь и крикнул:

— О-о, Париде!

Крестьянин прошел еще несколько шагов за плугом, потом остановился и не спеша пошел нам навстречу.

Это был мужчина невысокого роста, но, как все жители Чочарии, ладно скроенный, круглоголовый, с низким лбом, маленьким горбатым носом, тяжелой челюстью и ртом, похожим на узкую прорезь, который, казалось, никогда не улыбается. Томмазино, указывая на нас, сказал:

— Париде, вот это две синьоры из Рима, они хотят найти здесь в горах какой-нибудь домик… пожить, пока не придут англичане… это, видно, вопрос дней.

Париде снял свою засаленную черную шляпу и уставился на нас бессмысленным взглядом: так тупо, без выражения смотрят все крестьяне, привыкшие целыми днями работать наедине со своим плугом, полем и волами. Потом он медленно и нехотя сказал, что жилья сейчас не найти, а те домики, что были свободны, все уже сданы, и, в общем, он не знает, где бы нам устроиться. Розетта сразу же загрустила и расстроилась, я же оставалась по-прежнему спокойной, ведь у меня в кармане были деньги и я знала, что с деньгами все можно уладить. И действительно, не успел Томмазино почти грубо сказать ему: «Ах, Париде, что ты, не понимаешь — синьоры заплатят… даром им ничего не нужно… наличными заплатят…» — как Париде почесал затылок, а потом, смотря в землю, признался, что у него самого есть нечто вроде сарайчика или хлева, пристроенного к его дому, где у него стоит ткацкий станок, и мы могли бы там расположиться, если дело действительно идет о нескольких днях. Томмазино сразу же ему сказал:

— Вот видишь, и жилье нашлось… достаточно было только умом раскинуть… Ну ладно, Париде, ты тут себе работай… а я уж сам познакомлю синьор с твоей женой.

Перекинувшись с Томмазино еще несколькими словами, Париде вернулся к своему плугу, а мы снова пошли в гору.

Теперь уже было недалеко. В самом деле, не прошло и четверти часа, как мы увидели три домика, примостившиеся полукругом на уступе одной из «мачер». Домики были маленькие, в две комнаты, прилепившиеся к склону горы. Крестьяне строят такие домики, можно сказать, собственными руками, часто без помощи каменщика. В этих домиках они только спят. В остальное время они работают в поле, а когда идет дождь или наступает час обеда, они располагаются в хижинах, которые еще легче построить, чем их домики: их можно соорудить за одну ночь, сложив из камней стены, а крышу покрыть соломой. Здесь тоже вокруг были разбросаны такие хижины, образуя вместе с домиками своего рода крошечную деревню. Над некоторыми хижинами поднимался дымок — признак того, что там стряпали, остальные, по-видимому, служили хлевом или для хранения соломы. На узком пространстве между домиками и хижинами взад и вперед сновали люди.

Когда наконец мы достигли «мачеры», то увидели, что люди суетились, накрывая большой стол на открытом воздухе, почти у самого края «мачеры», в тени фигового дерева. На скатерти были расставлены тарелки и стаканы для вина; теперь тащили толстые чурбаны, которые должны были служить стульями. Завидев нас, один из суетившихся людей сразу же бросился навстречу Томмазино, крича ему:

— Ты вовремя поспел, мы как раз садимся за стол.

Это был Филиппо, брат Томмазино; в жизни не видывала никогда я двух столь различных людей. Томмазино был сдержан, молчалив, замкнут, почти мрачен и, кусая ногти и смотря себе под ноги, всегда занят подсчетом в уме прибылей, а Филиппо, наоборот, был всегда общителен и сердечен. Как и Томмазино, он был лавочник, только у Томмазино была продовольственная лавка, а у Филиппо мелочная, в которой он торговал всем понемногу. Был он маленького роста, с короткой шеей; голова, плотно сидевшая на широченных плечах, напоминала печной горшок, поставленный узкой частью кверху, широкой — книзу, а нос точь-в-точь был похож на ручку горшка. Ноги у Филиппо были короткие, грудь широкая, колесом, и толстый живот — при каждом его движении казалось, что брюки, подвязанные ремнем под животом, вот-вот спадут.

Филиппо, когда услышал, что мы беженки и будем жить с ними в горах, что у нас есть деньги, а в Риме лавка (все это ему рассказал Томмазино, бурча что-то себе под нос), готов был броситься нам на шею:

— Милости просим за стол вместе с нами… мы сварили лапшу и фасоль… пообедаем вместе, и пока у вас не будет своих продуктов, не стесняйтесь, берите наши… тем более что скоро придут англичане и всего навезут. Тогда всего будет вдоволь, а пока самое главное — есть досыта и быть веселыми.

Он бегал взад и вперед, без конца суетился вокруг стола и представил нам свою дочь — брюнетку с нежным, печальным лицом и сына — низенького, широкоплечего юношу, немного сутулого, сперва даже показавшегося мне горбатым, чего на самом деле не было, черноволосого, в очках с толстыми стеклами. Он кончил университет, так по крайней мере сказал его отец.

— Познакомьтесь, мой сын Микеле… он кончил университет.

Потом Филиппо познакомил нас также с женой — женщиной с бледным-бледным испуганным лицом, лихорадочно блестевшими глазами, обведенными синевой, и огромной грудью. Ее мучила астма, а также, по-моему, страх; она казалась совсем больной. Филиппо, как я уже сказала, едва узнав, что у меня в Риме лавка, сразу же стал ласковым, будто брат родной, и спросил, есть ли у меня деньги; получив утвердительный ответ, он шепнул мне по секрету, что он держит в кармане брюк большую сумму, которой ему хватит, даже если англичане почему-либо задержатся еще на год. Он говорил со мной попросту, как равный с равным, ну, словом, как лавочник с лавочником, и я скоро почувствовала себя немного успокоенной. Тогда я еще не знала, так же как и он, что эта крупная сумма, пока идет война, будет постепенно таять и таять, и в конце концов денег, на которые семья могла прожить целый год, не хватит, чтобы прокормить ее даже один месяц. Филиппо мне еще сказал:

— Здесь в горах мы останемся до тех пор, пока не придут англичане. Мы будем есть, пить и ни о чем не тужить… придут англичане, привезут нам вино, оливковое масло, муку, фасоль, всего вдоволь, и мы — коммерсанты — сразу же начнем опять торговать как ни в чем не бывало.

Возразила я ему тут, просто чтобы что-нибудь сказать:

— А вдруг англичане вовсе не придут и войну выиграют немцы?

А он на это:

— Какое нам до этого дело? Немцы или англичане — все одно, лишь бы кто-нибудь всерьез победил… Нас одна торговля только и интересует…

Сказал он эти слова громко и очень уверенно; тогда сын его, который стоял один-одинешенек на краю «мачеры», любуясь оттуда видом на Фонди, быстро, как змея, обернулся и говорит:

— Тебе, может быть, и нет дела… но, что касается меня, я убью себя, если победят немцы.

Проговорил он это таким серьезным и убежденным тоном, что я удивленно спросила:

— А что тебе немцы сделали?

Он искоса поглядел на меня, потом сказал:

— Лично мне ничего… но, представь себе, кто-нибудь предложит тебе вдруг: «Слушай, я пущу к тебе в дом ядовитую змею, ухаживай-ка за ней и люби ее», что ты на это ответишь?

Удивилась я и сказала:

— Ну, ясное дело, не стала бы я держать у себя дома змею.

— Почему? Ведь эта змея тебе до сих пор не сделала ничего дурного, а?

— Так-то так, но известно, что ядовитая змея рано или поздно ужалит.

— Ну вот видишь, ведь это то же самое: даже если немцы мне лично ничего и не сделали, я знаю, что они, или, вернее, нацисты, в конце концов так же, как змея, когда-нибудь все равно нас ужалят.

В это время Филиппо, слушавший наш разговор с нескрываемым нетерпением, закричал:

— К столу, к столу… к черту немцев, к черту англичан… к столу, суп подан!

А сын его, видно, думая, что с крестьянкой нечего тратить попусту слов, направился, как и все остальные, к столу.

Что это был за стол! Я до самой смерти, кажется, его не забуду, и обстановка необычная, и полным-полно всякой еды. Все было необычно: длинный и узкий стол посреди длинной и узкой «мачеры»; под нами, спускаясь до самой долины Фонди, гигантские уступы «мачер», горы вокруг, и голубое небо над нами, освещенное нежным и теплым сентябрьским солнцем. А стол ломился от еды: блюда с колбасой и ветчиной, сыры всех сортов, свежие, хрустящие домашние булочки, всякие маринады, крутые яйца и сливочное масло, огромные, полные до краев миски супа с лапшой и фасолью, которые дочь, мать и жена Филиппо подавали одну за другой, по очереди принося из хижины, где они стряпали. На столе стояли также фиаски с вином и даже бутылочка коньяку. В общем, никому в голову не могло прийти, что внизу, в долине, нечего есть и одно яйцо стоит восемь лир, а в Риме люди умирают с голоду. Филиппо все ходил вокруг стола да руки потирал, лицо его так и сияло от удовольствия. Он все повторял:

— Будем есть и пить… скоро, скоро придут англичане, и опять всего будет вдоволь.

Откуда ему пришло в голову, что с англичанами придет к нам изобилие, просто не могу сказать. Но все этому верили, все только и делали, что говорили об этом. Думаю, что такое убеждение вселило во всех радио: как мне рассказывали, по радио выступал какой-то англичанин, знавший итальянский язык не хуже итальянца, он изо дня в день вел эти разговоры и все твердил, что, когда придут англичане, все мы будем кататься как сыр в масле.

Наконец суп разлили по тарелкам, и мы уселись за стол. Сколько нас было? Филиппо с женой, сыном и дочерью; Параде с женой Луизой, маленькой синеглазой блондинкой с курчавыми волосами и угрюмым выражением лица, и их мальчик — Донато; Томмазино с женой — длинной, худой, усатой женщиной с мрачной физиономией, и дочерью, у которой было такое же лошадиное лицо, как у матери, но молодое, с добрыми темными глазами; а также еще четверо или пятеро мужчин, плохо одетых, заросших щетиной и, по моему разумению, тоже беженцев из Фонди. Они не отходили от Филиппо, видно, считали его своим главарем. Филиппо пригласил всех, чтобы отпраздновать годовщину своей свадьбы. Но об этом узнала я позже, а тогда думалось мне, будто у Филиппо столько продуктов, что он может швыряться ими направо и налево, приглашая к себе каждый день всех местных жителей.

Скажу без прикрас — обедали мы самое меньшее часа три. Сначала ели суп с лапшой и фасолью; лапша была тоненькая, на яйцах, желтая, как золото, а фасоль самого лучшего качества, белая, нежная и крупная, прямо таяла во рту, как масло. Супа каждый из нас съел по две и даже по три полных-преполных тарелки, до того он был вкусен. Потом пришел черед закускам: свиной окорок деревенского копчения, немного солоноватый, но вкусный, домашняя колбаса, крутые яйца, разные маринады. После закусок женщины поспешили в хижину, находившуюся поблизости, и возвратились, каждая несла блюдо с толстыми, старательно нарезанными ломтями жареного мяса — первосортной телятины, нежной и белой; как раз накануне зарезали теленка, и Филиппо купил несколько килограммов мяса. Телятину сменило рагу из молодого барашка, с очень вкусным кисло-сладким соусом; затем мы ели овечий сыр — твердый как камень и до того острый, будто специально приготовленный, чтобы вином его запивать, а после сыра подали фрукты — апельсины, винные ягоды, виноград, сушеные фрукты. Были и домашние торты, да, дорогие мои, торты из миндального теста, посыпанные ванильным сахаром, а напоследок мы пили коньяк и заедали его печеньем из большой коробки, которую дочь Филиппо принесла из их домика. Сколько мы выпили вина? Думаю я, по крайней мере по литру на брата — может, кто выпил и больше литра, а кто и четверти не выпил, к примеру Розетта, она вообще никогда не пила вина. Веселье было такое за столом, что описать невозможно: все досыта ели и пили, и разговору было только о кушаньях да о выпивке, то есть о том, что ели и пили в ту минуту, или что бы хотелось еще отведать и выпить, или же о том, что ели и пили когда-либо раньше. Для этих людей из Фонди, как, впрочем, и для моих земляков, пить и есть значило то же, что в Риме — иметь свою машину и квартиру в Париоли[4]; по их мнению, человек, который мало ест и пьет, это просто жалкий бедняк; поэтому тот, кто хочет, чтобы его принимали за настоящего барина, старается есть и пить сколько влезет, зная, что это единственный способ добиться, чтобы тобой восхищались и тебя уважали. Сидела я за столом рядом с женой Филиппо, с той бледной-бледной женщиной с огромной грудью, о которой я сказала, что была она похожа на больную. Бедняжка не очень-то веселилась, по всему видно было, что она перемогается. Но и она расхвасталась передо мной, мол, чего-чего у них только в доме не было.

— Никогда у нас меньше сорока свежих яичек из-под курицы да шести окороков ветчины и разных там колбас и сыров не бывало… а заливных не меньше дюжины тарелок… Сала мы ели столько, что случилось однажды, я отрыгнула, и кусок сала, который я уже проглотила, выскочил у меня изо рта, будто второй язык, только, правда, белый.

Повторяю я ее слова потому, что она, по-моему, говорила все это, желая поразить меня. Одним словом, люди эти были просто деревенщиной, и не знали они, что настоящие господа, те, что живут в городе, едят немного, даже очень мало, особенно женщины, и тратят деньги на обстановку, драгоценности и одежду. Здесь же люди были одеты как голодранцы настоящие, зато гордились своими запасами яиц и сала, как римские дамы своими бальными платьями.

Филиппо пил больше всех, ведь это была годовщина их свадьбы, как он нам неожиданно объявил, и к тому же за ним вообще водился этот грешок, и частенько потом мне случалось встречать его в любое время дня, даже часов в девять утра, с блестящими глазами и покрасневшим носом. Может, потому, что выпил лишнее, в середине обеда Филиппо пустился откровенничать.

— Послушайте, что я вам скажу, — вдруг начал он со стаканом в руке, — война страшна только для дураков, остальным на нее наплевать. Знаете, какую надпись я хотел бы сделать в своей лавке над кассой? «Здесь дураков нет». Так говорят в Неаполе, но это можем сказать и мы у себя, и это истинная правда. Я не дурак и никогда им не буду, ведь существует два сорта людей: дураки и умные, и никто из тех, кто это понимает, никогда не захочет оказаться в числе первых. Самое главное — понимать, что к чему, и хорошо видеть, что вокруг тебя происходит. Дурак — это тот, кто верит всему, что пишут в газетах, платит налоги и идет на войну, а оттуда нередко отправляется и на тот свет. А умный, хе-хе, умный делает наоборот, вот и вся хитрость. Теперь такое время, когда глупцы гибнут, а умные выживают, и глупому только и остается, что быть еще глупее, чем всегда, а умные стараются быть еще умнее. Э, да вспомните пословицу: «Лучше живой осел, чем мертвый мудрец», а также и другую: «Лучше яичко сегодня, чем курочка завтра» — и еще третью: «Обещают и держат слово только трусы». Скажу вам больше: теперь на земле для дураков нет и не будет больше места, никто не сможет теперь позволить себе роскошь быть дураком даже на один денек. Теперь все должны быть умными, очень умными, необыкновенно умными, время-то нынче очень опасное, и стоит дать один палец, как схватят всю руку. Подумать только, что случилось с этим беднягой Муссолини — он хотел немного повоевать с Францией, протянул палец, а его хвать за руку — пришлось идти против всего мира, и вот теперь он все потерял, и ему приходится, хочешь не хочешь, оставаться в дураках. Это ему-то, который всегда хотел быть умнее всех. Послушайте меня: правительства уходят и приходят и затевают войны, но отдуваются-то бедняки; а потом правительства мирятся и делают все, что им заблагорассудится; единственно, что цену имеет и никогда ее не теряет, это торговля. Пусть приходят немцы, англичане, русские, для нас — коммерсантов — важнее всего торговля, и если торговля идет хорошо, значит, все в порядке.

Короткая эта речь, видно, стоила Филиппо больших усилий, и потому, когда он ее кончил, пот градом так и катился у него с лица, и он принялся обтирать его платком, осушив одним глотком свой стакан. Остальные беженцы, которые, как я уже говорила, составляли его свиту, сразу же стали горячо одобрять его слова, тем более что эти нищие и льстивые бездельники кормились за его счет и всячески перед ним заискивали.

— Да здравствует Филиппо и да здравствует торговля! — заорал один из них. Другой, хихикая, заметил:

— Филиппо, ты-то уж можешь сказать, что торговля вечна: чего только ни случалось на свете, а ты все торгуешь по-прежнему и всегда дела хорошо у тебя идут.

Третий, немного смущенный, заметил, однако, с умным видом:

— Согласен, пусть придут немцы или англичане, но как ты, Филиппо, можешь говорить: «пусть придут русские?»

— А почему нет? — спросил Филиппо: он выпил столько вина, что теперь уже мало что понимал.

— Да потому, что русские не позволят тебе торговать, Филиппо, ты разве этого не знаешь? Ведь русские в первую голову жару зададут тем, кто занимается торговлей.

— Чтоб им пусто было, — немного подумав, тихо сказал Филиппо, наполняя стакан и ласково глядя на льющееся из бутылки вино.

Наконец четвертый воскликнул:

— Молодец, Филиппо, ты прав, это точно: здесь нет дураков, истинную правду ты сказал!

Тут, когда все смеялись над этими столь искренними словами, вдруг совершенно неожиданно поднимается сын Филиппо и, насупившись, говорит:

— Здесь нет дураков, разве один я. Я дурак.

Замолчали все после этой выходки и растерянно поглядывают один на другого. А Микеле, помолчав минутку, продолжает:

— А так как дуракам не место в компании умных, то, извините меня, я пойду немного пройтись.

Придя в себя, некоторые стали кричать ему:

— Да что ты, перестань, чего обиделся, никто тебя никогда дураком не считал! — но Микеле отставил свой стул и медленно пошел вдоль «мачеры».

Все повернулись и начали смотреть ему вслед; но Филиппо уж очень был пьян, чтобы рассердиться на сына. Он протянул стакан в сторону Микеле и сказал:

— За его здоровье… в семье не без урода, один дурак не помешает…

Тут все принялись хохотать, глядя на отца, считавшего себя умным и поднявшего бокал за здоровье сына, который объявил себя дураком. Но еще больше смеху было, когда Филиппо заорал:

— Можешь строить из себя дурака, раз в доме есть я, а я стараюсь быть умным.

Кто-то заметил:

— Да, верно, это Филиппо трудится и зарабатывает деньги, а его сын в то же время целыми днями книги читает да важничает.

Но Филиппо, который в глубине души, видно, гордился сыном, столь не похожим на него самого и таким образованным, помолчав немного, поднял нос от стакана с вином и добавил:

— Однако поймите же: мой сын, по сути дела, идеалист… а кто в наше время идеалист? Дурак. Пожалуй, не по своей вине, волей-неволей, но все же форменный дурак.

Между тем уже близился вечер, солнце скрылось за горами, и наконец все вперемежку встали из-за стола. Кое-кто из мужчин пошел играть в карты в домик к Филиппо, а мы, женщины, занялись уборкой со стола. Мы мыли посуду в кадке, доверху наполненной водой, возле колодца, а потом сложили тарелки стопкой, и я снесла их в комнату, которую занимала семья Филиппо в домике, стоящем посредине «мачеры». Он был двухэтажный, на второй этаж вела наружная лестница. Вошла я туда и очень удивилась: Филиппо и его приятели сидели на полу посреди комнаты, в шляпах, с картами в руке и играли в «скопоне». Вокруг в комнате не было никакой мебели, и только в углах виднелись прислоненные к стене скатанные тюфяки и множество мешков, столько их было, что и не сосчитать. Должна признать по крайней мере, что до всяких запасов, то Филиппо применял свои идеи на практике и действовал как умный, а не как дурак. Там стояли покрытые белой пылью мешки с пшеничной мукой, мешки с кукурузной — все желтые и мешочки поменьше, судя по виду, с фасолью, горохом, чечевицей, зеленым горошком. Было еще много банок с консервами, главным образом томатной пастой, над окном висели два больших окорока, а на мешках лежали несколько головок копченого сыру. Увидела я там и немало завязанных бумагой банок с салом, большие посудины с оливковым маслом, две оплетенные бутыли с вином, а с потолка свисали несколько гирлянд домашних сосисок. Словом, там было все нужное для питания, ведь если есть мука, жир и томатная паста, то, как бы плохо ни было, тебе всегда обеспечена тарелка макарон. Я уже сказала, что Филиппо и вся его свита посреди комнаты играли в «скопоне»; жена же и дочь Филиппо, свернувшись калачиком, лежали полуголые на одном тюфяке, разомлев от жары и сытного обеда. Вошла я, а Филиппо, увидев меня, не поднимая глаз от карт, сказал:

— Погляди, Чезира, мы здесь неплохо устроились… скажи-ка ты Париде, чтобы он тебе показал твою комнатку… вот увидишь, вы тут будете жить как в раю.

Ничего я ему не ответила, поставила тарелки на пол и пошла искать Париде, чтобы договориться с ним о жилье.

Нашла я его возле сарая, он колол дрова. Я тут же ему сказала, что готова сейчас посмотреть обещанную мне комнатку. Он поставил обутую в чочу ногу на колоду и выслушал, не выпуская из рук топора и глядя на меня из-под опущенных полей своей измятой черной шляпы. Потом сказал:

— Вот что… Томмазино распоряжается, как хозяин, но хозяин-то настоящий здесь я… раньше я тебе сказал, что согласен, но теперь передумал. Боюсь, что эту комнатку не смогу тебе сдать… в ней целый день ткет на станке Луиза… что же вы обе будете делать в то время, когда она там работает?.. Не уходить же вам в поле…

Поняла я, что он, как настоящий крестьянин, все еще не доверял мне, и тогда достала я из кармана бумажку в пятьсот лир, протянула ему и говорю:

— Ты что, боишься, мы не заплатим?.. Вот пятьсот лир, я их тебе даю в задаток; потом, когда буду уезжать, мы с тобой сочтемся.

Замолчал он и взял деньги. Взял он их как-то по-особенному, и мне так хочется описать его жест, ведь это поможет понять душу крестьянина-горца. Взял он бумажку, поднял ее, держа обеими руками на высоте живота, и долго-долго рассматривал, будто какой-то странный предмет, с молчаливым и радостным восторгом переворачивая то на одну, то на другую сторону. Потом я нередко видела, что он делает тот же жест всякий раз, когда ему попадают в руки деньги, и поняла, что здешние крестьяне никогда денег в глаза не видят, так как все необходимое, даже одежду, изготовляют они дома; а те гроши, какие у них порой заводятся, они скапливают, торгуя хворостом, который зимой возят вниз, в долину, и продают вязанками. Поэтому деньги для них — что-то редкостное, очень ценное, это больше, чем просто деньги, это почти их божество. Надо сказать, что эти горцы-крестьяне, среди которых мне пришлось так долго жить, совсем не религиозны и даже не суеверны: деньги для них самое главное, ведь они денег не имеют и никогда не видят, да и к тому же деньги — по крайней мере по их разумению — несут с собой всякие блага. Во всяком случае, так они считают, а я сама лавочница и, по правде говоря, утверждать не могу, что они не правы.

Одним словом, Париде, тщательно рассмотрев со всех сторон бумажку, сказал:

— Если тебе не мешает шум станка, то что ж, занимай эту комнатку.

Пошла я за ним в его домик, находился он по левую сторону деревушки и прилепился, как и все остальные, к каменной стенке, подпиравшей «мачеру». Рядом с домиком в два этажа стояло крошечное строение, прислонившееся к каменистому склону горы, с черепичной крышей, маленькой дверцей и окошечком без стекол. Вошли мы туда, и я увидела, как и предупреждал меня Париде, что половину комнатки занимал ткацкий станок допотопного вида, весь из дерева. В другой же половине стояла деревенская кровать, вернее, пара железных козел с настланными на них досками, а сверху лежал мешок из тонкой материи, набитый сухими листьями кукурузы. В комнатке этой из-за скошенного потолка с трудом можно было встать во весь рост; голая скала служила задней стеной, а густая паутина и пятна сырости покрывали боковые стенки. Опустила я глаза — ни кирпичного, ни каменного пола не было, просто утрамбованная земля, как в хлеву. Почесывая затылок, Париде сказал:

— Вот комната… смотрите сами, сможете ли вы здесь устроиться.

Розетта — была она тут же — испуганно спросила:

— Мама, и нам придется здесь спать?

Но я ей в ответ сказала:

— В голодный год из вики хлеб едят, — затем, повернувшись к Париде, я напомнила: — Простынь-то у нас нет… Вы нам дадите?

Тут пошла торговля: сначала простынь он давать нам не хотел, все повторял, что они — приданое жены, но в конце концов договорились мы, что я ему заплачу за пользование ими. Одеял же у него не было, поэтому он вместо одеял обещал нам дать свой широкий черный плащ, само собой разумеется, тоже за плату. И так было со всем остальным. Медный кувшин, чтобы приносить воду для умывания, полотенца, посуду, даже стул, на котором сидеть можно было бы, ну хотя бы по очереди — решительно все, — приходилось у него выцарапывать, буквально вырывать зубами, и соглашался он лишь после того, как я обещала платить за пользование каждой вещью в отдельности. Спросила я его потом, где мы сможем готовить, и он ответил, что в сарайчике, там же, где и они готовят. Тогда я сказала:

— Ну что ж, пойдем посмотрим, надо же представление хотя бы иметь…

И представление получила я сразу же, войдя вслед за ним в сарайчик, находившийся немного ниже по склону, на «мачере» под нами. Это была хижина, прислонившаяся к стенке «мачеры» и сложенная из камня, с соломенной крышей, напоминавшей перевернутую лодку. Знакомы мне такие хижины — в моей деревне в них обычно держат скот. Этакую хижину, работая без передышки, можно за один день построить: сначала стены возводят, складывая и подгоняя друг к другу всухую, без извести, большие, почти необтесанные камни. Потом по краям каменной загородки овальной формы ставят две рогатины, а на них поперек кладут длинный сук. Наконец с двух сторон в несколько слоев укладывают связанную лозою в пучки солому, пока крыша не достигнет достаточной толщины. У этих хижин окон нет; дверь получается так — ставят вертикально два камня, на которые, на манер притолоки, кладется поперек третий. Притолока эта обычно бывает настолько низкой, что для того чтобы войти в хижину, нужно согнуться в три погибели. Хижина Париде была точь-в-точь такой, как у меня в деревне. Около двери на большом гвозде висело ведро с водой и ковшом. Прежде чем войти, Париде взял ковш с водой и напился, потом протянул его мне, и я напилась тоже. Мы вошли в хижину. В первую минуту я ничего не могла разглядеть, потому что хижина, как я сказала, была без окон, а Париде, войдя, закрыл за собой маленькую дверь. Потом он зажег коптилку, заправленную оливковым маслом. И тогда я мало-помалу стала различать окружающее. Пол был земляной, посреди хижины в очаге тлел огонек, а на железном треножнике стоял почерневший котелок. Подняла я голову вверх — где-то под самым потолком, в темноте, покачивались гирлянды повешенных для копчения сосисок и кровяных колбас, а кругом свисали черные, воздушные кружева копоти — точь-в-точь как на рождественской елке, но только елка была одета в траур. Вокруг очага было расставлено кружком несколько чурбанов, и на одном из них, к своему удивлению, увидела я старуху, старую-престарую, с лицом, как луна на ущербе — один нос да подбородок; старуха одна-одинешенька, в темноте, сидела за прялкой. Это была мать Париде. Она встретила меня такими словами:

— Молодец, что пришла, садись. Мне сказали, ты синьора из Рима… это, ясное дело, не гостиная, как у вас там в Риме, а хижина… но что поделаешь, уж придется тебе потерпеть, ну, подойди сюда, садись.

Сказать по правде, не хотелось мне садиться на эти неудобные чурбаны, и я чуть было не спросила, нет ли стула, но вовремя удержалась. Потом я обнаружила, что стульев в хижинах никогда не бывает; их держат в домах, считая роскошью, и пользуются ими только по праздникам да в таких торжественных случаях, как свадьбы, похороны и так далее, а чтобы они не портились, их ножками вверх, словно окорока, подвешивают к потолку. В самом деле, однажды, войдя в домик Париде, стукнулась я лбом о такой стул и про себя подумала, что судьба закинула меня в порядочную глушь.

Ну хватит. Теперь хижина была вся освещена, и я смогла убедиться, что это был просто хлев: холодная и темная комнатушка, под ногами жидкая грязь, а каменные стены и внутренняя сторона соломенной крыши были черными от копоти и сплошь покрыты густым слоем сажи. В хижине стоял дым от тлеющих в очаге сучьев — может, потому, что они еще были зеленые. Весь дым из-за отсутствия окон застаивался внутри и еле-еле выходил наружу, просачиваясь с большим трудом через соломенную крышу. Поэтому вскоре Розетта и я стали кашлять, а глаза у нас начали слезиться. Тут я еще разглядела почти совсем утонувших в широких юбках старухи уродливую дворняжку и облезлого старого кота, у них от едкого дыма — вот чудеса-то — тоже, как у людей, текли из глаз слезы, они, бедненькие, плакали, но не шевелились, и глаза у них были широко раскрыты — привычные они к этому, наверно. Терпеть я всегда не могла грязи, и моя квартира в Риме, хоть и была скромна, но уж что до чистоты, то надо прямо сказать, блестела она у меня, как стеклышко. Поэтому, увидев эту хижину, подумала я, что теперь нам с Розеттой придется готовить, есть и пить в этом хлеву, совсем как двум козам или овцам, и сердце у меня сжалось еще сильнее. Я громко сказала, будто своим мыслям отвечая:

— По счастью, речь идет всего о нескольких днях, пока не придут англичане.

А Париде:

— Разве эта хижина тебе не нравится?

Я сказала:

— У нас в таких хижинах держат скот.

Париде был тип любопытный, как я потом убедилась, бесчувственный и без всякого самолюбия. Слегка усмехаясь, он ответил:

— А у нас в них живут люди.

Тогда старуха сказала своим пронзительным, как у цикады, голосом:

— Видать, хижина тебе не нравится, но лучше в ней жить, чем в чистом поле. Знаешь, сколько бедняг-солдат из нашей деревни, которые сейчас в России, — все ведь мужья наших баб, — всю жизнь в такой хижине, как эта, жить бы согласились, лишь бы домой вернуться. Но они не вернутся, их там всех перебьют и даже не похоронят по-христиански, потому что в России больше не верят ни в Христа, ни в Мадонну.

Удивило меня такое мрачное предсказание; Париде чуть улыбнулся и сказал:

— Моя мать все видит в черном свете, старая она уж стала и целыми днями сидит одна, да и глухая к тому же.

И затем уже погромче добавил:

— Вот еще, кто тебе сказал, что они не вернутся. Обязательно вернутся, теперь это уже скоро будет.

Старуха пробормотала:

— Мало того, что они не вернутся, но и нас всех здесь в горах с самолетов укокошат.

Париде вновь улыбнулся, будто услышал что-то смешное, а я, испуганная такой безнадежностью, поспешно проговорила:

— Ну, мы еще увидимся… до свидания.

А старуха все тем же зловещим тоном изрекла:

— Можешь не сомневаться, увидимся, тем более что в Рим ты так скоро не вернешься, да и кто знает, попадешь ли ты туда еще когда-нибудь.

Услышав ее слова, Париде тут уж просто расхохотался, а я подумала, что смеяться нечего, и не могла удержаться, чтобы про себя не произнести заговора от дурного глаза.

Вечер я провела, прибирая комнатку, где стояла наша постель. Тогда я еще не знала, что нам предстояло так долго в ней жить. Подмела я земляной пол, соскребла с него всю грязь, что приставала к нему годами, отнесла Париде уж не знаю сколько лопат и мотыг, которые были свалены в углах комнаты, чтобы он их поставил в другое место, обмела со стен паутину. Потом переставила кровать в угол, вдоль скалы, что служила нам стеной, укрепила доски на козлах, потрясла набитый кукурузными листьями тюфяк, покрыла его простынями: хорошие очень были простыни, плотные, льняные, ручного тканья, — а сверху вместо одеяла постелила черный плащ Париде. Жена Париде — Луиза, та блондинка, которую я уже описала, синеглазая, с угрюмым лицом и курчавыми волосами, тем временем уселась в глубине комнаты за ткацкий станок и принялась без устали с таким невероятным шумом крутить его своими сильными, мускулистыми руками, что я ее спросила:

— Ты что, всегда тут будешь грохотать своим станком?

Она, смеясь, ответила:

— Кто знает, сколько мне придется здесь сидеть… мне нужно материи наткать, чтобы сшить брюки Париде и мальчикам.

Я сказала:

— Плохо наше дело: мы из-за тебя совсем оглохнем.

А она:

— Я-то не оглохла… увидишь, что и ты привыкнешь.

В общем, она оставалась в комнате часа два, не переставая водить вверх и вниз станок, и ударяющиеся друг о друга деревянные части издавали сухой и резкий звук. А мы обе, убравшись в комнате, сели отдыхать — Розетта на стул, который я взяла, так сказать, напрокат у Париде, а я на постель. Так мы сидели, как две дуры, не сводя глаз с работавшей Луизы, разинув рот и ничего не делая. Луиза была неразговорчива, но на наши вопросы отвечала охотно. Так мы узнали, что из всех мужчин, живших до войны в здешних местах, только Париде не отправили на фронт, у него ведь не хватало двух пальцев на правой руке. Всех других забрали в армию и почти всех послали в Россию.

— Кроме меня, — сказала Луиза с двусмысленной улыбкой и почти радостным тоном, — все остальные женщины у нас вроде как вдовы.

Удивилась я и, думая, что Луиза настроена так же мрачно, как ее свекровь, сказала:

— По-твоему, что же, они должны все-все умереть? А я, наоборот, думаю, что они обязательно вернутся.

Но Луиза, улыбаясь, покачала головой:

— Ты меня не поняла. Я мало верю в их возвращение не потому, что их убьют, а потому, что русским женщинам нравятся наши мужчины. Известно, что иностранцы всегда нравятся. И может случиться, что, когда кончится война, русские женщины их не отпустят, и тогда поминай как звали.

В общем, на войну она смотрела со своей колокольни, многое зависело, по ее мнению, от отношений между мужчинами и женщинами. Видно, она была очень довольна, сохранив целехоньким своего мужа благодаря тому, что у него не было двух пальцев, тогда как все остальные лишились своих мужей по вине русских женщин. Поговорили мы также и о семействе Феста, и она мне сказала, что Филиппо, благодаря знакомству и взяткам, добился, чтобы его сына не послали на фронт, а крестьяне, у которых нет ни денег, ни знакомств, должны были идти на войну и там гибнуть. Вспомнила я тогда слова Филиппо, что мир, как он считает, делится на умных и дураков, и поняла, что и в этом случае он вел себя как умный.

Наконец, слава Богу, стемнело и Луиза перестала грохотать своим станком и ушла готовить ужин. Мы с Розеттой так устали, что словно к месту приросли и целый час просидели, не двигаясь и не проронив ни слова. Сидела я на постели, а Розетта на стуле у изголовья. При тусклом свете коптилки наша комнатка казалась маленькой пещерой. Смотрела я на Розетту, Розетта на меня, и всякий раз наши взгляды выражали что-то новое, и мы молчали, ведь мы друг друга хорошо понимали и знали, что слова тут излишни и ничего не добавят к нашему немому разговору. Глаза Розетты говорили: «Мама, что мы будем делать, мне страшно, куда мы попали?» А мои отвечали: «Дорогая доченька, будь спокойна, твоя мама рядом с тобой, нечего тебе бояться» — и всякое такое. Вот так, молча, мы обменивались разными нашими мыслями, и наконец, словно в заключение этого невеселого разговора, Розетта придвинула стул к кровати и, обхватив мои колени, уткнулась головой в юбку, а я, все так же молча, тихо-тихо стала гладить ее по волосам. Так сидели мы, может, с полчаса; потом кто-то толкнул дверь, она приотворилась, и невысоко над порогом показалась детская головка — это был Донато, сын Париде.

— Папа говорит, если хотите, можете прийти с нами поужинать.

Есть нам не очень хотелось, ведь мы наелись днем у Филиппо; однако все равно я приняла это приглашение: я чувствовала себя усталой и упавшей духом, и мне вовсе не улыбалось закончить вечер без ужина, сидя вдвоем с Розеттой в этой печальной комнатушке.

Итак, пошли мы следом за Донато, а он почти бегом пустился вперед, словно видел в темноте, как кошка, и очутились у хижины, стоящей на «мачере» ниже по склону. Мы застали Париде в окружении четырех женщин: матери, жены, сестры и невестки. У этих двух было по трое ребят, а мужья были призваны в армию и посланы в Россию. Сестру Париде звали Джачинта, она была такая же черная, как и он, с блестящими, живыми глазами и широким грубым лицом. Была она словно одержимая и раскрывала рот лишь для того, чтобы сказать грубость или побранить своих трех ребятишек, которые цеплялись за ее юбку, словно щенята, и непрерывно хныкали. Частенько она, вместо всяких разговоров с ними, ограничивалась тем, что молча била их, изо всех сил ударяя кулаком по голове. Невестку Париде звали Анна, она была женой его брата, жившего в мирное время около Чистерны. Это была темноволосая, бледная, худая женщина с орлиным носом и ясными глазами, со спокойным и задумчивым выражением лица. В отличие от Джачинты, которой можно было испугаться, Анита производила впечатление воплощенного спокойствия и мягкости. У нее также были дети, но они не висли на ней, а благонравно сидели на лавках и молча, терпеливо ждали, когда им дадут есть. Когда мы вошли, Париде сказал нам со своей обычной странной улыбочкой, смущенной и в то же время угрюмой:

— Мы подумали, что вы там одни… милости просим, садитесь с нами.

И, помолчав немного, добавил:

— Пока у вас нет продуктов, вы могли бы питаться здесь, вместе с нами. Потом сочтемся.

Короче говоря, он давал нам понять, что не собирается кормить нас бесплатно, но я ему была все равно благодарна, так как знала, что они люди бедные, повсюду голод и это совсем немало, что они соглашались кормить нас в обмен на деньги, потому что в голодное время тот, у кого есть хоть небольшие запасы, держит их для себя и не делится ими ни с кем даже за деньги.

Словом, мы сели, и тогда Париде зажег ацетиленовую лампу, и приятный белый свет осветил всех нас: кто сидел на лавках, а кто на чурбанах, расставленных вокруг треножника, на котором кипел небольшой котелок. Париде был здесь единственный мужчина, и Анита, его невестка, не без горечи — ведь, как я говорила, муж ее был в России — пошутила по этому поводу:

— Ты, наверно, доволен, Париде, столько женщин к твоим услугам, вот как тебе повезло!

Париде, чуть улыбнувшись, ответил:

— Счастье, которое скоро кончится!

Но унылая старуха, его мать, немедленно возразила:

— Скоро? Всем нам скорей придет конец, чем этой войне.

Между тем Луиза поставила на шаткий столик глиняную суповую миску; потом взяла булку и, прижав к груди, начала быстро-быстро резать ее на весу острым ножом — тонкие ломти падали в миску, пока она не наполнилась до краев. Тогда она сняла с огня котелок и вылила содержимое в миску, прямо на ломтики булки; это был, одним словом, тот обычный суп, что мы уже ели у Кончетты, то есть кашица из хлеба и фасоли.

Пока мы дожидались, чтобы хлеб хорошенько пропитался и размок, Луиза поставила на пол посреди хижины большую шайку и налила в нее воды из кувшина, гревшегося на золе под треножником. Потом все, кто там был, начали снимать свои чочи, не спеша и даже с некоторой торжественностью, будто делали серьезное дело, которое совершается каждый вечер, в раз навсегда заведенном порядке. Сначала я совсем ничего не понимала, но потом, увидев, как Париде первым опустил в шайку босую ногу, всю черную от земли, особенно между пальцев и вокруг щиколотки, я тут же все поняла: мы в городе, прежде чем сесть за стол, моем руки, они же, бедняги, после того как целый день месили на полях грязь, моют ноги. Да, они их мыли, но все в одной шайке и не меняя воду, и вы можете себе представить цвет этой воды после того, как в ней побывали ноги всех членов семьи, в том числе и детей, — она стала шоколадного цвета. Только мы с Розеттой не окунули ног, и кто-то из ребятишек наивно спросил:

— А вы почему не моете?

На что мать Париде, которая также не ополоснула ног, угрюмо ответила:

— Синьоры-то из Рима. Они не работают в поле, как мы.

Тем временем суп уже был готов; Луиза вынесла шайку с грязной водой и поставила посреди хижины столик с суповой миской. Мы начали есть все вместе, каждый зачерпывал ложкой прямо из миски. Розетта и я съели, наверно, не больше двух-трех ложек, но остальные, особенно дети, набросились на еду с такой яростью, что вскоре миска оказалась пустой, и, судя по несколько разочарованным лицам и жадным взорам, я поняла, что многие еще далеко не сыты. Париде роздал всем еще по пригоршне сухих винных ягод, потом достал из углубления в стене хижины фиаску с вином и наливал каждому, в том числе и детям, по стакану вина, и все пили из одного стакана. Пили вино все, и каждый раз Париде обтирал край стакана рукавом, наливал с необыкновенной точностью и, протягивая стакан, вполголоса называл имя того, кому оно предназначалось, будто это какая-то церемония в церкви. Вино было кислое, почти уксус, одним словом, вино гор, натуральное виноградное вино, в чем можно было не сомневаться. Закончив ужин, прошедший в полном молчании, женщины вновь взялись за свою прялку и кудель, а Париде при свете ацетиленовой лампы принялся проверять урок по арифметике сына своего Донато. Париде был неграмотен, но немного умел считать и хотел, чтобы его сын тоже этому научился. Однако его сын — большеголовый мальчик с простым и тупым лицом — был, видно, порядочно бестолков; Париде без конца пытался вдолбить ему какое-то решение, а потом рассердился и заорал: «Болван!» — и дал ему хороший подзатыльник. Звук от удара был такой, точно у Донато деревянная голова, но мальчик как ни в чем не бывало тихонечко принялся играть на полу с кошкой. Я потом спрашивала Париде, почему ему хочется, чтобы его сын, как и он, не умеющий ни читать, ни писать, выучился арифметике, — и поняла: для Париде цифры были важнее букв, так как первые могли пригодиться хотя бы на то, чтобы сосчитать деньги, тогда как вторые, по его мнению, ровным счетом ни на что не годились.

Хотелось мне описать этот первый наш вечер, проведенный вместе с Морропе (фамилия семейства Париде), прежде всего потому, что, описав его, я тем самым описала все последующие, ведь все они были одинаковы. К тому же еще в тот день я обедала с беженцами, а ужинала с крестьянами и, значит, могла увидеть всю разницу в их жизни. Скажу по правде, беженцы, по крайней мере некоторые из них, были богаче, еда у них лучше, они умели читать и писать, не носили на ногах чочи, и женщины их одеты по-городскому; несмотря на все это, я с первого же дня и чем дальше, тем больше предпочитала всегда крестьян. Пристрастие мое, вероятно, объяснялось тем, что, еще до того как стать лавочницей, я была крестьянкой, но больше всего, по-моему, тем странным чувством, какое я ощущала, встречаясь с беженцами и сравнивая их с крестьянами: людям этим образование не только не пошло на пользу, но сделало их еще хуже. Так, пожалуй, бывает с озорными мальчишками, которые едва пойдут в школу и научатся писать, первым делом исписывают стены всякими ругательствами. В общем, по-моему, недостаточно еще дать людям образование: надо их научить, как им пользоваться.

К концу ужина всех стало ко сну клонить, а некоторые дети просто уснули; Париде тогда поднялся и заявил, что они ложатся спать. Все мы вышли из хижины и попрощались, пожелав друг другу покойной ночи, и мы с Розеттой остались одни на краю «мачеры», вглядываясь в ночную темень, в ту сторону, где, как мы знали, находилось Фонди. Не видно было ни одного огонька, вокруг была тьма и тишина, живыми казались только звезды — ярко сверкали они на темном небе, словно множество золотых глаз, которые смотрели на землю и все о нас знали, между тем как мы ничего о них не ведали. Розетта тихо сказала:

— Какая чудная ночь, мама!

Я спросила ее, довольна ли она, что мы пришли сюда, в горы. Она ответила, что всегда всем довольна, раз она со мной. Постояли мы еще немного, любуясь ночью, а потом она потянула меня за рукав и прошептала, что хочет помолиться — поблагодарить Мадонну за то, что она помогла нам добраться сюда целыми и невредимыми. Тихо-тихо сказала она, словно боясь, что ее кто-то услышит. Немного удивившись, я спросила ее:

— Здесь молиться?

Она кивнула головой и медленно опустилась на колени на траву у самого края «мачеры», потянув за собой и меня. Пожалуй, мне даже понравился этот поступок Розетты — она в ту тихую и спокойную ночь, после стольких хлопот и волнений, будто угадала мое чувство: чувство благодарности к кому-то или чему-то, что нам помогло и нас защитило. Поэтому с охотой я подчинилась ей, сложила руки, как и она, и, беззвучно шевеля губами, быстро-быстро прочитала молитву, которую обычно произносят на сон грядущий. Давно уже я не молилась — с того самого дня, как позволила Джованни овладеть собой. Знала я, что не смогу после этого молиться — грешницей себя считала, но вместе с тем, не знаю почему, и вины своей не чувствовала. И вот теперь, в первый раз, я просила прощения у Господа за то, что у меня было с Джованни, и обещание дала никогда этого больше не делать. Потом, может, под влиянием ночи, такой необъятной и темной, в которой скрыто столько человеческих дел и жизней, я помолилась за всех — за себя и Розетту, за семью Феста и за семью Париде и за тех, кто сейчас укрылся в горах, за англичан, что придут нас освободить, и за нас, итальянцев, что так страдают, а также за немцев и фашистов, которые хоть и виноваты в наших бедах, но ведь они все-таки тоже люди. Признаюсь: по мере того как молитва почти против моей воли все затягивалась, я почувствовала себя растроганной, слезы на глаза навернулись, и, хотя я подумала, что все это, наверно, от усталости, сердце подсказало мне, что чувство это доброе и как хорошо, что я его испытываю. Розетта также молилась, склонив голову, но потом вдруг схватила меня за руку и воскликнула:

— Смотри же, смотри!

Подняла я голову и увидела, как ночную тьму прорезала сверкающая узкая полоска, которая взметнулась высоко-высоко и превратилась в зеленый цветок, а потом медленно опустилась на землю, осветив на мгновение горы вокруг долины, заросли и даже, как мне показалось, дома Фонди. Потом я узнала, что эти зеленые огни, такие красивые, были ракеты, которые пускали, чтобы освещать линию фронта и намечать цели для стрельбы из орудий и бомбежки с воздуха. Тогда мне это показалось добрым предзнаменованием, чуть ли не вестью от Мадонны, будто она давала мне понять, что молитва моя услышана и она мне поможет.

Хочется рассказать об этой молитве особенно для того, чтобы дать представление о характере Розетты, о котором я до сих пор не говорила. Впоследствии, из-за войны, характер ее менялся с каждым днем, поэтому сейчас хочу я показать, какой Розетта была в то время, когда мы с ней пришли в горы, или по крайней мере какой она была тогда в моих глазах. Известно, что матери не всегда знают своих детей, но все же даже теперь, когда она, как я уже сказала, так резко изменилась, думаю, что тогдашнее мое представление о ней в общем было не такое уж неверное. Растила я Розетту заботливо, ухаживала за ней, будто была она дочерью важных господ. Старалась, чтобы она ничего не знала о плохом, что делается на свете, и держала ее, насколько это было возможно, подальше от всего дурного. Не могу о себе сказать, что женщина я религиозная, хотя и хожу в церковь; вера моя какая-то нестойкая, порой, к примеру сказать в ту ночь на «мачере», мне казалось, что я верую, а иногда, как в те дни, когда нужно было бежать из Рима, веры моей как не бывало. Во всех случаях религия никогда не закрывала мне глаз на действительность, на то, что есть на самом деле, и сколько бы священники наши ни трудились объяснять и оправдывать ее, жизнь на каждом шагу опровергает их. Но с Розеттой дело обстояло иначе. Не знаю, может, потому, что воспитывалась она до двенадцати лет у монахинь в полузакрытом монастыре или по характеру своему Розетта была до глубины души религиозна, цельной была ее вера, без колебаний и сомнений. И до того она верила и убеждена была в своей правоте, что даже никогда не говорила о религии и, может, даже не думала о ней: религия для нее была как воздух — им дышишь, он входит и выходит из легких, и мы не задумываемся над этим и даже этого не замечаем. Трудно мне теперь, когда все так изменилось, объяснить, какой была Розетта в те дни, когда мы бежали из Рима. Скажу только, что всякий раз, когда мне случалось подумать об этом, я приходила к мысли, что дочь моя — совершенство. В самом деле, была она из тех людей, про которых даже самые злые языки не скажут ничего плохого. Доброй, искренней, правдивой и бескорыстной была Розетта. У меня характер неровный, могу я и рассердиться, и накричать, а когда теряю голову, то даже ударить способна. Розетта же ни разу мне грубо не ответила, ни разу не затаила на меня обиду и всегда была примерной дочерью. Однако совершенство ее не в том только заключалось, что недостатков у нее не было, но и в том, что всегда она все делала и говорила правильно, именно то, что нужно было говорить и делать, выбирая из тысячи поступков и слов. Иногда я просто пугалась и думала: «Святая у меня дочка». И в самом деле подумать можно, что она святая была, ведь вести себя так по-хорошему, поступать до того правильно, жизни еще не зная и будучи, в сущности, совсем еще девочкой, может только святая. Розетта мало что в своей жизни делала — жила она со мной и после воспитания, полученного у монахинь, помогала мне по хозяйству дома, а иногда и в лавке, — однако вела она себя так, будто все умела и знала. Впрочем, думаю я так теперь, это ее совершенство, казавшееся мне просто невероятным, было от неопытности ее и воспитания, полученного у монахинь. Неопытность и вера, слитые воедино, создали то совершенство, которое я считала непоколебимым, как крепостная башня, но — увы! — оно оказалось непрочным, как карточный домик. В общем, не понимала я, что подлинная святость — это знание и опыт, пусть даже особого рода, а не отсутствие опыта и полное неведение, как это было у Розетты. Но разве это моя вина? Растила я ее любовно и, как все матери на свете, заботилась, чтобы она ничего не знала о плохом в жизни; думала, выйдет она замуж, уйдет из дому, все узнает, а сейчас рано еще. Однако не приняла я в расчет войны; война заставляет нас узнать плохое даже против нашей воли и принуждает неестественным и жестоким образом раньше времени познать его. Так было с нами: совершенство Розетты годилось для мирной жизни, когда торговля шла бойко и мать копила деньги на приданое, и полюбил бы ее славный паренек, женился бы на ней, а она детей народила бы ему и хорошей женой стала бы, после того как была хорошим ребенком и хорошей девушкой. Но такое совершенство не нужно для войны, она требует от людей совсем других качеств, даже не знаю каких, но, конечно, не тех, что были у Розетты.

Ну, хватит об этом. Поднялись мы наконец и побрели вдоль «мачеры» в темноте к нашей комнатке. Прошли мы под окном домика Париде, и я поняла, что он и его домочадцы еще не легли, потому что двигались они и тихо разговаривали меж собой, совсем как в курятнике куры, которые всегда суетятся, прежде чем устроиться спать. Ну, вот и наша комнатка, приткнувшаяся к стене «мачеры», с грубо сколоченной дверью, с черепичной скошенной крышей и окошечком без стекла. Толкнула я дверь, и мы очутились в темноте. С собой у меня были спички, и я первым делом зажгла огарок свечи; потом оторвала от носового платка полоску полотна, скрутила фитилек и опустила его в лампадку с оливковым маслом. Осветив комнату этим ярким, но печальным огоньком, сели мы обе на постель, и я сказала Розетте:

— Давай снимем только юбки и кофточки. Кроме простыни и этого плаща Париде, нам нечем укрыться, если мы ляжем совсем раздевшись, под утро нам станет холодно.

Так мы и сделали и, не снимая рубашек, улеглись в постель. Простыни были льняные ручного тканья, свежие и тяжелые, но это единственное, что было обычного в этой постели, которую, по правде говоря, и назвать постелью нельзя было. Стоило мне пошевельнуться, как я чувствовала, что кукурузные листья подо мной шуршат и сбиваются в кучу и сквозь тонкую материю тюфяка я ощущаю под спиной твердые доски. В жизни мне не приходилось спать на такой постели, даже девчонкой в деревне; были у нас обычные кровати с сеткой и матрасом. Мало того, вдруг, когда я повернулась, подо мной разъехались не то что листья, а доски, и почувствовала я, что проваливаюсь между ними и касаюсь задом пола. Тогда в темноте поднялась я, поправила доски, взбила тюфяк, опять улеглась и тесно прижалась к Розетте, свернувшейся калачиком и лежавшей спиной ко мне у стенки.

Но все равно ночь эта была очень беспокойная. Не знаю уж, в котором часу, может, после полуночи, я проснулась и услышала тоненький-тоненький писк, еще более слабый, чем писк птенцов. Он слышался из-под кровати, и я немного спустя разбудила Розетту и спросила ее, слышит ли она писк. Розетта ответила, что слышит. Зажгла я тогда лампадку и заглянула под кровать. Писк, как я сразу же поняла, шел из ящика, в котором, казалось, ничего не было, кроме множества пучков ромашки и мяты. Но, посмотрев получше, мы обнаружили среди ромашки нечто вроде круглого, свитого из соломы и пуха гнезда, а в нем — восемь или десять новорожденных мышат, не больше моего мизинца, розовых, голеньких, почти прозрачных. Розетта тут же сказала, что не надо их трогать, спим мы здесь первую ночь, и убивать их нельзя — это может несчастье принести. Залезли мы обратно в кровать и хорошо или плохо, но снова уснули. И часу не прошло, как вдруг в темноте чувствую я, как у меня по лицу и по груди двигается что-то мягкое и тяжелое. Я громко закричала от испуга. Розетта опять проснулась, зажгли мы лампадку и — подумать только! — на этот раз увидели кошку. В самом деле, в ногах кровати сидел хорошенький котик, черный, с зелеными глазами, худой, но молодой, с блестящей шерсткой. Смотрел он пристально на нас, готовый ежеминутно выскочить в окошечко, откуда он и пришел. Но Розетта по-своему позвала его — очень любила она кошек и знала, как с ними обращаться, — кот сразу же доверчиво к ней подошел и вскоре уже забрался к нам под простыню и от удовольствия замурлыкал. Спал этот кот всегда с нами, пока мы оставались в Сант-Эуфемии. Звали его Джиджи. У него были свои привычки — приходил он еженочно, после полуночи, залезал под простыню, в середку между нами, и там оставался до рассвета. Ласковый он был, привязался к Розетте, но когда спал между мной и Розеттой, беда, если кто-либо из нас осмеливался пошевелиться: в темноте сразу же раздавалось урчание Джиджи, который будто говорил нам: «Эй, дадите вы мне спать наконец?»

Много еще раз я в ту ночь просыпалась и после мышей и кота и все никак понять не могла, где же я. В одно из таких пробуждений услышала я гул самолета. Летел он совсем низко, медленно-медленно, и мотор его гудел размеренно, торжественно и мягко, будто рассекал он не воздух, а воду. Показалось мне, что в шуме мотора слышатся слова, ободряющие меня и успокоительные. Объяснили мне потом, что самолеты эти назывались «аистами» и посылали их на разведку, почему они и летали так медленно. В конце концов до того я к ним привыкла, что иной раз нарочно старалась не спать, чтобы звук их услышать, а если не слышала, то досада меня брала. «Аисты» эти были английские самолеты, и я знала, что англичане рано или поздно должны прийти освободить нас и дать нам возможность вернуться домой.

Глава IV

Вот и началась наша жизнь в Сант-Эуфемии, так деревушка эта называлась. И казалось, будто живем мы здесь временно и больше двух недель все это не продлится, а в действительности суждено нам было провести здесь целых девять месяцев. По утрам спали мы сколько душе угодно, все равно делать было нечего, однако надо сказать, что, наверное, лишения и волнения в Риме совсем уж допекли нас, потому в первую неделю спали мы иногда по двенадцать, а то и по четырнадцать часов кряду. Ложились мы рано, просыпались ночью и вновь засыпали, а на рассвете вновь просыпались, и сон нас опять одолевал, потом становилось совсем светло, но стоило нам повернуться лицом к скалистой стене «мачеры», а спиной к окошечку, откуда светлился, как вновь мы впадали в спячку, и проспать мы могли чуть ли не весь день-деньской. В жизни моей никогда я так много не спала. Здоровый это был сон, безмятежный, сладкий, как хлеб, испеченный дома, без сновидений и волнений, словом, целительный сон, и с каждым днем прибывали к нам силы, растраченные в Риме и когда мы жили у Кончетты. В самом деле, сон этот, глубокий и непробудный, шел нам на пользу; за неделю мы обе преобразились — заблестели глаза, исчезли черные круги под ними, порозовели и округлились щеки, разгладились и посвежели лица, ясной стала голова. Во сне этом мне казалось, что земля, где я родилась и которую я так давно покинула, вновь принимает меня в свое лоно и отдает мне свою силу. Так бывает с растениями, вырванными с корнем: посадишь их снова в землю, и они быстро набирают силу и опять покрываются листьями и цветами. Да, растения мы, а не люди, или, пожалуй, скорее растения, чем люди, и дает нам силу земля родная, а если ее покидаем, мы уже не растения и не люди, а так, былинки невесомые, гонимые жизнью то туда, то сюда по воле случая.

Спали мы так много и с такой охотой, что все трудности жизни в горах казались нам пустяковыми, и переносили мы их шутя, почти не замечали; так хорошо накормленный и отдохнувший мул одним духом поднимает в гору тяжелый воз и, добравшись до вершины, еще в силах как ни в чем не бывало припуститься веселой рысцой. И все же, как я сказала, нелегкая была жизнь там наверху, и мы это сразу почувствовали. Утро начиналось с множества забот: приходилось с опаской вставать с кровати, чтобы не запачкать ноги, поэтому положила я на полу плоские камушки, чтобы не месить грязь в дождливые дни, когда земляной пол в нашей комнатке превращался в озеро. Потом нужно было принести воды из колодца, был он как раз напротив нашей лачуги. Пока осень стояла, это было нетрудно, но зимой вода на дне колодца замерзала — деревушка-то находилась на высоте почти в тысячу метров, — и по утрам, когда я опускала в колодец ведро, руки у меня коченели от холода, и вода в нем была такая ледяная, что просто дух захватывало. Зябкая я была, самое большее лицо и руки ополаскивала, зато Розетта холод предпочитала грязи и, раздевшись догола, становилась посреди комнаты и выливала на себя полное ведро ледяной воды. Крепкая и здоровая была моя Розетта, вода стекала у нее с тела, будто вся она была маслом смазана, и только несколько капель на груди, на плечах, на животе да на спине оставалось. После умывания выходили мы из дому, и начинались хлопоты со стряпней. Пока осень стояла и хорошая погода, все шло довольно гладко, но пришла зима, и тут начались всякие трудности. Приходилось под дождем ходить в заросли и там садовым ножом срезать тростник и ветки кустарника. Потом мы забирались в хижину, где стряпали, и начиналась пытка с разведением огня. Свежесрезанные и сырые ветки никак нельзя было разжечь, от тростника валил густой черный дым, нам приходилось на землю ложиться, прижимаясь щекой к размокшему, грязному полу, и дуть до тех пор, пока огонь не разгорится. В конце концов мы оказывались с головы до ног в грязи, глаза у нас слезились от едкого дыма, мы вконец выбивались из сил и нервничали — и все для того, чтобы подогреть маленькую кастрюльку фасоли либо поджарить на сковороде яичницу. Ели мы так, как принято у крестьян, то есть в первый раз — часов в одиннадцать утра очень легко, а потом во второй раз — около семи по-настоящему обедали. Утром мы съедали немного поленты, сдобренной жиром сырой сосиски, если же ее не было, то довольствовались луковицей и половиной булки или даже только пригоршней сладких рожков. По вечерам ели суп, я уж о нем говорила, и кусок мяса, почти всегда козлятины; правда, трех сортов она бывала — то мясо козы, а то козла или козленка. После утреннего завтрака делать было нечего, разве что обеда дожидаться. Если погода была хорошая, шли пройтись: огибали гору, все время идя по той же «мачере», доходили до зарослей кустарника, выбирали местечко потенистей и покрасивей, под каким-нибудь деревом, растягивались на траве и так оставались там до самого вечера, любуясь открывавшимся оттуда видом. Но в плохую погоду — а она в ту зиму целыми месяцами держалась — мы оставались в нашей комнатке, я на кровати сидела, а Розетта на стуле, без всякого дела, в то время как Луиза, по обыкновению, ткала на своем станке с оглушительным шумом, о чем я уже говорила. Долгие эти часы, что я провела во время непогоды в нашей комнате, я до смерти не забуду. Дождь, частый и мерный, лил не переставая, и я слышала, как он стучал по крыше и, булькая в водосточной трубе, стекал в канаву. Мы сидели почти в темноте, чтобы не тратить оливкового масла, которого у нас было в обрез; в комнату еле-еле пробивался тусклый свет дождливого дня через окошечко, или, вернее, кошачий лаз — до того оно было мало. Мы сидели молча, потому что не хватало у нас духу говорить о двух вещах, о каких только и было разговору: о голоде да о приходе англичан. Мучительно долго тянулись часы; я потеряла счет времени и часто даже не знала, какой месяц идет и что сегодня за день. Казалось мне, что я совсем поглупела, потому что голова моя не работала с тех пор, как думать становилось все бесполезнее, иногда мне казалось, что я с ума схожу, и, не будь со мной рядом Розетты, которой я как мать пример подавать должна была, просто не знаю, чего бы я только не натворила: с истошным криком могла выскочить из нашей лачуги или же оплеух надавать Луизе, когда она, словно нарочно, чтобы оглушить нас, грохотала на своем станке, а с лица у нее не сходила какая-то угрюмая усмешка, будто она хотела сказать нам: «Вот как мы, крестьяне, обычно живем… теперь нашей жизни хлебнули и вы, барыни из Рима… что вы скажете? Нравится она вам?»

Другое, что меня прямо-таки сводило с ума в течение всего нашего пребывания в горах, — простора не было в нашей деревушке, особенно по сравнению с необозримой панорамой Фонди. Из Сант-Эуфемии перед нами как на ладони была видна долина Фонди, усеянная темными пятнами апельсиновых рощ и беленькими домиками, а подальше, справа, со стороны Сперлонги, виднелась полоска моря. Знали мы, что там, в море, есть остров Понца, иногда в ясные дни его можно было разглядеть, и знали также, что на острове этом — англичане, а значит — свобода. А тем временем, несмотря на привольные просторы перед нашими глазами, продолжали мы жить, двигаться и томиться на тесной длинной «мачере», до того узкой, что, сделав несколько шагов, можно было свалиться вниз на точно такую же «мачеру». Одним словом, сидели мы там наверху, будто птицы на ветке во время наводнения, которые лишь выжидают подходящий момент, чтобы перелететь туда, где посуше. Но момента этого, казалось, мы никогда не дождемся.

После первого приглашения, сделанного в день нашего появления в деревушке, Феста звали нас еще несколько раз, но уже довольно прохладно, а потом в конце концов перестали и вовсе нас приглашать, потому, как сказал Филиппо, у него была семья, и поскольку речь шла о расходе продуктов, то прежде всего он должен думать о семье. По счастью, из долины через несколько дней пришел Томмазино, тащил он на поводу своего ослика, — навьюченного, кстати сказать, как верблюд, — множеством свертков и чемоданов. То были наши продукты, которые Томмазино набрал в долине Фонди отовсюду понемножку, согласно списку, что мы вместе составляли; тот, кто сам не оказывался в подобном положении — с деньгами, которые наделе ровным счетом ничего не стоят, чужой среди чужих, на вершине горы — и не испытал лишений и голода во время войны, тому никогда не понять той радости, с какой мы встретили Томмазино. Трудно это объяснить: люди живут в городах, где обычно в лавках полки ломятся от товаров, и не делают никаких запасов, так как знают: если что им понадобится, они смогут купить, ведь везде вдоволь всего. Так людям и начинает казаться, будто то, что лавки полны товаров, — дело такое же естественное, как смена времен года, как дождь и солнце, день и ночь. Сущая чепуха: товары могут сразу исчезнуть, как это действительно в тот год и случилось, и тогда ни за какие миллионы на свете не купить краюхи хлеба, а без хлеба — смерть.

Итак, появился Томмазино, усталый и запыхавшийся, и сказал мне, ведя за узду ослика, который еле на ногах держался:

— Ну, кума, здесь у вас еды по крайней мере месяцев на шесть хватит, — а затем передал мне все продукты, то и дело сверяясь с обрывком желтой бумаги, на котором я написала ему список. Помню я этот список назубок и привожу его здесь, чтобы дать представление, чего стоила человеческая жизнь осенью 1943 года. Словом, наши жизни — моя и Розетты — зависели от мешка с пятьюдесятью килограммами крупчатки, чтобы печь хлеб и делать лапшу, от второго мешка, поменьше, с кукурузной мукой, чтобы варить поленту, от двадцати килограммового мешочка с фасолью самого низкого качества, с так называемым глазком, и нескольких килограммов гороха, сухого зеленого горошка и чечевицы, пятидесяти килограммов апельсинов, банки сала весом в два кило и нескольких кило сосисок. Кроме того, Томмазино привез также мешочек сухих фруктов, вроде винных ягод, затем орехов и миндаля и довольно много сладких рожков, которыми обычно кормят лошадей, но теперь, как я уже говорила, они вполне пригодились и нам. Отнесли мы все это в нашу комнатку, спрятали большую часть продуктов под кровать, потом стала я рассчитываться с Томмазино и тут увидела, что цены только за одну неделю подскочили на треть. Другой на моем месте подумал бы, что Томмазино сам набавил цены, ведь он ради наживы отца родного не пожалел бы, но сама я лавочница, и когда он мне сказал, что цены поднялись, я сразу же ему поверила: по опыту я знала, что если дела и впредь пойдут так, как сейчас, то есть англичане будут отсиживаться у Гарильяно, а немцы — вывозить в Германию продукты да людей пугать и не давать им работать, то цены поднимутся еще выше и достигнут бог весть каких размеров. Так всегда случается в голодное время: ежедневно исчезает то один, то другой продукт, на рынке с каждым днем становится все меньше людей, имеющих достаточно денег, чтобы покупать продукты, и в конце концов может оказаться, что нет ни продавцов, ни покупателей и все — без денег или с деньгами — умирают с голоду.

Словом, я поверила Томмазино, когда он мне сказал, что цены подскочили, и без звука заплатила ему; потом подумала я, что подобный человек, такой жадный до наживы, что никакая война ему не страшна, в такое время — настоящее сокровище и за него надо держаться.

Заплатила я ему и к тому же, вынимая деньги, показала толстую пачку бумажек по тысяче лир, которую я держала в мешочке под юбкой. Он, как деньги увидел, сразу уставился на них, словно коршун на цыпленка, и тут же сказал, что мы с ним прекрасно споемся и, как только мне понадобится, он достанет мне продукты, но, конечно, всегда по рыночной цене, ни на грош ни больше ни меньше. Тут лишний раз убедилась я, что деньги либо, как было в данном случае, продукты могут внушить уважение к людям. Феста и его жена, видя, что продуктов нам все не везут и приходится обращаться к Париде, который хоть и скрепя сердце, но все же позволял нам питаться вместе со своей семьей, разумеется, за плату, последние дни избегали нас и, когда наступал час обеда или ужина, потихоньку исчезали, словно стеснялись. Но лишь только прибыл со своим осликом Томмазино, надо было видеть, до чего они к нам изменились! Улыбки, поклоны, ласковые слова, всяческие разговоры и — хотя теперь мы в этом уже не нуждались — приглашения к обеду. Они даже пришли, чтобы полюбоваться на наши запасы; и по этому случаю Филиппо, искренне довольный, так как был ко мне расположен, правда, не настолько сильно, чтобы поделиться со мной продуктами, но достаточно, чтобы порадоваться за меня сейчас, когда они у нас есть, сказал мне:

— Мы с тобой, Чезира, здесь единственные, кто может спокойно смотреть в будущее, потому что только у нас двоих есть деньги.

Сын его, Микеле, при этих словах насупился еще больше, чем обычно, а потом процедил сквозь зубы:

— А ты в этом твердо уверен?

Отец расхохотался и, хлопнув его по плечу, сказал:

— Уверен ли я? Да это единственное, в чем я уверен… Ты разве не знаешь, что деньги лучшие, самые верные, самые постоянные друзья, из всех, какие только могут быть у человека.

Слушала я их и слова не проронила. Но про себя подумала, что это далеко не так: ведь сегодня эти, такие верные, друзья здорово меня подвели — ценность их упала на целую треть! Теперь ста лир еле хватает, чтобы купить немного хлеба, а до войны на них можно было полмесяца жить. Скажу я вам, что нет верных друзей во время войны — ни людей, ни денег, ничего. Война сметает все, и вместе с вещами, которые каждый видит, разрушает и то, что для нас невидимо, хотя оно и существует.

С того дня, как прибыли продукты, жизнь в Сант-Эуфемии пошла своим чередом. Утром мы просыпались, одевались, собирали хворост и сучья, разводили в кухне огонь, потом шли немного пройтись, болтая о том и о сем с другими беженцами, затем ели, снова шли прогуляться, готовили и ели во второй раз и наконец, чтобы сберечь оливковое масло в лампадке, очень рано ложились спать. Погода стояла хорошая — мягкая, тихая, ни ветра, ни облачка на небе, чудесная осенняя пора, когда окрестные леса на склонах гор уже тронуты желтизной и багрянцем. Все говорили — погода для союзников самая подходящая, чтобы развернуть быстрое и неудержимое наступление и дойти по крайней мере до Рима, и никто не мог понять, почему они этого не делают и все топчутся где-то возле Неаполя или чуточку севернее. Впрочем, в Сант-Эуфемии это был обычный, чтоб не сказать единственный, разговор. Не переставая твердили все о союзниках — о том, когда они придут и почему не приходят, да как же это так и чем объяснить. Больше всех говорили об этом беженцы — им хотелось как можно скорее вернуться в Фонди к своей привычной жизни; крестьяне же, наоборот, говорили об этом меньше, потому что война, в сущности, приносила им выгоду, ведь они сдавали домики беженцам и вообще по мелочи наживались на них; да к тому же жили они так же, как в мирное время, и приход союзников почти ничего или очень мало изменил бы в их жизни.

Сколько раз говорила я о союзниках днем, прохаживаясь взад и вперед по «мачере», любуясь панорамой Фонди и синеющим вдали морем, или же по вечерам, в хижине Париде, почти впотьмах, сидя перед полупотухшим очагом со слезящимися от едкого дыма глазами, или же ночью, прежде чем заснуть, лежа в постели, обнявшись с Розеттой. Говорила я о них так много, что постепенно стали эти союзники мне казаться какими-то местными чудотворцами, что дождь посылают или хорошую погоду, которым люди то молятся, то бранят их, но всегда чего-нибудь от них да ждут. Ждали все от союзников чего-то необыкновенного, совсем как от святых, и все были уверены, что с их приходом жизнь не только станет нормальной, но даже будет лучше, чем прежде. Нужно было послушать, чего только не говорили по этому поводу, особенно Филиппо. Думается мне, что он представлял себе армию союзников как нескончаемую вереницу грузовиков, наполненных всяким добром, с сидящими в них солдатами, которым приказано раздавать нам, итальянцам, все это даром. И подумать только, что человек пожилой, торговец, считающий себя «умником», вдруг может предположить, будто союзники окажутся такими дураками и станут благодетельствовать нам, итальянцам, за то, что мы затеяли против них войну, убивали их сыновей и заставили их тратить на эту самую войну уйму денег.

Однако сколько-нибудь верных известий об этих благословенных союзниках у нас мало было или, точнее сказать, не было никаких. Иногда в Сант-Эуфемию поднимался из долины Томмазино, но ведь его, кроме черного рынка и денег, ничего не интересовало, поэтому от него нельзя было ничего добиться, кроме каких-то туманных фраз; порой приходил какой-нибудь крестьянин, но, как настоящая деревенщина, нес несусветную чепуху. Иногда с солдатскими ранцами за плечами поднимались к нам парни из Понтекорво продать соль или табак — две вещи, в которых мы больше всего нуждались. Табак был в листьях, сырой и горький, и беженцы его сами крошили и свертывали цигарки из газетной бумаги; а соль была самого плохого качества, такая идет в корм скоту. Парни эти также приносили всякие новости, большей частью самые невероятные; сперва человек им верил, но потом, раскинув хорошенько умом, понимал, что эти вести напоминают подмоченную для веса соль: новости их были столь обильно приправлены фантазией, что могли сойти за правду; и все же потом, при проверке, фантазия испарялась, как вода под лучами солнца, и человек видел, что правды-то в них ни капли не было. Рассказывали они о большом сражении, кто утверждал — к северу от Неаполя, кто — возле Казерты, кто — на дороге в Кассино, а кто — даже совсем близко, у Итри. Все ложь одна. На самом деле парней этих больше всего интересовало продать свою соль и табак, а новости они старались сообщать такие, какие, по их мнению, могли порадовать тех, кто спрашивал.

Единственным событием тех первых дней, напомнившим о войне, были какие-то взрывы, которые однажды утром донеслись к нам со стороны моря, оттуда, где находилась Сперлонга. Взрывы эти слышали мы очень отчетливо, а потом одна женщина, пришедшая продать апельсины, рассказала нам, что немцы взрывают дамбы на низине и осушительные каналы, чтобы задержать наступление англичан, и что скоро все снова затопит вода, и тысячи людей, работавших всю жизнь, чтобы возделать свое крошечное поле, будут разорены — вода ведь уничтожает посевы, и нужны годы, чтобы снова осушить землю и сделать ее пригодной для посева. Взрывы раздавались один за другим, как треск хлопушек на деревенском празднике; вызывали они у меня странное чувство, потому что было в них что-то и праздничное, и вместе с тем я знала, что они несут нищету и горе всем, кто жил внизу, на осушенной равнине. День выдался чудесный, ясный, тихий, на небе ни облачка, и долина Фонди, цветущая, зеленеющая, простиралась до подернутой легкой дымкой полоски моря, настолько голубого и ласкового, что я не могла на него вдоволь наглядеться. И подумала я снова, слушая эти взрывы и любуясь открывающейся передо мной картиной, что люди живут своей жизнью, а природа своей, и когда природа бушует и посылает нам бурю, гром, молнии, дождь, мы сидим у себя в домах и бываем даже счастливы, и наоборот, когда природа улыбается и, кажется, сулит нам вечное блаженство, случается, что мы приходим в отчаяние и жаждем смерти.

Прошло еще несколько дней, а вести о войне были все такими же неопределенными. Люди, приходящие в Сант-Эуфемию из долины, по-прежнему твердили нам об огромной английской армии, двигавшейся по дороге в Рим. Но нужно сказать, что эта огромная армия, видно, двигалась черепашьим шагом, ведь если даже англичане шли пешком и каждую минуту располагались отдыхать, то и тогда они уже давно должны были появиться, а их и в помине не было. Просто я слышать больше не могла этих разговоров об англичанах да о том, какой рай земной будет, когда они придут. Я старалась найти себе какое-нибудь занятие, ну хотя бы вязание. Купила я у Париде немного шерсти и начала вязать на спицах себе фуфайку, смутно предчувствуя, что нам придется оставаться здесь еще кто его знает сколько времени, беспокоясь о том, что, когда наступят холода, у нас обеих не будет ничего теплого. Шерсть была жирная, темная и пахла хлевом. Была она с немногих овец, какими владело семейство Париде. Ежегодно их стригли, а потом, как в старину, пряли шерсть при помощи прялки и веретена и вязали чулки и фуфайки. Впрочем, там, в горах, все шло так, как в далекие времена, при царе Горохе. У семьи Париде было дома все необходимое не только для питания, но и для одежды — полотно, шерсть, кожа; и это было для них большим счастьем, потому, как я уже говорила, денег у них почти совершенно не было, и не делай они все своими руками, пожалуй, им пришлось бы ходить голыми и босыми. Выращивали они лен, держали овец для шерсти, когда резали коров, пускали в ход их кожу на чочи и куртки. Шерсть и лен, как я сказала, они сначала пряли по старинке, а затем ткали на станке в нашей комнате — то Луиза, то сестра, то невестка Париде; впрочем, должна я заметить, что вся эта троица никуда не годилась; и хотя они и сидели вечно за прялкой, веретеном или ткацким станком, но толком ничего делать не умели. Ткань, изготовленная таким способом, кое-как потом окрашивалась в синий цвет при помощи каких-то скверных красок и наконец раскраивалась, чтобы шить из нее брюки и куртки (в жизни своей я не видывала хуже скроенных вещей, будто топором их вырубили), но не проходило и недели, как она рвалась на коленях или на локтях, и женщинам сразу же приходилось латать дыры. Поносив недели две свои обновки, все семейство Париде очень скоро появлялось уже в заплатах и дырах. Да, словом, они ничего не покупали и действительно делали все сами, но делали все плохо и удивительно нескладно. Сын Филиппо, Микеле, с которым я поделилась этими своими наблюдениями, как всегда, покачал головой и ответил мне серьезно:

— Скажи-ка, ну кто теперь работает вручную, когда есть машины? Только такие несчастные, как они, только крестьяне такой отсталой и нищей страны, как Италия.

Не надо думать, что в этих словах Микеле звучало презрение к крестьянам, — как раз напротив. Только он всегда выражал свои мысли в такой форме — ужасно резко, грубо и решительно и вместе с тем — это меня больше всего и удивляло — никогда не повышая голоса, спокойным тоном, словно говорил он об очевидных, бесспорных истинах, о которых уже давно не стоит спорить, и высказывал их так же просто, как другой бы утверждал, что солнце светит на небе или дождь падает на землю.

Любопытный тип был этот Микеле; подружилась я с ним и привязалась к нему, как к сыну родному, поэтому мне и хочется описать его, хотя бы для того, чтобы он в последний раз вновь предстал перед моими глазами. Был он невысокого роста, скорее даже маленький, но широкоплечий и с виду будто горбатый, с большой головой и очень высоким лбом. Носил он очки, держался гордо и высокомерно, с видом человека, который не даст себя никому в обиду и никого не боится. Был он очень ученым и, со слов отца, как раз в том году то ли должен был окончить университет, то ли уже окончил, сейчас не помню. Было ему лет двадцать пять, но благодаря очкам и солидности можно ему было дать все тридцать. Но самым удивительным был его характер, ни капельки не походил он на характер других беженцев и вообще всех тех, кого я до сих пор знавала. Как я уже говорила, свои мнения он выражал с необыкновенной уверенностью, как человек, глубоко убежденный в том, что только он один знает и говорит правду. Вот именно этой его убежденностью, по-моему, и объяснялось то любопытное обстоятельство, которое я уже отмечала: даже когда он говорил что-нибудь резкое и обидное, он никогда не выходил из себя; мало того, говорил он в этом случае таким спокойным, рассудительным голосом и к тому же как бы вскользь, не придавая своим словам значения, будто речь шла о чем-то хорошо известном и уже давным-давно решенном. Но на самом деле это было не так, по крайней мере для меня, так как, слушая, что он говорил, например, о фашизме и о фашистах, я всякий раз испытывала такое чувство, будто он меня по голове стукнул. Подумать только! Целых двадцать лет, то есть с тех пор как я начала понимать, что к чему, мне твердили о нашем правительстве всегда лишь одно хорошее, и хотя бывало, что я и не соглашалась с чем-нибудь, в особенности если дело касалось моей торговли (ведь политикой-то я никогда не интересовалась), в душе все же я считала, что коли газеты всегда одобряют правительство, значит, у них есть на то серьезные причины и не нам, простым и невежественным людям, судить о том, чего мы не знаем и не понимаем. А теперь Микеле решительно все отрицал, и про то, что газеты всегда называли белым, он говорил — черное; послушать Микеле, так в течение двадцати лет господства фашистов ничего хорошего в Италии не было, а все, что было сделано за эти годы, — сплошная ошибка. В общем, по его мнению, Муссолини, все его министры, и все большие шишки, и все, кто что-нибудь да значил, просто настоящие бандиты, вот так он их и называл — бандиты. Я просто совсем огорошена была, слушая эти его слова, произносимые с такой уверенностью, с таким невозмутимым видом. Я всегда только и слышала: Муссолини — это по меньшей мере гений, а его министры — самое малое великие деятели, ну а областные заправилы, скромно говоря, умные и порядочные люди; что касается всех остальных фашистов помельче, то это, без всякого преувеличения, надежные ребята, которым можно довериться с закрытыми глазами. И вдруг теперь все сразу вверх тормашками полетело, и Микеле называл их всех без исключения бандитами! Я все время думала: как это Микеле дошел до таких мыслей; не похоже было, чтобы он, как многие другие, стал размышлять так лишь с той поры, как дела на фронте пошли плохо для Италии. Я уже говорила, что Микеле будто прямо так и родился с этими мыслями, они пришли ему на ум сами, так же просто и естественно, как детям приходят в голову имена, которые они обычно дают растениям, животным, людям. В нем жило извечное, непоколебимое, закоренелое недоверие ко всем и ко всему на свете. Меня в нем это тем более удивляло, что было ему всего лишь двадцать пять лет и потому, можно сказать, никогда в жизни не видел он ничего, кроме фашизма; фашисты его вырастили и воспитали, и, если воспитание вообще что-нибудь да значит, он тоже должен был стать фашистом или по крайней мере одним из тех — а таких людей теперь немало, — кто хоть и критиковал фашизм, но лишь исподтишка и довольно неуверенно. Микеле же, наоборот, несмотря на все свое фашистское воспитание, просто люто ненавидел фашизм. Невольно мне приходила в голову мысль, что, видно, в его воспитании не все шло гладко, иначе он не говорил бы с таким гневом о фашизме.

Кто-нибудь может подумать, что у Микеле, раз он так говорил, были за плечами невесть какие переживания: знаете ведь, если с человеком случается какая-нибудь беда, — а это может произойти даже и при самом хорошем правительстве, — то он потом ко всему подходит с той же меркой, все видит в черном свете, все ему кажется плохим, все — ошибочным. Часто разговаривая с Микеле, я постепенно убедилась, что в жизни он мало что испытал, как и многие люди его возраста и положения. Вырос он в Фонди, где жила его семья, там же он учился в школе, вместе с другими мальчиками, его ровесниками, был сначала в «Балилле», а потом в «Авангарде»[5]. Затем он поступил в Римский университет и несколько лет учился в Риме, живя у своего дяди-судьи. Вот и все. За границей он никогда не бывал, а в Италии, кроме Фонди и Рима, он вряд ли знал другие города. В общем, с ним ни разу в жизни не случалось ничего необыкновенного, а если и случалось, то лишь в мыслях, а не в действительности. К примеру сказать, по-моему, в отношениях с женщинами был он совершенно не искушен, а ведь многим любовный опыт, за отсутствием другого, открывает глаза на жизнь. Много раз он мне сам говорил, что никогда не был влюблен, никогда не имел невесты, никогда не ухаживал за женщиной. Самое большее, насколько я могла понять, он имел несколько раз дело с потаскухами, как это случается со всеми молодыми людьми, у которых, как у него, нет ни денег, ни знакомства. Пришла я в конце концов к выводу, что свои столь крайние взгляды выработал он, почти не отдавая себе в них отчета, может, только из духа противоречия. В течение двадцати лет фашисты надсаживали глотку, крича, что Муссолини — гений, а его министры — великие люди; а он, едва начав мыслить, так же естественно, как растение, что пускает побеги в сторону солнца, стал думать обратное тому, что твердили фашисты. Знаю я, что много в этом загадочного, и не мне, необразованной, темной женщине, понять и судить такое, но я часто замечала, как дети поступают вопреки тому, что им велят делать или что делают их родители; и не от сознания, что родители их поступают плохо, а просто по единственной и вполне достаточной причине, что они — дети, а родители — это родители, и дети хотят тоже жить своей жизнью и строить ее на свой лад, как и родители их прожили свою по-своему. Так, я думаю, было и с Микеле. Фашисты его вырастили, чтобы стал он фашистом, но именно потому, что он живой человек и хотел жить по-своему, Микеле и сделался антифашистом.

В первое время нашей жизни в Сант-Эуфемии он взял привычку проводить с нами почти целый день. Не знаю я, что его к нам тянуло, потому были мы обе женщины простые и, в сущности, мало чем отличались от его матери и сестры; к тому же, как я дальше расскажу об этом, не было у него к Розетте особенного влечения. Может, он предпочитал нас своей семье и другим беженцам потому, что были мы из Рима, не говорили на местном диалекте и не сплетничали насчет всяких дел в Фонди, которые, как он неоднократно заявлял, не только не интересовали его, но даже раздражали. Короче говоря, приходил он с раннего утра, когда мы только вставали, и уходил лишь в часы обеда и ужина — словом, проводил с нами весь день. Мне кажется, что и теперь я вижу его как живого, вот заглядывает он к нам в комнатку, где мы сидим без всякого дела — я на постели, а Розетта на стуле, — и спрашивает веселым голосом: «А что вы скажете насчет небольшой прогулки?» Мы тут же соглашались, хотя прогулки эти были всегда одни и те же: либо мы шли по «мачере», огибая гору, и, идя вдоль склона, могли добраться до другой соседней долины, совсем такой же, как долина Сант-Эуфемии; либо мы поднимались до перевала по каменистым кручам, пробираясь сквозь заросли молодого дубняка; либо же спускались по одной из крутых тропинок, ведущих вниз, в долину. Почти всегда, чтобы не слишком уставать, выбирали мы дорогу вдоль склона и, прохаживаясь по «мачере», доходили до отрогов горы слева от Сант-Эуфемии — ее остроконечная вершина поднималась высоко над долиной. Большое рожковое дерево росло там, густые зеленые заросли были наполнены солнечным светом, а землю покрывал мягкий мох, служивший нам подушкой. Мы усаживались почти на самой вершине одного из крутых отрогов, неподалеку от голубоватой скалы, оттуда открывался вид на Фонди, лежащее внизу. Часами сидели мы там. Что мы делали? Теперь, когда я все вспоминаю, просто даже сказать не могу. Иногда Розетта с Микеле бродили по зарослям, собирая цикламены, много их там в это время года, крупных, красивых, и ярко-розовый венчик их так и горел среди темных листьев. Росли они повсюду, где только был мох. Розетта набирала большой букет и приносила его мне, а я ставила его в банку на столе в нашей комнате, когда мы возвращались домой. А иногда мы просто сидели и ничего не делали: смотрели на небо, на море, на долину, на горы. Сказать по правде, не запомнились мне эти прогулки потому, что ничего примечательного не случалось в это время, не считая разговоров Микеле. Вот слова его я помню хорошо, так же как и его самого. Слова эти были новыми для меня, как и он сам, в жизни никогда я еще не встречала такого диковинного человека.

Обе мы были женщины необразованные, а он прочел много книг и уйму знал. Однако жизнь мне была известна лучше, чем ему; и теперь я думаю, что, несмотря на все прочитанные им книги и все свои знания, был он, в сущности, желторотым птенцом, который жизни совершенно не знал и о многом судил неверно. Помню я, к примеру сказать, один разговор в первые дни:

— Ты, — он нас обеих называл на ты, и мы его тоже, — ты, Чезира, конечно, лавочница и ни о чем другом не думаешь, кроме своей лавки, но торговля тебя не испортила, к твоему счастью, осталась ты такой, какой была в детстве.

Я спросила:

— Какой же?

А он:

— Простой крестьянкой.

Я сказала:

— Ну и плохой же комплимент ты мне сделал… Крестьяне ничего знать не хотят, кроме своей земли, невежды они, живут по-свински…

Микеле рассмеялся и ответил:

— Да, пожалуй, прежде это был бы плохой комплимент… а теперь это комплимент настоящий… теперь те, кто умеет читать и писать, живут в городе и считаются барами, — вот они-то в действительности люди невежественные, некультурные, нецивилизованные… с ними ничего не поделаешь… с вами же, крестьянами, можно начать с самого начала.

Хорошенько не поняла я, что он хотел сказать, и спросила:

— Но что значит начать сначала?

А он:

— Ну, сделать крестьян новыми людьми.

Я воскликнула:

— Видно, голубчик, плохо ты крестьян знаешь… с крестьянами ничего не поделаешь… Знаешь ли ты, кто такие крестьяне? Самые старые из всех людей на земле. Нечего сказать, новые люди! Спокон веков они были крестьянами, еще до того, как люди стали селиться в городах. Крестьяне, они всегда ими и останутся.

Он снисходительно покачал головой и ничего не ответил. Создалось у меня тогда впечатление, что крестьян представляет он себе такими, какими они никогда не были и не будут; пожалуй, скорее, такими, какими ему хотелось их видеть, а не такими, какими они были на самом деле.

Микеле хорошо говорил только о крестьянах да о рабочих, а по-моему, он не знал ни тех, ни других. Однажды я ему сказала:

— Ты вот, Микеле, говоришь о рабочих, а сам их не знаешь.

Он спросил меня:

— А разве ты их знаешь?

Я ответила:

— Понятно, знаю, они часто приходят ко мне в лавку… Они неподалеку живут.

— Какие же это рабочие?

— Ну, разные там ремесленники — водопроводчики, каменщики, электромонтеры, столяры, все они — рабочий народ, каждый трудится как может.

— И что ж, по-твоему, это рабочие? — спросил он с насмешливым видом, будто приготовившись услышать в ответ какую-нибудь глупость.

Я ответила:

— Эх, милый ты мой, не знаю я, кто они… для меня этих различий не существует… они люди как люди… среди них есть и хорошие и плохие… Одни бездельники, другие работяги… одни любят своих жен, другие же бегают за потаскухами… одни пьют, другие в карты играют… В общем, есть всякие, как и везде, как и среди господ, как и среди крестьян, и среди служащих, как среди всех людей вообще.

Тогда он сказал:

— Может, ты и права… ты в них видишь таких же людей, как и все остальные, и ты права… если бы все на них смотрели, как ты, то есть как на таких же людей, как все другие, и в соответствии с этим и обращались бы с ними, то, вероятно, не случилось бы кое-чего и мы не очутились бы тут в горах, в Сант-Эуфемии.

Я спросила:

— Ну а как на них смотрят другие?

А он:

— Они видят в них не таких же людей, как все остальные, а только рабочих.

— А ты как на них смотришь?

— Тоже только как на рабочих.

— Значит, — сказала я, — и твоя вина в том, что мы очутились здесь… Я ведь только твои слова повторяю, хотя тебя и не совсем понимаю: в твоих глазах они только рабочие, а не такие люди, как все мы.

А он:

— Разумеется, я также подхожу к ним как к рабочим… но нужно понять, почему некоторым удобно их рассматривать только как рабочих, а не как людей, чтобы сильнее их эксплуатировать… мне же это удобно, чтобы взять их под свою защиту.

— В общем, — сказала я вдруг, — ты, значит, бунтовщик.

Замолчал он растерянно и потом спросил:

— Это при чем тут?

Я сказала:

— Слышала я, как про это говорил один карабинер — заходил он ко мне раз в лавку; все эти бунтовщики, утверждал он, ведут агитацию среди рабочих.

Помолчал он минутку, а потом говорит:

— Ну так, допустим, что я бунтовщик.

Я от него не отставала:

— А разве ты когда-нибудь вел агитацию среди рабочих?

Пожал он плечами и наконец нехотя признался, что агитации никогда не вел.

Тогда я сказала:

— Вот видишь, ты не знаешь рабочих.

На этот раз он ничего не ответил.

Однако, хотя разговоры Микеле были трудны для нашего понимания, все же Розетта и я всегда предпочитали его компанию обществу других мужчин. Словом, был он самым разумным из всех, и, пожалуй, один он не думал о деньгах и наживе, и поэтому с ним было не так скучно, как с другими. Правда, деньги и нажива — дело важное, но когда слышишь разговоры об этом с утра до ночи, то в конце концов, начинают они действовать угнетающе. Филиппо и другие беженцы только и знали, что говорить о наживе, то есть о купле и продаже, и по какой цене, и с какой прибылью, и как дела шли до войны, и как пойдут они после. Если не говорили о наживе, то играли в карты. Собирались они в комнатке у Филиппо: бывало, усядутся на полу, поджав под себя ноги и прислонившись спиной к мешкам с мукой и фасолью, в шляпах и с сигарами во рту, да часами режутся в карты и так при этом орут и вопят, что казалось — их режут. А вокруг четырех игроков всегда стоят по крайней мере еще четверо зевак, как это бывает в деревенских остериях. Всю жизнь я терпеть не могла карт и не понимала, как это можно целые дни проводить за игрой, зажав в руке такие грязные, замусоленные карты, что на них и фигур не разобрать. Но хуже всего было, когда вместо разговоров о наживе или игры в карты компания Филиппо начинала болтать о всякой всячине — одним словом, молоть всякий вздор. Человек я необразованный и толк знаю в одной лишь торговле да в земле, но и то все время я чувствовала, что эти здоровенные, бородатые пожилые мужчины, когда разговор выходил из круга их обычных интересов, несли околесицу. Ощущала это я тем острее, что могла их сравнивать с Микеле — ведь он не был таким, как они, и хоть мыслей его я частенько не понимала, все равно чувствовала, что мысли эти правильные. Люди эти, повторяю, рассуждали как идиоты, или, я сказала бы даже, как животные, умей животные рассуждать; а когда эти люди глупостей и не говорили, то произносили слова оскорбительные, грубые и жестокие. Вспоминаю я, к примеру, некоего Антонио, булочника. Был это маленький, черный-пречерный человечек; один глаз у него ничего не видел и казался меньше другого — еле-еле его прикрывало короткое веко, которое все время дергалось, будто песчинка ему попала в глаз. Однажды, не помню когда, четверо или пятеро беженцев, и Антонио в их числе, сидя на камнях «мачеры», разговорились о войне, о том, что бывает и что случается на войне, и мы с Розеттой остановились их послушать. Этот Антонио, когда ему было лет двадцать, воевал в Ливии и любил об этом вспоминать, ведь это было самым значительным событием в его жизни, и к тому же он потерял на войне глаз. И вот мы с Розеттой вдруг услышали, как он, уже не помню к чему, говорил:

— Троих наших они убили… мало сказать убили… глаза им выкололи, языки отрезали, ногти вырвали… тогда мы решили проучить их… отправились рано утром в одну из их деревень да сожгли все хижины и поубивали всех мужчин, женщин и детей… маленьким девчонкам, сукиным этим дочкам, штыки между ног втыкали и бросали потом в общую кучу… Разом отбили у них охоту зверства всякие учинять…

Тут кто-то слегка кашлянул, чтобы обратить внимание Антонио на наше присутствие — верно, он нас не заметил, стояли мы за деревом. Антонио, будто извиняясь, сказал:

— Ну, на войне всякое бывает.

Я услыхала эти слова уж когда поспешила вслед за Розеттой, которая повернулась и быстро пошла прочь. Шла она, опустив голову, потом наконец остановилась, и увидела я, что она бледная-бледная, а глаза полны слез. Спросила я ее, что с ней, и она ответила:

— Ты слышала, что говорил Антонио?

А я лучшего ничего не нашла, как бухнуть его же слова:

— Ничего не поделаешь, доченька, на войне всякое бывает.

Она помолчала минутку, а потом сказала, будто разговаривая сама с собой:

— Знаешь что, лучше быть среди тех, кого убивают, чем среди тех, кто убивает.

С того дня мы еще больше отдалились от других беженцев, так как Розетта ни за что не хотела разговаривать с Антонио и даже видеть его.

Однако и с Микеле Розетта не всегда была согласна: вот по вопросу о религии взгляды их очень расходились. Микеле не выносил два вида людей: как я уже говорила, фашистов и потом священников, и трудно сказать, кого из них он больше ненавидел — первых или вторых. Нередко он в шутку говорил, что фашисты и попы — это одного поля ягоды; разница меж ними лишь в том, что фашисты укоротили черную рясу, превратив ее в черную рубашку, тогда как попы носят рясу длинную, до самого пола. Мне от его яростных нападок на религию, вернее сказать на попов, было ни жарко ни холодно; всегда я считала, что в этих вопросах каждый волен поступать по-своему; сама я верующая, но не настолько, чтобы пытаться навязывать свою веру другим. И к тому же я отлично понимала, что в словах Микеле, несмотря на всю их резкость, злобы не было, мне иногда даже в голову приходило, что он так ругал духовенство не потому, что ненавидел именно служителей церкви, а может, потому, что огорчался: не такие они, какими должны быть, и не всегда ведут себя, как им подобает. В общем, кто знает, быть может, Микеле и был по-своему верующим человеком, но, видно, разочаровался он в религии; часто именно такие люди, как Микеле, которые могут быть настоящими верующими, разочаровавшись в религии, особенно яростно ополчаются на священников. Розетта же была в этом отношении совсем другим человеком, чем я: она глубоко верила и требовала того же от других; не могла она допустить, чтобы при ней поносили религию, даже как это было с Микеле, когда он говорил искренне и, в сущности, без злобы. Так, с самого начала при первых же его нападках на священников она сразу же ясно и твердо ему заявила:

— Если хочешь видеться с нами, ты должен прекратить эти разговоры.

Ожидала я, что он станет спорить или рассердится, как иногда случалось, когда ему возражали. Однако, к моему удивлению, он не спорил, ничего не сказал, помолчал немного и заметил:

— Несколько лет назад я тоже был такой, как ты… Я даже серьезно задумывался, не стать ли мне священником… потом у меня это прошло.

Совсем огорошил он меня этим неожиданным признанием: в жизни мне не пришло бы в голову, что он мог иметь такое намерение.

Я спросила:

— Неужели ты всерьез хотел сделаться священником?

Он сказал:

— Честное слово… не веришь, можешь спросить у моего отца.

— А почему же ты раздумал?

— Я тогда мальчишкой был, а потом понял, что у меня нет к этому призвания. Или, вернее, — добавил он с усмешкой, — понял, что призвание-то у меня было, и именно поэтому мне и не следовало идти в священники.

На этот раз Розетта ничего не сказала, и разговор на том и кончился.

Меж тем события назревали, правда, медленно и не в нашу пользу. После множества противоречивых слухов пришло наконец вполне определенное известие: на равнине Фонди расположилась лагерем немецкая дивизия, линия же фронта остановилась на реке Гарильяно. Означало это, что англичане перестали продвигаться, а немцы, в свою очередь, собираются провести зиму с нами. Люди, поднимавшиеся к нам из долины, рассказывали, что там полным-полно немцев, больше всего в апельсиновых рощах, они укрываются вместе со своими танками и палатками, которые сплошь разрисованы зелеными, синими и желтыми пятнами, камуфляжем это называется по-ихнему. Но все это были лишь слухи, никто еще в глаза немцев не видел, я имею в виду тех, кто был с нами в горах, потому пока ни один немец не добирался еще до Сант-Эуфемии. Впрочем, потом произошло одно событие, которое вплотную нас столкнуло с немцами и показало, что это за люди. Рассказываю я о нем, пожалуй, потому, что именно с той поры все изменилось: впервые тогда пришла к нам в горы война и больше уже не уходила.

Итак, среди беженцев, партнеров Филиппо по картам, был один портной, звали его Северино, моложе их всех, маленького роста, худощавый, с желтым лицом и черными усиками. Один глаз у него был всегда прищурен, будто подмигивал, это у него сделалось вот отчего: когда, согнувшись на табурете, шил он в своей мастерской, то всегда один глаз щурил, а другой нет. Северино бежал из Фонди, как и все другие, при первых бомбежках и жил в домике неподалеку от нас с дочкой и женой, такой же маленькой и скромной, как и он. Северино волновался больше всех в Сант-Эуфемии, потому во время войны он вложил все свои деньги в партию английских и итальянских тканей и спрятал их в надежном месте, однако потом оно оказалось вовсе не таким уж надежным, и он целыми днями беспокоился за судьбу своего скромного достояния. Впрочем, Северино быстро переходил от тревоги к надежде, как только переставал думать о настоящем — немцах и фашистах, войне и бомбежках — и принимался мечтать о будущем. Если находился охотник его выслушать, Северино излагал свой план, который, по его словам, даст ему, как только кончится война, полную возможность разбогатеть. План этот в том состоял, что Северино воспользуется для своих целей моментом — может, он продлится полгода, может, год — между окончанием войны и возвратом к нормальной жизни. В эти полгода или год будет нехватка в товарах, транспорт будет нарушен, Италия еще оккупирована, и торговать будет очень трудно, чтобы не сказать невозможно. Вот тогда, в эти полгода или год, Северино и погрузит свой товар на грузовик, помчится в Рим и там разбогатеет, продавая в розницу все, что купил оптом, сбывая отрез за отрезом по баснословным ценам из-за отсутствия в продаже товаров. План этот был правильный, как мы потом увидим, и он показывал, что Северино, быть может, один из всех тех беженцев, что жили с нами в горах, хорошо понимал, что цены будут подниматься: товаров ведь становилось все меньше, а немцы, союзники и сами итальянцы печатали все больше ничего не стоящих денег. Повторяю, план этот был правильный, но, к сожалению, такие хорошие планы часто осуждены на провал, особенно во время войны.

Одним словом, однажды утром, запыхавшись, прибежал с равнины паренек, работавший учеником у Северино. Уже снизу, не добежав еще до «мачеры», он стал кричать портному, в волнении поджидавшему его на краю стены, подпиравшей «мачеру»:

— Северино, у тебя все украли… нашли тайник и забрали твои ткани!

Стояла я неподалеку от Северино и видела, как при этом известии он буквально пошатнулся, будто его кто-то сзади по голове хватил палкой. Паренек тем временем уже поднялся на «мачеру»; Северино схватил его за грудь и, задыхаясь, тараща глаза, бормотал:

— Нет, быть не может… Что ты городишь? Мои ткани? Материю? Украли? Невозможно это… Кто же мог украсть?

— А я почем знаю, — отвечал парень.

Сбежались все беженцы и окружили Северино, а он как сумасшедший метался из стороны в сторону, дико вращал глазами, бил себя полбу, рвал на себе волосы. Филиппо было попытался его успокоить, говоря:

— Да полно тебе, не расстраивайся… может, это только болтают…

— Какое там болтают, — сказал простодушно паренек, — я сам своими глазами видел дыру в стене и пустой тайник.

При этих его словах Северино с отчаянием потряс кулаком в воздухе, будто угрожая самому небу, а затем стремглав бросился вниз по тропинке и скрылся из виду. Всех нас ужасно огорчил этот случай; значит, война все продолжается, даже становится еще более ожесточенной, и у людей совести больше нет, если теперь грабят, то скоро и убивать начнут. Филиппо горячее всех обсуждал это событие, ругая Северино за то, что тот не был достаточно осмотрителен, и кто-то из беженцев ему заметил:

— Ты небось тоже замуровал свое добро в доме у свояка, смотри, чтобы и с тобой чего не случилось.

Тут вспомнила я разговоры, что вели Кончетта и Винченцо, и подумала, что беженец-то прав: ведь у них в доме стенку каждую минуту тоже могли бы разобрать. Но Филиппо решительно покачал головой и с уверенностью сказал:

— Мы с ними кумовья и поклялись святому Джованни… я крестил их сына, а они крестили мою дочь… разве ты не знаешь, что святой Джованни не допустит обмана?

Подумала я тогда при этих словах Филиппо, что хоть он и считает себя великим умником, но у каждого из нас есть свои слабые стороны и каждый может оказаться в дураках: к примеру, мне казалось, что уповать на святого Джованни, имея дело с Кончеттой и Винченцо, было ужасной глупостью, может, и довольно невинной, но все же глупостью. Ничего я не сказала, чтобы подозрений в нем не вызывать. Тем более что один уж получил хороший урок, а его ничему это, видно, не научило.

К вечеру Северино возвратился из долины, с головы до ног покрытый пылью, грустный и подавленный. Рассказал он, что ходил в город и видел проломленную стену и опустошенный тайник; ограбили его дочиста. И теперь он нищий. Сказал он также, что сделать это могли одинаково как немцы, так и итальянцы, но думает он, что скорее всего итальянцы, причем, насколько он мог понять, расспрашивая немногих оставшихся в городе жителей, местные фашисты. Рассказал он все это и умолк, неподвижно сидя, скорчившись, на стуле у порога дома Филиппо, еще более пожелтевший и почерневший, чем обычно; обхватив руками спинку стула, он смотрел одним глазом в сторону Фонди, где у него все украли, а другим глазом, как всегда, будто подмигивал. И пожалуй, тяжелее всего было видеть именно это: обычно люди подмигивают, когда им весело, а он подмигивал, хотя готов был наложить руки на себя от отчаяния. Время от времени он качал головой и тихим голосом говорил:

— Мои ткани… все пропало… дочиста ограбили, — а потом проводил рукой по лбу, словно никак не мог осознать того, что случилось. Наконец он произнес: — Состарился я за один день, — и поплелся к своему домику, не пожелав остаться ужинать у Филиппо, который пытался всячески утешить его и успокоить.

На следующий день видно было, что он только и думает о своих товарах и все ищет способ вернуть их. Уверен он был, что украл их кто-нибудь из местных жителей; и почти не сомневался, что это дело рук фашистов или, вернее, тех, кого теперь называли фашистами, а раньше, до падения фашизма, знали их в долине как бродяг и босяков. Не успели вернуться фашисты, как эти жулики вступили в фашистскую милицию, чтобы грабить и жить за счет местных жителей, которые благодаря войне и бегству всех властей оказались целиком у них в руках.

Теперь Северино вбил себе в голову, что он должен разыскать свои ткани, и, можно сказать, ежедневно отправлялся в долину и возвращался вечером усталый, запыленный и с пустыми руками, но полный, как никогда, решимости. Решимость эта сказывалась также и в его поведении: молчаливым он стал, глаза у него горели, как у безумного, а на лице мускул так ходуном и ходил под кожей, обтягивавшей ввалившиеся щеки. Если кто-нибудь его спрашивал, зачем он каждый день бывает в Фонди, Северино в ответ говорил только: «Хожу на охоту», подразумевая, что он охотится за своими тканями и за теми, кто их украл. Постепенно из разговоров Северино с Филиппо удалось мне понять, что фашисты, которые, по его мнению, украли ткани, имеют свою штаб-квартиру в одной усадьбе, расположенной в местности под названием «Уомоморто»[6]. Было их человек двенадцать, и перевезли они в усадьбу большое количество продуктов, отнятых силой у крестьян. Обжирались они там, пьянствовали и вообще жили в свое удовольствие, а обслуживали их во всех отношениях несколько потаскушек, которые раньше были прислугами и фабричными работницами. По ночам эти фашисты покидали свое логово и уезжали в город, где обходили дом за домом, брошенные беженцами, и тащили все, что под руку попадалось, простукивая прикладами ружей пол и стены и разыскивая тайники. Вооружены они были все автоматами, ручными гранатами и кинжалами и чувствовали себя вполне уверенно, потому что во всей долине, как я уже говорила, не было ни карабинеров — одни давно бежали, других арестовали немцы, — ни полиции, вообще никаких властей.

Правда, остался один агент муниципальной полиции. Но бедняга этот был обременен большой семьей и бродил от деревни к деревне, совсем оборванный и голодный, выпрашивая у крестьян Христа ради кусок хлеба или яйцо. В общем, закона не стало. Единственными блюстителями закона были немецкие жандармы, отличавшиеся от других солдат немецкой армии тем, что они носили на шее нечто вроде нагрудной цепи; но то ведь был их закон, а не наш, итальянский, и его, по крайней мере в отношении нас, вообще вряд ли можно было назвать законом: создан, казалось, он был специально для того, чтобы дать возможность немецким жандармам устраивать облавы, грабить и совершать всевозможные насилия. Дать вам представление о том, что творилось в те времена, вполне может хотя бы такой случай: один крестьянин из деревни по соседству с Сант-Эуфемией в одно прекрасное утро, не знаю уж по какой причине, взял да пырнул ножом восемнадцатилетнего паренька, своего племянника, и оставил его умирать истекающего кровью посреди виноградника. В десять часов утра случилось это. А в пять часов дня убийца пошел к торговавшему из-под полы мяснику купить полкило мяса. О преступлении стало уже известно, люди знали, но никто не решился даже пикнуть: ведь было это его личное дело, да к тому же все его побаивались. Только одна женщина ему сказала:

— Сердце-то есть у тебя? Ты убил своего племянника, а теперь преспокойно идешь покупать мясо…

А он ответил:

— Значит, такая его судьба… никто меня не арестует, потому что теперь и законов-то нет больше, и каждый поступает так, как считает нужным.

Человек этот был прав: никто его не арестовал, он закопал своего племянника под фиговым деревом и продолжал жить припеваючи.

Итак, Северино вбил себе в голову, что суд и расправу чинит он сам, раз все равно теперь этого требовать не от кого. Уж не знаю, чего ему удалось добиться во время этих его походов в Фонди, но вот однажды утром, еле переводя дух от крутого подъема, вдруг прибегает один паренек с криком, что к нам идут немцы, а вместе с ними Северино, немцы, мол, на его стороне, он с ними столковался, и они обещали ему помочь вернуть его ткани. Все беженцы, и мы с Розеттой в том числе, выскочили изломов. Столпилось нас на «мачере» человек двадцать, и мы, не отрывая глаз, смотрели на тропинку, на которой вот-вот должен был показаться Северино с немцами. Все в один голос говорили, что Северино умно поступил и совершенно прав, ведь власть-то теперь действительно в руках у немцев, а немцы — не бродяги и преступники, как фашисты, они не только помогут ему вернуть товар, но и накажут фашистов. Больше всех нахваливал немцев Филиппо:

— Немцы — люди обстоятельные, они все делают по-серьезному — и когда воюют, и когда не воюют, и когда торгуют… Хорошо Северино сделал, что к ним обратился… Немцы не итальянцы, они не анархисты и не враги дисциплины… чего-чего, но дисциплины у них хоть отбавляй, а воровство во время войны — это как раз и есть нарушение дисциплины. Вот я и уверен, что они помогут Северино получить назад его ткани и проучить этих бандитов-фашистов… Молодец Северино, он смотрел прямо в корень вещей: у кого нынче в Италии власть в руках? У немцев. Значит, и надо обращаться к немцам.

Филиппо рассуждал громким голосом, с самодовольным и важным видом поглаживая усы. Ясно было, что он думал при этом о своем добре, спрятанном в доме кума; ему хотелось, чтобы Северино получил назад свои ткани, а воры были бы наказаны, потому что и у него самого тоже было кое-что припрятано и он боялся, что его обкрадут.

Мы же все смотрели в сторону тропинки, и вот наконец на ней показался Северино, но вместо целого вооруженного отряда, который мы ожидали увидеть, мы узрели одного-единственного немца, к тому же простого солдата, а не жандарма. Когда они поднялись на «мачеру», Северино с гордым и довольным видом представил нам немца, которого звали Ганс, что по-нашему значит Джованни. Все окружили его и протянули руки, но Ганс никому не пожал руки и ограничился тем, что приветствовал нас по-военному, щелкнув каблуками и отдав честь, будто желал подчеркнуть этим разницу между ним и беженцами. Ганс этот был маленький блондинчик, с широкими, словно у женщины, боками, с бледным и немного одутловатым лицом. На щеке у него было два или три длинных шрама, и когда кто-то его спросил, где он их заработал, он быстро произнес одно только слово: «Сталинград». Из-за этого ранения лицо его, пухлое, в каких-то вмятинах, словно сплющенное, походило нате яблоки или персики, которые, упав на землю, сплющиваются, сморщиваются, и когда ты их разрезаешь, оказывается, что в середине они наполовину уже сгнили. Глаза у него были голубые, но некрасивые — какие-то линялые, невыразительные, слишком светлые, будто стеклянные. Меж тем Северино с гордым видом объяснял окружающим, что он подружился с этим Гансом потому, что Ганс, вот ведь совпадение, до войны был у себя в городке тоже портным. И вот, как портной с портным, они сразу же нашли общий язык, и он рассказал Гансу о краже, и Ганс обещал ему помочь получить обратно его материю, так как он ведь сам портной и лучше всякого другого может понять горе Северино. В общем, оказалось, немец пришел только один, да и тот не из военной полиции; к тому же разговор с ним был не официальный, а частный, как между людьми одной профессии, оба ведь были портными. Однако немец был в форме, с автоматом на ремне, и держался он как настоящий немецкий солдат, поэтому все наперебой старались умаслить его. Кто допытывался, скоро ли кончится война, кто расспрашивал о России, где он воевал, кто хотел знать, правда ли, что англичане затеяли большую битву, кто справлялся, дадут ли, наоборот, немцы сражение англичанам. По мере того как окружающие засыпали Ганса вопросами, он все больше надувался от важности — совсем как сморщенный воздушный шар, когда начинаешь его надувать. Сказал он нам, что война продлится недолго, потому что у немцев есть секретное оружие; добавил, что русские дерутся хорошо, но немцы лучше; и что немцы скоро дадут англичанам сражение и сбросят их назад в море. В общем, он внушал к себе уважение, и в конце концов Филиппо пригласил его вместе с Северино к себе завтракать.

Пошла я тоже к Филиппо; хоть я уже завтракала, но из любопытства хотелось мне посмотреть на этого немца, первого, который забрался к нам в горы. Пришла я туда, когда они уже принялись за фрукты. Семейство Филиппо было все в сборе, кроме Микеле — он ненавидел немцев и незадолго до того ушел, а когда Ганс с важным видом распространялся о решительной победе, которую немцы вскоре непременно одержат над англичанами, он бросал на него такие мрачные и угрожающие взгляды, что казалось, вот-вот набросится на него с кулаками. Теперь, может под влиянием выпитого вина, немец держался развязно и разоткровенничался. Он то и дело хлопал Северино по плечу, повторяя, что они оба портные и друзья до самой смерти и что он обязательно поможет Северино вернуть материю. Потом вытащил он из кармана бумажник, а из бумажника фотографию, на ней была изображена женщина в два раза выше и толще его, с добродушным лицом, и сообщил, что это его жена. Потом вновь заговорили о войне, и Ганс опять принялся твердить:

— Мы начинаем наступление и сбрасываем в море англичан.

Здесь Филиппо, всячески старавшийся задобрить и умаслить немца, чуточку переборщил:

— Ну разумеется, как же иначе, мы сбросим их в море, этих убийц.

Но тут немец возразил:

— Нет, они вовсе не убийцы, они хорошие зольдаты.

А Филиппо живо подхватил:

— Ну конечно, они хорошие солдаты, всем это известно…

Тогда немец:

— Ах, значит, тебе нравятся английские зольдаты… ты предатель.

Филиппо ему с испугом:

— Да кому они нравятся?.. Я же сказал, что они убийцы.

Но немцу не так легко было угодить.

— Нет, они не убийцы, они хорошие зольдаты… а предателю, как ты, который восхищается англичанами, капут. — И он сделал рукой жест, будто горло перерезал. Короче говоря, что бы ему ни говорили, все ему не нравилось, всем он был недоволен, и мы все перепугались, потому что видели — немец начинает злиться.

В конце концов он вдруг спросил Северино:

— Ты почему не на фронте? Мы, немцы, сражаемся, а вы, итальянцы, сидите здесь… ты должен идти на фронт.

Северино тоже испугался и ответил:

— Меня признали негодным… я слабогрудый, — и он показал себе на грудь.

Это была правда — был он очень болен, говорили даже, что у него осталось одно легкое. Однако немец, обозлившись, схватил его за руку и сказал:

— Тогда ты иди сейчас же со мной на фронт.

С этими словами он приподнялся, будто и впрямь собирался встать и тащить его за собой. Северино побледнел, пытался выжать улыбку, но это ему никак не удавалось. От неожиданности все словно окаменели и не знали, что делать, а у меня от страха душа в пятки ушла. Немец тянул Северино за рукав, а он упирался, цепляясь за Филиппо, и тот тоже, видно было, струхнул. Потом немец неожиданно рассмеялся и сказал:

— Друзья… друзья… ты портной, я портной… ты получишь обратно ткани и станешь богатый… а мне идти на фронт, сражаться и умереть.

И, не переставая смеяться, вновь стал хлопать Северино по плечу. На меня вся эта сцена произвела странное впечатление: будто передо мной был не человек, а хищный зверь, который то урчит от удовольствия, то оскаливается, и не знаешь, что он сделает через минуту и как с ним обращаться. Казалось мне, что Северино обманывается, как те, кто говорит: «Это животное меня знает, оно никогда меня не укусит». И будущее показало, что я не ошибалась.

После этой сцены немец вновь стал любезен, выпил еще много вина и опять, уж не знаю сколько раз, стал похлопывать по плечу Северино, так что тот оправился от испуга и, выбрав минутку, когда немец чем-то отвлекся, успел шепнуть Филиппо:

— Сегодня же мои ткани будут вновь у меня… вот увидишь.

В самом деле, немец вскоре поднялся из-за стола и стал надевать ремень, который снял, когда садился за стол, шутя при этом и показывая нам, что ему теперь приходится застегивать ремень на следующую дырочку, так мы сытно накормили его. Затем он сказал Северино:

— Мы спустимся вниз, а потом ты возвратишься сюда с твоими тканями.

Северино встал. Немец, щелкнув каблуками, попрощался с нами по-военному и, важно выпятив грудь, вышел из домика, и они с Северино стали спускаться вниз по тропинке, которая, петляя по «мачерам», вела в долину. Филиппо вышел вместе с другими проводить их, посмотрел он им вслед и сказал, выражая общее чувство:

— Северино верит этому немцу… я бы, однако, на его месте так бы ему не доверял.

Весь вечер и часть ночи прождали мы Северино, но он не вернулся. На следующий день мы пошли в домик, где жила его семья; жена Северино, сидя в темноте с ребенком на руках, плакала горькими слезами. С ней была старуха крестьянка, которая пряла шерсть на прялке и время от времени, дергая нитку, повторяла одно и то же:

— Не плачь, дочка… Северино скоро придет, и все будет в порядке.

Но жена Северино только качала головой и твердила:

— Знаю, не вернется он… Не прошло и часа после его ухода, как я это почувствовала.

Мы всячески пытались утешить ее, но она не переставала плакать и все время твердила, что во всем виновата она, потому Северино делал все это для нее и девочки, чтобы им хорошо жилось и они разбогатели, а она не остановила его и не помешала ему купить эти проклятые ткани. К сожалению, нечего нам было сказать ей, так как Северино не вернулся — ведь это был факт, а перед лицом фактов все добрые слова на свете ничего не стоят. Пробыли мы у нее весь день, успокаивая ее то так, то эдак, высказывая всевозможные предположения о том, куда исчез Северино; но она продолжала плакать и повторять, что он никогда больше не вернется. На следующий день — то есть на вторые сутки после исчезновения Северино — мы вновь пошли к ней, но ни девочки, ни ее не было дома: оказывается, на рассвете она посадила ребенка на плечи и спустилась в долину разузнать, что случилось с ее мужем.

Несколько дней мы ничего не знали ни о Северино, ни о его жене. Наконец Филиппо, привязанный по-своему к Северино, решил выяснить, что произошло, и послал за стариком крестьянином по имени Николо, который работать в поле уже не мог и обычно целыми днями прогуливался по «мачере», присматривая за детьми. Филиппо сказал ему, что просит его пойти разузнать о Северино, добавив: идти надо в местность «Уомоморто», где засели воры-фашисты. Николо сперва не хотел идти, но когда Филиппо обещал ему триста лир, этот старик, который ради денег полез бы в раскаленную печь, сразу же пошел седлать своего осла. Он сказал, что вернется на следующий день, а ночевать будет у своих родственников в соседней деревне, и наскоро сунул в переметную суму хлебец и кусок сыру. Попрощались мы с ним и пошли его проводить. Он сидел на своем ослике прямой как палка, в черной шляпе, с трубкой во рту, низко свесив по обе стороны свои негнущиеся ноги в чочах и белых обмотках. Филиппо крикнул ему вслед, что лучше всего обратиться к фашисту по прозвищу Тонто[7], он, пожалуй, не самый злобный в этой банде. Старик сказал, что он так и сделает, и уехал.

Прошел этот день и половина следующего, и вот, когда уже начало смеркаться, на «мачере» появился старый Николо, ведя на поводу осла, а верхом на осле не кто другой, как сам Тонто. Когда они приблизились, Тонто слез с осла. Это был мужчина со смуглым худым лицом, заросшим щетиной, с меланхолическим взглядом глубоко ввалившихся глаз и длинным, уныло свисающим носом. Все его окружили; Тонто, видно, растерялся и молчал. Старик взял осла за узду и сказал:

— Немец забрал материю себе, а Северино послал на фронт — строить укрепления… Вот что с ним случилось.

Пробормотав это, старик пошел задать корм своему ослу. От удивления мы все окаменели. Тонто стоял поодаль в смущении.

Тогда Филиппо со злостью спросил его:

— А ты зачем сюда явился? Тебе здесь чего надо?

Тонто сделал несколько шагов вперед и смиренно сказал:

— Филиппо, вы не должны судить обо мне плохо… я пришел, желая оказать вам услугу. Рассказать, как все произошло, чтобы вы не думали, что это сделали мы.

Все смотрели на него с неприязнью, но всем хотелось знать, как это случилось, и наконец Филиппо, хотя и скрепя сердце, пригласил его к себе выпить стакан вина. Тонто не заставил себя долго просить и направился к домику Филиппо, и мы все за ним следом, будто крестный ход. Тонто вошел в дом и присел на мешок с фасолью, а Филиппо, стоя перед ним, налил ему вина; мы же все столпились у порога и тоже стояли. Тонто не спеша выпил и потом сказал:

— Все равно отрицать бесполезно: ткани действительно взяли мы… Знаешь, Филиппо, в такие времена каждый за себя, а Бог за всех… Северино думал, что хорошо запрятал свой товар, а на деле выходит, что все мы знали, где он спрятан. Вот тогда мы и подумали: не возьмем мы — немцы возьмут, доносчик всегда найдется, так уж лучше заберем мы. А потом, Филиппо, ведь жить-то надо? — тут сложил он ладони и потряс ими перед собой, затем поглядел на нас и продолжал: — Ведь у каждого из нас семья, а в такие времена прежде всего думают о своей семье, а потом уж обо всем остальном. Не скажу, что мы поступили хорошо; скажу, поступили так по необходимости. Ты, Филиппо, — торговец, Северино — портной, а мы… мы тоже должны жить… вот мы и устраиваемся… Плохо сделал Северино, что пошел к немцам. Они тут ни при чем. Черт подери, Филиппо, если бы Северино так не злобствовал, мы могли бы с ним поладить — продать ткани и разделить деньги… Ну, скажем, мы сделали бы ему какой-нибудь подарок… в общем, свои люди, сочлись бы… Северино же просто исходил злостью, и случилось то, что случилось. Явились они с этим проклятым немцем, и Северино ругал нас на чем свет стоит, а потом немец навел на нас автомат и сказал, что хочет сделать обыск, а мы ведь в известном смысле подчиняемся немцам, значит, не могли помешать ему. Ткани сразу же нашлись, немец погрузил их на грузовик и укатил вместе с Северино. А Северино, уезжая, нам даже крикнул: «Есть еще справедливость на этом свете!» Нечего сказать, хороша справедливость. Знаете вы, что сделал немец? Отъехали они несколько километров, а навстречу им другой грузовик, полный итальянцев, которых немцы поймали во время облавы и везли на фронт работать на строительстве укреплений. Тогда немец остановил свой грузовик и, угрожая автоматом, заставил Северино слезть и взобраться на грузовик с арестованными. Вот так Северино, вместо того, чтобы получить назад свои ткани, угодил на фронт, а немец, он тоже портной, теперь будет переправлять в Германию отрез за отрезом, откроет там свою мастерскую и оставит с носом Северино и всех нас. Вот я и говорю, Филиппо, зачем ему было вмешивать в это дело немцев? Известно, двое дерутся, а третьему лафа. Так случилось и здесь, и я клянусь, что все это сущая правда.

Филиппо и все мы после тощ, что рассказал Тонто, некоторое время молчали, может, потому, что в его рассказе упоминалась такая вещь, как облава: правда, слухи об облавах доходили до нас и раньше, но никогда еще никто не говорил нам об этом так ясно и спокойно, словно о чем-то вполне естественном. Наконец Филиппо набрался смелости и спросил, что это за облавы. Тонто с безразличным видом ответил:

— Немцы рыщут повсюду со своими грузовиками и забирают всех мужчин, затем отправляют их на фронт, в район Кассино или Гаэты, строить оборонительные сооружения.

— А как там с нашими обращаются?

Тонто пожал плечами:

— Живут в бараках, много работают, мало едят. Знаете сами, как немцы обращаются…

Снова воцарилось молчание, но Филиппо не отставал:

— Ладно, они забирают жителей из деревень на равнине, но не увозят же они беженцев, которые живут в горах?

Тонто вновь пожал плечами:

— Не доверяйтесь немцам. Они поступают так, как едят артишоки: объедают один за другим все листочки… сейчас пришла очередь тех, кто живет на равнине, потом придет черед тех, кто живет в горах.

Теперь никто уже не думал о Северино, всем стало страшно, и каждый думал лишь о себе. Филиппо спросил:

— А откуда ты все это знаешь?

Тонто ответил:

— Знаю потому, что мне целыми днями приходится иметь дело с немцами… Слушайте меня: или вступайте в милицию, как мы, или же вот мой вам совет — получше спрячьтесь… да только как следует, иначе немцы одного за другим выловят вас всех.

Затем он нам кое-что пояснил: сперва немцы производят облавы на равнине и увозят на своих грузовиках всех трудоспособных мужчин, затем они поднимаются в горы и действуют таким образом: спозаранок, пока еще темно, на вершину горы поднимается рота солдат, а потом, когда наступает час облавы, примерно около полудня, они спускаются и рассеиваются по всей горе, так что все, кто находится, как, допустим, мы, посередке, оказываются пойманными, будто мелкая рыбешка в огромную сеть.

— У них все продумано, — заметил здесь кто-то голосом, дрожащим от страха.

Теперь Тонто приободрился, и к нему почти вернулась его обычная наглость. Он даже попытался содрать взятку с Филиппо, который, как он знал, был здесь наиболее денежным человеком.

— Однако, если мы с тобой столкуемся, я смогу замолвить словечко за твоего сына перед немецким капитаном — я его хорошо знаю.

Филиппо был в таком ужасе, что, может, и согласился бы обсудить с Тонто его предложение, но внезапно к Тонто подошел Микеле и резко сказал ему:

— Чего ты, собственно говоря, ждешь? Тебе здесь больше нечего делать.

Все мы онемели от удивления, тем более что у Тонто была винтовка и ручные гранаты, а Микеле был совсем безоружным. Но на Тонто, не знаю уж почему, подействовал тон Микеле. Он довольно нерешительно проговорил:

— Ну, раз так, выпутывайтесь сами… я ухожу.

Затем Тонто встал и вышел из домика.

Все вышли вслед за ним, а Микеле, прежде чем он скрылся из виду, крикнул ему, подойдя к краю «мачеры»:

— А ты вместо того, чтобы шляться, предлагая свои услуги, лучше подумай о себе самом… не сегодня-завтра немцы отнимут у тебя твое ружье и пошлют работать, как Северино.

Тонто обернулся и сделал пальцами рожки от дурного глаза. Больше никогда мы его не видели.

После ухода Тонто мы с Микеле направились домой. Розетта и я обсуждали случившееся, жалея беднягу Северино, который сначала лишился своих тканей, а потом и свободы. Микеле шел, опустив голову, и сумрачно молчал. Вдруг он пожал плечами и сказал:

— Так ему и надо.

Я возмутилась:

— Как ты можешь такое говорить? Этот несчастный остался нищим, а теперь, может статься, его там угробят.

Помолчал он сначала, потом, пройдя немного, почти закричал:

— Пока все не потеряют, ничего они не поймут!.. Все. Они должны все потерять, страдать и плакать кровавыми слезами… только тогда это их научит чему-нибудь.

Я возразила:

— Но Северино ведь не за наживой гнался… Ради своей семьи он старался.

Рассмеялся Микеле злым, горьким смехом.

— Ради семьи!.. Обычное оправдание для всех подлостей «в этой стране»! Ну что ж, тем хуже для семьи.

У Микеле, раз уж о нем зашла речь, в самом деле был своеобразный характер. Дня через два после окончательного исчезновения Северино, разговаривая с ним о всякой всячине, я сказала, что теперь зимой рано темнеет и прямо не знаешь, как убить время. На это Микеле ответил, что если бы мы хотели, он мог бы почитать нам что-нибудь вслух. С радостью мы согласились, хотя у нас не было, как вы, наверно, сами понимаете, привычки к чтению; однако в те дни и книги могли быть развлечением. Помнится мне, я, думая, что он собирается нам читать роман какой-нибудь, сказала ему:

— А про что? Наверно, про любовь?

Улыбнувшись, он ответил:

— Молодец, ты попала в самую точку — именно про любовь.

Решено было, что Микеле почитает нам вслух после ужина, в хижине, как раз в тот вечерний час, когда мы не знали, куда деваться от скуки. Хорошо запомнилась мне эта сцена — она врезалась мне в память сама не знаю почему, потому, может, что в тот вечер в характере Микеле проявилась черта, не известная мне до тех пор. Как сейчас вижу нас с Розеттой и семейство Париде; сидим мы кружком на лавках и чурбанах вокруг полуугасшего очага, почти в полной темноте, и лишь маленькая лампадка, заправленная оливковым маслом, висит позади Микеле, чтобы он мог читать свою книгу. В хижине мрачно, как в пещере: свешиваются с потолка черные космы копоти, колеблющиеся при малейшем движении воздуха; в глубине хижины, погруженной во мрак, сидит мать Париде, будто ведьма из Беневенто, до того она старая и сморщенная, и все прядет и прядет шерсть.

Мы с Розеттой были рады чтению, но Париде и все его семейство, проработав целый день в поле, вечером валились от усталости и обычно сразу же после ужина укладывались спать. Вот и теперь дети уже заснули, прикорнув возле матерей.

Микеле вынул из кармана небольшую книжечку и, не начиная читать, сказал:

— Чезире хотелось услышать что-нибудь про любовь, вот я вам как раз про любовь и прочту.

Одна из женщин, больше из любезности, спросила Микеле: происходила ли эта история на самом деле или же, наоборот, придумана? Он ответил, что, может, она и придумана, но так, будто все произошло в действительности. Затем открыл книгу, поправил на носу очки и наконец объявил, что прочтет нам из Евангелия некоторые эпизоды жизни Христа. Мы все слегка приуныли, так как ожидали, что читать будет он какой-нибудь роман; да к тому же все, что относится к религии, всегда кажется несколько скучным, может, потому, что разные религиозные обряды мы выполняем скорее из чувства долга, чем по искреннему побуждению. Париде, выражая общее чувство, заметил, что все мы знаем жизнь Христа и потому вряд ли услышим что-нибудь для себя новое. Розетта же ничего не сказала; однако потом, когда мы возвратились в нашу лачугу и остались одни, она заметила:

— Ведь если он в Христа не верит, почему же он не оставит его в покое? — Слова Микеле слегка задели ее, но не рассердили. Она питала симпатию к нему, хотя, как и все другие в деревне, в сущности, не понимала его.

Микеле в ответ на слова Париде лишь ограничился тем, что с улыбкой спросил:

— А ты в этом твердо уверен?

Затем он сказал, что прочтет нам про Лазаря, и спросил:

— Вы помните, кто он был?

Все мы, конечно, слышали про этого Лазаря, но при вопросе Микеле почувствовали, что толком не знаем ни кто он, ни что он сделал. Может, Розетта это знала, но и она на этот раз промолчала.

— Вот видите, — сказал Микеле своим спокойным и вместе с тем торжествующим тоном, — говорите, что знаете про жизнь Христа, а даже не помните, кто был Лазарь… а ведь воскрешение Лазаря, как и все остальное, вы могли множество раз видеть в церквах на картинах и фресках, где изображены Страсти Господни, даже и у нас в церкви.

Париде, возможно, подумал, что в этих словах кроется упрек ему, и сказал:

— А разве ты не знаешь, надо ведь потерять целый день, чтобы пойти в церковь, вниз, в долину. Работать нам нужно, и не можем мы терять день даже на то, чтобы пойти в церковь.

Микеле ничего не ответил и начал читать.

Уверена я, что все, кто будет читать эти мои воспоминания, знают историю про Лазаря, и я ее здесь не повторяю, к тому же и Микеле прочитал ее, не прибавив ни слова; что же касается тех, кто ее не знает, пусть прочтут в Евангелии. Скажу здесь только: чем дольше Микеле читал Евангелие, тем больше лица сидящих кругом слушателей выражали если не скуку, то, во всяком случае, полное безразличие и разочарование. В самом деле, все ожидали интересную любовную историю, а вместо нее Микеле читал историю про чудо, в которое они к тому же — по крайней мере, как мне это казалось, — не верили, впрочем, не верил в него и сам Микеле. Но разница между ними и Микеле была. Им было скучно, до того скучно, что две женщины начали шушукаться и потихоньку смеялись, а третья без конца зевала, и даже Париде, казавшийся самым внимательным из всех, клевал носом и сидел с ничего не понимающим лицом. Повторяю, разница между ними состояла в том, что Микеле, по мере того как читал, казался все более растроганным этим чудом, в которое сам не верил. И когда он дошел до фразы: «И рече Иисусе: Я семь воскресение и жизнь», то на мгновение замолк, и все мы видели, что прекратил он чтение потому, что ему мешали слезы. Поняла я, что плакал он над прочитанным и, как потом это стало понятно, сравнивал его с нашей теперешней жизнью. Но одна из скучающих женщин, далекая от мысли, что история про Лазаря могла вызвать слезы на глазах Микеле, заметив, что он плачет, заботливо спросила:

— Тебе что, дым мешает, Микеле?.. Ах, здесь всегда ужасно дымно, ничего не поделаешь, ведь это хижина.

Чтобы понять эти ее слова, нужно напомнить — я, кажется, говорила уже об этом, — что дым от очага не уходил в трубу или в какое-либо отверстие, которых попросту не было, а скапливался в хижине и постепенно просачивался на улицу сквозь плотные связки сухой соломы, настланные на крыше. Поэтому нередко случалось, что все, кто находился в хижине, лили слезы, даже обе собаки и кошка с котятами. Женщина сказала это из любезности, будто хотела извиниться перед Микеле за разъедавший глаза дым, но он вдруг вытер слезы, вскочил и неожиданно для всех закричал:

— И дым, и хижина тут ни при чем… не буду вам больше читать, ничего вы не понимаете… и бесполезно пытаться заставить понять тех, кто все равно никогда ничего не поймет. Впрочем, запомните, что я вам сейчас скажу: каждый из вас — это Лазарь… и я, читая про его воскрешение, говорил о вас, о всех вас… о тебе, Париде, о тебе, Луиза, о тебе, Чезира, о тебе, Розетта, а также и о самом себе, и об отце своем, и об этом негодяе Тонто, и о Северино с его тканями, и о всех беженцах, что скрываются здесь в горах, и о немцах, и о фашистах, что внизу, в долине, — в общем, о всех нас… все мы мертвецы, мы все мертвецы, а думаем, что мы живые люди. Но пока мы будем думать, что мы живые, лишь на том основании, что у нас есть наши ткани, наши страхи, наши делишки, наши семьи, наши дети, до тех пор мы будем мертвецами… и лишь в тот день, когда мы поймем, что мертвы мы, окончательно мертвы, давно уж разлагаться стали, протухли и от нас за сто шагов мертвечиной несет, — только тогда в нас начнет чуточку теплиться жизнь… Покойной ночи!

С этими словами он резко поднялся, перевернув лампадку с оливковым маслом, которая сразу потухла, и, хлопнув дверью, вышел из хижины. Мы все остались впотьмах, застыв от удивления. Потом наконец Париде, роняя все в темноте, ощупью нашел лампадку и зажег ее. Никому не хотелось говорить об этой вспышке гнева; только Париде смущенно и угрюмо пробормотал всегдашним своим тоном крестьянина, который думает, что все хорошо понимает:

— Эх, легко говорить этому Микеле… он барчук, а не крестьянин…

Думается мне, и женщины с ним соглашались: все это рассуждения для господ, которым не надо мотыжить землю и зарабатывать себе хлеб кровью и потом. Короче говоря, мы пожелали друг другу покойной ночи и пошли спать. Наследующий день Микеле сделал вид, что не помнит о происшедшем, но больше уже никогда не предлагал нам читать вслух.

Однако случай этот подтвердил то, что впервые мне пришло на ум в тот день, когда Микеле нам сказал, будто юношей он всерьез задумывался, не стать ли ему священником. В самом деле, думала я, несмотря на его нападки на религию, Микеле все же больше похож на священника, чем на обыкновенных людей, как Филиппо и другие беженцы. Вот, к примеру, его гневная речь, с которой он на нас обрушился, когда, читая про Лазаря, заметил, что крестьяне его не понимают, не слушают и скучают. Если чуточку изменить кое-какие слова, его речь очень была бы подходящей для любого деревенского священника во время воскресной проповеди, когда видит он, что его прихожане, перед которыми он со своей кафедры мечет громы и молнии, сидят с рассеянными лицами и не обращают на него никакого внимания. Словом, это была анафема священника, видит он во всех остальных грешников, которых надо вразумить и на путь истинный наставить, а вовсе не вспышка гнева простого человека, считающего себя таким же, как все.

Чтобы больше не возвращаться к характеру Микеле, хочу рассказать вам еще об одном маленьком случае, подтверждающем то, что я говорила о нем раньше. Упоминала я уже, что он никогда не говорил о женщинах и о любви, и казалось мне, в этой области был он совершенно неопытным. И не потому, что случая ему не представлялось — вы сейчас все поймете из моего рассказа, — а просто потому, что в этих делах он был не такой, как все парни в его возрасте. А вот что произошло: Розетта взяла такую привычку — каждое утро, только встанет, снимала рубашку и мылась совсем голой. Вернее сказать, я выходила из домика, набирала в колодце полное ведро воды и приносила ей; она опрокидывала полведра себе на голову, потом намыливала все тело и выливала на себя другую половину. Была она очень чистоплотна, моя Розетта: первое, что она потребовала, когда мы поселились в Сант-Эуфемии, чтобы я купила у крестьян мыла, которое они сами варили дома; и даже зимой она продолжала так мыться, хотя в горах стояли сильные холода, и по утрам вода в колодце замерзала, и ведро, когда я опускала его в колодец, отскакивало от тонкого слоя льда, прежде чем проломить его, а веревка больно резала руки. Несколько раз пробовала я следовать примеру Розетты, но у меня дыхание спирало, и я, еле живая, с минуту стояла, разинув рот.

Так вот, однажды утром Розетта вымылась, как обычно опрокинув себе на голову ведро воды, и затем с силой растирала себе тело полотенцем, стоя возле кровати и положив под ноги дощечку, чтобы ноги не испачкать на нашем грязном земляном полу. Тело у Розетты было крепкое, сильное, чего никогда нельзя было бы подумать, глядя на ее нежное тонкое личико с большими глазами, чуть-чуть удлиненным носом и пухлым ртом над маленьким, слабым подбородком, совсем как у овечки. Грудь у нее была небольшая, но хорошо развитая, как у женщины, которая уже стала матерью, налитая и белая, словно полная молока, с темными, торчащими вверх сосками, будто ищущими ротик рожденного ею младенца. Но живот у нее как у невинной девушки был гладкий, плоский, даже чуть вдавленный, так что темный густой пушок между ее сильными и округлыми бедрами выдавался вперед и казался хорошенькой подушечкой для булавок. Сзади она тоже была чудо как хороша, будто белая мраморная статуя, как те, что стоят в садах и парках Рима: полные и покатые плечи, длинная спина с крутым, как у молодой лошадки, изгибом, а под ним белые, круглые, упругие ягодицы, такие аппетитные и чистенькие, что так и хотелось осыпать их поцелуями, как делала я, когда ей было два годика. В общем, я всегда думала, что всякий мужчина, конечно, настоящий мужчина, при виде моей Розетты, когда она растирает полотенцем свою гибкую спину и при каждом движении вздрагивают ее красивые, упругие, высокие груди, всякий мужчина, говорю я, должен был бы хотя бы почувствовать волнение, покраснеть или побледнеть, в зависимости от своего темперамента. Голова у мужчины может быть занята чем угодно, но при виде нагой женщины мгновенно все мысли у него разлетаются, как стая вспугнутых выстрелом воробьев, и остается лишь неудержимое влечение мужчины к женщине. Так вот, не знаю уж как, однажды утром, когда Розетта, как я сказала, стояла голая в углу комнаты и вытиралась, пришел к нам Микеле и, не постучав, наполовину приоткрыл дверь. Сидела я у порога и могла бы, кажется, предупредить его: не входи, мол, Розетта моется. Сознаюсь, ничего я не имела против того, что он так внезапно к нам ворвался, мать ведь всегда гордится своей дочерью; в ту минуту моя материнская гордость была сильнее, чем удивление и досада. Я подумала: он ее увидит раздетой… Ну что ж, ведь он это сделал не нарочно… пусть увидит, как хороша моя Розетта. Подумав так, я ничего не сказала, а он, обманутый моим молчанием, широко распахнул дверь и вошел прямо в комнату, очутившись перед Розеттой, тщетно пытавшейся прикрыться полотенцем. Я наблюдала за ним. При виде голой Розетты он на мгновение остановился в нерешительности, будто даже в досаде, потом обернулся ко мне и поспешно сказал, что просит извинить его, может, он пришел слишком рано, но все же хочет сообщить нам важную новость — узнал он ее от одного парня из Понтекорво, который по горным селениям продает табак, — русские начали большое наступление, и немцы отходят по всему фронту. Потом добавил, что ему некогда и он зайдет к нам попозже, и ушел. В тот же день, улучив минутку, чтобы поговорить с ним с глазу на глаз, я, улыбаясь, сказала ему:

— Знаешь, Микеле, ты правда скроен не так, как все парни твоего возраста.

Он помрачнел и спросил:

— Почему ты так думаешь?

А я:

— Попалась тебе на глаза сегодня такая красавица, как Розетта, да еще голенькая, а ты только и думаешь, что о русских, о немцах да о войне и, можно сказать, даже ее не заметил.

Слова мои ему не понравились, и он, чуть не разозлившись, сказал:

— Что еще за чепуху ты городишь? Удивляюсь просто, как ты, мать, говоришь мне это.

Тогда я ему сказала:

— Каждому таракану его детеныш мил. Разве ты, Микеле, не знаешь этой пословицы? А потом, в чем дело? Ведь я не просила тебя приходить сегодня утром, а ты вошел, даже не постучавшись. Может, я бы даже рассердилась, если б ты стал очень пялить глаза на Розетту, но, поверь, в глубине души, именно потому, что я ее мать, мне это, пожалуй, польстило бы даже. А ты и не взглянул на нее, будто и не видел совсем.

Он улыбнулся как-то натянуто, а потом сказал:

— Для меня этих вещей не существует.

И это был первый и последний раз, что я с ним говорила о таких вещах.

Глава V

Вскоре после посещения Тонто с его зловещими рассказами о немецких облавах полили дожди. А весь октябрь простояла прекрасная погода, без малейшего ветра, небо было ясное, воздух свежий, чистый. Когда мы жили там, в горах, в такую погоду, чтобы скоротать дни, казавшиеся нам совершенно нескончаемыми, мы могли хотя бы пойти погулять или же попросту посидеть на воздухе, любуясь открывавшимся видом на Фонди. Но однажды погода внезапно переменилась: встав поутру, мы почувствовали, что парит, а потом увидели, что море затянуто пеленой, а небо покрыто тяжелыми темными тучами, нависшими над свинцовым морем, будто пар над кастрюлей с бурлящим кипятком. Не прошло и нескольких часов, как тучи, подгоняемые слабым влажным ветром, дувшим с моря, закрыли все небо. Беженцы отлично понимали, что это значит, они ведь родились в здешних местах, и сказали нам, что тучи эти дождевые и дожди будут лить не переставая, до тех пор пока сирокко, дующий с моря, не сменится трамонтаной — ветром с гор. Так действительно и было: около полудня начали падать первые капли, и мы забились в нашу комнатку, ожидая, когда дождь перестанет. Но как бы не так: дождь лил весь день и всю ночь, а на следующее утро море стало еще темнее и все небо сплошь затянуло черными тучами, и облака клубились на горах, а снизу, из долины, вместе с порывами сырого ветра ползли все новые набухшие влагой облака. После небольшой передышки снова полил дождь и с тех пор, уж не знаю сколько дней, наверно, более месяца, не переставал ни днем ни ночью.

Людям, живущим в городе, дождь нипочем. Выходишь на улицу, идешь по тротуару или по асфальту мостовой, держа над головой зонтик; а если сидишь дома, у тебя в комнатах деревянный или каменный пол. Нотам, в горах, в Сант-Эуфемии, в хижинах на «мачере», дождь был сущим наказанием Божьим. Целыми днями сидели мы дома, в своей темной комнатке со скошенным потолком, с распахнутой настежь дверью, так как окон не было, и смотрели на дождь, который все лил и лил, образуя перед нашей дверью плотную дымящуюся завесу. Я сидела на постели, а Розетта на стуле, который я заполучила у Париде, уплатив ему за прокат. До обалдения глядели мы на дождь и молчали, а если и говорили, то о дожде да о бедах, какие он несет людям. О том, чтобы выйти на улицу, и думать было нечего, только в случае крайней необходимости выбирались мы из домика, к примеру сказать, чтобы собрать хворост или по естественной надобности. Мы проваливались по щиколотку в грязь, а дождь безжалостно хлестал нас. Даже самому злейшему своему врагу не пожелала бы я испытать того, что испытали мы тогда. Добавлю, что дождь досаждал нам не только на дворе, но и дома: ведь в нашем сарайчике пола не было, и по утрам была такая грязь под ногами, что нам, вставая с постели, приходилось прыгать, как лягушкам, с камня на камень, которые мы специально положили на землю, чтобы не угодить в грязь и не вымазать ноги в густой, шоколадного цвета жиже. Словом, дождь проникал повсюду, и сырость развелась вокруг ужасающая. Стоило за что-нибудь взяться, сделать хотя малейшее движение, как мы оказывались обрызганными грязью: она была на юбках, на ногах — везде, где только можно. Грязь на земле и дождь с неба; Париде и его семья к этому привыкли и все утешали себя, говоря, что эти дожди — дело обычное и даже необходимое, они повторяются из года в год, и ничего другого не остается, как ждать, когда они кончатся. Но для нас с Розеттой это было настоящим мучением, самым ужасным из всего, что нам до тех пор довелось испытать.

Однако еще худшим последствием этих дождей, как нам в конце концов удалось узнать, было то, что англичане из-за дурной погоды остановились на реке Гарильяно и об их наступлении не могло быть и речи. Понятно, стоило только англичанам отказаться от мысли идти вперед, как немцы — по крайней мере так говорили — сразу же решили больше не отступать, а, напротив, закрепиться там, где остановились. Ничего я не смыслю ни в войне, ни в сражениях; знаю только, что однажды, в обычное дождливое утро, прибежал, запыхавшись, крестьянин и принес листок, на котором было что-то напечатано: это был приказ, расклеенный немцами во всех деревнях и селениях. Микеле прочел его и объяснил нам, о чем в нем говорилось: немецкое командование решило эвакуировать население из всего района между морем и горами, в том числе из деревушки, где мы жили, — она действительно упоминалась в приказе. Для каждого населенного пункта был назначен особый день, когда должна была произойти эвакуация, предписывалось не брать с собой ни чемоданов, ни узлов, а только немного продуктов. Словом, надо было бросить на произвол судьбы дома, хижины, скот, сельскохозяйственные орудия, мебель и все свое добро, посадить на плечи детей и идти по горам, крутыми козьими тропами, под дождем, все дальше и дальше, в сторону Рима. Разумеется, эти негодяи немцы, сукины они дети, как обычно, угрожали тем, кто не подчинится, различными наказаниями: арестом, конфискацией имущества, угоном в Германию, расстрелом. Для эвакуации нашей местности был дан срок в два дня, а через четыре приказано было освободить вообще весь район, чтобы немцам и англичанам было где развернуться и на свободе убивать друг друга.

Филиппо и другие беженцы, а также и крестьяне, теперь уже привыкшие смотреть на немцев как на единственных оставшихся в Италии представителей власти, услышав об этом приказе, в первую минуту не столько негодовали, сколько пришли в отчаяние: немцы требовали невозможного, но ведь это же власть, и никакой другой власти, кроме них, нет; значит, скрепя сердце приходится подчиниться или… впрочем, жители не знали, что им остается делать. Беженцам однажды уже пришлось оставить свои жилища, покинув Фонди, и они понимали, что значит бежать; теперь им снова предстояло бежать — по горным тропинкам, в холодную пору, под дождем, лившим, не переставая, с утра до вечера, по топкой грязи, по которой невозможно было добраться не только что до Рима, но даже до конца «мачеры»; идти наобум, без проводника, не зная толком, куда держать путь, — и они совсем пали духом. Женщины плакали, мужчины кляли все на свете, а когда не бранились, то молчали, совсем подавленные. Крестьяне, как Париде и другие знакомые мне семьи, которые тяжело трудились всю жизнь, вручную возводя террасы «мачер», обрабатывая их, строя там домики и хижины, — мало сказать, что пали духом, они просто стали как невменяемые: никак не могли они поверить, что придется уходить. Кто все повторял: «А куда же мы пойдем?..», кто просил еще раз, слово в слово, прочесть приказ и, прослушав его, говорил: «Нет, быть этого не может, это немыслимо». Бедняги, не понимали они, что для немцев ничего невозможного не существовало, когда речь шла о том, чтобы навредить другим. Невестка Париде Анита, у которой было трое малышей, а муж воевал в России, выразила волновавшее всех чувство, вдруг преспокойно, безразличным тоном заявив:

— Да я скорее убью своих детей, а потом себя, чем уйду отсюда!

И я поняла, что говорила она так не только с отчаяния, а потому, что сознавала — идти с тремя маленькими детьми, в зимнюю стужу, по горным тропкам, значило обрекать их на смерть. Так не лучше ли убить их сразу, и дело с концом.

Лишь один Микеле не терял головы, и это, я думаю, потому, что он никогда не считал немцев законной властью: в его глазах, как он часто об этом говорил, они были бандитами, разбойниками и преступниками, просто временно сила оказалась на их стороне, потому что у них было оружие и они пускали его в ход. Прочитав приказ немецкого командования, Микеле только усмехнулся и сказал:

— Ну-ка, шаг вперед тот, кто говорил, что немцы и англичане — это одно и то же и стоят друг друга.

Все промолчали, молчал и Филиппо, его отец, к кому эти слова были обращены. Сидели мы все в хижине вокруг очага, дело было вечером. Париде сказал:

— Ты вот над нами смеешься, а ведь для нас это все равно что смерть… У нас здесь дома, скот, вещи, тут у нас все… Если мы уйдем, что с этим всем станется?

Микеле, насколько, мне кажется, я поняла его характер, любопытный был человек: добрый и в то же время черствый, если хотите, даже великодушный, но вместе с тем и жестокий. Он снова засмеялся:

— Ну и что ж, потеряете все свое добро, а потом, может, и сами умрете… Что же тут особенного? Разве не лишились всего и не умерли тысячи поляков, французов, чехов — словом, все те, чьи страны поработили немцы… Теперь настал наш черед, итальянцев. Пока это происходило с другими, никто из нас и не думал возмущаться, а вот теперь дело коснулось нас самих… нынче мой черед, а завтра твой!

Все были огорошены его словами, и больше всех Филиппо. Его так сильно била нервная дрожь, что он едва мог произнести:

— У тебя все шутки на уме… но сейчас не до шуток.

А Микеле в ответ:

— А тебе-то что? Разве ты не говорил, что немцы и англичане для тебя одно и то же?

Филиппо спросил:

— Что же нам все-таки делать?

И я впервые увидела, что вся его мудрость, выраженная в словах «здесь нет дураков», не стоила ломаного гроша, не могла помочь не только нам, но и ему самому.

Микеле пожал плечами:

— А что, разве не немцы здесь хозяева? Ступайте к немцам и спросите у них, что вам делать. Впрочем, они заставят вас делать то, что написано в этом приказе.

Тогда у Париде вырвалась фраза вроде той, что сказала о своих детях Анита:

— Я возьму ружье и застрелю первого пришедшего сюда немца… Пусть убивают меня потом, ничего не попишешь… по крайней мере на тот свет я пойду не один.

Микеле засмеялся и сказал:

— Молодчина, вот теперь ты начинаешь кое-что соображать.

Никто из нас не знал, что сказать, Микеле продолжал посмеиваться, а остальные молчали, тупо уставившись на угасавший огонь.

Наконец Микеле сделался серьезным и неожиданно проговорил:

— Хотите знать, что вам делать? — Все с надеждой поглядели на него, и он продолжал: — Ничего вам не следует делать, вот и все. Притворитесь, будто никогда и не слыхали об этом приказе. Оставайтесь на своих местах, живите, как жили, наплюйте на немцев, на их приказы и угрозы. Если они и вправду хотят эвакуировать население из этого района, пусть делают это не при помощи клочков бумаги, которым грош цена, а силой. У англичан тоже есть сила, однако плохая погода мешает им применить ее и они стоят на месте. А что касается немцев, то поверьте, если вы никуда отсюда не тронетесь, они не раз подумают, прежде чем решатся послать сюда в горы, по этим тропкам, солдат. Ну, а если даже немцы и придут, ведь не уносить же им вас отсюда на руках. Одним словом, притворитесь глухими. А там видно будет. Разве вы не знаете, что немцы и наши фашисты расклеивают свои приказы где только можно и всегда в них угрожают смертью ослушникам? Я сам во время событий 25 июля служил в армии и дезертировал, а потом фашисты вывесили приказ, в котором под угрозой смерти требовали, чтобы все вернулись в свои части. А я вместо того, чтобы возвратиться в свою казарму, взял да и пришел сюда. Следуйте моему примеру и не трогайтесь с места.

В нашем трудном положении это был самый простой и правильный выход, и все-таки никому он раньше не приходил в голову, потому что — как я уже говорила — все смотрели на немцев как на власть и всем нужна была власть, какая бы она ни была; кроме того, когда люди видят что-нибудь напечатанное на бумаге, всем кажется, что тут уж возражать нечего и надо подчиняться. В общем, в тот вечер все легли спать почти успокоившись, уже с большей надеждой на будущее, чем поутру, когда вставали. На следующий день будто чудо совершилось — никто и не заикался ни о немцах, ни о приказе. Словно все дали себе слово не вспоминать об этом и делали вид, что вообще никогда никакого приказа и в помине не было. Прошло несколько дней, и все убедились, что Микеле был прав; никто не тронулся с места ни в Сант-Эуфемии, ни — насколько нам было известно — в других деревнях. Немцы, видно, передумали и отказались от своего намерения, потому что больше никаких приказов не появлялось.

Сколько дней лил дождь? Думаю, что не менее сорока, как при Всемирном потопе. Теперь к дождям прибавился еще и холод, так как время было уже зимнее. С моря дул порывистый ветер, приносивший туман и сырость; теперь он стал к тому же нестерпимо холодным, и потоки воды, изо дня в день низвергавшиеся на горы из тяжелых туч, смешивались со снегом и маленькими острыми льдинками, коловшими лицо, будто тысячи невидимых игл. Для обогревания в нашей комнатке была лишь маленькая жаровня с углями, которую мы по очереди держали на коленях. Однако чаще всего мы с Розеттой, тесно прижавшись друг к другу, лежали в постели или же шли в хижину и там сидели впотьмах перед очагом, где всегда был разведен огонь. Дождь шел обычно все утро, потом к полудню немного прояснялось, но только самую малость — по небу по-прежнему плыли бесформенные обрывки низко нависших туч, будто набиравшихся сил для новых ливней, а грязно-серое море было сплошь затянуто туманом. Затем, во второй половине дня, вновь начинался дождь и лил беспрерывно весь вечер и всю ночь. Микеле целые дни проводил с нами; он говорил, а мы слушали. О чем он говорил? Да обо всем понемногу. Микеле любил говорить и был речист, как профессор или проповедник, так что у меня не раз вырывалось:

— В самом деле, жаль, Микеле, что ты не сделался священником… знаешь, какие бы ты произносил красивые воскресные проповеди!

Я совсем не хочу сказать, что был он пустой краснобай; говорил он всегда что-нибудь интересное, а разговоры всяких болтунов наскучивают, и потом их и вовсе перестаешь слушать. Микеле же мы всегда слушали очень охотно, и иногда я даже бросала свое вязанье, чтобы лучше понять его мысли. Когда он говорил, то не замечал ни позднего времени, ни потухающей лампадки, ни того, что мы с Розеттой по каким-нибудь своим причинам хотели остаться одни; загоревшись, убежденный в своей правоте, он все говорил и говорил мерным своим голосом, и если я его прерывала словами: «Ну, теперь пора ложиться спать» или же: «Ну, теперь надо обедать», — он всегда с досадой умолкал, и лицо его принимало огорченное выражение, будто он хотел сказать нам: «Вот что значит разговаривать с такими глупыми и вздорными бабами, как вы, — напрасный это труд».

В течение тех сорока дней, когда лили дожди, ничего примечательного не произошло, кроме одного события, о котором я хочу рассказать: касалось оно Филиппо и его кума Винченцо. Так вот, однажды утром, когда, по обыкновению, шел дождь и на небе громоздились одна на другую черные тучи, которые непрерывно нагонял ветер со стороны моря, бурлившего, как кипяток, мы с Розеттой стояли и смотрели, как резали козу, купленную Филиппо у Париде. Филиппо собирался часть мяса оставить себе, а остальное распродать по кускам. Коза, белая с черными пятнами, стояла привязанная к столбу, а вокруг толпились беженцы; от нечего делать они глазели на нее, высчитывая, сколько она весит да сколько мяса выйдет, когда ее освежуют и выпотрошат. Розетта, стоя вместе со мной среди луж и грязи, под моросящим мелким дождиком, сказала мне вполголоса:

— Мама, как мне жалко эту бедную козочку… сейчас она жива, а через минуту ее зарежут. Будь это в моей власти, я бы ее не убивала.

Я сказала:

— А что бы ты тогда ела?

Она ответила:

— Хлеб, овощи… разве нельзя обойтись без мяса? Ведь я тоже создана из костей и мяса, и, пожалуй, мое мясо мало чем отличается от мяса этой козочки. Разве ее вина, что она животное и не умеет мыслить, не может защитить себя?

Привожу я эти слова Розетты прежде всего для того, чтобы вы могли иметь представление о том, как она рассуждала и что думала даже в те дни, в разгар войны и голода. Может, слова ее покажутся наивными и даже глупыми, но свидетельствовали они об особом нравственном совершенстве Розетты, про которое я уже говорила: не могла я найти в ней ни одного недостатка, будто святая она была; может, совершенство ее шло от неопытности и незнания жизни, но, как бы то ни было, оно было искренним и от всего сердца. Позже, как уже я говорила, убедилась я, что было оно очень хрупким и отчасти искусственным, подобно красоте выращенного в теплице цветка, который сразу же никнет и вянет, как только его вынесут на свежий воздух. Однако в ту минуту я не могла не растрогаться и не подумать: какая у меня добрая и милая дочка, а я вовсе не стою ее.

Между тем мясник — звали его Иньяцио — снял пиджак и остался в одной жилетке. Глядя на него, никак нельзя было признать в нем мясника — это был печального вида вялый мужчина с копной седеющих волос, длинными усами и глубоко запавшими голубыми глазами. На столике, поставленном возле столба, к которому была привязана коза, уже лежали два ножа и стоял тазик, совсем как в больнице, когда делают операцию. Иньяцио взял со столика нож, провел им по ладони, пробуя, острый ли он, потом подошел к козе и схватил ее за рога, отогнув ей голову назад. Коза беспомощно поводила глазами — казалось, от страха они вылезут у нее из орбит, — ясно было, она понимала, что ее ожидает. Блеяла она жалобно, будто хотела сказать: «Сжальтесь, не убивайте меня». Иньяцио, все еще держа ее за рога, закусил нижнюю губу и одним ударом всадил ей в горло нож по самую рукоятку. Филиппо, помогавший ему, поспешно подставил тазик под горло козы, и из раны, дымясь на холодном воздухе, фонтаном хлынула черная густая кровь. Коза задрожала, глаза у нее полузакрылись и стали тускнеть — с каждой каплей крови, стекавшей в тазик, жизнь покидала ее. Потом колени у нее подогнулись, и она, можно сказать, доверчиво повалилась на руки человека, убившего ее. Розетта пошла домой под непрерывно лившим дождем, я хотела догнать ее, но пришлось остаться, так как мяса было мало и я боялась, что мне не достанется. К тому же Филиппо обещал отдать мне кишки, а они очень вкусны, если их слегка поджарить на решеточке на медленном огне, причем плиту или таганок надо топить не каменным углем, а древесным или же дровами. Между тем Иньяцио поднял козу за задние ноги и поволок по грязи к двум врытым неподалеку в землю шестам, потом подвязал к ним козу головой вниз: одной ногой к одному шесту, другой — к другому. Все мы столпились вокруг Иньяцио, наблюдая, что он будет делать дальше.

Сначала он взял одну из передних ног козы и отрезал копытце, будто отсек кисть руки. Потом нашел тонкий, но крепкий прутик и просунул его между шкурой и мясом на ножке. Кожа у козы прикреплена к мясу тонкими волоконцами, и содрать ее ничего не стоит, все равно как плохо приклеенный листок бумаги. Просунув прутик, Иньяцио повертел его, чтобы проделать дырочку, а потом, вынув прутик, взял обрубок ножки в рот, словно дудочку, и стал с такой силой в него дуть, что лицо у него побагровело и на шее вздулись жилы. Иньяцио все дул и дул — и коза начала надуваться, так как постепенно наполнялся воздухом промежуток между шкурой и мясом. А Иньяцио все продолжал дуть, и наконец коза раздулась, как полный бурдюк, и качалась в воздухе меж двух шестов, став чуть ли не вдвое толще, чем была. Тогда он выпустил изо рта ножку, обтер выпачканные в крови губы и разрезал ножом кожу вдоль всего брюха — от хвоста до самого горла. Затем начал руками отдирать шкуру от мяса. Было просто странно видеть, как легко снималась шкура, ну будто перчатка. Иньяцио быстро-быстро сдирал шкуру, подрезая ножом жилки там, где она еще крепко держалась. Словом, он постепенно совсем стянул ее и, окровавленную и пушистую, кинул на землю, будто снятую одежду. Коза теперь была точно голая, вся красная, кое-где в белых и синеватых пятнах. Дождик все шел, но никто не двигался с места. Иньяцио снова взял нож, распорол козе брюхо во всю длину и, засунув в разрез руку, крикнул мне:

— На, Чезира, держи!

Подбежала я к нему, и он вытащил груду кишок, разматывая одну за другой аккуратно, будто клубок шерсти. То и дело он кишки обрезал ножом и вешал мне на руку — были они еще горячие, ужасно воняли и выпачкали мне весь рукав. А Иньяцио повторял, будто говоря сам с собой:

— Рубец — блюдо что надо, прямо для королей… даже лучше сказать, раз оно для вас, — блюдо для королев, вымойте их как следует и поджарьте на медленном огне.

В эту минуту раздался крик:

— Филиппо! Филиппо!

Тут мы обернулись, и вот видим — над краем «мачеры» появляется сперва голова, потом плечи и наконец весь Винченцо — кум Филиппо, у которого мы жили до того, как ушли в горы в Сант-Эуфемию. Со своим горбатым носом, глубоко запавшими глазами, запыхавшийся, насквозь промокший и забрызганный грязью, он еще больше, чем всегда, походил на взъерошенную птицу. Еще не поднявшись на «мачеру», он начал уже снизу кричать:

— Филиппо, Филиппо, несчастье… несчастье…

Филиппо, наблюдавший вместе со всеми нами за Иньяцио, со всех ног, задыхаясь от волнения, бросился к нему навстречу:

— Что случилось, говори же, что случилось?

Но Винченцо — он ведь был известный хитрец — сделал вид, что не может перевести дух после такого крутого подъема, и, прижимая к груди руку, повторил глухим голосом:

— Большое несчастье!

Мигом все мы оставили Иньяцио с его козой и окружили Филиппо и его кума; окно в домике Филиппо, стоявшем чуточку повыше, между тем открылось, и в нем показались две женщины — жена и дочь Филиппо. Наконец Винченцо сказал:

— Случилось то, что пришли немцы и фашисты, стали простукивать стены, нашли тайник и выломили стену…

Тут Филиппо перебил его, завопив:

— И они украли мои вещи?!

— Разумеется, — сказал Винченцо, приободрившись, уж не знаю почему, может, оттого, что выложил свое известие. — Все украли, ничего не оставили, ну ничегошеньки.

Сказал он это так громко, что его услышали стоявшие у окна дочь и жена Филиппо. Сразу же начали они во весь голос причитать и, высунувшись из окна, заламывать руки. Но Филиппо не стал терять времени, слушая его объяснения.

— Ложь, все ложь! — принялся он вопить. — Это ты все украл, ты — вор, и немец, и фашист… ты, и эта ведьма твоя жена, и эти преступники твои сыновья! Всех я вас знаю. Вы — шайка бандитов, вы даже святого Джованни не побоялись!

Кричал он как одержимый; вдруг, не успели мы оглянуться, он схватил со столика один из ножей Иньяцио и занес его над Винченцо. По счастью, беженцы успели наброситься на него: они вчетвером держали его за руки, а он отчаянно отбивался, на губах у него выступила пена, и он кричал:

— Пустите меня, я убью его! Пустите меня, я хочу его убить!

А обе женщины в окне заламывали руки и пронзительно визжали:

— Мы разорены! Разорены!

Дождь, мелкий и частый, все шел да шел, поливая всех толпящихся на «мачере».

Микеле наблюдал за этой сценой, можно сказать, чуть ли не с удовлетворением, будто втайне радовался, что его сестра лишилась приданого, а мать — всех домашних вещей. Но вдруг неожиданно подошел он к Винченцо, который продолжал возмущенно повторять: «Кто украл?! Немцы украли, фашисты украли, а мы тут ни при чем», и, будто знал об этом раньше, залез к нему в верхний карман куртки и, вынув оттуда маленькую коробочку, спокойно проговорил:

— Вот кто украл. Ты украл… это кольцо моей сестры.

Открыл он коробочку и действительно показал нам колечко с бриллиантом — потом я узнала, что Филиппо подарил его дочери на день рождения. Едва увидев кольцо, Филиппо издал страшный вопль и, одним рывком освободившись от державших его рук, бросился с поднятым ножом на Винченцо. Но кум его оказался еще проворнее: он, в свою очередь, прорвался через окружавших его людей и пустился наутек вниз по «мачерам». Филиппо хотел было броситься за ним вдогонку, но сразу же сообразил, что толку будет мало: он коротконогий и пузатый, а кум его худой, с длинными, как у страуса, ногами. Поэтому Филиппо поднял с земли камень и запустил им в Винченцо с истошным криком:

— Вор, вор!

Но если Филиппо не бросился за ним, то зато в погоню пустились другие беженцы, и не потому, что им было дорого добро Филиппо, а просто потому, что, когда вспыхивает ссора, все распаляются и у всех начинают чесаться руки. И вот мы видим, как вниз по «мачерам» сломя голову бросаются двое или трое парней; они, будто на крыльях, летят вслед за старым Винченцо, а он мчится, как заяц. Наконец его догнали, схватили за руки и потащили обратно наверх. Филиппо, все время бросавший вниз здоровенные камни, которыми можно было убить человека, теперь обессиленный и задыхающийся, поджидал на краю «мачеры», когда ему приведут его куманька, сжимая в руке нож Иньяцио, еще красный от крови козы. Микеле тогда подошел к отцу и сказал ему:

— Советую тебе войти в дом.

— Нет, я убью его!

— Ты пойдешь домой.

— Я хочу убить его, я должен его убить!

— Дай сюда нож и иди домой.

К моему удивлению, Филиппо, видя спокойствие сына, тоже успокоился, положил нож на стол и побрел к своему домику, из которого неслись вопли и стоны, как из чистилища. А дождь продолжал лить не переставая, и теперь на «мачере» никого не осталось, кроме несчастной козы с распоротым брюхом, покачивавшейся от ветра меж двумя шестами.

Тем временем догнавшие Винченцо парни приволокли его на «мачеру». Беженцы и крестьяне толпой окружили их, расспрашивая Винченцо, как все случилось, причем, как я заметила, скорее с любопытством, чем с осуждением. Винченцо не заставил себя долго просить.

— Не хотел я делать этого, — сказал Винченцо своим замогильным голосом, — никто из нас не хотел делать этого… разве можно, ведь святой Джованни… Филиппо крестил моего сына, а я крестил его дочь… Ведь кровь-то не вода… Я скорее, вот клянусь вам, отрублю себе руку, чем украду… Разрази меня гром, провались я на этом самом месте, если вру…

— Верим тебе, Винченцо, верим, но все-таки как же так случилось, что вы украли?

— Голос виноват… я слышал внутри себя голос, изо дня в день он мне твердил: «Возьми молоток и разломай стену… возьми молоток и разломай стену…» Голос этот не оставлял меня в покое ни днем ни ночью…

— И значит, ты, Винченцо, в конце концов взял молоток, да и разломал стену… так, что ли?

— Именно так.

Тут все обступившие его беженцы и крестьяне расхохотались, а потом, порасспросив еще немножко, отпустили его и вернулись к Иньяцио и козе. Однако Винченцо что-то не торопился уходить. Он пошел бродить по деревушке из дома в дом, от хижины к хижине и всюду просил стаканчик вина. И потом снова и снова рассказывал про голос, и все покатывались со смеху; он же сам не смеялся и смотрел на смеющихся с обалделым видом, похожий на оглушенную, взъерошенную птицу, и, казалось, не понимал, над чем хохочут люди. Наконец уже под вечер он ушел грустный-грустный, будто обокрали его, а не Филиппо.

В тот же вечер Микеле, зайдя в хижину, где я с Париде и его семейством готовила из кишок козы рубец, сказал, как бы поясняя происшедшее днем:

— Мой отец — неплохой человек, но из-за нескольких простынь и кое-каких золотых вещиц он сегодня чуть не убил человека. А вот во имя идеи все мы не способны даже курицу зарезать.

Париде, смотря в огонь, медленно проговорил:

— Разве ты не знаешь, Микеле, что для людей их добро важней, чем идеи?.. Возьмем, к примеру, наших попов: если на исповеди ты ему покаешься, что украл, он тебе ласково-ласково велит читать молитву святому Джузеппе, а потом, через некоторое время, снимет с тебя епитимью — и все в порядке. А вот если ты придешь в его домик при церкви и что-нибудь украдешь у него самого, ну там серебряную ложку или вилку, так он сразу поднимет такой крик… и, будьте покойны, греха этого он тебе не отпустит, а пошлет за карабинером и велит тебя арестовать. А уж если так поступает священник, то что же требовать от всех нас, грешных?

Вот это было самое примечательное, что произошло во время дождей. В остальном жизнь текла своим чередом: пустые разговоры о войне и погоде, о том, что мы будем делать, когда придут англичане, и что мы будем делать потом, а главное, сон, долгий сон, по двенадцать, четырнадцать часов кряду. Порой, проснувшись, мы прислушивались к шуму дождя, стучавшего по черепичной крыше и булькавшего в водосточной трубе. И снова еще крепче засыпали, тесно прижавшись друг к другу на нашей кровати из шатких досок, на тюфяке, набитом сухими кукурузными листьями, а доски нередко под нами разъезжались, и каждую минуту мы могли очутиться посреди ночи на полу. У семейства же Филиппо и вообще у беженцев было лишь одно занятие: досыта есть. Можно сказать, они только и делали, что с утра до вечера пировали, нажираясь до отвала. По их словам, еда была единственным средством прогнать тоску; говорили они еще, что запасы не к чему беречь, потому что с приходом англичан всего будет вдоволь, цены упадут и все эти продукты никому не будут нужны. Но я про себя думала: «Надейся на добро, а жди худа».

Я тоже была уверена, что англичане рано или поздно придут. Но когда? Стоило им, по каким-то своим причинам, на месяц-два задержаться — и кончено: все здесь умрут с голоду. И поэтому в то время, как другие жрали в три глотки, я в нашей лачуге ввела строгий порядок. Ели мы раз в день, около семи часов вечера: полную мисочку фасоли и немного мяса, чаще всего козлятины, ломоть хлеба, всегда одинаковой толщины, несколько сушеных фиг. Иногда я варила поленту, иногда вместо фасоли мы ели горох или чечевицу, а вместо козлятины — говядину. По утрам же мы с Розеттой отрезали на двоих один ломоть хлеба и съедали с ним сырую луковицу. Иной раз мы обходились и без хлеба, а грызли сладкие рожки, которые обычно идут на корм лошадям, но в голодное время и для людей сойдут. Розетта нередко жаловалась, что она голодна — молодым, известно, больше хочется есть, — и тогда я советовала ей поскорей ложиться спать; я знала, что спать — все равно что есть: во сне человек сил своих не тратит, а, наоборот, их накапливает. Короче говоря, жила я, как крестьяне, которые, в отличие от беженцев, были благоразумны, даже скупы и ценили продукты на вес золота. Конечно, они были люди, привычные к голоду, и чутье им подсказывало, что и при немцах, и при англичанах они все равно будут жить впроголодь, потому что денег у них по-прежнему не будет, а урожай никогда не бывает достаточно хорош, чтобы хлеба хватило до будущего года. Так вот в некотором смысле чувствовала я себя больше крестьянкой, чем беженкой, и не могла побороть в себе неприязни к беженцам, особенно к лавочникам, которые за чужой счет обогащались и теперь рассчитывали, как только придут англичане, снова взяться за свое дело. Кто-нибудь, пожалуй, скажет, что ведь я сама-то лавочница; да, верно это, но я родилась крестьянкой и теперь, живя вместе с крестьянами, в деревне, снова почувствовала, что я крестьянка, как чувствовала это в те времена, когда девушкой оставила свое селение и, выйдя замуж, уехала в Рим.

Ну, хватит об этом. Так мы жили, значит, дней сорок, а потом, в конце декабря, в одно прекрасное утро, как обычно, проснулись — и увидели, что ночью ветер переменился. Небо было ослепительно голубое, яркое, глубокое, еще розовевшее от зари и усеянное множеством уносившихся прочь красноватых и серых тучек — последних дождевых туч кончавшейся осени. Далеко внизу, в стороне Понцы, впервые после долгих дней виднелось сверкающее море, темно-темно-синее, почти черное. Равнина Фонди, уже в зимнем уборе, не зеленая, а скорее серая, была подернута дымкой утреннего тумана, как всегда бывает перед погожим, ясным и солнечным днем. С гор дул трамонтана — ледяной, сухой, режущий лицо ветер, а под ветром скрипели и гнулись голые ветви дерева, росшего около нашего домика. Выйдя из дому, я увидела, что жидкая грязь на «мачере» подсохла, покрылась твердой коркой, хрустевшей под ногами, она искрилась и сверкала, словно усеянная осколками стекла: за ночь здорово подморозило. Эта перемена погоды вновь вселила надежду в сердца беженцев. Все высыпали из своих домиков на утренний морозец и принялись обнимать и поздравлять друг друга: вот теперь, когда настала хорошая погода, англичане начнут широкое наступление — и конец войне!

Англичане действительно явились час в час, только не совсем так, как их ожидали беженцы. В то первое погожее утро, около одиннадцати часов, когда все, как закоченевшие ящерицы, вылезли из домов погреться на солнышке, мы вдруг услышали далекий рокот — постепенно приближаясь, он все нарастал, становился все мощнее и, казалось, наполнил небо. Сначала все мы не знали, что это такое, потом поняли, в чем дело. Поняла и я: такой рокот я уже слышала много раз в Риме, и днем и ночью.

Беженцы закричали:

— Англичане! Самолеты, летят английские самолеты!

И вот в самом деле из-за вершины горы в солнечном, безоблачном небе появилась первая четверка. Самолеты, серебристые и красивые, сверкали на солнце и казались высоко в небе тончайшими серебряными брошками, какие делают в Венеции. Но вот вслед за ними летят еще четыре самолета, потом — еще четыре, в общем, двенадцать самолетов. Летели они ровнехонько, словно связанные между собой невидимой ниточкой. Теперь гул наполнил все небо, и, сказать по правде, хотя он мне и напомнил немало ужасных часов, проведенных в Риме, услышав его, я даже немножко обрадовалась — мне казалось, что в этом рокоте будто звучит какой-то грозный, но вместе с тем обнадеживающий нас, итальянцев, голос и он приказывает фашистам и немцам убраться из Италии. Я, как и все, с сердцем, замирающим от волнения и полным надежды, смотрела, как самолеты уверенно летели прямо на Фонди, на его раскинутые в долине белые домики, утопавшие в темной листве апельсиновых садов. Потом вокруг самолетов вдруг замелькали в небе маленькие белые облачка, и сразу же вслед за этим захлопали один за другим сухие и торопливые выстрелы немецких зениток. Видно, много было у немцев этих зениток: стреляли они со всех концов долины. Нужно было только послушать, что говорили беженцы:

— Палят, бедняги… напрасно стараются, все равно не попасть… завтра им всем капут… Стреляйте, стреляйте, ни черта вы им не сделаете!

Казалось, действительно огонь зениток нисколько не мешал самолетам — они все летели и летели вперед. Затем мы услышали более сильный и более глухой удар и увидели белое облачко уже не на небе, а на земле, среди домов и садов Фонди. Самолеты начали сбрасывать бомбы.

Не скоро я забуду то, что произошло после взрыва первой бомбы, потому, наверно, что я еще никогда в своей жизни не видела, чтобы люди так быстро переходили от радости к отчаянию. Теперь бомбы сыпались на город одна за другой, и я не успевала считать белые облачка разрывов, которые появлялись совсем близко друг от друга.

«Мачера» огласилась воплями беженцев, а всего минуту назад они так радовались самолетам. Они плакали и громко причитали, совсем как дочь и жена Филиппо, когда Винченцо заявил, что немцы украли приданое. Все кричали, бегали взад и вперед по «мачере» и махали руками, словно хотели отогнать самолеты.

— Убийцы, там мой дом! Они разрушают наши дома! Горе нам! Мой дом! Мой дом!

А бомбы между тем продолжали сыпаться, как сыпятся спелые яблоки, если потрясти яблоню. Зенитки били без передышки, яростно, со всех сторон; оглушающий их грохот не только наполнял все небо, но, казалось, даже сотрясал землю. Самолеты пролетели над всей долиной, до самого берега, а потом там, где в лучах солнца сверкало море, сделали крутой поворот и вернулись обратно, сбросив новую порцию бомб. Беженцы сначала попритихли, думая, что самолеты совсем улетают, а теперь снова принялись рыдать и вопить еще громче, чем раньше. Но в тот самый момент, когда эскадрилья, все так же ровно и четко держа строй, уже, казалось, действительно собиралась улететь в ту сторону, откуда появилась, второй самолет в последнем звене вдруг вспыхнул ярким красным пламенем, потянувшимся за ним, будто шарф, по голубому небу. Зенитки наконец попали в цель: подбитый самолет отстал от других, и огненный шарф, широкий и яркий, окутал целиком всю маленькую серебристую машину. Вы только бы послушали, что теперь кричали беженцы:

— Молодцы немцы! Всыпьте этим убийцам, сбейте их всех!

Розетта вдруг закричала:

— Мама, смотри, как красиво — парашютисты!

В самом деле, в то время как горящий самолет летел в сторону моря, я увидела, как в небе один за другим раскрываются белые зонтики парашютов. Под каждым из них, покачиваясь от ветра, чернело что-то маленькое: то были фигурки летчиков. Парашютов открылось семь или восемь, и они медленно-медленно опускались вниз. Зенитки замолчали, а подбитый самолет, кувыркаясь в воздухе, падал все ниже, пока не исчез за холмом, откуда сразу же донесся оглушительный взрыв. Потом все стихло.

Теперь снова наступила тишина; только вдалеке, в той стороне, где скрылись самолеты, еще раздавался слабый металлический звон да на нашей «мачере» оглашали воздух рыдания и проклятия беженцев. Серебристые зонтики парашютов продолжали медленно опускаться вниз, а всю долину Фонди окутал серый дым, сквозь который то здесь, то там пробивалось яркое пламя пожаров.

Итак, англичане пришли, но пришли они, чтобы разрушить дома беженцев. И теперь также Микеле проявил какое-то странное жестокосердие, причем совершенно неожиданным для меня образом. Вечером того дня, когда мы, сидя в хижине, говорили о воздушных налетах, он вдруг сказал:

— Знаете вы, что говорили эти самые беженцы, которые теперь так жалобно оплакивают свои дома, в те дни, когда газеты сообщали, что наши бомбардировщики превратили, как тогда выражались, в новое Ковентри какой-нибудь город противника? Вот что они говорили — я это слышал своими ушами: «Ну что ж, если их бомбят, значит, они того заслуживают». Я спрашивал их: «Неужели же вам не жаль этих несчастных, которые теперь остались без крова и должны бежать неизвестно куда, голые и босые, как цыгане?» А они в ответ: «Да, их жаль, конечно, но не больше, чем всех тех, кто лишился крова раньше их». Так вот я говорю тебе, Чезира, — нынче мой черед, а завтра твой. Они ликовали, когда бомбили англичан, французов, русских, а теперь настал и их час. Разве это не справедливо? Скажи, Розетта, ты веришь в Бога, разве ты не видишь в этом перста Божьего?

Розетта, как обычно, когда он касался религии, ничего не ответила, и разговор наш на этом и кончился.

Словом, после той первой бомбежки беженцы, все как один, бросились в долину посмотреть, целы ли их дома, и почти все вернулись с хорошей вестью, что дома их уцелели и вообще разрушения в городе не так ужасны, как казалось поначалу. Правда, было двое убитых: старик нищий, спавший в разрушенном доме на окраине города, и, как это ни удивительно, тот фашист, который прозывался Обезьянка и угрожал нам ружьем, когда мы жили у Кончетты. Обезьянка умер, как и жил: в то утро, благо была хорошая погода, он пошел в Фонди и взломал железную штору одной галантерейной лавки. В дом попала бомба, и Обезьянку нашли под обломками среди мотков тесьмы и рассыпанных пуговиц — в руке он еще сжимал какую-то украденную вещь. Я сказала Розетте:

— Ну что ж, если умирают такие люди, как этот фашист, то мы только должны сказать войне спасибо.

Но я удивилась, увидев, как по лицу у нее текут слезы, и услышав ее ответ:

— Не надо так говорить, мама… он такой же несчастный, как и все.

А вечером Розетта вздумала молиться за него, за спасение его души, хотя душа его была еще черней, чем та черная рубашка, что была на нем, когда его убило бомбой.

Забыла сказать я, что в те дни был еще один покойник — Томмазино. Я хорошо знаю, как и почему он умер, — была я вместе с ним, когда произошло то, что было причиной его смерти. Несмотря на дождь, холод и непролазную грязь, он продолжал все это время торговать. Покупал он продукты у крестьян, у немцев, у фашистов и потом перепродавал их беженцам. Продуктов теперь стало мало, но он все ловчил и где-то раздобывал соль, табак, апельсины, яйца. Конечно, он сильно взвинтил цены и, насколько я знаю, здорово наживался. Целыми днями он бродил по долине, не обращая внимания на опасность, и не потому, что был смельчаком, а потому, что деньги были ему дороже собственной шкуры. Ходил он небритый, в подвернутых выше щиколоток рваных брюках, всегда в забрызганных грязью ботинках — ни дать ни взять Вечный жид. Семью он давно поселил у каких-то крестьян, обитавших еще выше по склону, чем Париде, а тем, кто спрашивал его, почему он не живет с семьей, отвечал:

— Торговля у меня, хочу торговать до самой последней минуты.

Подразумевал он — до самой последней минуты войны, но не знал, однако, что ему суждено было торговать до последней минуты жизни.

Ну так вот. Положила я однажды в корзиночку восемь яиц и пошла вместе с Розеттой вниз, в долину, где в апельсиновых рощах разбили свои палатки немцы, чтобы выменять у них яйца на солдатский хлеб. Случайно как раз в тот день в Сант-Эуфемию пришел по делам Томмазино и вызвался проводить нас. Уже пятый день после той первой бомбежки стояла хорошая погода. Томмазино шел, как всегда, впереди, без разбору шагая по камням и выбоинам сбегающей вниз тропинки, и молчал, погруженный в свои расчеты; мы же шли позади и тоже не разговаривали. Узкая тропка вилась зигзагом по левому склону горы, а потом, миновав загромождавшую путь скалу, шла вдоль пологого уступа и затем вновь сбегала вниз по правому склону. Этот плоский уступ, вернее площадка, был поистине странным местом: весь он был усеян голыми остроконечными скалами забавной формы, напоминавшими сахарные головы. Скалы были серые, будто кожа у слона; здесь и там среди них зияли большие и маленькие пещеры. Меж этих скал росло множество кактусов с утыканными острыми иглами зелеными мясистыми листьями, которые топорщились, точь-в-точь как накрахмаленные круглые воротнички священников. Тропинка вилась между кактусами и скалами вдоль ручейка. Я просто никак не могла на него налюбоваться — вода была в нем прозрачная, как хрусталь, и бежал он по зеленому мягкому мху. Когда мы вышли на эту площадку — Томмазино шел впереди метрах в тридцати от нас, — мы услышали гул моторов целой эскадрильи самолетов. Мы не обратили на него внимания: для нас это уже стало привычным делом, да и самолеты летели в сторону фронта; мы думали, что горы они бомбить не станут — ну зачем им было тратить бомбы, которые стоят денег, и сбрасывать их на камни «мачер»? Поэтому я совершенно спокойно сказала Розетте:

— Смотри, самолеты.

В самом деле, в солнечном небе появилась сверкающая, как серебро, летевшая в три ряда эскадрилья, а впереди — один самолет, который будто вел за собой остальные. Потом, продолжая на них смотреть, я увидела: вот головной самолет выбросил красный флажок, и, сама уж не знаю как, вдруг вспомнила, что Микеле мне говорил — это сигнал сбрасывать бомбы. Не успела я об этом подумать, как дождем посыпались бомбы; вернее сказать, бомб мы не видели — с такой быстротой они падали, но тут же услышали совсем близко от себя очень сильный взрыв, и земля вокруг нас ходуном заходила, как при землетрясении. Может, в действительности не так уж сильно закачалась земля, но в воздух взмелось и засвистело вокруг нас множество мелких камней и еще больше острых, искореженных железных осколков — каждый из них был, как я увидела потом, по крайней мере с мой мизинец, и попади хоть один в нас, мы были бы убиты на месте. Между тем нас окутало облако такой едкой пыли, что я закашлялась и сквозь ее плотную завесу уже ничего не могла видеть. Меня охватил страх, и я принялась звать Розетту. Пыль постепенно осела, я увидела, что земля вокруг меня вся усыпана этими железными осколками и разорванными в клочья, искалеченными листьями кактуса. Потом я услышала голос Розетты, говорившей мне:

— Да я ведь рядом с тобой, мама.

Никогда я не верила в чудеса, но, сказать по правде, увидев на земле эти осколки, только что свистевшие вокруг нас, подумала, прижимая к себе мою Розетту, живую и здоровую, — это настоящее чудо, что нас не убило. Обнимала я ее, целовала, ощупывала со всех сторон, словно не верила своим глазам, что она невредима; потом стала искать взглядом Томмазино, который, как я уже говорила, шел впереди шагах в тридцати от нас. Но ни близко, ни далеко на уступе, усыпанном исковерканными, изуродованными кактусами, его не было. Наконец, не знаю откуда, до меня донесся его голос. Он жалобно стонал:

— Боже мой, святая Мадонна, Боже мой, святая Мадонна…

Подумала я, что он, наверно, ранен, и мне вдруг стало стыдно за радость, охватившую меня, когда я увидела Розетту целой и невредимой. Правда, я всегда недолюбливала Томмазино, но как-никак он тоже был человек, да и помог нам, хотя и не без выгоды для себя. И вот, ожидая увидеть его лежащим на земле, в луже крови, я направилась к тому месту, откуда доносился его голос. Это была неглубокая маленькая пещера, просто углубление в одной из скал. Сидел он там, весь сжавшись, как улитка в своей раковине, обхватив голову руками, и громко причитал. Сразу же я увидела, что на нем нет ни единой царапины, а просто он перетрусил. Я сказала ему:

— Томмазино, все уже кончилось. Что ты делаешь в этой щели? Слава Богу, все мы остались целы.

Ничего он мне не ответил, а все продолжал бормотать:

— Боже мой, святая Мадонна…

Удивилась я и решительно говорю ему:

— Томмазино, вылезай, надо идти, и так уже поздно.

А он:

— Я отсюда не двинусь.

Спрашиваю его:

— Ты что, хочешь здесь остаться?

А он отвечает:

— Не пойду я вниз, в долину… я заберусь на самую верхушку горы, так высоко, как только смогу, забьюсь там в какую-нибудь глубокую пещеру, под самую землю, и не выйду оттуда… Там я и умру.

— А как же, Томмазино, твоя торговля?

— К черту торговлю.

Услышав, что он посылает к черту торговлю, ради которой до сих пор подвергал себя стольким опасностям, я поняла, что говорит он всерьез и настаивать бесполезно. Все же я сказала:

— Но хотя бы проводи нас… сегодня, будь покоен, самолеты больше не появятся.

Он ответил:

— Идите одни… никуда я не пойду отсюда, — и опять весь затрясся и начал призывать Мадонну.

Попрощалась тогда я с ним и пошла по тропинке в сторону долины. Спустились мы в долину и сразу же у апельсиновой рощи наткнулись на немецкий танк, весь покрытый ветками, и палатку в камуфляже, то есть разрисованную голубым, зеленым и коричневым, а рядом с ней шестерых или семерых немцев. Они стряпали, а еще один немец сидел поодаль под деревом и играл на аккордеоне. Молодые все они были, с наголо остриженными головами и бледными, одутловатыми лицами, покрытыми шрамами и рубцами: до того как их прислали в Фонди, были они в России, а там, по их словам, война была в сто раз хуже, чем в Италии. Знала я их потому, что однажды уже выменяла у них хлеб на яйца. Еще издали я показала им, высоко подняв над головой, свою корзиночку с яйцами; немец с аккордеоном тотчас же перестал играть, пошел в палатку и вынес маленькую буханку солдатского формового хлеба весом в килограмм. Подошли мы к немцу, и он, не глядя мне в лицо и держа подальше от меня хлеб, будто боясь, что я его у него вырву, поднял листья, которыми у меня в корзиночке были покрыты яйца, и стал их одно за другим громко считать по-немецки. Потом с недовольным видом взял одно из них и поднес к уху, встряхнув, чтобы проверить, свежее ли.

Я ему сказала тогда:

— Яйца свежие, прямо из-под курочки, будь покоен, нечего тебе бояться. Мы жизнью своей рисковали, чтобы принести их сюда, сегодня ты должен дать нам не одну, а две буханки.

Немец, видимо, не понял меня, и лицо его приняло вопросительное выражение. Тогда я взяла и показала на небо, а потом руками стала изображать, как падают бомбы, и сказала: «Бум, бум», чтобы лучше описать взрывы. Понял он наконец и произнес какую-то фразу, я только слово «капут» разобрала, немцы его всегда употребляют, по-нашему оно означает, как однажды объяснил мне Микеле, что-то вроде «конец» или «крышка». Догадалась я, что он говорит о сбитом самолете, и сказала:

— Вместо одного, что вы сбили, сотня других прилетит, я на вашем месте кончала бы войну да вернулась в Германию… Так лучше было бы для всех — и для вас, и для нас.

На этот раз он ничего не ответил, опять, верно, не понял, но протянул мне хлеб и взял яйца, сделав жест, будто желая сказать: «Приходи еще меняться».

Попрощались мы с ним и отправились в обратный путь по той же тропке в Сант-Эуфемию.

Томмазино в тот же день забрался высоко-высоко в горы, еще выше Сант-Эуфемии, в деревушку, где жила его семья. На следующее утро послал он крестьянина с двумя мулами забрать из его домика в долине все вещи, в том числе матрасы и сетки от кроватей, и привезти все это в горы. Но дом, где поселилась его семья, показался ему не совсем надежным, и несколько дней спустя перебрался он с женой и детьми в пещеру, находившуюся на самой макушке горы. Пещера была просторная и глубокая, со входом, скрытым деревьями и зарослями колючего кустарника. Над этой пещерой вздымалась к небу высоченная серая скала, похожая на огромную сахарную голову, — такая высокая, что ее хорошо было видно даже из долины, — так что пещеру сверху защищала эта скала, а толщиной она была, наверное, в несколько десятков метров. Вот Томмазино и поселился со своей семьей в этой пещере, которая в давние времена служила убежищем для разбойников, и вы, конечно, подумаете, что уж здесь-то он почувствовал себя в безопасности от бомб и что страх его прошел. Но Томмазино хлебнул такого страху, что, если можно так сказать, он вошел ему в кровь, как лихорадка, и даже теперь, укрывшись в своей пещере под толщей скалы, он целыми днями не переставал дрожать всем телом. Закутавшись с головой в одеяло, он сидел, прислонясь спиной к стене пещеры, то в одном, то в другом ее углу и беспрестанно повторял хриплым, жалобным голосом: «Плохо мне, плохо…» — не спал он, не ел, словом, на глазах угасал, тая с каждым днем, как свеча. Я как-то зашла его проведать и нашла его таким исхудавшим и подавленным, что просто жалко было на него глядеть. Он сидел у входа в пещеру, весь закутанный в свое одеяло, и дрожал мелкой дрожью. Помню, как, не понимая того, что он болен всерьез, я немножко подшутила над ним:

— Послушай, Томмазино, чего ты боишься? В этой пещере не страшны никакие бомбы. Чего же ты боишься? Ты что думаешь, бомбы ползают здесь, как змеи, и когда-нибудь заползут в пещеру и нападут на тебя в твоей постели?

Посмотрел он на меня, будто не понял, и все продолжал повторять:

— Плохо мне, плохо…

Короче говоря, через несколько дней мы узнали, что он умер. Умер от страха — ведь он не был ни ранен, ни болен, а лишь напуган той бомбежкой, под какую мы с ним попали. На похороны я не пошла, потому что печальное это дело, а у меня печального и так было хоть отбавляй. Хоронить Томмазино пошла его семья да семья Филиппо; покойника положили не в гроб, так как не было ни досок, ни плотника, а на две большие ветки, связанные наподобие носилок. Могильщик, тощий, длинный блондин, тоже беженец, который теперь по мелочи спекулировал, разъезжая на своей вороной лошади по окрестным горным деревушкам, привязал Томмазино поперек седла и, ведя лошадь под уздцы по крутой тропинке, отвез его вниз на кладбище. Потом мне рассказывали, что никак нельзя было найти священника, все попы удрали, и бедняге Томмазино пришлось довольствоваться молитвами своих родственников; воздушные тревоги трижды прерывали похороны, а на могилу, за неимением другого, поставили крест, сколоченный из двух дощечек, оторванных от ящика из-под патронов. Потом я узнала, что Томмазино оставил жене порядочно денег, но никаких запасов — торгуя и спекулируя, он распродал все до последнего килограмма муки и последнего кулечка соли. Таким образом, его вдова очутилась с деньгами, но совершенно без продуктов и, чтобы не умереть с голоду, была вынуждена втридорога покупать то, что продавал муж. Я думаю, что к концу войны от тех денег, что ей достались от Томмазино, у нее почти ничего не осталось, ведь они к тому же обесценивались с каждым днем.

Хотите знать, что сказал Микеле по поводу смерти своего дяди?

— Жалко мне его, хороший он был человек. Но умер он так, как умирают многие, подобные ему люди: он гнался за деньгами, думая, что на свете только и есть, что деньги, а потом вдруг напугался до смерти, увидев, что за ними скрывается, да и отдал Богу душу.

Глава VI

Хорошая погода, кроме бомб, принесла нам еще другое наказание: немецкие облавы. Нам их предсказывал Тонто, но в глубине души никто этому не верил. Теперь же бежавшие в горы крестьяне нам рассказывали, что немцы устроили облаву в долине, схватили всех мужчин, годных к работе, посадили их на грузовики и угнали работать невесть куда: кто говорил — на строительство укреплений на фронт, а кто — вовсе в Германию. Потом дошло до нас и другое дурное известие: немцы оцепили соседнюю с нами долину, поднялись на вершину горы, а потом, рассыпным строем, обрушились вниз. В ловушку эту попалось, как стая мелкой рыбешки, много мужчин, и немцы увезли их на грузовиках. Услышав об этом, беженцы сильно струхнули — ведь среди них было по крайней мере четверо или пятеро молодых парней, в момент падения фашизма служивших в армии и ставших потом дезертирами, а их немцы как раз и искали: они их считали изменниками и хотели отплатить им за предательство, заставляя работать, как рабов, одному Богу известно, где и в каких условиях. Больше всех, конечно, боялись родители этих парней, и особенно Филиппо за своего сына Микеле — хотя тот ему всегда перечил, но отец им очень гордился. Словом, однажды все собрались в домике Филиппо, и было решено, что парни эти в ближайшие дни, пока не минует опасность облав, должны каждое утро на рассвете в одиночку забираться на вершину горы и спускаться обратно домой только после захода солнца. Наверху, даже если бы немцы вздумали туда забраться, много было тропинок, вели они в другие долины и на другие горы, да и немцы ведь тоже люди — охота им была исходить десятки километров по горам, чтоб поймать одного-двух парней. Ну, а Микеле, по правде сказать, не хотел укрываться, как все остальные, и не столько из храбрости, сколько потому, что он никогда не хотел поступать так, как другие. Но мать, плача, умоляла его, если он не хочет делать этого ради себя, сделать хотя бы ради нее, и в конце концов он согласился.

Мы с Розеттой решили подниматься вверх в горы вместе с Микеле не потому вовсе, что боялись — женщин немцы не хватали, — а главным образом чтобы как-нибудь скоротать время, ведь мы на «мачере» просто подыхали со скуки. Да и с Микеле нам не хотелось расставаться — в горах он был единственным человеком, к которому мы привязались. Так для нас началась странная жизнь: помирать стану — ее не забуду. Глубокой ночью Париде, встававший всегда с петухами, стучал в нашу дверь, и мы наспех одевались при тусклом свете лампадки. Потом выходили на холод, в кромешную тьму; по «мачере» уже двигались какие-то тени, и в домиках одно за другим освещались окошки. Наконец мы находили Микеле — маленького, закутанного с ног до головы, в десяти фуфайках, с палкой в руке, похожего на сказочного гнома — из тех, что живут в пещерах и сторожат сокровища. В полном молчании мы шли за ним следом и поднимались вверх по тропинке.

Подъем наш начинался в темноте, мы пробирались по тропинке, покрытой еще корочкой льда, сквозь густые высокие заросли, доходившие нам до груди. Кругом не видно ни зги, но у Микеле был карманный фонарик, он время от времени направлял на тропинку тонкий лучик света, и мы шли дальше, по-прежнему молча.

Между тем, пока мы поднимались, небо над горами начинало бледнеть, постепенно становясь мутно-серым, но перед рассветом звезды все еще ярко горели. Громады гор чернели на фоне этого постепенно светлеющего, усыпанного звездами неба, но потом понемногу начинали светлеть и горы, и уже можно было различить их зеленые склоны с пятнами темнеющих здесь и там лесов и зарослей. Теперь звезд уже не было видно, небо становилось серым, почти белесым, и глазам нашим открывались заросли — голые, тронутые морозцем, безжизненные, безмолвные, еще погруженные в дремоту. Но вот небо мало-помалу начинало розоветь на горизонте и голубеть над нашими головами, и с первым брызнувшим из-за гор лучом солнца, тонким и сверкающим, как золотая стрела, вспыхивали вокруг все цвета: ярко-красный — каких-то диких ягод, изумрудно-зеленый — лесного мха, желтовато-белый — султанов тростника, иссиня-черный — гнилых сучьев. Заросли кустарника сменялись рощей остролиста, простиравшейся до самой вершины горы. Деревья были довольно толстые и высокие, они росли на склоне, далеко друг от друга, никогда они не касались одно другого и теперь протягивали свои ветви, будто гигантские руки, словно собирались поддержать друг друга, взявшись за руки, чтоб не упасть на крутом склоне под порывами ветра. Сквозь негустую рощицу этих искривленных, редко растущих деревьев был виден склон, усеянный белыми камнями вплоть до самой вершины горы, врезавшейся в голубое небо. Тропинка по этой рощице шла почти полого; солнечные лучи будили птиц, спавших на ветвях остролиста, и мы слышали, как у нас над головой порхают и щебечут целые стаи, хотя их не было видно.

Микеле, шедший впереди нас, казалось, был счастлив уж не знаю отчего — он шагал быстро, весело помахивая, словно тросточкой, срезанной им палкой и насвистывая что-то на манер военного марша. Мы поднимались все выше по склону; роща постепенно редела, все мельче и корявей становились деревья, а затем наконец остролисты кончались, тропинка бежала вверх по ослепительно белому скалистому склону, и уже совсем близко, почти над нашей головой, была макушка горы, или, вернее, узкий проход меж двух вершин, куда мы и направлялись. Дойдя до конца тропинки, мы оказывались на площадке; после каменистого склона это было просто неожиданностью: вся эта площадка была покрыта ковром мягкой ярко-зеленой травы, среди которой здесь и там белели округлые каменные глыбы, будто спины каких-то животных. Посреди этой изумрудной полянки стоял старый, сложенный из камней колодец.

Отсюда открывался на редкость чудесный вид, и даже я, хотя и не поражают меня красоты природы, может, потому, что родилась я в горах и знаю в них каждый камень, — даже я, сказать по правде, когда в первый раз пришла туда, просто рот раскрыла от восхищения. С одной стороны виднелся величественный склон, весь в уступах «мачер», словно огромная лестница, спускающаяся в долину, к сверкающей вдалеке синей полоске моря. С другой же, куда ни кинь взгляд, одни горы — горы Чочарии, то слегка посеребренные снегом или совсем белые, то коричневато-серые, выжженные солнцем. Наверху было холодно, но не очень — светило ослепительно яркое солнце, и на солнышке припекало, да и ветра не было, по крайней мере пока мы туда ходили, иначе говоря, около двух недель.

Наверху приходилось проводить весь день; добравшись туда, мы сразу же раскладывали на траве одеяло и кидались на него. Сперва мы немного отдыхали, а потом нас охватывало беспокойство, и мы отправлялись побродить вокруг. Микеле и Розетта уходили собирать цветы или просто поболтать, вернее, говорил всегда он, а она его слушала. Чаще всего я не ходила с ними и оставалась на полянке. Любила я побыть одна — в Риме я могла оставаться в одиночестве когда только хотела, но в Сант-Эуфемии это было почти невозможно, так как ночью я спала с Розеттой, а днем всегда толклись рядом беженцы. Когда я бывала одна, мне казалось, что жизнь останавливается и я могу оглянуться вокруг; на самом же деле время все равно шло вперед, но, когда я была на людях, я этого так не замечала.

Там, наверху, всегда стояла глубокая тишина, лишь иногда снизу, из маленькой долины, доносилось позвякивание колокольчиков отары овец, но это был единственный шум, причем он не только не мешал, но даже придавал этому месту особенное спокойствие, и тишина казалась еще более глубокой. Любила я иногда подойти к колодцу, перегнуться через край и долго-долго смотреть вниз. Колодец был глубокий или по крайней мере мне так казалось, каменные его стенки были совершенно сухи, и только далеко-далеко внизу слабо поблескивала вода. Папоротник «венерин гребень», такой красивый со своими тонкими веточками, блестящими, как черное дерево, и зелеными листочками, нежными, похожими на перья, густо пробивался меж камней и отражался в темной воде на дне колодца. Так вот, я ложилась грудью на край колодца и подолгу глядела вниз, и мне вспоминалось, что в детстве я любила заглядывать в колодцы — и страшно мне было, и в то же время тянули они меня: я представляла, что они сообщаются со всем подземным миром, где живут феи и гномы; часто у меня даже являлось желание броситься вниз в воду, чтобы переселиться в этот таинственный мир и уйти из того, в котором я жила. Иногда я смотрела в колодец до тех пор, пока мои глаза не привыкали к темноте, а когда я начинала различать свое отражение в воде, то брала камень и кидала его в колодец, стараясь попасть в самую середину лица, и видела, как оно разлеталось вдребезги, едва лишь камень касался поверхности и вода шла кругами, а потом оно и совсем исчезало.

Нравилось мне еще бродить среди этих странных белых округлых скал, возвышавшихся тут и там на зеленой траве площадки. Я ходила среди них, и мне также чудилось, что я возвращаюсь к дням своего детства. У меня даже являлась смутная надежда найти в траве какое-нибудь сокровище — ведь сама трава, такая изумрудная, казалась настоящей драгоценностью, да к тому же мне рассказывали в детстве, что именно в таких местах бывают зарыты клады. Но видела я одну только траву, а она, известно, ровным счетом ничего не стоит и идет лишь на корм скоту. Только однажды я нашла клевер с четырьмя листиками и подарила его Микеле, а он, скорее чтобы сделать мне приятное, чем веря в такие приметы, спрятал его себе в бумажник.

Так, медленно шло время; солнце поднималось все выше и становилось все горячее — иногда я даже расстегивала кофту и, растянувшись на траве, загорала, будто на пляже. Когда наступал час завтрака, Микеле и Розетта возвращались со своей прогулки, и мы, сидя на траве, съедали немного хлеба и сыра. Приходилось мне в жизни и до того и после есть немало вкусных вещей, но вспоминаю я теперь тот темный и черствый хлеб с примесью отрубей и кукурузной муки и тот овечий сыр, такой твердый, что разбивать его надо было молотком, и кажется мне, что в жизни ничего вкусней не ела. Может, особый вкус еде придавал аппетит, он у нас появлялся от ходьбы и горного воздуха, а может, мысль об опасности была своего рода приправой. Во всяком случае, ела я со странным ощущением, будто впервые в жизни поняла, что еда — вещь хорошая и необходимая и как восстанавливаются силы, когда ты ешь и насыщаешься. К слову сказать, там в горах, в Сант-Эуфемии, будто заново мне открылось многое, причем чудно даже, вещи-то были самые простые, которые делаешь обычно совершенно не думая, совсем машинально. Вот, к примеру, сон: раньше я не замечала, что спать, как и есть, можно с аппетитом и крепкий, долгий сон доставляет удовольствие и дает силы, а заботы о чистоте тела именно потому, что этим было трудно, почти невозможно заниматься, казались теперь чуть ли не наслаждением. Одним словом, я стала обращать внимание на все, чему, живя в городе, мы уделяем мало времени и что делаем совсем безотчетно. Думается, что если бы там, в горах, повстречался мне мужчина, который приглянулся бы мне и я полюбила бы его, то и любовь открыла бы мне новые радости, была бы глубже и сильнее. В общем, я стала совсем как животное — я думаю, что животные, которые только и заботятся, что о своем теле, пожалуй, должны испытывать те же чувства, что и я, ведь обстоятельства заставили меня быть всего лишь животным, а это значит — питаться, спать, чиститься и стараться жить как можно безопаснее и лучше.

Солнце постепенно совершало свой круг по небу, опускаясь в сторону моря. Когда море темнело и на нем начинали играть красные отблески заката, мы отправлялись в обратный путь, но уже не по козьей тропе, а бегом вниз по склону, без всякой тропы, скользя по траве, спотыкаясь о камни, пробираясь сквозь колючие заросли и груды щебня. В общем, та дорога, которая на рассвете отнимала у нас два часа, теперь, при возвращении, занимала не больше получаса. Мы прибегали как раз к ужину, все в пыли, наши юбки были в колючках и листьях, и сразу же шли в хижину ужинать. Потом быстро ложились спать, а на заре вновь были на ногах.

Однако не всегда там наверху, на площадке, все было так спокойно и так далеко была от нас война. Я уж не говорю о самолетах, частенько пролетавших над нами и в одиночку, и целыми эскадрильями, или о взрывах, слабые отзвуки которых доносились к нам из долины и означали, что эти проклятые немцы продолжают взрывать дамбы на осушенных болотах, чтобы затопить всю равнину и вызвать малярию. Я хочу еще сказать, что война напоминала нам о себе и всякими встречами, которые довелось нам иметь несколько раз на вершине горы. Все дело в том, что этот столь уединенный перевал лежал на пути тех, кто пробирался по горам, держась как можно выше и обходя долины, из занятого немцами Рима и даже из Северной Италии на юг страны, где высадились англичане. Чаще всего это были солдаты распавшейся итальянской армии или же бедняки, хотевшие вернуться в селения, откуда всех прогнала война, или же пленные, бежавшие из немецких концлагерей.

Одна из этих встреч мне хорошо запомнилась. Сидели мы и закусывали неизменным хлебом и сыром, как вдруг откуда-то из-за скалы появились двое вооруженных дубинами людей такого вида, что я с первого взгляда приняла было их за дикарей. На них были лохмотья, но как раз это меня ничуть не испугало — лохмотья там в горах дело обычное, однако их плечи невиданной ширины и лица, совершенно не похожие на лица итальянцев, нагнали на меня такой страх, что я не могла пошевельнуться. Меж тем они к нам все приближались, а я так и застыла на месте от испуга, с хлебом и сыром в руках. Микеле же, который никого и ничего на свете не боялся, и не потому, что был так уж смел, а просто он ко всем относился с доверием, пошел навстречу этим двум людям и жестами начал с ними объясняться. Мы с Розеттой тоже набрались храбрости и подошли. Лица у пришельцев были желтые и плоские, без всякой растительности, на лоснящейся коже вдоль щек шли глубокие морщины, волосы были черные и густые, глазки маленькие, раскосые, носы приплюснутые, а рты запавшие, как у покойников, с обломанными темными зубами.

Микеле сказал нам, что это двое русских пленных, но монгольской расы, вроде китайцев, и что они, как ему думается, бежали из какого-нибудь немецкого концлагеря для военнопленных. Я никак не могла оторвать глаз от их широченных плеч и подумала, что, может, это неосторожно с нашей стороны — не спрятаться или не убежать: эти двое были такие силачи, что, вздумай они наброситься на нас с Розеттой, нам от них не поздоровилось бы. Однако оба монгола держали себя как нельзя лучше, все время они объяснялись жестами и провели с нами час или немного больше — пока не отдохнули. Микеле предложил им хлеба и сыра, они взяли, но очень мало и что-то при этом сказали, наверно, поблагодарили за угощение. Они, бедняги, без конца смеялись, может, потому, что не понимали, что мы говорим им, а мы не понимали их, своим смехом они будто хотели показать нам, что у них на уме ничего плохого нет. Микеле, по-прежнему жестами, объяснил им, куда надо идти, и немного погодя они ушли, опираясь на палки, которые сами себе сделали, обломав ветки дерева.

В другой раз мимо проходил итальянский рабочий; работал он на строительстве укреплений, не помню уж точно где. Убежал он, потому что нечего было там есть, немцы обращались с людьми хуже, чем с собаками, и заставляли работать, как рабов. Он еле держался на ногах. Это был красивый, воспитанный юноша, с тонким смуглым лицом и резко выделяющимися острыми скулами, с печальными, глубоко запавшими глазами, худой, как скелет, кожа да кости. По его словам, семья у него живет в Апулии, и он надеется до нее добраться, идя все время по горам. Шел он уже неделю и сильно ослабел, одежда висела на нем клочьями, ботинки развалились. Он ничего особенного нам не рассказал — от слабости он говорил тихо-тихо, с трудом, короткими фразами, будто ему не хватало воздуха. Сказал только, что, по слухам, в Риме было восстание и убили нескольких немцев, а немцы в ответ начали расправу над итальянцами. Однако он не знал ни когда, ни как, ни где это произошло. Затем, говоря о немцах, он добавил:

— Проклятые негодяи. Знают они прекрасно, что уже проиграли войну, но им нравится воевать, к тому же они ни в чем нужды не терпят, живут на наш счет, и поэтому они будут воевать до последнего солдата. Если война скоро не кончится, они всех нас уморят — все мы сдохнем с голоду и от лишений. Либо войне конец, либо всем нам.

Микеле дал ему хлеба и сыра, а также немного табаку; не пробыв с нами и получаса, он, еле волоча ноги, побрел дальше, и при каждом его шаге казалось, что вот-вот он упадет и больше не встанет.

Однажды утром мы грелись на солнышке, как вдруг неожиданно услышали свист. Вся наша троица сразу же укрылась за одной из белых скал, чтобы посмотреть, кто идет. Мало ли что могло случиться, мы постоянно были начеку и всегда боялись попасть в облаву и угодить в лапы к немцам. Немного погодя Микеле выглянул и увидел напротив чьи-то головы, которые поспешно спрятались за другую скалу неподалеку от нашей. Так мы некоторое время по очереди наблюдали друг за другом, то мы за ними, то они за нами, и наконец убедились, что это не немцы, а они увидели, что мы — итальянцы, и вышли из-за скалы. Это были двое офицеров, уроженцы Южной Италии. Один из них — лейтенант, другой — сублейтенант, как они нам сказали; одеты они были в штатское, так как укрывались в горах, подобно многим, и теперь пробирались на юг, в надежде перейти линию фронта и добраться до родных мест, где у них были семьи. Один был жгучий брюнет, высокий, смуглый, круглолицый, с черными, как угли, глазами, белыми зубами и почти лиловыми губами; другой — блондин, с длинным лицом, голубыми глазами и большим острым носом. Брюнета звали Кармело, а блондина Луиджи. Из всех встреч, там в горах, эта, пожалуй, была наименее приятной, и совсем не потому, что эти офицеры сами по себе были такие уж несимпатичные, — может, встретив их в мирное время где-нибудь в их городках, я не смогла бы сказать о них ничего плохого, а потому, что, как мы увидим, война плохо повлияла на них — как, впрочем, и на многих других. Она обнаружила такие черты их характера, которые, не будь войны, остались бы скрытыми. Хочется мне, к слову сказать, что война — это великое испытание; люди проверяются на войне, а не в мирной жизни — не тогда, когда существуют законы, уважение к окружающим и страх Божий, а когда от всего этого и следа не остается, каждый поступает, как ему подсказывает его истинная натура, уже не сдерживаемая никакой уздой.

Так вот, эти двое в момент перемирия находились в своем полку, стоявшем в Риме. Они дезертировали и прятались, а потом бежали из Рима, намереваясь добраться до своих городков. Около месяца жили они у одного крестьянина у подножия горы Фей; они сразу же произвели на меня плохое впечатление, когда о крестьянине, давшем им приют, заговорили с глубоким презрением, будто это неотесанный, невежественный мужлан, который читать и то не умеет, а жилище у него просто хлев. Один из них, смеясь, даже сказал:

— Ну, известное дело, все приходилось терпеть: в голодный год хлеб и из вики едят!

Рассказали они еще, как им пришлось уйти с горы Фей: крестьянин этот намекнул им, что больше не может держать их у себя, так как нет у него продуктов. Тут брюнет заметил, что все это неправда и будь у них деньги — продукты, конечно, сразу бы нашлись: известно-де, что все крестьяне очень корыстны. В заключение они сказали, что идут на юг и надеются перейти линию фронта.

Как раз подоспело время завтрака, и Микеле, хотя, наверно, и скрепя сердце, предложил им разделить с нами обычную нашу трапезу — хлеб и сыр. Брюнет сказал, что хлеб они у нас охотно принимают, а сыру у них самих есть целая головка — стащили они ее у того жадного крестьянина, и он даже не заметил. С этими словами он достал из мешка головку сыру и с хохотом потряс ею в воздухе. Не по себе мне стало после этого слишком откровенного признания, и, пожалуй, не столько из-за самой кражи — обычного явления в те времена, когда крали кому было только не лень и воровство уже не считалось воровством, — сколько из-за наглости, показавшейся мне неприличной в человеке, имевшем, как он, чин лейтенанта и, судя по его манерам, важном синьоре. Кроме того, подумала я, как нехорошо отплатить за гостеприимство бедняку-крестьянину — украсть у него то немногое, что у него было. Но я промолчала, и так мы, сидя на траве, принялись закусывать и за едой болтали, вернее, слушали брюнета, который трещал без умолку и все только о себе, будто бы он очень важная персона — и в своем селении как помещик, и на войне как боевой офицер. Блондин слушал его, щурясь от солнца, и время от времени чуточку насмешливо одергивал его; однако брюнет не унимался и все продолжал хвалиться. Вот, к примеру, что он говорил:

— Возле городка, где я живу, у меня целое поместье…

А блондин:

— Да полно тебе, лучше скажи — два-три клочка земли с носовой платок каждый.

— Нет, у меня именно поместье, приходится его на лошади объезжать.

— Да брось ты, всего несколько шагов сделаешь — и готово дело!

Или же:

— Взял я патруль и отправился в лесок. А в этом леске залегло не меньше сотни вражеских солдат…

— Да перестань ты, я глазами своими видел, было их самое большее четверо или пятеро!

— А я тебе говорю, не меньше сотни… когда они поднялись из кустарника, где засели, я их, правда, не считал, в такие моменты надо другим заниматься, а не считать солдат противника, но уверяю тебя — их была сотня, если не больше.

— Да что с тобой… вспомни-ка лучше… их было всего пять или шесть человек!

И дальше все в таком же духе. Брюнет бахвалился вовсю, причем очень уверенным тоном; блондин же возражал ему довольно вяло, но все же спуску ему не давал. В заключение брюнет рассказал, какую штуку он выкинул в тот день, когда объявили перемирие и итальянская армия перестала существовать.

— Я как раз был в своем городке в интендантском управлении, и на складе у меня было полным-полно всякого добра. Как только я услышал, что война кончилась, я, ни минуты не задумываясь, взял да и нагрузил полный грузовик всем, чем только мог: мясными и фруктовыми консервами, кругами сыру, мешками муки — словом, разными продуктами и отправил все это прямым ходом домой, своей матери.

Тут он, сверкая ровными белыми зубами, стал смеяться, довольный тем, как ловко он всех провел.

Тогда Микеле, который до сих пор слушал его, не проронив ни слова, очень сухо заметил:

— Короче говоря, вы, значит, украли.

— Что вы этим хотите сказать?

— Я хочу сказать, что до этой минуты вы были офицером итальянской армии, а потом стали просто вором.

— Дорогой синьор, я не знаю ни кто вы, ни как вас зовут, но я мог бы…

— Что вы могли бы?

— И вообще, кто сказал, что я украл?.. Я сделал лишь то, что делали все вокруг… Если бы не взял эти продукты я, так взял бы кто-нибудь другой.

— Весьма возможно, но вы все равно украли.

— Вы только посмотрите, как он разговаривает, да вы знаете, что я способен…

— Ну… интересно посмотреть, на что вы способны.

Здесь блондин, усмехаясь, сказал брюнету:

— Мне очень жаль, Кармело, но приходится признать, что этот синьор положил тебя на обе лопатки; он попал в самую точку.

Брюнет пожал плечами и сказал, обращаясь к Микеле:

— Я не собираюсь унижаться до того, чтобы спорить с таким субъектом, как вы.

— И правильно делаете, — произнес внушительным тоном Микеле, — а я вот вам скажу еще, почему вы вели себя, как вор: вам мало того, что вы украли, вы еще и хвастаете этим, вы считаете, что всех перехитрили… Если бы вы, украв, стыдились этого потом, то можно было бы подумать, что вы поступили так из-за нужды или по крайней мере, что вы поддались стадному чувству… но вы этим хвалитесь, и, значит, вы не сожалеете о своем поступке и готовы его повторить.

Брюнет, взбешенный словами Микеле, вскочил на ноги, схватил палку и, замахнувшись на него, завопил:

— Замолчите, иначе я…

Но Микеле не успел ничего ответить. Блондин разом унял брюнета, сказав ему со своим смешком:

— Опять в самую точку, не так ли?

Тогда Кармело с яростью набросился на своего приятеля:

— Ты-то хоть бы молчал, разве ты не участвовал вместе со мной в этом деле, признавайся?

— Это не значит, что я одобрял его, я просто подчинялся… ведь ты же чином старше. Нет, ничего не поделаешь, в самую точку!

Короче говоря, завтрак закончился в полном молчании; брюнет совсем помрачнел, а блондин все ухмылялся.

После завтрака некоторое время все сидели молча. Но Кармело никак не мог примириться с тем, что его назвали вором, и вскоре вызывающе сказал Микеле:

— А собственно говоря, можно узнать, кто вы такой? На каком основании вы так решительно высказываете свои мнения и позволяете себе называть ворами людей, которые стоят гораздо больше, во сто крат больше, чем вы сами? Я могу сказать, кто я: я Кармело Али, офицер, землевладелец, окончил юридический факультет, награжден за доблесть, кавалер ордена короны Италии. А вы кто такой?

Блондин с усмешкой заметил:

— Ты забыл еще сказать, что ты секретарь фашио[8] в нашем городке. Почему ты об этом не сказал?

Кармело с досадой ответил:

— Фашио больше не существует, только поэтому я и не сказал… но ты-то знаешь, что меня как секретаря фашио никто никогда не мог в чем-либо упрекнуть.

Блондин, по-прежнему посмеиваясь, поправил его:

— За исключением того, что ты использовал свое положение и заставлял спать с тобой всех самых хорошеньких крестьянок, которые приходили к тебе с просьбами… Ведь ты, всем известно, большой донжуан.

Кармело слегка улыбнулся, польщенный этим обвинением, и не стал его опровергать, но потом он снова повернулся к Микеле и настойчиво повторил:

— Итак, уважаемый синьор, скажите же, есть ли у вас какое-нибудь звание, ну диплом какой-нибудь или награда, орден — одним словом, что-то такое, что дало бы возможность судить о том, кто вы и по какому праву вы критикуете других?

Микеле пристально на него посмотрел сквозь толстые стекла своих очков и спросил:

— А зачем вам знать, кто я?..

— Есть у вас хотя бы диплом?

— Да, я кончил университет… но даже если бы диплома у меня не было, ничего бы не изменилось.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что вы и я — просто люди и то, что мы из себя представляем, проявляется в наших поступках, а не в титулах и дипломах… а то, что вы сделали, и все ваши разговоры рекомендуют вас как человека по меньшей мере легкомысленного и с весьма гибкой совестью… Вот и все.

— Прямое попадание, — сказал блондин и опять усмехнулся.

На этот раз брюнет предпочел сделать вид, что это его не трогает. Потом, поднявшись, он неожиданно заметил:

— Как глупо, что я унижаюсь до спора с вами. Пойдем, Луиджи, уже поздно, а нам ведь еще далеко идти… За хлеб ваш спасибо, и не сомневайтесь, я его вам с лихвой возвращу, если вы попадете в мой городок.

Микеле ответил, как всегда, со спокойной язвительностью:

— Хорошо, только если ваш хлеб не будет испечен из муки, украденной у итальянской армии.

Но Кармело был уже довольно далеко от нас и ограничился тем, что, пожав плечами, крикнул:

— Катитесь вы ко всем чертям вместе с итальянской армией!

Затем мы услышали, как блондин снова со смешком повторил:

— Опять попадание… в самую точку.

Потом они обогнули одну из скал и скрылись из виду. В другой раз мы увидели вдалеке, на тропинке, которая вилась вокруг горы, довольно много людей, шедших гуськом, будто крестный ход, через перевал в нашу сторону. Было их не менее тридцати человек — почти все мужчины в воскресных черных парах, женщины чуть ли не в национальных костюмах — длинных юбках с лифами и в шалях. Женщины, подложив круг, несли на голове узлы и корзины и вели за руку детей поменьше; ребята же постарше шли с мужчинами. Эти бедняги, как они нам рассказали, были жителями одного маленького селения, стоявшего на самой линии фронта. Однажды утром немцы разбудили их на заре, когда все еще спали, и дали полчаса времени на то, чтобы одеться и собрать самые необходимые вещи. Потом всех посадили на грузовики и отвезли в концлагерь около Фрозиноне. Но спустя несколько дней они убежали из лагеря и теперь пробирались по горам обратно в свою деревню, чтобы возвратиться в свои дома и снова начать обычную жизнь. Микеле стал расспрашивать красивого пожилого мужчину с большими седыми усами, который был у них за старшего, и тот наивно сказал:

— Вот скот нас беспокоит. Кто там без нас позаботится о животных? Не немцы же?

Не хватило у Микеле мужества сказать им, что, когда они возвратятся в свои края, не найдут они там ни домов, ни скота — вообще ничего. Передохнув минутку, они побрели дальше. Я сразу почувствовала большую симпатию к этим несчастным, таким спокойным и уверенным в своей правоте, — может, потому, что они немножко напоминали нас с Розеттой: так же война выгнала их из домов, так же и они, ища пристанища, бродили по горам, голые и босые, как цыгане. Однако через несколько дней я узнала, что их вновь схватили немцы и отправили обратно в лагерь Фрозиноне. Потом больше о них я ничего не слыхала.

В общем, такая жизнь, когда на рассвете мы поднимались на перевал, а в сумерки спускались вниз, длилась около двух недель; потом наконец стало ясно, что немцы отказались от всяких облав, по крайней мере в наших горах; мы перестали ходить на перевал, и жизнь пошла своим чередом. Однако потом я часто тосковала по тем чудесным дням, что провела на вершине горы, в одиночестве, так близко к природе. Ведь там, наверху, не было ни беженцев, ни крестьян, одолевавших нас разговорами о войне, об англичанах, о немцах и о голоде, не было ежедневных забот о том, чтобы приготовить обед, скудный и невкусный, на сырых ветках, в темной хижине, — словом, кроме тех двух-трех встреч, о которых я рассказала, не было ничего такого, что напоминало бы о войне и тяжелой жизни. Приходя туда, я просто могла думать, что поехала с Микеле и Розеттой на загородную прогулку — вот и все. Тот зеленый лужок, где можно было погреться на зимнем солнышке, как в мае, со снежными вершинами гор Чочарии на горизонте, со сверкающим в другой стороне, за долиной Фонди, морем казался мне каким-то заколдованным местом — здесь действительно мог быть зарыт один из тех кладов, о которых мне рассказывали, когда я была маленькой. Но никакого сокровища, как я это хорошо знала, под землей не было; однако я нашла его внутри себя, и с не меньшим удивлением, чем если бы я выкопала клад своими руками из-под земли, — то было глубочайшее спокойствие, полное отсутствие всякого страха и тревоги, вера в себя и в будущее — чувства, которые росли у меня в душе, когда я бродила одна-одинешенька по тому лугу. За долгие годы это были, пожалуй, мои самые счастливые дни; право, странно, именно те дни, когда я была беднее всего, не имела самого необходимого, питалась лишь хлебом да сыром, а постелью служила трава и не было у меня даже шалаша, чтобы укрыться, — словом, когда я жила, как дикое животное, а не человеческое существо.

Декабрь был уже на исходе, и как раз в первый день Рождества наконец-то пришли к нам англичане. Разумеется, я имею в виду не английскую армию, стоявшую все еще на Гарильяно, а двух англичан, которые так же, как многие другие, скрывались в горах и появились в Сант-Эуфемии утром 25 декабря. Погода по-прежнему стояла чудесная — холодная, сухая, ясная. Однажды утром, выйдя из своего домика, я увидела, что на «мачере» толпится народ. Подойдя ближе, я увидела, что беженцы и крестьяне окружили двух молодых парней, по виду не итальянцев: один был белокурый и маленький, с голубыми глазами, прямым тонким носом, ярко-красным ртом и белокурой остроконечной бородкой, другой — высокий, худой, голубоглазый и темноволосый. Блондин с трудом говорил по-итальянски, но все же кое-как рассказал нам, что они англичане: он — морской офицер, а его спутник — простой матрос; высадили их у Остии, около Рима, чтобы они там что-то взорвали — что именно, я не поняла, но, как обычно, это принадлежало нам, бедным итальянцам. Потом, выполнив приказ, они возвратились на берег, но судно, привезшее их, за ними не вернулось, и потому им пришлось бежать и прятаться, как многим другим. Время дождей они провели в доме одного крестьянина около Сермонеты; но теперь, когда погода хорошая, они будут пытаться перейти линию фронта, чтобы добраться до Неаполя, где находится их штаб. Рассказ их прерывали всякими расспросами: беженцы и крестьяне хотели знать, как идет война и скоро ли она кончится. Но англичане знали не больше нашего: все эти месяцы они прожили в горах и встречали там лишь неграмотных крестьян, которые вообще-то и не понимали, что идет война. Едва беженцы увидели, что двое эти не только ничего не знают, но и сами нуждаются в помощи, потихонечку один за другим все улизнули, толкуя меж собой, что, дескать, эти люди — англичане, и с ними опасно иметь дело, и окажись тут доносчик, немцы обо всем разузнают, и всем несдобровать. Короче говоря, в конце концов эти двое англичан остались в одиночестве посреди «мачеры» под ослепительно яркими лучами холодного зимнего солнца, в лохмотьях, обросшие щетиной, растерянно озираясь вокруг.

Сознаюсь, я тоже сначала побаивалась оставаться с ними, и не столько за себя, сколько за Розетту; но именно она-то и пристыдила меня за мои страхи, сказав:

— Мама, у них, бедняжечек, такой несчастный вид… и потом ведь сегодня Рождество, а им даже нечего есть… сегодня им, наверно, хотелось бы побыть со своими семьями, а они так далеко. Почему бы нам не пригласить их к нашему столу?

Говорю, мне стало стыдно, и я подумала, что Розетта права и могу ли я презирать беженцев, как я их презираю, если сама веду себя не лучше, чем они. И вот мы объяснили этим англичанам, что приглашаем их на рождественский обед и пусть они идут с нами: они сразу же с радостью согласились.

Чтобы встретить Рождество, пришлось мне поднатужиться; старалась я прежде всего для Розетты, которая каждый год праздновала этот день лучше, чем любая дочка важных господ. Купила я у Париде курицу и зажарила ее вместе с картофелем. Потом приготовила дома тесто, сказать по правде — немного, так как у меня было совсем мало муки, и сделала ушки с мясом. У меня было две колбаски, и я нарезала их тонкими ломтиками и положила на тарелку вместе с несколькими крутыми яйцами. Я даже сладкое приготовила: за неимением лучшего, я мелко-мелко накрошила много сладких рожков, смешала всю эту массу с крупчаткой, изюмом, кедровыми орехами и сахаром и испекла в печи подобие торта, низенького и твердого, но довольно вкусного. У одного беженца мне удалось купить бутылку марсалы, а сухого вина мне дал Париде. Фруктов зато было вдоволь: в Фонди деревья ломились от апельсинов, и стоили они совсем дешево; незадолго до Рождества я купила пятьдесят килограммов, и мы целые дни только и делали, что жевали апельсины. Решила я также пригласить и Микеле и сказала ему об этом, когда он торопливо шел к домику отца. Он, не задумываясь, согласился прийти, и, как мне кажется, главным образом из-за неприязни к своему семейству. При этом он добавил:

— Дорогая Чезира, сегодня ты сделала доброе дело. Если бы ты не пригласила этих парней, я бы потерял к тебе всякое уважение.

Как бы то ни было, он крикнул отца и, когда Филиппо выглянул в окошко, сказал ему, что мы его пригласили и он пойдет к нам. Филиппо вполголоса — он боялся, что его услышат англичане, — начал заклинать сына не делать этого:

— Не ходи ты к ним, ведь эти двое — беглецы, узнают немцы — крышка нам.

Но Микеле только пожал плечами и, даже не обождав, пока отец кончит говорить, направился к нашему домику.

Праздничный стол мы накрыли тяжелой льняной скатертью, которую одолжили у крестьян. Розетта положила вокруг тарелок зеленые веточки с красными ягодками, наломала она их в кустарнике, и они немножко походили на ту зелень, какой в праздник принято украшать стол в Риме. Посреди на блюде красовалась курица, правда, для пятерых она была маловата; на тарелках были разложены колбаса, яйца, сыр, апельсины и сладкий пирог. Хлеб я испекла специально к этому дню — булочки были еще теплые, разрезала я их на четыре части и перед каждым положила по четверть булки. Обедали мы с открытой дверью, так как в домике не было окон и, если бы закрыть дверь, пришлось бы сидеть в темноте. За дверью сверкало солнце и открывался великолепный вид на залитую светом долину Фонди, вплоть до самого моря, ослепительно сверкавшего вдали.

Микеле во время обеда напал на англичан за то, как они ведут войну. Он выкладывал им правду без стеснения, говорил с ними напрямик, как равный с равными, и они, казалось, были немного удивлены — может, потому, что не ожидали услышать подобные речи в такой лачуге, как наша, и от такого оборванца, каким выглядел Микеле. А Микеле, значит, сказал им, что они совершили ошибку, высадившись не возле Рима, а в Сицилии; сделай они так, они теперь без всякого сопротивления прекрасно могли бы уже захватить Рим и всю Южную Италию. А сейчас, медленно, шаг за шагом продвигаясь с юга на север, они разрушают всю страну и заставляют ужасно страдать население, оказавшееся, так сказать, между молотом и наковальней, то есть между немцами и ими. Англичане отвечали, что они ничего знать не знают, они-де солдаты и их дело — лишь повиноваться. Тогда Микеле атаковал их с другого бока: зачем они воюют, во имя какой цели? Англичане ответили, что они воюют, чтобы защититься от немцев, которые хотели подчинить себе все народы, в том числе и англичан. Микеле сказал, что этого еще мало: люди ожидают от них, что они после войны построят новый мир, в котором будет больше справедливости, больше свободы и больше счастья, чем в старом. Если они не сумеют построить этот новый мир, значит, по существу, они тоже проиграют войну, даже если одержат победу.

Белокурый офицер слушал Микеле с недоверием и отвечал ему коротко и неохотно, но матрос, как мне кажется, полностью был на его стороне, хотя из уважения к офицеру, у которого он был в подчинении, не решался высказаться. В конце концов офицер решительно оборвал спор, сказав, что сейчас главное — это победить, а во всем остальном он полностью полагается на свое правительство, а оно, несомненно, уже имеет план, как создать тот новый мир, о котором говорил Микеле. Поняли мы все, что он не хочет впутываться в такой затруднительный для него спор, и даже Микеле, хотя ему и не понравился этот ответ, понял офицера и, также желая прекратить спор, предложил выпить за новый мир, который родится из войны. Мы наполнили наши стаканы марсалой и все выпили за этот новый мир. Микеле даже растрогался, на глазах у него выступили слезы, и после этого первого тоста он предложил выпить за здоровье всех союзников, в том числе и русских, по слухам, как раз в эти дни одержавших большую победу над немцами.

Все мы были очень довольны, как и полагается в первый день Рождества, и пусть на одно мгновение, но мне показалось, что нет уже различий в языке и воспитании, и мы действительно братья и сестры, и что теперь, в день, когда много веков назад родился в яслях Иисус, снова родилось нечто подобное Иисусу, что-то хорошее и новое, благодаря чему люди станут лучше. В конце обеда мы выпили последний стакан за здоровье обоих англичан, а потом все мы обнялись — я обняла Микеле, Розетту и англичан, а они обняли нас, и все мы сказали один другому: «Поздравляем с Рождеством и Новым годом», — и я почувствовала себя счастливой впервые с тех пор, как пришла в Сант-Эуфемию. Однако немного погодя Микеле заметил, что все это очень хорошо, но самопожертвование и любовь к ближнему тоже должны иметь свой предел. Он объяснил англичанам, что мы с Розеттой можем приютить их самое большее на одну ночь, но потом лучше им уйти, а если они задержатся здесь, это будет и вправду опасно как для них, таки для нас: немцы могут разнюхать об этом, и тогда уж никому не спастись от их мести. Англичане ответили, что они вполне это понимают, и уверили нас, что уйдут на следующий день.

Весь этот день они провели с нами. Говорили обо всем понемножку с Микеле, и я не могла про себя не отметить, что тогда как Микеле, казалось, решительно все знал об их стране чуть ли не лучше их самих, они, напротив, мало знали или совсем ничего не знали об Италии, в которой они как-никак находились и вели войну. Офицер, к примеру, нам сказал, что учился в университете, — значит, он был человек образованный. Но Микеле мало-помалу выяснил, что он даже не знает, кто такой Данте. Вот я, скажем, человек необразованный и Данте никогда не читала, но имя Данте я знала, а Розетта мне сказала, что в школе у монахинь, где она училась, им не только рассказывали про Данте, но даже заставляли его читать. О том, что англичане не знают Данте, Микеле сказал нам шепотом. Потом так же тихо, улучив момент, когда они нас не слышали, добавил, что именно этим и объясняется очень многое, к примеру сказать бомбардировки, разрушившие столько итальянских городов. Летчики, которые сбрасывали бомбы, ничего не знали ни о нас, итальянцах, ни о наших памятниках старины; невежество делало их хладнокровными и безжалостными.

— Невежество, — закончил Микеле, — может, и есть причина всех несчастий и наших, и других народов, ведь жестокость — это лишь одна из форм невежества, а человек просвещенный не может причинять другим людям зло.

Англичане переночевали на сеновале и наутро, не простившись с нами, поспешно ушли. Мы с Розеттой обе ужасно устали, не привыкли мы так поздно засиживаться — обычно ложились мы спать, как говорится, с курами. Поэтому в то утро, хотя было уже далеко за полдень, спали мы еще мертвым сном. И вот, когда нам снился двадцатый сон, вдруг раздался страшный стук в дверь нашей комнаты, а вслед за тем чей-то ужасный голос, оравший что-то не по-нашему.

— Боже мой, мама, — воскликнула Розетта, прижимаясь ко мне, — что случилось?

На мгновение я остолбенела, будто не веря своим ушам, но вот опять раздался стук и вслед за ним какие-то непонятные выкрики. Тогда я сказала Розетте, что пойду посмотреть, кто там, слезла с постели и пошла к двери как была, в одной рубашке, растрепанная, босиком, и, приоткрыв ее, выглянула на улицу. Тут я увидела двух немцев — один, наверно, был сержант, а другой — рядовой. Сержант был помоложе, с коротко остриженной светлой головой, белым как бумага лицом, выцветшими голубыми глазами без ресниц, очень тусклыми и без всякого выражения. Нос у него был слегка свернут набок, а рот перекошен в другую сторону; два длинных зарубцевавшихся белых шрама придавали его лицу странное выражение, будто рот у него шел до самой шеи. Второй немец был мужчина средних лет, приземистый, темноволосый, с огромным лбом, печальными, глубоко сидящими темно-синими глазами и тяжелой, бульдожьей челюстью. Сказать по правде, меня больше всего испугали глаза сержанта — холодные, без всякого выражения, такого неприятного голубого цвета, что казались глазами зверя, а не человека. Однако я не показала виду, что испугалась, и во всю глотку заорала ему в лицо:

— Эй, ты чего ломишься, черт бы тебя побрал, что тебе здесь надо? Не видишь разве, что здесь женщины и мы еще спим… теперь, может, и спать нельзя?

Сержант сделал рукой жест, будто приказывал мне замолчать, и сказал на ломаном итальянском языке:

— Ладно тебе, ладно, — а затем, повернувшись к солдату, знаком велел ему следовать за собой и вошел в дом.

Розетта, которая еще лежала в постели, с ужасом смотрела на них широко раскрытыми глазами, натянув на себя до самого подбородка простыню. Немцы шарили повсюду, даже под кровать заглянули, а сержант очень уж увлекся и приподнял простыню, что была на Розетте, будто тот, кого они искали, мог прятаться у нее в постели. Потом они вышли из домика. Тем временем на «мачере» собрались беженцы; и теперь, когда я вспоминаю об этом, думается мне, ведь это просто было чудо, что немцы не стали расспрашивать беженцев о тех двух англичанах, потому что наверняка кто-нибудь из них, больше, правда, по глупости, мог все выболтать, и тогда нас с Розеттой поминай как звали. Впрочем, странно, что немцы нагрянули в Сант-Эуфемию как раз на другой день после появления англичан, похоже, будто им об этом кто-то донес или, во всяком случае, проболтался. Но немцы, по-моему, не хотели лишних хлопот и поэтому ограничились поспешным посещением и никого не расспрашивали.

Однако беженцам, которым в диковинку было видеть немцев, хотелось узнать, как идет война и скоро ли кончится. Кто-то сходил за Микеле, немного говорившим по-немецки, и когда немцы уже собирались уходить, его, как он ни упирался, вытолкнули вперед, крича ему:

— Спроси-ка их, когда кончится война!

За версту было видно, что Микеле вовсе не хотелось разговаривать с немцами. Но он сделал над собой усилие и что-то им сказал.

Передаю здесь то, что немцы и Микеле говорили между собой по-немецки — кое-что Микеле перевел слово в слово беженцам, а остальное перевел мне потом, когда немцы ушли. Так вот, Микеле спросил их, когда кончится война, и сержант ответил, что война кончится скоро и победит Гитлер. Добавил он еще, что у немцев есть секретное оружие и с его помощью они, самое позднее весной, сбросят англичан в море. Затем он произнес фразу, которая произвела на беженцев сильное впечатление:

— Мы начнем наступление и сбросим в море англичан. Из Германии поезда будут нам привозить боеприпасы, мы же будем жить за счет итальянцев, а они за то, что нас предали, пусть себе подыхают с голоду.

Сказал он все именно так, слово в слово, убежденным тоном, до того спокойно и безжалостно, будто говорил не об итальянцах — таких же людях, как он, — а о мухах или тараканах. При этих его словах беженцы просто замерли — они не ожидали такого; кто знает почему, но они думали, что немцы относятся к ним дружелюбно. Микеле, который теперь вошел во вкус, спросил немцев, кто они. Сержант ответил, что он из Берлина и до войны у него была там маленькая фабрика картонных ящиков, но теперь ее разрушили, и ему не остается ничего другого, как воевать и стараться делать это возможно лучше. Солдат же, прежде чем ответить, задумался и, отведя в сторону свои печальные, глубоко запавшие глаза и сделав огорченное лицо — при этом он стал похож на побитую собаку, — сказал, что он тоже из Берлина и делать ему ничего другого не остается, как воевать, — у него во время бомбежки погибли жена и единственная дочь. Говорили примерно оба одно и то же, то есть, что, лишившись всего из-за бомбежек, теперь они ни о чем больше не думают, кроме войны; было ясно как божий день, что сержант воюет с рвением и пылом и, пожалуй, также со злобой, тогда как солдат, такой мрачный, с огромной головой, полным-полнехонькой, наверно, всяких печальных мыслей, воюет теперь прежде всего с отчаяния, хорошо зная, что никто его не ждет дома. И я подумала: этот солдат, может, и не плохой человек, но, потеряв жену и дочь, он мог озлобиться, и если бы, не приведи Бог, они нас обеих арестовали, то, возможно, он, не колеблясь, убил бы Розетту именно потому, что у него самого убили дочь — однолетку Розетты.

Пока я обо всем этом думала, сержант, который, видно, действительно крепко ненавидел итальянцев, вдруг спросил, чем объяснить, что вот, мол, все немцы сражаются на фронте, а здесь среди беженцев столько молодых парней, и они сидят сложа руки. Тогда Микеле, повысив голос чуть ли не до крика, ответил, что он и все остальные сражались за Гитлера и за немцев в Греции, в Африке и в Албании и готовы сражаться вновь, до последней капли крови; и что все тут, в горах, ждут не дождутся, когда великий и доблестный Гитлер одержит решающую победу и сбросит в море всех этих сукиных сынов англичан и американцев. Сержант, казалось, был несколько удивлен этой тирадой; он подозрительно оглядел Микеле с ног до головы, и видно было, что он ему не очень-то верит. Однако придраться к словам Микеле было трудно и сказать немцу было нечего, даже если он и не верил. И вот, еще немного покрутившись в домиках беженцев и все обшарив, но как-то спустя рукава, с неохотой и очень вяло, немцы, к большому облегчению для всех нас, ушли вниз, в долину.

Однако я была совсем огорошена поведением Микеле. Не скажу, что он должен был ругать немцев в глаза, но все это вранье, которое он преподнес им с таким нахальным видом, меня крайне удивило. Высказала ему я это, а он, пожав плечами, ответил:

— С нацистами все дозволено: и врать, и предавать, и, если возможно, убивать. Как ты вела бы себя с ядовитой змеей, с тигром, с разъяренным волком? Ты ведь старалась бы справиться с ними, не очень-то разбираясь в средствах. Небось ты не пыталась бы их уговаривать или как-нибудь задобрить, заранее зная, что это бесполезно. Так же и с нацистами. Они поставили себя вне рода человеческого, они жестоки, как дикие звери, и потому по отношению к ним все средства хороши. Ты тоже, как и этот столь образованный английский офицер, никогда не читала Данте. Но если бы ты его читала, знала бы, что Данте говорит: «И любезностью была в нем грубость его».

Спросила я, что же означает эта фраза Данте, и он тогда объяснил мне, что он хотел этим сказать: по отношению к таким людям, как нацисты, даже лгать им и их предавать — это и то слишком большая любезность, не заслуживают они даже этого. Тогда я сказала, просто так, лишь бы что-нибудь сказать, что ведь среди нацистов, как всегда это бывает, могут быть и хорошие, и плохие люди, и откуда он может знать, что эти двое плохие? Но Микеле тут рассмеялся:

— Здесь дело не в том, хорошие они или плохие. Может, они и хороши со своими женами и детьми: ведь волки и змеи тоже хорошо относятся к своим детенышам и самкам, но по отношению ко всему человечеству — а это ведь самое главное, — то есть к тебе, ко мне, к Розетте, ко всем этим беженцам и крестьянам они могут быть только плохими.

— А почему?

— Потому, — сказал он, на минуту задумавшись, — что, по их убеждению, то, что мы называем злом, это добро. И поэтому, совершая зло, они думают, что делают добро, то есть исполняют свой долг.

Не убедил меня Микеле, мне казалось, что я не до конца поняла его слова. Однако он меня уже не слушал и закончил, словно говоря сам с собой:

— Да, конечно, сочетание всяческого зла и чувства долга — вот это и есть нацизм.

В самом деле, любопытный тип был этот Микеле — такой добрый и в то же время такой суровый.

Помню другую нашу встречу с немцами, произошла она совсем при других обстоятельствах. Как всегда, у нас было очень мало муки — теперь когда я пекла хлеб, то пускала в ход не только мелкие, но и крупные отруби. Поэтому однажды мы решили сходить в долину и попытаться достать там немножко муки в обмен на яйца. Купила я у Париде яйца, их было шестнадцать штук, и я надеялась, доплатив еще денег, получить за них несколько килограммов белой муки. Мы еще ни разу не спускались в долину с того самого дня, как попали под бомбежку, которая до смерти напугала бедного Томмазино, и, сказать по правде, отчасти тоже поэтому неохота мне было идти в долину. Уж не помню, как я сказала об этом Микеле, и тогда он предложил нас сопровождать. С радостью я согласилась, с ним мне было спокойнее; не знаю почему, там, в горах, он единственный вселял в меня смелость и уверенность.

Так вот, положили мы яйца в корзиночку, прикрыли их соломой и рано поутру отправились в путь. Было это в первых числах января — в самый разгар зимы и, как я чувствовала, хотя и не могла себе этого хорошенько объяснить, в самый разгар войны, иными словами, в самый тоскливый, самый холодный, самый безнадежный момент того отчаяния, которое длилось уже столько лет. В последний раз я спускалась в дол и ну как раз тогда, когда мы ходили вместе с Томмазино, — на деревьях еще были листья, хотя уже пожелтевшие, на лугах из-за обильных дождей зеленела трава, а на склонах гор кое-где еще виднелись последние осенние цветы — цикламены и лесные фиалки. Но теперь, чем ниже мы спускались, тем больше нам бросалось в глаза, что все вокруг высушено, выжжено, серо и голо, все выглядит безжизненным в холодном, не согретом солнцем воздухе, под пасмурным и тусклым небом. Вышли мы из дому в довольно веселом настроении, но сразу же приумолкли: день стоял тихий-тихий, какие именно бывают в самые холода, и эта тишина сковывала нас и мешала нам говорить. Сначала мы спустились вниз по склону с правой стороны долины, потом пересекли площадку, где среди кактусов и скал упала бомба, сброшенная с самолета в тот день, когда мы шли с Томмазино, а затем направились по левому склону горы.

Так шли мы, не разговаривая, еще с полчаса и наконец через ущелье вышли в долину, как раз к тому месту, где на перекрестке, у мостика, стоял домик, в котором жил Томмазино до той злосчастной бомбежки. Мне запомнилось это место — такое веселое, живописное, такое просторное, и очень я удивилась, увидя его теперь таким печальным, серым, голым и убогим. Приходилось ли вам когда-нибудь видеть женщину без волос? Я видела однажды — это была одна девушка в моей деревне, у нее после тифа часть волос выпала, а часть ей пришлось остричь под машинку. Будто ее подменили, у нее появилось даже новое выражение лица; ее голова напоминала огромное безобразное яйцо, гладкая и лысая, каких никогда не бывает у женщин, а лицо, не оттененное волосами, казалось при ярком свете словно расплющенным. Точно так же, без густой зеленой листвы трех высоких платанов, отбрасывавших тень на домик Томмазино, без травы, скрывавшей камни на берегу речки, без кустов, росших по обе стороны дороги и канавы, — правда, тогда я их не замечала, но они, конечно же, там росли, так как теперь я ощущала их отсутствие, — без всего этого место было ничем не приметным, просто никаким, утратило всю свою прелесть, совсем как женщина, если ей остричь волосы. И не знаю сама почему, при виде этого обезображенного уголка у меня сжалось сердце, и показалось, что он, пожалуй, чем-то напоминает сейчас наши жизни, ставшие такими же серыми и убогими из-за этой нескончаемой войны, отнявшей у нас все мечты и надежды.

Ну, хватит об этом. Мы зашагали по шоссе, и вот здесь-то произошла первая встреча, ожидавшая нас в тот день. Какой-то человек вел под уздцы двух замечательно красивых, холеных вороных коней. Это были немецкие кавалерийские кони, но на солдате была форма, которой я никогда раньше не видывала. Когда мы с ним поравнялись, он сперва посмотрел на нас, а потом поздоровался и, так как мы шли в одну сторону, заговорил с нами на ломаном итальянском языке. Так довольно долго мы шли вместе и разговаривали. Солдату было лет двадцать пять, и такого красивого парня сроду мне не доводилось встречать. Высокий, широкоплечий, с очень тонкой, как у женщины, талией, подтянутый, в желтых хромовых сапогах на длинных ногах. У него были волосы как золото, глаза голубовато-зеленые, миндалевидные, какие-то странные и чуточку мечтательные, прямой, большой и тонкий нос, красный, красиво очерченный рот, а когда он улыбался, то показывал чудесные зубы, до того белые и ровные, что просто приятно было на них смотреть.

Солдат сказал нам, что он не немец, а русский, из очень далекого селения — он даже назвал его, но теперь я уже позабыла. Спокойно он рассказал нам, что изменил своим и перешел к немцам, потому что не по душе пришлись ему русские, хотя это, однако, вовсе не значит, что он полюбил немцев. Рассказал он нам еще, что вместе с другими русскими предателями служит у немцев, добавив, что немцы теперь наверняка проиграют войну, своей жестокостью они весь мир восстановили против себя, и весь мир ополчился на них. Полное поражение немцев, закончил он, вопрос каких-нибудь нескольких месяцев, и он знает, что тогда ему конец. — Тут он сделал жест, от которого я вся похолодела: рукой он провел по шее, будто желая сказать, что русские перережут ему горло. Говорил он спокойно, словно собственная судьба была ему теперь совершенно безразлична, и даже улыбался — он улыбался не только ртом, улыбались и его странные лазурные глаза — ни дать ни взять два кусочка глубокого-глубокого моря. Было ясно, что он ненавидит немцев, ненавидит русских, ненавидит себя самого и нисколько не боится умереть. Он спокойно шагал, ведя под уздцы лошадей. На пустынной дороге среди серых, тронутых морозом полей был лишь он да его кони, и просто не верилось, что этот такой красивый парень, так сказать, уже приговорен к смерти и должен совсем скоро умереть, может, даже до конца этого года. У развилки, где мы с ним расстались, он, погладив гриву одного из коней, сказал:

— Вот эти два коня — единственное, что у меня осталось в жизни, да и то они не мои.

И пошел по направлению к городу. Мы постояли минутку, смотря ему вслед. Я не могла удержаться, чтобы не подумать, что и он также жертва войны. Ведь не будь войны, красивый этот парень остался бы в своей деревне, женился бы, наверно, работал и стал порядочным человеком, как все вокруг него. Война же заставила его покинуть родной край, сделала предателем, а теперь война его убивала, и он уже смирился со смертью, а это из всех ужасов, пожалуй, самое страшное и наименее понятное.

Мы свернули налево, на проселочную дорогу, которая вела к апельсиновой роще, надеясь, как в прошлый раз, выменять яйца на хлеб у немецких танкистов, разбивших там свои палатки. Однако у рощи мы никого не нашли; танкисты уехали, и мы увидели лишь примятую траву на месте, где стояли их палатки, да несколько ободранных и сломанных деревьев — вот и все. Растерявшись, я тогда сказала, что, пожалуй, стоит пройти по этой дороге немного вперед, может, танкисты или какие-нибудь другие немецкие части разбили свои палатки чуть подальше. Прошли мы еще с четверть часа, по-прежнему молча, и наконец, примерно через километр, повстречалась нам белокурая девушка, она брела одна-одинешенька, будто шла не в определенное место, а так, просто гуляла без всякой цели. Шла она тихим шагом, с непонятным интересом вглядывалась в серые, обнаженные поля и все смотрела куда-то вдаль, время от времени откусывая кусочек хлеба. Я пошла ей навстречу и спросила:

— Послушай, ты нам не скажешь, если идти по этой дороге, есть тут где-нибудь немцы?

Она резко остановилась, услышав мой вопрос, и посмотрела на меня. На голове у нее был платочек, девушка была красивая, цветущая, крепкая, с широким и немного массивным лицом и большими светло-карими глазами. Она сразу же поспешно ответила:

— Немцы… что за вопрос… конечно, тут есть немцы… повсюду немцы…

Спросила я ее:

— Но где же они?

Она опять посмотрела на меня, но теперь уже с испуганным видом, и вдруг, не ответив мне, повернулась и хотела было идти дальше. Тогда я схватила ее за руку и повторила свой вопрос, а она мне шепотом ответила:

— А если я тебе скажу, ты никому не расскажешь, где я прячу свои запасы?

При этих ее словах я рот разинула от удивления, потому что, с одной стороны, они по тем временам вроде были как бы к месту, а с другой — были совершенно бессмысленны. Я сказала:

— Что ты мелешь? При чем тут твои запасы?

А она, покачивая головой:

— Приходят и забирают… приходят и забирают… известное дело — немцы… Знаешь, что я им сказала, когда они пришли ко мне в последний раз? Сказала я им: ничегошеньки у меня нет, ни муки, ни фасоли, ни сала, ничего больше нет… у меня осталось только молоко для моего ребенка… если хотите, возьмите… вот оно…

И, пристально глядя на меня своими широко раскрытыми глазами, она начала расстегивать кофточку. Оторопела я просто, Микеле и Розетта тоже. Смотрела она на нас, шевеля губами, будто разговаривала сама с собой, и тем временем уже расстегнула кофточку донизу, а потом, растопырив пальцы, совсем так, как это делают матери, когда собираются кормить ребенка, стала вынимать грудь.

— У меня нет ничего — вот только это… возьмите, — повторила она тихим голосом, будто в беспамятстве.

Теперь ей уже удалось высвободить из кофточки всю грудь — округлую, белую, налитую, с такой тонкой, словно прозрачной, молочно-белой кожей, какая бывает обычно только у кормящих матерей. Но, обнажив грудь, она вдруг повернулась и побрела дальше, что-то напевая, рассеянно смотря по сторонам, в расстегнутой кофточке и с одной грудью наружу. Надолго запомнилась она мне так: вот она медленно идет, откусывая по кусочку хлеб, с не закрытой от зимней стужи грудью — что-то светлое, единственно живое, яркое, теплое, что было в ту минуту вокруг нас в тот пасмурный и серый, холодный осенний день.

— Да ведь она помешанная, — наконец проговорила Розетта.

Микеле сухо подтвердил:

— Да, конечно.

И мы молча пошли дальше.

Однако немцев нигде не было видно, и Микеле предложил пойти к одним его знакомым, которые, как ему было известно, бежав из Фонди, поселились в какой-то лачуге близ одной из этих апельсиновых рощ. Он сказал, что они хорошие люди и хотя бы смогут посоветовать нам, где найти немцев, которые хотели бы выменять яйца на хлеб. И вот вскоре мы свернули с шоссе на вьющуюся среди садов узкую дорожку. Микеле сказал мне, что все эти апельсиновые сады принадлежат человеку, к которому мы идем. Он адвокат, холостяк, живет со старухой матерью. Шли мы, может, минут десять, а затем вышли на маленькую полянку, где стоял крошечный кирпичный домик с крышей из гофрированного железа. Домик имел всего два окна и дверь. Микеле подошел к одному из окон, заглянул и сказал, что хозяева тут, и дважды стукнул в стекло. Прождали мы довольно долго, наконец дверь медленно и будто нехотя отворилась и на пороге появился адвокат. Это был мужчина лет под пятьдесят, плотный, лысый, с бледным, лоснящимся, как слоновая кость, лбом, над которым торчала копна растрепанных черных волос, с водянистыми глазами чуточку навыкате, крючковатым носом и мягким, бесформенным ртом — нижняя губа у него некрасиво отвисала на жирный подбородок. На нем было городского покроя пальто, какие носят по вечерам, темно-синего сукна с черным бархатным воротником, но из-под этого столь франтовского пальто виднелись истрепанные, все в бахромке брюки и подбитые гвоздями грубые солдатские ботинки. Он увидел нас, и — я это сразу заметила — ему стало не по себе, однако тут же он овладел собой и обнял Микеле даже с преувеличенной сердечностью.

— Микелино… вот молодец, что пришел… какой попутный ветер занес тебя в наши края?

Микеле познакомил нас с ним, и он, не подавая руки, поклонился нам смущенно и довольно холодно. Между тем мы все стояли в дверях, но он и не подумал пригласить нас войти.

Тогда Микеле сказал:

— Мы проходили мимо и решили вас навестить.

Адвокат ответил, будто очнувшись:

— Ну что ж, хорошо сделали… мы как раз собирались садиться за стол… заходите, будете гостями.

Потом помедлил немного и добавил:

— Микеле, я хочу предупредить тебя… ведь я знаю твои чувства, впрочем, я сам их вполне разделяю… Дело в том, что я пригласил немецкого лейтенанта, он командует стоящей здесь рядом зенитной батареей. Знаешь, я должен был его позвать… ах, ничего не поделаешь, такие теперь времена…

Так, извиняясь и охая, он ввел нас в свой домик. У окна стоял уже накрытый круглый стол, и это была единственно чистая и аккуратная вещь в комнате — повсюду валялись разные мелочи, горы тряпья, связки книг, стояли нагроможденные друг на друга чемоданы и ящики. За столом уже сидели мать адвоката, маленькая старушка, одетая во все черное, с морщинистым лицом и боязливым взглядом — точь-в-точь испуганная обезьянка, и немецкий лейтенант — затянутый в мундир тощий блондин, плоский, как бумажный лист, в кавалерийских бриджах и высоких сапогах на длинных ногах, которые он весьма бесцеремонно вытягивал под столом то в одну, то в другую сторону. Похож он был на собаку, и лицо у него напоминало собачью морду — как говорится, один нос торчал, глаза совсем близко посажены, почти желтые, без ресниц и бровей, глядят настороженно и враждебно, а рот большой над срезанным назад подбородком. Он поднялся с любезным и вежливым видом, поздоровался с нами, стукнув каблуками, но руки никому не подал и сразу же снова сел, будто желая сказать: «Делаю я это не для вас, а лишь потому, что я воспитанный человек». Адвокат же меж тем объяснял нам, что лейтенант служит на зенитной батарее — об этом мы уже знали — и что этот обед — просто встреча добрых соседей.

— И будем надеяться, — сказал в заключение адвокат, — что война скоро кончится и лейтенант сможет пригласить нас к себе, в Германию.

Лейтенант ничего не ответил, даже не улыбнулся, и я подумала, что он не знает по-нашему и не понял. Но потом, обращаясь к матери адвоката, которая жалобным голосом предлагала ему вермут, он вдруг неожиданно проговорил на хорошем итальянском языке:

— Спасибо, я не пью вина перед едой.

И тогда я поняла, сама не знаю почему: не улыбается он, так как по каким-то своим причинам зол на адвоката. Затем Микеле рассказал о нашей встрече с помешанной, и адвокат равнодушно проговорил:

— Ах, да это Лена. Она всегда была ненормальная. В прошлом году во время всей этой неразберихи, когда одни части уходили, другие приходили, какой-то солдат поймал ее, ведь она всегда бродит одна по полям, и сделал ей ребенка.

— А где же теперь ее ребенок?

— Ребенок остался в семье, и о нем очень заботятся. Однако эта бедная дурочка вбила себе в голову, что его хотят у нее отнять, потому что у нее будто нет молока, чтобы кормить ребенка. Но любопытнее всего, что она его регулярно кормит — мать ее в определенные часы кладет ей ребенка на руки, и она делает все, что та ей велит. Но все же ее не оставляет навязчивая идея, будто у нее не хватает молока, чтобы кормить ребенка.

Адвокат говорил об этой бедняжке Лене совершенно безразличным тоном. А на меня встреча с ней произвела такое сильное впечатление, что я никогда ее не позабуду. Когда она посреди большой дороги предлагала свою обнаженную грудь первому встречному — мне казалось, это было воплощением того положения, в каком очутились мы, итальянцы, той зимой 1944 года — лишенные всего, как животные, у которых нет ничего, кроме их молока, чтобы кормить своих детенышей.

Меж тем мать адвоката, испуганная, дрожащая, без конца ходила в кухню, принося оттуда тарелки и держа их двумя руками с такой осторожностью, словно это были святые дары. Она поставила на стол нарезанные ломтиками ветчину и колбасу, буханку немецкого формового хлеба, как раз такого, какой мы искали, а потом принесла суп — настоящий бульон с тонкой лапшой — и, наконец, большую вареную курицу с гарниром из маринованных овощей. Поставила она также и бутылку хорошего красного вина. Видно было, что адвокат и его мать не поскупились на расходы ради этого мальчишки-немца, стоявшего теперь со своей батареей по соседству с ними и которого, значит, надо было задобрить. Но у лейтенанта и вправду был скверный характер; едва увидя формовой хлеб, он сразу же указал на него пальцем и заявил:

— Могу ли я спросить вас, синьор адвокат, каким путем вы достали этот хлеб?

Адвокат, плотно закутанный в свое пальто, точно его сильно знобило, ответил нерешительным, но вместе с тем шутливым тоном:

— Ах, это подарок… нам его один солдат преподнес, а мы тоже сделали ему подарок… время теперь, сами знаете, военное…

— Всякий обмен, — безжалостно продолжал немец, — запрещен… простите, а кто был этот солдат?

— Да что вы, лейтенант, ведь и на исповеди каются в грехе, но не называют имя грешника… попробуйте лучше эту ветчину, она не немецкая, а наша, отечественная…

Лейтенант ничего не ответил и занялся ветчиной.

С адвоката лейтенант вдруг перенес свое внимание на Микеле. Глядя в упор, он спросил Микеле, чем он занимается, и тот, не задумываясь, сказал:

— Учитель, преподаю в школе.

— Что же вы преподаете?

— Итальянскую литературу.

Тогда лейтенант, к превеликому изумлению адвоката, спокойно сказал:

— Да, я знаком с вашей литературой, я даже перевел на немецкий язык один итальянский роман.

— Какой?

Лейтенант сказал название романа и фамилию автора, но я теперь не помню ни того, ни другого. Микеле, который до сих пор не проявлял к лейтенанту никакого интереса, теперь, как я заметила, заинтересовался им; адвокат же, видя, что лейтенант разговаривает с Микеле чуть ли не со своего рода уважением, как равный с равным, также стал держаться по-другому: теперь он, казалось, был доволен приходом Микеле и даже дошел до того, что, похлопав его по плечу, сказал лейтенанту:

— Вы не шутите, наш Феста очень образованный человек, большой знаток литературы…

Но лейтенант, видно, считал делом своей чести не обращать внимания на адвоката, хотя тот был хозяин дома и пригласил его, и продолжал, обращаясь к Микеле:

— Я прожил два года в Риме и изучал ваш язык… но сам я занимаюсь главным образом философией.

Адвокат попытался было ввязаться в разговор и шутливо сказал:

— Ну, тогда вы понимаете, почему мы, итальянцы, стараемся относиться ко всему, что с нами случилось в эти последние годы, философски… да, да, именно философски…

Но лейтенант и на этот раз не удостоил его даже взглядом. Теперь он без умолку трещал, обращаясь к Микеле, так и сыпал фамилиями писателей и названиями книг — видно было, что он и вправду знает литературу, и я заметила, что Микеле, почти против своей воли, будто упираясь, слово за слово уступал чувству если не уважения, то по крайней мере любопытства. Так они некоторое время меж собой говорили, а потом, уж не знаю как, разговор перешел на войну и на то, что она может дать ценного писателю или философу, и лейтенант, заметив, что война обогащает важным и, пожалуй, необходимым опытом, произнес такую фразу:

— О да, она дает новые, скажу даже эстетические, ощущения, — он так вот и сказал «эстетические», хотя в тот момент я его совсем не поняла, но вся эта фраза запечатлелась у меня в памяти, будто выжженная огнем. — Особенно сильно я испытал их во время балканской кампании, и знаете, синьор учитель, при каких обстоятельствах? Когда очищал огнеметом пещеру, полную вражеских солдат!

Услышав его слова, все мы четверо — Розетта, я, адвокат и его мать — просто окаменели. Потом я подумала, что это, может, только пустое хвастовство, и в душе понадеялась, что он этого никогда не делал и это ложь — он выпил несколько стаканов вина, лицо у него раскраснелось, глаза немного заблестели; но в ту минуту я почувствовала, что сердце у меня будто оборвалось и вся я похолодела. Посмотрела я на остальных. Розетта сидела, опустив глаза, мать адвоката нервно разглаживала дрожащей рукой складку на скатерти, адвокат же, как черепаха в панцирь, весь ушел в свое пальто. Только Микеле смотрел на лейтенанта пристально, не отводя взгляда, а затем сказал:

— Интересно, ничего не скажешь, интересно… и еще более новым и эстетическим, я полагаю, должно быть ощущение летчика, когда он сбрасывает бомбы на какую-нибудь деревню, где, после того как он пролетел, от домов остается лишь куча мусора.

Лейтенант, однако, не был так глуп, чтобы не почувствовать насмешки в словах Микеле. Помолчав немного, он изрек:

— Благодаря войне мы приобретаем незаменимый опыт, без которого человек не может зваться человеком… К слову сказать, синьор учитель, почему вы здесь, а не на фронте?

Микеле, с простодушным видом, не задумываясь, в свою очередь спросил:

— На каком фронте?

Как ни странно, но на этот раз лейтенант ничего не сказал и лишь метнул на него злобный взгляд, а потом снова нагнулся над своей тарелкой.

За версту было видно, что немец недоволен и понимает, что его окружают здесь люди если не открыто ему враждебные, то, во всяком случае, недружелюбно настроенные. Внезапно он оставил Микеле в покое, может, тот показался ему недостаточно запуганным, и снова набросился на адвоката.

— Дорогой синьор адвокат, — неожиданно сказал он, указывая на стол, — вы купаетесь в изобилии в то время, когда почти все, кто живет вокруг, умирают с голоду… Как это вам удалось раздобыть столько вкусных вещей?

Адвокат и его мать переглянулись; в глазах матери был испуг и растерянность, адвокат же посмотрел на нее ободряюще, а затем сказал:

— Могу вас заверить, у нас не всегда такой стол… мы все это приготовили в вашу честь.

Лейтенант помолчал минутку, а затем спросил:

— Вы ведь землевладелец, у вас здесь, в долине, земля, не так ли?

— Да, некоторым образом да.

— Только некоторым образом? А мне говорили, будто вам принадлежит чуть ли не половина всей долины.

— Полноте, дорогой лейтенант, тот, кто вам это сказал, или лгун, или завистник, а может, и то и другое вместе… У меня, собственно, несколько садов… мы зовем садами эти красивые рощицы апельсиновых деревьев…

— А я слышал, что эти, как вы их называете, сады приносят огромные доходы… вы богатый человек.

— Ну, синьор лейтенант, назвать меня богатым нельзя… Однако на жизнь хватает.

— А вы знаете, как живут тут, в долине, ваши крестьяне?

Адвокат, теперь понявший, к чему клонится разговор, ответил с достоинством:

— Живут они хорошо… в нашей долине крестьянам живется лучше, чем во многих других местах.

Лейтенант, который резал в этот момент лежавший перед ним на тарелке кусок курицы, угрюмо сказал, тыча ножом в сторону адвоката:

— Если, по-вашему, здешние крестьяне живут хорошо, то воображаю, как же живут те, кому плохо живется. Видел я, как живут ваши крестьяне. Живут как свиньи, голодают и ходят в лохмотьях, их дома — это настоящие хлева. Ни один крестьянин в Германии так не живет. Мы, в Германии, стыдились бы обрекать своих крестьян на такую жизнь.

Адвокат, может, для того, чтобы сделать приятное матери, которая бросала на него умоляющие взгляды, будто желая сказать: «Не спорь ты с ним, молчи», — пожал плечами и ничего не ответил. Однако лейтенант не отставал:

— Что вы, дорогой адвокат, на это скажете, что можете возразить?

Адвокат на этот раз сказал:

— Уверяю вас, лейтенант, это они сами хотят так жить… вы их не знаете.

Но лейтенант резко ответил:

— Нет, это вы, помещики, хотите, чтобы они жили в таких условиях. Все зависит вот от чего, — он похлопал себя по макушке, — от головы. Вы — голова Италии, и ваша вина, если крестьяне живут не по-человечески.

Теперь адвокат, казалось, и впрямь испугался, и было заметно, что ему буквально кусок не лезет в горло — глотая, он каждый раз дергал головой, совсем как куры, когда они наспех, давясь, заглатывают пищу. У матери его был совершенно растерянный вид, и я заметила, как она тайком, под скатертью, сложила на коленях руки и молилась, прося у Бога защиты. Лейтенант продолжал:

— Прежде я побывал только в немногих итальянских городах, самых красивых, и в этих городах знал лишь памятники старины. Теперь же, благодаря войне, я хорошо узнал вашу страну, изъездил ее всю, вдоль и поперек. И знаете, уважаемый адвокат, что я вам скажу? У вас в Италии существуют такие различия между классами, что это просто позор.

Адвокат промолчал, однако слегка пожал плечами, как бы желая сказать: «А при чем здесь я?» От лейтенанта не укрылось это его движение, и он вновь накинулся на него:

— Нет, дорогой мой, это вас касается так же, как и всех людей вашего положения — адвокатов, инженеров, врачей, учителей, вообще всей интеллигенции. Мы, немцы, к примеру сказать, были возмущены той огромной разницей, какая существует между итальянскими офицерами и солдатами: офицеры покрыты галунами, носят мундиры из особой материи, получают особое питание, пользуются везде и во всем особыми льготами и привилегиями. Солдаты же одеты в лохмотья, едят, как собаки, да и отношение к ним — собачье. Что вы скажете по этому поводу, дорогой синьор адвокат?

На этот раз адвокат ответил:

— Я вам скажу вот что: все это, может, и действительно так. И я первый сожалею об этом. Но что же я могу сделать один?

Но немец опять пристал:

— Нет, дорогой мой, вам не следует так говорить. Это касается непосредственно вас, и если бы вы и люди, подобные вам, захотели бы по-настоящему, чтобы такое положение изменилось, вы могли бы его изменить. А знаете ли вы, почему Италия проиграла войну, и теперь нам, немцам, приходится жертвовать драгоценными жизнями наших солдат на итальянском фронте? Вот именно из-за этих различий между вашими солдатами и офицерами, между народом и вами, господами, что стоят у власти. Итальянские солдаты не хотят воевать, потому что считают эту войну вашей, а не своей. И их враждебность к вам сказывается именно в том, что они не желают воевать. Ну, что вы можете на этот счет сказать, уважаемый адвокат?

Адвокату, может, из-за сильного раздражения, на этот раз удалось побороть страх, и он сказал:

— Вы правы, итальянский народ не хотел войны. Я тоже не хотел. Эту войну нам навязало фашистское правительство. А фашистское правительство — это не мое правительство, в этом вы можете быть совершенно уверены.

Но лейтенант, немного повысив голос, не отставал:

— Нет, дорогой мой, вы это бросьте. Правительство это ваше.

— Мое? Изволите шутить, лейтенант.

Здесь вмешалась мать адвоката:

— Франческо, ради Бога… умоляю тебя…

Лейтенант продолжал настаивать:

— Да, это ваше правительство, хотите доказательств?

— Не откажусь.

— Я все про вас знаю, дорогой мой, я вот знаю, что вы антифашист, либерал. Однако вы, в этой долине, не водитесь с крестьянами или рабочими, а водитесь с секретарем фашио. Ну, что вы на это скажете?

Адвокат вновь пожал плечами:

— Ошибаетесь, я не антифашист и не либерал, и вообще не занимаюсь политикой, я слишком занят своими собственными делами. И потом, при чем тут секретарь фашио? Мы с ним вместе учились в школе и даже некоторым образом родственники — моя сестра вышла замуж за его двоюродного брата… Вы, немцы, многого не можете понять… Вы плохо знаете Италию.

— Нет, дорогой мой, это очень хорошее доказательство: все вы — и фашисты, и антифашисты — связаны одной веревочкой, потому что принадлежите к одному классу… и это правительство является вашим правительством, оно представляет всех вас без всякого различия — и фашистов, и антифашистов, так как оно — правительство вашего класса… Эх, дорогой адвокат, факты говорят за себя, а все остальное одна болтовня.

Лоб у адвоката покрылся капельками пота, хотя в комнате было холодно. Мать его, не зная, что делать, встала из-за стола и, совершенно растерявшись, проговорила дрожащим голосом:

— Я пойду в кухню, сварю хорошего кофейку… — и исчезла из комнаты.

Лейтенант же между тем говорил:

— Я не таков, как большинство моих соотечественников, которые так глупо ведут себя с вами, итальянцами: они любят Италию, здесь много прекрасных памятников старины, да и пейзажи Италии самые красивые в мире… зачастую они находят какого-нибудь итальянца, который говорит по-немецки, и приходят в умиление, что он говорит на их языке… а случается, что кто-нибудь их угощает вкусным обедом, к примеру, как вы сегодня угостили меня, и они становятся собутыльниками. Я не так глуп и наивен, как эти немцы. Я, синьор адвокат, вижу все насквозь и говорю вам об этом в лицо.

Тогда я, сама не знаю почему, может, потому, что мне стало жалко беднягу адвоката, взяла да вдруг и выпалила:

— А вы знаете, почему адвокат пригласил вас на этот обед?

— Почему же?

— Да потому, что вы, немцы, нагоняете на всех страх, все вас боятся, вот он и пытался вас задобрить, как пытаются задобрить хищного зверя вкусным куском.

Как ни странно, лицо его, правда, на одно мгновение, приняло чуть печальное и огорченное выражение: никому, даже немцу, не нравится, когда ему говорят, что он вызывает страх и что люди с ним любезны только потому, что его боятся. Остолбеневший от ужаса адвокат попытался как-то загладить мои слова:

— Не обращайте внимания, лейтенант, на эту женщину… Она простой человек и многого не понимает…

Но лейтенант знаком приказал ему замолчать и спросил меня:

— А скажите, почему же это нас, немцев, так боятся? Разве мы не такие же люди, как и все остальные?

Я, начав, уже не могла удержаться и хотела было ответить ему: «Нет, ни один человек, если он вправду человек и христианин, не может найти удовольствия в том, чтобы очищать, как вы недавно выразились, огнеметом пещеру, полную живых солдат», — но, по счастью, — кто знает, что бы со мной потом случилось, — не успела я открыть рта, как вдруг над долиной затрещали беспорядочные, сухие выстрелы — наверно, это зенитки, — чередуясь с глухими разрывами падающих бомб. И в то же самое время воздух наполнился далеким гулом, и с каждой минутой он приближался и становился все отчетливей. Лейтенант сейчас же вскочил и воскликнул:

— Самолеты… я должен бежать на свою батарею! — и, опрокидывая стулья и все, что попадалось ему на пути, выскочил из домика.

Первым пришел в себя после бегства лейтенанта адвокат:

— Скорее, скорее, идемте… идемте в укрытие!

Он встал и, идя впереди нас, вышел на лужайку перед домиком. Там, в сторонке, виднелась какая-то щель в земле, защищенная накатом из балок и мешочками с песком. Адвокат кинулся к этой щели и стал спускаться по деревянной лесенке, повторяя:

— Скорее, сейчас они будут у нас над головой!

В самом деле, гул, хотя его временами и заглушал грохот зениток, становился все страшнее и нестерпимее, будто шел он уже из-за деревьев, окружающих лужайку. Потом внезапно все стихло, и мы очутились впотьмах, в подземной комнатке, вырытой как раз под полянкой.

— Конечно, это от бомбы не спасет, — сказал адвокат, — но защитит по крайней мере от огня пулеметов… над нами здесь метр земли да еще мешочки с песком.

В общем, простояли мы там уж не знаю как долго, в полной тьме, не дыша; время от времени доносилось приглушенное хлопанье зениток, потом все стихло. Наконец адвокат, немного приоткрыв дверцу, убедился, что самолеты улетели, и мы вышли на воздух. Адвокат указал нам на несколько разорванных и продырявленных мешочков с песком и, подняв пулю длиной с палец, сказал:

— Такой бы наверняка хватило, чтобы отправить нас на тот свет.

Потом, подняв глаза к небу, добавил:

— Благословенные самолеты, прилетайте к нам чаще. Будем надеяться, что вы освободите нас от этого лейтенанта, который в самом деле хуже всякого хищного зверя.

Мать сказала ему с упреком:

— Не говори так, Франческо. Ведь он тоже человек, не надо никому желать смерти.

Но адвокат ответил:

— Разве он человек? Будь проклят он вместе со своей батареей и тот день, когда он на наше горе тут появился. Когда он отсюда уберется, я устрою обед в тысячу раз лучше, чем сегодня. И разумеется, я вас всех на него приглашаю!

Короче говоря, он долго еще на все лады проклинал немецкого лейтенанта. Потом мы возвратились в его домик и выпили кофе, а после этого его мать взяла у нас яйца и дала нам в обмен немного муки и фасоли. Затем мы с ними попрощались и ушли.

Было уже поздно, яйца мы выменяли, и мне не терпелось вернуться в Сант-Эуфемию. Наши встречи в долине были одна хуже другой: сперва этот русский с конями, потом бедняжка помешанная и в конце концов этот немецкий лейтенант. По дороге домой Микеле сказал мне:

— Больше всего меня бесила в этом разговоре одна вещь.

— Какая же?

— А то, что он прав, хоть и нацист.

Я сказала:

— А почему тебя это злило? Иногда ведь и нацисты могут быть правы.

А Микеле, опустив голову:

— Нет, никогда.

Хотела я спросить его, как же это получается, что этот жестокий нацист, которому доставляло особенное удовольствие своим огнеметом живьем сжигать людей, в то же время сознавал, что у нас в Италии царит несправедливость. Ведь сам Микеле всегда нам говорил, что люди, чувствующие несправедливость, — хорошие люди, лучше всех других, единственные, кого он не презирает. А теперь, вот вам пожалуйста, — этот лейтенант, который к тому же еще и философ, чувствовал несправедливость и вместе с тем испытывал удовольствие, убивая людей. Как же это могло быть? Но я не осмелилась поделиться с Микеле этими своими думами да к тому же видела, что он и без того расстроен и печален. Так мы карабкались все выше и выше, долина осталась далеко внизу, и мы возвратились в Сант-Эуфемию, когда уже давно стемнело.

Глава VII

В один из тех январских дней, когда по-прежнему дул трамонтана и небо было прозрачно и чисто как хрусталь, мы с Розеттой, проснувшись поутру, вдруг услышали, что со стороны моря раздается какой-то далекий и равномерный гул, будто где-то высоко в небе. Сперва мы услыхали глухой удар, точно кто-то хватил по небу кулаком, а вслед за ним второй, уже более громкий и отчетливый, казавшийся отзвуком первого. Бух, бух, бух — удары беспрерывно следовали один за другим, не замолкая, и, слыша этот зловещий, грозный гул, мы сильнее чувствовали, как прекрасен день, как ярко светит солнце, как лазурно небо. Прошло еще два дня, и гул этот не смолкал ни днем ни ночью; потом, на третий день утром, пришел к нам пастушонок и принес какой-то печатный листок, который он нашел в колючем кустарнике.

Листок этот оказался газеткой, напечатанной англичанами, но написано там все было по-немецки и для немцев. Так как в Сант-Эуфемии единственный, кто немного знал немецкий, был Микеле, то газетку отнесли ему: прочитав ее, он рассказал нам, что англичане высадили большие силы около Анцио, неподалеку от Рима, — теперь там идет большое сражение, в котором участвуют корабли, артиллерия, танки и пехота; англичане продвигаются к Риму и, видно, уже подошли к Веллетри. При этом известии все беженцы от большой радости стали обниматься, поздравлять и целовать друг друга. В тот вечер никто не хотел идти спать рано, как обычно ложились, а все ходили из одного домика в другой, из одной хижины в другую, обсуждая это известие и радуясь, что англичане наконец высадились.

Однако последующие дни не принесли никаких новостей. Правда, глухой гул орудий не прекращался, и в стороне Террачины, высоко в небе, по-прежнему грохотало; но немцы, как мы тут же разузнали, и не думали уходить. А затем, спустя несколько дней, пришли первые верные известия: англичане и вправду высадились, но немцы были наготове и послали туда уж не знаю сколько дивизий, чтобы остановить их, и после долгих боев им это удалось. Теперь англичане закрепились на берегу, на совсем маленьком пятачке, и немцы палят по этому пятачку из множества пушек, будто в тире, и, в общем, дело идет к тому, что скоро они заставят англичан сесть обратно на свои корабли, стоящие там, неподалеку от берега, на тот случай, если высадка не удастся. После этих известий лица у всех беженцев вытянулись, и они все твердили, что англичане не умеют воевать на суше, так как они моряки, а у немцев это умение в крови, и что англичане вряд ли справятся с немцами, и немцы, наверно, все-таки победят в этой войне. Микеле же не пускался ни в какие разговоры с беженцами, чтобы, по его словам, не портить себе нервы. Но он с полным спокойствием убеждал нас, что немцам ни за что в жизни не победить, и когда я однажды спросила его, почему он так думает, он лишь ответил:

— Немцы уже проиграли войну в ту самую минуту, когда ее начали!

Здесь мне хочется рассказать вам одну довольно смешную историю, чтобы показать, до чего в горах мы ничего толком не знали и как местные крестьяне, которые были почти все неграмотные, перевирали даже то немногое, что удавалось узнать. Поскольку мы так и не смогли ничего как следует выяснить о высадке у Анцио, Филиппо вместе с другим беженцем — тоже торговцем — решили заплатить Париде, чтобы он по горным тропам сходил в одно селение Чочарии, довольно далеко от нас, где, как мы знали, у местного врача был радиоприемник. Правда, Париде был неграмотный, не умел ни читать, ни писать, но уши-то у него есть, и он мог, как и все остальные, слушать радио, а если чего и не понял бы, мог попросить врача растолковать ему. Кроме того, они дали Париде немного денег, чтобы он по дороге, если удастся, купил каких-нибудь продуктов: муки, фасоли, жира — одним словом, все, что ему попадется. Париде на следующее утро оседлал осла и на рассвете уехал.

Париде не было три дня, и вернулся он на четвертый день к вечеру, когда уже стемнело. Как только завидели, что он спускается по тропинке с горы, таща за узду своего осла, все бросились ему навстречу, а впереди всех Филиппо и его приятель-торговец, заплатившие Париде за то, чтобы он послушал радио. Не успел Париде сойти на «мачеру», как сразу же объявил, что не сумел купить никаких продуктов, повсюду такой же голод, как и в Сант-Эуфемии, если еще не хуже. Затем он направился в хижину, а за ним хвостом потянулись все остальные. Войдя, он опустился на лавку, вокруг уселись его родственники, Микеле и Филиппо и другие беженцы, а многие остались снаружи у дверей, потому что места в хижине не хватило, а всем хотелось послушать, что Париде узнал по радио.

Париде рассказал нам, что слушал радио, но о высадке говорили очень немного, передавали только, что англичане и немцы стоят на своих позициях и с места не двигаются. Но он разговаривал с врачом и многими, кто слушал радио и раньше, и узнал от них, почему высадка провалилась. Тогда Филиппо спросил его, почему же все-таки так случилось, и Париде простодушно ответил, что виной всему женщина. Услышав это, все мы рты разинули от изумления, а Париде продолжал свой рассказ: высадкой, мол, командовал американский адмирал, однако на самом деле он был немец, но никто об этом не знал. У этого адмирала была дочь, красивая, как звезда, а у нее жених был — сын генерала, который командовал всеми американскими войсками в Европе. Однако жених оказался обманщиком и оскорбил их: он нарушил свое слово, возвратил кольцо и все подарки и женился на другой. Тогда адмирал — отец невесты, немец, значит, — решил в отместку потихоньку сообщить немцам о высадке. Поэтому, когда англичане подплыли к Анцио, немцы были уже тут как тут и ожидали их со своими пушками. Однако теперь все это раскрылось, и дознались, что адмирал этот на самом деле немец, хоть и выдавал себя за американца; его арестовали и скоро, наверно, будут судить, и, в общем, надо думать, расстреляют.

Мнения слушателей по поводу новостей, принесенных Париде, разделились. Самые невежественные и простодушные покачивали головами и все повторяли:

— Известное дело, всегда всему причиной женщина… Как поищешь хорошенько, сразу наткнешься на какую-нибудь юбку…

Но многие даже возмутились, говоря, что быть не может, чтобы по радио рассказывали этакую чушь. Что касается Микеле, то он лишь спросил Париде:

— А ты уверен, что эти известия действительно сообщали по радио?

Париде подтвердил: врач, мол, и все другие, с кем он говорил, уверяли его, что эти сведения сообщило лондонское радио. А Микеле ему:

— Скажи-ка, а не услышал ли ты их ненароком от какого-нибудь народного сказителя на площади селения?

— Какого такого сказителя?

— Да нет, я так, к слову сказал. В общем, это новая версия истории о Гано из рода Маганца. Очень интересно, ничего не скажешь.

Париде, не увидев в этом насмешки, повторил, что мы можем не сомневаться, обо всем этом рассказывали по радио. Я же немного погодя спросила Микеле, кто же был этот Гано из рода Маганца, и он мне объяснил, что когда-то, много веков назад, был такой полководец, который во время битвы с турками изменил своему императору.

Тогда я сказала:

— Ну вот видишь, значит, такое действительно может случиться… конечно, Париде мог и перепутать, но все-таки это уже не так невероятно…

Микеле рассмеялся и проговорил:

— Неплохо, если бы и теперь все шло, как в те времена.

В общем, раз эта высадка так или иначе оказалась неудачной, не оставалось ничего другого, как ждать. Но ничего нет хуже, чем ждать, и ждать напрасно. А мы все там, в Сант-Эуфемии, только и делали, что томились от ожидания, сначала весь январь, а потом и февраль, и чем дальше, тем больше. Время тянулось однообразно, потому что изо дня в день повторялось одно и то же, и ни разу не произошло ничего такого, чего бы уже не случалось за последние месяцы. Каждый день, встав утром, надо было идти за сучьями и хворостом, разводить в хижине огонь, варить обед, есть, а потом бродить по «мачере», чтобы скоротать время, остающееся до ужина. Так же каждый день прилетали самолеты и сбрасывали бомбы. Каждый день с утра до вечера и с вечера до утра слышался равномерный гул этих проклятых орудий, которые без конца палили у Анцио, но, как видно, все мимо, раз ни англичане, ни немцы, как мы знали, не двигались с места. Одним словом, хотя дни как две капли воды походили один на другой, нетерпение наше дошло до предела, и каждый новый день казался еще более напряженным, тягостным, тоскливым, чем предыдущий, бесконечно долгим и до ужаса мучительным.

По началу нашей жизни в Сант-Эуфемии нам казалось, что время летит стрелой, теперь же оно ползло до того медленно, что мы просто изнемогали и приходили в такое отчаяние, что и не выразишь словами.

Особенно отравляли наше и без того однообразное существование разговоры о продуктах, только и слышавшиеся вокруг. О продуктах с каждым днем говорили все больше, потому что с каждым днем их становилось все меньше; и в разговорах этих теперь сквозила уже не тоска по вкусной еде, а боязнь, что скоро вообще нечего будет есть. Теперь все ели только один раз в день и остерегались приглашать к своему столу друзей. Совсем как говорил Филиппо: дружба дружбой, а табачок врозь. Получше остальных жили, как всегда, те, у кого водились денежки, то есть мы с Розеттой, Филиппо и другой беженец, которого звали Джеремия, но и мы, что называется денежные люди, также чувствовали, что скоро и деньги не помогут. В самом деле, крестьяне, которые вначале были так жадны на деньги, потому что они, бедняги, до войны их никогда и в глаза не видели, теперь начали разбираться, что к чему, и постепенно поняли: продукты дороже денег. Они угрюмо, будто в отместку, говорили:

— Настало наше времечко… теперь покомандуем мы, крестьяне, — продукты-то наши… деньгами сыт не будешь, не то что хлебом…

Но я знала, что им просто хочется немного прихвастнуть и у них тоже продуктов было не ахти как много: ведь это были крестьяне-горцы, которые из года в год кое-как перебивались, чтобы дотянуть до нового урожая; и когда наступал апрель или май, им всегда приходилось самим выкладывать денежки, чтобы купить немного продуктов и дожить до июля.

Что мы тогда ели? Раз в день — немного вареной фасоли с ложечкой жира и капелькой томатной пасты, маленький кусочек козлятины и штучки две-три сухих винных ягод. А по утрам, как я уже говорила, сладкие рожки или луковицу с одним тонким ломтиком хлеба. Хуже всего было с солью, и это было самое ужасное, ведь пища без соли буквально не лезет в горло — положишь ее в рот, а она сразу же идет обратно, до того она безвкусная и даже какая-то сладковатая, точно падаль или тухлятина. Оливкового масла даже капли у нас не было, сала осталось на самом донышке глиняного горшочка. Правда, иногда подвертывался счастливый случай, к примеру, однажды мне удалось купить два килограмма картошки. А в другой раз мне повезло и я купила у пастухов овечий сыр. Весил он четыреста граммов и был твердый как камень, но зато вкусный и острый. Но такие счастливые случаи выпадали редко, и нечего было на них рассчитывать.

Наступил март, и вокруг уже стали появляться первые приметы весны. Как-то утром, например, подойдя к краю «мачеры», мы увидели сквозь туман, что внизу, на склоне, ночью раскрылись первые цветы на миндалевом дереве. Белые и нежные, они дрожали, будто от холода, и дерево в сером тумане белело, точно призрак. Для нас, беженцев, цветение миндаля было радостным признаком: близилась весна, значит, дороги вскоре высохнут и англичане снова начнут наступление. Но крестьяне покачивали головами: весна несет за собой голод. По опыту они знали, что запасов у них не хватит до нового урожая, и всячески ухитрялись экономить: не трогая до поры до времени оставшихся у них продуктов, они пока что пытались раздобыть себе что-нибудь съестное. К примеру, Париде ставил в зарослях сплетенные из веток силки для жаворонков и реполовов, но птички были до того малы, что их надо сразу класть в рот штуки четыре, чтоб почувствовать вкус. Кроме того, он расставлял капканы на лисиц — они там, в горах, были маленькие и рыжие, как огонь. Потом он с них сдирал шкуру и вымачивал несколько дней в воде, чтобы мясо стало мягче, и приготавливал под сладким и в то же время острым соусом, чтобы отбить неприятный запах.

Главным же нашим подспорьем теперь стал цикорий. Это не тот цикорий, что едят в Риме, — у того всегда одинаковой формы листья и определенный вкус: здесь цикорием называли всякую съедобную траву. И мне все чаще тоже приходилось есть этот так называемый цикорий, и иногда по утрам я вместе с Розеттой и Микеле собирала его на «мачерах». Мы раненько вставали и, вооружившись каждый ножом и корзинкой, отправлялись вдоль по склону, когда ниже, когда выше нашей «мачеры», собирать разную траву. Просто трудно себе представить, как много существует съедобных трав — почти все их можно есть. Раньше я немного понимала в травах, так как собирала их еще в детстве, но потом почти все позабыла, особенно названия; Луиза, жена Париде, в первый раз пошла вместе со мной, чтобы поучить меня, и очень скоро я стала разбираться в них не хуже крестьян и знала все виды цикория, как они называются и как выглядят. Теперь я помню только несколько из них: «криспиньо», в городе его называют кресс-салатом, с нежными и сладкими листьями и стебельками темно-зеленого цвета; заячья капуста, растущая среди камней на «мачерах», голубовато-зеленая, с тонкими, длинными мясистыми листьями; четырехлистник — плоская трава с четырьмя-пятью стелющимися по земле мохнатыми желтовато-зелеными листьями; настоящий цикорий — с длинными стеблями и зубчатыми, заостренными листьями; белая горчица, дикая мята, котовик и множество всяких других растений.

Мы ходили, как я уже сказала, вверх и вниз по «мачерам», но собирали цикорий не мы одни: в самом деле, странное это было зрелище — весь склон горы, усеянный людьми, медленно бредущими с опущенной головой — ни дать ни взять души в чистилище. Смотреть со стороны, так кажется, они ищут какую-то потерянную вещь, а в действительности это голод заставлял их искать то, что они вовсе не теряли, а напротив, лишь надеялись найти. Цикорий мы собирали подолгу — иногда по два-три и даже больше часов кряду, для одной неполной глубокой тарелки надо было нарвать полный передник, да и было его не так уж много, чтобы могло хватить всем, кто собирал его. Потом пришлось ходить за ним все дальше и дальше и тратить на его поиски все больше времени. Однако результаты всех наших трудов были весьма жалкие: два-три полных передника цикория превращались после варки в два-три зеленых комочка величиной с апельсин. Хорошенько проварив, я выкладывала цикорий на тарелку и добавляла чуточку сала для запаха, и если от такой порции мы не насыщались, то по крайней мере набивали себе животы и обманывали голод. Но, собирая цикорий, мы так уставали, что потом целый день чувствовали себя совсем разбитыми. А ночью ложились мы с Розеттой на наше жесткое ложе, на тюфяк, набитый сухими кукурузными листьями, и стоило мне только закрыть глаза, как передо мной в темноте вдруг появлялся цикорий и множество его кустиков начинали кружиться перед моими глазами. И я напрасно пыталась заснуть — мне все мерещился цикорий, он мелькал и мелькал, пока я после долгой полудремоты в конце концов не проваливалась в какую-то пропасть и не засыпала.

Но, как я уже сказала, самое неприятное в эти недели было то, что голод заставлял беженцев целыми днями говорить только о еде. Я тоже люблю поесть и охотно признаю, что еда — дело серьезное и что на голодный желудок много не наработаешь, даже не сумеешь раздобыть себе еды. Но ведь, как часто повторял Микеле, есть вещи более важные, о которых можно говорить, да, кроме того, вести разговор о еде, когда у тебя в животе пусто, — это значит причинять себе двойные муки: все время напоминать себе о голоде и вместе с тем о днях сытости. Особенно много говорил о еде Филиппо. Часто, проходя по «мачере», я видела его, сидящего на камне в окружении кучки беженцев; я подходила поближе и слышала, как он говорил:

— Вы помните? Телефонный звонок в Неаполь, и готово — заказан столик в ресторане. Потом брали машину и вчетвером-впятером, все любители как следует поесть, катили в Неаполь, садились за стол в час и вставали не раньше пяти. Что же мы ели? Ах, конечно, спагетти под рыбным соусом, с кусочками рыбы и каракатицы, с креветками под майонезом; пеламиду с зеленым горошком; рыбу-меч, зубатку и тунца кусками, жаренными на углях, а затем филе разных рыб «а-ля лючиана», до чего же это вкусно. В общем, рыбы всех сортов и под разными соусами в течение двух-трех часов! Мы садились за стол чин-чином, в полном порядке, а вставали в расстегнутых жилетках, распустив пояса, рыгая так, что дрожали стекла, и каждый из нас весил по крайней мере на два-три кило больше. А выпивали мы не меньше фиаски вина на брата. Да, вот это, я вам скажу, была еда… Удастся ли нам еще когда-нибудь в жизни так поесть?

Кто-то заметил:

— Вот придут англичане, Филиппо, и снова будет всего вдоволь.

Однажды, когда, как обычно, разговор зашел о еде, на моих глазах произошла перепалка между Филиппо и Микеле. Филиппо говорил:

— Ух и хотелось бы мне сейчас иметь хорошенького поросеночка… Я бы его заколол и сразу же нажарил отбивных котлет — жирных-прежирных, с палец толщиной, каждая в пятьсот граммов весу… Знаете, когда съешь полкило свинины, кажется, что ты вновь родился на свет божий.

Микеле, который случайно услышал, что говорил отец, вдруг сказал:

— Это был бы самый настоящий каннибализм.

— Почему?

— Да потому, что свинья съела бы свинью.

Филиппо, когда сын обозвал его свиньей, оскорбился, весь побагровел и закричал:

— Ты не уважаешь своих родителей!

А Микеле:

— Не только не уважаю, но даже стыжусь их.

Филиппо растерялся, видя, что сын продолжает говорить с ним таким резким и непримиримым тоном, и ограничился тем, что уже более спокойно заметил:

— Не будь у тебя отца, который платил за учение, ты бы не смог учиться и теперь не стыдился бы нас… я сам виноват.

Микеле задумался на минутку, а потом сказал:

— Ты прав, зря я стал слушать, о чем вы говорили. С сегодняшнего дня я постараюсь быть подальше от вас, и говорите об еде сколько вашей душе угодно.

Тогда Филиппо сказал примирительно и будто даже расстроившись, может, потому, что впервые с тех пор, как мы очутились в горах, сын признал его правоту:

— Если хочешь, давай говорить о другом… ты прав, к чему эти разговоры о еде? Поговорим лучше о другом.

Но Микеле внезапно опять вскипел и, мгновенно обернувшись к Филиппо, закричал:

— Прекрасно, но о чем же мы будем говорить? О том, что мы будем делать, когда придут англичане? О том, что всего будет вдоволь? О лавке? О вещах, которые у тебя украл твой кум? О чем же нам еще говорить, а?

Филиппо на этот раз промолчал, ведь именно об этом или о подобных вещах он лишь и мог говорить с Микеле, но об этом было уже все сказано и пересказано, а никаких других мыслей ему не приходило в голову. Высказавшись, Микеле ушел. Филиппо, когда убедился, что сын его не видит, сделал рукой жест, будто говоря: «Чудак он, что с него спросишь?» Все беженцы старались, как умели, утешить его:

— Твой сын, Филиппо, столько всего знает. Ты не зря потратил деньги на учение… вот что главное, а на остальное не стоит обращать внимания.

В тот же день Микеле, которого немножко мучила совесть, сказал нам:

— Отец прав, я не проявляю к нему должного уважения. Но это сильней меня — когда он начинает говорить о еде, я теряю голову.

Тогда я спросила его, почему это его так раздражает. Микеле, немного подумав, ответил:

— Если бы ты знала, что завтра смерть твоя придет, говорила бы ты о еде?

— Нет.

— Ну, а ведь с нами дело обстоит именно так: завтра или через много лет, это не важно, мы умрем. Так неужели в ожидании смерти мы должны говорить о пустяках и заниматься ими?

Я его не совсем поняла и спросила:

— Так о чем же мы тогда должны говорить?

Он задумался опять и потом сказал:

— К примеру сказать, о нашем нынешнем положении нам следовало бы поговорить и о причинах, заставивших нас очутиться здесь.

— А какие же это причины?

Он засмеялся и ответил:

— Каждый из нас должен найти их сам, по крайней мере для себя самого.

Тогда я сказала:

— Может, это и так, но твой отец говорит о еде только потому, что ее у нас нет и мы, так сказать, волей-неволей должны о ней думать.

На это Микеле, заканчивая разговор, проговорил:

— Может, и так, но горе в том, что отец всегда говорит о еде — даже когда ее всем хватает.

Между тем продуктов действительно не было, и теперь уже все старались спасти то немногое, что у них оставалось, поэтому, говоря с другими, каждый старался прежде всего уверить, что у него решительно ничего нет. Например, Филиппо, разговаривая с беженцами, которые были беднее его, изо дня в день твердил:

— Осталось у меня муки и фасоли всего на неделю… а потом авось Бог не оставит.

Впрочем, говорил он неправду — все знали, что у него дома еще стоит мешок с мукой и другой, поменьше, с фасолью, а он из страха, что у него украдут их, никого теперь не приглашал к себе и даже днем держал дверь на запоре, а выходя на «мачеру», клал ключ к себе в карман. Но что касается крестьян, то у них, бедняг, запасы действительно истощались, потому что в это время года они раньше обычно спускались в Террачину и покупали продукты, чтобы дотянуть до нового урожая. Но в этом году везде был голод, и в Террачине, пожалуй, было еще голоднее, чем у нас в Сант-Эуфемии. Кроме того, повсюду шныряли немцы, и как только им представлялся случай, они отнимали и увозили продукты, и вовсе не потому, что они, все как один, были грабители и злые люди, а потому, что шла война и они воевали, а воевать — это значит не только убивать, но и грабить.

К примеру сказать, в один из тех дней к нам в горы забрел немецкий солдат, безоружный, один-одинешенек, будто шел на прогулку. Был он брюнет с голубыми глазами, круглым добрым лицом, беспокойным и немного печальным взглядом; долго он ходил из хижины в хижину, разговаривая с крестьянами и беженцами. Видно было, что у него нет никаких дурных намерений, а напротив, он полон симпатии ко всем этим несчастным. Рассказал он, что до войны у себя дома в Германии был кузнецом; сказал также, что хорошо играл на аккордеоне. Тогда один из беженцев пошел за своим аккордеоном; немец уселся на камне и стал играть, окруженный детьми, и они все слушали его с открытым ртом. Играл он действительно хорошо и сыграл нам, между прочим, песенку, которая в то время, кажется, была в моде среди немецких солдат, — «Лили Марлен». Песенка эта совсем печальная, даже жалостная, и, слушая ее, я подумала, что ведь и немцы, которых Микеле так ненавидел и даже не считал за людей, тоже люди; у них дома жены и дети, и они тоже ненавидят войну, разлучившую их с семьями. После «Лили Марлен» он сыграл нам много других песен, и все они просто хватали задушу, а некоторые были до того сложные, будто это не песня, а настоящая музыка для концертов. Он же со склоненной над аккордеоном головой не отрывал глаз от клавишей, по которым легко бегали его пальцы, и производил впечатление человека серьезного и тихого; и будто ни к кому он не испытывал ненависти и, если бы мог, охотно отказался бы даже воевать. Поиграв нам почти целый час, этот симпатичный немец ушел, а на прощание даже погладил по головке ребятишек и сказал несколько добрых слов на своем ломаном итальянском языке:

— Держитесь, не падайте духом, война скоро кончится.

Однако тропинка, по которой он стал спускаться вниз, проходила мимо одной хижины; живущий в ней беженец развесил на изгороди посушить красивую рубашку в красную клетку. Увидев ее, немец остановился, потрогал материю, будто желая узнать, хорошего ли она качества, потом покачал головой и пошел дальше. Но через полчаса немец вдруг вернулся обратно, весь запыхавшись. Видно, бежал в гору. Прямым ходом он направился к хижине, сорвал с изгороди рубашку, сунул ее под мышку и пустился наутек в долину. Вы понимаете? Он ушел после того, как поиграл нам на аккордеоне и приласкал детей, будто порядочный человек. И все-таки эта рубашка не давала ему покоя, и он, спускаясь по склону, только и думал, что о ней, и, видно, искушение было сильнее его — он возвратился и стащил рубашку. Пока он играл на аккордеоне, это был такой же, как все, парень, работавший до войны кузнецом; когда же он взял рубашку, это был уже солдат, не знающий разницы между своим и чужим и не уважающий никого и ничего на свете. В общем, как я уже говорила, воевать — это значит не только убивать, но также и грабить, и у того, кто в мирное время ни за какие блага не убил и не украл бы, во время войны в глубине сердца просыпается то стремление грабить и убивать, которое сидит во всех людях. Оно просыпается именно потому, что солдата все время подстрекают к этому, ведь ему постоянно твердят, что чувство это хорошее и надо ему следовать, если хочешь стать настоящим солдатом. Тогда человек думает: «Сейчас я воюю… Вот кончится война, и я стану вновь таким, каким был, а пока незачем себя сдерживать».

Однако, к сожалению, вряд ли кто-нибудь из тех, кто грабил или убивал, будь то даже на войне, может всерьез надеяться потом стать таким, каким был раньше. Я, во всяком случае, этому не верю. К слову сказать, это все равно, как если бы девушка лишилась невинности, надеясь — уж не знаю, по какому чуду, — что она к ней снова вернется, чего — увы! — конечно, никогда не случается. Кто хоть раз в жизни грабил и убивал, пусть даже одетый в военную форму, с грудью, увешанной медалями, тот навсегда так и останется грабителем и убийцей.

Местные крестьяне теперь уже знали, что за немцами водится грешок — любят они тянуть руки к чужому добру; и поэтому они создали своего рода службу наблюдения и оповещения: по всему склону, от долины до Сант-Эуфемии, дежурило множество мальчишек. Едва на тропинке показывался немец, сразу же первый мальчишка орал во всю мочь: «Малярия!» Другой, стоявший повыше, подхватывал: «Малярия!», а потом еще один, и так подряд они повторяли: «Малярия!» Сразу по этому сигналу начиналась суматоха и всеобщее бегство вверх в горы, к нам, в Сант-Эуфемию: кто нес мешочек с фасолью, кто с мукой, кто горшок с салом, кто домашние сосиски, и все бросались прятать свою снедь в кусты или в пещеры. Иногда, верно, немцы приходили — какой-нибудь солдат, который неизвестно зачем забрел к нам в горы и шнырял вокруг домов. Все ходили за ним по пятам, будто крестный ход, и кое-кто даже разыгрывал комедию и подносил руку ко рту, будто желая показать этим, что мы голодаем. Но зачастую тревога бывала ложной — прождав с часок, беженцы, не видя немцев, с облегчением вздыхали и шли доставать из тайников свои продукты.

Однако с продуктами становилось все хуже, запасы мои были на исходе, и я решила, что должна всерьез позаботиться о том, чтобы их пополнить: деньги у меня были, и кто знает, может, в какой-нибудь глухой деревушке мне и удастся чего-нибудь купить. И вот однажды утром Розетта, Микеле и я отправились в горное селение Сассонеро, до которого было часа четыре ходьбы. Мы рассчитывали добраться туда до полудня, сделать, если удастся, наши закупки, что-нибудь перекусить, а затем пуститься в обратный путь и засветло вернуться в Сант-Эуфемию.

Вышли мы из дому, когда солнце еще пряталось за горами, хотя уже давно рассвело. Дул ветер, утренний морозец пощипывал нос и уши, и казалось, вот-вот пойдет снег; действительно, когда мы дошли до перевала, то увидели снег — несколько белых пятен, таявших на изумрудно-зеленой траве. Наконец показалось солнце, и стало не так холодно; открывшийся перед нами вид на сверкающие под ярким небом снеговые вершины гор Чочарии был так красив, что мы на минутку приостановились, чтобы им полюбоваться. Помню, как Микеле, смотря на эти горы, будто против воли со вздохом произнес:

— Да, хороша наша Италия!

Я, смеясь, сказала:

— Ты говоришь так, словно жалеешь об этом.

А он:

— Да, может, я и сожалею об этом; красота ведь — искушение.

От перевала мы пошли между скал по еле заметной тропинке — сначала это был лишь легкий след в траве, затем тропка делалась все отчетливей, шла она по самому гребню горы. По обе стороны от нее спускались крутые склоны — один из них шел вниз до самого Фонди, другой же, менее отвесный, вел в пустынную долину, густо заросшую кустарником. Извиваясь, как змея, тропинка довольно долго бежала по гребню, а затем начала спускаться по склону в эту маленькую дикую долину, петляя между зарослями колючего кустарника и молодого дубняка. Мы сошли по тропинке до конца и очутились в совершенно пустынной долине, или, точнее говоря, в ущелье. Некоторое время шли мы вдоль горного ручейка, прятавшегося в густых зарослях; бежал он по камням с нежным и веселым журчанием, звонко раздававшимся среди царившей вокруг глубокой тишины. Потом тропинка вновь устремилась вверх, но уже по другую сторону ущелья, и привела нас к новому перевалу, а затем, немного спустившись вниз, полезла на другую гору. Взбираясь все выше и выше, мы добрались до голой, каменистой вершины; на ней, кто знает почему, стоял посреди камней почерневший от времени деревянный крест.

Миновав эту вершину и по-прежнему идя по гребню, мы наконец достигли Сассонеро. Это было довольно странное место — мы смогли его как следует рассмотреть с самой вершины, прежде чем туда спуститься. Плоская, как ладонь, площадка была усеяна одиноко растущими дубами и скалами, а над ней навис огромный красный утес, похожий на гигантский кулич. Дубы были высокие, старые, с голыми серыми ветвями, развевающимися на ветру, будто седые космы ведьмы; гладкие, черные скалы были и большие, и маленькие, но все похожие на сахарные головы и до того ровные, словно их обтачивали на токарном станке. Среди дубов и скал здесь и там виднелись хижины с крышами из почерневшей соломы, над которыми вился дымок. У дверей хижин суетились женщины — одни под открытым небом готовили обед, другие развешивали на веревках белье; тут же играли в грязи дети. Мужчин не было видно, Сассонеро — пастушья деревня, и в этот час мужчины были со стадами на горных пастбищах. Когда мы приблизились к хижинам, то увидели, что под огромным, похожим на кулич утесом, о котором я уже говорила, зияет закопченный вход в пещеру, и одна из женщин мне сказала, что в пещере живут беженцы. Я спросила эту женщину, нет ли у нее чего-нибудь продать, но она молча покачала головой, а потом с недомолвками, неохотно сказала, что, может, кое-что для меня найдется у беженцев. Мне это показалось странным — беженцы никогда не продавали продуктов, а наоборот, покупали их.

Мы все же пошли к пещере; чтобы узнать то, что нас интересовало, раз уж нельзя было вытянуть ни слова у этих диких и недоверчивых жен пастухов. Чем ближе мы подходили к пещере, тем гуще земля у нас под ногами была усеяна, вперемешку с камнями мелкими и крупными, костями коз и овец, съеденных беженцами за все время их пребывания здесь. Но, кроме костей, под ногами было также немало всякого мусора — ржавые консервные банки, тряпки, рваные ботинки, грязная бумага: казалось, находишься на каком-нибудь пустыре в Риме, куда из соседних домов выкидывают все отбросы. Там и сям на земле виднелись выжженные черные круги, а внутри их высились кучки серого пепла и валялись обугленные головешки. Вход в пещеру был довольно широкий, весь почерневший, грязный и закопченный. На гвоздях, вбитых в каменные стены, висели кастрюли, поварешки, тряпки и даже четверть козьей туши, видно, только недавно освежеванной — с нее еще капала кровь.

По правде сказать, когда мы вошли в пещеру, я просто остолбенела от удивления. Была она высокая и глубокая, с потемневшим от дыма потолком, задняя часть ее тонула во мраке, казалось, что ей нет конца. Пещера служила огромной спальней, вся она была сплошь заставлена кроватями и всевозможными топчанами, которые выстроились рядами, будто в больнице или казарме. В воздухе стояла ужасная вонь, как бывает в приютах или богадельнях, а постели — я сразу же это заметила — были в беспорядке, со смятыми, невероятно грязными простынями. Беженцев в пещере была уйма: кто сидел на краю кровати и почесывал в голове или просто ничего не делал, кто лежал, завернувшись в одеяло, кто расхаживал взад и вперед по узкому проходу между койками. Несколько беженцев сидели друг против друга на двух кроватях за маленьким столиком и играли в карты так же, как и картежники из Сант-Эуфемии — в пальто и шляпах. На одной из коек я заметила полуголую женщину, кормящую грудью ребенка, а на другой — трех или четырех детей; лежали они, тесно прижавшись друг к другу, неподвижно, как мертвые, наверно, они спали. В глубине пещеры, где, как я уже сказала, было совсем темно, можно было все же различить горы наваленных друг на друга чемоданов, ящиков, узлов — видно, вещи этих бедняг-беженцев, которые им удалось захватить с собой, когда они бежали.

Около входа я увидела странное зрелище: покрытый красивой вышитой скатертью алтарь, сооруженный из упаковочных ящиков. На скатерти стояло распятие и две серебряные вазы, в которые за неимением цветов были воткнуты пышные ветки остролиста. Под распятием же, вместо образков и всяких священных предметов, было разложено в строгом порядке много разных часов, наверно, не меньше дюжины — и это было также необычно. Часы были все старомодные, такие, какие носят в жилетном кармашке, большинство из белого металла, но одна пара, кажется, была золотая. Подле алтаря на скамеечке я увидела священника. Хотя на голове у него была тонзура, но по всему остальному священника в нем признать было довольно трудно. Это был мужчина лет пятидесяти, со смуглым, худым и серьезным лицом. На нем была не черная сутана, а все белое — белая майка, белый кушак, белые брюки, или, вернее, шаровары, и только черные носки и черные ботинки. Словом, неизвестно, почему он снял верхнюю одежду и остался в исподнем.

Сидел он неподвижно, опустив голову, сложив на груди руки, быстро шевеля губами, будто молился. Потом он поднял на меня глаза — тем временем я подошла рассмотреть поближе алтарь, — и тут я увидела, что глаза у него безумные и будто пустые.

Шепотом я сказала Розетте:

— Да ведь он сумасшедший, — однако не удивилась, потому что теперь я уже давным-давно ничему больше не удивлялась.

Священник продолжал на меня пристально смотреть, и во взгляде его постепенно зажглось какое-то любопытство, будто он знал, кто я, но забыл и теперь пытался припомнить. Вдруг он вскочил и схватил меня за руку:

— Молодец, наконец-то ты пришла… ну, скорее, заведи мне эти часы.

Немного растерявшись, я обернулась к сидящим в пещере, тем более что он сжимал мне руку со страшной силой — так обычно вцепляется своими когтями сокол или ястреб. Один из беженцев, играющих в карты, краешком глаза видел происходящее и, не оборачиваясь, крикнул:

— Сделай ему удовольствие, заведи его часы… бедняга… у него разрушили и церковь, и домик, где он жил. Он убежал со своими часами и помешался… но он никому не причиняет зла… ты его не бойся.

Немного приободрившись, мы с Розеттой взяли часы и стали их заводить, вернее, делать вид, что заводим, так как все они были уже заведены и прекрасно шли. Помешанный стоял рядом и смотрел на нас, как смотрят священники: широко расставив ноги, заложив руки за спину, нахмурив брови и опустив голову. Когда мы завели все часы, он глухо сказал:

— Теперь, когда вы мне их завели, я могу наконец начать служить мессу… молодцы, молодцы, наконец-то вы пришли…

В этот момент, по счастью, к нам подошла другая обитательница этой пещеры: молодая монахиня, при виде которой я сразу же почувствовала себя спокойней. У нее было овальное бледное лицо со сросшимися темными бровями — будто черная полоска положена над черными глазами, спокойными и блестящими, как звезды в летнюю ночь. Однако самое большое впечатление на меня произвели и просто даже поразили ее белоснежный нагрудник и все другие белые принадлежности ее монашеской одежды: они сверкали ослепительной белизной и — в данном случае невероятно — были отлично накрахмалены. Кто знает, каким образом удавалось ей в этой грязной пещере сохранять свою одежду в такой чистоте и таком порядке! Она ласково, мелодичным голосом обратилась к священнику:

— Ну, дон[9] Маттео, идемте же с нами обедать. Только сперва наденьте что-нибудь на себя, нехорошо садиться за стол в нижнем белье.

Дон Маттео — точь-в-точь зуав в своих широких шароварах — слушал ее, широко расставив ноги, склонив голову, с блуждающим взглядом и открытым ртом. Наконец он пробормотал:

— А как же часы? Кто посмотрит за часами?

Монахиня сказала своим спокойным тоном:

— Вам их завели, все они прекрасно ходят… смотрите, дон Маттео, они все показывают одинаковое время — как раз время обеда.

Говоря это, она сняла с гвоздя черную сутану священника и помогла ему ее надеть, заботливо и осторожно, совсем как сиделка, ухаживающая за больным в сумасшедшем доме. Дон Маттео позволил надеть на себя сутану, всю замасленную и пропыленную, потом провел рукой по растрепанным волосам и направился с монахиней, поддерживавшей его под руку, в глубь пещеры, где на треножнике дымился большой черный котел. Монахиня, обернувшись к нам, сказала:

— Идите также и вы, найдется и для вас.

Словом, мы тоже приблизились к котлу, вокруг которого тем временем столпилось много беженцев. Среди них я заметила одного — он все время громко жаловался и лез вперед: это был низенький, толстый человечек, весь в лохмотьях, растрепанный, с давно не бритой щетиной. Брюки у него были рваные, и на самом заду вылезал клок белой рубахи. Протягивая тарелку, он скулил:

— Мне вы всегда кладете меньше, чем другим, сестра Тереза, почему мне меньше, чем другим?

Сестра Тереза ничего ему не ответила — она наполняла с сосредоточенным видом мисочки, кладя каждому кусок мяса и наливая две поварешки супу, — но другой беженец, мужчина средних лет с черными усами и красным лицом, саркастически заметил:

— Тико, почему ты не оштрафуешь сестру Терезу? Ты ведь агент муниципальной полиции, оштрафуй же ее зато, что она тебе наливает меньше супу, чем другим.

А потом, смеясь, добавил, обращаясь, к Микеле:

— У нас тут подобралась неплохая компания: священник-сумасшедший, карабинеров нет — их угнали в Германию, у полицейского из штанов торчит рубаха, а подеста[10], то есть я, голодает сильнее всех. Власти больше нет, просто чудо, что мы еще не перерезали друг другу глотки.

Монахиня, не поднимая глаз от котла, ответила:

— Не чудо, это — воля Всевышнего, который хочет, чтобы люди помогали друг другу.

Тико между тем ворчал:

— У вас, дон Луиджи, все шутки на уме. Не понимаете вы разве, что полицейский без своей формы — такой же бедняк, как и все вокруг? Дайте мне мою форму, и я вновь смогу следить за порядком.

И я подумала, что, в сущности, он прав. Ведь мундир, форма, по крайней мере в некоторых случаях, — всё. И даже эта добрая монахиня с ее мягкостью и набожностью вряд ли пользовалась бы таким уважением, будь на ней, вместо ее монашеского платья, такие же лохмотья, как на нас с Розеттой.

Ну, хватит об этом. Принялись мы за суп — то была жирная похлебка, в которой варилась козлятина, но от нее так разило козлом, что я, несмотря на голод, с трудом могла ее есть. За едой мы слушали, о чем говорят беженцы. Были это обычные разговоры, хорошо нам знакомые: голод, приход англичан, бомбежки, облавы, война. Наконец, когда мне показалось, что настал подходящий момент, я набралась духу и спросила, не может ли кто-нибудь из них продать нам что-нибудь съестное. Они застыли от изумления и, как я и думала, ответили, что ничего-то у них нет, они, как и мы, покупают продукты где придется или же доедают то, что удалось принести сюда с собой. Мне они советовали обратиться к пастухам, жившим в хижинах вокруг пещеры, говоря:

— Мы сами у них покупаем… у них всегда найдется или сыр, или козлятина… попробуйте, может, они и согласятся вам что-нибудь продать.

Тогда я сказала, что одна женщина послала меня к ним, утверждая, будто у пастухов для продажи ничего нет. Подеста пожал плечами:

— Они так говорят, потому что никому не доверяют и хотят сохранить высокие цены. Но у них есть стада, и они здесь единственные, кто может что-нибудь продать.

Короче говоря, мы поблагодарили монахиню и беженцев за суп, вновь прошли мимо алтаря с разложенными на нем часами рехнувшегося священника и вышли из пещеры на свежий воздух. Как раз в это время среди скал и хижин проходило небольшое стадо овец и коз, погонял его здоровенный мужчина в белых чочах, черных штанах и черной шляпе. Беженка, стоявшая у входа в пещеру и слышавшая наши разговоры, показала мне на него, говоря:

— Вот смотри, идет евангелист… он-то тебе продаст сыру, если ты ему хорошо заплатишь.

Тогда я побежала за этим мужчиной и крикнула ему:

— Не продашь ли ты нам немного сыру?

Мужчина не ответил мне и, даже не обернувшись, продолжал идти дальше, будто глухой. Я ему крикнула опять:

— Синьор Евангелист, может, продадите мне сыру?

Тогда он отозвался:

— Меня зовут не Евангелист, а Де Сантис.

А я:

— А мне сказали, что тебя зовут Евангелист.

Он ответил:

— Да нет, просто мы протестанты-евангелисты, вот и все.

Короче говоря, он как бы случайно обронил, что, пожалуй, мог бы продать нам сыру, и мы пошли за ним к его хижине. Сперва он загнал овец в другую, соседнюю, хижину, пропуская их по очереди одну за другой и зовя по именам — Беляночка, Толстушка, Капризуля, Светлоглазка и так далее, а затем запер за ними на замок дверь и ввел нас в свою хижину. Она была точь-в-точь такая же, как и хижина, в которой жил Париде, только побольше, и не знаю почему, может, из-за не очень-то любезного приема, она показалась мне еще более убогой, пустой и холодной. Вокруг такого же очага, на таких же лавках и чурбанах сидели женщины и дети. Мы тоже сели, а пастух первым делом, сложив руки ладонями вместе, начал молиться, и все, даже дети, последовали его примеру.

Увидя, что они все молятся, я очень удивилась, потому что крестьяне, по крайней мере в наших местах, молятся редко и только в церкви; но я вспомнила, что он говорил мне про евангелистов, и поняла — не такие они, как мы, верят как-то по-другому. Микеле казался заинтересованным, и лишь только молитва была окончена, спросил их, как это они стали евангелистами, — видно, он знал, что означает это слово. Крестьянин ответил, что он и оба его брата работали в Америке и там встретили одного пастора-протестанта, он-то их и уговорил стать евангелистами. Микеле спросил его, какое впечатление на него произвела Америка, и он ответил:

— Сели мы в Неаполе на судно и высадились в маленьком городке на тихоокеанском побережье, а потом поездом доехали до больших лесов — мы ведь нанялись работать лесорубами. Ну, так вот, если судить по тому, что я видел, там страшно много лесов.

— Ну, а города-то вы видели?

— Нет, только тот, где мы высадились, — маленький городишко… два года мы проработали в лесах, а потом той же дорогой вернулись в Италию.

Микеле, казалось, это и удивило и развеселило. Он потом сказал мне, что в Америке — большущие города, а они ничего там не видели, кроме деревьев, и думают, что Америка — сплошной лес. Мы еще немного поговорили об Америке, а потом, когда уже начало темнеть, я напомнила насчет сыра. Пастух пошарил где-то под соломенной крышей и извлек оттуда две маленькие пожелтевшие головки козьего сыру, без околичностей сказав, что если мы хотим их купить, то вот они стоят столько-то. Услышав цену, мы даже подскочили от удивления — она была неслыханной даже по тем голодным временам. Я сказала:

— Не из золота ли твой сыр?

Он важно ответил:

— Нет, лучше, чем из золота. Золотом сыт не будешь, а сыр насытит.

Микеле язвительно спросил:

— Это что, Евангелие вас учит брать такие цены?

Он не ответил, и тогда напала на него я:

— Вот только что там, в пещере, сестра Тереза говорила, что Бог учит людей помогать друг другу. Нечего сказать, хорошо вы помогаете ближнему.

С тем же наглым видом, совершенно невозмутимо он ответил:

— Так ведь сестра Тереза другой религии. Мы не католики.

— А что значит, по-вашему, быть евангелистом? Драть втридорога со всех католиков? — сказал Микеле запальчиво.

А он все так же серьезно:

— Быть евангелистом, брат мой, — значит соблюдать заповеди Евангелия. Мы их и соблюдаем.

В общем, на все у него был наготове ответ, и столковаться с этим кремнем было нелегко. Потом он сказал:

— Если хотите, могу продать вам жирненького ягненочка… на святую Пасху… у меня есть ягнята килограммов на шесть… недорого с вас возьму.

Тут я подумала, что, в самом деле, приближается Пасха и ягненок был бы очень кстати. Спросила я у него цену — и опять подскочила от удивления: он запросил столько, что за эти деньги можно было купить не только ягненка, но заодно и родившую его овцу. Вдруг Микеле не выдержал и сказал:

— Знаете, кто вы все, евангелисты? Самые настоящие спекулянты и кровопийцы.

А тот:

— Успокойся, брат мой, Евангелие учит, что люди должны любить друг друга.

Наконец, отчаявшись, я сказала ему, что куплю у него головку козьего сыру, если только он немного уступит. Знаете, что он ответил?

— Уступить? Нет, это цена недорогая, дешевле никак не могу продать. Уж лучше, сестра моя, откажись от сыра, потому что, если купишь его по моей цене, будешь ты на меня сердиться, а если я тебе его продам по твоей цене, буду на тебя сердиться я. А ведь Евангелие учит, что люди должны любить друг друга. Оставим это дело и будем по-прежнему относиться друг к другу с любовью.

Не послушалась я этого его совета и без конца с ним торговалась, но он стоял на своем, и убедить его не было никакой возможности. Когда я его припирала к стене, доказывая, что он грабитель, евангелист отделывался каким-нибудь евангельским изречением вроде:

— Не дай обуять себя гневу, сестра моя… гнев — это тяжкий грех.

В конце концов я заплатила запрошенную им бешеную цену, добившись лишь того, что он дал в придачу ломтик свежей брынзы, которой мы тут же закусили с несколькими кусками хлеба. Затем мы собрались в дорогу, и хотя попрощались с ним весьма холодно, он, стоя у двери, напутствовал нас словами:

— Да благословит вас Бог!

Тут я про себя невольно подумала: «Чтобы вас всех черти забрали и утащили в ад!»

Этот поход принес нам лишь головку козьего сыру. И подумать только, что из-за нее мы проделали столько километров по горам и вконец изорвали свои чочи! Но, как это часто случается в жизни, несколько дней спустя мы были вознаграждены, причем совершенно неожиданно, просто чудом: могильщик, разъезжавший на своей черной лошади в поисках продуктов по окрестным горам, продал нам по сходной цене довольно много фасоли с «глазком». Купил он ее у ссыльных югославов, которые в момент перемирия бежали с острова Понца в соседнюю с нами горную долину, а теперь, боясь попасть в руки к немцам, уходили куда глаза глядят и не могли взять с собой свои запасы. Могильщик — блондинистый бойкий верзила — принес нам также известия о ходе войны, он получил их от ссыльных. Рассказал он нам, что в городе, который называется Сталинград и находится в России, немцам задали ужасную трепку, русские забрали там в плен целую армию со всеми генералами, и Гитлер совсем сдрейфил и приказал немцам отступать. Он сказал еще, что войне скоро конец — теперь это уже вопрос дней, самое большее нескольких недель. Новости эти обрадовали беженцев, но не крестьян: в самом деле, большинство мужчин из Сант-Эуфемии, которых взяли в армию, находились именно в Сталинграде и писали оттуда, называя этот город в своих письмах; поэтому теперь немало женщин дрожали за жизнь своих мужей и братьев, и не напрасно: как мы узнали потом, ни один из них не вернулся.

Постепенно дни становились длиннее, медленно начинали зеленеть горы и делалось все теплей. Весь март продолжалась бомбардировка; с одной стороны от нас — Анцио, а с другой — Кассино. Сант-Эуфемия стояла, так сказать, на полдороге между Анцио и Кассино, и мы днем и ночью ясно слышали грохот орудий, без передышки, будто наперегонки, стрелявших у этих двух городков. Бум, бум — говорила пушка у Анцио, слышался выстрел, потом звук разрыва; бум, бум — отвечала ей с другой стороны пушка у Кассино. Небо дрожало, как натянутая кожа барабана, раскаты орудий громыхали в нем глухо и тупо, точь-в-точь будто кто-то ударял кулаком по большому барабану. Невыносимо было беспрерывно слышать в те прекрасные весенние дни угрожающий и мрачный гул орудий: казалось, война теперь стала явлением природы, и гул этот как-то связан, смешан с солнечным светом, а весна больна, отравлена войною, как и люди. В общем, грохот орудий вошел в нашу жизнь так же, как лохмотья, голод, опасности, и, ни на минуту не умолкая, стал обычным явлением, и мы до того к нему привыкли, что, если бы он прекратился — а он действительно в один прекрасный день умолк, — мы были бы даже удивлены. Говорю я это для того, чтобы показать — человек ко всему привыкает, и война теперь тоже вошла в привычку. Человека меняют не какие-то из ряда вон выходящие события, что случается однажды в жизни, а именно то, к чему он изо дня в день привыкает; привыкнуть — значит смириться с тем, что с тобой происходит, и больше против этого не восставать.

Теперь, в начале апреля, окрестные горы вновь похорошели, зазеленели и покрылись цветами, воздух стал ласковым и мягким, и можно было проводить целый день под открытым небом. Однако эти цветы, так радующие взгляд, напомнили нам, беженцам, о голоде — когда растение цветет, оно, значит, уже развилось, стало жестким и волокнистым, и его нельзя больше есть. Короче говоря, эти такие красивые на вид цветы означали, что мы лишились нашей последней поддержки — цикория и разных трав — и что теперь уж нас может спасти только приход англичан. Зацвели здесь и там на горном склоне также миндаль, яблони, груши, персики, и цветы их напоминали повисшие в теплом, недвижном воздухе белые и розовые облачка. Но и на деревья мы не могли смотреть, чтобы не подумать о том, что цветы на них должны превратиться в плоды, а эти плоды, которыми мы сможем питаться, созреют еще только через несколько месяцев. И, глядя на пшеницу, еще совсем молодую, зеленую, низкую, нежную, как бархат, я также чувствовала, что у меня опускаются руки: сколько еще надо ждать, пока она поднимется и пожелтеет, будет сжата и обмолочена, пока зерно отвезут на мельницу, муку замесят и поставят в печь и оттуда выйдет целая уйма аппетитных булок в килограмм весом. Да, красотой можно любоваться, когда сыт, а если в животе пусто, все равно мысли вертятся только вокруг еды и красота кажется обманом или еще того хуже — просто насмешкой над человеком.

Что касается молодой пшеницы, то запомнился мне один случай — в те дни помог он мне ясно осознать, что такое голод. Однажды после полудня пошли мы, по обыкновению, в Фонди в надежде купить немного хлеба. Спустившись в долину, мы остолбенели, увидев трех немецких лошадей, спокойно пасшихся среди поля пшеницы. Лошадей стерег какой-то солдат без нашивок, может, русский, как тот предатель, которого мы однажды повстречали на дороге. Он сидел на низенькой изгороди, с травинкой в зубах. Сказать по правде, я никогда еще так ясно, как в ту минуту, не понимала, что такое война и почему во время войны у человека ни сердца нет, ни ближних, все дозволено и возможно. День стоял чудесный, солнечный, напоенный ароматом цветов. Мы трое — Микеле, Розетта и я — так и застыли у изгороди, смотря, раскрыв рот, на этих красивых, выхоленных лошадей, — они, бедняжки, не понимали того, что их заставляют делать хозяева, и щипали, вытаптывали нежную пшеницу, пшеницу, из которой, когда она созреет, пекут хлеб для людей. Помнится, когда я была ребенком, родители говорили мне: хлеб священен, грешно выбрасывать его или не беречь, и даже класть булку нижней стороной кверху — тоже грех. А теперь я видела, что хлеб дают лошадям, между тем как в долине и в горах умирают с голоду тысячи людей. Наконец Микеле, выражая наше общее чувство, произнес:

— Будь я религиозным человеком, я поверил бы, что настали дни Апокалипсиса, когда кони вытопчут посевы. Но так как я не религиозен, скажу только, что настали дни немецкой оккупации, а это, пожалуй, одно и то же.

В тот же день, немного позднее, получили мы еще одно подтверждение насчет характера немцев, такого странного и такого не похожего на наш итальянский; не спорю, может, у них и много разных там прекрасных качеств, но всегда чего-то не хватает, будто немцы — неполноценные люди. Мы опять зашли к адвокату, у кого в прошлый раз встретили того жестокого офицера, который находил удовольствие в том, что, как он выражался, очищал пещеры огнеметом, и на этот раз тоже застали там немца, капитана. Однако нас адвокат предупредил:

— Этот не такой, как другие, он действительно культурный человек, говорит по-французски, жил в Париже и к войне относится так же, как и мы.

Вошли мы в домик, и капитан, как делают все немцы, при нашем появлении встал и, щелкнув каблуками, пожал нам руки. Это действительно был воспитанный человек, настоящий синьор. У него была небольшая лысина, глаза серые, нос тонкий и аристократический, губы надменно поджаты; в общем, он был довольно красив и даже смахивал бы на итальянца, если бы в нем не чувствовалось какой-то скованности и жесткости, чего никогда не бывает у нас, итальянцев. Он хорошо говорил по-итальянски и рассыпался в комплиментах Италии. Сказал, что это его вторая родина, каждый год он ездит к морю, на Капри, и что война дала ему возможность по крайней мере посмотреть у нас много красивых уголков, где он не бывал раньше. Немец угостил нас сигаретами, поинтересовался, кто мы и что мы, и наконец стал рассказывать про свою семью и даже показал нам фотографию: жена его была красивая женщина с чудесными светлыми волосами, а трое детей тоже хорошенькие, все светловолосые, ну прямо ангелочки. Взяв у нас обратно фотографию, он сказал:

— Сейчас мои дети счастливы.

Мы спросили его, почему же, и он ответил, что они давно мечтали иметь ослика, и он, как раз на этих днях, купил в Фонди осла и отправил им в подарок в Германию. Воодушевившись, он пустился в подробности: нашел он именно такого ослика, как и искал, сардинской породы, и так как это еще сосунок, он отправил его в Германию с воинским эшелоном, поручив одному солдату в дороге все время поить его молоком: в эшелоне была также и корова. Он смеялся, страшно довольный, а потом добавил, что в эту минуту его дети, наверно, катаются на своем сардинском ослике, поэтому он и сказал, что они счастливы. Мы все, в том числе адвокат и его мать, просто ужаснулись: вокруг голод, людям нечего есть, а он, видите ли, посылает в Германию ослика и велит его поить молоком, а ведь оно могло бы пригодиться итальянским детям, которые в нем нуждаются. Где ж его любовь к Италии и итальянцам, если он не понимал даже такой простой вещи? Однако я подумала, что сделал он это без всякого злого умысла — нет спора, это был лучший из всех немцев, каких я только до сих пор встречала; он поступил так просто потому, что был немец, а немцы, как я уже сказала, скроены на особый лад, может, у них и много хороших качеств, но все их достоинства будто только с одной стороны, а с другой — нет ни одного, вроде как это бывает с некоторыми деревьями, что растут вплотную к стене: у них все ветви лишь с одной стороны — с той, что противоположна стене.

Теперь, когда стало нечего есть, Микеле всячески старался помочь нам, то в открытую — принося нам, несмотря на укоряющие взгляды родителей и сестры, часть своего завтрака или ужина, а то и тайком, просто воруя для нас у отца продукты. К примеру сказать, однажды, когда он пришел к нам, я показала ему, сколько у нас осталось хлеба — маленькая булочка, да к тому же испеченная на две трети из кукурузной муки. Тогда он сказал, что теперь будет приносить нам хлеб, каждый день понемногу таская из ящика, где его держала мать. Так он и делал. Каждый день он приносил нам несколько ломтей хлеба — это был еще белый хлеб, без примеси желтой кукурузной муки и отрубей. Такой хлеб у нас в Сант-Эуфемии теперь пекли только в доме Филиппо, хотя он все время плакался и прибеднялся, сообщая каждому, у кого была охота его слушать, что он с семьей пухнет от голода. Но однажды, не знаю почему, Микеле принес нам вместо обычных трех-четырех ломтей две целые булки; у них как раз в то утро пекли хлеб, и он надеялся, что ничего не заметят. Однако пропажу заметили, и Филиппо поднял невероятный шум, крича, что у него украли продукты; но не сказал, что это были булки, иначе он сам бы себя выдал, так как давно уже всех уверял, что у него не осталось ни крупинки муки. Так или иначе, но Филиппо, будто заправский полицейский, занялся расследованием — измерял высоту и ширину окна, изучал землю под окном, чтобы выяснить, не была ли примята трава, разглядывал и стенку под окном, не отвалилась ли ненароком где-нибудь известка, и наконец решил, что, учитывая маленькие размеры и высоту окна, видно, в дом залез и совершил кражу ребенок, причем он не мог забраться в окошко без помощи взрослого. Короче говоря, на основании своего расследования Филиппо решил, что этот ребенок, конечно, Мариолино, сынишка одного из беженцев, а помогавший ему взрослый — не кто иной, как отец. Все на этом бы могло и кончиться, если бы Филиппо не поделился своими догадками с женой и дочерью. То, что для него было только одними подозрениями, для обеих женщин сразу же стало твердым убеждением. Сначала они перестали здороваться с беженцем и его женой, проходя мимо молча и не глядя на них, потом перешли к намекам: «Вкусный хлеб был сегодня?» — или же: «Присматривайте лучше за Мариолино… как бы он не сломал себе шею, лазая в чужие окна». И наконец однажды напрямик заявили им: «Все ваше семейство — воры, вот вы кто».

Тут пошел дым коромыслом, и начался такой скандал, что и не опишешь, с душераздирающими криками и воплями. Жена беженца, маленькая болезненная женщина, растрепанная и оборванная, повторяла громким пронзительным голосом: «Проваливай, проваливай!» — даже неизвестно что желая этим сказать, а жена Филиппо не менее громко кричала ей в лицо, что они воры. Так продолжалось довольно долго; одна повторяла это единственное слово: «Проваливай!», а другая вопила: «Воры!» Так стояли они друг против друга, в кольце беженцев, как две разъяренные курицы, но рукам воли не давали. А тем временем мы с Розеттой, хотя и не без угрызений совести, уплетали хлеб Филиппо. И чтобы не обращать на себя внимания, сидели в темноте, а при каждом вопле двух женщин откусывали за милую душу по кусочку. Признаюсь, этот краденый хлеб, пожалуй, казался мне вкуснее своего именно потому, что был краденый и ели мы его потихоньку. Во всяком случае, с этого дня Микеле старался брать хлеб осторожнее, отрезал по ломтику от нескольких булок так, чтобы его семья не заметила, и действительно никто этого не замечал и скандалов больше не было.

Так прошел апрель, со своими цветами и сосущим чувством голода, и наступил май, а вместе с ним жара. Теперь к голоду и нашему отчаянию прибавилась новая пытка — тучи мух и ос. В нашей лачуге мух развелось такое множество, что мы, можно сказать, целый день только тем и занимались, что их давили, а ночью, когда мы ложились спать, засыпали и они, сидя на веревках, куда мы вешали нашу одежду, и было их столько, что веревки казались черными. Осиные же гнезда были у нас под крышей, и осы летали целыми роями. Не дай Бог их тронуть — они жалили очень больно. Целый день с нас лил пот, видно, от слабости; с наступлением жары, не знаю уж сама почему, может, оттого, что нам не удавалось ни как следует вымыться, ни переменить платье, мы вдруг увидели, что превратились в самых настоящих оборванок-нищенок, таких, как те существа без пола и возраста, что просят милостыню у ворот монастырей. Несколько платьев, что у нас были, превратились в лохмотья и воняли от грязи, на наши чочи (туфель у нас давно уже не было) просто жалко было смотреть — они были все в заплатах, сделанных Париде из кусков старых автомобильных шин. У нас в комнатке из-за мух, ос и жары невозможно было жить, и она, вместо убежища, каким служила зимой, теперь стала прямо тюрьмой. Розетта, несмотря на всю свою мягкость и терпение, страдала от такой жизни, может, еще больше, чем я, ведь я родилась в крестьянской семье, а она в городе. Однажды она мне даже сказала:

— Ты, мама, все время говоришь о еде… а я бы согласилась голодать еще целый год, лишь бы надеть чистое платье и жить в чистоте.

А все дело в том, что почти не было воды, так как уже около двух месяцев не шел дождь, и Розетта теперь, когда без этого действительно нельзя было обойтись, не могла больше обливаться водой из колодца, как она это делала зимой.

В мае я узнала одну вещь, по которой можно судить, до какого ужасного отчаяния дошли беженцы. Как-то собрались они, кажется, у Филиппо, причем одни только мужчины, и решили, что если англичане не придут до конца мая, то беженцы — у них у всех было оружие, у кого револьвер, у кого охотничье ружье, у кого нож, — добром или силой заставят крестьян поделиться своими запасами и отдать их для общего пользования. На этом собрании присутствовал также и Микеле, он сразу же, как потом нам рассказал, стал возражать, заявив, что в таком случае встанет на сторону крестьян. Тогда один из беженцев ему сказал:

— Прекрасно, раз так, то мы будем считать, что ты заодно с ними, и будем обращаться с тобой, как и с крестьянами.

В общем, дело, наверно, все равно кончилось бы одними разговорами, ведь беженцы все же были добрые люди, и я сильно сомневаюсь, чтобы они пустили в ход оружие; однако этот случай показывает, до какого они дошли отчаяния. Другие же, как я узнала, готовились теперь, когда наступила хорошая погода и земля подсохла, уйти из Сант-Эуфемии и пробраться на юг, через линию фронта, или же на север, где, по слухам, будто не было нехватки в продуктах. Некоторые же говорили, что пойдут пешком в Рим, потому, мол, здесь, в деревне, можно десять раз умереть с голоду и никто этого и не заметит, а в городе обязательно помогут, потому что там боятся революции. В общем, под жарким майским солнцем все пришло в движение, закопошилось, каждый вновь стал думать о себе и о спасении собственной шкуры, многие теперь даже готовы были рискнуть жизнью, только бы выйти из этого состояния бездействия и бесконечного ожидания.

И вдруг в один прекрасный день пришло долгожданное известие: англичане всерьез начали наступать и продвигались вперед. Я не в силах описать радость беженцев, которые за неимением лучшего — выпить они не могли, вина не было и есть тоже было нечего — кинулись в объятия друг другу и бросали в воздух шляпы. Бедняги, не знали они, что наступление англичан принесет нам новые несчастья. Тяжелые испытания только еще начинались.

Глава VIII

Помню, когда я была девочкой, у одного лавочника в нашей деревне хранилась целая кипа «Доменика иллустрата» времен первой войны. Сколько раз вместе с детьми лавочника разглядывала я этот журнал: было там много чудесных цветных картинок, изображавших сражения девятьсот пятнадцатого года. Может, поэтому войну я представляла себе именно такой, как на этих картинках: пушки стреляют, пыль столбом стоит, дым и огонь; солдаты идут в атаку, со штыками наперевес, высоко подняв знамя; дерутся врукопашную, одни замертво валятся наземь, другие все продолжают бежать. По правде говоря, мне нравились эти картинки и казалось, что война, в конце концов, не так уж страшна, как говорят. Или лучше сказать, страшна — что верно, то верно, — но уж если кому убивать охота или не терпится выставить напоказ собственную храбрость, показать, что находчив и ничего на свете не боится, — на войне такой человек получит, что его душа просит. И еще, думала я, не надо верить, будто все любят мир. Сколько таких людей, которым на войне раздолье, потому что на войне они могут дать волю своим грубым и кровожадным чувствам. Так думала я, покуда собственными глазами не увидела настоящую войну.

Однажды Микеле пришел и сказал мне, что битва за прорыв фронта теперь уже почти закончена; меня это известие озадачило, потому что вокруг, куда ни кинь взгляд, никаких следов сражения не было.

День такой хороший, над головой спокойное небо, и лишь где-то на горизонте, едва касаясь верхушек гор, плывут розовые облака, а ведь там, за горами Итри, — Гарильяно, одним словом, фронт. Справа зеленеют величественные горы в золотых лучах солнца, а слева, за долиной, сверкает и улыбается голубое море, ясное и совсем весеннее. Где же шло сражение? Микеле сказал мне, что оно началось по крайней мере два дня назад и сейчас еще идет за горами Итри. Я не хотела ему поверить потому, что, как я уж говорила, представляла себе войну совсем по-другому и даже ему об этом сказала. А он рассмеялся и объяснил, что таких сражений, какими я любовалась на обложках журнала «Доменика иллустрата», теперь больше не бывает: пушки и самолеты теперь сметают солдат с лица земли, даже если ведут огонь на далеком расстоянии от настоящей линии фронта; словом, сражение теперь все больше походит на то, что делает домашняя хозяйка с пульверизатором в руках, когда убивает мух, не пачкая себя и даже не дотрагиваясь до них.

— На современной войне, — сказал Микеле, — нет нужды в ружейных залпах, штыковых атаках и рукопашных. Доблесть теперь не важна: побеждает тот, чьи пушки стреляют дальше и у кого их больше, чьи самолеты летают быстрее и выше. Война, — закончил он, — стала делом машин, а солдаты теперь мало чем отличаются от хороших механиков.

Словом, это сражение, которого не было видно, длилось день, а может, и два. А однажды утром пушки будто перепрыгнули через пространство и загрохотали до того близко от нас, что стены в комнате задрожали. Бум, бум, бум!.. Казалось, стреляют прямо из-за горы. Я быстро вскочила и выбежала во двор, чуть ли не надеясь, что вот сейчас увижу ту рукопашную схватку, о которой уже говорила. Но кругом все тихо: все тот же спокойный, прекрасный день, весь пронизанный солнцем, и только где-то там, на линии горизонта, в самой глубине долины, далеко за горами, которые ее окружали, виднелись тоненькие красные следы, которые мгновенно, будто раны, появлялись в небе, а затем растворялись и таяли в его голубизне. Потом мне объяснили, что это пушечные снаряды и что их полет можно некоторое время видеть простым глазом благодаря какому-то особому состоянию воздуха. Казалось, эти красные следы были бритвой прорезаны в голубизне неба: кровь лишь на мгновение вытекала из ран, и тут же все прекращалось. Сначала видны были эти кровавые следы, потом раздавался звук выстрелов и тотчас же, прямо над нашими головами, слышалось протяжное и яростное мяуканье; почти в ту же минуту откуда-то из-за горы доносился страшный звук взрыва, он заставлял небо дрожать, как если бы все происходило в пустой комнате. Словом, над нашей головой стреляли в кого-то или во что-то, находящееся позади нас, а это, как объяснил нам Микеле, означало, что сражение передвигается к северу и долина Фонди уже освобождена. Я спросила, куда же девались немцы, а он ответил мне, что немцы наверняка бежали в сторону Рима и что прорыв окончен, а эти пушки будто молотом бьют по отступающим. Словом, ни рукопашных, ни штыковых атак с мертвыми и ранеными.

И все же этой ночью мы увидели, как светлеет небо над Итри, иногда становясь даже красным, как бы от внезапной вспышки пламени, и как его прорезают кровавые следы от полета снарядов; невольно вспоминаешь об огнях фейерверка, взлетающих в это черное, усыпанное звездами небо, только теперь на нем были бесконечные следы тонких-тонких порезов вместо тех пышных букетов, которые увенчивают игру бенгальских огней, да и звуки выстрелов были иными, чем при фейерверке, — глуше, глубже, и в них была угроза, а не веселье. Мы долго глядели ввысь, затем, смертельно усталые, отправились спать и выспались как могли, хоть было жарко и Розетта болтала без умолку.

Ранним утром мы проснулись от сильного и совсем близкого грохота. Вскочили мы с постели и убедились, что на этот раз стреляют прямо в нас. Тут я в первый раз поняла, что пушки гораздо хуже самолетов: заметив их в небе, можешь быстро укрыться, и у тебя хоть одно утешение — видишь, в какую они сторону летят. А пушек никогда не видишь, они где-то там, за горизонтом; ты-то их не видишь, а они будто ищут тебя, и не знаешь, куда бежать: пушка тебя повсюду найдет, словно перст указательный. Как я уж говорила, этот выстрел раздался совсем рядом, и тут нам сказали, что снаряд разорвался неподалеку от дома Филиппо. Прибежал Микеле, радостный такой, и сказал нам, что теперь остались считанные часы; я возразила ему, что можно умереть и за секунду, а он только плечами пожал, дескать, теперь мы уже бессмертными стали, ничего нам не страшно. Будто в ответ ему вдруг прямо над нами раздался страшный взрыв. Задрожали стены и пол, а с потолка посыпалась пыль вместе с известкой; в комнате на мгновение потемнело, и мы было решили, что снаряд угодил в наш дом. Но, выскочив наружу, увидели, что он разорвался вблизи на «мачере» и разворотил все кругом, а на этом месте образовалась большая воронка, наполненная свежей землей вперемешку с травой. Не скажу, чтоб Микеле испугался, но тут и он понял, как я была права, когда говорила, что для смерти достаточно нескольких секунд. Он сказал, что мы должны пойти с ним, а куда — и сам не знает.

— Нужно, — добавил он, — найти мертвое пространство.

Мы побежали вдоль «мачеры», к другому краю ущелья, и добрались до шалаша из веток, служившего укрытием для скота, — он находился под острым выступом скалы.

— Вот это и есть мертвое пространство, — сказал Микеле, очень довольный тем, что смог проявить свои военные познания. — Здесь мы можем спокойно сидеть на траве, снаряды сюда не попадут.

«Ну и мертвое пространство», — подумала я, потому что не успел он договорить, как раздался страшный взрыв и нас окутало дымом и пылью, а сквозь дым и пыль мы увидели, как шалаш наш валится набок и так и остается висеть, подобно карточному домику, построенному детьми, который обычно всегда неустойчив. Теперь уж Микеле больше не стал настаивать на существовании мертвого пространства. Он велел нам лечь наземь, и сам, не вставая, крикнул:

— Следуйте за мной до пещеры, будем пробираться туда, только смотрите не подымайтесь, ползите за мной.

Пещера, о которой он говорил, была как раз за шалашом, совсем маленькая, с низким входом. Крестьяне в ней устроили курятник. Мы поползли за Микеле и ползком забрались в пещеру, где очутились среди раскудахтавшихся кур, забравшихся с перепугу в самую глубь. Пещера оказалась чересчур низкой для того, чтобы в ней можно было встать во весь рост, и мы больше часа пролежали, прижавшись друг к другу, а наша одежда была вымазана в курином помете, и куры, вновь расхрабрившись, прогуливались по нашим телам. Вокруг пещеры то и дело раздавались взрывы, и тогда я сказала Микеле:

— Хорошо еще, что это мертвое пространство.

Наконец взрывы стали реже и потом совсем умолкли. Только слышна была вдалеке стрельба пушек, и снаряды теперь, можно сказать, пролетали над нами и разрывались в какой-нибудь деревне по ту сторону Сант-Эуфемии. Микеле сказал, что мины, которые били по шалашу, должно быть, выпущены не англичанами, а немцами, стрелявшими из горных минометов, и мы теперь можем спокойно выбраться наружу, потому что немцы прекратили стрельбу, а англичане в нас не стреляли. Так мы и сделали: выбрались из этой пещеры ползком, как и вошли в нее, а затем направились домой.

Был уже час дня, и мы решили перекусить — поесть немного хлеба с сыром. Но только мы стали есть, как прибежал к нам сынишка Париде и, еле переведя дух, сказал, что пришли немцы. Сперва мы ничего не поняли — ведь мы думали, что после такой стрельбы к нам должны были прийти англичане; я даже с ним спорить стала, ведь ребенок мог перепутать:

— Ты хочешь сказать — англичане?

— Нет, немцы.

— Да ведь немцы бежали.

— А я тебе говорю, что они сейчас к нам пришли.

Но тут появился сам Париде и раскрыл нам эту загадку. Действительно, пришло несколько отступавших немцев, и теперь они сидели в тени на соломе, под стогом сена, и никто не мог понять, чего они хотели. Я сказала Микеле:

— Ну что нам до немцев?.. Мы ведь ждем англичан, а не немцев… пусть немцы в собственном соку варятся.

Но, увы, Микеле меня не послушал: глаза у него загорелись, когда он услышал рассказ Париде. Думается мне, он и ненавидел немцев, и в то же время его тянуло поглядеть на них: сколько раз они встречались ему в дни своих побед, надутые и высокомерные, а теперь его искушало желание увидеть их в дни бегства и поражения. Он сказал Париде:

— Пойдем-ка, поглядим на этих немцев, — и направился вслед за ним.

И мы с Розеттой тоже пошли.

Немцы, как нам и сказал Париде, устроились в тени за стогом сена. Было их пятеро; сроду мне не доводилось видеть настолько изможденных и замученных людей. Они повалились на солому и лежали как попало, вытянув ноги и раскинув руки, будто мертвецы. Трое из них спали, а может, просто закрыли глаза, в то время как четвертый, лежа навзничь, уставился глазами в небо, пятый также лежал на спине, подложив себе под голову сноп соломы вместо подушки, и пристально глядел прямо перед собой. Я в первую очередь его и заметила: совсем белесый, с розовой и прозрачной кожей на лице, брови и ресницы почти белые, глаза голубые, а волосы светло-золотистого цвета, тонкие и гладкие. На посеревших от пыли щеках — будто следы от размазанных слез; в ноздрях черно от земли или другой грязи; губы потрескались; глаза обведены красными кругами, а под ними две черные полоски, как две царапины. У немцев, известно, мундир всегда в порядке, начищен да выглажен, словно только что от портного. А у этих мундиры мятые, пуговицы расстегнуты; казалось, даже цвет их одежды стал другим, будто ее обдало пылью и черным дымом. Чуть поодаль в кружок собрались беженцы да крестьяне и молча разглядывали немцев, словно присутствовали на невиданном зрелище. Немцы молчали и не двигались. Микеле подошел к ним поближе и спросил, откуда они пришли. Он заговорил с ними по-немецки, но белесый даже не пошевельнулся, как будто его затылок был пригвожден к подушке из соломы, и ответил ему тихим голосом:

— Можешь говорить по-итальянски… я знаю итальянский.

Тогда Микеле повторил свой вопрос по-итальянски, и тот ответил ему, что они пришли с фронта. Микеле спросил, что же случилось. Белесый, который лежал неподвижно, как паралитик, ответил ему, с трудом произнося каждое слово, угрюмым и усталым голосом, в котором, однако, чувствовалась угроза. Сказал, что они артиллеристы, два дня и две ночи их страшно бомбили и на воздух взлетали не только пушки, но и земля; под конец, когда большинство их товарищей было убито, им пришлось спасаться и бежать.

— Фронт теперь, — закончил он медленно, — не проходит больше у Гарильяно, он теперь севернее, и мы должны пробраться туда… на севере тоже горы, и там мы еще повоюем!

Как видите, хоть они и походили на мертвецов, а говорили по-прежнему о том, чтоб воевать и сопротивляться.

Тогда Микеле спросил:

— Кто же прорвал фронт, англичане или американцы?

И это был неосторожный вопрос, потому что белесый зло усмехнулся и сказал:

— А вам не все равно? Вам, дорогой синьор, довольно знать, что скоро ваши друзья будут здесь, вот и все.

Микеле, сделав вид, что не заметил язвительного и угрожающего тона, спросил, что он может сделать для них. Белесый сказал:

— Дайте нам чего-нибудь поесть.

Все мы теперь сами-то доедали последние крохи, не знаю, нашли бы мы целую буханку хлеба у кого-нибудь из крестьян или беженцев, кроме Филиппо. Вот почему мы в смущении переглянулись, а я, говоря за всех, воскликнула:

— Поесть? А у кого же из нас найдется? Если нам англичане ничего не подкинут, мы все здесь с голоду подохнем. Подождите и вы англичан, тогда и у вас будет еда.

Я увидела, что Микеле сделал неодобрительный жест, будто хотел сказать «Дура!», — и тогда поняла, что хватила через край.

Немец тем временем взглянул на меня пристально, словно желая хорошо запомнить мое лицо, а потом медленно сказал:

— Прекрасный совет: ждать англичан. — Он еще немного пролежал неподвижно и затем, с трудом подняв руку, принялся шарить у себя за пазухой. — Я уже сказал, что мы хотим чего-нибудь поесть. — Теперь он сжимал в руке огромный черный пистолет и наводил его на нас, хоть сам лежал неподвижно и не менял позы.

Мне стало очень страшно, может, не столько из-за пистолета, сколько из-за взгляда этого белесого, смотревшего на нас, как хищный зверь, попавший в ловушку, но все еще опасный и скалящий зубы. Однако Микеле не испугался и как-то очень просто сказал Розетте:

— Сбегай к моему отцу и скажи, чтоб он дал буханку хлеба для нескольких немцев, они в нем нуждаются. — Сказал он эти слова по-особому, как бы подсказывая Розетте, чтоб она объяснила, что немцы требовали этот хлеб, угрожая пистолетом.

Розетта тотчас же побежала к дому Филиппо. В ожидании хлеба мы все неподвижно стояли вокруг стога сена. Немного погодя белесый снова заговорил:

— Нам нужен не только хлеб… нам нужен еще человек, который пошел бы с нами и показал дорогу на север, чтоб мы могли найти наши части.

Микеле ответил:

— Вот вам дорога, — и указал на тропу, ведущую к горе.

Белесый сказал:

— Тропу я вижу. Но мы не знаем здешних гор, нам нужен кто-нибудь, к примеру эта девушка.

— Какая девушка?

— Да вот та, что пошла за хлебом.

Кровь у меня застыла при этих словах: если они сейчас, в самый разгар войны, уведут Розетту, с ней невесть что может приключиться, мне ее больше не видеть. Но Микеле тотчас же сказал, не теряя спокойствия:

— Эта девушка не здешняя, дорогу она знает хуже вас.

Тогда белесый ответил:

— Но тогда с нами пойдете вы, дорогой синьор. Вы ведь из этих мест, не так ли?

Тут хотелось мне крикнуть Микеле: «Скажи, что и ты не отсюда», да не успела. Слишком он был честен, чтобы лгать, и потому сказал им:

— Я здешний, только дороги не знаю. Всегда жил в городе.

Услышав эти слова, белесый чуть не расхохотался и сказал:

— Послушаешь вас — так никто этих гор не знает. Пойдете вы с нами. Вот увидите, сразу окажется, что вы очень хорошо знаете дорогу.

Микеле на это ничего не ответил, только брови нахмурил под очками. Тем временем, запыхавшись, прибежала Розетта и принесла с собой два маленьких хлебца; она положила их прямо на солому, с опаской протянув вперед руку и наклонясь, как это делают, когда кормят диких зверей, которым страшно довериться. Немец заметил ее жест и сказал ей с отчаянием в голосе:

— Дай мне хлеб в руки. Мы ведь не бешеные псы, не кусаемся.

Розетта подобрала хлебцы и протянула их ему. Немец вложил пистолет в кобуру, взял хлеб и приподнялся.

За ним приподнялись и другие, и теперь они все сидели. Видно, они не спали и следили за разговором, хоть глаза у них были закрыты.

Белесый вытащил из кармана нож, разделил оба хлебца на пять равных частей и раздал их товарищам. Ели они медленно-медленно, а мы в полном молчании стояли кружком около них. Когда же они кончили, а это было не скоро, потому что хлеб они ели, можно сказать, крошка за крошкой, одна из крестьянок молча протянула им медный таз с водой, и тогда кто из них выпил по две, а кто даже по четыре кружки: они и вправду умирали от голода и мучившей их жажды. Затем белесый снова вытащил пистолет.

— Теперь, — сказал он, — нам нужно идти, не то стемнеет. — Так он обратился к своим товарищам, которые тотчас же стали медленно подниматься с земли. А затем обернулся к Микеле: — Вы же пойдете с нами, чтоб показать дорогу.

Все мы ужаснулись: ведь мы думали, что белесый сказал это просто так, лишь бы что-нибудь сказать, а теперь оказалось, что он говорил всерьез. Филиппо тоже прибежал и молча глядел, как немцы ели. Но когда он увидел, что белесый навел пистолет на Микеле, стон вырвался из его груди, и со смелостью, которую в нем никто не мог бы и заподозрить, встал он между пистолетом и сыном.

— Это мой сын, понимаете вы?.. Мой сын.

Белесый промолчал. А потом взмахнул пистолетом, как бы отгоняя от себя мух. Видно, хотел сказать этим, чтоб Филиппо отошел в сторону. Однако Филиппо закричал:

— Всеми святыми вам клянусь, это мой сын, он не знает гор. Он читает, пишет, учится, откуда ж ему знать горы?

Белесый сказал:

— Пойдет он, и точка. — Немец уже поднялся на ноги и теперь, не опуская пистолета, свободной рукой поправлял на себе пояс.

Филиппо взглянул на него, словно хорошо не понял, что тот ему ответил. Я видела, как он глотнул воздух и обвел языком губы: должно быть, он задыхался, и я, не знаю почему, вспомнила в ту минуту слова, которые он всегда повторял так охотно: «Теперь дураков нет». Бедняга, теперь и он уж не был ни дураком, ни умным, теперь он был просто отцом. Простояв с мгновение словно пораженный молнией, он вдруг снова закричал:

— Возьмите меня! Возьмите меня вместо сына! Я-то горы знаю. Я, прежде чем лавку открыл, был бродячим торговцем. Все горы обошел вдоль и поперек. За руку вас, по самым горам, до вашего штаба проведу. Я знаю самые лучшие, самые тайные тропы, доведу вас, клянусь. — Потом обернулся к жене и говорит ей: — Сам пойду. Вы не волнуйтесь. Завтра вернусь засветло. — Чтоб придать убедительность своим словам, он подтянул брюки, скорчил гримасу, похожую на улыбку, которая в ту минуту показалась мне страшной, подошел к немцу и, положив на его руку свою, сказал с деланной развязностью:

— Ну что ж, пошли. Дорога у нас дальняя.

Но у немца было другое на уме. Он спокойно сказал:

— Вы слишком стары, пойдет ваш сын, это его долг. — А затем, отодвинув Филиппо в сторону стволом пистолета, подошел к Микеле и, направляя на него все тот же пистолет, знаком приказал ему пойти вперед.

Кто-то, уж не помню кто, закричал:

— Микеле, беги!

Видели бы вы этого немца! Хоть он и был до крайности истощен, а тотчас же с быстротой молнии обернулся в ту сторону, откуда раздался крик, и выстрелил. К счастью, пуля застряла где-то среди камней, но немец все равно добился своего, а цель его была в том, чтобы запугать крестьян и беженцев и помешать им что-либо сделать для Микеле. Все на самом деле бросились врассыпную, стали в кружок чуть подальше и теперь молча глядели вслед немцу, который удалялся, подталкивая Микеле в спину стволом своего пистолета. Так они и ушли, и я до сих пор вижу их перед глазами, будто они и сейчас продолжают идти: немец с пистолетом в согнутой руке, Микеле впереди, и, как сейчас помню, одна штанина у него длиннее другой и почти налезает на каблук, а другая покороче, настолько, что видна лодыжка. Шел он медленно, волоча ноги, словно тянул за собой тяжелую цепь, может, надеясь, что мы набросимся на немцев и дадим ему возможность удрать.

Процессия из четырех немцев, Микеле и белесого прошла под нами по тропе, ведшей к долине, и медленно стала исчезать в зарослях кустарника. А Филиппо, который, как и другие, после выстрела удрал, а затем остановился неподалеку и все глядел вслед немцам, вдруг, увидев, что белесый и Микеле дошли до самого поворота, завыл от горя и хотел было кинуться за ними. Но крестьяне и беженцы тотчас же окружили его и старались удержать, а он все вопил и повторял имя сына, и горячие слезы текли по его лицу. Теперь прибежали и мать с сестрой; они сначала ничего не понимали и расспрашивали всех подряд, но, как только поняли, в чем дело, сразу же стали слезы лить и причитать, все повторяя имя Микеле. Сестра плакала навзрыд и говорила сквозь слезы:

— Беда-то какая, как раз теперь, когда все должно кончиться…

Мы не знали, что и сказать, ведь когда у людей настоящее горе и причины его настоящие, тут словами уже не поможешь, а нужно устранить эти причины, чего мы сделать не могли. В конце концов Филиппо пришел в себя, взял жену за плечи и сказал, помогая ей идти:

— Вот увидишь, он вернется… не может он не вернуться… покажет им дорогу и вернется.

Дочь, хоть и не переставала плакать, поддержала отца.

— Вот увидишь, мама, он еще до вечера вернется.

Но мать сказала то, что матери обычно говорят в таких случаях и, к сожалению, так же часто угадывают, потому что известно, материнское чутье редко обманывает:

— Нет, нет, знаю я, он не вернется, предчувствие у меня — больше я его не увижу.

Здесь должна я признаться, что после этой пушечной пальбы, после известий о поражении немцев, прорыве фронта и о том, что пришел конец нашей жизни в горах, не могла я принять случай с Микеле так близко к сердцу, как нужно было. Мы с Розеттой верили или, лучше сказать, обманывали себя, заставляя верить, что он непременно вернется. Может, это потому, что верь не верь в его возвращение, мы все равно не смогли бы разделить как должно горе семьи Феста: ведь наши мысли, как и наши сердца, были уже далеко отсюда. Обе мы целиком были захвачены этой долгожданной новостью о нашем освобождении и не понимали тогда, что уход Микеле, который был для нас и отцом, и братом, оказался даже важнее самого освобождения и уж, во всяком случае, должен был доставить нам огорчение и боль. Но такие уж мы: себялюбие, молчавшее, покуда была сильна опасность, теперь, когда опасность миновала, снова давало себя знать. И сама я, направляясь к нашему домику после того, как увели Микеле, не могла сдержаться, чтобы не сказать себе: какое счастье, что немцы взяли Микеле, а не Розетту, ведь, в конце концов, его уход больше всего касался его семьи, а нам все равно так или иначе пришлось бы расстаться с ними, и, может, даже навсегда. Никогда-то мы их больше не увидим; вернемся к себе в Рим, снова начнем обычную свою жизнь, а об этом времени, проведенном в горах, станем лишь изредка вспоминать, говоря друг другу между делом: «Помнишь ты Микеле? Кто знает, где он теперь… А помнишь ты Филиппо, жену его и дочь? Что-то они теперь делают…»

В ту ночь мы, несмотря на жару, спали, тесно прижавшись друг к другу, может, потому, что пушки продолжали стрелять — взрывы то и дело раздавались вблизи, и мы думали, что если снаряд угодит в нас, то мы хоть умрем вместе. Так только говорится, что спали, а на самом деле удавалось нам лишь задремать минут на пять, на десять, а потом снова раздавался страшный выстрел, и мы подскакивали и садились на кровати; а не то просыпались и так, без всякой причины, должно быть, от волнения и от нашей нервности. Розетта волновалась за судьбу Микеле, и теперь мне было ясно, что в отличие от меня она отнеслась к его уходу гораздо серьезнее, чем мне бы этого хотелось. То и дело спрашивала она меня в потемках: «Мама, а что они теперь сделают с Микеле?», или же: «Мама, ты и вправду веришь, что Микеле вернется?», или еще: «Мама, что же будет с бедным Микеле?» А я, с одной стороны, чувствовала, что она вправе так волноваться, а с другой — меня это злило, потому что, как я уже сказала, мне тогда казалось, что наша жизнь в Сант-Эуфемии подошла к концу и нам теперь надо думать лишь о самих себе. Вот почему я отвечала ей то одно, то другое, все пытаясь ее успокоить, а под конец, потеряв терпение, сказала:

— А теперь спи, все равно ты Микеле ничем не поможешь, даже если и не будешь спать. Поверь, с ним ничего дурного не случится. Теперь он уже поднимается в горы, скоро возвратится сюда.

Она же чуть ли не сквозь сон прошептала:

— Бедняга Микеле, — и умолкла, потому что сразу после этого заснула как убитая.

А утром, едва проснувшись, я заметила, что Розетты нет рядом со мной на кровати. Я выскочила из дому; было уже поздно, солнце поднялось высоко, я увидела, что обстрел кончился и вокруг началось большое движение. Беженцы расхаживали взад и вперед, кто прощался с крестьянами, кто переносил вещи, а некоторые уже гуськом спускались по тропе, которая вела к Фонди. Мне вдруг стало очень страшно за Розетту, я подумала, что и она по какой-нибудь не известной мне причине могла исчезнуть, как Микеле, и тогда я стала бегать и звать ее. Никто на меня не обращал внимания, никто меня не слушал, и тут я поняла: все, что я думала о Микеле, теперь обернулось против меня. Розетты больше не было, каждый занимался своим делом, никто не хотел даже на минуту остановиться и выслушать, что со мной произошло. К счастью, когда я уж совсем было отчаялась, Луиза, жена Париде, вдруг высунула голову из своей лачуги и сказала:

— Чего ты орешь? Розетта здесь, у нас, ест поленту.

Я вздохнула, с немного обиженным видом вошла в их хибару и подсела к столу, на котором стояла миска с полентой. Все, как обычно, молчали, и я тоже не стала разговаривать. Казалось, крестьяне, как всегда, были поглощены едой, хотя в этот день уже произошло и еще должно было произойти столько неожиданных событий. Один лишь Париде, как бы выражая общую мысль, вдруг сказал без всякого сожаления, совсем равнодушно, будто речь шла о погоде или о чем-то неважном:

— Вот вы теперь возвращаетесь в город и снова будете барынями… а мы останемся здесь и по-прежнему будем спину гнуть. — Он обтер рот, зачерпнул кружку воды, выпил ее и затем вышел не простившись, как обычно.

Я сказала всем, что мы теперь пойдем складывать вещи, а затем вернемся, чтоб проститься. Потом вышли и мы с Розеттой.

Теперь было у меня только одно огромное, беспокойное и радостное желание: уйти отсюда как можно скорее. И все же, сама не знаю почему, я сказала:

— Нужно будет зайти к Феста и узнать, что случилось с Микеле. — Сказала я это с неохотой, потому что Микеле мог и не вернуться, и я боялась, как бы в этом случае горе семьи Феста не омрачило моей радости. Розетта ответила мне спокойным голосом:

— Семьи Феста уже нет. Они ушли в долину на рассвете. А Микеле не вернулся. Они надеются найти его в городе.

Услышав об этом, я испытала большое облегчение, пожалуй, не менее своекорыстное, чем мое давешнее нежелание к ним зайти. И я сказала:

— Ну что ж, остается нам только собраться и уйти как можно скорей.

Розетта добавила:

— А я встала на рассвете, ты еще спала, и пошла к Феста. Они, бедняги, совсем пришли в отчаяние. Для них этот прекрасный день стал таким страшным, потому что Микеле не вернулся.

Я призадумалась на мгновение, мне вдруг сделалось стыдно, и я подумала о том, что Розетта куда лучше меня: нарочно встала спозаранок, чтоб пойти к Феста, и не побоялась, как я, что их горе омрачит ее радость. Тогда я обняла ее и сказала:

— Доченька золотая, насколько же ты лучше меня, ведь ты сделала то, чего я не посмела. До того я счастлива, что кончились наши мучения, от радости даже побоялась пойти к Феста.

Она мне ответила:

— Я пошла не против своей воли, пошла оттого, что люблю Микеле. Вот не пойди я, тогда мне действительно пришлось бы мучиться. Всю-то ночь я глаз не сомкнула, только о нем, бедняге, и думала. До чего ж его мать права оказалась: ведь он не вернулся.

Теперь нам, однако, нужно было собираться в дорогу. Войдя к себе в комнату, мы вытащили оба привезенных из Рима фибровых чемодана и уложили в них свое тряпье, какое у нас оставалось: несколько юбок, несколько теплых рубашек, которые мы здесь связали крючком из грубой крестьянской шерсти, несколько пар чулок, несколько платков. Уложила я туда же остатки продуктов, то есть овечий сыр, купленный у евангелиста, кило с лишком фасоли с «глазком» и небольшой темный хлебец из отрубей и кукурузной муки, он был у нас последним. Я немного сомневалась, стоит ли уносить с собой тарелки и стаканы, купленные у крестьян, а затем решила не брать их и расставила их рядком на подоконнике. Вот и все. Закрыв чемодан, я на минутку присела на кровать рядом с Розеттой и осмотрела комнату — печальное и пустое жилище, которое мы покидали навсегда. Теперь я уж не испытывала ни прежнего нетерпения, ни прежней радости, больше того — мной овладело какое-то тревожное чувство. Подумала я о том, что эти грязные стены, этот топкий земляной пол были связаны с самыми горькими и самыми страшными днями моей жизни, и хоть я стремилась отсюда уйти, а все же с болью расставалась со всем этим. Я прожила здесь девять месяцев, и каждый день, каждый час, каждая минута были полны напряженных надежд и отчаяния, страха и мужества, воли к жизни и жажды смерти. Я ждала освобождения как чего-то не только прекрасного, но и справедливого, нужного не одной мне, но и другим. И тут вдруг поняла, что жизнь людей, которые ждут всего этого, отмечена большей силой и большей правдой, чем жизнь тех, кто не ждет ничего. И, перенесясь из маленького мирка в мир большой, я подумала: можно ведь то же сказать обо всех, кто ждет вещей куда более важных, к примеру возвращения Христа на землю или торжества справедливости для бедняков. Правду вам скажу: когда я выходила из этого домика, чтобы больше туда не возвращаться, мне показалось — покидаю я, ну, скажем, если не церковь, то почти святое место, потому что здесь я столько выстрадала и, как уже говорила, здесь ждала и надеялась на хорошее не только для себя, но и для других.

Мы взвалили чемоданы себе на голову и направились к лачуге крестьян, чтоб распроститься с ними, как вдруг люди, которые в ту минуту были на «мачере», стали разбегаться в разные стороны. На этот раз, однако, стреляла не пушка, чей грохот теперь доносился издалека, как раскаты уходящей грозы, — слышался равномерный, очень точный, очень злой треск выстрелов: казалось, он раздавался из зарослей кустарника, с самой вершины горы. Один из беженцев остановился на минутку и крикнул нам: «Пулеметы, немцы стреляют из пулеметов по американцам», — и быстро исчез. Все уже разбежались и попрятались, кто в пещерах, кто в ямах, лишь мы вдвоем стояли посреди «мачеры», а треск пулеметов не только не стихал, но, казалось, становился все упорнее. На минуту и у меня мелькнула мысль бежать и укрыться где-нибудь, а потом до того мне стало противно в ту самую минуту, когда мы приготовились спуститься в Фонди, снова возвращаться к этой полной страха жизни, которой мы жили девять месяцев, что я, не помня себя от злости, сказала Розетте:

— Да, пулеметы. Знаешь, что я тебе скажу про эти пулеметы? Наплевать на них, все равно пойду в долину.

Розетта ни слова не возразила: от усталости и она осмелела. Мы решили не прощаться с крестьянами, которые столько времени давали нам приют, да мы и не знали, куда они теперь попрятались; а затем, будто позабыв о пулеметах, не спеша пошли по тропе, ведшей к долине. Спускались мы с одной «мачеры» на другую, и по мере того как сходили вниз, нам все яснее становилось, что мы правильно поступили, решив не прятаться: больше не было слышно пулеметного треска, и все казалось спокойным; был прекрасный майский день, похожий на другие дни мая, припекало солнце, в воздухе стоял запах дикорастущих роз и разогретой пыли, кружились и жужжали пчелы, будто никакой войны и не было.

Но война была, и вскоре мы увидели ее следы. Сперва нам повстречалось двое солдат; я приняла их за американцев, скорей по разговору, чем по мундирам, которые я не знала. Выйдя из зарослей кустарника, эти два молодых парня, низкорослые и смуглые, подошли прямо к нам. Один из них сказал «хелло» или что-то в этом роде, другой же произнес какие-то еще слова по-английски, но я ничего не поняла. Прошли они мимо нас и, сойдя с тропы, стали взбираться на гору; а потом, согнувшись, с винтовкой в руках и в низко надвинутых шлемах начали пробираться сквозь заросли кустарника, не сводя глаз с вершины, откуда доносилось потрескивание пулеметов. Это были первые американцы, которых мы встретили, да и то мы увидели их случайно; впрочем, мне кажется теперь, когда я об этом снова думаю, что вся война — это одни случайности; все происходит без причины: сделаешь шаг влево — тебя убьют, пойдешь направо — и цел останешься. Я сказала тогда Розетте:

— Видишь, вот это американцы.

Она ответила:

— Я думала, они высокие и светловолосые, а оказывается, они маленькие и чернявые.

В ту минуту я не знала, что ей ответить, но потом убедилась, что в американской армии люди разные, не похожие друг на друга по внешнему виду: есть и белые, и негры, и блондины, и брюнеты, и высокие, и низкорослые. А эти двое, как я позднее узнала, были итало-американцы; таких тоже немало, по крайней мере в тех частях, которые захватили наши места.

Спускаясь ниже, мы натолкнулись на пункт Красного Креста, расположенный в тени рожкового дерева, в стороне от тропы. Там стояли носилки, шкафчик с лекарствами, тут же было несколько солдат; как раз в эту минуту двое из них несли к этому пункту на носилках своего раненого товарища. Мы остановились, чтобы взглянуть на этих двух солдат; они свернули с тропы и, видно, с трудом несли носилки, направляясь к перевязочной. Глаза у раненого были закрыты; он казался нам мертвым, но был еще жив, и те, кто его нес, разговаривали с ним, будто желая его успокоить и сообщить, что скоро придут на место; раненый слегка кивал головой, как бы в знак того, что все понимает и нечего о нем беспокоиться. Увидев все это здесь, на залитом солнцем склоне, на «мачере», где цветы росли чуть ли не по пояс солдатам, шедшим с носилками, я едва не подумала, что этот солдат вовсе не смертельно ранен, и даже солдаты эти вовсе не солдаты, а этот пункт Красного Креста вовсе не пункт Красного Креста; словом, все здесь показалось мне какой-то неправдой, все было странным и бессмысленным, и ничего нельзя было ни объяснить, ни понять. Я сказала Розетте:

— Ранен он из пулемета… могли попасть и в нас. — Думаю, я сказала ей это, чтобы убедить саму себя, что пулеметы действительно существовали и опасность была настоящей. Но тогда я сама не очень хотела в это верить.

Спускаясь по «мачерам» все ниже и ниже, мы добрались до долины и подошли к перекрестку у реки, где стоял дом, в котором прежде жил бедняга Томмазино. Когда мы были здесь в последний раз, эти места были пустынны, как и все другие, занятые немцами; уж не знаю, как этим немцам удавалось повсюду создавать пустыню вокруг себя, — где бы они ни появлялись, люди исчезали и прятались. Теперь же здесь все кишмя кишело беженцами и крестьянами: кто шел пешком, кто ехал на осле или муле, и все тащили за собой свою рухлядь, возвращаясь, как и мы, с гор по своим домам. Мы пошли вместе с этой толпой; все были веселы и разговаривали друг с другом, как будто давно меж собой знакомы. Все говорили: «Война окончилась, все плохое позади, теперь пришли англичане, пришло изобилие». И казалось, все позабыли уже об этом годе страданий. Вместе с толпой мы добрались до места, где шоссейная дорога перекрещивалась с другой, ведущей в горы. Здесь мы увидели первую колонну американцев. Они шли, вытянувшись в цепочку, и я увидела, что это на самом деле американцы, то есть люди, совсем не похожие ни на немцев, ни на итальянцев. У них была какая-то особая походка, развинченная, ленивая, и казалось, они шли, чем-то недовольные. Каждый носил каску на свой манер, кто надел ее набок, кто надвинул на глаза, а кто напялил на затылок; и все жевали резинку. Казалось, воевали они неохотно, но и без особого страха, подобно людям, которые родились не для того, чтобы воевать, как, к примеру сказать, немцы, но воевать им волей-неволей приходится, потому что их тащат за волосы. На нас они и не поглядели, как не глядели они на всех тех бедняков, которые брели по горной дороге и волочили на себе свой скарб. Должно быть, американцы, с тех пор как высадились в Италии, видели уже не раз такие представления и ко всему пригляделись. Не помню, долго ли шли они мимо нас все тем же медленным и равномерным шагом по направлению к горе. Под конец прошло трое или четверо замыкающих — они казались самыми усталыми и недовольными, — и тогда мы снова вышли на главную дорогу.

Эта дорога вела в Монте Сан-Бьяджо — деревню, вскарабкавшуюся на горы, замыкающие долину Фонди с севера. Чуть подальше эта дорога сливалась с национальной дорогой, кажется, с виа Аппиа. Когда же мы подошли к виа Аппиа, то рот разинули от удивления, увидев американскую армию в наступлении. Сказать, что дорога была переполнена людьми, значит сказать слишком мало и выразиться не совсем точно. Разве что в надежде на лучшие дни. Но те, кто мог продавать эту надежду, значит, американцы, казались безразличными и далекими от тех, кто хотел бы ее купить; что ж до крестьян и беженцев, то они, видно, не знали, как ее покупать, эту надежду. Они вертелись вокруг американцев, расспрашивали их по-итальянски, а те не понимали и отвечали им по-английски; тогда обманувшиеся в своих ожиданиях крестьяне и беженцы отходили от них и вскоре снова возобновляли свои попытки, однако это приводило все к тем же результатам.

Перед одним, чудом уцелевшим домиком была настоящая свалка; и все же я решила подойти поближе. На балконе второго этажа стояли американцы и швыряли оттуда беженцам и крестьянам карамель и сигареты, а те накидывались на все это, барахтаясь в пыли, что выглядело совсем непристойно. И было видно — людям, в конце концов, не так уж важны и карамель, и сигареты, они добивались их с таким ожесточением, понимая, что именно этого ждали от них американцы. Словом, здесь за несколько часов создалось то, что я видела в Риме потом на протяжении всей союзной оккупации: итальянцы выпрашивали подачки, чтоб понравиться американцам, американцы давали их, чтоб угодить итальянцам, и никто из них не отдавал себе отчета, что они, в конце концов, не доставляют никакого удовольствия друг другу. Я думаю, такие вещи, однако, происходят сами по себе, как бы по безмолвному соглашению, хоть их никто и не хочет: американцы — победители, итальянцы — побежденные, и этого достаточно.

Я подошла к небольшой американской военной машине, стоявшей посреди толпы; в ней сидело двое солдат: один — рыжеволосый, голубоглазый, весь в веснушках, другой — брюнет, желтолицый, с острым носом и тонким ртом.

— Скажите на милость, как добраться до Рима? — спросила я их.

Рыжий даже не взглянул на меня, он жевал резинку, погруженный в чтение своей газетки, но черноволосый порылся в кармане и вытащил пачку сигарет. Я сказала:

— Какие там сигареты, мы ведь не курим, только растолкуйте: как до Рима добраться?

— До Рима? — повторил наконец черноволосый солдат. — Рима нет.

— Как так?

— Немцы в Риме.

Тем временем он порылся у себя в карманах и на этот раз вытащил все ту же карамель, но я, отказавшись и от конфеты, сказала ему:

— Если хочешь нам что-нибудь дать, дай лучше хлеба, на что нам твоя карамель. Хочешь мне рот подсластить — не выйдет. У меня горечь во рту еще надолго останется.

Он меня не понял и только вытащил свой фотоаппарат из-под сиденья и сделал мне знак, как бы желая сказать, что хочет нас снять. Тут я взбеленилась и закричала:

— Ах, ты, может, хочешь нас сфотографировать в этих лохмотьях, в которых мы похожи на двух дикарок? Нет уж, спасибо, спрячь-ка лучше свой аппарат.

Но он продолжал настаивать, и тогда я взяла у него аппарат из рук и положила под сиденье, как бы желая этим сказать: «Ну-ка, брось свои штучки».

На этот раз он понял и, обернувшись к товарищу, стал ему что-то говорить по-английски, а тот отвечал нехотя, не поднимая глаз от газеты. Затем черноволосый снова посмотрел в нашу сторону и знаком показал, чтоб мы садились в машину. Мы послушались, и тогда рыжий, будто внезапно проснувшись, взялся за руль; машина тронулась с места и ринулась, как ракета, сквозь толпу, которая расступалась по сторонам; мы въехали в город, то и дело подскакивая на грудах развалин и хлюпая по лужам: как видно, эта военная машина могла ездить по любой дороге. Черноволосый тем временем изучал ноги Розетты, она, как и я, была обута в чочи. Под конец он спросил:

— Туфли? — и нагнулся, чтоб потрогать чочи, а затем провел руками вдоль веревок, которыми были обмотаны ноги до самых икр. Тогда я хлопнула его по руке и сказала:

— Эй, убери-ка руки… Чочи, что ж тут особенного? Это еще не значит, что ты можешь дочь мою щупать…

И на этот раз он сделал вид, будто не понял. Показывая рукой на обувь Розетты, он снова вытащил свой аппарат и сказал:

— Фотография?

Тут я его отчитала:

— Мы-то чочи носим, а вот не хотим, чтоб ты их фотографировал. Еще, чего доброго, отправишься к себе домой и начнешь рассказывать: все мы, итальянцы, носим чочи, не знаем, дескать, что такое туфли. Вот на родине у вас есть краснокожие, что бы ты сказал, если бы мы их сфотографировали, а потом заявили, что все вы, американцы, носите перья на голове, будто петухи какие? Я сама чочара и этим даже горжусь, но для тебя я итальянка, римлянка или как там хочешь; и ты мне своими фотографиями голову не морочь.

Он в конце концов понял, что нечего настаивать, и положил свой аппарат на место. А тем временем наша машина катила по городу, то подскакивая на грудах развалин, то разбрызгивая грязные лужи; вскоре мы добрались до главной площади.

И здесь огромная толпа, и все та же ярмарка, но больше всего народу собралось у дома, в котором когда-то помещалась мэрия и он чудом остался цел: только кое-где несколько дыр да фасад облупился. Подъехав к нему, рыжий, до сих пор не произнесший ни слова и даже не взглянувший в нашу сторону, показал мне знаком, что нужно сойти. Мы послушались его: за нами сошел и черноволосый, он сказал, чтоб мы подождали, а сам исчез где-то в толпе. Вернулся он через минуту с другим американцем, в офицерском мундире. Этот парень казался настоящим итальянцем: черные волосы, горящие глаза, белые и ровные зубы. Подошел к нам и сразу же объявил:

— Я умею говорить по-итальянски, — и потом продолжал разговаривать с нами на языке, который сам считал итальянским, но это, в лучшем случае, был очень грубый неаполитанский говор, какой в ходу у портовых грузчиков. И все же он нас понимал, и мы его, и тогда я ему сказала:

— Обе мы из Рима и хотим вернуться в Рим. Ты нас должен научить, как попасть в Рим.

Сначала он рассмеялся, показывая свои белоснежные зубы, а потом ответил:

— Знаешь что, тебе лучше всего переодеться солдатом и взобраться на танк, чтоб участвовать в сражении, которое сейчас идет за Рим.

Он меня просто огорошил, и я ему сказала:

— Что, разве вы еще не заняли Рим?

А он:

— Нет, там еще немцы. А если бы и заняли, все равно тебе туда не пробраться, пока не будет приказа. Без приказа никто не сможет попасть в Рим.

Тут я совсем пришла в отчаяние и снова стала кричать:

— Так вот оно ваше освобождение! Чтоб мы с голоду помирали и шлялись бездомные, чтоб нам, как прежде, плохо жилось, а может, еще похуже!

Он пожал плечами и сказал, что тут высшие военные соображения, а насчет голодной смерти добавил, что у них все заранее предусмотрено: там, куда они пришли, никто не должен умирать с голоду; а чтобы нас убедить в этом, он сейчас даст нам чего-нибудь поесть. Он и на самом деле, все время улыбаясь и выставляя напоказ свои сверкающие зубы, велел нам идти вслед за ним. Мы вошли в тот дом, где раньше была мэрия, а теперь творилось настоящее светопреставление: люди толкали друг друга, кричали и ругались, толпясь в самой глубине белого и пустого зала перед длинным прилавком, за которым стояли какие-то жители из Фонди, с белыми повязками на рукавах, а на прилавке были свалены в кучу банки американских консервов.

Офицер итало-американец подвел нас к прилавку и, пользуясь своей властью, раздобыл для нас немало таких банок. Помню, дал он нам шесть или семь банок мяса с зеленью, две банки рыбных консервов и одну большую круглую банку весом не меньше чем с кило, в ней был сливовый джем. Словом, уложили мы эти консервы в чемодан и с трудом протолкались к выходу. Те двое, которые нас везли в машине, уже куда-то исчезли. Офицер все с той же улыбкой отдал нам честь по-военному, а затем ушел.

Мы принялись без всякой цели толкаться в толпе, так же как и все остальные. Теперь, когда у нас в чемодане были банки с консервами, я чувствовала себя спокойнее: ведь еда — это самое главное, и картина освобожденного Фонди даже стала меня развлекать. Я смогла кое-что заметить и поняла, что положение было не таким, каким мы его себе представляли там, на горе Сант-Эуфемии, когда дожидались прихода союзников. Пока что того пресловутого изобилия, о котором все твердили, не было и в помине. Американцы раздавали сигареты и карамель, все это у них действительно было в избытке. Что ж до остального, то они, видно, были начеку и не слишком разбрасывались. Мне, по правде сказать, поведение этих американцев не очень понравилось. Конечно, они были любезны, этого не отнимешь, и с ними поэтому в любом случае лучше иметь дело, чем с немцами, которых нельзя заподозрить в любезности. Но сама эта американская любезность была бездушной, чужой; словом, американцы обращались с нами, как с детьми, когда они надоедают взрослым и их нужно чем-то задобрить, что они и делали, раздавая нам карамель. Но случалось, что американцы даже о любезности забывали. Чтобы вы получили об этом представление, расскажу вам о том, что сама видела. Для входа в Фонди требовался либо пропуск, либо надо было участвовать в работах, которые итальянцы и американцы уже начали, чтоб как-то разобрать развалины после бомбежек. Мы с Розеттой ненароком очутились в том месте, где на шоссе у заградительного пункта два солдата с сержантом проверяли документы. И вот подходят к этому месту двое итальянцев. По всему видно — господа, хоть одеты они, как и все, в лохмотья. Один из них, совсем седой старик, говорит сержанту:

— Мы инженеры, и союзное командование приказало нам сегодня явиться на работу.

Сержант, молодцеватый парень, без всяких признаков растительности на лице, напоминавшем сжатый кулак, сказал им:

— А где ваши пропуска?

Двое пришедших переглянулись, и старик ответил:

— Нет у нас пропусков… Нам приказано явиться.

Тогда сержант принялся на них грубо орать:

— Чего же вы пришли в такое время? Надо было приходить сегодня в семь утра вместе со всеми рабочими.

— А нам только недавно об этом сообщили, — сказал тот, что помоложе, человек лет под сорок, худой, весьма почтенный, но, видно, нервный очень: у него был тик, и потому он то и дело дергался и поворачивал голову в сторону, будто шея у него кривая.

— Врете вы, все это ложь.

— Будьте вежливее, — сказал с возмущением тот, что помоложе. — Мы инженеры…

Он хотел еще что-то добавить, но сержант прервал его такими любезными словами:

— Эй ты, дурак, помолчи, не то влеплю тебе пару затрещин, тогда сразу заткнешь глотку.

Как я уже сказала, тот, что помоложе, был человек совсем издерганный, слова эти на него подействовали так, как будто он в самом деле получил пощечину. Он весь побелел, как лист бумаги, и я на мгновение подумала, что он сейчас убьет сержанта. К счастью, вмешался старик, заговорил примирительно, в общем, слово за слово, и их пропустили. Я в тот день немало видела таких случаев. Здесь я вот что еще должна добавить: так почти всегда вели себя те солдаты, которые потом оказывались итало-американцами. Настоящие, то есть англо-американцы, такие светловолосые, высокие и худые, вели себя по-другому. Правда, держались от нас особняком, но вежливо и уважительно. А с этими итало-американцами было чистое наказание, и никогда ты не мог знать заранее, что они преподнесут. Может, они сами, чувствуя, что слишком похожи на итальянцев, хотели убедить себя, что они не такие, как мы, а гораздо лучше нас, и, чтобы чем-то выделиться, обращались с нами скверно. А может, просто затаили злобу против Италии, откуда бежали в Америку голые и босые; наверно, их в Америке ни в грош не ставили, и они хоть раз в жизни хотели набить себе цену. Словом, спору нет, они были самыми грубыми или, пожалуй, лучше сказать — наименее любезными. Каждый раз, когда мне о чем-нибудь нужно было просить американцев, я Бога молила, чтоб пришлось иметь дело хоть с негром, только не с итальянцем из Америки. Они, кроме всего прочего, уверяли всех, что говорят по-итальянски, а на самом деле все говорили на диалектах Южной Италии, скажем, на калабрийском, сицилийском, неаполитанском, и понять их было нелегко. Но стоило с ними познакомиться поближе — и тогда, знаете, видно было, что, в общем, люди они неплохие, однако первая встреча всегда бывала неприятной.

Но хватит об этом. Мы с Розеттой еще немного побродили между развалин в гуще толпы из итальянцев и солдат, а потом пошли вдоль главной дороги, где по сторонам стояло еще немало уцелевших домов, потому что бомбежка разрушила главным образом городские кварталы. В том месте, где гора под острым углом врезалась в долину, а дорога огибала гору, мы вдруг заметили домик; дверь была открыта, и я сказала Розетте:

— Давай посмотрим, может, здесь удастся заночевать.

Мы поднялись по трем ступенькам и вошли в совершенно голую комнату. Видно, стены ее когда-то побелили, теперь же они были обшарпаны хуже, чем в хлеву. Среди пятен от сажи, обвалившейся штукатурки и дыр можно было разглядеть сделанные углем на стенах рисунки — голые женщины, женские лица и всякое другое, о чем и не скажешь: все та же мазня, которую солдаты обычно рисуют на стенах. В углу комнаты была видна куча пепла и обгоревших черных головешек: наверно, здесь разводили костер; стекол в обоих окнах не было, и сохранилась лишь одна ставня, другая, должно быть, пошла на топливо. Словом, я сказала Розетте, что нам на две-три ночи придется устроиться здесь; из окна я заметила в поле, не очень далеко отсюда, стог и решила, что мы сможем принести охапку сена в комнату и приготовить себе какую ни на есть постель. Не было у нас простынь и одеял, но погода теперь уже стояла теплая, да и спать ведь можно одетыми.

Сказано — сделано. Мы немножко поубрались в комнате, кое-как вымели большую часть грязи, а затем отправились в поле и притащили сена столько, сколько нужно для постели. Затем я сказала Розетте:

— Все же удивительно, что до нас никто не подумал устроиться в этом домике.

Объяснить этот странный случай мы смогли всего через несколько минут, когда вышли, чтоб пройтись по дороге, огибавшей подножие горы. Неподалеку от этого дома была лужайка, вокруг которой росли деревья. И вот мы увидели — на этой лужайке американцы установили три такие огромные пушки, каких мне за всю войну видеть не доводилось. Пушки были направлены в небо; стволы у них, очень широкие у основания, кверху становились тоньше; они были выкрашены в зеленый бутылочный цвет и оказались такими длинными, что сливались с листвой развесистых платанов, под которыми были спрятаны. Стояли они на колесах с гусеницами, у самого основания виднелись щиты с огромным количеством всяких колесиков, кнопок и рычагов: глядя на них, я подумала, как трудно, должно быть, ими управлять. А возле пушек стояли грузовики и бронированные вагоны; как нам объяснили крестьяне, которые разглядывали пушки вместе с нами, в них находились снаряды, они, если судить по пушкам, видно, тоже были очень большие. Неподалеку находились и солдаты, обслуживавшие пушки. Одни валялись на траве, животом кверху, другие уселись на пушечных стволах в одних рубашках; все они были молоды, беспечны и вели себя так, будто это не война, а загородная прогулка, курили, жевали резинку, почитывали свои газетки. Стоявший здесь же рядом крестьянин рассказал нам: солдаты объявили всем живущим поблизости, что, если им охота остаться в домах, пусть потом пеняют на себя, потому что немцы, возможно, совершат налет на эти пушки, и тогда могут взорваться боеприпасы и погибнут все, кто окажется в сотне метров от взрыва. Теперь я поняла, отчего, несмотря на нужду в жилье, пустовал наш домик. Я сказала себе: «Что же, видно, попали мы из огня да в полымя. Здесь мы можем взлететь на воздух вместе с этими ребятами».

Но солнце сияло, а солдаты в одних рубашках лениво валялись на траве, повсюду было столько зелени, и воздух в этот прекрасный майский день был таким ласкающим, что мысль о смерти, казалось, и не могла прийти в голову. Я подумала: «Эх, будь что будет, если до сих пор остались живы, не умрем и на сей раз. Останемся в доме».

Розетта, всегда поступавшая, как я хотела, и тут мне сказала, что ей все равно:

— До сих пор Мадонна нас защищала, значит, и теперь не забудет.

И мы со спокойной душой продолжали гулять.

А вокруг все было так, будто наступило воскресенье или ярмарка и люди желали мирно насладиться прекрасным днем праздника. На дороге толпятся крестьяне и солдаты, все курят сигареты, сосут американскую карамель и наслаждаются солнцем и свободой, словно солнце и свобода слились воедино: солнце без свободы не могло ни греть, ни светить, а свобода не могла прийти, покуда стояла зима и солнце скрывалось за тучами. Словом, все было так, будто иначе и быть не могло, казалось — все, что происходило до сих пор, было противно самой природе, и только теперь природа, после долгого ожидания, наконец снова одержала верх.

Мы разговорились с разными людьми, и все рассказывали нам, что американцы раздают продукты и уже идет слух о том, чтобы восстановить Фонди, причем новый город будет красивее прежнего; все только и твердили — плохие дни миновали, и теперь уже нечего опасаться. Розетта, однако, изводила меня вопросами о Микеле; несмотря на большую радость, в сердце у нее все же осталась эта заноза; я тоже расспрашивала многих, но никто ничего не знал о его судьбе. Теперь, когда немцы ушли, никто и думать не хотел о чем-нибудь печальном; точь-в-точь как в ту самую минуту, когда, уходя из Сант-Эуфемии, я побоялась пойти проститься с Филиппо оттого, что он был единственным человеком, который не мог радоваться. Люди говорили:

— Да что Филиппо, он небось теперь уже хлопочет, черный рынок подготавливает.

О сыне Филиппо никто ничего не мог сказать; все называли его студентом и, насколько я поняла, считали чудаком и бездельником.

В тот день мы съели одну из банок мясных консервов с кусочком хлеба, его дал нам какой-то крестьянин; жара была сильная, делать было нечего, да и устали мы обе смертельно. Поэтому мы с Розеттой отправились в наш домик, закрыли дверь, повалились на сено и уснули. Под вечер нас внезапно разбудил страшный взрыв: стены задрожали, будто были они не из кирпича, а из бумаги. Поначалу я не поняла, откуда этот взрыв, но минут через пять раздался другой, не менее сильный, и тогда мне все стало ясно: американские пушки, те самые, что в пятидесяти шагах от нас, открыли огонь. Хоть мы и поспали несколько часов, но усталость нас еще одолевала такая, что мы продолжали, не двигаясь, лежать в углу комнаты, на сене, прижавшись друг к другу, и, оглушенные стрельбой, даже разговаривать не могли. Пушка продолжала стрелять весь вечер. После первого острого испуга я снова задремала, и звуки выстрелов, несмотря на всю их страшную силу, доносились до меня как бы сквозь сон, странным образом смешиваясь с моими мыслями, которые, в свою очередь, возникали как будто вслед за выстрелами. Словом, пушка стреляла через равные промежутки, и вскоре я приноровилась к этой равномерности, так что грохот выстрелов перестал меня тревожить. Сперва слышался страшный выстрел, и голос пушки казался глубоким, хриплым, истошным, будто вырывался из самой глубины земли; стены дрожали, и с потолка на нас валились куски известки; затем наступала тишина, но не надолго, и вдруг опять раздавался новый взрыв, и опять дрожали стены и обваливался потолок. Розетта молча прижималась ко мне, а я все думала и не могла перестать думать, хоть и лежала с закрытыми глазами, а голова моя отяжелела от одолевавшего меня сна. Сказать по правде, каждый из этих взрывов наполнял меня радостью, и радость эта с каждым взрывом становилась все сильней.

Думала я о том, что пушки стреляли по гитлеровцам и по фашистам, и тут сама впервые убедилась, до чего ненавидела гитлеровцев и фашистов: взрывы казались мне не взрывами снарядов, а звуками самой природы, раскатами грома или грохотом обвала. Думала я о том, что ведь эти равномерные, упорные, однообразные выстрелы гнали прочь и зиму, и страдания, и опасности, и войну, и нужду, и голод, и все те беды, что гитлеровцы и фашисты валили нам на голову в течение стольких лет. Я думала: «дорогие пушки», «благословенные пушки», «золотые мои пушки» — и встречала каждый разрыв снаряда с чувством радости, от которой дрожала всем телом, а каждую минуту затишья чуть не со страхом, что пушки перестанут стрелять.

Закрыв глаза, я в полусне видела перед собой большой зал, тот самый, что не раз попадался мне на газетных снимках, и в зале много красивых колонн и много картин, и там полным-полно фашистов в черных рубашках и гитлеровцев в коричневых, и все они застыли, как раньше писали в газетах, по команде «смирно». А за большим столом Муссолини, широкомордый и толстогубый, глазищи свои вытаращив, стоит с выпяченной грудью, увешанной медалями, и белый султан торчит у него на голове; а рядом с ним другой негодяй и сукин сын, дружок его — Гитлер, с рожей, как у черта, приносящего несчастье, с черными усиками, наподобие зубной щетки, и глазами, как у тухлой рыбы; лицо у него вытянутое, остроносое, а над самым лбом наглый бандитский чуб. Я видела этот зал таким, каким он не раз попадался мне на снимках, и могла представить себе все до мельчайших подробностей, будто сама там побывала: вот эти двое стоят за столом, а по обе стороны стола фашисты и гитлеровцы; справа фашисты в черном — проклятые, всегда они в черном, — а на черных беретах белый череп со скрещенными костями, а слева — гитлеровцы, таких я видела в Риме, в коричневых рубашках с красной нарукавной повязкой, а на ней этот черный крест, похожий на бегущее на четырех ножках насекомое. Тень от козырьков падает на их жирные лица, животы запрятаны в брюки и туго перетянуты ремнями. Я на них глядела — и не могла наглядеться, будто залюбовалась лицами этих мерзавцев, этих сыновей потаскухи, этих чертей проклятых, затем я внезапно перенеслась мыслью к одной из пушек, стоявших под платанами, рядом с нашим домом, — и тогда перед моими глазами возник солдат, который не стоял навытяжку и не было у него свастики, не было на нем ни черной, ни коричневой рубашки, ни черепа на черной фуражке, ни кинжала за поясом, ни сверкавших глянцем сапог, ни всей той мерзости, которой украшали себя гитлеровцы и фашисты; одет был солдат просто, а день был жаркий, и он закатал рукава рубашки и теперь совсем спокойно, без спешки подымал на руки огромный снаряд и заряжал пушку, а потом двигал рычагами на щите — и пушка вдруг стреляла, задрожав при этом и как бы отскочив назад. Тогда в мой сон врывался настоящий орудийный грохот и стрельба настоящих пушек; а сон мой уже не был сном и становился явью. В своих мыслях я следила за полетом снаряда, когда он со свистом и воем прорезал воздух, и видела, как этот снаряд вдруг врывался в зал, и тогда на воздух взлетали фашисты и нацисты, Гитлер и Муссолини, со своими мертвыми головами, со своими султанами на шляпах, со своими крестами, кинжалами и сапожищами. И этот взрыв наполнял меня глубокой радостью; я понимала, что радость эта нехорошая, ведь она рождена была ненавистью, но я ничего не могла с собой поделать; выходит, я, сама того не зная, всегда ненавидела фашистов и нацистов и теперь была рада, что пушка стреляла по ним. И так после каждого взрыва я мысленно переносилась из дворцового зала к пушке и затем снова в зал, и снова видела лица Муссолини, Гитлера, лица фашистов и нацистов, и потом снова лицо артиллериста, и каждый раз испытывала все ту же радость и никак не могла ею насытиться.

Потом я слышала много разговоров об освобождении и поняла, что оно на самом деле пришло: в ту ночь я всем своим существом его ощутила, как чувствует радость человек, который находился в темнице и вдруг снова обрел свободу или просидел взаперти — и вдруг перед ним открылась дверь. И эта пушка, стрелявшая по гитлеровцам, хоть она и была во всем похожа на те пушки, из которых стреляли сами гитлеровцы, — несла мне освобождение. Она была для меня чем-то обладавшим благословенной силой, которая сильней их проклятой силы, чем-то пугавшим их, после того как они так долго запугивали всех, чем-то убивавшим их, после того как они сами умертвили стольких людей и разрушили столько городов. Пушка эта стреляла по гитлеровцам и фашистам, и каждый ее выстрел был выстрелом по той тюрьме из лжи и страха, какую они столько лет строили. И тюрьма эта, огромная, как небо, теперь рушилась, разваливалась на части под выстрелами пушки, и все могли свободно вздохнуть, даже и сами фашисты и нацисты, которым скоро уже не придется быть ни фашистами, ни нацистами, и они смогут стать такими же людьми, как все мы. Да, вот так я в эту ночь ощутила освобождение, и хоть потом это самое освобождение принесло с собой многие другие и вовсе не такие прекрасные, а зачастую даже страшные вещи, я до конца жизни буду помнить эту ночь, и эту пушку, и как я по-настоящему почувствовала себя свободной, и какое это было счастье, и как я радовалась даже смерти, которую несла эта пушка, и как в первый и единственный раз во мне заговорила ненависть, и я, вопреки самой себе, могла радоваться гибели других, как радуешься приходу весны, цветам и солнцу.

Так провела я эту ночь, погрузившись в сон, или, лучше сказать, в дремоту, под звуки страшной пушечной колыбельной, и мне эта колыбельная песня показалась слаще той, какую напевала мать, убаюкивая меня, когда я была ребенком. Дом вздрагивал при каждом взрыве, куски известки валились мне на голову и на тело, сено кололо, и пол под сеном был жесткий, и все же это были, может, самые счастливые часы в моей жизни — сегодня я могу сказать об этом положа руку на сердце. Полузакрыв глаза, я глядела на окна с выбитыми стеклами, и перед моими глазами возникали зеленеющие ветви платанов в ярком свете майского дня. Затем понемногу темнело, листва становилась все мрачней и уже не светилась, как прежде, а пушка продолжала стрелять, и я все крепче прижималась к Розетте, и так была счастлива! До чего ж я ошалела и устала, если, несмотря на эту стрельбу, проспала как камень не меньше часа, и когда снова проснулась, то услышала: пушка продолжает стрелять. И тут мне стало ясно, что пушка не переставала стрелять, пока я спала, и опять я почувствовала себя счастливой. Под конец, уже к ночи, когда в комнате стало почти совсем темно, пушка внезапно умолкла. На смену пришла тишина, после такой пальбы она казалась мертвой, лишь потом я заметила, что эта тишина наполнена обычными звуками жизни: где-то звонил церковный колокол, с улицы доносились голоса прохожих, лаял пес и слышался рев быка. Мы еще с полчаса пролежали, обняв друг друга, в какой-то полудреме, а затем поднялись и вышли. Ночь уже наступила; небо было усеяно звездами, сильный запах скошенной травы разливался в мягком и безветренном воздухе. Со стороны виа Аппиа, проходившей неподалеку, по-прежнему слышался скрежет металла и гул моторов: наступление продолжалось.

Мы съели еще одну банку консервов с кусочком хлеба, и тотчас же после этого снова повалились на сено, и сразу же заснули, прижавшись друг к другу. На этот раз пушка уже не стреляла. Не знаю, сколько мы проспали, может, четыре или пять часов, а может, и больше. Знаю только, что я внезапно подскочила в испуге и сразу же присела. Вся комната была залита дрожащими лучами очень яркого зеленого света. Все было зеленым: стены, потолок, сено, лицо Розетты, дверь, пол. С каждым мгновением свет становился все сильней, как бывает с болью, когда она с каждой секундой становится все острее, и кажется, что уже сильнее стать не может, до того она остра и невыносима; но затем внезапно свет этот погас, и в темноте я услышала проклятое завывание сирены, которое мне не доводилось слышать после нашего отъезда из Рима.

Тогда я поняла, что начался воздушный налет. Я тотчас же крикнула Розетте:

— Скорей бежим из дому, — и в ту же минуту услышала сильные взрывы где-то поблизости от нас, а в промежутках между взрывами раздавался бешеный гул самолетов и сухая стрельба зениток.

Я схватила Розетту за руку и выскочила с ней из дому. Была ночь, но казалось, что на дворе день — таким ярким было красное зарево, отсветы которого озаряли дома, деревья и небо. Потом раздался ужасный взрыв: бомба разорвалась где-то за домом, и воздушная волна, будто дыхание огромного рта, коснулась и меня, сковала мне ноги; мне показалось, что я ранена и, может, даже мертва, а меж тем я бежала, волоча за руку Розетту, через пшеничное поле, пока мы не стали спотыкаться о камни — и вдруг очутились по колено в воде. Мы попали в ров, полный воды, и холод ее меня немного привел в себя. Я стояла по пояс в воде и прижимала Розетту к груди, а вокруг плясали отблески красного пламени, и в его свете ясно как днем были видны разрушенные дома Фонди и все, что от них осталось. А в полях, вокруг нас, вблизи и вдалеке, продолжали громыхать выстрелы. Небо походило на большой букет из маленьких белых облачков — то были разрывы зенитных снарядов. И среди этого светопреставления по-прежнему слышен был хриплый и бешеный рев самолетов, они летали низко над землей, сбрасывая бомбы. Под конец раздался последний взрыв, самый мощный из всех, будто небо стало комнатой и кто-то, уходя, с силой захлопнул дверь; а потом красный свет стал угасать и снова вспыхнул лишь где-то там, на самой линии горизонта, где, должно быть, начался пожар. Вскоре стал стихать и гул самолетов; зенитки сделали еще несколько выстрелов, а затем наступила тишина.

Как только ночь снова стала черной и тихой, а на небе, прямо над нами, снова показались звезды, я сказала Розетте:

— Теперь нам нечего возвращаться в наш домик… Эти сукины дети могут снова начать возню со своими бомбами, и уж тогда нам несдобровать. Давай останемся здесь, тут нам хоть дом не свалится на голову.

Мы выбрались из воды и кинулись прямо на землю, рядом со рвом. Спать мы не спали, только снова задремали, но уж не так безмятежно и счастливо, как в домике, когда стреляли пушки. Ночь была полна всяких шумов, слышны были далекие крики, вопли, грохот моторов, топот чьих-то ног и какие-то совсем необычные звуки. Ночь была тревожной, и я подумала о том, сколько здесь повсюду убитых и раненых, пострадавших от сброшенных немцами бомб; американцы теперь, видно, бегают по городу, подбирая этих убитых и раненых. Наконец мы заснули, а потом проснулись внезапно и в серой предрассветной дымке смогли все вокруг разглядеть. Лежали мы среди поля; возле моего лица колыхались высокие и желтые колосья, а между ними пробивались красивые красные цветки мака; небо над головой было белое, холодное, и еще сверкали на нем ясные, золотые, утренние звезды. Я взглянула на Розетту, которая продолжала спать, растянувшись рядом со мной, и тут заметила, что ее лицо вымазано черной подсохшей грязью, такими же черными от грязи были ноги чуть не до пояса и юбка. Я тоже была вся в грязи. Все же я чувствовала себя отдохнувшей, ведь, несмотря на все, я только то и делала, что спала со вчерашнего дня и по сию пору. Я сказала Розетте:

— Хочешь, давай пойдем?

Но в ответ она только пробормотала что-то невнятное, повернулась на другой бок и, положив мне голову на колени, обхватила мои бедра руками. Тогда и я снова легла, хоть мне больше спать не хотелось, и я просто лежала с закрытыми глазами среди окружавшего нас моря колосьев и ждала, пока она не проснется.

Розетта наконец проснулась, когда уже совсем рассвело. Мы с трудом поднялись с нашего ложа из колосьев и стали вглядываться в ту сторону, где стоял наш домик. Но сколько мы ни смотрели, домика не было видно. Под конец мне все же, хоть и с трудом, удалось разглядеть на самом краю поля небольшую груду развалин, как раз в том месте, где, как я хорошо помнила, стоял дом. Я сказала Розетте:

— Вот видишь, останься мы в доме, нас бы убило.

Она ответила мне спокойно, не двигаясь:

— Мама, может, так было бы лучше.

Я взглянула на нее и увидела отчаяние и еще что-то странное на ее лице. Тогда я мгновенно приняла решение и сказала ей:

— Сегодня же мы любым способом выберемся отсюда.

Она спросила:

— А как?

Я ответила ей:

— Нам нужно уйти, значит, мы уйдем.

Тем временем мы, однако, подошли к тому месту, где прежде стоял домик, и увидели, что бомба разорвалась совсем рядом, отбросив домик на дорогу, теперь заваленную почти во всю свою ширину обломками. Бомба вырыла неглубокую, но широкую воронку с неровными краями, заполненную свежей бурой землей вперемешку с травой, вырванной с корнем, а на дне воронки уже появилась лужица желтоватой воды. Итак, мы теперь остались без крова и, что еще хуже, под развалинами были погребены наши чемоданы с тем немногим, что в них еще оставалось. Я вдруг пришла в самое настоящее отчаяние; не зная, как дальше быть, я уселась на развалинах и принялась глядеть прямо перед собой. Дорога, как и задень до этого, кишела солдатами и беженцами, но все проходили мимо, не глядя ни на нас, ни на развалины: дело по нынешним временам обычное, не стоило над этим задумываться. Потом один крестьянин остановился и поздоровался с нами: он был из Фонди, и я познакомилась с ним, когда приходила сюда из Сант-Эуфемии за продуктами. Ночью, сказал он нам, город бомбили немцы, и добавил, что убито полсотни человек, из них тридцать солдат и двадцать итальянцев. Потом он еще рассказал нам случай с одной семьей беженцев, которая, как мы, около года провела в горах, а к приходу союзников спустилась в долину и поселилась в домишке у дороги, совсем близко от нас: бомба угодила прямо в этот домик, и всех поубивало — жену, мужа и четырех детей. Я выслушала его и ничего не сказала в ответ, Розетта тоже промолчала. В иные времена я бы воскликнула: «Как же так? Почему же? Несчастные они. Смотрите, вот судьба какая!»

Но теперь я не нашла в себе сил что-либо сказать. И в самом деле — наши собственные беды делали нас равнодушными к несчастью других. Потом я подумала, что в этом, конечно, одно из самых худших последствий войны: война делает людей бесчувственными, ожесточает сердца, убивает жалость.

Так провели мы это утро, сидя как очумелые на развалинах дома, и даже не могли о чем-либо подумать. Мы были до того ошеломлены, до того огорошены, что даже не в силах были отвечать на вопросы солдат и крестьян, которые, проходя мимо, заговаривали с нами. Вспоминаю, как один американский солдат, увидев Розетту, которая сидела на камнях, застыв в оцепенении, остановился, чтоб сказать ей несколько слов. Она не отвечала и только глядела на него; вначале он говорил с ней по-английски, затем по-итальянски, а под конец вытащил из кармана сигарету, ткнул ей в рот и ушел. Розетта так и осталась сидеть; лицо у нее было вымазано черной, уже засохшей грязью, а изо рта торчала, свисая с губы, сигарета; выглядело бы все это смешно, если б не было так страшно.

Наступил полдень, пересилив себя и встряхнувшись, я решила, что нам необходимо что-либо предпринять, хотя бы раздобыть еду, ведь есть все равно нужно. Я сказала Розетте, что мы вернемся в Фонди и попытаемся разыскать того американского офицера, который говорил по-неаполитански и, казалось, отнесся к нам с симпатией. И тогда мы, шагая медленно и нехотя, вернулись в город. Здесь, среди луж и груд щебня, машин и броневиков и американских полицейских на перекрестках, указывавших путь всей этой безвольной и выбитой из колеи толпе, была все та же ярмарка. Мы дошли до площади, и я направилась к зданию мэрии, где, как и вчера, была толкучка и происходила раздача продовольствия. На этот раз, правда, было немного больше порядка: полицейские заставили всех выстроиться в три очереди, каждая вела к американскому солдату, стоявшему за прилавком, где были свалены консервы; а рядом с каждым американцем стоял итальянец с белой повязкой — это были люди, которым мэрия поручила помогать при раздаче продуктов. Среди других людей за прилавком я увидела и того американского офицера, которого искала. Тогда я сказала Розетте, что мы станем в очередь, ведущую к нему, и сможем с ним переговорить. Мы долго ждали, стоя вместе с другими бедняками, пока наконец не дошел наш черед. Офицер нас узнал и улыбнулся, снова показав свои ослепительно белые зубы:

— Как дела? Вы еще не уехали в Рим?

Я ответила ему, показывая на свою одежду и на платье Розетты:

— Смотри, как нас отделали.

Он взглянул на нас и сразу понял.

— Ночная бомбежка?

— Да. Мы остались без всего. Бомба попала в домик, где мы жили, и наши чемоданы вместе с консервами, которые ты нам дал, очутились под развалинами.

Он перестал улыбаться. Должно быть, вид Розетты, ее нежное лицо, выпачканное засохшей грязью, согнали улыбку с его лица.

— Продукты я могу вам дать, как и вчера, — сказал он, — и даже кое-что из одежды, но большего, к сожалению, сделать для вас не могу.

— Помоги нам вернуться в Рим, — сказала я, — там у нас дом, вещи и все, что нужно.

Но он, как и вчера, ответил:

— В Рим мы еще сами не добрались. Как же ты сможешь туда попасть?

Я ему ничего не ответила, просто онемела. Он выбрал из кучи несколько банок консервов, дал их нам, а затем приказал одному из этих итальянцев с нарукавной повязкой, чтобы он проводил нас туда, где раздавали одежду. Вдруг, в ту самую минуту, когда мы прощались, чтобы пойти за итальянцем, я, уж сама не знаю почему, сказала:

— У меня родители в деревне, по соседству с Валлекорсом. Вернее, были там, потому что теперь неизвестно, где они. Помоги нам хоть до моей деревни добраться. Там я всех знаю; смогу устроиться, даже если родителей не найду.

Он взглянул на меня и ответил вежливо, но решительно:

— Вам нельзя будет воспользоваться армейским транспортом для поездки. Это запрещено. Только те итальянцы, которые работают для американской армии, могут пользоваться нашим транспортом, и то лишь для служебных нужд. Очень жаль, но ничего для вас сделать не смогу.

С этими словами он обернулся к двум другим женщинам, стоявшим позади нас, и тогда я поняла — больше ему нечего нам сказать, и пошла вслед за итальянцем с нарукавной повязкой.

На улице этот итальянец, слышавший наш разговор, сказал мне:

— Как раз вчера двух беженцев довезли до их деревни на военной машине. Но они сумели доказать, что зимой приютили у себя английского пленного. Чтобы их наградить, сделали исключение и доставили их до деревни. Если бы вы обе поступили так же, я думаю, вам удалось бы добраться до Валлекорса.

Вдруг Розетта, молчавшая до сих пор, воскликнула:

— Ты помнишь, мама, тех двух англичан? Мы сможем сказать, что приютили их у себя.

А те англичане, прежде чем уйти, дали мне письмо, написанное на их языке, оба они подписали его, а я положила письмо в мешочек вместе с деньгами. Денег теперь оставалось мало, но письмо, наверно, еще лежало там. Я позабыла о нем, но, услышав слова Розетты, стала поспешно рыться у себя в карманах и скоро на самом деле его нашла. Оба англичанина просили меня передать это письмо какому-нибудь офицеру, как только подойдут их войска. Вне себя от радости, я сказала:

— Ну, значит, мы спасены.

И тут же рассказала итальянцу историю двух англичан: как лишь мы одни пригласили их к себе на Рождество, потому что все другие беженцы боялись им помочь, и как они на следующий день спозаранок ушли, и в то же утро появились немцы, которые их разыскивали. Итальянец сказал:

— Теперь пойдемте со мной, получите одежду, а потом я провожу вас в штаб, и вот увидите: добьетесь всего, чего хотите.

Одним словом, мы перешли с ним в другое здание, где раздавали одежду, и там нам выдали по паре низких мужских ботинок на резиновой подошве, а также зеленые чулки до колен и юбку с курткой того же цвета. Такую одежду носили женщины в их армии, и мы были довольны, когда смогли надеть ее, ведь наши платья уже превратились в лохмотья и все были выпачканы засохшей грязью. Дали нам и кусок мыла, мы воспользовались им, чтобы вымыть лицо и руки; я причесалась, Розетта тоже. Теперь мы выглядели вполне прилично, и итальянец, который нас сюда привел, сказал:

— Ну вот, хорошо, раньше вы смахивали на двух дикарок, а теперь похожи на пристойных женщин. Что ж, пойдемте со мной в штаб.

Штаб помещался в другом здании. Мы поднялись по лестнице, где повсюду стояли военные, они спрашивали у всех приходящих, кто к кому идет, до всего допытывались и все проверяли. Переходя с одного этажа на другой и пробираясь сквозь толпу суетившихся солдат и итальянцев, мы наконец поднялись на самый последний этаж. Здесь наш итальянец переговорил с часовым, стоявшим у двери, а затем подошел к нам и сказал:

— Здесь вашим делом очень заинтересовались; примут без всякой задержки. Садитесь на диван и ждите.

Мы прождали недолго. Не прошло и пяти минут, как солдат вернулся и провел нас вслед за собой.

Мы очутились в совсем пустой комнате, здесь стоял только письменный стол, а за ним сидел блондин средних лет с рыжими, подстриженными щеточкой усами. Был он голубоглазый, весь в веснушках, плотного сложения и приветливый. На нем был мундир; чинов я ихних не различаю, но потом узнала, что это был какой-то начальник. Перед письменным столом стояло два стула; когда мы вошли, он очень любезно встал и пригласил нас сесть, а сам уселся на свое место, только когда мы обе сели.

— Не хотите ли закурить? — спросил он на хорошем итальянском языке, предложив нам пачку сигарет.

Я отказалась, и тогда он тотчас же начал:

— Мне сказали, что у вас для меня письмо.

Я ответила:

— Вот оно, — и подала ему письмо.

Он взял его, перечитал два-три раза очень внимательно и затем пристально взглянул на меня и серьезно сказал:

— Это очень важное письмо, и вы дали нам ценные сведения. Мы уже давно не имели известий от этих двух военных и очень вам признательны за то, что вы для них сделали. Расскажите мне теперь, как они выглядели?

Я описала их ему, как смогла.

— Один из них блондин, низенький, с острой бородкой, другой — худой и высокий, черноволосый, с голубыми глазами.

— Как они были одеты?

— Кажется, на них были черные брезентовые куртки и брюки навыпуск.

— А на голове?

— Какие-то военные фуражки.

— Оружие с ними было?

— Да, у них были пистолеты. Они мне их показывали.

— А что они собирались делать, когда уходили от вас?

— Они намерены были через горы добраться до линии фронта, перейти его и дойти до Неаполя. Всю зиму они провели в доме у одного крестьянина в Монте делле Фате, а теперь надеялись пройти через линию фронта. Но кажется мне, что им это не удалось, ведь все говорили, что линию фронта не пройти, немецкие патрули так и шныряют повсюду, повсюду пулеметы и пушки.

— Они и на самом деле, — сказал он, — не смогли пройти через линию фронта: так и не добрались до Неаполя. Какого числа побывали англичане у вас?

Я сказала ему, и тогда он через минуту спросил у меня:

— А сколько времени пробыли?

— Только одни сутки; они очень торопились и боялись, как бы их кто-нибудь не выследил. Да и на самом деле, не успели они уйти, сразу нагрянули немцы. А ваши провели с нами Рождество, мы вместе съели курицу и выпили немного вина.

Он улыбнулся и сказал:

— Мы рассчитаемся с вами и за вино, и за курицу, но это лишь часть нашего долга перед вами. Теперь скажите мне, что мы можем для вас сделать.

Я ему тогда все выложила начистоту: сказала, что нам нечего есть; что в Фонди нам оставаться невмоготу, жилья у нас нет, а дом, в котором мы остановились, был разрушен во время ночной бомбежки; я сказала ему, что мы хотим отправиться в мою деревню, вблизи Валлекорса, где у меня родители, и мы в любом случае сможем там прожить в моем доме. Он выслушал меня внимательно и сказал:

— То, о чем вы просите, на самом деле запрещено. Но ведь при немцах тоже было запрещено оказывать гостеприимство английским пленным, не так ли?

Тут он улыбнулся, и я улыбнулась вслед за ним. После чего он сразу же продолжал:

— Ну, вот что. Я скажу, что вы поедете с нашим офицером в горы, чтобы собрать сведения об этих наших пропавших военных. Впрочем, такое расследование рано или поздно мы все равно провели бы, правда, не в ваших местах, потому что там они пройти не могли. Значит, офицер сначала довезет вас до Валлекорса, а потом займется расследованием.

Я его поблагодарила, а он ответил:

— Это мы должны вас благодарить, будьте добры, назовите себя.

Я тут же назвалась, и он все записал старательно, а затем встал, распрощался с нами и был до того любезен, что проводил нас до самой двери, где стоял часовой, которому он сказал что-то по-английски. Тогда солдат тоже сразу стал очень любезным и попросил нас следовать за ним.

Он проводил нас в самый конец коридора с голыми белыми стенами и потом ввел нас в пустую, но чистую комнату, где стояли две солдатские койки, и сообщил, что эту ночь мы проведем здесь, а завтра, как приказал майор, поедем в другое место. Он ушел, закрыв за собою дверь, а мы со вздохом облегчения уселись на свои койки. Теперь мы чувствовали себя совсем по-другому, чем до сих пор. На нас была чистая одежда, мы умылись, у нас были консервы, крыша над головой, две койки и, главное, надежда на лучшие дни. Словом, мы совсем изменились, и этой переменой были обязаны майору и его хорошим словам. Я ведь не раз думала, что с человеком нужно обращаться по-человечески, а не как со скотиной. А что значит обращаться с ним по-человечески? Это значит держать человека в чистоте, в чистом доме, значит показать ему свое дружелюбие, уважение и, главное, не отнимать у него надежду. Если этого не будет, то человеку, который способен на все, ничего не стоит превратиться в животное и вести себя как скотина, и тогда зачем от него требовать, чтобы он вел себя как человек, раз уж хотят, чтобы он был скотиной.

Ну что ж, мы обнялись покрепче, и я, поцеловав Розетту, сказала ей:

— Вот увидишь, теперь все наладится, на этот раз по-настоящему. Проживем несколько дней в деревне. Отъедимся там, отдохнем, а потом вернемся в Рим, и все у нас пойдет по-прежнему.

Бедняжка Розетта, она только сказала мне:

— Да, мама, — ну совсем как ягненок, которого ведут на убой, а он того не знает и лижет руку тому, кто тащит его под нож. Да, к несчастью, рука эта была моей, и я не знала, что сама, по своей воле, поведу ее на убой, как вы дальше увидите.

В тот день, пообедав банкой консервов, мы растянулись на койках да так и пролежали в полудреме. У нас не было охоты бродить по улицам Фонди — слишком уж печальна вся эта ярмарочная сутолока, все эти оборванцы и солдаты посреди развалин, которые на каждом шагу напоминали о войне. Ну, а потом усталость у нас еще не прошла, ведь после такого испуга и таких волнений мы ночь провели на открытом воздухе, и кости у нас так и ломило. Мы спали, то и дело просыпаясь, чтобы затем снова задремать. Моя койка стояла у самого окна, ставен не было, и всю комнату заливало голубым светом; то и дело просыпаясь, я замечала, что свет меняет направление и силу по мере того, как полуденное солнце клонится к закату. И тогда я была так же счастлива, как в тот день, когда слушала пальбу пушек: но только теперь я была счастлива за Розетту, спавшую на соседней койке, рядом со мной, — после стольких превратностей судьбы и всяких опасностей она оставалась цела и невредима. Я думала о том, что, несмотря на все, мне удалось благополучно выкарабкаться и, пройдя сквозь эту военную бурю, спастись самой и спасти свою дочь: Розетте было хорошо, мне тоже, и с нами не случилось ничего особенно страшного; скоро мы вернемся в Рим и поселимся в нашей квартирке, я снова открою лавку, и все опять пойдет, как прежде. Даже, пожалуй, лучше, чем прежде, потому что жених Розетты, ведь он, конечно, тоже спасся, вернется из Югославии, и тогда они с Розеттой поженятся. В этой полудреме я с особым удовольствием и глубокой радостью думала о свадьбе Розетты. Представлялось, как она под яркими лучами солнца выходит из портала церкви, вся в белом, в подвенечном уборе, и жених ведет ее под руку, а за ними иду я и все родные и друзья; все счастливые такие, улыбающиеся. Но мне этого было мало, и тогда я мысленно переносилась назад, в самую церковь, чтобы увидеть, как они на коленях стоят перед алтарем, а священник, что их венчал, говорит им в назидание о святых обязанностях, налагаемых браком. Но мне и этого было недостаточно, и тогда я снова переносилась, на этот раз уже в будущее, и видела Розетту вместе с ее первенцем: мы сидим за столом — я, она, ее муж. И вдруг рядом в комнате заплакал ребенок, и тогда Розетта идет за ним и берет его на руки, потом снова садится, расстегивает лифчик и дает ребенку грудь, а тот тянется к ней своим ротиком и обеими ручонками, и она наклоняется над ребенком, чтобы съесть ложку супу, и теперь за столом нас уже не трое, а четверо — муж Розетты, сама Розетта, малютка и я.

Разглядывая в полусне эту картину, я думала, что уже стала бабушкой, и это меня нисколько не огорчило, ведь я сама больше не хотела любви, и мне хотелось поскорей состариться и прожить долгие годы бабушкой и старой женщиной, рядом с Розеттой и ее детьми. Мечтая обо всем этом, я время от времени поглядывала на Розетту: она лежала на койке рядом со мной, а меня радовало, что она тут же, рядышком, и, значит, эти мечты, в конце концов, не только мечты — в скором времени, как только вернемся в Рим и снова потечет прежняя жизнь, они станут действительностью.

Настал вечер. Я поднялась и почти в потемках огляделась по сторонам: Розетта еще спала, она сняла с себя юбку и лифчик, и в полутьме я увидела ее голые плечи и руки, белые и крепкие руки молодой здоровой девушки. Во сне она согнула ногу, приподняв сорочку, и подняла колено почти до подбородка, и бедра ее были такие же белые и округлые, как плечи и руки. Я спросила, не хочет ли она поесть, и тогда она тут же, даже не обернувшись, слегка покачала головой в знак отказа. Тогда я спросила у нее, не хочет ли она подняться и выйти, побродить по улицам Фонди; и снова тот же жест, тот же отказ. Тогда я снова повалилась на койку и уж на этот раз заснула по-настоящему; после пережитых волнений мы и в самом деле совсем выдохлись и были без сил, этот наш нескончаемый сон немного напоминал завод давно остановившихся часов — крутишь их, крутишь без конца и все никак завести не можешь, нет у них больше сил двигаться.

Глава IX

На заре нас разбудил сильный стук в дверь, колотили так, будто хотели ее выломать. Оказалось, что это все тот же солдат, который устраивал нас вчера. Как только мы открыли, он нас предупредил, что машина уже ждет внизу, чтобы отвезти нас до Валлекорса, и что нам нужно поторапливаться. Мы поспешили одеться, и я, одеваясь, ощутила в себе такую силу, какой во мне никогда не было: эти часы сна и вправду вернули меня к жизни. По тому, как живо Розетта умылась и оделась, я поняла, что и она полна сил и бодрости. Только мать может понять такие вещи. Я вспомнила, какой была Розетта накануне — совсем измученной от бессонницы и волнений, с лицом, перепачканным засохшей грязью, с глазами печальными и совсем осовелыми, — и мне теперь было приятно взглянуть на нее, когда она, сидя на кровати и свесив ноги, потягиваясь, подымала обе руки кверху, а под сорочкой у нее колыхалась едва прикрытая грудь — белая, пышная, красивая; потом она пошла к тазу с водой, стоявшему в углу, и стала поливать себя холодной водой из кружки; умывалась она весело, лила воду не только на лицо, но и на шею, на руки и плечи, а потом с закрытыми глазами, ощупью отыскала полотенце и насухо вытерлась так, что кожа покраснела, а затем, стоя посреди комнаты, стала надевать юбку через голову. Все это было очень обычно, мне бог весть сколько раз приходилось все это видеть, но я ощутила ее молодость и вернувшиеся силы, как чувствуешь молодость и силу прекрасного дерева; стоит оно неподвижно, не тронутое лучами солнца, и еле-еле начинает шевелить листьями при первом же дуновении весеннего ветра.

Словом, мы оделись и сбежали вниз по еще безлюдным лестницам этого пустого дома. Перед дверью стояла небольшая открытая машина союзной армии, с жесткими железными сиденьями. За рулем сидел английский офицер, блондин с красноватым, несколько смущенным, а может, даже и скучающим лицом. Он указал нам на задние сиденья и на ломаном итальянском языке сообщил, что ему приказано доставить нас в Валлекорс. Он не казался очень любезным, но это скорее было из-за его застенчивости или смущения, нежели от неприязни к нам. В машине стояли две большие картонные коробки, доверху полные продуктами, и он все так же смущенно сказал, что начальник посылает их нам вместе с пожеланием счастливого пути и своими извинениями, потому что не может проститься с нами из-за своей большой занятости. Покуда длились все эти приготовления, многие беженцы, должно быть проведшие эту ночь под открытым небом, окружили нашу машину и молча, с нескрываемой завистью разглядывали нас: я поняла, что они завидовали нам, ведь мы нашли способ выехать из Фонди, да к тому же у нас было столько банок с консервами; каюсь — я не могла удержаться от тщеславного чувства, хоть и не без некоторых угрызений совести. Я в ту минуту еще не знала, что в судьбе нашей не было ничего завидного.

Офицер завел мотор, и машина быстро помчалась в сторону гор, через лужи и груды развалин. Мы выехали на проселочную дорогу, вдоль которой текла горная речка, и быстро стали взбираться по глубокому и узкому ущелью меж двумя грядами гор. Я и Розетта молчали, молчал и офицер: мы — оттого, что нам до смерти надоело объясняться знаками и мычать, как глухонемые, а он, видно, молчал из застенчивости или потому, что считал для себя зазорным быть нашим шофером. Впрочем, что мы могли бы сказать этому офицеру? Что рады уехать из Фонди? Что сегодня прекрасный майский день и над нами голубое небо без единого облачка, а тучные поля зеленеют в лучах солнца? Что мы ехали в мою родную деревню? Что там мы будем у себя дома? Все это его не могло интересовать, и он был вправе сказать нам, что такие вещи его не интересуют, а он, отвозя нас, согласно приказу, в такую-то деревню, лишь выполняет свой долг, и что нам лучше всего не болтать — ведь он к тому же сидел за рулем и не должен был отвлекаться. И странно — хоть я все это понимала, меня то и дело охватывало желание заговорить с этим офицером, узнать, кто он и где его семья, что он делал в мирное время, есть ли у него невеста… Теперь мне понятно, что я, когда миновала опасность, просто вернулась к обычным чувствам мирного времени, стала интересоваться другими людьми и другими делами, а не только тревогой за свою жизнь и за жизнь Розетты. Словом, я снова начинала жить, а жить — значит многое делать без всякой причины, просто из симпатии к кому-нибудь или даже из прихоти, а порой и ради шутки. И этот офицер вызывал во мне такое же любопытство, какое испытывает выздоравливающий после долгой болезни даже по отношению к самым незначительным вещам, которые попадаются ему на глаза. Я глядела на него и видела — волосы у него и вправду великолепные: цвета золота, крупные, блестящие локоны переплетались друг с другом, как прутья красивой ивовой корзины, а потом причудливо сходились у него на затылке. Мне вдруг захотелось протянуть руку, погладить его золотые волосы, и это не потому, что молодой человек мне понравился, нет, просто я полюбила жизнь, а волосы у него были такие живые. Влекло меня также и к молодой листве деревьев, росших вдоль дороги; и к гладким, хорошо обтесанным камням, защищающим насыпь от обвалов; и к голубому небу, и к ясному майскому солнышку. Все мне нравилось, и ко всему была у меня жадность; так бывает после долгого поста, когда человеку приходится забывать о вкусной еде.

Дорога, по которой мы ехали, вилась вдоль узкого и глубокого ущелья, но вот мы выехали на широкое шоссе, тут горный поток, бежавший рядом, впадал в прозрачную, чистую речку, поворачивающую в сторону другой, более широкой долины. Теперь уж горы не нависали над шоссе, их склоны спускались вниз мягкими уступами, а зелень сменили груды камней и пролысины. С каждым шагом пейзаж становился все пустынней и суровей. Я выросла в этих местах, и они не казались мне такими уж отталкивающими, дикими, заброшенными, потому что здесь мне все было знакомо, и с каждой минутой я все лучше их узнавала, а все же, думала я, если где и водиться разбойникам, так это здесь. Даже майское солнце не могло сделать эти места более привлекательными; только камни, да скалы, да склоны, тоже усеянные камнями; кое-где среди камней пробивалась трава; черная, сверкающая чистотой дорога вилась среди этой груды камней и походила на змею, разбуженную первым весенним теплом. Вокруг ни дома, ни хижины, ни сыроварни, ни хлева, не видать вокруг ни человека, ни зверя. Я знала, что еще на многие километры протянется эта голая, пустынная и молчаливая долина, а по пути нам встретится лишь одна деревня — та самая, где я родилась, — и что вся эта деревня, в конце концов, состоит из домиков, рядком стоящих по обе стороны дороги и вокруг площади, где высится церковь.

Мы молча проехали большую часть пути, и вдруг за одним из поворотов вдали показалась моя родная деревня. Все здесь осталось таким, как я запомнила: начиналась деревня двумя домами, стояли они по обе стороны дороги и были мне хорошо известны. Старые это были дома, из местного камня, непобеленные, мрачные и убогие, под зеленой черепичной крышей. Мне вдруг стало как-то неловко перед этим английским офицером, которому так не по душе было везти нас, и я, неожиданно тронув его за плечо, сказала, что мы уже прибыли и сойдем здесь. Он резко затормозил, и тогда я, слегка раскаиваясь, что сама заставила его остановить машину, сказала Розетте, что тут мы должны выйти. Мы очутились на дороге, и офицер помог нам выгрузить из машины обе коробки с продовольствием, которые мы поставили себе на голову. Офицер, почти любезно и с улыбкой, сказал по-итальянски: «Желаю счастья», — а потом быстро развернул машину, и она помчалась вперед, как ракета. Через несколько секунд машина скрылась за поворотом, и мы остались одни на дороге.

Лишь теперь я заметила, какая здесь глубокая тишина и полная заброшенность: ни души вокруг не видать, ни звука не слышно, разве что мягкий и легкий весенний ветерок зашелестит порой в долине. Взглянув еще раз на дома при въезде, я заметила то, что ускользнуло от меня в первое мгновение: окна и ставни в домах накрепко заколочены, а двери забиты накрест палками. Жители, видно, бежали из деревни, и я, подумав об этом, в первый раз поняла, как легкомысленно мы поступили, покинув Фонди: правда, там была опасность бомбежки, но ведь в тех местах столько народу, и мы не были одиноки. Сердце у меня внезапно сжалось, и, чтоб как-то себя успокоить, я сказала Розетте:

— Может статься, что в деревне никого нет, может, все бежали отсюда, тогда мы здесь не остановимся, а пройдем до Валлекорса, туда всего несколько километров, или попросим, чтоб нас подвезли на грузовике. Дорога здесь оживленная, какая-нибудь машина всегда повстречается.

Почти в ту же минуту, как бы в подтверждение моих слов, из-за поворота показалась длинная колонна грузовиков и военных машин. Это меня успокоило: войска союзные, значит, друзья, и в случае беды мы, как и в Фонди, всегда сможем к ним обратиться. Я вместе с Розеттой отошла в сторону и стала разглядывать колонну, проходившую мимо нас. Головная машина была открытой, вроде той, на которой нас довезли, в ней сидели три офицера, а к кузову был прикреплен трехцветный флажок — синий, белый и красный, потом я узнала, что это был французский флаг, а военные в кепи, похожих на круглые кастрюльки, с твердыми козырьками над глазами были французские офицеры. За этой машиной шли совсем одинаковые грузовики, битком набитые солдатами, каких мы отроду не видели. Все они были темнокожие, с лицами, как у турок, хотя их трудно было разглядеть из-за красных шарфов, закрывавших часть лица; они были завернуты в белые простыни, а поверх виднелись короткие накидки темного цвета. Потом я узнала, что эти солдаты были родом из Марокко, марокканцы, а Марокко — это очень далекая страна, кажется, где-то в Африке; конечно, не будь войны, эти солдаты никогда в жизни ни за что не попали бы в Италию. Колонна оказалась совсем не длинной — за несколько минут она прошла мимо нас и затем углубилась в деревню. В хвосте была такая же машина, как впереди. Снова дорога стала тихой и пустынной. Я сказала Розетте:

— Конечно, это союзники, но кто их знает, какой они расы, таких мы еще никогда не видели.

И мы зашагали по направлению к деревне.

Перед самой деревней над дорогой нависала скала, а в пещере под скалой бил родник. Я сказала Розетте, которая тоже несла на голове коробку:

— Здесь пещера с родником, давай подойдем поближе: жажда меня мучит, хочется попить водички.

Правда, я так ей сказала, а на самом деле мне просто хотелось взглянуть на пещеру; ведь еще в детстве, совсем ребенком, и позднее, став взрослой девушкой, ходила я сюда каждый день, нет, даже по нескольку раз в день, с медным кувшином на голове и брала здесь воду, порой простаивала я здесь минут по десять, а иной раз даже больше, чтоб поболтать с женщинами, которые тоже приходили сюда за водой: здесь можно было повстречать и людей из соседних деревень, они приезжали на ослах с бочонками для воды: ведь наш родник славился и единственный в округе летом не высыхал, а продолжал не скупясь выбрасывать струю ледяной воды. Меня всегда тянуло к этой пещере. Помню, когда я была маленькой, она казалась мне таинственным местом — и пугала немного и в то же время влекла к себе; как часто, низко-низко наклонившись над краем прорубленного в камне водоема, я смотрелась в черную воду, любуясь густыми водорослями, скрывавшими родник, и разглядывала свое отражение в воде — оно было таким ясным и радужным, и мне так нравилось без конца смотреть на красивые водоросли с зеленой листвой и с черными, будто эбеновое дерево, веточками; любила я также рассматривать бархатистый мох, покрывающий скалы, на котором, будто жемчужины, сверкали капли росы и алели красные цветочки. Но больше всего влекла меня к себе пещера потому, что жители нашей деревни как-то рассказывали мне — если смело нырнуть в водоем и плыть глубоко-глубоко, то вдруг попадешь в подземное царство, где все красивее, чем на земле, где пещеры с сокровищами, где живут карлики и прекрасные феи. Эта сказка произвела на меня большое впечатление: даже когда я стала взрослой и уже не верила в сказки, зная, что все это одни небылицы, подходя к пещере, я всегда вспоминала о ней и снова испытывала то же искушение, будто то была не сказка, а правда, и я еще могла — стоило лишь пожелать — нырнуть в воду, попасть в подземное царство, повидать заколдованную пещеру.

Но вот подошли мы к пещере, и я поставила наземь коробку, спустилась по ступенькам и, войдя внутрь, прижалась грудью к краю водоема; теперь надо мной снова повисли сталактиты, и с них, как и прежде, стекали капли воды, а кругом зеленел мох. Розетта тоже нагнулась над водоемом, и я на мгновение увидела, как в черной и неподвижной воде отразились оба наших лица; тогда я вздохнула при мысли о том, сколько самых различных вещей произошло с тех пор, когда девочкой я, как сейчас, наклонялась над этой водой, разглядывая свое отражение. В глубине водоема, под густыми сплетениями водорослей, можно было, как и прежде, разглядеть небольшое углубление, пробитое родником. Глядя на него, я подумала, что родник всегда будет выбрасывать на поверхность эту мягкую и спокойную воду, ведь он будет бить и тогда, когда и я, и Розетта, и все мы уйдем из этого мира и даже об этой войне, такой страшной, останется только смутное воспоминание. У меня все позади, подумала я про себя, я уже немолода, у меня теперь взрослая дочь, а родник никогда не иссякнет и будет бить, как и прежде. Я выпила воды, наклонившись над родником, и, думается, обронила не одну слезу на его зеркальную гладь; Розетта стояла рядом со мной, она тоже пила, но ничего не заметила; потом мы вытерли губы, вновь поставили коробки на голову и направились в сторону деревни.

Как я и думала, деревня оказалась совсем безлюдной. Ее не бомбили, не разрушали, но она была всеми брошена. Бедные жилища из необтесанного камня без известки жались друг к другу вдоль дороги, они были целы, но окна в них заколочены, двери забиты. Мы прошли вдоль двух рядов мертвых домов, испуганные, как во время прогулки по кладбищу, когда начинаешь думать о людях, лежащих под могильными плитами; вот мы прошли мимо дома моих родителей, но и он был заколочен и заперт. Я решила, что даже стучать не стоит, только ускорила шаг, не сказав Розетте ни слова; под конец мы поднялись по ступенькам и вышли на площадь; здесь на самом высоком в деревне месте стояла церковь — простая деревенская церквушка из почерневшего от времени камня, стадийная, но без всяких украшений. Площадь была такой, какой сохранилась в моей памяти; к ней вели ступени из темных, покрытых белым камнем плит; несколько в беспорядке росших посреди площади деревьев покрывала, как всегда бывает весной, зеленая листва; чуть поодаль виднелся старый колодец из того же почерневшего камня, какой послужил для постройки церкви.

Подойдя к церкви, при входе в которую возвышались две колонны, я заметила, что дверь полуоткрыта, и сказала Розетте:

— Знаешь что? Церковь открыта, зайдем посидим внутри, передохнем, а потом отправимся пешком в Валлекорс.

Розетта ничего не ответила и пошла за мной.

Вошли мы в церковь, и тут я, по многим признакам, убедилась, что хоть ее и не разрушили, но здесь жили солдаты, которые превратили ее в конюшню. А церковь была узкой и длинной, с побеленными стенами и большими черными балками на потолке; в глубине виднелся алтарь, над ним висел образ Мадонны с младенцем. Алтарь стоял оголенный, без всякого убранства, образ Мадонны перекосился на сторону, будто после землетрясения; что ж до скамеек, которые прежде стояли в два ряда, вплоть до самого алтаря, то их куда-то унесли, кроме двух, поставленных теперь в длину, а между ними, на полу, валялась куча серого пепла и черные головешки — здесь, видно, разжигали огонь. Свет в церковь проникал сквозь большое окно над самым входом, прежде в нем были цветные стекла. Теперь от них осталось лишь несколько осколков, и в церкви было светло, как во дворе. Я подошла к этим двум оставшимся скамьям и переставила одну из них так, чтоб она стояла напротив алтаря; затем я положила на нее коробку и сказала Розетте:

— Вот видишь, что такое война: церкви, и те не щадят.

Затем я уселась на скамью, и Розетта села рядом со мной.

Странное у меня было чувство — вот попала я в святое место, а молитва на ум не идет. Я подняла глаза к старинному образу Мадонны, покрытому черной копотью, но образ висел вверх ногами, и глаза Мадонны теперь не были обращены вниз на скамьи, а глядели куда-то вверх, на потолок. Я подумала — прежде чем молиться, нужно повесить образ по-старому. Но, должно быть, я все равно не могла бы молиться: будто вся оцепенела, и сидела ошеломленная, ничего не чувствуя. Так мне хотелось снова увидеть деревню, где родилась, людей, среди которых выросла, так я надеялась повидать своих родителей, а нашла лишь пустую раковину, может, и Мадонна ушла отсюда, огорченная тем, что надругались над ее образом и оставили его висеть вверх ногами. Потом я взглянула на Розетту, сидевшую рядом со мной; она, не в пример мне, молилась, склонив голову, сложив руки крестом и едва шевеля губами. Тогда я сказала ей шепотом:

— Хорошо, что ты молишься. Молись и за меня… сердце мне не позволяет.

В ту минуту до меня донесся шум чьих-то шагов и послышались голоса у входа в церковь. Я оглянулась и будто при свете молнии увидела у самой двери кого-то в белом — человек этот тотчас же исчез. Показалось мне, что это один из тех странных солдат, которых мы незадолго до этого видели на грузовиках, проезжавших по дороге. И тогда, охваченная внезапным беспокойством, я встала и сказала Розетте:

— Пойдем… Лучше нам уйти.

Она тотчас же встала, перекрестилась, я помогла ей установить коробку на голове, поставила и свою на голову, и мы направились к выходу.

Я толкнула дверь, теперь она была закрыта, и нос к носу столкнулась с одним из этих похожих на турок солдат. Рожа у него была темная и вся в рябинах; красный капюшон опускался на его черные сверкающие глаза. Он был закутан в темный плащ, надетый поверх белой простыни. Солдат уперся мне в грудь и оттолкнул меня назад, проговорив что-то непонятное; я увидела, что за ним стояли еще другие, но не смогла разглядеть, сколько их было, потому что он теперь схватил меня за руку и поволок в церковь, а остальные, тоже все в белом и в красных капюшонах, стали быстро входить вслед за ним.

Я крикнула:

— Эй, поосторожнее, что вы делаете, мы беженки, — и в эту же минуту уронила коробку, которую держала на голове; она упала на пол, и я услышала, как покатились консервные банки, тут я стала отбиваться от него, потому что он схватил меня за талию и повис на мне, прижимаясь своим темным и злобным лицом к моему. Потом я услышала пронзительный крик — это кричала Розетта, и я всеми силами старалась вырваться из его лап, чтобы прийти ей на помощь, но он цепко держал меня, и я напрасно пыталась освободиться, он был сильный; хоть я и упиралась рукой в его подбородок, чтобы оттолкнуть от себя его лицо, ему удалось оттащить меня в темный угол церкви, справа от входа. Тогда и я закричала, еще громче, чем кричала Розетта, в этот вопль я вложила все свое отчаяние и всю боль не только за то, что происходило со мной сейчас, но и за все, что со мной произошло до сих пор, с того самого дня, как я уехала из Рима. Но он теперь ухватил меня за волосы со страшной силой, будто желал оторвать мне голову, и все подталкивал меня назад, так что в конце концов я почувствовала, что падаю, и вправду повалилась вместе с ним. Теперь он лежал на мне, я отбивалась от него руками и ногами, а он прижимал мою голову к полу, схватив одной рукой за волосы, а другой срывал с меня платье. Высоко задрав мне подол, он запустил руку между ног; я снова закричала, на этот раз уже от боли, потому что теперь он вцепился в волосы на лобке с той же силой, с какой держал меня за волосы на голове, чтоб я не могла вырваться. Я почувствовала, что силы меня покидают, у меня перехватило дыхание, а он тем временем тянул за волосы все сильнее, причиняя нестерпимую боль. Тут я вдруг вспомнила, что у мужчин очень уязвимо известное место, и тоже попыталась ухватить его, но моя рука натолкнулась на его руку, и он, кто знает, наверно, подумав, что я готова уступить и хочу помочь ему получить удовольствие, сразу ослабил хватку, почти отпустив волосы и на голове, и на теле, и даже мне улыбнулся ужасной улыбкой, показав почерневшие и сломанные зубы. Я же просунула руку вниз, схватила его за мошонку и сжала изо всех сил, что у меня только были. Издав не то стон, не то рычание, он снова схватил меня за волосы и ударил затылком о пол с такой силой, что я почти не успела почувствовать боль и потеряла сознание.

Не знаю, через сколько времени пришла я в себя и увидела, что лежу в темном углу церкви, солдаты уже ушли, и снова наступила тишина. Голова болела, но только у затылка, а другой боли я не испытывала, и мне стало ясно, что этот страшный человек не смог добиться того, чего хотел, и только стукнул меня головой о пол, а я потеряла сознание — что же он мог сделать с женщиной в таком состоянии? Но, может, как я потом догадалась, он оставил меня в покое оттого, что товарищи позвали его, и тогда он бросил меня, ушел и там, вместе с другими, надругался над Розеттой. Увы, Розетта не потеряла сознания и видела своими глазами и ощущала всеми своими чувствами то, что с ней произошло.

Я же тем временем лежала совсем обессиленная и, как только попыталась встать, ощутила острую боль в затылке. Все же я пересилила себя, встала на ноги и оглянулась. Сперва увидела только церковный пол, по которому были разбросаны банки с консервами, выкатившиеся из двух коробок, когда на нас напали, потом подняла глаза и увидела Розетту. Они оттащили ее к самому алтарю, а может, она и сама убежала туда. Она лежала, распростершись на полу, обнаженная от пояса до кончиков ног, голова ее была скрыта под задранным вверх платьем. Ноги так и остались раздвинутыми, и был виден белый, как мрамор, живот и светлые курчавые, как на голове козочки, волосики, а внутренняя сторона ляжек была залита кровью, кровь была и на лобке. Я испугалась, что, может, она умерла от кровотечения, хотя и понимала, что это кровь ее поруганной невинности. Но все же это была кровь, и она наводила на мысли о смерти. Я подошла к ней и позвала: «Розетта», позвала тихо, отчаянно, боясь, что она мне не ответит; и она на самом деле не ответила и не пошевельнулась; я была убеждена, что она действительно умерла. Тогда, наклонившись над ней, я отдернула платье, закрывавшее ее лицо, и увидела, что она молча и не двигаясь глядит на меня своими широко открытыми глазами; в ее взгляде было что-то прежде невиданное, похожее на взгляд зверя, который попал в ловушку и ждет, чтобы охотник прикончил его.

Тогда я села рядом с ней, у самого алтаря, обняла ее за талию, приподняла немного, прижала к себе и сказала: «Доченька моя золотая…» — и больше слов у меня не было. Я начала плакать, и слезы часто-часто полились у меня из глаз, а я, глотая их, чувствовала, какие они горькие на вкус, в них, видно, была вся горечь, что накопила я за свою жизнь. Теперь я занялась, однако, тем, чтобы помочь Розетте; прежде всего я вынула платок из кармана, вытерла кровь у нее на теле, потом поправила ей платье и наконец, все еще плача навзрыд, застегнула ей лифчик; потом вынула расческу, которую мне дали англичане, и долго, старательно причесывала ее всклокоченные волосы. Лежала она молча, неподвижно и позволяла мне делать с ней все, что я хотела, а я уже перестала плакать, и мне было тяжело оттого, что я больше не могла плакать, кричать и предаваться отчаянию. Я сказала ей:

— Сможешь ты выйти отсюда?

Очень тихо она ответила: «Да». Тут я помогла ей подняться, она едва стояла на ногах и была очень бледна, но под конец, когда я взяла ее под руку, пошла вместе со мной к выходу. Дойдя до середины церкви, где стояли две скамьи, я сказала ей:

— Нужно все-таки собрать эти банки, уложить их в коробки. Мы не можем оставить их здесь. Ты сможешь нести коробку?

Она снова ответила мне согласием, и тогда я уложила разбросанные по полу консервы в коробки и одну из них поставила ей на голову, другую взяла сама, и мы наконец вышли.

Затылок мой болел невыносимо; когда мы вышли из церкви, у меня от этой боли даже в глазах помутилось, но я тотчас же овладела собой, подумав, как страдает в эту минуту Розетта. Мы медленно спустились по кривым ступеням, ведшим к церковной площади. Солнце стояло высоко, и его прекрасные светлые лучи падали на почерневшие камни. Солдат больше не было видно. Сделав свое дело, они теперь, слава Богу, ушли, может, чтобы повторить его в какой-нибудь другой деревне. Так мы прошли через всю деревню меж двумя рядами молчаливо прижавшихся друг к другу домов и снова вышли на шоссе, на эту чистую, ясную, залитую солнцем дорогу, а весенний ветер будто нашептывал мне, что я не должна убиваться, что все останется по-прежнему и жизнь пойдет своим чередом. Мы прошли с километр очень медленным шагом, не сказав друг другу ни слова, но боль в затылке у меня становилась все острей, и я поняла, что Розетта тоже не в силах идти дальше. Тогда я сказала ей:

— Дойдем до первой сыроварни; а там останемся до завтрашнего утра и немного передохнем.

Она промолчала, на нее нашел столбняк, который овладел ею с той самой минуты, когда над ней надругались эти марокканцы, и такое состояние продолжалось потом еще долго. Словом, мы прошли еще шагов сто и увидели, что навстречу нам едет открытая машина, точь-в-точь такая, как та, что привезла нас сюда, а в машине сидят два, должно быть, французских, офицера в кепи, похожих на кастрюльки. Не знаю, какая меня сила подтолкнула, но я стала посреди дороги и подняла свободную руку, тогда они остановились. Я подошла ближе и с яростью закричала:

— А знаете вы, что с нами сделали эти турки, которыми вы командуете? А знаете вы, что они посмели сделать в святом месте — в церкви, на глазах у Мадонны? Ну, скажите же, знаете вы, что они с нами сделали?!

Они не понимали и поглядывали на нас изумленно, один из них был черноволосый, с черными усиками и красным лицом здоровяка; другой же оказался худощавым, бледным блондином с голубыми, подслеповатыми глазами. Я снова закричала:

— Вот моя дочь, они ее погубили, Боже мой, они навсегда погубили мою дочь; она была ангелом, а теперь лучше б ее в живых не было. Да знаете ли вы, что они с нами сделали?

Тогда черноволосый поднял руку, как бы желая сказать «хватит», а потом повторил по-итальянски, но с французским акцентом:

— Мир, мир…

Я заорала:

— Да, мир, ничего себе мир, так вот каков ваш мир, сукины вы дети!

Тогда блондин что-то сказал черноволосому, видно, говорил, что я рехнулась, потому что покрутил пальцем у виска и улыбнулся. Тут я совсем потеряла голову и вновь завопила:

— Нет, я не рехнулась, вот, посмотрите, — и, швырнув наземь коробку с консервными банками, подбежала к Розетте, которая немного отстала от меня и неподвижно стояла посреди дороги со своей коробкой на голове. Розетта не двигалась, даже не глядела на меня, и я одним рывком подняла ее юбку, обнажив ее красивые ноги, прямые, стройные, белые; они были в сплошных ссадинах и царапинах. — Вот, смотрите, скажите сами теперь, рехнулась я или нет? — закричала я, уже не помня себя, в исступлении, сама испуганная видом Розетты. Но в ту же минуту я услышала, как машина на большой скорости прошла мимо нас, и, подняв голову, увидела, что она уже исчезает за поворотом.

Розетта по-прежнему стояла неподвижно, как статуя, с коробкой на голове и с поднятой рукой, которой она придерживала коробку. Мне стало страшно: а что, если она сошла с ума после пережитого, и я, поправив на ней одежду, спросила:

— Доченька, почему ты молчишь, что с тобой, скажи хоть что-нибудь своей маме…

Она ответила совсем спокойным голосом:

— Ничего, мама, все обойдется.

Я вздохнула тогда, потому что на самом деле опасалась, что она не в своем уме, и, немного воспрянув духом, спросила ее:

— Сможешь ты еще немного пройти?

Она ответила:

— Да, мама.

Тогда я снова поставила коробку себе на голову и зашагала вместе с Розеттой по шоссе.

Мы прошли еще с километр, а боль у меня в затылке становилась все сильней и сильней. Я почти теряла сознание, все у меня перед глазами стало черным-черно, и вдруг мне показалось, что погасло солнце. Под конец за одним из поворотов мы заметили круглый и поросший кустарником холмик, скрытый за горами повыше. На самой его вершине, среди кустов, виднелась лачуга, похожая на те, в которых крестьяне из Сант-Эуфемии держат скот. Я сказала Розетте:

— Сил моих нет идти дальше, да и ты, должно быть, устала: пойдем к этой хижине. Если там люди, то ведь они христиане и дадут нам переночевать, а нет никого — так тем лучше: мы там пробудем сегодня и завтра, передохнем — и снова пустимся в дорогу.

Она опять ничего мне не ответила, но это меня теперь не так взволновало, потому что я знала — она в своем уме и только никак не может прийти в себя, что и неудивительно после всего случившегося. Чувствовала я — стала она уже не та, что прежде, и что-то в ней дрогнуло: изменилось не только ее тело, но и душа. Хоть я мать, но не вправе была расспрашивать, о чем она думала; я понимала, что всю свою любовь к ней могу доказать, только оставив ее в покое.

Мы зашагали в сторону хижины по тропинке, которая вилась среди кустарников, и после долгого подъема добрались до места. Это была, как я и думала, пастушья хижина с каменными стенами, соломенной крышей, спускавшейся чуть не до земли, и деревянной дверью. Мы поставили наземь коробки и стали пытаться открыть дверь. Но она была заперта на большой висячий замок, да и сама была сбита из тяжелых досок: даже мужчина — и то не смог бы ее открыть. Покуда мы возились с дверью, из хижины раздалось тонкое-тонкое блеяние; похоже, что там были козы, но блеяли они слабо и жалобно, а ведь козы, сидя в темноте и стараясь выйти наружу, блеют сильно и злобно. Тогда я сказала Розетте:

— Они заперли скотину, а сами бежали… Надо постараться скотину выпустить.

Сказав это, я подошла к краю хижины и принялась разбирать крышу. Это было нелегко: от дождя и дыма солома с течением времени затвердела, слежалась, да к тому же каждый сноп крепкой лозой был привязан к столбу. И все же, разбирая солому, распутывая и ослабляя узлы, я смогла проделать довольно большую дыру в уровень со стеной; когда дыра оказалась достаточно широкой, из нее высунулась голова козы, и она, упершись ногами в стену, принялась разглядывать меня своими золотистыми глазами и потихоньку заблеяла.

Я ей сказала:

— Ну давай, милая, прыгай!

Но как бедняжка ни старалась выбраться, сил у ней не хватало. Козы, видно, ослабели от голода и не могли вылезти наружу без моей помощи. Тогда мне пришлось немного расширить дыру, а коза тем временем стояла, упершись ногами в стену, разглядывала меня и тихонько блеяла; потом я ухватила ее за шею и голову и стала тащить; с трудом, собравшись с силами, она выпрыгнула наружу; тотчас же вслед за ней в дыре показалась другая коза — и я тем же способом вытащила и ее, а за ней — третью и четвертую. Но больше козы уже не показывались, а внутри хижины что-то еще продолжало блеять. Тогда я снова расширила дыру и сама вскочила внутрь. Тут я увидела двух козлят, они стояли у самой двери, но не могли подпрыгнуть, потому что были еще совсем маленькие; в углу же валялась какая-то груда, я подошла поближе и увидела, что на земле неподвижно лежит на боку большая белая коза, а рядом с ней — козленок: он прикорнул под ее брюхом, согнув ножки, вытянув мордочку, чтоб удобней было сосать молоко. Вначале я подумала, что коза лежит неподвижно, чтоб дать козленку вдоволь насосаться, но оказалось, что коза была уже мертва. Это мне стало ясно сразу: она бессильно опустила голову, и рот у нее был слегка приоткрыт, а мухи роем облепили глаза и уголки ее рта. Коза околела с голоду, а трое козлят еще были живы: ведь они могли сосать молоко до последней минуты жизни матери. Я перенесла на руках всех козлят одного за другим через дыру и поставила на землю у самой стенки. А четыре козы, которые были уже на свободе, как бы обезумев от голода, пожирали с бешеной жадностью листья кустарников; козлята последовали их примеру; вскоре их не стало видно, потому что, пощипывая листья, они исчезли в кустах, однако еще долго слышно было их блеяние, которое даже становилось все сильней и громче, будто с каждым съеденным листком к ним возвращался голос и эти бедные козы теперь хотели сказать, что им уже лучше и они благодарят меня за спасение.

Потом я с большим трудом вытащила из хижины дохлую козу и выбросила ее подальше, чтобы до нас не доходила вонь. Всю солому с крыши я собрала и разложила в тенистом углу хижины, приготовив таким образом нечто вроде постели. Затем я сказала Розетте:

— Прилягу на эту солому поспать немного, почему б и тебе не прилечь рядышком.

Она мне ответила:

— Я прилягу здесь, на солнышке.

Я ей ничего не сказала, а сама легла спать. Лежалая в тени, но сквозь дыру в крыше видела, как голубеет небо. Луч солнца играл на полу хижины, усеянном черными шариками козьего помета, блестящими и чистыми, как ягодки лавра, а в самой хижине стоял хороший запах хлева. Кости у меня ломило, и я теперь поняла, что усталость не давала мне по-настоящему горевать и оплакивать ту беду, какая случилась с Розеттой: ведь все было для меня чем-то таким непонятным и нелепым; то и дело перед моими глазами возникала Розетта, стоявшая посреди дороги под лучами солнца, когда я задержала машину с офицерами и показывала им, что сделали с моей дочерью. Чем больше я раздумывала над этим, тем меньше понимала, что произошло.

В конце концов я заснула.

Спала я недолго, должно быть, не больше получаса, и вдруг проснулась как ужаленная и стала с тревогой звать Розетту. Никто мне не ответил, вокруг стояла глубокая тишина, не слышно было даже блеяния коз — кто знает, куда они забрались. Я все звала, звала, потом в страхе вскочила и сквозь дыру выбралась из хижины: Розетты не было. Я обошла вокруг дома, обе наши коробки с консервными банками стояли спокойно у стены, но Розетты нигде не было.

Меня тут по-настоящему страх взял, и я подумала, вдруг она бросила меня со стыда и отчаяния, а может, даже выбежала на шоссе, чтобы в горькую минуту броситься под машину и положить всему конец. Дыхание у меня перехватило, а сердце сильно-сильно стучало в груди, покуда я, стоя у двери хижины и оглядываясь по сторонам, звала Розетту. Но никто мне не отвечал, может, потому, что от волнения я не могла громко кричать и спала с голоса. Тогда я покинула хижину и наугад побрела сквозь кустарники.

Я шла по пыльной тропинке, которая то расширялась, становясь очень приметной, то превращалась в неясный след, оставленный среди высоких кустов. Внезапно я очутилась у скалы, нависшей своим острием над дорогой. Здесь росло дерево, а сама скала была вроде площадки, откуда можно было глядеть вниз и видеть большой кусок дороги, извивающейся по узкой долине. Можно было заглянуть и дальше, туда, где за дорогой, омывая белые камни, мчался горный поток, разветвлявшийся на прозрачные ручейки, которые журчали и сверкали среди зелени и камней. Взобралась я на эту скалу и, оглянувшись по сторонам, вдруг увидела далеко внизу Розетту. Я поняла, почему она меня не слышала: она теперь стояла ниже меня и осторожно, не спеша шла по каменистому дну потока, перескакивая с камня на камень, чтобы не замочить себе ноги; по тому, как она шагала, я поняла, что к воде ее привели не отчаяние и не душевное потрясение. Потом я увидела, как она остановилась на том месте, где поток делался уже и глубже, и стала там на колени, наклонившись лицом к воде, чтобы напиться. Утолив жажду, она снова поднялась, огляделась по сторонам, а затем подняла свою одежду до пояса, обнажив ноги. Она присела на корточки, и тут я увидела, как она набирает воду в ладони и подносит ее к своему телу, чтобы как следует вымыться. Голову Розетта наклонила немного вбок и мылась неторопливо, с толком, не стыдясь выставлять свой позор напоказ солнцу и ветру. Итак, все мои опасения оказались напрасными: Розетта вышла из хижины и спустилась к потоку лишь затем, чтобы вымыться; убедившись в этом, я, по правде говоря, испытала чувство горького разочарования. Конечно, не мне было желать, чтоб она себя убила, я ведь так боялась этого; но когда я теперь увидела, что она ведет себя совсем по-иному, то испытала какое-то разочарование, и мне стало страшно за ее будущее. Мне казалось, что новая беда, постигшая ее в церкви, где она была так зверски обесчещена, сломила ее вконец и что это упорное молчание было скорее молчанием смирения, а не гнева. Увы, потом, когда мои опасения подтвердились, я поняла, что в те минуты тяжкой обиды моя бедная Розетта внезапно стала женщиной не только телом, но и душой, женщиной закаленной, опытной, узнавшей горе, у которой не осталось ни заблуждений, ни надежд.

Я долго смотрела на нее с высоты скалы: она вытерлась кое-как и теперь с тем же отсутствием всякого стыда зашагала обратно по руслу против течения, а потом выбралась на дорогу и пересекла ее. Тогда я спустилась со скалы и вернулась к хижине: мне не хотелось, чтобы она подумала, будто я подглядывала за ней. Через несколько минут и она вернулась к хижине, на лице ее было не то чтобы спокойствие и умиротворение — просто оно вообще было лишено всякого выражения. Я притворилась, будто проголодалась, и сказала ей:

— Знаешь, у меня аппетит появился, давай поедим чего-нибудь.

Она ответила мне равнодушным ко всему голосом:

— Если хочешь…

Тогда мы, усевшись на камнях перед хижиной, открыли две банки консервов, и я, к своему удивлению и огорчению, увидела, что ест она не только с аппетитом, но даже с жадностью. У меня, конечно, и в мыслях не было, чтобы она отказывалась от еды, совсем напротив; и все же когда я увидела, до чего жадно она ест, то снова удивилась и подумала, что после всего случившегося по крайней мере еда должна была вызывать у нее отвращение. Не знала я, что сказать, и только глядела на нее как дура, а она пальцами доставала куски мяса из открытых банок, клала их себе в рот и затем жевала с остервенением, широко раскрыв глаза. Потом я сказала ей:

— Доченька моя золотая, не думай больше о том, что случилось в церкви, поверь мне, ты никогда не должна об этом думать; вот увидишь…

Но она сухо оборвала меня:

— Если не хочешь, чтоб я об этом думала, тогда не заговаривай со мной об этом.

До того это меня огорчило, ведь она никогда так со мной не разговаривала: голос у нее был раздраженный и в то же время какой-то сухой и бесчувственный.

Провели мы в этой хижине четыре дня и четыре ночи, и ничем они друг от друга не отличались; по ночам мы спали в хижине, куда проникали сквозь дыру в крыше; просыпались вместе с первыми лучами солнца, ели консервы — подарок английского офицера, — пили воду из горного потока и почти не разговаривали друг с другом, разве уж если это было очень необходимо. Днем мы бесцельно бродили среди зарослей кустарника, а не то спали, лежа прямо на земле где-нибудь в тени. Козы целый день паслись, а вечером сами возвращались к хижине, и мы помогали им забраться внутрь, а потом они спали вместе с нами, прижавшись друг к другу в уголке, рядом с козлятами, которые теперь сосали молоко то у одной, то у другой козы и уж совсем позабыли о своей мертвой кормилице. Розетта по-прежнему была так же бесчувственна, равнодушна и далека от меня, а я, по ее просьбе, больше не заговаривала с ней о том, что случилось в церкви; с тех пор я даже словом боялась обмолвиться; боль оставалась в сердце моем, как заноза, и она никогда не пройдет, потому что я не могу излить ее в словах. Одно я знаю: в эти четыре дня у Розетты совсем переменился характер; может, она сама на свой лад приняла то, что с ней случилось, а может, изменилась, вопреки своему желанию и не отдавая себе в этом отчета; но после этого она стала совсем иной, не похожей на прежнюю. Еще я хочу сказать, что меня сперва удивила такая полная в ней перемена, она как бы из белой стала черной; но затем, поразмыслив над этим, я поняла, что иначе при ее характере и быть не могло. Я уж говорила, что сама природа создала ее каким-то совершенством. Если она бралась за что-нибудь, то доводила до конца, не зная ни колебаний, ни сомнений; я ведь ее почти святой считала. Но эта ее святость, как я уж говорила, была порождена неопытностью, незнанием жизни, и то, что случилось с ней в церкви, смертельно ее ранило. Тогда сразу она закусила удила и в противоположность тому, чем была, не признавала никакой воздержанности, никакой осторожности, свойственной обычным, несовершенным, но опытным людям. До сих пор она была в моих глазах образцом набожности и доброты, примером чистоты и нежности; теперь мне следовало ожидать, что она, без всяких колебаний и сомнений, с той же неопытностью и решительностью проявит качества обратные. И я не раз, думая об этом мучительном для меня превращении, говорила самой себе: чистота не дается в дар вместе с рождением, чистота — не дар природы, чистоту обретаешь, проходя через испытания жизни; тот, кто получил чистоту при рождении, потеряет ее рано или поздно, и худо тому, кто теряет ее в минуту, когда верит, что обладает ею. Словом, думала я, пожалуй, лучше родиться несовершенным, а потом постепенно становиться если уж не совершенством, то хотя бы человеком лучше прежнего; да и вообще, кажется мне, совершенство, порождаемое жизнью и опытом, крепче того призрачного прирожденного совершенства, от которого человек рано или поздно вынужден отказаться.

Глава X

А тем временем таяли на глазах подаренные нам английским офицером банки с консервами, ведь у Розетты в эти дни был волчий аппетит; и тогда я решила, что нам как можно скорее надо убираться отсюда. В Валлекорс или в какую-нибудь другую здешнюю деревню я идти не решалась, боялась снова встретить этих солдат, которые, как мне казалось, шныряли теперь в Чочарии повсюду. Наконец я сказала Розетте:

— Пожалуй, лучше нам вернуться в Фонди, оттуда мы, конечно, доберемся до Рима, если союзники уже там. Уж лучше бомбежки, чем марокканцы.

Розетта выслушала меня, промолчала с минуту, а потом ответила, но так, что мне стало горько и обидно:

— Нет, лучше марокканцы, чем бомбежки, по крайней мере для меня. Что мне еще могут сделать марокканцы хуже того, что они уже сделали? А умирать я не хочу.

Мы еще немного поспорили с ней, а под конец и она убедилась, что лучше вернуться в Фонди: теперь, когда союзная армия продвинулась к северу, бомбежки должны были прекратиться. И вот в одно прекрасное утро мы покинули нашу хижину и спустились к дороге.

Тут нам, если можно так сказать, повезло: пропустив немало военных машин, а они, как я знала, не брали гражданских лиц, я вдруг увидела совсем пустой грузовик; он как-то очень весело, делая зигзаги на большой скорости, спускался по пустынной дороге. Я стала посреди шоссе, замахала руками, и грузовик тотчас же остановился. За рулем сидел молодой блондин с голубыми глазами, в красивом красном свитере. Он остановил машину и взглянул на меня, а я закричала:

— Мы две беженки, не довезешь ли нас до Фонди?

Парень присвистнул и сказал мне в ответ:

— Ну и повезло же тебе: я еду как раз в Фонди. Говоришь, вас двое. А где же другая?

— Сейчас подойдет, — сказала я и подала условный знак Розетте: опасаясь какой-либо дурной встречи, я велела ей подождать чуть повыше в кустах.

Розетта пошла нам навстречу по залитому солнцем шоссе, держа на голове последнюю из наших коробок с остатками консервов. Теперь я лучше могла разглядеть сидевшего за рулем парня, и он показался мне неприятным: уж слишком красные были у него губы, а в небесно-голубых глазах было что-то наглое, грубое, жадное. Мое плохое впечатление утвердилось, когда я заметила, что он, в то время как Розетта подходила к грузовику, даже не взглянул ей в лицо, а впился глазами в ее грудь, которая теперь, оттого что она одной рукой поддерживала коробку на голове, ясно обрисовывалась под легкой тканью ее блузки. С развязным смешком он крикнул Розетте:

— Твоя мать сказала, что ты беженка, а не добавила, что ты еще и красавица.

Затем он вылез из кабины и помог ей сесть рядом с собой, а меня усадил по другую сторону. Тут я заметила, что даже не возразила ему на эти неуважительные слова, а ведь скажи он их всего несколько дней назад, я бы его так отбрила, а может, даже отказалась бы с ним ехать; должно быть, сама я тоже переменилась, по крайней мере по отношению к Розетте. Тем временем парень включил мотор, и грузовик тронулся с места.

Некоторое время мы ехали молча, а затем, как всегда бывает в таких случаях, стали все о себе рассказывать. Я, правда, попридержала язык, но парень оказался болтуном и выложил про себя все что ни есть. Сам он из здешних мест, был солдатом до самого перемирия, но вовремя успел дезертировать, а потом недолго пробыл у партизан, и немцы взяли его в плен. Ему удалось понравиться одному немецкому капитану, и тот, вместо постройки укреплений, отправил его на кухню, где он работал все время на немцев и сроду никогда не ел так много и вкусно, как там; под конец он сказал, что по нынешним голодным временам у него продуктов было не счесть сколько, и это ему позволило добиваться от женщин чего угодно.

— Сколько красивых девушек приходило ко мне, и все просили продукты. Я, конечно, давал, но уж, известно, при одном условии. И, поверьте, ни одна не отказалась. Эх, голод — великая вещь, даже самых гордых делает уступчивыми.

Чтоб перевести разговор, я спросила, чем же он занимается теперь. Он ответил, что объединился с какими-то своими друзьями, и теперь они на этом грузовике перевозят беженцев, которые хотят вернуться в свои родные места, за что им, понятно, платят большие деньги.

— А с вас двоих ничего не возьму, — сказал он вдруг, бросив недвусмысленный взгляд на Розетту. Голос у него был хриплый и грубый, на широкую шею спадали светлые завитки волос, поэтому голова его походила на голову козла, и было что-то по-настоящему козлиное в том, как он разглядывал Розетту или, лучше сказать, как он впивался своими глазищами в ее грудь всякий раз, когда представлялась возможность. Он сказал, что зовут его Клориндо, и спросил у Розетты, как ее звать. Она ему ответила, и тогда он добавил:

— До чего ж обидно, что голодовка кончается, но с тобой мы все равно столкуемся. Шелковые чулки тебе нравятся? А подойдет тебе красивый шерстяной отрез на костюм? Или, может, пара красивых туфель из козлиной кожи?

Розетта, к моему удивлению, через минуту ответила:

— А кому же они не понравятся?

Он тогда засмеялся и стал повторять:

— Столкуемся с тобой, столкуемся.

Я вся задрожала и даже не могла сдержаться, чтобы не воскликнуть:

— Осторожней подбирай слова, ты с кем это разговариваешь?

Он взглянул на меня исподлобья и сказал под конец:

— Ух, и злющая ты. Подумаешь, с кем разговариваю? С двумя несчастными беженками, которым нужно помочь.

Словом, несмотря на свою грубость, неотесанность и глубокую распущенность, это был веселый парень. Проболтали мы недолго и очень быстро достигли вершины перевала, откуда дорога начала спускаться к морю, и тут пошла бешеная езда. Он пустил машину с выключенным мотором, и она летела без удержу, кренилась набок на поворотах, а он распевал во все горло какую-то озорную песенку. И было отчего запеть: день стоял такой прекрасный, и в воздухе веяло свободой, обретенной после стольких месяцев рабства. Надо сказать, что и он, на свой манер, всем своим разнузданным поведением давал нам почувствовать, что эта свобода была на самом деле только его свободой, была свободой для негодяев, которые никого и ничего не желают признавать, в то время как наша свобода, я говорю о себе и о Розетте, была в том, что мы могли теперь вернуться в Рим и снова начать прежнюю жизнь. На одном из поворотов меня толчком бросило в сторону, и тут я смогла увидеть, что руль он держит одной рукой, меж тем как другой, опущенной на сиденье, жмет руку Розетты. И я еще больше удивилась, заметив, что она позволяет ему жать свою руку, и уж совсем была поражена, что я сама, обнаружив это, не стала возражать, как — уж не сомневайтесь — сделала бы всего несколько дней назад. «Так вот какая его свобода», — подумала я. Тут мне пришло в голову, что я уж теперь ничего не могу поделать: ведь если Мадонна не совершила чуда, чтоб помешать солдатам надругаться над Розеттой перед самым алтарем, то как же мне — ведь я настолько слабее Мадонны — помешать ему держать Розетту за руку?

Тем временем мы спустились в долину и вскоре выехали на шоссе, которое мне так хорошо было знакомо, — здесь по одну сторону возвышались горы, а по другую зеленели апельсиновые рощи. Помню, в прошлый раз я видела, как эта дорога полным-полна была солдатами, беженцами, машинами, танками; теперь меня вдруг поразили тишина и заброшенность, пришедшие на смену той ярмарочной суете. Не будь солнце таким ярким, не зеленей за цветущей изгородью деревья, гнувшие свои ветви к самой дороге, я бы решила, что все еще зима на дворе и все еще не миновали худшие дни немецкой оккупации, когда страх загонял людей в норы, будто кроликов. Ни души не видать на этой дороге, лишь изредка пройдет какой-нибудь крестьянин, погоняя ослика, и вокруг тишина — ни звука не слыхать. Быстро проехали мы по шоссе и вскоре добрались до Фонди. Но и здесь стояла тишина, как в пустыне, только среди развалин, среди груд щебня и луж, полных гнилой воды, эта тишина казалась еще более зловещей. А люди, которые бродили по этим заваленным штукатуркой и покрытым лужами улицам, казались нищими и голодными, точно такими же, какими были месяц назад при немцах. Я сказала об этом Клориндо, и он ответил мне весело:

— Эх, говорили, будто англичане принесут изобилие. Конечно, изобилие-то они приносят, да только на два-три дня, покуда задерживается наступление. Тут они раздают карамель, сигареты, муку, одежду. А потом уходят, и тогда конец изобилию, и люди начинают жить по-прежнему, даже еще хуже, потому что больше им надеяться не на что, даже прихода англичан больше уж нечего ждать.

Я поняла, что он прав, так именно и было: союзная армия ненадолго останавливалась в городах, отнятых у немцев, и тогда на день или на два немного оживали разоренные места. А потом войска уходили, и все возвращалось к прежнему. Я сказала Клориндо:

— Что ж нам с дочкой теперь делать? Мы в этом проклятом месте оставаться не можем. У нас ничего нет. Нам нужно вернуться в Рим.

Продолжая вести машину среди развалин, он ответил мне:

— Рим еще не освобожден, придется вам здесь немного побыть.

— А что же мы здесь делать станем?

Тут он возразил мне неспроста:

— О вас двоих я сам позабочусь.

Меня его ответ удивил, но пока что я промолчала. Тем временем Клориндо уже выбрался из Фонди, и мы теперь ехали по узкой дороге среди апельсиновых рощ.

— Вот здесь, среди этих садов, живет знакомая мне семья, — сказал он не задумываясь, — тут вы и побудете, пока Рим не освободят. Как только станет возможно, я вас сам отвезу в Рим на своем грузовике.

И снова я ничего не сказала. Он круто повернул машину и остановил ее, а затем вылез из кабины, объяснив, что нам придется пешком дойти до дома его друзей. Мы зашагали по тропинке между апельсиновыми деревьями. Место, в которое мы попали, теперь уже не казалось мне незнакомым: все те же апельсиновые деревья и тропинка, как сотни других; но почему-то по некоторым признакам я поняла, что именно по этой тропинке, мимо вот этих деревьев мне уже не раз приходилось хаживать. Мы шли еще минут десять и затем вдруг очутились на лужайке. И тут мне сразу все стало ясно: перед нами был розовый домик Кончетты, той самой Кончетты, у которой мы жили в первые дни, проведенные в Фонди. Я сказала решительно:

— Нет, здесь я не останусь.

— Отчего же?

— Оттого, что здесь мы уже были много месяцев назад, и нам пришлось удрать отсюда, это семья разбойников, а Кончетта хотела, чтоб Розетта ублажала фашистов.

Тут он расхохотался:

— Дело прошлое, дело прошлое… фашистов сегодня больше нет… а сыновья Кончетты не разбойники, это мои компаньоны, и можешь быть спокойна, с тобой они будут вежливы… Дело прошлое…

Я было хотела настоять на своем, повторить, что в доме у Кончетты мы жить не будем, но не успела: из дому уже выскочила Кончетта и через лужайку бежала нам навстречу, все такая же веселая, возбужденная и восторженная.

— Добро пожаловать, добро пожаловать, — кричала она, — живой с живым всегда повстречается. Нечего сказать, обе удрали, даже «до свидания» не сказали, даже денежек не заплатили. Знаете, а вы хорошо тогда сделали, что удрали в горы, и моим сыновьям вскоре пришлось уйти к партизанам, ведь проклятые немцы всюду облавы устраивали. Хорошо, хорошо сделали, у вас ума побольше, чем у нас, мы здесь бог знает чего только не пережили. Добро пожаловать, добро пожаловать, рада вас видеть в добром здравии, ведь дороже здоровья ничего нет на свете. Проходите, проходите. Вот уж Винченцо с сыновьями обрадуются. Да и привез-то вас Клориндо, а это все равно, что сын родной привез; он у нас теперь и впрямь как член семьи; присаживайтесь, будьте как дома.

Словом, это была все та же Кончетта, и сердце у меня сжалось, когда я подумала, что мы теперь вернулись к прежнему, пожалуй, даже к худшему, ведь обе мы удрали из ее дома, чтобы избежать той самой опасности, какая потом безжалостно настигла нас в моей деревне. Но я промолчала, дала себя расцеловать и обнять этой противной женщине, то же сделала и Розетта — теперь она была похожа на куклу, до того стала равнодушной и безразличной ко всему.

Тем временем из дому вышел Винченцо, все больше походивший на птицу, вешающую беду; он так исхудал, что страх брал, а нос стал совсем как клюв, брови же еще ниже нависли над метавшими искры глазами. Винченцо, бормоча что-то невнятное, взял мою руку в свою, а у Кончетты в это время хватило наглости сказать мне:

— Винченцо видел вас в Сант-Эуфемии, когда вы были у Феста. Ну и тяжелая была для них зима. Сперва добро у них пропало. Да, такой это соблазн для нас был, не удержались; ну, а потом случилась беда с сыном, с Микеле. Жаль мне их; мы все, что взяли, конечно, отдали; все, кроме того, что уж успели продать, ведь мы люди честные, для нас чужое добро святыня. А сына им никто не вернет. Бедные они, бедные.

Правду вам скажу, как услышала я эти наглые и лживые слова, так почувствовала, что сердце у меня упало, вся я похолодела и стала, должно быть, белее мела. Я едва могла произнести:

— Почему? Разве что случилось с Микеле?

И она, все с тем же восторгом, будто сообщая нам радостное известие, ответила:

— А разве вы не знаете? Его убили немцы.

Мы стояли посреди тока, и вдруг мне показалось, что я падаю в обморок; тут я впервые поняла, что любила Микеле, как собственного сына; кое-как добралась я до стула, стоявшего у двери, и закрыла лицо руками. А Кончетта тем временем продолжала возбужденно рассказывать:

— Да, немцы убили его, когда сами бежали. Говорят, они забрали его с собой, чтобы он показал им дорогу; шли они в горах, а потом попали в заброшенное место, там жила крестьянская семья; Микеле не знал, где проходила хорошая дорога, и немцы стали расспрашивать этих крестьян, в какую сторону бежал противник. Они-то имели в виду англичан, которые для них и впрямь были врагами. Но эти крестьяне, бедняжки, как и все мы, итальянцы, верили, что противник — это немцы, и ответили им, что враг бежал в сторону Фрозиноне. Немцы разозлились, когда услышали, что их обзывают врагами, — ну ведь это, известно, никому не понравится, когда его врагом обзывают, — да и навели автоматы на крестьян. Тогда Микеле встал между ними и закричал: «Не стреляйте, они ни в чем не виноваты!» Ну, его немцы и убили вместе со всеми другими. Всю семью убили. Сами знаете, война не шутка, целую семью убили, просто резня настоящая, мужчины, женщины, дети — никого не пожалели, и Микеле поверх этой кучи, с пулей в груди, ведь они стреляли ему прямо в грудь, когда он, бедняжка, встал между ними и крестьянами. Знаем мы об этом от одной девчонки, спряталась она за стогом сена и поэтому спаслась, а потом прибежала к нам и рассказала обо всем. Но как же вы-то об этом не знали? Ведь в Фонди все говорят… Вот она — война.

Значит, Микеле нет в живых. Я сидела неподвижно, закрыв лицо руками, и вдруг поняла, что плачу, пальцы у меня стали мокрыми. Я глубоко вздохнула и стала потихоньку всхлипывать, а потом слезы из глаз так и полились, казалось мне, что я оплакиваю всех, и прежде всего Микеле, которого любила, как сына, и Розетту — может, лучше она уж была бы мертва, как Микеле, — и себя оплакиваю, ведь нету меня теперь больше после целого года ожидания никаких надежд.

А Кончетта тем временем приговаривала:

— Плачь, плачь, легче будет. Я сама сколько слез пролила, когда мои сыновья бежали в горы, мне от слез легче становилось; плачь, видно, сердце у тебя доброе, хорошо, что ты плачешь, бедняжка Микеле был совсем святой и до того ученый, что если бы в живых остался, то уж, известно, его бы министром сделали. Это — война, ведь сама знаешь, на такой войне каждый что-нибудь теряет. А Феста потеряли больше всех: кто добро потерял, снова наживет, а сына уже не вернешь, ничем не вернешь. Плачь, плачь, легче тебе будет.

Словом, проплакала я еще долго, а потом услышала, как все остальные вокруг меня разговаривают о своих делах; тогда я подняла голову и увидела Кончетту, Винченцо и Клориндо; стоя на краю тока, они спорили о какой-то муке; увидела я и Розетту, стоявшую поодаль и ожидавшую, когда я перестану плакать. Взглянула я на нее — и снова испугалась: лицо у нее было совсем равнодушное, холодное, в глазах ни слезинки, будто она ничего не слыхала или же имя Микеле ей ровно ничего не говорило. Я подумала, что она теперь стала совсем бесчувственной: так бывает с человеком, который обожжет себе руку, и на обожженном месте потом образуется мозоль — тогда этим местом хоть горящих углей касайся, все равно ничего не почувствуешь. Увидев, какой сухой и равнодушной стала Розетта, и вспомнив смерть Микеле и то, как он ее любил, я снова ощутила прилив горя и подумала, что он был едва ли не единственным человеком, который смог бы заставить ее быть прежней Розеттой, но теперь он мертв, и ничего не поделаешь. Сказать по правде, в ту минуту меня, может, еще больше смерти Микеле огорчила сама Розетта — то, как она встретила известие об этой смерти. Да, права Кончетта, это — война, и мы стали частью этой войны и вели себя так, будто война, а не мир была обычным для человека делом.

Наконец я поднялась, и тогда Клориндо сказал:

— Теперь пойдем взглянем, как вы устроитесь.

И мы пошли вслед за Кончеттой к тому же сараю, где жили прежде. На этот раз там, однако, не было сена, а стояли три кровати с матрасами и одеялами. Кончетта сказала:

— Это кровати того бедняги, хозяина гостиницы в Фонди, жаль мне его, в гостинице теперь хоть шаром покати — все из нее вынесли. Бедняга, нет у него больше ничего, даже ночные горшки унесли. А нам эти кровати зимой помогли немного денег заработать. Беженцы то приходят, то уходят — бедные люди, голы и босы, как цыгане, — а мы брали с них деньги за ночевку и немного подработали. Хозяев теперь не сыщешь, бедняги удрали, кто говорит — в Рим, а кто — в Неаполь. Когда возвратятся, мы им, конечно, кровати отдадим: мы люди честные, а покуда немного подработаем. Знаешь, война есть война.

Тут Клориндо сказал:

— Не вздумай у этих двух синьор деньги брать.

Она ему с полной готовностью ответила:

— Ну, понятно, кто ж у них будет деньги брать? Ведь мы одна семья.

Клориндо добавил:

— И кормить ты их будешь, потом с тобой рассчитаемся.

Она в ответ:

— Известное дело, будем кормить. Но еда ведь у нас простая, деревенская, нужно будет им попривыкнуть, сами знаете, еда не господская.

Вскоре они ушли, и тогда я заперла дверь и почти в полной темноте села на одну из этих кроватей, рядом с Розеттой. Мы сидели молча, и вдруг я с яростью набросилась на Розетту:

— Но что с тобой? Скажи же, что с тобой? Тебя не огорчает смерть Микеле, она тебя совсем не огорчает? А ведь он тебя любил!

Я не могла разглядеть ее лица, она низко нагнула голову, и сарай уже был погружен во тьму, только услышала в ответ:

— Да, это меня огорчает.

— И ты об этом вот так говоришь?

— А как же мне еще говорить?

— Но что с тобой? Скажи мне, ну скажи же, ведь ты и слезинки не пролила, а он умер, защищая таких бедняг, как мы, умер, как святой.

Она мне ничего не сказала, и тогда я в бешенстве стала трясти ее за руку, повторяя:

— Ну, что с тобой? Говори! Я должна знать, что с тобой! Скажи же!!!

Она не спеша высвободила свою руку и сказала мне медленно и четко:

— Мама, давай оставим этот разговор.

Я промолчала и с минуту просидела неподвижно, широко раскрыв глаза и глядя перед собой, а она тем временем поднялась, подошла к соседней кровати и легла на нее, повернувшись ко мне спиной. Кончилось тем, что и я легла и вскоре заснула.

Проснулась я уже поздно вечером и заметила, что Розетты нет на кровати рядом со мной. Некоторое время я неподвижно пролежала на спине, не в силах подняться и что-либо сделать, и не потому, что устала, а просто воли не хватало. Но тут я услышала через стенку сарая, что Кончетта с кем-то разговаривает, стоя на току, и тогда я собралась с силами, встала и вышла. Кончетта накрыла стол на току, у самой двери: за столом сидел ее муж, но Розетты и Клориндо не было. Я подошла и спросила:

— Где Розетта, вы не видали ее?

Кончетта отвечала:

— Я думала, ты знаешь, она ведь уехала с Клориндо.

— Что это значит?

А она:

— Слушай, Клориндо на грузовике повез беженцев в Ленол и взял с собой Розетту, чтоб в одиночестве не возвращаться. Они, видно, завтра в полдень вернутся.

Я так и остолбенела; горько мне стало: в былое время Розетта ни за что бы так не поступила, не уехала бы, не предупредив меня, да еще с таким человеком, как Клориндо. Будто не веря Кончетте, я продолжала настаивать:

— И ничего она тебя не просила передать?

— Нет, только сказала, чтоб я тебя предупредила. Дочь у тебя хорошая, не хотела тебя будить, а потом, знаешь сама, молодость, возраст подошел, а Клориндо ей нравится, вот ей и хочется с ним одной побыть. Подходит время, когда мы, матери, детям только помеха. И мои сыновья то и дело удирают из дому к своим девушкам. Ведь Клориндо красивый парень, они с Розеттой хорошая пара.

Тут я не удержалась и выпалила:

— Не случись кое-чего, она б на этого Клориндо и глазом не повела.

Сказала я это и сразу же раскаялась, не надо было говорить, но теперь было уж поздно: эта ведьма Кончетта на меня наскочила и стала засыпать расспросами:

— А что случилось? Меня, по правде сказать, тоже удивило, что Розетта отправилась с ним так просто, не очень задумавшись, но я, знаешь, внимания не обратила, теперь вся молодежь такая. Ты мне лучше скажи, что у вас случилось?

Сама не знаю почему, может, оттого, что меня разозлил поступок Розетты, может, просто чтобы излить свою досаду хоть на Кончетту, я не удержалась и все ей начистоту выложила: сказала о церкви, о солдатах и о том, что они сделали с Розеттой и со мной. Кончетта теперь мешала похлебку и, не переставая мешать, приговаривала:

— Бедняжка, бедняжка, бедная девочка, бедная Розетта, как мне ее жаль! — Затем она села и, когда я кончила свой рассказ, заявила: — Однако знаешь, ничего не поделаешь, это война, а те солдаты, в конце концов, тоже молодые ребята, дочка у тебя молодая, красивая, вот они и не удержались от соблазна. Знаешь…

Но закончить она уж не смогла, я вдруг вскочила и, схватив нож, закричала:

— Ты понимаешь, что говоришь? Тебе невдомек, как тяжело все это было для Розетты. Ты сама дрянная потаскуха, и мать твоя тоже потаскуха, вот ты и хочешь, чтобы все женщины были под стать тебе. Попробуй хоть слово еще сказать про Розетту, и я тебя на месте прикончу, вот клянусь Богом.

Увидев меня в такой ярости, она отскочила назад и потом, скрестив руки на груди, сказала:

— Господи Иисусе, чего это ты так взбеленилась? Что я тебе такого сказала? Война войной, а молодость остается молодостью, и солдаты ведь тоже молодые ребята. Ты только не злись. Клориндо теперь сам позаботится о Розетте, а покуда он о ней будет заботиться, ни в чем у нее недостатка не будет. Вот увидишь, он торгует на черном рынке, и все у него есть: еда, одежда, чулки, туфли. Будь покойна, с ним Розетте нечего опасаться.

Словом, поняла я, что с ней разговаривать — значит лишь попусту время терять, и, положив нож на место, поела немного похлебки, не сказав больше ни слова. Но мне в этот вечер еда казалась отравой; у меня из головы все не шла Розетта — какой она была прежде и что с ней теперь сталось. Ведь Розетта убежала с Клориндо, как настоящая потаскуха, которая отдается первому встречному, она уехала, даже не предупредив меня, и, может статься, не захочет уж больше жить вместе со мной. Ужин закончился в полном молчании; а потом я ушла в сарай и кинулась на кровать, но уснуть не могла и лежала с широко открытыми глазами, напряженно вслушиваясь в тишину и вся будто оцепенев от гнева.

Розетта и на другой день не вернулась, а я провела этот день, бродя в тоске по апельсиновым рощам, то и дело выглядывая на дорогу, всматриваясь, не едет ли она. Я поела вместе с Винченцо и его женой, которая все пыталась утешить меня тем же глупым образом, с восторгом повторяя, что Розетте будет хорошо с Клориндо и что у нее ни в чем не будет недостатка. Я ей ничего не отвечала: теперь, когда я знала, что это ни к чему не приведет, у меня даже пропала охота злиться. После ужина я снова заперлась в сарае и вскоре крепко заснула. Ближе к полуночи я услышала, как дверь потихоньку распахнулась, тогда и я открыла глаза и при свете луны увидела, как Розетта вошла на цыпочках. В темноте она подошла к ночному столику, стоявшему между нашими кроватями, и немного погодя зажгла свечку. Тут я закрыла глаза, притворившись, что сплю. Теперь она стояла передо мной во весь рост, и при свете свечи я смогла увидеть, что она, как и предвидела Кончетта, одета во все новое. На ней был костюм из легкой ткани красного цвета, белая кофточка, черные лаковые туфли на высоком каблучке, и я заметила, что на ногах у нее чулки. Она сначала сняла жакет, а потом, взглянув на него пристально, повесила на стул, стоявший за кроватью, потом сняла юбку и положила ее рядышком с жакетом. Теперь она, оставшись в одной сорочке из черной прозрачной ткани, села, сняла с себя туфли и стала их рассматривать, поднеся к свече, а после поставила их аккуратно под кровать. Затем сняла через голову сорочку. Покуда она стягивала с себя сорочку — это ей не удавалось, и она, изгибаясь, то и дело пыталась помочь себе, — увидела я на ней черные подвязки с бантиками. У Розетты никогда не было подвязок — ни черных, ни другого цвета. Обычно в ходу у нее были только круглые резинки, которые она носила чуть выше колен, и вот теперь эти черные подвязки ее совсем изменили, и тело Розетты, казалось, уже не было ее телом, а стало совсем другим. Прежде это было здоровое, молодое, чистое тело, какое должно быть у невинной девушки, теперь же в нем появилось что-то вызывающее и порочное: словом, это больше не было тело Розетты, которая до сих пор была мне дочерью, а было тело Розетты, путавшейся с Клориндо. Я взглянула на ее лицо и увидела, что и оно изменилось. Свет свечи падал ей прямо на лицо, и выражение его — алчное, настороженное — было таким, как у гулящей девки, которая целый день шлялась по улицам и притонам, а поздней ночью вернулась домой и подсчитывает свою дневную выручку. Тут уж больше я не в силах была себя сдерживать и громко позвала:

— Розетта.

Она мгновенно подняла на меня глаза и потом медленно и как бы неохотно спросила:

— Мама?

Я же ей сказала:

— Где ты была? Я три дня места себе не нахожу. Почему ты меня не предупредила? Где ж ты была? Говори.

Она поглядела на меня, а потом сказала:

— Я поехала с Клориндо и, вот видишь, вернулась.

Теперь я сидела на кровати и спрашивала ее:

— Но что же с тобой, Розетта, случилось? Ведь ты уж сама на себя не похожа.

Она мне тихо ответила:

— Нет, я все та же, отчего бы мне не быть самой собой?

Я ей с горечью говорю:

— Доченька моя, кто ж его знает, этого Клориндо? Что у тебя с ним?

Тут она мне ничего не ответила, только села, потупив глаза, но за нее говорило теперь ее голое тело, на котором не было ничего, кроме лифчика и подвязок, и оно теперь было так не похоже на то, каким было прежде. Я совсем потеряла терпение, вскочила с кровати, схватила ее за плечи, стала трясти и закричала:

— Ты меня своим молчанием до беды доведешь! Почему ты мне не отвечаешь? Я знаю, отчего ты не хочешь отвечать! Ты что ж, думаешь, я ничего не знаю? Вела себя, как потаскуха, с Клориндо, а мне ты ничего не хочешь сказать: ведь тебе наплевать на мать, только бы шляться по ночам! — Я все трясу ее за плечи, а она все молчит, ну тут я уж совсем потеряла голову. — Ты хоть эту гадость сними! — закричала я, срывая с нее подвязки.

Она не пошевелилась, не возразила, только сидела неподвижно, понурив голову и почти сжавшись в комок, а я рвала эти подвязки, сдирая их с нее. Но не могла с ними справиться, уж очень крепко они были пристегнуты; тогда я швырнула ее на кровать, и она уткнулась лицом в одеяло, а я дважды ударила ее и, тяжело дыша, бросилась на свою кровать с криком:

— Ты сама не видишь, во что превратилась! Как же ты этого не видишь?

Кто знает почему, но я на этот раз ждала, что она возразит. Она же только встала с постели и теперь, казалось, была озабочена лишь своими чулками, которые я разодрала, пытаясь с нее сорвать подвязки. Один чулок распустился от бедра до колена, и она, помочив палец слюной, нагнулась и стала водить пальцем по спускавшейся петле, чтоб она дальше не ползла. Потом она сказала совсем спокойно:

— Мама, отчего ты не спишь? Знаешь, ведь уже очень поздно.

Тут я поняла, что делать действительно нечего, и повернулась к ней спиной. Я слышала, как она все еще ходила по комнате, и при свете свечи на противоположной стене могла разглядеть ее тень, но я уже не оборачивалась. Потом она задула свечу, и стало темно; я услышала, как заскрипела кровать, когда она легла, стараясь поудобней устроиться на ночь.

Теперь мне хотелось сказать ей о многом: ведь пока был свет и я видела Розетту, у меня сил не было говорить с ней, до того во мне кипела ярость при взгляде на нее, такую чужую и такую изменившуюся. Теперь мне хотелось сказать, что я ее понимаю, и понимаю, как после всего случившегося она уже не может быть прежней, и ей теперь хочется, чтобы около нее был мужчина, и она могла чувствовать себя женщиной, и зачеркнуть тем самым память о том, что с ней сделали. И еще мне хотелось сказать, что, претерпев все это на глазах у Мадонны, когда Мадонна и пальцем не пошевельнула, чтобы помешать, она уже ни во что не может больше верить, даже в Бога, и все ей теперь стало нипочем. Мне хотелось сказать ей все это, хотелось обнять ее, приласкать и поплакать вместе с ней. И в то же время я понимала, что уже не могу говорить с ней и бытье ней искренней, ведь она стала другой и, переменившись сама, изменила и меня, и теперь между нами уже нет прежнего. Словом, я много раз готова была подняться, лечь рядом с ней на кровать, обнять ее, а потом отказалась от своего намерения и наконец уснула сама.

Все то же продолжалось и в последующие дни. Розетта со мной почти не разговаривала, и не потому, что была обижена, а просто ей нечего было мне сказать; Клориндо не отходил от нее и, не стыдясь, приставал к ней у меня на глазах, то хватал ее за талию, то гладил по лицу, а Розетта покорно позволяла это делать, довольная и почти благодарная ему. Кончетта же, молитвенно скрестив руки, то и дело восклицала, что они вдвоем такая красивая парочка, а во мне все внутри переворачивалось, и я была в таком отчаянии, что не передать, но ничего не могла ни сказать, ни поделать — не было у меня больше сил. Однажды попыталась было я напомнить Розетте о женихе, который в Югославии, так она мне знаете что ответила:

— Он, наверное, тоже нашел себе какую-нибудь сербку. Не могу же я его всю жизнь ждать.

Впрочем, она мало бывала дома. Клориндо все возил ее на своем грузовике, который стал для них, так сказать, домом. Нужно было видеть, как она его слушалась и как бегала за ним: стоило Клориндо показаться на лужайке и позвать ее, как она тотчас же все бросала и кидалась к нему. А он ее звал не голосом, а свистом, как зовут собак; ей же, как мне казалось, нравилось, что с ней обращаются как с собакой, и за версту видно было, что он удерживает ее чем-то для нее новым, чего прежде она никогда не испытывала, а теперь не могла без этого обойтись, как пьяница не может обойтись без вина, а курящий — без папирос. Да, она теперь пристрастилась к тому, что навязали ей силой, и в этом, должно быть, была самая печальная сторона той перемены, какая в ней произошла; а я не могла постигнуть, как бунт против изувечившей ее силы привел к тому, что она принимала и даже сама искала эту силу, а не отвергала ее, не отталкивала от себя.

Они с Клориндо выезжали на машине в Фонди и в окрестные деревни, а порой добирались до Фрозиноне или Террачины или даже до самого Неаполя и проводили там ночи напролет; а по возвращении казалось, что она все сильнее привязывается к Клориндо, и на моих глазах, подмечавших малейшую перемену, она все больше стала походить на потаскуху. Конечно, не было у нас никаких разговоров о переезде в Рим, куда, впрочем, союзники так еще и не добрались. Клориндо тем временем давал мне понять, что даже если союзники займут Рим, то это не будет означать, что мы уедем из Фонди: в Рим еще долгое время нельзя будет попасть: сначала его объявят военной зоной, и, чтоб туда поехать, понадобится целая куча пропусков, и кто знает, когда все эти пропуска можно будет получить. Одним словом, то будущее, которое в день освобождения казалось мне таким ясным и светлым, теперь, отчасти из-за поведения Розетты, а также из-за постоянного присутствия Клориндо, совсем помрачнело, да и сама я уже больше не знала, хочу ли теперь вернуться в Рим и начать прежнюю жизнь, которая уже никогда не будет такой, как была, ведь и мы сами сейчас стали уже совсем другими. Словом, эти дни, проведенные в розовом домике, среди апельсиновых рощ, были самыми тяжелыми днями за все это время: теперь я знала, что Розетта живет с Клориндо, и знала не только по догадке, я была убеждена в этом, ведь, если можно так сказать, все происходило прямо у меня на глазах. Бывало, к примеру, когда мы уже спали, с лужайки доносился обычный свист, и тогда Розетта тотчас же вставала. Я сердито спрашивала у нее:

— Куда ты идешь в такую пору? Могу я, кажется, знать, куда ты идешь?

Она мне даже не отвечала, второпях одевалась и выбегала из дому; и в лице у нее было что-то алчное и напряженное, как в тот первый раз, когда она вернулась из Ленола и я, разглядев ее при свече, окончательно поняла, что она теперь уже не прежняя Розетта. Как-то ночью я даже застала Клориндо у нас в сарае или по крайней мере была почти уверена, что он там был, потому что меня разбудил шум и какой-то шепот, доносившийся оттуда, где стояла кровать Розетты; тогда я поднялась, села на кровати и стала вслушиваться, а потом в потемках спросила у Розетты, спит ли она, и она мне с досадой ответила:

— Ну, конечно, что ж мне еще делать? Я спала, а ты вот меня разбудила.

Я снова улеглась, не очень-то ей поверив. Должно быть, они лежали неподвижно и молча, покуда не решили, что я снова уснула. Потом Клориндо почти на рассвете тихонько вышел. На этот раз я не хотела зажигать свечу, уж лучше мне, в конце концов, не видеть их вместе в постели; когда же он вышел, а это было, как я уже сказала, на рассвете, я притворилась спящей, даже закрыла глаза, и поняла это лишь по легкому скрипу двери. Чаще всего они после ужина куда-то уезжали на грузовике и возвращались лишь поздней ночью. Так бывало почти ежедневно; любовь у них была ненасытная; у Клориндо под глазами постоянно были черные круги, и он даже как будто похудел, а Розетта с каждым днем все заметней становилась женщиной; у нее появилось даже какое-то томное и удовлетворенное выражение лица, какое бывает у женщин, когда они много и охотно встречаются с мужчиной, который им нравится и которому они сами нравятся.

Наконец, после месяца такой жизни, я стала утешать себя, думая, что, в конце концов, Клориндо — красивый парень и зарабатывает немало своими поездками и торговлей на черном рынке. Кончится тем, что он женится на Розетте, и тогда все станет на свое место. Не скажу, чтобы это мне было по душе, ведь Клориндо был мне неприятен, но, словом, я, как говорится, должна была делать веселое лицо, когда на сердце кошки скребли: да к тому же за Клориндо ведь шла замуж не я, а Розетта, и тут уж ничего не поделаешь, раз он ей нравится. Я думала, что они поженятся и уедут во Фрозиноне, где у него семья, пойдут у них дети и Розетта, может, будет счастлива. Эта мысль меня немного утешала, но сердце у меня все щемило, ведь Клориндо никогда не заговаривал о женитьбе, и Розетта тоже молчала. Как-то вечером, после ужина, когда мы зашли в свой сарай, я набралась смелости и сказала ей:

— Знаешь, я не интересуюсь тем, что вы там делаете вдвоем, но ты мне скажи, есть ли у него серьезные намерения, а если есть, как я надеюсь, то когда вы думаете пожениться?

Она сидела на кровати прямо передо мной и снимала с себя туфли. Потом приподнялась, взглянула на меня и сказала совсем просто:

— Но, мама, ведь Клориндо уже женат, у него во Фрозиноне жена и двое детей.

По правде говоря, у меня при этом ответе кровь бросилась в голову; ведь родом я из Чочарии, в наших местах у людей кровь горячая, и пырнуть кого-нибудь ножом ничего не стоит. И вот, даже не отдавая себе отчета в том, что делаю, я вскочила с кровати, бросилась на нее, ухватила за шею, швырнула на матрас и давай осыпать пощечинами. Она пыталась защищаться рукой, а я все била ее и кричала:

— Нет, я убью тебя… Ты хочешь быть потаскухой, но я тебя раньше прикончу.

Она старалась закрыть лицо руками, чтобы уберечься от моих пощечин, а сама даже не вскрикнула, даже словом не обмолвилась. В конце концов у меня дыхание захватило, и я ее оставила в покое. На этот раз она и с места не двинулась, так и осталась лежать на постели, уткнувшись лицом в подушку, и не поймешь — плачет ли она, думает ли о чем и что вообще с ней. Я пристально глядела на нее, сидя на кровати и тяжело дыша, мной овладело такое отчаяние, что и словами не передать: поняла я, что, даже если изобью ее до полусмерти, все равно ничему это не поможет, ведь теперь я бессильна и не имею над ней никакой власти, а она еще больше от меня отдалится. Наконец я со злостью сказала:

— Все-таки поговорю с этим мерзавцем, хочется мне увидеть, как твой Клориндо посмеет мне в лицо взглянуть.

Услышав это, она поднялась, и я увидела, что глаза у нее сухие, а лицо, как всегда, равнодушное и безразличное. Она спокойно сказала:

— Клориндо ты больше не увидишь, он вернулся к своей семье. Ему здесь, в Фонди, больше нечего было делать. Он вернулся в Фрозиноне, и мы с ним сегодня вечером распростились; я его тоже больше не увижу, потому что тесть ему пригрозил, что заберет дочь. А у жены деньги, и он должен был послушаться.

Меня опять как по голове стукнуло, этого я уж никак не ожидала. Да разве могла ожидать я, что она с таким равнодушием, будто дело касается не ее, сообщит мне о своей разлуке с Клориндо? Ведь он, в конце концов, был первый мужчина в ее жизни; и в глубине души я надеялась и почти верила, что они любят друг друга по-настоящему. А оказалось, что все одна ложь и он проводил с ней время, как с гулящей девкой, которая, переспав с мужчиной и получив от него деньги, расстается с ним без сожаления: нечего им сказать друг другу, будто они совсем чужие люди и никогда не встречались. Словом, Розетта на самом деле изменилась, и мне приходится еще и еще раз это повторить; но я никак не могла расстаться с мыслью, что передо мной прежняя Розетта, и потому не представляла себе, до какой степени она переменилась. На этот раз она меня совсем ошарашила, и я сказала ей:

— Значит, ты с ним путалась, а теперь он дал тебе денег — и поминай как звали, а ты об этом вот так просто говоришь?

Она ответила:

— А как же мне еще говорить?

Тут я опять вскипела, и она отшатнулась от меня, боясь, что я снова начну ее колотить, а меня это за сердце взяло, ведь всякая мать хочет, чтоб ее любили, а не боялись. Я сказала:

— Не беспокойся, больше я тебя пальцем не трону… Только душа у меня вся изболелась, когда вижу, до чего ты дошла.

Ничего она мне не ответила и стала раздеваться. Тогда я вдруг громко так и с досадой спросила:

— Кто же нас теперь отвезет в Рим? Клориндо говорил, что отвезет нас, когда союзники освободят город. Рим-то уже освобожден, но Клориндо больше нет. Кто ж нас отвезет в Рим? Завтра, будь что будет, хочу вернуться в Рим, пешком пойду, а все равно доберусь.

Она так спокойно мне ответила:

— До Рима раньше чем через несколько дней все равно не проедешь. А потом нас в Рим отвезет один из сыновей Кончетты. Оба здесь будут завтра вечером, они поехали проводить Клориндо во Фрозиноне. Дружба у них теперь распалась, и они купили грузовик Клориндо. Не беспокойся, мы вернемся в Рим.

Но и это известие не доставило мне радости: до сих пор сыновья Кончетты не показывались ни разу и были как будто заняты торговлей на черном рынке в Неаполе; но я их помнила, и они были мне куда неприятнее, чем Клориндо, если это только возможно; мысль о поездке вместе с ними в Рим мне совсем не улыбалась. Я сказала:

— Вижу, теперь тебе уж на все наплевать, не так разве?

Она взглянула на меня и спросила:

— Мама, зачем ты меня мучаешь! — и в голосе у нее как бы прозвучала прежняя любовь ко мне.

Растроганная, я ответила ей:

— Доченька, мне кажется, что ты переменилась и больше никого, даже меня, не любишь.

Она мне сказала:

— Да, я переменилась, не буду спорить, но для тебя я все та же, что прежде.

Значит, и она признавала, что переменилась, но в то же время успокаивала меня, давая мне понять, что любит меня, как прежде. Я замолчала, даже не зная, огорчаться мне или радоваться, и на этом наш разговор окончился.

А на следующий день, как и сказала Розетта, из Фрозиноне пришел грузовик, но с ним приехал лишь один из сыновей Кончетты, которого звали Розарио, а другой ее сын отправился по своим делам в Неаполь. Я уже говорила, что оба они были мне неприятны, однако Розарио мне особенно не нравился. Невысокого роста, коренастый крепыш, с очень грубым, загорелым лицом, низколобый, с волосами, доходившими до середины лба, выдающейся вперед челюстью и коротким носом, он походил на тех, кого в Риме зовут «бурино», то есть почитают за человека грубого и неотесанного и не признают за ним ни доброты, ни ума. В день своего приезда он, обычно всегда молчавший за столом, стал даже разговорчив и сказал Розетте:

— Тебе привет от Клориндо, он обещал навестить тебя в Риме, когда ты там будешь.

Розетта, не подымая глаз, сухо-пресухо ответила:

— Передай ему, чтоб не приезжал, я его больше видеть не хочу.

Тут я впервые поняла, что равнодушие Розетты было напускным и что она была привязана, а может, и сейчас привязана к Клориндо; и право, чудно даже, что ее страдания из-за такого недостойного человека огорчали меня куда больше, чем мысль о том, что ей все безразлично. Розарио спросил:

— А почему? Что ты против него имеешь? Разве он тебе больше не нравится?

Мучительно было для меня смотреть на то, как Розарио обращается с Розеттой без уважения и без всякой любезности, словно с потаскухой, которая не вправе возражать и возмущаться, и еще больнее мне стало, когда Розетта ответила:

— Клориндо со мной поступил нехорошо, он никогда не говорил мне, что женат; рассказал об этом только позавчера, когда мы решили расстаться. Покуда ему было удобно, он это от меня скрывал, а надобность пришла, взял и рассказал.

Видно, уж так судьба решила, но я перестала понимать Розетту, поэтому опять удивилась и с горечью подумала: значит, она только в последнюю минуту узнала, что у него жена и дети, а теперь говорит об этом, как будто меж ними просто вышли маленькие нелады, говорит, как настоящая потаскуха, у которой нет ни гордости, ни собственного достоинства, чтобы заставить своего любовника уважать себя. У меня дыхание захватило, а Розарио сказал, ухмыльнувшись:

— Зачем ему было тебе об этом говорить, ведь вы с ним должны были пожениться, а?

Розетта наклонила голову над миской и промолчала. Но тут вмешалась эта ведьма Кончетта:

— В прежнее время так полагалось; теперь, знаешь, с войной все переменилось, мужчины волочатся за девушками и не говорят, что женаты, а девушки гуляют с ними, не требуя, чтоб на них женились. Это раньше по-другому было, теперь все переменилось; подумаешь, важное дело, женат человек или нет, есть у него жена или нет. Это раньше по-другому было, теперь важно только любить друг друга, а Клориндо, видно, любил Розетту, стоит только посмотреть, как он ее одевал, ведь она до встречи с ним была, как цыганка, а теперь похожа на настоящую синьору.

Кончетта всегда готова была защищать преступников, она и сама была преступницей, но на этот раз, в конце концов, говорила правду: война в самом деле все переменила, и доказательство у меня перед глазами — моя дочь, которая всегда была чиста и добра, как ангел, а теперь превратилась в бездушную и грязную девку. Все это я знала, и знала, до чего все это верно, и, однако, больно и страшно было мне все это видеть и слышать. Я вскипела, набросилась на Кончетту:

— Черта с два все переменилось. Это ты со своими сынками да этот подлец Клориндо, и негодяи солдаты, и все подобные вам только и дожидались войны, чтоб душу свою отвести и делать такое, на что в обычное время вы бы никак не отважились. Черта с два, долго так длиться не может, это я тебе говорю: настанет день — и все вернется на свое место, плохо тогда будет и тебе, и твоим сыновьям, и Клориндо, ох, и как еще плохо будет! Сами тогда убедитесь, что есть еще на свете порядок, вера и закон, и честные люди, а не преступники кое-что на свете да значат.

Услышав это, придурковатый Винченцо, тот самый, что обокрал своего хозяина, сказал, покачав головой:

— Ну и золотые слова!

А Кончетта пожала плечами и заметила:

— Зачем ты так горячишься? Живи и другим давай жить, понимаешь, другим давай жить и сама живи.

Что же до Розарио, так он прямо расхохотался и заявил:

— Я вижу, ты, Чезира, — женщина довоенная, а вот все мы — брат, я, Розетта, моя мать и Клориндо — мы все народ послевоенный. Вот взгляни на меня, к примеру: я привез в Неаполь американские консервы и шерстяные армейские свитеры, продал их немедленно и нагрузил машину товаром для Чочарии; вот посмотри-ка, что я имею. — И он вытащил из кармана пачку ассигнаций и помахал ими перед моим носом. — Видишь, я задень заработал больше, чем мой отец за последние пять лет. Все теперь переменилось, прошли те времена, когда у прялок сидели. Хочешь не хочешь, а надо тебе в этом убедиться. Отчего ты так на Розетту нападаешь? Ведь и она поняла, что одно дело было до войны, а другое после, и приспособилась, жить научилась. Тебе, может, любовь никогда по вкусу не была, тебя учили, что без попа и любовь не в любовь, а без благословения вообще никакой любви не бывает. А вот Розетта теперь знает, что любовь всегда любовь — с попом или без попа. Что, Розетта, разве ты этого не знаешь? Скажи-ка своей маме, что знаешь.

Я просто была огорошена, но Розетта выслушала его спокойно и невозмутимо, ей как будто даже нравилось, что он с ней так разговаривает.

Розарио продолжал:

— Вот мы, к примеру, недавно были все вместе в Неаполе: Розетта, Клориндо, мой брат и я, как друзья настоящие, без ревности и всякой такой ерунды; и хотя среди нас была Розетта, а она всем нам нравилась, но Клориндо, брат мой и я остались друзьями, как прежде. Всей компанией развлекались, вчетвером, не так ли, Розетта, ведь правда развлекались?

Я тут задрожала как лист: поняла я — Розетта была не только любовницей Клориндо, что уж само по себе гадко, но и служила для развлечения всей банды; может, даже любовь крутила не только с Клориндо, о чем я знала, но и с Розарио, что я сейчас поняла, и со вторым сыном Кончетты, и, может, еще с каким-нибудь преступником из Неаполя, из тех, что живут за счет женщин и выменивают их друг у друга, как товар. А теперь моя Розетта была брошена, и мужчины могли делать с ней все, что им вздумается, потому что, когда ее обесчестили, она стала безвольной, как тряпка, и вместе с тем что-то ранее ей неведомое вошло в ее плоть, как огонь, и сжигало, и заставляло снова и снова стремиться к тому, чтоб каждый мужчина, который попадался ей на глаза, с ней так поступал.

Ужин закончился, Розарио, встав из-за стола и застегивая пояс, сказал:

— Что ж, я теперь прокачусь на грузовике. Розетта, не хочешь ли со мной поехать?

И я увидела, что Розетта ответила ему согласием и встала, а на лице у нее опять появилось то алчное, ненасытное и настороженное выражение, какое было в ту ночь, когда она в первый раз удрала с Клориндо и я потом разглядывала ее при свече. Не знаю, что на меня накатило, и я сказала ей:

— Нет, ты с места не сойдешь, здесь останешься.

На минуту наступила тишина, и Розарио взглянул на меня с притворным изумлением, как бы желая сказать: «Что здесь происходит? Разве мир перевернулся?» А затем, обратившись к Розетте, он будто приказал:

— Ну, пойдем же, поторапливайся.

Я еще раз, уже не настаивая, а умоляя, сказала:

— Розетта, прошу тебя, не ходи никуда.

Но она поднялась и ответила:

— Мама, мы увидимся позже. — А затем, не оборачиваясь, догнала Розарио, который ушел, уверенный в успехе; взяла его под руку и исчезла вместе с ним среди апельсиновых деревьев. Так она покорно подчинилась Розарио, как прежде подчинялась Клориндо, и он увел ее, а я ничего не могла поделать.

Кончетта закричала:

— Знаешь, мать все что хочешь может запретить дочери, на то она и мать, право имеет. Но ведь и дочь вправе уйти с мужчиной, если он ей нравится, разве не так? Матери никогда не ладят с мужчинами, которые нравятся дочерям, но все равно у молодости свои права, и нам, матерям, надо понимать и прощать, прощать и понимать.

Я ей ничего не ответила, сидела с поникшей головой, как убитая, и на лоб мне падал свет от керосиновой лампы, а вокруг нее жужжали майские жуки, и то один, то другой, обожженный пламенем лампы, падал мертвый на пол. Тут я подумала, что моя Розетта походит на одного из этих майских жуков: ее сожгло пламя войны, и она теперь мертва, по крайней мере для меня.

В ту ночь Розетта вернулась очень поздно, и я даже не слышала, как она вошла, но, прежде чем уснуть, я долго думала о ней, о том, что с ней случилось и какой она стала теперь, а затем, странное дело, мои мысли перенеслись к Микеле, и потом уж я, пока не заснула, все думала только о нем. У меня не хватало мужества, чтоб пойти навестить семью Феста и рассказать им, как сильно я переживала смерть Микеле, и так мне тяжко было, будто умер мой собственный сын, плоть от моей плоти. И эта жестокая и горькая смерть оставила след в моем сердце, как заноза. Думала я о том, что ведь это и есть война, как говорит Кончетта, и на войне погибают лучшие, они смелей, бескорыстней, честней, и их убивают, как бедного Микеле, или на всю жизнь оставляют калеками, как мою Розетту. А худшие, те, у кого нет ни смелости, ни веры, ни гордости, те, что крадут, убивают и думают лишь о себе и своей корысти, спасаются и процветают и становятся еще наглей и преступней, чем были. Думала я и о том, что, если б Микеле остался в живых, он, может, дал бы мне добрый совет, и я не уехала бы из Фонди в свою деревню, и мы не повстречались бы с солдатами, и Розетта по сей день была бы добра и чиста, как прежде. Я говорила себе: беда-то какая, что он умер, ведь для нас двоих он был отцом, мужем, братом и сыном, и хоть сам был таким добрым, но в нужную минуту умел быть и жестоким, и беспощадным к таким преступникам, как Розарио и Клориндо. У него была та сила, какой мне так недоставало, ведь он был не только добрым человеком, но и образованным, и знал много вещей на свете, и о жизни судил, поднявшись высоко, не то что я, бедная, еле умею читать и писать, и жизнь свою провела между лавкой да домом, и ничего толком не знаю.

И вдруг меня охватило невыразимое отчаяние, исступление какое-то. Я поняла, что больше не хочу жить в таком мире, как этот, где хорошие мужчины и честные женщины больше ничего не стоят и где хозяйничают преступники; после того, что случилось с Розеттой, жизнь для меня уже не имела цены, и даже в Риме, в своей квартире и лавке, я уже не буду прежней, и жизнь меня больше уже не влечет. Тут я вдруг поняла, что хочу умереть, и вскочила с постели, зажгла дрожащими от нетерпения руками свечу и подошла к стене, чтоб снять прибитую к гвоздю веревку, на которой Кончетта сушила белье. Здесь, в углу сарая, стоял соломенный стул; я вскочила на него с веревкой в руках, чтобы закрепить ее на этом гвозде или на балке крыши, а потом затянуть петлю на шее, оттолкнуть ногой стул и раз навсегда покончить со всем. В ту самую минуту, когда, держа веревку в руках, я взглянула на потолок и стала искать, за что бы ее закрепить, мне вдруг послышалось, как дверь сарая за моей спиной тихо-тихо отворилась. Я обернулась и увидела: на пороге стоит Микеле. Да, это и вправду он, и выглядит так, как в тот последний раз, когда гитлеровцы уводили его, я даже заметила, что у него, как и тогда, одна штанина была длинней и доходила до самых туфель, а другая покороче, едва касалась лодыжки. Он, как всегда, был в очках и, чтоб лучше разглядеть меня, поднял голову и посмотрел поверх стекол, как делал при жизни. Увидев, что я стою на стуле с веревкой в руках, он тотчас же сделал мне знак, словно желая сказать: «Нет, только не это, так поступать ты не должна». Тогда я спросила: «А почему не должна?» Тут он сказал мне что-то, чего я не поняла; а потом продолжал говорить, и хотя я старалась расслышать его слова, но ничего не слышала: так бывает, когда хочешь разобрать сказанное человеком, стоящим за окном, и видишь, как он открывает рот, но стекло мешает тебе слышать. Тогда я крикнула: «Говори громче, я тебя не слышу», — и в ту же минуту, обливаясь холодным потом, я подскочила на своей постели. Значит, все это было во сне: и попытка покончить с собой, и вмешательство Микеле, и его слова, которых я не расслышала. Теперь во мне оставалось только жгучее и горькое сожаление о том, что я не разобрала его слов; долго еще ворочалась я в постели, спрашивая себя, что все это могло значить; конечно же, думала я, он растолковал мне, почему я не должна себя убивать, и ради чего стоит жить на свете, и отчего жизнь в любом случае лучше смерти. Да, должно быть, он в немногих словах объяснил мне, в чем смысл жизни, ускользающий от нас, живых людей, но, наверно, ясный и понятный мертвым. На свою беду, я не смогла понять того, что он говорил, и весь этот сон походил на чудо, а чудеса, сами знаете, потому и называются чудесами, что благодаря им совершаются самые невероятные и редкостные вещи. Но чудо свершилось лишь наполовину: Микеле явился мне и помешал мне убить себя, это верно; но я, конечно, по своей вине, видно, недостойна была, не смогла понять до конца, почему я не должна покончить с собой. Значит, нужно жить. Но, как прежде, я не знала в ту минуту и, может, не узнаю никогда, отчего жизнь лучше смерти.

Глава XI

И вот наступил большой день — день нашего возвращения в Рим; но до чего же он не походил на те мечты, которые я лелеяла все девять месяцев, проведенные в Сант-Эуфемии. Тогда я мечтала о том, как весело будет нам возвращаться на каком-нибудь военном грузовике вместе со светловолосыми парнями, англичанами или американцами, которые, как и мы, будут очень довольны и веселы, а рядом со мной Розетта, спокойная, ласковая, совсем ангелок; может, и Микеле тоже будет с нами, и он наконец тоже найдет чему радоваться. И сердце у меня будет сильно биться в ожидании той минуты, когда на горизонте покажется купол Святого Петра — ведь это первое, что видишь, подъезжая к Риму, — и я полна буду всяких надежд, и голова моя пойдет кругом от мыслей о замужестве Розетты, о лавке, о моем доме. Да я, можно сказать, за эти девять месяцев обдумала наше возвращение до последней мелочи, до самой мельчайшей подробности. Видела я, как мы возвращаемся в наш дом: вот встречает нас Джованни и спокойно посмеивается, держа полупотухшую сигару в уголке рта, прибегают все соседи, а мы целуем и обнимаем их и говорим, улыбаясь: «Что ж, выкарабкались, как видите, потом вам расскажем, как все было». Я думала обо всем этом, да и о многом другом и, как сейчас помню, ловила себя на том, что радостно смеялась, предвкушая возвращение; мне уж, во всяком случае, ни разу и в голову не приходило, что все это будет совсем по-иному. Словом, я не предвидела, что, как говорит Кончетта, война — это война, позабыла я о том, что война все еще дает о себе знать и после своего окончания, подобно умирающему зверю, который еще стремится причинить зло и может ударить своей лапой. Война больно ударила нас в ту самую минуту, когда ей пришла пора нас оставить: солдаты погубили Розетту, нацисты убили Микеле, и теперь нам приходилось возвращаться в Рим на грузовике этого разбойника Розарио, и не было той радости, которую я так надеялась испытать; а сердце мое разрывалось от тоски, отчаяния и обманутых надежд.

Было это июньским утром: на добела раскаленном небе над высохшей пыльной землей сияло знойное летнее солнце. Мы с Розеттой второпях одевались: грузовик Розарио уже ждал нас на шоссе. Розетта большую часть ночи провела вне дома, я знала об этом и видела, как она пробиралась украдкой, и я испытывала все то же чувство своего бессилия, о котором уже говорила: душа моя была переполнена болью, и так хотелось все ей высказать, но я не могла рта раскрыть, чтоб вымолвить хоть слово. Все же я наконец решилась и спросила у Розетты, покуда она умывалась, стоя в углу над тазом:

— Скажи на милость, где ты ночью пропадала? — Ждала я, что она снова промолчит или отделается ничего не значащими словами, но на этот раз, сама не знаю почему, случилось по-иному. Она мне ответила голосом ясным и твердым:

— Я была с Розарио, с ним я была. И не спрашивай больше, куда я хожу, что делаю, с кем бываю, запомни теперь хорошенько и знай: гуляю с кем могу и где придется. Еще тебе хочу сказать: мне это нравится, я без этого не хочу и не могу обходиться.

Я воскликнула:

— Боже мой, но с Розарио, дочка, с Розарио, ты хоть понимаешь, кто он?

Она мне в ответ:

— С ним или с другим, мне все равно. Я уж тебе сказала: гулять буду все равно, мне только это и нравится, а до другого охоты нет. И так будет всегда; ты меня лучше не расспрашивай, от меня иного не услышишь. — Так откровенно никогда она со мной не говорила, она и вообще-то в первый раз высказалась, и я тут поняла, что пока это безумие не пройдет, надобно делать, как она говорит: молчать и ни о чем не расспрашивать. Так я и сделала: молча кончила одеваться, и она тоже оделась, стоя по другую сторону кровати.

Наконец мы вышли из сарая и увидели Розарио; он сидел со своей матерью за столом и ел хлеб с луком. Кончетта тотчас же поднялась, направилась к нам и, захлебываясь, начала, по обыкновению, свои бестолковые разговоры, которые так раздражали меня еще в первые дни нашего знакомства, а теперь каково мне было, можете себе представить!

— Значит, вы уезжаете, так, так… в Рим возвращаетесь; счастливые вы, ну и везет вам, значит, оставляете нас, уезжаете; а мы-то, бедная деревенщина, здесь остаемся, в пустыне живем, нет здесь ничего, голод вокруг, дома разрушены, все голы и босы, как цыгане. Счастливые вы, барынями в Риме заживете, там всего вдосталь: что нам англичане тут три дня давали, там круглый год давать будут. Ах, и рада же я за вас, полюбила я вас: страсть рада, когда добрым людям хорошо, когда у них удача во всем.

Тут я сказала, чтоб сразу покончить с ее излияниями:

— Да, счастливые мы, повезло нам по-настоящему, ничего не скажешь. Особое нам счастье привалило, что встретили такую семью, как ваша.

Но она не поняла насмешки.

— Ну, что правда, то правда, всем можешь сказать, семья у нас хорошая. Вам тут у нас неплохо было, мы вас как сестру с дочерью приняли, вы у нас ели, пили да спали, нужды ни в чем не видели. Мало таких семейств, как наше.

«К счастью», — хотела я добавить, но удержалась, потому что мне не терпелось уехать, пусть хоть с этим Розарио, которого я так ненавидела, лишь бы только вырваться с этой лужайки, до того тесно окруженной густыми апельсиновыми рощами, что она казалась мне тюрьмой. Мы попрощались с Винченцо, и он ответил нам, как всегда, с придурью:

— Вы уже уезжаете? Жаль, жаль. Ведь вы только что приехали! Почему бы вам хоть до августа не остаться?

Кончетта на прощание обняла нас и расцеловала в обе щеки, да так звонко и дурашливо, что эти поцелуи, как и ее слова, казались насмешкой. Наконец мы зашагали по тропинке, навсегда повернувшись спиной к этому проклятому розовому домику. На шоссе нас ждал грузовик. Мы сели в машину, Розетта рядом с Розарио, а я рядом с ней.

Розарио включил мотор и заявил:

— Внимание, поезд отходит в Рим.

Грузовик быстро тронулся с места, и мы проселочной дорогой помчались по направлению к Национальному шоссе. Было позднее утро; жгучее, сухое, полное веселой молодой силы июньское солнце палило вовсю; белая пыль покрывала дорогу, белыми стали от пыли и тропинки, ведущие к ней; стоило грузовику замедлить ход, как с деревьев, росших вдоль дороги, до нас доносилось стрекотание цикад, густо усеявших листву. И когда я слышала это стрекотание и видела эту белую пыль на дороге и на тропинках и жаворонков, которые клевали ослиный помет, а потом взмывали к сияющему небу, — у меня слезы навертывались на глаза. Да, это была деревня, милая моему сердцу деревня, где меня вскормили и вырастили; а теперь, когда начался голод и война, я вспомнила о ней, как вспоминают о старенькой матери, немало пережившей на своем веку и, несмотря на все, по-прежнему доброй, всезнающей и всепрощающей. Но эта деревня мне изменила, и все пошло прахом, да и сама я переменилась; а деревня осталась прежней, и солнце по-прежнему согревало своими лучами все, кроме моего застывшего сердца, прежним осталось стрекотание цикад, которое я так любила в молодые годы, когда радуешься жизни, и так досаждало мне теперь, когда уж не на что больше надеяться; прежним остался и запах сухой и горячей пыли, опьянявший меня, когда я была молода и рвалась к жизни, а теперь душивший, будто чья-то рука плотно закрывала мне рот и нос. Деревня изменила мне, и теперь я возвращаюсь в Рим без всяких надежд, близкая к отчаянию. Я потихоньку плакала и глотала соленые слезы, стекавшие по щекам; я все старалась отвернуться в сторону, чтоб меня не увидели Розетта и Розарио. Но все равно Розетта заметила и вдруг спросила меня:

— Отчего ты плачешь, мама? — спросила она так нежно-нежно, что во мне почти зародилась надежда: вдруг совершилось чудо и моя Розетта стала прежней. Обернувшись в ее сторону, я хотела что-то ответить, но тут увидела, что Розетта держит руку на самом бедре Розарио, и я вдруг вспомнила, что они вот уж несколько минут, как молчат и даже боятся пошевелиться. Тут я поняла, что это их молчание и эта их неподвижность были вынужденными: они позволяли себе у меня на глазах делать все, что им нравилось, а нежность в голосе Розетты была не нежностью невинности, а нежностью любви; без стыда и зазрения совести они предавались ей, покуда Розарио вел машину, в этот утренний час, как животные, которые могут любить друг друга в любом месте и в любое время дня. Тогда я сказала:

— От стыда, вот отчего я плачу.

После этих слов Розетта как бы захотела отдернуть свою руку, но проклятый Розарио снова схватил ее, прижимая к себе. Розетта с минуту сопротивлялась, а может, это мне только показалось, но затем покорно подчинилась ему; тут я еще раз поняла, что это для нее важнее моего, да и ее собственного стыда, если она еще могла теперь его испытывать.

Машина тем временем шла по виа Аппиа, а здесь по обе стороны дороги росли платаны, и свежая густая листва скрещивалась над нашими головами. Казалось, мы едем по сплошной аллее из зелени, а солнце, пробиваясь местами сквозь густую листву, бросало свои лучи на шоссе — тогда и темный асфальт светился и вздрагивал, изгибаясь, как спина полного жизни зверя с горячей кровью. Я повернула голову в сторону дороги, чтоб только не видеть, что делают Розетта и Розарио, и тогда, желая отвлечься от грустных дум, стала любоваться окрестными видами. Вот здесь разлилась вода: немцы на этом месте взорвали плотину, и теперь голубая, чуть покрытая легкой рябью гладь, из-под которой торчат верхушки деревьев и развалины домов, расстилалась там, где прежде сеяли пшеницу и пасли овец. Но вот, проехав Сан-Бьяджо, мы выскочили к побережью. Спокойным было море, легкий свежий ветерок вкось гнал бесчисленные голубые волны, а на гребне каждой волны притаился солнечный луч, который неистово сверкал, и казалось, что море поеживается под горячими лучами солнца. Так мы добрались до Террачины; тут картина оказалась еще страшней, чем в Фонди. Меня просто в дрожь бросило при виде этих домов, изрешеченных пулеметным огнем, с дырами от снарядов в стенах и окнах, черными, как глаза слепцов; или еще того хуже — сквозь эти окна мерцает голубизна, значит, уцелел лишь фасад; и повсюду горы развалин, пыль и лужи желтоватой воды, заполнившей воронки. Может, это мне показалось, но в Террачине не было ни души, безлюдно было и на главной площади, где фонтан до краев был забит известкой, и на длинных прямых улицах, которые вели к морю среди груды развалин. Я подумала, что в Террачине все, видно, происходило, как в Фонди: в первый день — ярмарка, толпы народа, солдаты, беженцы и крестьяне, раздача продуктов и одежды, радость и много шуму — словом, жизнь; а потом армия двинулась на север, в сторону Рима — и вдруг отсюда ушла жизнь и осталась только пустыня, где царили одни развалины и молчание. После Террачины мы сломя голову помчались по дороге, ведущей к Чистерне: с одной стороны был глубокий канал с зеленоватой водой, а с другой — обширная, кое-где затопленная долина, простиравшаяся до самого подножия голубых гор, сливавшихся с горизонтом. То и дело во рвах по обочинам дороги виднелся остов уже совсем заржавевшей и искореженной военной машины, с торчащими кверху колесами; глядя на нее, можно было подумать, что война прошла по этим местам много лет назад. Иногда посреди поля зеленеющей пшеницы маячил неподвижный и направленный в небо тонкий ствол танковой пушки, и лишь подъехав поближе, можно было различить, что в гуще высоких колосьев лежит неподвижный танк, похожий на смертельно раненного и покинутого зверя.

Теперь Розарио вел машину на большой скорости, держа одной рукой руль, а другой сжимая руку Розетты. Не могла я на это глядеть, ведь это было снова напоминание о том, до чего она переменилась, и вдруг, не знаю почему, я вспомнила, как Розетта хорошо поет, какой у нее нежный, музыкальный голос; дома она, делая что-нибудь по хозяйству, всегда пела, чтоб не скучать, а я часто слушала из соседней комнаты; в ее спокойном, веселом голосе, казалось, не знавшем устали и передававшем все оттенки песни, отражался весь ее нрав, каким он был в ту пору и каким больше уже не будет. Я вспомнила о пении Розетты на полпути от Террачины до Чистерны, и вдруг мне захотелось хоть на минутку вообразить ее такой, какой она была прежде. Я сказала:

— Розетта, отчего ты не споешь что-нибудь? Ты ведь так хорошо пела, спой нам красивую песню, а не то мы еще уснем чего доброго, дорога ведь такая скучная, и солнце печет.

Она сказала:

— Что ж ты хочешь, чтоб я спела?

Тут я назвала ей песенку, что была в моде еще года два назад; она тотчас же затянула ее во весь голос, не пошевельнувшись, не выпустив руки Розарио, которая лежала у нее на коленях. Но я тут же обнаружила — голос у нее уже не тот: пела она не с такой уверенностью, не так приятно, как прежде, то и дело фальшивила. Должно быть, Розетта и сама в этом убедилась, перестала вдруг петь и сказала:

— Боюсь, мама, петь я разучилась, что-то у меня охоты нет.

Хотелось мне добавить: «Нет у тебя охоты и петь ты не можешь оттого, что держишь эту руку у себя на коленях, и ты уж не та стала, и нет в тебе прежних чувств, от которых вздымалась грудь, а сама ты пела, как соловей».

Но смелости у меня для такого разговора не хватило. Тут Розарио сказал:

— Что ж, если хотите, так я вам спою, — и затянул своим хриплым голосом разухабистую песню.

Теперь я уж совсем расстроилась — и потому, что Розетта больше не могла петь, и оттого, что запел Розарио. Тем временем грузовик несся стрелой по дороге, и мы вскоре добрались до Чистерны.

Здесь, как в Террачине, все было в полном запустении. Особенно мне запомнился фонтан на площади в окружении разрушенных, пробитых снарядами домов, стоящих полукругом; фонтан был завален кусками штукатурки, а посредине на пьедестале возвышалась статуя, но вместо головы у нее торчал черный железный крюк, одна рука совсем была отбита, у другой не хватало кисти. Статуя казалась живым существом именно потому, что у нее не было ни руки, ни головы. Тут даже пса бродячего трудно было увидеть: люди, должно быть, еще прятались в горах или скрывались где-нибудь среди развалин. За Чистерной дорога пошла среди леса; здесь рос пробковый дуб, и вокруг не видно было ни жилья, ни человека, только трава зеленая да редкие, искривленные стволы пробкового дерева, такие красные, что казалось, с них ободрана кора. Погода теперь уже не была такой хорошей, с моря принесло небольшие серые тучи, напоминавшие веер, и этот веер раскрывался все шире и шире, покуда не стал огромным, и ручка его была повернута к морю, а сам он теперь закрыл собой все небо.

Солнце скрылось, и тогда здешние места, где рос искривленный светло-красный и, казалось, страдавший от этого дуб, предстали перед нами в тусклом и бледном свете. Кругом была полная тишина, хотя мотор не умолкал ни на секунду; в природе царило безмолвие, не нарушаемое даже пением птиц и цикад. Розетта теперь задремала, а Розарио курил, сидя за рулем и бросая взгляд на белые столбики с обозначением километров, либо смотрел вдаль, туда, за пробковые деревья, никого и ничего не видя. Мы доехали до поворота, и тут я чуть не расшибла себе лоб о переднее стекло, потому что в ту минуту разглядывала лес. Меня откинуло назад, и тогда я увидела, что дорога во всю ширину загорожена срубленным телеграфным столбом; в то же мгновение из-за деревьев вышли трое и замахали руками, требуя, чтоб машина остановилась. Розетта спросила, очнувшись: «Что случилось?» — но ей никто не ответил, да и сама я ничего не понимала, а Розарио тем временем уже вылез из машины и решительной походкой направился к этим трем людям. Я хорошо их запомнила и даже сегодня узнаю среди тысячи других: они, как, впрочем, и все в эти дни, были одеты в отрепья, один из них, низкорослый и широкоплечий блондин, был в костюме коричневого бархата, второй оказался высоким и тощим человеком средних лет, с вытянутым от худобы лицом, глазами навыкате и черными с проседью волосами, торчащими в беспорядке; третий был молодой парень, каких много, — темноволосый и круглолицый, пожалуй, по наружности похожий на Розарио. Я заметила, что Розарио, вылезая из машины, быстрым движением вытащил из кармана пакет и засунул его под сиденье. В пакете, должно быть, подумала я, деньги, и тогда мне сразу стало ясно, что эти трое на дороге — грабители. Все остальное произошло в одно мгновение, на наших глазах: онемевшие от страха, мы с Розеттой глядели сквозь грязное, запыленное, покрытое раздавленными насекомыми стекло кабины, через которое видно было, что начинался дождь, и тускло-серое, в сплошных облачках небо казалось нам еще печальнее, еще тревожнее. Сквозь стекло мы видели, с какой решимостью — трусом он никогда не был — Розарио подошел к этим троим и как они стали ему угрожать. Мне видна была спина Розарио и лицо того блондина, который разговаривал с ним; у него были красные губы и рот слегка набок, а в уголке рта не то сыпь, не то прыщ. В общем, блондин что-то говорил, а Розарио отвечал, затем блондин сказал еще что-то, и когда Розарио снова ему ответил, тот вдруг поднял руку и схватил Розарио за воротник у самого горла. Розарио встряхнул плечами, сначала правым, потом левым, чтоб высвободиться, и я в ту же минуту ясно увидела, что он запустил руку в задний карман брюк. Почти тотчас же раздался первый выстрел, а за ним еще два, и я подумала, что стрелял Розарио. На самом же деле он обернулся к нам и будто хотел направиться к грузовику, с опущенной головой и как-то удивительно неуверенно, а затем вдруг упал на колени, опершись руками о землю, постоял так одно мгновение, по-прежнему с опущенной головой, словно раздумывая над чем-то, а затем взял да и повалился на бок. А те трое, даже не взглянув в его сторону, направились прямо к грузовику. Блондин, все еще сжимавший револьвер в руке, вскочил на подножку и, заглянув в кабину, проговорил, тяжело дыша: «А вы марш отсюда, выходите, живо выходите». Говоря с нами, он размахивал револьвером, может, не столько, чтобы пригрозить нам, сколько желая дать понять, что надо выходить. Двое других тем временем убирали столб с дороги. Я поняла, что — хочешь не хочешь — нужно им повиноваться. Сказав Розетте: «Ну, вставай, пойдем», — я стала открывать дверцу кабины. Но тут блондин, который уж почти залез в кабину, вдруг взглянул на дорогу, и я заметила, что те двое подают ему какие-то знаки, будто желая предупредить, что произошла внезапная заминка. Он выругался, соскочил с подножки, догнал своих приятелей, а потом я видела, как все трое опрометью побежали по лесу и быстро исчезли, перебегая от одного дерева к другому. Теперь нам только и были видны отодвинутый в сторону телеграфный столб и тело Розарио, неподвижно лежащее посреди дороги. Я сказала Розетте:

— Что мы теперь делать будем?

Но почти в ту же минуту рядом с нами появилась маленькая открытая машина с двумя английскими офицерами и солдатом за рулем. Машина замедлила ход, потому что тело Розарио преграждало дорогу, хотя все же можно было проехать между ним и самым краем рва; офицеры повернули головы, взглянули на тело, потом на нас, а затем я увидела, как один из них подал знак шоферу, как бы желая сказать: «Кто умер — умер, а мы едем дальше», — и машина тотчас же тронулась с места, медленно объехала тело Розарио, а затем снова набрала скорость и быстро исчезла за поворотом в глубине дороги. Тогда, уж сама не знаю как, я вспомнила о деньгах, запрятанных Розарио, и, быстро протянув руку, схватила пакет и засунула себе за лифчик. Розетта заметила это и взглянула на меня чуть ли не с укором. Неожиданно раздался сильный скрип тормозов, и рядом с нами остановился грузовик.

На этот раз нам повстречался итальянец, человек низенький, с большой лысой головой, с бледным, покрытым потом лицом, выпученными глазами и такими длинными усами, что они доходили до середины щек. Он глядел на нас испуганно и недовольно, но в то же время без злобы, как человек, которому долг велит быть мужественным, но он в тоже время проклинает в душе судьбу, заставляющую его волей-неволей идти на смелый поступок. Не покидая грузовика и не выпуская из рук руля, он быстро спросил:

— Что здесь случилось?

Я ему ответила:

— Нас остановили, убили этого парня, а потом удрали. Хотели, видно, обокрасть нас. А мы две беженки, и теперь…

Но он прервал меня:

— В какую сторону удрали?

Я показала, те удрали в сторону леса, и он, взглянув на лес своими испуганными, вытаращенными глазами, сказал:

— Ради Бога, если хотите добраться до Рима, скорей пересаживайтесь в мой грузовик, только быстро, ради Бога, быстро.

Я поняла, что, если буду размышлять, он уедет; вот почему я поспешила вылезти из машины, потащив Розетту за руку. Но тут он снова закричал нам своим недовольным голосом:

— Отодвиньте это тело, отодвиньте его, не то я не смогу проехать.

Я взглянула на дорогу и поняла, что он действительно не сможет проехать между телом Розарио и рвом, ведь его грузовик намного шире машины с английскими офицерами.

— Только быстрей, ради Бога, быстрей, — снова просил он своим плаксивым голосом, и тогда я будто очнулась и сказала Розетте: «Помоги мне», — а потом направилась прямо к телу убитого. Покорно лежал он на боку, подняв руку к голове, словно желал ухватиться за что-нибудь, но не успел этого сделать. Я нагнулась и схватила его за ногу. Розетта тоже нагнулась и взяла его за другую, и тогда мы с трудом, он ведь был тяжелый, оттащили его в сторону, поближе ко рву, и плечи, голова и длинные, безжизненно вытянутые руки волочились по асфальту. Розетта первая потащила Розарио за ногу, а я тотчас же последовала ее примеру, а потом поспешно склонилась над покойником с непонятным чувством, будто боялась, что он еще жив: ведь у меня на груди лежал пакет с его деньгами, и мне хотелось сохранить эти деньги, в нашем положении они бы мне очень пригодились, вот почему мне не терпелось убедиться, что он на самом деле уже мертв. Да, он был мертв; я поняла это, взглянув в его открытые, блестевшие и неподвижные глаза, устремленные куда-то вдаль. Признаюсь, в ту минуту я вела себя как человек корыстный и низкий, ну, скажем, точно так, как вела бы себя Кончетта, поступая по своей присказке: «Война есть война». Я забрала деньги покойного, из-за этих денег я и боялась, что он еще жив; теперь же, убедившись, что он действительно мертв, я хотела искупить эти свои гадкие мысли, совершив церковный обряд, и, покуда сидевший за рулем человек нетерпеливо кричал мне: «Будь покойна, он мертв, теперь уже ничего не поделаешь», — я склонилась над Розарио и двумя пальцами, указательным и средним, перекрестила ему грудь в том самом месте, где на черном пиджаке виднелось большое темное пятно. В ту минуту, когда мои пальцы касались пиджака, я почувствовала, что сукно пропитано чем-то влажным и липким; потом, когда мы вместе с Розеттой бежали к грузовику, я мельком взглянула на свои пальцы и увидела на них багряные следы еще ярко-красной, незапекшейся крови. При виде их я вдруг смутно ощутила укоры совести, почти ужас перед самой собой, ведь я лицемерно осенила крестом только что ограбленного мною человека. Я надеялась, что Розетта ничего не заметила, но когда я вытирала пальцы о подол юбки, то увидела, что дочь глядит на меня, и тут мне стало ясно, что она все поняла. А потом мы уселись рядом с неизвестным человеком, и грузовик тронулся в путь.

Незнакомец вел машину, низко согнувшись над рулем, будто вцепился в него обеими руками, глаза у него при этом просто вылезли на лоб, а лицо было бледным, он тяжело дышал, дрожа от испуга; я же все еще продолжала думать о деньгах, лежавших у меня на груди, а Розетта глядела прямо перед собой, и лицо у нее было такое неподвижное и равнодушное, что на нем невозможно было обнаружить хоть какое-нибудь чувство. Я подумала, что мы все трое, каждый по-своему, не проявили ни малейшего милосердия к Розарио, которого убили, как бродячего пса, а мы теперь бросили посреди дороги. Со страху водитель грузовика даже не вышел из машины, чтобы убедиться, жив он или мертв; я же из-за этих денег больше всего была озабочена тем, чтоб удостовериться, что он действительно мертв; а Розетта только и сделала, что оттащила его за ногу ко рву, будто смрадный труп животного. Значит, не было у нас к Розарио ни жалости, ни сочувствия, ни простой человеческой симпатии; человек умирал, а другим было на это наплевать, у каждого, дескать, свои заботы. Словом, как говорит Кончетта, это была война, и я теперь боялась, что война останется в наших душах еще надолго после того, как она будет окончена. Но из нас троих Розетта своим поведением пугала меня больше всего: ведь всего полчаса назад она забавлялась с Розарио, покорно повиновалась ему, удовлетворяя все его желания, а теперь она сидит рядом со мной, неподвижная, безразличная, равнодушная, с сухими глазами, без тени чувства на лице. Я раздумывала над этим и говорила самой себе, что все перевернулось вверх дном и жизнь стала нелепой, без конца и начала; и все, что раньше было важным, теперь стало бессмысленным, а то, что раньше не имело значения, приобрело вдруг огромный смысл.

И тут внезапно произошла странная вещь, какой я и не могла ожидать: Розетта, которая, как я уже сказала, до сих пор не проявляла никаких чувств, вдруг запела. Сначала робким и как бы приглушенным голосом, а потом все громче, звонче, уверенней. Она запела ту самую песню, какую я недавно просила ее спеть, но тогда она не сумела этого сделать и оборвала песню на первой строфе. Эта песенка была в моде года два назад, и, как я уже рассказывала, Розетта обычно распевала ее, занимаясь домашними делами; песенка не какая-нибудь там особенная, скорее слащавая и глупая; сперва мне показалось странным, что она запела ее теперь, после смерти Розарио; я в этом увидела еще одно доказательство ее бесчувственности и полного равнодушия.

Но потом вспомнила, как я попросила ее спеть эту песню и она ответила мне, что у нее пропала охота петь. Я тогда еще подумала, до чего ж моя Розетта переменилась, если больше петь не хочет, и тут я сказала себе: может, она сейчас запела, чтобы показать мне, что все это неправда и она все та же прежняя Розетта, добрая, нежная, невинная, как ангелок.

Раздумывая над этим, взглянула я и увидела, что глаза у нее полны слез, а слезы так и льются из широко открытых глаз и катятся вниз по щекам; тут мне вдруг стало ясно: нет, напрасно я опасалась, она не изменилась. Этими слезами она оплакивала Розарио, которого убили безжалостно, как пса, и себя, и меня, и всех, кого война погубила, искалечила, наизнанку вывернула, а это значит в конце концов, что в глубине души не изменились ни она, ни я, укравшая деньги у Розарио, ни все те, кого война за эти годы уподобила самой себе. Вдруг я почувствовала себя совсем спокойной, а от этого спокойствия внезапно промелькнула у меня мысль: «Как только приедем в Рим, вышлю эти деньги матери Розарио». Молча протянула я свою руку к руке Розетты и крепко сжала ее в своей.

А Розетта все пела и пела эту свою песенку, а машина тем временем мчалась в сторону Веллетри, и умолкла Розетта лишь тогда, когда слезы перестали катиться у нее из глаз. Тут человек, сидевший за рулем — скорее трус, чем негодяй, — должно быть, понял кое-что и вдруг спросил:

— Кем вам приходился этот парень, которого убили?

Я поспешила ответить:

— Да никем. Просто знакомый с черной биржи, предложивший отвезти нас в Рим.

Но он, снова охваченный страхом, поспешно добавил:

— Не говорите мне ничего, знать ничего не хочу, ничего не видел, ничего не знаю. В Риме я вас оставлю, и помните, мы друг друга не знали и никогда не видели.

Я ему сказала:

— Ведь ты сам полез с вопросами.

Он ответил:

— Да, ты права, но забудь, что я тебя спрашивал, забудь об этом.

Наконец в глубине обширной и зеленой равнины показалась длинная полоса желтовато-белого цвета: то были предместья Рима. А за этой полосой, возвышаясь над ней, вдали ясно обозначился на сером фоне неба серый купол собора Святого Петра. Бог знает, как я весь этот год мечтала снова увидеть там, на горизонте, этот милый моему сердцу купол, такой маленький и в то же время такой большой — его можно было принять и за холмик, и за гору, — такой величественный, хоть он и казался тенью, такой успокаивающий душу, ведь он был близким, своим, и тысячу раз я его видела и разглядывала. Ведь этот купол означал для меня не только сам Рим, но в нем воплощались вся моя прошлая жизнь в Риме и спокойствие тех дней, которые были прожиты в мире с самой собой и с другими людьми. Там, на горизонте, высился купол и будто говорил мне — теперь я могу спокойно вернуться к себе домой, и после стольких перемен и бед жизнь моя снова потечет своим чередом. И он говорил мне еще, что этой новой своей надеждой я обязана Розетте, ее песне и ее слезам. Без ее страданий в Рим не смогли бы вернуться две ни в чем не повинные женщины, уехавшие отсюда год назад и превратившиеся за время войны и по ее вине одна — в воровку, другая — в проститутку. До чего горько все это.

Тут я вспомнила Микеле, которого не было с нами в эту столь долгожданную минуту возвращения и уже больше никогда не будет с нами; вспомнила тот вечер, когда он, сидя в лачуге на горе в Сант-Эуфемии, вслух читал нам евангельскую притчу о Лазаре и злился, что крестьяне ничего не понимали, и кричал, что все мы, как Лазарь, умерли в ожидании воскрешения. Тогда эти слова Микеле оставили меня в недоумении, теперь же я поняла, что он, по сути, прав и что было время, когда мы обе, и я, и Розетта, умерли для любви, которая нужна и другим, и нам самим. Но в последнюю минуту горе наше воскресило нас, вот почему эта притча о Лазаре в какой-то мере подходила к нам: благодаря пережитым страданиям мы в конце концов сумели найти выход из войны, бросившей нас в могилу равнодушия и жестокости, смогли снова найти путь своей жизни. Правда, жизнь эта была жалкая, полная мрака и заблуждений, но все же это была та единственная жизнь, какую нам суждено было прожить. Не сомневаюсь, так сказал бы и Микеле, если бы сейчас был с нами.

Примечания

1

Чочара — крестьянка из Чочарии, горной местности к югу от Рима.

2

Чочи — род обуви из овечьей шерсти, подвязываются веревкой, как лапти.

3

25 июля 1943 года — день падения диктатуры Муссолини.

4

Фешенебельный квартал в предместье Рима.

5

Так назывались фашистские детская и юношеская организации.

6

Мертвец (ит.).

7

Глупый, придурковатый (ит.).

8

Низовая организация итальянской фашистской партии.

9

Форма обращения в Италии к духовному лицу, а на юге страны — вообще к пользующимся уважением людям.

10

Чиновник, назначавшийся в фашистской Италии на должность мэра.

Content

Альберто Моравиа
ЧОЧАРА

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Примечания