Олег Раин

ТЕЛЕФОН ДОВЕРИЯ

Фантастическая повесть

В этот побег Тошибу мы взяли впервые. Чтобы не обижался потом и не ныл. Хотя кого пугали его обидки. Если честно, и в этот раз не взяли бы. Это уж я словечко перед парнями замолвил. Гольян с Дустом высказались против, — они обычно всегда встречали чужие предложения в штыки, остальным же было фиолетово. После урока, на котором преподаватель Рэм Павлович (мы звали его Хоботом) рассказал нам про живое озеро Зыбун, в побег готовы были идти с кем угодно. Костя Скелетон — единственный, кто высказался не сразу, — хорошо понимал, что ждут именно его решения, а потому некоторое время прислушивался к себе, сосредоточенно хмурил лоб и даже чуть шевелил губами. То есть раньше я думал — это у него игра такая. Ну, вроде как туман напускает для пущей важности. А потом понял и поверил, что все правда: Скелетон и впрямь настраивался, а после делал усилие и нырял. Либо, значит, в человека, либо в будущее. Он это неплохо умел. Куда лучше, чем объяснять потом результаты. Никто до сих пор не понимал, как удается ему почувствовать завтрашний день.

Вот и мне виделись картинки одна глупее другой. Будто он, значит, обращается в призрака, затем ныряет в мозг клиента, а там вдруг оказывается на перекрестке. И одна, значит, дорога ведет в светлое будущее, другая — в мутное прошлое, остальные еще в какую-нибудь тьмутаракань. Ну а он, значит, стоит и выбирает…

Как бы то ни было, но шагать в прошлое у Скелетона получалось обычно хуже. Он ведь и мне память размораживать пытался. Ничего не вышло. Хотя Костик старался, я это чувствовал. Получалось до дикого болезненно, чуть не до рвоты. Гольян потом объяснял, что память специально так минировали — создавая что-то вроде защиты от таких, как Скелетон. Ну не гады ли! И потому погрузиться в мое прошлое у Костика никак не выходило. Нужную дорожку он вроде нашаривал, да только, по его словам, тут же и увязал в какой-то мути — не то в болото попадал, не то в джунгли какие.

Вот и с Тошибой — пареньком угловатым, не очень проворным — процедура затянулась. Может, не стоило мудрить, но перед особо дерзкими побегами мы старались страховаться. Имелся уже печальный опыт. Потому Скелетон и проделал свой давнишний фокус. Выкатил, стало быть, без того выпуклые глазищи, а после с шипением задышал. И все. Тошиба, сидевший напротив него, обмяк — и даже сознание как будто потерял. А минут через десять Скелетон пришел в себя и объявил, что все нормально. Говоря понятным языком, это означало, что будущее у Тошибы дней на пять-шесть вперед точно угадывается.

— И нечего было тянуть! — завопил Дуст, самый нервный и нетерпеливый из всей нашей банды. — Если с этим тюфяком ничего не случится, и с нами порядок будет…

Скелетон спорить не стал. Как я заметил, эти погружения да выныривания из чужих судеб его порядком выматывали. Порой приходил в себя настолько взмокший и бледный, что смотреть было страшно. Точно в проруби побывал или в колодце каком. Иногда шел отлеживаться, а бывало в туалете запирался, воду на лицо лил, горло полоскал, плевался, точно и впрямь наглотался какой гадости.

Однако в случае с Тошибой все прошло легче. С датчиками слежения управились быстро. Один срезали бритвой, еще два заглушил руками Тимур. Тошиба и эту процедуру перенес вполне стойко. Даже пытался изобразить на лице этакое самурайское пренебрежение. Получилось довольно шкодно, и я едва не расхохотался. Ну не получалось у меня серьезно воспринимать этого симпатягу! То есть выглядел он вполне солидно — рослый, с симпатичным причесоном, во взгляде что-то азиатское. Кому другому такой прикид — и стал бы авторитетом. А Тошиба марки не удержал, в первый же день появления в интернате с аппетитом умял столовский комплекс, чем вызвал рвотные рефлексы у половины старшегруппников. А уже вечером после минутной беседы получил в глаз от Чебура. То есть получить-то получил, а сдачи не дал! Это от Чебура — низкорослого, слюнявого фендрика, которого в Ковчеге (это мы так заведение наше называли) треть парней вовсе не замечала — все равно как случайную муху или комара. Короче, облажался Тошиба. Опарафинился по полной. Мог бы положить Чебура на пол и войти в круг нормальных парней, а он что-то бормотать начал, дипломатию разводить. Уж на что Чебур был долгодумом, а тоже смекнул про слабину новичка, — тут же приложился по второму разу. Я бы мимо прошел, да только на Тошибу еще Мятыш с Дустом прыгнули. Это уже стадное что-то сработало… Ладно, Мятыш-глупыш, но на Дуста я давно зуб имел. Знал, что это он у меня брюки клеем мажет. И жвачку в карманы тоже подбрасывал он. Доказухи, понятно, не было, но я нутром чуял — его почерк. А тут и повод подвернулся: типа, трое на одного. У нас в интернате, конечно и четверо могли отбуцать одиночку, но это когда за дело и не новичка, а так…

Короче, Дуст у меня враз превратился в птичку, пролетев от стены к стене безо всяких крыльев. А после еще и по коридору хорошо проехался. Ну а пока я с ним разбирался, у Чебура с Мятышем и дух боевой поослаб. Они ведь решили, что я за Тошибу вступился, — ну и отсемафорили «малый назад». Я же с тех пор обзавелся другом и поклонником, способности которого оценил много позже…

Словом, с датчиками и чипами мы давно научились управляться. Это превратилось почти в традицию, а те, кто побаивался, оставались в Ковчеге и прикрывали нас здесь. Все прочие привычно повторяли обряд очищения. Викасик, вооружившись перочинным ножиком, преспокойно прогрела его над огнем и на глазах сотоварищей с демонстративным спокойствием выковырнула из собственного запястья пуговку чипа. Еще и кровь сама остановила. У Гольяна такая же фиговина сидела в пояснице, и ее выжгли обыкновенной переносной СВЧугой. Более быстро, хотя тоже болезненно. Ну и другие наскоро прооперировались. За исключением Скелетона и Тимура. Эти, как обычно, затихарились на несколько минут в углу — изобразили что-то вроде нирваны. А может, и впрямь в транс входили. Ну а когда выползли на свет божий, то чипов уже не было ни у того, ни у другого. Только по крохотному багровому рубцу на коже. Красавы, короче. Хотел бы я так причащаться! Глазки закрыл, поворковал шепотом лабуду всякую, — и нет ничего. Вместо этого пришлось тоже пластать бритвой по живому. И скажите еще, что это несложно! Для начала сами попробуйте. Были, конечно, и среди нас безбашенные, — тот же Дуст, к примеру, утверждал, что все фигня, что это как ногти подстричь. Только он же полный креозот! Ни шуток не понимает, ни боли не чувствует. А если нет боли, о каком героизме может идти речь?

Короче, так мне завидно стало, так обидно, что я и кровь сразу не сумел остановить. Совсем, блин, разволновался. Прямо беги и прижигай какой-нибудь перекисью. Позорево, в общем. Чтобы успокоиться, я по коридору прошелся, в библиозал заглянул. А там уж само собой так вышло, что юркнул в нашу интим-кабинку. Заперся на щеколдочку и телефонную трубку снял. Поговорил, в общем, поплакался…

Ночью-то каждый с собой наедине. Хочешь, спи, а не получается, вспоминай прошлое. У кого-то, может, и выходит забыть, а я наоборот стараюсь вспомнить побольше и самого разного. Если что приходит в голову, гоняю и гоняю по кругу — с деталями, с запахом, с полной озвучкой! Потому что если и это забыть, что же мне тогда останется? Одно скользкое настоящее — с его дурными уроками, с ребячьми разборками, с трепом, в котором врак и бахвальства всегда было больше, чем правды.

В общем, главное дело было излажено, и ночью, когда преподы рассосались по комнаткам, народ дружно рванул за периметр. Серия привычных перебежек — и ДВЗ СС осталось у нас за спиной.

ДВЗ СС — это мы и есть. Не дивизия СС, не подумайте чего, просто детское воспитательное заведение со спецуклоном. Старинный особняк в три этажа, с двумя симпатичными башенками, с приличными спортплощадками, с бассейном, огородом и теплицами. Одним словом — Ковчег. Да, еще забыл сказать про наш заборчик. И не забор даже, а целую стену метра в четыре с лишним высотой, с полевым барьером, с бдительной оптикой и акустикой. Только кого и когда это останавливало?

Пока Тимур колдовал с охранной электроникой, мы одолели периметр и одним броском пересекли открытое пространство. Уже, у опушки леса чуть задержались, поочередно похлопав по массивному, торчавшему из земли валуну. Малышню Ковчега в шутку пугали, рассказывая, что это лысина спящего в недрах великана. А камень и впрямь напоминал верхнюю половину черепа. Складчатый лоб угадывался только со стороны, обращенной к ДВЗ, а чуть ниже — уже почти в земле просматривались надбровные дуги. Было бы интересно откопать камешек, однако никто, понятно, этого не делал. Зато появилась забавная традиция похлопывания — вроде как на счастье. Шлепнешь покрепче — и, стало быть, наверняка вернешься. Зубарь не слопает, и патруль не арестует.

Кстати, про каменюгу эту Гольян рассказывал, что она движется. Сама собой от севера к югу. И Хобот подтверждал, что наша «каменная лысина» из камней-ползунов. Вроде как есть такие на планете валуны и скалы, что умеют двигаться. Куда и зачем, ученые и головы ломать перестали. Да и кому это сейчас интересно? Хотя я лично считал, что это еще одна форма жизни, только и всего. Есть, значит, животные, есть деревья, а есть камни. И у всех, наверное, своя душа, свои мечты и желания. Вот они и тянулись кто куда — деревья к солнцу, а камни — к каким-нибудь загадочным полюсам. А то, что мы их не понимаем, так и им нас понять было почти невозможно. Попробуйте-ка, вообразите себя мудрой и большой скалой, посмотрите сторонним взглядом на человечество — и поймете, что я прав…

Транспортный магнитопровод тянулся к северу от нашей зоны. Даже на расстоянии было слышно, как гудят проносящиеся там составы. А вот к югу простирался заповедник. Здесь и лес с болотами не трогали, и старую дорогу решили оставить. Высоченная насыпь, бетонные шпалы, рельсины — все было на своем законном месте. Словом, тот еще раритет. Мы сюда уж не помню сколько раз приходили — глазели на грохочущие поезда. Конечно, бегали они тут редко, но что-то, видимо, еще перевозили. А может, ржавчине, таким образом, не давали устояться. Все равно как в старых металлических трубах. Это Скелетон предположение такое сделал. То есть там, где стоячая вода, все и рушится, и ржавеет быстрее, — затем и придумали такую движуху. Прокатится туда-сюда армада вагонов и точно массаж сделает — промнет и простучит железнодорожный хребет — шпалу за шпалой, позвонок за позвонком. А что? Даже музейную редкость надо обметать и поддерживать в рабочем состоянии, вот и старой дороге не давали окончательно загнуться.

Шагали как обычно — колонной. Так было удобнее. Впереди, конечно, худой и длинный Скелетон, сразу за ним качающийся как маятник вечно сердитый Гольян. Этих двоих можно было куда хочешь отправлять — безо всяких компасов и инструментов прошли бы на любой самый засекреченный объект. Всего, что они умели, наверное, не знали даже они сами. Да и все мы много чего не знали о себе. Во-первых, медобработка и чистка памяти, а во-вторых… То есть, может, и враки, но Гольян как-то рассуждал о системе вентиляции в Ковчеге — вроде как все было суперстранно и подозрительно. Они со Скелетоном вообще такие вещи отменно чувствовали. Викасик, или Вика, единственная девчонка в нашей команде, тоже всерьез утверждала, что нас всех травят сонным газом. Вроде как есть такие специальные смеси — можно отравить напрочь, а можно и приглушать активность коры головного мозга, снижать сообразительность, интуицию. В общем, все зависит от концентрации и конкретной формулы смеси. Как ни странно, но дикое это предположение многие воспринимали на полном серьезе. Даже Скелетон и тот призадумывался. Получалось, что в Ковчеге мы ходили, как мухи сонные, а на воле начинали потихоньку оживать. Что-то в этом было, я и сам подозревал. Ну а Викасик, даром что девчонка, чувствовала некоторые вещи куда лучше мальчишек…

Скелетон поднял руку, колонна замерла на месте. Только Дуст с Хомой продолжали вполголоса перепираться. О чем-то спорили, даже тычками обменивались. Только драки в пути нам не хватало! Гольян поднял с земли камушек, обернувшись, запустил в спорщиков. Конечно, не промахнулся Соколиный глаз! Хома болезненно ойкнул, а Дуст удовлетворенно кивнул.

— Правильно. Так и надо щеглу…

— И тебе добавлю! — пригрозил Гольян, спорщики примолкли. Если Скелетон что-то чует, это серьезно. Ладно, если зайца засек, а если кого пострашнее? Вепря, например, или вовсе какого-нибудь зубаря? Ни того ни другого я в жизни не видел, но парни про зубарей любили рассказывать. Истории при этом были одна ужаснее другой. На них ведь и охоты специальные проводили — с дисками, с беспилотниками, с вертолетами. Чуть ли не со спутников отслеживали. Потому как один зубарь — это уже нехило, а если семья или небольшая стая, тут впору чрезвычайное положение объявлять. Это уже без шуточек! Вот и в нашей местности, по слухам, миграция началась. То ли шугнули их откуда-то, то ли сами снялись и двинули сюда стаей.

Между прочим, похожие вещи творились в морях-океанах. Это уже Скелетон из информационных потоков навылавливал. Вроде как морские чудища вакцинацию воспринимали еще более строптиво, и мутации среди акул, косаток, китов и кальмаров принимали вовсе невообразимые формы. По слухам, армады косаток нападали на боевые суда, а последние, в свою очередь, перемешивали океан глубинными бомбами. Подробностей мы, разумеется, не знали, однако были в курсе, что с некоторых пор и в наших скромных пампасах дикие звери перестали быть редкостью…

— Олень, — выдохнул, наконец, Скелетон. — Нормальный, без выкидонов. В том лесочке.

— Большой? — поинтересовался Мятыш.

— Ничего, приличный такой, с рогами…

Конечно, никакого оленя мы не увидели. Да и как тут увидишь? До него, может, километр, а то и больше. Просто Скелетон умел чувствовать. А это получше любого зрения. Костлявая его рука опять подала знак, колонна тронулась дальше. Жухлая трава кусала и царапала щиколотки. Тут и там тропку пересекали змеистые корни деревьев, но Мятыш и тут умудрялся что-то такое подбирать с земли, рассматривать, прятать в карманы.

Хобот как-то рассказывал нам о собирательстве. То есть это давно было — аж до Древней Греции. Так вот, гены тех собирателей, несмотря на отдаленность событий, явно пробивались в нынешних поколениях. По крайней мере, Мятыш был точно стопроцентным побирушкой, всякие там щепки, камушки и прочие проволочки были предметом его буйных восторгов. А уж хламом вроде гвоздиков, винтиков и крышек от бутылок он готов был забивать закрома до отказа.

И все равно мне Мятыш нравился. Может, потому, что был он в нашей ватаге самым мелким. Шебутной, шустрый, горластый, но все равно мелкий. Ростиком мне по грудь, личико чуть припухшее — все равно как у ангелочка с картины. При этом на щеках ямочки симпатичные, кудряшки на лбу и еще за ушами. Такого бы на руки взять да погладить, только фиг позволит. Еще и кулаком двинет. Но все равно с Мятышем было весело. Потому и брали его повсюду. А не брали бы, сам увязался. И шагал, между прочим, где хотел. Разве что вперед не забегал. Скелетона юркий Мятыш тоже побаивался. Сейчас он шлепал за Викасиком, а сразу за ним шагали Дуст с Хомой и мы с Тошибой. Само собой, ничего интересного на земле уже не наблюдали. По той простой причине, что Мятыш подметал все. Либо набивал находками карманы, либо швырял куда подальше. Это у него вместо гранат было, он и взрывы изображал этаким пфуканьем.

— Буфф! Расчет уничтожен, тропа свободна, — бубнил он в невидимую рацию и подавал нам знак, что проход обезврежен. — Разведгруппа идет дальше…

В общем, мы шлепали за юрким разведчиком Мятышем, ну а за нами топал и пыхтел Кайман. Его и ставили всегда замыкающим, поскольку тихо ходить грузный Кайман не умел. Самый сильный и рослый в нашем Ковчеге — он был, как водится, и самым шумным, самым неповоротливым. Когда на второй день моего поселения в Ковчеге мы с ним подрались, я интуитивно понял, как нужно действовать. То есть я врезал ему по корпусу пару раз, а он стал замахиваться. Разумеется, я не стал дожидаться и бросился бежать. Мчался во все лопатки не оглядываясь и, только окольцевав здание Ковчега, вновь разглядел своего противника. Кайман нелепо двигал локтями и лениво шлепал ножищами по тротуару. Это он меня так догонял! Само собой, я подскочил сзади и навернул ему хорошего пендаля. Кайман с рыком развернулся, а я опять припустил вокруг Ковчега. Так вот мы и бегали взад-вперед, пока на крыльцо не вышли преподаватели и не прекратили этот цирк. А после, конечно, помирились.

Со временем я понял, что задирать Каймана — глупость несусветная. Парнем он был, возможно, не самым продвинутым, даже на уроках сидел с раскрытым от удивления ртом, однако в серьезных делах на него всегда можно было положиться. Что называется, надежный, как танк. Или как скала, не знаю уж, что правильнее. Тем более что танков на земле давно уже не было. Я, по крайней мере, не видел. Хотя, что я мог видеть, находясь в Ковчеге? Да практически ничего…

Сосновый бор сменился березняком. Небо было чистым, легкий ветерок меня тоже устраивал, хотя именно в такую благодатную погоду преподы легко могли задействовать любую технику, дабы изловить нас. Само собой, без чипов это сделать было непросто, но ведь и техника на месте не стояла.

— Как думаешь, найдем мы озеро? — шепнул поравнявшийся со мной Тошиба. Он чуть прихрамывал, — видно, успел натереть ногу.

— Если Хобот ничего не выдумал, найдем.

— Уверен?

— На все сто! С нами Скелетон, а этот что хочешь найдет. — Я поглядел в затылок Викасику. Волосы на затылке у нее были стянуты в этакий бравый хвостище. И точно у лисы хвост этот раскачивался при каждом шаге вправо и влево. Забавный такой маятник, и глядеть приятно. А отчего приятно-то? Я поморщился, не понимая всплывающих в груди подозрений.

— Ты это… Главное, не бойся. Когда нас много, нам даже зубарь не страшен.

— Да я не боюсь. — Тошиба странно улыбнулся. — И Скелетону, кстати, можно было не мучиться. Я и так знал, что все будет в порядке.

— Интересно, откуда ты мог знать?

Тошиба сделал загадочное лицо.

— Вчера, если помнишь, гроза была…

Я чуть было не споткнулся. И даже невольно повертел головой. Но, кажется, нас никто не слышал.

— Телефон? — тихо спросил я, и Тошиба горделиво кивнул.

— Дозвонился, значит?

— Ага.

— Ну и?

— А что, ничего. Нормально поговорили, сказали, что идти можно.

— И озеро, сказали, найдем?

— Ну, про это они ничего не говорили, но я так понял, что вернемся, как положено.

— Как положено… — я фыркнул и от души пнул случайную ветку. Она пролетела, едва не задев макушку Мятыша. Хорошо, что не попала, вот бы тарарам поднялся. Разведчики — они таких случайностей не любят.

— А что еще сказали?

— Да так, ничего особенного. — Тошиба враз поскучнел. Подробности подобных разговоров никто из ребят не выдавал. То есть об этом вообще не принято было болтать. Может, кто и шептался по углам, как мы с Тошибой, но тоже, думаю, особо не откровенничали. И я не откровенничал. Потому что единственный телефон, что размещался в Ковчеге на первом этаже, так и назывался — телефоном доверия. Допотопный такой аппаратище — из железа и эбонита, по форме — чистый кирпичуга. На воле таких уж лет сто, как не стало. И как он у нас появился, даже непонятно. Какой-то психолог обосновал, что детям и подросткам почтение внушает именно такое вот — древнее да форматное. Тем более — у нашей отрицаловки. По их мнению, мы ведь не только вакцину отторгаем, но и все окружающее. А тут вроде как кусочек иного мира! Значит, и отношение иное, и уважуха соответствующая… Глупые вроде рассуждения, однако не столь уж далекие от истины! И наша шатия-братия, что хорохорилась днем, а ночью тайно плакалась в подушки, теперь имела возможность жаловаться неведомым диспетчерам-психологам. Никто, понятно, вслух этого не афишировал, однако втихаря друг от друга мы нет-нет да и пользовалась старинным агрегатом. Я вот похмыкал для порядка над Тошибой, но ведь и сам вчера тоже успел позвонить. Потому как про грозу сразу узнавали кругом все. И загодя отирали спинами краску вблизи древнего аппаратика, дабы улучить момент и заскочить в кабинку. Так что, думаю, не только мы с Тошибой вчера пообщались с далеким диспетчером. Многим вчера удалось поболтать по душам. И правильно! Не к преподам же бежать…

Понятно, старшегруппникам душеспасительные беседы были не очень нужны, и долгое время к телефону бегала одна малышня. Но однажды что-то изменилось. То ли случайно кто наткнулся, то ли не совсем случайно… Тот же Гольян даже проболтался, что это Хобот совет такой дал. Намекнул одному из наших про грозу, тот попробовал и услышал. То есть среди бархатных и успокаивающих тенорков далеких диспетчеров-психологов неожиданно прорезался потрескивающий от помех голос Чужого. Я хочу сказать — человека абсолютно постороннего, к службе доверия отношения совершенно не имеющего. И разом все изменилось. Я имею в виду наше отношение к телефону доверия.

* * *

Я хорошо запомнил тот давний свой разговор с Хоботом. То есть и не разговор это был, но уж очень он меня зацепил! Я тогда словно понял про себя что-то очень важное, до той поры мне самому недоступное.

А случилось так, что я снова мальчика во сне увидел. Маленького, с пухлыми ручками и ножками. Сидел, значит, такой бутуз на ковре и вырезал что-то из бумаги. Я его позвал, он обернулся и глазенки свои в мою сторону вытаращил. А я вдруг понял, что он меня не видит! Голос слышит, а кто говорит, не поймет. Но самое страшное случилось, когда он неожиданно улыбнулся и смешным таким лопочущим голоском поинтересовался:

— Это ты, Женька?.. Жень, ты где?

И все, аллес! На этом месте сон обычно плавился и растекался, как сосулька, брошенная на сковороду. И я какие-то идиотские движения делал, чтобы спасти его, удержать как-то, вырвать хоть малую кроху. А все одно: сон улетал, угрем юрким выскальзывал из неловких пальцев. Не помогали ни судорожные усилия, ни мои крики…

Из-за криков, кстати, меня и растолкал перепуганный Тошиба. Мятыш подушку метнул или другой кто, а он подскочил и растолкал. Хорошо, что темно было, никто не увидел моего зареванного лица. Ну, кроме Тошибы, конечно. Но его я почему-то не боялся. Знал, что никому из наших он ничего не расскажет…

Словом, в ту ночь я и не выдержал. Дождался, когда все снова уснут, и выскользнул из палаты. Миновал наше крыло, прокрался на территорию преподов. С замочком в учительскую справился в пару минут, а уж там, я знал, находилось все, что мне требовалось. Простенький планш, голографический транскриптор и нужные разъемы. Коды планша Тимур с Гольяном взломали еще месяц назад, так что и эту машинку я запустил без особого труда. Наудачу побегал по меню, в итоге кое-как настроил под себя. Найдя программку фотомэйда, по свежим следам принялся перебирать готовые сегменты и дорисовки. Вручную, понятно, мне такое никогда бы не удалось, но вдвоем с программкой я довольно быстро повторил нужный образ. Бутуз на ковре, ножницы в ручонке и даже клочок бумаги. Губы у парнишки надуты от сосредоточенности, личико одухотворенное. Глядя на него, я вновь почувствовал, как щиплет в глазах и как зудит на языке имя. Я почти готов был назвать его. Ну, вот совсем почти что готов… Надо было только еще посмотреть немного, подумать и повспоминать.

Включив транскриптор, я повторил образ в объеме, чуть повернул к себе.

— Т-т-т… — горло у меня перехватило. — Т-тоха-Антоха…

Наверное, я это крикнул, хотя и не услышал своего крика. Зато услышал скрипнувшие в коридоре шаги. Надо было скорее гасить голограмму, выключать планш, но я не мог себя заставить сделать это. В воздухе передо мной сидел мой маленький Тошка, смешно вывернув в коленях полные ножки, все с той же узнаваемой улыбкой. Погасить картинку значило вновь погасить память, а этого я теперь боялся более всего на свете. И в эту самую секунду в учительскую вошел Хобот. Я узнал его по легкому прикашливанию. Никто из учителей никогда не болел и не кашлял, а вот Хобот прикашливал. Не от того, что болел, а как бы извиняясь перед всеми нами за свое право командовать и давать задания. Он остановился у меня за спиной и, вероятно, тоже уставился на мою голографию. И Тошка продолжал улыбаться — уже не мне одному, а вроде как нам обоим.

— Это твой брат? — Хобот спросил это тихо, почти шепотом.

Я не ответил, но по щекам моим снова потекло теплое. Теперь бы я не обернулся, даже если бы меня рванули за ухо.

— Ты, наверное, с ним разговаривал?

— Во сне, — выдавил я из себя и испугался. Ничего и никогда не говори преподам! Это было первое правило, подсказанное мне при появлении в ДВЗ. Потому что ОНИ — это не мы! Потому что высмеют, выдадут, а после выпотрошат память до молекулы и всадят в мышцы здоровенные чипы-следилки…

Но Хобот и не думал смеяться. Наоборот, протянул руку поерошил волосы на моей голове. От этого простецкого прикосновения мне совсем стало не по себе. Будто натянули в груди тоненькую-тоненькую струнку. Казалось, еще немного, и она лопнет, оборвется. Сдавленным скрипучим голосом я попросил:

— Не надо.

— Понимаю. — Хобот быстро убрал руку и вновь смущенно прикашлянул. — Извини, что помешал. Если задел за живое…

Я даже в ту минуту удивился, как ловко он это сказал. Задеть за живое… Ведь в самом дел задел. И именно за живое. Пусть даже не со злым умыслом, наоборот.

Я повернул голову и посмотрел Хоботу в глаза. Кажется, он понял, что я ничуточки на него не злюсь.

— Давай договоримся так, — мягко сказал он. — Я сейчас тихонько выйду, а ты минут через пять все выключи и возвращайся в спальню. Ты, наверное забыл, что зондирование включается каждые полчаса. Скверно, если твое исчезновение скоро обнаружится.

Я кивнул, и он, ступая на цыпочках, вышел из учительской. Честное слово, все так и было! И потому, когда Гольян с Дустом принимались ругать Хобота, а Викасик с Хомой за него заступались, я без колебания принимал сторону последних. Хобота, этого длинного нескладного препода, появившегося у нас в интернате всего около года назад, большинство ребят, не сговариваясь, выделили в особую касту. Не доверенных, конечно, еще чего! — но все-таки в какой-то степени своих. Кое-кто даже позволял себе усомниться, а айпированный ли Хобот? Но это казалось уже полной фантастикой. Хотя… Что было вокруг вымыслом, а что можно было записать в явь, никто уже не мог бы сказать. Мир стал другим — настолько другим, что жить в нем получалось не у всех. Может, потому мы и жили в Ковчеге — месте странном, казалось, именно для нас предназначенном.

Кстати, версий по поводу Ковчега тоже хватало — от полного наива до вполне трезвых и обоснованных. Малышня, например, всерьез верила, что здесь нас готовили для супер-полетов к дальним галактикам. Там же монстры какие-нибудь инопланетные, воевать надо, вот мы и врежем им по первое число. Типа, мы же вояки крутые: только выберемся из звездолетов — и враз все кругом обделаются.

Кто-то считал, что мы были не космодесантом, а прототипом первых поселенцев. Надо ведь кому-то выживать во время длительных орбитальных маневрирований. А тут готовый экипаж СДП — то есть, значит, станции дальнего плавания — как раз порядка двухсот гавриков. Тот самый минимум, что обеспечивал спасение человеческого генофонда. Но готовили, понятно, с запасом — и мальчиков, и девочек — разумеется, самых одаренных. Государство не резиновое, всех беспризорных не пристроит, но лучших — почему бы и нет? В общем, симпатичный такой Ноев Ковчег из тех, кому суждено выжить. А то, понимаешь, тут тебе и Гренландский щит тает, и полмира под воду уходит, и вулканы с химикатами атмосферу травят, — ясно, что спасать человечество придется из космоса — с такой вот продвинутой станции.

Ребята постарше упрощали данную версию, полагая, что куда надежнее выращивать из нас пушечное мясо — пусть даже для тех же космодесантов. В самом деле, неайпированные — значит, сопротивляемость к некоторым вещам значительно выше. А потому при выполнении особо опасных задач, возможно, и нас имеет смысл выпускать из клеток.

Не пренебрегая этой версией, я все-таки больше склонялся к выводам Скелетона и Тимура, утверждавших, что миру требуется только то, чего он, действительно, не имеет. А не имел он пока лишь наших аномальных способностей — тех самых, что возникали у деток ДВЗ на фоне отторжения прививаемых вакцин. Иначе говоря, генная инженерия в лице иных деток встречала жесткий отпор, порождая глубинные изменения, которыми живо интересовались дотошные дядечки из правительственных кругов. Ради этого нас, пожалуй, и терпели до поры до времени, хотя давно могли бы растереть в мокрую пыль.

Сказать по правде, последняя версия не вызывала у меня ни малейшего энтузиазма, но именно по этой смешной причине она казалась мне самой достоверной…

Нужные холмы мы отыскали довольно быстро. Даже я здесь бывал уже трижды. И ни разу Излома по-настоящему не видел. Не то чтобы сильно переживал, однако обиду чувствовал. Главные-то наши — Скелетон с Тимуром — лицезрели означенную аномалию во всей красе. И Викасик Излом видела, и Гольян. А вот другие ребятишки — нет. Ну, то есть было странное марево, насекомые туда не летали, и вместо травы — пепельное крошево, — и что с того? Ведь на деле-то не миражик шальной кружился, не туманишко блеклый, а пролегала в ложбине гигантская трещина! Огненного цвета, по словам Скелетона, хотя Тимур утверждал, что цвет, скорее, синий, пышущий стылым, морозом. Этакая полынья, в которую лучше не ступать. А ступишь — провалишься, и верные тебе кранты. Во всяком случае, из этого мира ты точно вылетишь, а уж куда попадешь, сказать сложно. Ну а поскольку никто еще не возвращался, то и рассказать о том, что простирается по ту сторону, было попросту некому.

Расположившись на уютной поляне близ холмов, мы наблюдали за передвижением Гольяна и Скелетона. Викасик сидела, точно опытный йог, поджав под себя ноги, ревниво наблюдая за всеми манипуляциями нашей разведки. И не просто наблюдая, — похоже, она с ними активно переговаривалась. Только мы, дурачье, опять же ничегошеньки не слышали.

Вот остановился Гольян, а Скелетон передвинулся на два-три метра дальше. Я заметил, что уголки губ у Вики дернулись, и Скелетон на отдалении тоже замер.

— Чего он там? — прошипел Хома.

— Чшш! — Кайман показал ему огромный кулак.

Скелетон между тем медленно опустился на четвереньки, протянул вперед правую руку — словно что-то пытался нашарить. Только не среди камней, а прямо в воздухе — практически в полной пустоте! Интересно это было наблюдать! У меня аж слюнки от зависти потекли…

— Все! — Викасик шумно выдохнула, а Скелетон быстро отпрянул назад.

Еще через пару минут вдвоем с Гольяном они вернулись к нам.

— Ну что?

— Жаркая, однако, штучка! — Скелетон растянул губы, изображая улыбку. Викасик, впрочем, все поняла быстрее других. Схватила Скелетона за кисть, задрала рукав. На коже красовались багровые пузыри.

— Ничего себе, жарко! — присвистнул Дуст.

— Не хотел бы я туда…

— Я же говорила, мне надо было идти. Я же видела, где опасно, где нет.

— Вот потому тебя и не пустили. — Скелетон одарил Вику странным взглядом.

— Может, полечить?

— Не надо, — Скелетон отнял руку, торопливо спрятал в карман. Покосившись в нашу сторону, многозначительно обронил: — Зато все теперь знают, чем это грозит.

Я понял, что он имел в виду И даже подумал, что под ожог этот чертов он мог специально подставиться. Чтобы попугать иных несмышленышей.

— Все! Снимаемся и уходим. А то еще полдня будем до озера плестись…

* * *

Одолев еще с пяток километров, мы остановились на короткий привал. Грызли щепочки с травинками, отмахивались от редких комаров, посматривали друг на друга и лениво переговаривались. В эти минуты никто не шутил. Потому что поезд обычно останавливали дремучим методом. Конечно, развлечение было сомнительным, но иного способа заставить притормозить несущуюся на скорости громаду мы не знали. Может, Скелетон и знал, но он же, садюга, рад был поглазеть, как мы на подгибающихся коленках на насыпь взбираемся. Главное условие знали все: мало стоять на рельсах — еще и глаза нельзя закрывать. Там же особый робот в локомотиве, оптика наикрутейшая. Весь путь на сотни метров вперед сканирует. А человека, да еще и не чипированного, как определишь? Только по сетчатке глаза. Вот и приходилось смотреть не мигая…

Честно говоря, я подозревал, что Скелетон все это выдумал. Про сетчатку, значит, и прочие дела. Может, и не робот локомотив тормозил, а Скелетон — робота. Но пойди проверь! Заглядывать в прищуренные глаза Скелетона было ничуть не легче, чем в циклопий глаз несущегося на тебя прожектора. Словом, парни Скелетону верили, и приходилось кидать жребий, прятать радостные лица, а после подталкивать «счастливца» наверх, ободряя дешевыми остротами. Я и сам два раза выходил на железнодорожное полотно, поднимал руки и стоял, глядя, как на меня несется и тормозит оскаленная забралом морда локомотива. Сказать, что это неприятно, значит ничего не сказать. Не все, кстати, выдерживали. Дуст и Хома в свое время откровенно кексанули. Дуст с полотна в последние секунды как рыбка сиганул, а Хома сразу пошел в отказ, признался, что у него головокружение в такие моменты и он наверняка упадет. Ну а упавшего локомотив может и не заметить. Налетит и размажет по полотну. Такую вот придумал отмазку. И прокатило! Ну не убийцы же мы, чтобы кого-то принуждать насильно.

— Тошиба!

Мой приятель вопросительно глянул на Скелетона, и я тоже слегка напрягся. Скорее по привычке. Никто уже давно над Тошибой не посмеивался. Но рефлексы — они и есть рефлексы. Пережиток дремучего прошлого…

— У тебя флейта с собой?

Тошиба кивнул и, не дожидаясь продолжения, извлек из-за пазухи флейту. Он уже знал, что попросит Скелетон. Да и все знали. Скелетон называл ее Бродяжьей мелодией, а сам Тошиба и названия не знал. Только было в ней что-то от индийских затяжных перепевов, от океанических ветров и тоскливого привкуса дорожной пыли. Стоило ему заиграть, и, закрыв глаза, я видел степь — с отчетливо закругленным горизонтом, с вьющейся под солнцем желтой дорогой, с обморочно бирюзовым небом, ласково охраняющим Землю от черного космоса. Пела флейта, и ноги сами собой терлись подошвами о прогретую землю. Я оставался на месте, и я куда-то шагал. Музыка обволакивала стропами парашюта, тянула ввысь и вдаль — к переменчивым облакам, к тайнам, что прятались за горизонтом…

Мятыш, бегавший вокруг, нервно присел, снова привстал, опять сел и, точно волчонок, заслышавший призывный вой, не выдержал, тоненько подхватив предложенный мотив. Никто и не просил его, без того знали, все случится само собой:

Придет наш час, я выпорхну на волю

И задохнусь от запахов весны,

Босой пройду по утреннему полю,

На пару с ветром будем мы честны.

Ведь я, как он, скитаюсь по планете,

Парить над лесом, гнуть сосенок гладь —

Вот мой удел, и лучшего на свете

Пожалуй, мне уже и не сыскать…

Тошиба играл, Мятыш жалостно растягивал слова, а я привычно жмурился. И отчетливо понимал, что без Тошибы, без Мятыша давно бы сбежал из Ковчега куда глаза глядят. Смешное дело, все думали, что это я взял под защиту Тошибу, — на самом же деле все обстояло ровным счетом наоборот.

Хотя поначалу, когда он впервые появился у нас месяца три назад — полноватый, застенчивый, неуклюжий, этакий белый голубок среди юрких и битых сизарей — доставалось ему крепко. Кто-то просто посмеивался над ним, кто-то откровенно шпынял, третьи не замечали, принимая за пустое место. Даже премудрый Гольян и тот провоцировал каждый день. В суп сахар подмешивал, в одежду клопов лесных подбрасывал. Но с Гольяном-то как раз понятно — он больше придуривался. Всех новеньких брали поначалу на прицел. То ли от глупости, то ли из любопытства. Потому как случайных ребят в Ковчег не приводили, а значит, и ждать от новичка можно было чего угодно. От меня вот так ничего и не дождались, а другие способности пытались применять, огрызались потешно, чем изрядно развлекали всю верхушку Ковчега. Я думаю, это у них было актом самоутверждения. Лишний раз закрепляли свою силу, свое бесспорное лидерство. Хотя… попадись им кудесник посильнее, наверное, и с ним бы разногласий не возникло. Перевели бы в касту избранных — поближе к Скелетону, и все дела.

Ну а Тошиба на провокации не повелся. Не умел он выстраивать экраны и гипнотизировать взглядом. И вещи передвигать не мог, и искрами из ладоней не сыпал. Про драку на кулаках я уже не говорю. Но вот выслушивать и сочувствовать он, оказывается, умел лучше многих. Потому что уже на третий или четвертый день что-то он мне такое сказал…

Нет, я даже не понял поначалу. Я как раз по телефону пытался созвониться, да там все тетушки с певучими голосами подключались — этакие роботы-полуроботы с готовыми текстами. А плохо мне было, хоть волком вой. В очередной раз накатило. То есть видел — ребята кругом, тепло, сытно, уютно, чего вроде бы надо? А вот словно дыру кто в груди пробил, и воздух — сколько ни набирай — все наружу уходит. Душно, тошно и страшно. Чуть не до дрожи. Стоишь где-нибудь в закутке и понимаешь, что ты один — совершенно один — на всем белом свете. И никому на хрен не нужен. Ну вот нисколечко! Друзья — оно, конечно, неплохо, но с ними ты точно одной стороной лица разговариваешь. Этакой полумаской. А перед самим собой маску ведь не наденешь. Все просто и неприкрыто. Короче, стоял, подрагивал изнутри, зубами скрежетал и гадал, что лучше — головой об стену вдарить или на Каймана с кулаками броситься. А тут шаги по коридору — как раз мимо закутка. Но только не мимо, а прямиком ко мне. Я и не увидел сперва, кто это. Только меня словно одеялом горячим накрыло. Выглянул наружу, а там этот тип стоит. Честное слово, сначала чуть не ударил его. Мне ведь много приходилось в Ковчеге драться, так что с этими делами у меня долго не задерживалось. Только я на глаза Тошибы напоролся. Он так на меня глядел — чуть не плакал. И я вдруг понял, что это ведь он МЕНЯ жалеет! И пришел специально ко мне. Чтобы помочь и утешить. У меня даже в голове помутилось. Тепло от Тошибы в этот момент прямо обалденное исходило. Мне словно дыру в груди пробкой заткнули. Я и задыхаться почти перестал. А Тошиба шагнул ко мне, за руку взял и что-то такое принялся говорить. Я его через слово понимал. Да вроде как и не нужны были слова — и так все было предельно ясно. Он ведь не просто жалел, он лечил! Латал мои ржавые внутренности, выскребал горечь и яд, что скопились за долгие месяцы. Но главное, что с того самого дня мне действительно стало легче. И Тошибу я окончательно взял под свое крыло. Дуста из-за него дважды побил, Чебура затолкал на чердак и запер. Даже Гольяну пригрозил, что стулом огрею, если он будет доставать парня. Кажется, только Скелетон все сообразил сходу. Не зря он у нас вожаком был — просекал такие вещи на раз. А когда Тошиба еще и на флейте заиграл, последние вопросы отпали. Музыки у нас до него не знали. Ну, то есть слушали какой-то эфирный бред, но разве ж это музыка? А Тошиба играл сам! — безо всяких нот. Мог импровизировать, а мог и на заказ сыграть. Даже Хобот приходил к нам в палату послушать его исполнение. Практичный Гольян тут же предложил переименовать Тошибу в Музыканта, да только к старому прозвищу уже попривыкли, поздно было что-либо менять…

Словом, дружок мой, Тошиба, играл на флейте, Мятыш пел, а парни слушали, пораскрыв рты. Только Скелетон не забывал о главном — расположившись в сторонке, деловито и неспешно обгрызал соломинки, подбирая одну короткую и семь длинных. А может, мудрил с этими самыми соломинками — мухлевал умело. Он ведь был настоящий вождь, а вождям без мухлежа управлять трудно…

* * *

Жребий на этот раз вытянул Гольян. Как только короткая соломинка вынырнула на свет, парни разом выдохнули. Не то чтобы очень тряслись и боялись, но все же… Ну а Гольян был парнем твердолобым — мог и стену головой прошибить, если нужно. Так что никто за него и не волновался даже. Добравшись до железки, мы залегли возле насыпи и почти сразу же загудели, завыли рельсины. Удачно, стало быть, подгадали. Гольян лихо выскочил на железнодорожное полотно, а я поспешил отвернуться. Знал ведь, что Гольян тормознет эту махину грамотно и хладнокровно, а все равно не хотел смотреть. И Тошиба тоже опустил глаза в землю. Хотя ему-то в первый раз, может, было бы и полезно.

Разумеется, Гольян справился. А кто бы сомневался! Заскрежетало железо, завизжала невидимая вагонная требуха, и состав замер. Совсем ненадолго, но и этой короткой минутки нам хватило. Ватага с разбега штурманула ближайшую вагонную площадку, и один за другим мы перебрались на крышу. Дальше поехали весело и с ветерком. Правда, вопить, как обычно, не вопили. Тот же Скелетон загодя предупредил, что веселье вагонное скоро могут прекратить. Потому как уже копают вовсю — пытаются доискаться, что да как. В каком-то из своих погружений он это успел увидеть. Составы-то опаздывают! А у них хронометраж до секунды, и тут такой спотык! Абсолютно непонятный — и непременно раз в месяц. Пока докопаться до истины у них не получалось, но ясно было, что рано или поздно сообразят. Найдется кто поумнее — свяжет с близостью ДВЗ и устроит нам цирк до востребования…

В общем, доехали до Нагорной, а там поезд всегда притормаживал перед поворотом. На ходу попрыгав с вагона, вошли в мертвую деревню. Здесь даже Мятыш подобрался. Уже не пинал мусор и не отходил далеко от общей колонны. Мне тоже было в этих местах не слишком уютно. Потому что, странное дело, иные избушки могли при живых людях жить и две, и три сотни лет, но стоило жизни покинуть деревню, и начиналась стремительная агония. Заборчики перекашивались, стекла лопались, постройки ветшали и темнели. Это напоминало эпидемию: домишки умирали один за другим, теряя крыши, проваливаясь внутрь себя, а то и вовсе опрокидываясь на сгнившие бока. Странно, но теперь они даже в большей степени напоминали живых существ, потому что заканчивали свой век мучительно и некрасиво, — совсем как люди, теряли былую стать и крепость, стремительно обращались в труху. Наверное, поэтому в Нагорной мы никогда не задерживались. Вот и сейчас, быстро проскочив деревушку, мы торопливо углубились в лес. Пару раз останавливались, сверяясь с направлением. Карты нам преподаватель, понятно, не дал, но мы и без карт неплохо ориентировались. Бедный Хобот и не подозревал, что одного рассказа окажется достаточно, чтобы погнать нас к загадочному озеру. Скелетон с Гольяном и тут расстарались — раздобыли где-то распечатку. Мутную, неясную — еще с древних времен, но худо-бедно разобрать значки было можно. Думали добежать быстро, да не тут-то было! Мятыш на чернику набрел — прямо целые заросли! — и задержались, понятно. Скелетон пытался попугать нас, сообщив, что свинца в ягодах многовато, но народ только дружно посмеялся. Даже пошутили на тему полезности стронция и свинца для наших растущих организмов, после чего попадали на четвереньки и с энтузиазмом принялись пастись среди черничника. Ягоды лопали, наверное, не меньше часа! Вкуснотища была необыкновенная! Несмотря на свинец, стронций и прочие дурные радионуклиды. Иной раз попадалась и земляника — уже переспевшая, даже не красная, а темно-бордовая, с ноготь большого пальца. Такую и рвать было боязно, — работали, точно саперы с детонатором. Зато, если доносили нераздавленную да необроненную до рта, то и зажмуриваться было не стыдно. Даже Скелетон, послушав общее чавканье, не удержался и принялся рвать ягоды. Он, конечно, парень чудной, но и ему, как выяснилось, ничто человеческое не чуждо. Украдкой поглядывая в его сторону, я видел, что черника ему нравится.

— Паца, муравьи! Настоящие! — пропищал восторженно Мятыш. Передвигаясь на четвереньках, он чуть ли не столкнулся с жилищем муравьев — и впрямь здоровенным таким холмиком, каких давно мы уже не встречали.

— Чудила! Муравьев не видел?

А Мятыш и впрямь не видел. Насколько я мог судить, он был в Ковчеге самым младшим. Да и раньше — до Ковчега то есть — из города, скорее всего, не вылезал. Так что ему все было в диковинку — и черника с лесными шишками, и жуки с муравьями да улитками.

— Только гляньте, какую они домину отгрохали! — ухал и ахал он. Глаза у Мятыша светились, точно фонарики, и пацаны, отрываясь от черники, невольно ухмылялись, ощущая себя взрослыми и мудрыми. Только Вика глядела на Мятыша по-особенному. Мне казалось, я даже ревновать ее начинал. К этим взглядам и ее явной симпатии. И непонятно было, кого и к кому я ревную, потому как Мятыш мне и самому нравился, ну а Вика… С Викой все обстояло много сложнее…

— Гля-ка, все бегают, носят чего-то. Щепки какие-то, иголки еловые. А этот, смотрите, муху волочет! Маленький, а такую мухенцию! И не отдыхает даже!

— Да уж, сиднем не сидят, как некоторые, — пашут и пашут…

«Пашут» послужило ключевым словом. Оно, видимо, и привело Скелетона в чувство. Поднявшись с травы, он решительно отряхнул колени и ищуще повернул голову. Точно радаром что-то прощупывал.

— Пора? — Гольян первым уловил настроение вожака и тоже вскочил на ноги. — Куда двигаем?

— Туда, — Скелетон уверенно указал направление.

— Все! Хорэ объедаться! Дальше погнали! — заорал Гольян, и парни нехотя стали подниматься. Только Мятыша пришлось отдирать от кустов силой.

— Да я сейчас… Только это место оберу… Возле муравейника, смотрите, сколько ягод!

— Успеешь еще… — Мятышу дали шлепка, и сопротивление прекратилось.

От черничника ватага скатилась в овраг, миновала березовую рощицу, вышла на прогалину.

— Стоп! — Скелетон остановился. Рядом с ним тотчас возник Гольян. Он слегка принюхивался — совсем как собака-ищейка.

— Впереди?

— Ага…

— Я тоже их чувствую.

— Шагов триста.

— Они нас видят?

Скелетон медленно помотал головой.

— Похоже, нет.

Мы медленно двинулись вперед и вышли к просеке. Здесь ржавыми громадами стыли великанские опоры высоковольтной. Старой, уже давно не работающей. И там, в мареве знойного воздуха я разглядел тех, про кого говорил Скелетон.

Трое среди желтой выгоревшей травы. В камуфляжной пятнистой униформе, с компактными рюкзачками за спинами, в боевых касках. Они стояли истуканами и глядели, казалось, прямо на нас. Двое мужчин и одна женщина. У женщины в руках что-то вроде боевой базуки, у мужчин — лучеметы.

— Охотнички, блин! — Дуст фыркнул.

— Почему они не двигаются? — громким шепотом поинтересовался Хома.

— Почему, почему… По кочану! — буркнул Гольян.

— Они там случаем не того? Не прижмурились?

— Живые, не волнуйся.

— Никак на перезарядке?

— Вроде того… — Скелетон криво улыбнулся. — У них это теперь чаще и дольше.

— Первый раз вижу, что сразу толпой и так долго.

— А ты замечал, как преподы по кабинетам запираются?

— Хобот вроде не запирается.

— Тоже запирается. Только реже. Он ведь это…

— Что это?

— Ну, тоже не совсем из них.

— Ты-то откуда знаешь?

— Значит, знаю.

— Может, подойдем да распишем им физии? — задиристо предложил Дуст. — У меня маркер есть. Вечный, фиг отмоешь.

— Тебе это надо?

— Ну, так… Удовольствие получу.

— Если очухаются раньше, то уже они удовольствие получат.

— Здрасьте! Что они такого нам сделают?

— А что ты сделаешь, если, проснувшись, увидишь, как тебе краской морду размалевывают?

— Ну… Это ж я!

— А это они. Тем более что при оружии. Может, и похуже что случится, — Скелетон умудренно качнул головой. — Стороной пойдем. На всякий пожарный.

— Жаль, я бы с ними хорошо пошутил, — Дуст, выпрыгнув вперед, задиристо замахал руками, словно дразнил замерших на отдалении военных. — Эй, жирафы меднолобые! Сюда идите!

Мятыш скакнул было за ним, но его сграбастал Кайман. Ну а Дуста попотчевал пендалем Гольян.

— Еще один звук, и к березе привяжем!

Дуст присмирел. А Скелетон уже шагал, решительно забирая влево.

— Шустрее давайте. Озеро близко…

* * *

— Так вот это и начиналось, — продолжал рассказывать Скелетон. — Хочешь играть, покупай комп, а хочешь иметь комп и выбираться в Сеть, стань, как все, обзаведись защитой, обновляйся вместе с провайдером, с социальной тусней общайся, со всем, стало быть, цивилизованным миром. — Он чуть помолчал, обгрызая травинку. — Когда-то на Земле курил каждый второй, и это тоже считалось нормой. Никто и думать про это не пытался отстраненно. Взрослые седобровые дяди совали в зубы табачные огрызки, поджигали и затягивались дымом. Сейчас-то ясно, что смехота и блажь, но ведь миллиарды этим переболели. И думать не думали, что похожи на клоунов. И повсюду так было — в жизни, на экранах, в книгах. Наверное, и впрямь аборигены Америки отомстили таким образом за свое уничтожение.

— Ну а компьютеры нам кто подсунул? — возмутился Дуст. — Сами, небось, выдумали.

— Может, сами, а может, и подсказал кто…

— В смысле?

— Ну, это уже не ко мне, — Скелетон кисло улыбнулся. — Только выбор делали добровольно, тут ты прав. И в сети социальные шеренгами записывались, и новые правила общения принимали. При этом гудели о новых возможностях, о скоростях, о прочей лабуде — вот, мол, где настоящее раздолье и полная свобода. От первого поколения настольных компов шагнули ко второму — более компактному и мобильному, а там и не заметили, как всех подмяли. Ну, может, и не всех, но… Среди хакеров тех времен тоже ведь были трезвые ребята. Кое-кто и впрямь пытался воевать с правилами официальной сети. Потому что понимали, как круто всех стягивают в единое русло. Овец — их ведь тоже гонят, куда хотят пастухи. Ну а овцы щиплют себе травку и довольны. Так что когда начали встраивать первые чипы, никто и не ворохнулся. Да и чего дергаться, если с чипом в башке можно и музыку какую угодно слушать, и информацию скачивать, и с приятелями такими же айпированными овечками калякать. А еще можно быстро считать, решать любые задачи, языки выучивать. Понятно, что все ломанулись за чипами. За атомные деньги операции делали! В очереди записывались на месяцы вперед! Тем более тогда это считалось спасением от наркотиков и агрессии. Уголовникам, кстати, тоже начали чипы вшивать, чтобы управлять поведением, подслушивать да отслеживать. Сначала, значит, браслеты с ошейниками, а потом и чипы под кожу. Подумает какой-нибудь лохопед, а не грабануть ли магаз? А про это уже и известно всем. Хопана! Ему программульку нужную засылают, — и все. Лохопеду стыдно. А не стыдно, так больно…

Я слушал и ощущал легкий мороз под кожей. Неприятный такой холодок, спускающийся от затылка к пояснице. То же самое и даже с похожими интонациями я слышал однажды из эбонитовой трубки. Голос был, понятно, другой, а вот слова и интонации те же.

— Ну а потом настала очередь чрезвычайных служб. Там, понятно, пошли особые чипы — чтобы люди соображали безошибочно, двигались быстрее, чтобы память не подводила, и базы данных обалденные… Чиновникам, значит, одни чипы, пожарникам — другие… Конечно, и развлекуха вовсю развивалась. Скажем, внутренний кинотеатр, да еще с реальными ощущениями — кто же откажется от такого? Закрыл глаза и настраивайся на любую волну. Да не на экран гляди, как в старые времена, а воспринимай картинку в объеме, с запахами, с гравитацией. Реальнее любой реальности! А уж когда до айпи-прививок дозрели, тут все завертелось по-настоящему. Потому как тонус, здоровье, страх — все стало подвластно. А значит, никаких потрясений и беспорядков, все управляемо и предсказуемо. Для властей — не жизнь, а сказка. А чтобы совсем красиво жилось, на самом верху организовали центральный мозг — этакий единый чип, который и стал манипулировать людишками. Без коррупции, откатов и прочей чепухи. Ну а мы именуем это прогрессом…

— Прогрессом! — фыркнул Гольян. — Будто кто-нибудь знает, что это такое.

— Конечно, знают! — заорал Дуст. — Это когда все жрут в три пуза и с утра до вечера в анимэ режутся.

— Да нет, все сложнее, конечно, — покачал головой Скелетон. — Время-то смутное было — тут тебе и кризис за кризисом, и эпидемии, и катастрофы с голодом. На том этапе чипы и впрямь здорово помогли. Где-то, значит, иммунитетом человеческим управляли — увеличивали сопротивляемость к заболеваниям и радиации, а где-то агрессию снижали, войны останавливали. Опять же в энергетике много чего поменялось. Станций-то дурных тысячи понастроили. Ни одна головушка не подумала, что будет, когда завалим все отходами или когда тотальные землетрясения начнутся. А у айпированных состав крови корректировался, обмен веществ, ДНК. Короче, появились профессиональные ликвидаторы, которым и в реактор заходить не страшно, и в космосе открытом можно плавать. Мы вот дыхание задерживаем, а они отключают его. Все равно как вентиль поворачивают.

— И что, надолго?

— Ну, этого я точно не знаю. Слышал, что на день-два — запросто. И на дно океанов могут погружаться, все равно как киты какие-нибудь.

— Круто!

— Вот и люди клюнули на это «круто». Кто мышцы себе наращивал, кто — жабры с суперкостями. Скоро неайпированных и не осталось почти. Вот тогда, чтобы избежать хаоса, центральный чип и приступил к плановому форматированию. Чтобы, значит, подгонка под четкие стандарты: полицейские — одна формула, военные — другая, гражданским — самая простенькая, и так далее.

— А как же с нами?

— Да никак… Какими бы они ни были крутыми, за всем не уследишь. А на Земле уже пятнадцать миллиардов терлось! И люди, из тех, что поумнее, тоже сопротивлялись втихаря. От вакцины отказывались или от датчиков освобождались…

— Совсем как мы!

— Ну да… Но это поначалу было несложно. А после, когда от чипов перешли к биопрививкам…

— Это с нанороботами?

— Ага… Тебе, значит, делают укол, и вся эта миниатюрная мошкара сама разбегается по телу. Ну, и начинает его перестраивать. Кости, состав крови, мозг… Уже и у новорожденных устойчивые симбионты обнаруживались. Ты еще соску сосешь, а они уже вовсю работают и к трем-четырем годам создают особую фасетчатую систему иммунопрофилактики, свои зависимые нейрозоны.

— Айпи-наследственность! — глубокомысленно изрек Гольян.

— Вроде того… Только требуется время от времени корректировать. Или перенастраивать согласно профессиональным кодам. У пожарников, значит, легкие особые, с кожей, у ученых — полушария как мультиядерный процессор, и так далее. И вот на этом этапе у некоторых особо вредных… — Скелетон ухмыльнулся. — Типа нашего Дуста… Пошло активное отторжение нановакцины.

— Чё сразу я-то? — польщено возроптал Дуст. — У многих пошло.

— Да в том-то и дело, что не у многих. У кого-то просто отторжение, а у кого-то и с последствиями. Это, значит, прыщи, сыпь, температура с тошнотой, а потом какой-нибудь хитрый бзик. Словом, сначала обнаружили людей альфа-типа — с обычной сопротивляемостью, а потом и бэта нашлись, — те самые, что, отторгая вакцину, начали создавать свои антипрограммы.

— Вроде нас!

— Верно… Вот тогда чиновники и переполошились. Потому как все пошло наперекосяк. Уже и миром правил единый чип, а тут не поймешь кто объявился под самым боком. В древние века с нами, может, и цацкаться бы не стали, а тут все-таки гуманный строй. Опять же себе на пользу можно попытаться использовать — способности неисследованные. Вот и начали изымать из семей, сажать в такие вот резервации.

— Значит, где-то есть и другие домики вроде нашего?

— Может, и есть, — Скелетон понизил голос. — Если верить Хоботу, таких мест, как Ковчег, по всему миру еще десятка два, а то и три.

— Что-то не слишком много…

— Ну да. Всего, значит, тысяч пять или шесть питомцев. — Костя Скелетон задумался. — Помните Димуса? Хотя вы его и не застали, только мы с Гольяном да с Викасиком… Короче, он рассказывал, что нас специально держат разрозненно, чтобы не обменивались информацией. Но он-то из своего лепрозория бежал, а когда поймали, молчал, как рыба. Его и сунули поначалу к нам. По ошибке. В общем, по его словам, есть тут еще один курорт. Где-то севернее — километрах в четырехстах. И здание даже похоже на наше. Может, тот же купец строил.

— Здорово! Вот бы туда сгонять как-нибудь.

— А что, и сгоняем. Сейчас-то этот Димус где?

— Так разобрались в конце концов. Вернули обратно. Если, конечно, не удрал по дороге…

Скелетон умолк, и мы тоже замолчали. Каждый думал о своем. Я, к примеру, пытался сообразить, почему только сегодня Скелетон решился открытым текстом поговорить про айпирование. Попутно размышлял о способностях, порождаемых айпи-прививками. У всех ведь получалось по-разному. Тимур, скажем, со Скелетоном животных могли чувствовать, горы, воду — все необычное. У меня вот этого чутья не было, а у них было. Хотя в Ковчеге у каждого что-нибудь да имелось. Какая-нибудь психозаноза. Потому и согнали всех в один загон. От нормального общества подале. Кайман вот неправду чуял — мог запросто детектором лжи работать, и аппаратуру любую на раз просвечивал. Причем ни бельмеса в ней не понимал, а все равно мог сказать, где и что упрятано, сколько каких металлов присутствует и есть ли высокое или маленькое напряжение. Мятыш, если крепко старался, фантики над ладонью удерживал. То есть поднимал в воздух и удерживал. А если руки перед лицом человека держал, то искры по коже бегать начинали. Щекотно так. И волосы дыбом вставали. Викасик — та вообще видела странное. Глюки какие-то, которым мало кто верил. Еще и слышала непонятно что. Скелетон предполагал, что часть сознания у Виктории пребывает в ином мире — то есть настолько ином, что ей и передать трудно, что она там видит и чувствует. Вика вообще была странноватой девчонкой — даже в нашем странноватом Ковчеге. Оттого, верно, и дружила больше с парнями. Мы знали, что она запросто может видеть вещи, происходящие в соседней комнате. Но и это бы ладно, — Викасик рассказывала, что нередко бродит глазами в каких-то незнакомых городах. Еще хуже, когда ее заносило в полную тьмутаракань, где ни верха, ни низа не существовало, а вместо людей плавали в пространстве какие-то медузоидные ошметки. Страшноватая штука, на мой взгляд, я бы такого точно не выдержал. Да и Викасик не всегда выдерживала — прибегала в нашу палату, тряслась, чуть ли не плакала, и лицо у нее дергалось. Один раз про войну принялась рассказывать, так мы решили, что у нее точно крыша поехала. То есть все мы были немного сумасшедшие, но Вика могла порой изумить и нашего брата. Нередко я думал, что мы и преподов своей шизой успевали заражать. Это ведь как инфекция. Ну, или что-то типа того.

Между прочим, Тимур с Викасиком заявляли, что могут слинять из этого мира в любую минуту. Смешно, но я им верил. Тимур, что остался в Ковчеге, действительно, умел многое. К примеру, те же Изломы находил даже лучше Викасика и Скелетона. Только называть это предпочитал красиво и по-книжному — порталами. Так что вполне мог и нырнуть в Излом. А что? Прыг солдатиком — только тебя и видели. Вика не раз заявляла, что это совсем не страшно. Редко ругавшийся Скелетон называл их придурками. И всем прочим вдалбливал в головы, что Излом — не сладкая сказка, а кое-что пожестче — с весьма возможным летальным исходом. Я так думаю, и под ожог он специально подставился, чтобы прочистить кое-кому мозги. И Вику туда боялся подпускать. Она ведь такая — могла и сигануть. Просто так — назло айпированному миру, назло Ковчегу и тому же Скелетону.

В этом смысле я был солидарен с нашим вождем. Портальчик этот между холмами мне никогда не нравился. Пусть и не видел я там ничего такого, но место было все-таки жутковатое. И тишина тут царила всегда особенная. Что называется — звенящая. Гольян даже совет на будущее давал — тем, кто повстречается с зубарем. То есть, если имеется поблизости Излом, то валить на всех парусах к нему, потому что вблизи Излома звери тоже вели себя необычно. Иные хвосты поджимали и наутек бросались, другие, наоборот, забывали про все на свете и шагали в Излом. Вроде как магнитом их туда тянуло…

Я, кстати, тоже чувствовал, что долго здесь находиться — верный риск. В том смысле, что зуд какой-то по телу начинался — так и манило подойти поближе. Вроде и страшно, а ноги сами переступали. Так бы и пробежался меж холмов! Не видно же ничего! Обычная каменистая долина. А если совсем уж долго тут находиться, то и голоса какие-то мерещились — все на каком-то непонятном наречии. А еще цокот копыт, бряцанье металлическое, шаги…

Первый раз, когда это нахлынуло на нас, мы словно мышата поджались. Только Скелетон с Викасиком криво так улыбались. Глядели в одну сторону и явно что-то видели. По их словам, там даже воздух, как над пожарищем вихрился. Что-то постоянно втягивалось или напротив выплывало: тени неясные, все из себя встопорщенные от колюще-режущего оружия, всполохи световые и плоть вроде бы бестелесная и при этом несомненно живая.

Скелетон выдал однажды, что Викасик видит порой вещи, что располагаются по ту сторону Излома. Только про это она предпочитала особо не распространяться. Да и мы особо не спрашивали, чтобы не наделать в штаны. То есть многие поначалу смеялись, но лишь до первых рассказов о призраках, что разгуливают ночами по коридорам Ковчега, о странных голосах, о волках и вепрях, дуроломом бредущих прямиком к нашему Излому. Я даже думал, что наша слепота — это вроде как защита. Наверное, здорово не видеть упыриную братию, что кружит вокруг нас. А вот Вика видела. И правильно, наверное, что помалкивала. А то нашлись бы герои, что пошли бы нырять в Излом один за другим. Честно сказать, и я бы давно упорхнул отсюда, если бы точно знал, что там будет лучше. Только кто же про такое расскажет?

Гольян, правда, докладывал, что был до него один беглец — Вахой звали. Тоже парнишка из продвинутых, вроде Скелетона. Характер задиристый, нервы дурные. И вот однажды Ваха то ли с преподами поругался, то ли вспомнил что, но только сбежал к холмам, побродил рядышком, нашел лазейку и нырнул. Ребята, что с ними были, рассказывали, что даже не вспышка была, а хороший такой взрыв. Их в стороны расшвыряло, лица огнем опалило. А паренек пропал. Был, и не стало. Словно и впрямь перепрыгнул в иной мир. Ну а поскольку там все здорово и весело, то тут же и забыл про Ковчег, про всех своих корешей. Тот же Гольян в это верил на все сто, а мы крепко поспорили, почему Ваха раздумал возвращаться. Многие полагали, что паренек просто погиб — попал скажем, в иную атмосферу, иную гравитацию — и загнулся. Кто-то возражал, что как раз наоборот. Дескать, какой смысл тянуть за собой других, если и так все славно. Типа, чего ж делиться? Странные, в общем, рассуждения. И я больше соглашался со Скелетоном, который считал, что возврат из того мира категорически невозможен. Во всяком случае, для всего живого. Вход, значит, пожалуйста, милости просим, если не кексуете, а вот с выходом — фигушки. И Изломы — это не тоннели в параллель, а нечто похитрее. Вроде магнитных воронок. И ты, значит, меняешься, и все вокруг. Может, даже на молекулярном уровне! Короче говоря, мутная тема. Я и голову особенно не забивал. Да и чего забивать, если все равно ничего не видишь. Плохо быть слепым среди зрячих. То есть иногда подумаешь — вроде даже и хорошо, а иногда кажется, что плохо. Вот и озера впереди я никак не мог учуять — как ни напрягался, как ни корячился. А уж когда разглядел, то и корячиться было поздно.

В общем, Хобот не соврал. Озеро Зыбун было не слишком большим, но и не маленьким. Как-никак подросло за десятилетия. Все живое растет, вот и оно росло. Дышало кислородом, глодало себе потихоньку берега и разрасталось. Специальные службы его барьерами огородили, — в этих барьерах оно и колобродило. Но с виду было обычное — вода как вода. Хотя… Было все-таки отличие. Если приглядеться — заметишь. Озеро не искрилось и не блестело под солнцем. Знаете, бывают такие блестки-чешуйки, от которых слезы текут. А тут ничего подобного не было. Пепельная такая водица. Все равно как при пасмурном небе. Только вот закавыка — туч-то на небе не было! И даже облаков не наблюдалось! Совсем-совсем. Солнце, значит, сияло во всю ивановскую, а вода не блестела.

— Пришли, — почему-то шепотом произнес Кайман, и это тоже было странно, поскольку утробный голосок Каймана раньше прочих стал ломаться, превращаясь в нечто взрослое и басовитое. Шептать он в принципе не умел, а тут, видимо, напрягся.

Мы стояли на берегу и глазели на озеро, о котором нам рассказывал накануне Хобот. И ведь странно он про это озеро вспоминал! Начал даже не с озера, не с истории загрязнения планеты, а с Марка Твена. Был такой в старину писатель — про парнишку Тома Сойера что-то разудалое писал — о приключениях, поисках золота, о пещерах. Но Хобот поведал нам совсем про иную книгу, которой Марк Твен как раз не успел написать. Только в черновиках что-то такое набросал. Вроде как там знаменитый американец хотел преподнести все тех же своих главных героев — Тома Сойера, Гекльберри Финна и Бэкки Тетчер, правда, уже основательно постаревших, спустя много-много лет. Типа, сидят они уже старенькие да седые на берегу реки Миссисипи и сокрушаются. Жизнь, мол, прошла, годы убежали, а ничего хорошего люди не построили, какого-то там светлого будущего так и не создали. А ведь об этом мечтали, к этому вроде шли, и что в итоге?

Грустно как-то это все Хобот озвучивал. И главное, не очень понятно — к чему? А потом вдруг с реки Миссисипи учитель на это озеро перескочил. Начал рассказывать и увлекся… Вот и я смотрел сейчас на озерную гладь и силился понять, что же именно Хобот имел в виду. Мысли жуками елозили в голове, от них было неприятно и щекотно. Даже температура у меня, наверное, поднялась на градус-полтора. Но к каким-либо определенным выводам я так и не пришел. Озеро было как озеро, и даже каких-то особых барьеров вокруг него я не разглядел. Торчали какие-то ветхие штакетины на противоположном берегу, и все. Ни тебе стен, ни тебе простеньких заборов. Да и растительность по всему побережью была самой обыкновенной: сосны да березы, трава да песок с камнями. Дальний берег более низменный — весь в полянах и кочках, на нашем, окаймленные зарослями шиповника, красовались внушительные скалы.

Учитель говорил, что когда-то Зыбун считался лечебным сапропелевым озером. И называлось оно даже как-то иначе — более мирно. Рачки тут хитрые обитали, рыбешка всякая, щуки. Ну а илом можно было тело натирать и вроде как излечивать разные хвори. Народ сюда табунами съезжался — рыбу ловил, костры жег, в иле бразгался. Кто поумнее — с флягами приходил да с ведрами, чтобы, значит, ила начерпать. Ну а рядом предприятие какое-то шуровало, химики свалку отходов организовали совсем близко от воды. Поначалу-то ничего, жители только роптали. А потом, когда завод переоснастили, он такую муть погнал, что живо затопил все свалочные котлованы. И вся эта, значит, бурлящая пакость начала разливаться по полянам, потихоньку приближаясь к озеру. Кто-то возмущался, местные даже плотину пытались строить. Только там кислота какая-то перла, и ничто ее сдержать не могло. Когда грязная пузырящая масса соприкоснулась с озером, пар аж до небес взметнулся. Только тогда чиновники обеспокоились, взялись спасать озеро. Словом, история там долгая, но мудрили не только с химическим составом, но и с биофлорой озера. Что называется, домудрили. Получили, по словам, Хобота нечто настолько уникальное, что и с загрязнением покончили, и с самой свалкой. Озеро Зыбун тихой сапой все растворило, и до заводика добралось. То ли по подземному тоннелю, то ли ручейком каким дотянулось, только однажды утром, стены заводика начали одна за другой рушится. И лаборатории, и агрегаты с трубопроводами — все пропало за считанные дни. С озером потом кучу опытов проводили, пробы брали, увозили куда-то. А после тотальной чипизации все поуспокоилось.

Не знаю уж, что мы тут ожидали увидеть, но в целом озеро никого не впечатлило.

— Лужа и лужа! — определил Дуст и первым швырнул в озеро камень. Булыжник булькнул, не породив никакого возмущения.

— А блинчики слабо? — Мятыш подскочил чуть ближе и, выбрав камень, смахивающий на диск, послал его вдаль. Получилось не слишком умело, но каменюка неожиданно запрыгала по воде, послушно «выпекая» блинчик за блинчиком.

— Один, два, три, четыре… — скороговоркой зачастил Мятыш.

— Ага, триста сорок шесть, как с куста, — хмыкнул Хома.

— Ну, штук десять-то точно получилось! — возмутился Мятыш. — А может, и двадцать…

— Двадцать, говоришь? — Хома ревниво подобрал подходящий камешек и метнул его хлестким движением. Я ахнул. Точного количества блинчиков никто, конечно, не сумел определить, но десятка два он перекрыл наверняка.

— Ни фига себе!

— Коэффициент поверхностного натяжения, — объяснил Скелетон. — Озеро, с одной стороны, скользкое, с другой — тягучее. Все равно как масло. Вот камни и скачут здесь почище лягушек. Кстати, вы поосторожнее с этой водицей, она фабрику сглодала. И кожу, верняк, разъест.

— Думаешь, это кислота? — Кайман с опаской приблизился к озеру.

— Если как-то она справляется с грязью, значит, кислотная составляющая точно есть. Кроме того, Хобот говорил, что ученые и контактировать с озером пытались. На полном серьезе! Типа, все эти рачки стали со временем коллективным разумом — ну и, значит, разговоры с ними разговаривать можно.

— Ага, и беседы беседовать… — фыркнул Дуст. — Сказки, скорее всего. Было бы так, тут давно бы научный центр отгрохали.

— Ты думаешь, кому-то интересен иной разум? — Гольян криво улыбнулся. — Это мы только трепаться любим про братьев, значит… По разуму и картишкам. А если встречается что-нибудь похожее на нас, так сперва за лазерные пушки хватаемся.

— Так ведь правда, о чем с нами разговаривать? — Скелетон задумчиво присел на корточки. — Ну, то есть, если оно разумное, значит. Мы о своем думаем, озеро — о своем. Где они — точки соприкосновения?

— Сейчас мы как раз можем думать об одном, — возразил я. — Мы, к примеру, про озеро гадаем — живое оно или не живое, а оно — про нас. Типа, пришли тут бараны какие-то, носятся по берегу, камни кидают. И чего им надо?

— Ну ладно, пусть даже так, — Скелетон с усмешкой покосился на меня. — Но точки соприкосновения где?

— Точки соприкосновения — это мои каменюги! — крикнул Мятыш и запустил в озеро очередной диск. — Гля-ка, ну, прям совсем крутояровски! Десятка три блинчиков, не меньше.

— Ага, рассказывай…

— Чего рассказывай, сам посчитай. Или твои дохлые лепешенции или мои — жирные да пузырчатые.

— Мели, балабол… — Дуст сосредоточенно и зло метал камень за камнем. Выходило у него явно лучше, но восторги вызывал отчего-то Мятыш. Дуста это злило.

— Разведрота стрельбу закончила! — доложил Мятыш и прищелкнул каблуками. — Приступить к химическим опытам! Есть, приступить…

Опыты, впрочем, уже проделывали другие ветераны Ковчега. Приблизившийся к самой воде Гольян вдумчиво изучал поверхность озера, о наблюдениях своих тут же сообщал Скелетону:

— Видимость почти нулевая. Муть полная. Та-ак, а вязкость… Ну, если палкой мешаю — похоже на кисель.

— Ты аккуратней там! — предупредил Скелетон.

— Думаешь, монстры выскочат или озеро плюнет волной?

— Ну, мало ли…

— Брось, Хобот же толковал, люди до сих пор эту воду как лечебную используют. Всякие там грязевые ванны…

— А как тогда эта грязюка стены, по-твоему, растворяет?

— Да враки это! Подмыла снизу, и рухнуло все. Озеро тут ни при чем. Есть же мертвые моря. Или озера супер соленые. Тоже полезные, между прочим. Пока народ не чипировали, все лечились, как миленькие.

Метать камни в озеро надоело. Шишкой Хома бросил в Каймана, попал в ухо. Кайман подхватил увесистый сук, погнался за обидчиком. Тошиба сидел у сосны, томно обмахиваясь листом лопуха, Викасик и вовсе расстелила на траве куртку и разлеглась на ней, раскинув руки. Гольян, между тем, бросил в воду пук травы, чуть позже окунул лист подорожника.

— Ноль эмоций, фиг движения! — прокомментировал он.

— Ты настоящий мусор брось, тогда и посмотрим.

— А где я тебе возьму настоящий мусор?

— Может, оно уж выдохлось? — предположил я. — Любая кислота — да еще на открытом воздухе — сто раз распадется на составные элементы. А тут ведь ручьи, дожди.

— Чего ж она вязкая такая?

— Ну мало ли…

— А если это и впрямь разумное биосущество, то что ему интересно будет от нас услышать?

— Да ничего, — сонно пробормотала Викасик. — Спит оно, а мы его будим.

— Тоже интересная мысль, — кивнул Скелетон. — Значит, можно попытаться разбудить его.

— Ну разбудишь, а о чем говорить-то? — усомнился я.

— Да ведь оно ничего такого и не видит — небо да берег, — не согласился Тошиба. — Разве ему не интересно будет узнать, где мы живем, чем занимаемся?

— А тебе интересно, какая у озера глубина, как эти рачки информацией между собой обмениваются? Или, к примеру, как они мусор научились растворять?

— Ну… В принципе я бы послушал.

— В принципе… — Гольян хмыкнул. Он как раз щепочкой окунал в озеро выловленную где-то букашку. Букашка не тонула и не погибала. Извивалась червяком, трепетала крылышками и плыла уверенно к берегу.

— В принципе, майн литл бэби, нас мало волнует, что оно там думает. Не замышляет поработить землю, и ладушки. Если хочешь знать правду, так человечество вообще никогда не интересовали звездные миры и прочие там загадки-погремушки. Разве что на предмет стибрить технологию поинтереснее. Ну или повоевать, конечно, мускулами помериться. И озеро это… Вот выдрессировали его, приучили жрать всякий хлам, а большего никому и не надо. Оно, может, и не глупее нас, только нам-то от этого какой прок? Плещется себе, думает о чем-то своем, и ладно.

— Как-то ты странно рассуждаешь. По-твоему, люди только ради себя и способны жить?

— А ради кого же? Ради марсианских микроорганизмов? Или монстриков с Глории?

— Я вот боюсь, — тихо и задумчиво проговорил Скелетон, — что люди и ради себя уже утратили способность жить.

— Ну ты даешь! — удивился Гольян. — Но ведь живут же!

— Это они по инерции. Живут и никак остановиться не могут. А зачем, для чего — уже и забыли.

— Правильно! Чипов всем навставляли, думать отучили. Даже самые нормальные и те мучаются. — Это встрял уже Хома. Ему тоже хотелось пофилософствовать.

— Если ты про Хобота, то не переживай. Он тоже не особенно мучается.

— Откуда ты знаешь?

— Значит, знаю. У них пукалка такая в черепе работает — состав крови меняет. Начинаешь переживать, тебе раз эндорфинчиков! Ровно столько, чтоб ты ногти не грыз. Ты наших преподов видел хоть раз в депрессняке?

— Вроде нет.

— То-то и оно. Всегда подтянутые, с улыбочками от уха до уха, просветленные, блин. Даже когда сердятся — точно по одной программе работают. И текст один, и слова.

— Андроиды, что ты хочешь… — Гольян свернутым лопухом зачерпнул порцию озерной воды, перенес в бочажок, вылил. Скучновато зевнул.

— Тухло, никаких изменений.

— Кустаначиу правильно сказал: скисло тут все давно, — пробормотала Викасик. — Вон и людей по берегам не видно, перестали ездить.

— А зачем им ездить, они и без озера давно бессмертные.

— Чего мы вообще сюда приперлись? — Гольян поморщился. — Лучше бы грибов пособирали, пожарили. Э-э, Кайман, хорош! Прибьешь Хомячка…

Кайман и впрямь совершил невозможное — поймал-таки обидчика. Хома излишне увлекся дразнилками — споткнулся о древесный корень и растянулся. Тут-то его и настигло возмездие. Кайман навалился на визжащего Хому и теперь охаживал кулаками. Скелетон недобро растянул тонкие губы, посмотрел точно в стриженный затылок Каймана, на несколько секунд прикрыл свои серые глаза. Здоровенный парняга как раз принялся душить Хому. Не задушил бы, конечно, но порядок есть порядок, и Скелетон с удовольствием сотворил то, что он не раз проделывал в Ковчеге. Могучая спина Каймана замерла, а после начала изгибаться дугой. Кайман захрипел.

— Скелетон… Гад… Ты чего?

— Кто гад?

— Отпусти…

Все так же отстраненно улыбаясь, Скелетон опустил глаза, тонкими узловатыми пальцами с силой растер надбровные дуги, помассировал виски. Я перевел взгляд на Каймана. Он все еще чувствовал себя неважно, сидел на земле, уныло растирал плечи и поясницу. В сторону Скелетона старался даже не глядеть. Освобожденный Хома независимо отряхивался и вообще вел себя так, словно это он самолично только что отмутузил Каймана. Даром его Хомяком когда-то прозвали. Важность да надутость изображать у него получалось здорово.

— Ребцы! — тоненько вдруг позвал Мятыш. Тоненько так, жалобно — меня аж морозцем пробрало.

Сначала я даже не понял, что стряслось. Да и никто не просек с первых минут. Мятыш ковылял к нам, и что-то такое было у него с ногами. Я вскочил с места, Вика рывком поднялась, повскакали и другие.

Левой ступни у Мятыша не было. То есть брючина болталась, а опирался он уже на культю. Только сам Мятыш с ужасом глядел на свои руки. Ладони и пальцы у него пузырились, оплывали водой. Прямо так и капало на землю. Часто-часто. Но не кровью, а именно водой.

— Ты что… — Скелетон шагнул к Мятышу. — Ты… Это что, в озеро окунул?

— Во, дурила! В Зыбун сунулся… — Гольян подскочил к Мятышу, тут же отшатнулся прочь. Касаться Мятыша было страшно, и мальчишечка тоненько заскулил.

— Бо-ольно… Ножку больно…

Ватага в растерянности топталась вокруг. Подходить к Мятышу никто не решался. Пальцев уже не было, на руки паренька страшно было смотреть. И на землю капало все чаще и чаще. Мятыш уже и стоять не мог, упал на колени, кудельки на его лбу стали мокрыми от пота. В глазах стыли ужас и непонимание. Он исчезал. Что-то пожирало его — кусочек за кусочком!

— Я только зачерпнул… Башмак протереть. От глины…

Все было ясно. Чертово озеро все-таки показало свой нрав. Мусор оно растворяло прекрасно. Ну а помимо мусора — и случайных непрошенных туристов.

— Чего делать-то? — пробасил Кайман. Голос у него дрогнул.

Бледный, как мел, Скелетон поднял обе ладони.

— В стороны! В стороны отошли! — заорал Гольян. Он раньше других сообразил, что лучше Скелетону в эту минуту не мешать. Что-то Скелетон намеревался сделать.

— Ножку больно… — Мятыш стоически кусал губы. Не хотел плакать при парнях. Видно, что терпел. И ведь, наверное, уже понимал, что умирает, что поганое озеро убивает его миллиметр за миллиметром.

Скелетон напрягся. Мне показалось, что капает уже не так часто. И сейчас я тоже мысленно старался помочь Скелетону. Энергии как-то добавить, что ли. Только как?

— Уже не жжет… — сообщил Мятыш. — Лучше вроде…

Как бы в это хотелось поверить! Всем, кто стоял рядом. Я этот проблеск надежды по лицам увидел. Скелетон ведь много чего умел. Потому и слыл самым сильным в Ковчеге. Это признавали даже преподы.

— Не выходит. — Воздух с шумом вырвался через сжатые зубы Скелетона. — Боль немного унял, сосуды закупорил, но это ненадолго.

Мятыш услышал. И понял все не хуже нашего. На ангельские его щечки одновременно скатилось две слезинки. Он молчал, но все-таки плакал. Молча оплакивал свою внезапно обрывающуюся жизнь.

— Преподов надо звать, — сипло выдавил из себя Гольян.

Скелетон покачал головой.

— Здесь мертвая зона, не услышат.

— А если всем вместе попробовать?

— Бесполезно. Это же заповедник… Его к железке надо. Если, конечно, успеем. Только они и сумеют спасти…

Небо вдруг враз стало красным. Может, над всеми, а может, только надо мною одним. Точно из ведра плеснули алым и блестким. А еще сердце стиснуло. И снова я увидел мальчика из сна — маленького, улыбчивого, чем-то неуловимо похожего на Мятыша. Прямо как током ударило — горящим таким стоп-кадром. Кажется, Викасик уже делала к Мятышу шаг, но я вдруг понял, что она не успеет. Ни она, ни Скелетон, никто. И, оттолкнув ее, скакнул к Мятышу, рывком подхватил его на руки.

— Жень!

— Не трогай его!..

Я проигнорировал крики. Потому что уже бежал со всех ног. Быстро, как только мог. А Мятыш был совсем легкий. Такой легкий, что страшно было держать. И главным казалось — не смотреть на его руки. Я и не смотрел. Я в глаза ему смотрел. И видел, что он уже не плачет. Словно и впрямь поверил в меня, в мою неведомую силу.

— Мы успеем, Мятыш. Обещаю!..

— Кустана-ай! К железке его! К железке тяни-и…

Крик показался удивительно далеким. Неужели все так отстали?

Я мчался, и мох пружинил под ногами, подбрасывая меня выше и выше. Еще тогда — в столкновении с Кайманом — народ признал, что бегаю я здорово. Наверное, даже быстрее всех в Ковчеге. Я и сейчас всех обогнал. Товарищи мои топали далеко позади. Я даже слышать их перестал.

Рука Мятыша переломилась в локте, опала пустым рубашечным рукавом. Значит, и Скелетон не сумел остановить эту заразу. А прошло-то всего ничего. Если это дрянь доберется до плечевого сустава… Там ведь и сердце уже рядом…

Мне стало совсем жутко. И дыхание само собой выровнялось. Я уже не понимал, то ли ноги меня несут, то ли крылья какие за спиной. Кусты стегали по лицу и ногам. Спасибо пружинящей земле, гигантскими прыжками я перемахивал встречные препятствия. На уклоне, где высилась скальная гряда, едва не столкнулся с могучим валуном. Даже ноги подогнул, как можно выше. И ведь перелетел! Словно кто помогал мне. А может, и впрямь помогали. Парни ведь за спиной мысленно были рядом. Славного Мятыша в Ковчеге все любили.

Впереди блеснули на солнце стальные полосы. Пот заливал лицо, разъедал глаза, но этот долгожданный блеск я все-таки рассмотрел…

Хуже всего далась крутая насыпь. Силы совсем меня оставили, я уже просто спотыкался и падал на каждом шагу. И воздуха не хватало. Распахнутым ртом втягивал его, точно пылесос. Пытался глотать кусками побольше, но его все равно было до жути мало. Уже на железнодорожном полотне я растянулся вместе с Мятышем. Рельсы уже вовсю гудели, состав приближался. Правой рукой я кое-как отер лицо. Глаза… Глаза должны быть открытыми. Чтобы робот сумел разглядеть сетчатку…

Обожгло щеку, я глянул на правую кисть. Большого пальца там уже не было. И указательный уменьшился наполовину. Щипало и левую руку, но я больше не стал разглядывать. Важно было не потерять сознание и дождаться.

— Едет… — Мятыш приподнял голову. — Слышишь, Жень?

И этот меня Женькой назвал. Выходит, второй раз за день. Клички настолько въелись в сознание, что и слышать собственное имя было непривычно.

Многосуставная грохочущая змея вылетела из-за леса, понеслась к нам, стремительно вырастая в громадное стальное существо. Я старался не качаться. Смотрел прямо в циклопий глаз летящего локомотива.

Скрежетом ударило по ушам, я продолжал стоять. Оскаленная забралом громада продолжала нестись. Скорость падала, но поезд все равно приближался. Еще быстрее, чем я недавно бежал и скакал с Мятышем на руках.

И все же он остановился. Всего-то шагах в десяти от нас. Я присел на рельсину, хотел опереться рукой, но кисти уже не было. Ноги дрожали, в груди все горело и полыхало. И все же поймав взгляд Мятыша, я коряво попробовал подмигнуть.

— Нормалек. Сейчас эти парни зачешутся…

— Думаешь, успеют?

— Пусть попробуют не успеть.

Мятыш прилег щекой на шпалу. Одной ноги у него уже не было, руки тоже пропали. Понятно, почему было так легко нести мальца.

Я попробовал плюнуть в сторону локомотива, но сил не хватило. И непонятно было, чего мы ждем и дождемся ли. Но Скелетон был умным парнишкой — наверняка, знал, что кричал. И даже расписание, умник такой, прикинул — наверняка соразмерил с моей скоростью. Конечно, спасение могло и припоздать, но сейчас этот замерший на путях локомотив был нашей единственной соломинкой. Это ведь у преподов имелась постоянная связь с диспетчерской и всеми службами. А у нас… У нас был только телефон доверия — и тот располагался в Ковчеге…

Низкий гул стиснул черепную коробку. Я даже подумал сперва, что это начинает кружить голову. Но все оказалось проще. Они все-таки прибыли. Наверное, даже решили, что вот она удача, что наконец-то поймают разбойников, что тормозят поезда, сбивают отлаженное расписание. Но вместо разбойников их ждали на путях два жалких человеческих обглодыша…

Обернувшись, я равнодушно проследил, как с высоты к нам пикируют диски. Даже не один послали, — сразу шесть! Шесть дисков величественно снижались к насыпи. Окружали, чтобы не ушли. Смехота…

— Быстрее, придурки! — я вяло помахал культей. Попробовал привстать с колен, но голову и впрямь закружило. Я всерьез испугался, что сейчас потеряю равновесие и скачусь с насыпи вниз — в бурьян и чертополох. Диски преспокойно улетят, а локомотив двинется с места, отбросив решетчатым забралом то, что останется к тому моменту от Мятыша…

Они не улетели. Один из дисков завис прямо над нами, и что-то там в днище у него отворилось — вроде огромного люка. Нас обдало жгучей волной, неведомая сила потянула вверх. И вот тогда… Тогда я действительно потерял сознание.

* * *

Сначала нас попросту заморозили, чтобы элементарно довезти до ближайшего госпиталя. Далее все пошло быстрее, я мало что помнил, хоть и видел практически все. Огромные светящиеся плафоны и много-много света. Сменяющиеся калейдоскопом лица врачей, чужие голоса, обсуждающие варианты лечения. Видно, какую-то закавыку мы им все-таки сумели подкинуть. Судя по множественным спорам, не все решалось легко и просто. Клетки, пожирающие мою плоть, пытались блокировать, но получалось неважно. Все упиралось в какие-то мутации на генном уровне, в коды, которые лихорадочно перебирал главный госпитальный кибер. В итоге все срослось, и только после этого мне взялись клонировать новые руки.

Кстати, тоже тот еще цирковой номер! Я бы предпочел это время проспать и ничего не видеть. Потому что в первый день это были ладошки младенчика, начинающиеся прямо от моих локтей, а уже через три дня руки стали самыми обычными — разве что чересчур белыми — не исцарапанными и незагорелыми. И слабые они были пока, рахитичные какие-то. И кожа там все время бешено чесалась. Но все равно жить стало веселее. Я и пальцами шевелил, фигуры разные выстраивал, на стене орла показывал, собаку лающую. Тоже, кстати, интересный нюанс. Вроде никто мне этого раньше не показывал, а я преотлично знал, как пальцы сгибать, какие движения делать. И улыбался даже. Хоть и начинало щемить в груди. Занозой знакомой…

Через пару дней мне уже и есть позволяли, как нормальному человеку, а после выдали и планшетник со световым пером. Чтобы писал да рисовал — пальчики разминал. Между прочим, приходил директор Ковчега, Генпалыч, здоровый такой типус с тыквообразной головенкой. Его сопровождали два незнакомых упыря. Пытали насчет случившегося. А что тут было скрывать? Попались, значит, попались. Парней я, конечно, не выдал: сказал, что с Мятышем к озеру подались, — искупаться, дураки, хотели. Только эта версия не прокатила. Оказалось, что всё и про всех они уже без того знали. И следы наши на озере на три сантиметра вглубь успели просканировать, и даже аромаанализатор задействовали — так что информацией владели — будь здоров! — исчерпывающей и пофамильной — кто там был, что делал, куда плевал или нужду справлял. Но это бы ладно! Когда они стали пересказывать наши разговоры, вот тогда я по-настоящему растерялся. То есть век на дворе, конечно, насквозь оцифрованный, только я и понятия не имел, что они располагают такими возможностями! Сначала думал — со спутника как-то там засекли и засняли, но оказалось все проще. Спасибо, хоть ценную информацию получил. Узнал, что любая водная поверхность имеет свою молекулярную память. Короче, то кислотное озерцо нас всех и запомнило. Специальной аппаратурой оттуда и вытянули фрагменты наших бесед и даже зрительные образы. То есть мы-то, дуралеи, глазели в озеро да камешки в него швыряли, а оно нас, получается, фиксировало и запоминало. В речке такой номер, понятно бы, не прошел, а в стоячей воде, да еще населенной плотным слоем биомассы, как выяснилось, можно было хоть фильмы снимать. И все, что творилось на берегу, эти хитрецы скачали потом из озера, склеив этаким сериалом.

Словом, всех нас преотлично срисовали и передали специальным службам. Ну а мои сказки-побасенки эти трое приняли к сведению, записав, верно, для возможных встреч с психиатром. Однако хуже всего было то, что их интересовала личность Хобота. Вот это мне совершенно не понравилось. Вопросы были разные, все больше вкрадчивые: про уроки, про наши разговоры, про книги с учебниками, про отношение к музыке. Приходилось юлить да вилять, потому как врать троим взрослым, да еще не зная, что конкретно им известно, а что нет, было довольно сложно. Вроде выкрутился, хотя… Смотрели они на меня очень нехорошо. Прямо три насупленных китайца…

Уже потом, когда я гонял от скуки больничный планшет, удалось выудить из сети кое-что полезное. А именно про озерную биомассу, что решила нас с Мятышем слопать. Теория получилась скучная и грубая.

То есть это раньше сапропель только лечил да оздоравливал. Говорят, и нефть съедал, и прочую пакость. Только когда до озера добрались химики, все решительно переменилось. У нас ведь только дай волю этим кудесникам, — вмиг наизобретают молодильных яблок, мгновенно созревающую клубнику и никогда не прокисающее молоко. Модифицированных продуктов стало столько, что планета начала откровенно припухать. Люди толстели да болели, животные с ума сходили, с растениями вообще кошмары реальные твориться начинали. Скелетон говорил, это правители специально мир загаживали, чтобы потом никто против айпирования не мог протестовать. И точно — как тут возразишь-поспоришь, когда кругом сплошная чума да холера. Вроде и впрямь только айпирование могло всех реально спасти. Машина ведь кушает бензин и не жалуется. Так и с айпированными людьми. Новые люди-андроиды могли есть практически все. Гвоздей, наверное, не жевали, но всякий там силос — запросто. Еще и удовольствие от этого получали. Во всяком случае, травиться от всей этой окружающей химии перестали, и с болезнями научились бороться ранее неизлечимыми, и в космос без скафандров высовываться начали.

А уж как с преступностью стало удобно бороться — про это отдельная песня! То есть с разбойного люда сперва и начали первые эксперименты. Сначала браслеты неснимающиеся, потом обручи с ошейниками для самых опасных, а после и вовсе принялись вживлять микромодули. Под мышками, за ухом, в бедра, в другие места. В самом деле просто и удобно! Преступник только замышляет злодейство, а в Управлении кримнадзора уже всё и про всё знают. При этом даже арестовывать не едут — просто сигнал посылают и включают чип. Хопсики, и готово! Преступник либо засыпает убойным сном, либо по полу катается от боли. В общем, вариантов — умотаться: заморозка, болевой шок, микроотравление, спазм сосудов и прочие радости.

Дальше — больше, уже и программы специальные пошли устанавливать на те же модули, чтоб на сигналы время не терять. Военным стали боевые чипы вшивать, спасателям с пожарными — чипы, рассчитанные на повышенное выживание, политикам — интеллект-чипы, ну и так далее. А как пошла вся эта наноэпидемия, человечество прямо чокнулось. Телефоны в мочке уха, домашние кинотеатры в очках, компьютеры где угодно — по желанию клиента. Короче, сбрендил мир. Понятно, калек стали лечить, стариков капитально омолаживать — и это еще ладно. Но ведь с питанием пошла полная карусель, с организмом человеческим начали экспериментировать. А хуже всего что ничего по сути не изменилось. И в войнах начали наноновинки применять, и криминал подрос, в иных городах полицейские на бронниках только и решались ездить. Бандитосы вконец оборзели — уже и гражданских не стеснялись расстреливать. Потому как все равно врачи умудрялись оживлять и спасать, — чего ж жалеть. Детки, глядя на все это, психами становились уже лет в семь-восемь. Тогда и пошли вливать пробные вакцины. И кибер-управление по провинциям вводить. Кому положено работать — работали, а тем, кому отдыхать время настало, тоже выдавали развлекательные программы. Кто кино прямо в голове глядел, кто виртуальной охотой или рыбалкой развлекался. Понятно, и информацию с рекламой всасывали гигабайтами — как без этого! Словом, в первые лет десять народ сам рвался к айпированию, — считай, половина земного шара обновилась. Потом стали уже планово вакцинировать, программы упорядочили, контроль ужесточили. Индивидуальное оружие, компьютеры, планши — да что там! — даже флэшку микроскопическую уже нельзя было использовать, если не совпадал код доступа. И в той же сети информация давно градуировалась по статусам: есть у тебя, скажем, статус «А» или «В» — и качай за милую душу хоть самые рассекретные файлы. Ну а доползешь с грехом пополам до статуса «Л» или вовсе какого-нибудь «Ф», радуйся тому, что дают — сомнительному интерфейсу да розово-малышовым плагинчикам.

В общем, планету уверенно строили по ранжиру, и все бы ничего, да только выяснилось, что не все вакцинацию проходят успешно. Примерно треть одного процента впадала в ступор, и совсем уж немногие выходили из этого ступора, на биологическом уровне отторгая нанопрививку. К слову сказать, зубари, полярные волки, вепри тоже были из этого процента. Тут-то и происходило самое интересное, поскольку, воюя с инъекцией, организм животных и людей приобретал совершенно новые свойства. А может, возрождал хорошо забытые старые — те, что дремали в нас до поры до времени. Скелетон, Гольян, Викасик — у всех нас проявлялось некое необычное качество. И во мне, стало быть, проявилось. Обидно, что я до сих пор не понимал, что же именно это было. Но ведь было! За что-то упекли ведь меня в Ковчег!

Ну а с озером — то есть это я тоже из сети выудил — все объяснялось просто. Когда-то — ну то есть совсем уж в дикие времена — люди воевали, помечая единоверцев красными бантами, специальным обмундированием, погонами или там галунами. Когда же ничего под рукой не было, белые повязки на руки надевали, перо в волосы втыкали, лица краской мазали. Чтобы, значит, не стрельнуть ненароком в своего. С появлением более навороченной техники стало чуть проще — придумали радиокоды, что-то вроде паролей «свой — чужой». Едет, скажем, танк, а тут ракетная установка в засаде. И угадать ведь надо — бить или не бить, пулять на поражение или обождать немного, потому как в танке-то могут свои архаровцы сидеть. Вот ракетная установка и посылает радиозапрос — вроде как запрашивает пароль, а танк, значит, обязан быстро и должным образом ответить. Если не ответит или ответит неправильно, тогда, значит, и получай ракетой в лоб. И с самолетами так же, и с крейсерами, с торпедами, с лодками подводными. Понятно, при этом путали друг дружку сплошь и рядом, обманывали почем зря. Ну, так войны честно никогда и не велись. Про это нам и Хобот говорил. Даже в нашем организме клетки-убийцы, скажем, перед тем как напасть на чужака, проверяют его на предмет биокода. Окажется свой — милости просим, а чужому — поленом в лоб. Глупую инфекцию быстро излечивали, а хитрая тоже могла долго финтить да обманывать. Вот и озеро — там же, по сути, планктон — микроводоросли, рачки, прочая агрессивная органика — вот и она, прежде чем поедать да расщеплять чужую материю, сначала опрашивала всех на предмет родства. Уж не знаю, на каком таком языке, но, видимо, тоже умела как-то общаться. У айпированных людей организм реагировал правильно и откликался, как надо. Потому как настройки специальные имелись и клетки, отвечающие за симбиоз с природой. На такого и волк нормальный не нападет, и тигр не зарычит — потому как тоже сработает программа «свой — чужой». А вот зубарь, к примеру, с удовольствием сожрет — потому что у него эта программа не действует и чипа нет. И с нами та же история. Мятыш воды коснулся, и пошел процесс. Ну а я уж от него подхватил заразу. Для озера мы чужие оказались. Практически тот самый «мусор», который оно и обязано было прилежно сгладывать. Безо всякой агрессии, без злобных намерений. Как говаривали в старину — «ничего личного». А может, и не озеро это было, а этакая ловушка для зубарей и вепрей. Пить-то все хотят, а пойди пойми, что там за водица! Не пей воды, Иванушка, козленочком станешь. Но ведь зубари-то этой сказки не читали!..

Боковым зрением я уловил шевеление воздуха.

В палате проявился Гольян. Вот прямо так — не вошел, не пробрался, а нарисовался враз. При этом он не стоял, а лежал на спине, аккуратно подпирая дверь ногами. На мой вопросительный взгляд приложил указательный палец к губам. Серьезный, сосредоточенный, он внимательно озирал палату. Верно, изучал на предмет камер и прочих скрытых устройств. И руками так во все стороны разводил, точно медитировал. Ничего смешного вроде, а мне смеяться хотелось. Вот же шустрый веник! И сюда умудрился проскользнуть. Не зря его Гольяном прозвали. Верткий да скользкий — ни за что не удержишь. Если захочет куда-то проникнуть — обязательно пройдет и прошмыгнет.

Гольян выплюнул в ладонь серый комок сосновой смолы, поднявшись, подкрался к зависшему надо мной грависенсору. Найдя отверстия микрофонов, прилежно залепил их смолой, а к камере плотно прижал обе ладони.

— Ты давай это… Не лыбься. Сейчас Скелетон через меня поработает. Наведет здесь картинку.

— А где он? — тихо поинтересовался я.

— Где надо.

Гольян ушел в себя, отключился от мира. И ладони у него дрогнули. Я отвел взгляд в сторону. Скелетон с Гольяном много чего научились вытворять с техникой. В Ковчеге — вон сколько всего перепортили. Но дуэт, надо признать, был слаженный. Я не сомневался, если надумают удрать через Излом, то непременно вдвоем.

— Готово, — Гольян шумно выдохнул и, присев на край моей койки, энергично встряхнул ладонями. — Картинку мы им заморозили минуток на шесть-семь. А дальше линять придется. Так что вот…

— Чего вот-то?

— Ну… — Гольян немного растерялся. С задачей проникновения он справился, а далее, видимо, план у него прорисован был смутно.

— Пришел вот. На тебя поглядеть, проверить, как ты тут.

— Да нормально все. Руки вон новые приставили. — Я показал ему ладони. — Нравятся?

— А мне-то что. Главное — чтоб тебе нравились.

— Да мне нравятся. Дохлые только. Развивать надо. Вон, эспандеров сколько… У Мятыша, верно, столько же. Он этажом выше.

— Знаю, мы туда поначалу сунулись, но там народ толчется, сиделка постоянно. Так, глянули одним глазком…

Это утешало. Значит, вместе в Ковчег вернемся. Сколько им еще нас тут мариновать…

— Между прочим, про вас тут спрашивали, — сообщил я. — И про Хобота, и про то, как периметр взламывали и прочие дела. Серьезный такой допрос.

— А ты что?

— А что я! Все они, похоже, и так знают. Ну то есть про периметр только догадываются, а про озеро им без того все было известно.

— Откуда это? — насторожился Гольян.

— Оттуда… — я коротко изложил ему все, что разузнал. Гольян только головой мотал, пока слушал.

— Да-а… Качественно спалились. Мы-то, дураки, гнем там пальцы, невинных изображаем. И они ведь помалкивают! — он снова помотал головой. — Чего мудрят, непонятно? Или подловить хотят?

— Чего им ловить? Без того подловили да на кукан посадили.

— Ну, Ковчег не кукан… А про Хобота они что знают?

— Похоже, многое. Очень уж вопросы пакостные. Про книгу, про карту, про то, какие уроки на открытом воздухе с нами проводятся. Что именно нам рассказывал и читал.

— Гляди-ка ты! Выходит, и впрямь Хобот им голову морочит!

— В смысле?

Гольян растянул губы.

— У нас ведь там тоже кругом системы слежения, верно? Вроде этой бандуры, — он кивнул на зависшую над моей койкой камеру. — Но раз они мало что знают, выходит, Хобот отключает их как-то, понимаешь? Или наводку делает — типа, как мы сейчас со Скелетоном. Внимание отвлекает, значит, а сам в это время книги нам читает или истории про запретное толкает.

— Да… Хотелось бы мне в голову им заглянуть. Что они там про нас думают. Жаль, не умеем.

— Ну… Это как сказать, — Гольян прищурился. — Можно, наверное, и попробовать. Насчет периметра мы там учудили одну шуточку с аппаратурой, теперь техники с ней копаются. — Он хмыкнул. — До сих пор, между прочим, понять ничего не могут. Отказ-то перемежающийся — то есть, то нет. Заодно от Хобота внимание отвлечем.

Я нахмурился.

— Как думаешь, не выгонят его?

Гольян вновь обрел прежнюю серьезность.

— Если честно, чем-то таким попахивает, — признался он. — Но мы ведь тоже не зря хлеб жуем — расшевелили народ. Если что, бузу поднимем. И вы скорей выходите. До вас добираться — семь ног сломаешь. В лесу сегодня чуть с зубарем не столкнулись.

— Врешь!

— Отвечаю. Хорошо, Скелетон его загодя почуял. Так ведь и он, гад, нас учуял, следом побежал.

— Ну?

— Ага. Скелетон обманок ему оставил, так он мимо пробежал. Мог, по идее, и догнать. Была там одна минута, когда я чуть в штаны не наделал.

— Иди ты! — не поверил я.

— Точно. И Скелетон смандражировал. Это ж такая зверюга! Замерла за кустами и смотрела на нас. Минуту, наверное. Я даже слышал, как она воздух ноздрями втягивает.

— Ну?

— А потом отступила. Мы уже только прыжки слышали. Упрыгала, точно кенгуру.

— Да-а… — дрожь Гольяна даже мне передалась. Я ясно представил себе, как стояли они там в лесу и глазели на это чудище. И ведь не драпанули — все равно дальше пошли. А все только для того, чтобы навестить нас в больнице.

— Но ты это… Хорошо тогда подорвал. С Мятышем-то… — Гольян нескладно прикашлянул, болтнул ногами. — Никто не ожидал даже.

— Брось. Он и легкий совсем оказался.

— Легкий не легкий, а ты его километров семь пер.

— Семь? — я и сам удивился.

— Ну да. По прямой ведь летел. Никто бы так не сумел.

— Зато теперь здесь лежим. Точно обмылки какие-то.

— Это точно — лежите прочно. А залеживаться, как известно, вредно, — согласился Гольян. Повернувшись к окну, на секунду испуганно зажмурился.

— Что-нибудь не так? — встревожился я.

— Скелетон торопит, — Гольян продолжал вслушиваться в неведомые мне сигналы. — Поднимается кто-то на этаж…

— Врачи?

— Да вроде не совсем, — Гольян юрко вскочил, хлопнул меня по груди. — Ладно, ты восстанавливайся. Парни тебе все шлют… ну, короче, сам понимаешь.

Он забавно потряс кулаком, и по лицу у меня сама собой расползлась улыбка. Гольян умело отодрал свои смолистые липучки от камеры, на цыпочках отошел к двери. Подмигнув мне, выскользнул в коридор.

А спустя минуту в палату зашли двое: врач и один из тех излишне любопытных. Этот был лыс, и глаза у него прятались за хитрыми мультисенсорными очками.

— Здрасьте! — громко поздоровался я.

Врач ограничился скуповатым кивком, а службист моментально приблизился к камере, осмотрел ее со всех сторон, повернул к себе, поднял выше, снова опустил.

— Как слышно меня, Рауль? — вполголоса спросил он. — Что на экране?

Что-то ему, видно, ответили, — прямо в голове, понятно, чтобы я не слышал. Мужчина удовлетворенно кивнул. Испытующе посмотрел на меня, переглянулся с врачом. Вопросы ко мне у него явно имелись, но… Он отлично понимал, что нужного ответа ему не получить. Да и мне было все равно, что они думают на мой счет. После визита Гольяна я мог простить все что угодно и кому угодно. Даже этому упырю в совиных очках…

* * *

Мятыша увезли раньше. То есть, значит, вылечили, нарастили все, что положено, и отправили в Ковчег. А меня задержали. Непонятно почему. Я даже обиделся. Скука больничная уже достала. Мало того, что эти остолопы опять пробовали меня чипировать, так еще и пичкали своими учебными гипнопрограммами. Еще и инъекции были какие-то хитрые. Если прежних наноколонизаторов организм отторгал на раз, то с новыми процедурами все явно усложнилось. Я даже перепугался. Они ведь тоже не сидели на месте — мудрили, придумывали все более зверские отравы. Вот и нынешняя их химия оказалась куда злее и прилипчивее. Как пошла бурлить по крови, так у меня и температура скакнула, и глюки начались. И знаете, я в бреду горячечном опять малыша увидел — Антошку своего. Теперь-то уж я точно знал, что это мой братишка. Как знал и то, что этого брата у меня когда-то отняли. Они все в этом мире отнимали и перестраивали. Перестройщики фиговы! Ни планета нормальная, ни горы с озерами их не устраивали. Мастерили супераппараты, химичили с пищей, выжигали свои же собственные свалки. А знаете, сколько мусора и свалок скопилось на планете к концу двадцать первого века? Да просто еще одни тяньшаньские горы! И все это отравляло почву и воды — и если бы только отравляло! Там и ртуть с ипритом попадались и фосген с чем-то вовсе уж непотребным. Скелетон к сети продолжал подключаться — мысленно, понятно. Оттуда и скачивал все эти новости. Его даже оперировать за это хотели. Какую-нибудь лоботомию или еще что похуже сработать. Он ведь не просто подключался, он заходил, куда хотел. И даже пароли взламывать не было никакой нужды. Он, как рыбка, оплывал любые запреты и видел все их немудрящие ловушки. У них-то все работало тупо и по частотам, а Скелетон и парни вроде него эфиром совсем по-другому пользовались. Это знаете, как с птицами, которых можно ловить и ловить на земле, а они не ловятся, потому что летают и живут на деревьях. Так и со Скелетоном ничего не получалось. И айпирование не давало результатов. Наноколониям просто не за что было уцепиться в его организме, а он их выметал все равно как веником. Ну и в сети он ориентировался как рыба в воде. Постоянно откапывал темы, от которых нам тошнехонько становилось. Про бактериологическое оружие, схороненное на дне Марианского желоба, про ядерные могильники, про залежи ипритовых зарядов и прочие радости. Словом, нагадили кругом так, что жить стало невозможно. И вот, значит, людишки встали перед выбором: взяться за уборку или подстроиться под новый загаженный мир. Ну а кому же хочется убирать да выгребать эти конюшни? Мы же цари и венцы природы! И если природа загажена, так и мы должны гордо восседать на самом верху нагаженной кучи. Ну а чтобы тотально не помереть при этом, начали менять породу людскую. Все равно как генномодифицированную кукурузу. То есть, если кукурузу смогли, мы-то чем хуже?

Ну и начали химичить. Шустро, надо признать. И с нами экспериментов не останавливали. Пока я лежал в больничке, вкололи не меньше полудюжины инъекций. Последние две самые пакостные оказались. Я прямо чувствовал, как ворочаются и шевелятся во мне все эти мириады крошечных существ, как внедряются в надпочечники, в печень и селезенку, как оккупируют лимфоузлы и проникают в мозг. Собственно, и цель их главная крылась в моих нейронах. Все эти микросхемки с минипрограммками находили своих адресатов, стыковались одна к одной, организовывали колонии побольше, а после встраиваясь в готовые нейронные цепи, начинали диктовать свои правила игры. Вот на этом-то этапе организм и поднимал бузу. То есть у нормальных среднестатистических людей не поднимал, а у нас отчего-то начинал выражать недовольство. И находила коса на камень. У кого-то, вроде Скелетона, все решалось легко и быстро, у других проблемки возникали. Я, например, потел, как ненормальный, или наоборот дрожал от холода. Судороги опять же начинались, видения…

А потом все проходило. В считанные часы. И легкость появлялась удивительная. Возвращались младенческие сны, когда удавалось взлетать выше самых высоких сосен и гор. Знаете, многие не летают или взлетают на смешную высоту, — у меня же с полетами наблюдался полный порядок. Мог размахивать руками, а мог прижать их к телу и скользить ввысь, точно торпеда. Куда смотрел, туда и мчался. И зависать мог на уровне облачности, и выше подниматься, где от сверкающей бирюзы на глаза наворачивались слезы. Если было желание, я и выше поднимался — уже на высоту, с которой земля превращалась в планету, заметно округляясь по горизонту, потихоньку превращаясь в голубой глобус. И бирюза вокруг темнела, становясь космосом, меняя расстояния, взвинчивая скорость. Единственное, о чем я жалел в подобных полетах, что не могу взять с собой свою семью. Наверное, это и удерживало меня на гибком поводке, не отпускало слишком далеко от земной поверхности. Хотя я видел уже и звезды, и близкие планеты. И кольца Сатурна казались вполне пригодными для небесного слалома, как и спутники Юпитера для короткого отдыха. Но я все равно возвращался — туда вниз к родным облакам и родной кроватке, чтобы послушно проснуться и подарить первую улыбку пробуждения тем, кого больше всего любил на свете. Любил. Когда-то давным-давно. В той прошлой жизни, которую у меня начисто стерли…

Самым же веселым было, конечно, посещение холмов. Меня ведь снова туда доставляли — на дисколете точно фон барона какого. Высадили недалеко от Излома и снова начали прежнюю волынку с вопросами.

— Как вы вышли за периметр? Кто подсказал вам коды? Почему отправились именно к озеру?..

Словом, все то же по десятому кругу. Но интересовал их, конечно, больше Излом, я это сразу понял, потому и на вопросы отвечал не задумываясь, готовился к главному. И когда зашла речь об Изломе, я уже был готов. Да и чего мне выдумывать, если об Изломе я практически ничего не знал. И эти умники тоже ничего не знали. Иначе не стали бы соваться так близко. На одном из холмов меня даже тряхануло пару раз. Крепенько так! А эти — ничего, мимо прошлепали как ни в чем не бывало. Все-таки айпирование, что бы там ни вякали, — статья особая. Скелетон говорит — честнее выколоть себе глаза и по колышку вбить в каждое ухо. Внутри, конечно, компьютер могутный, в крови — серная кислота от всех болезней, опять же развлечений выше крыши, а все одно — чушь это и надувалово. Один большой протез поверх тела. Вот и здесь никакой ряби они не видели никаких явных аномалий не чувствовали. Тупо смотрели на свои приборы, замеряли фон, световой уровень, гравитацию.

Я глазел на их суету и вспоминал, как сюда же мы впервые пришли с Тимуром. То есть он ведь первый из наших как раз и обнаружил Излом. Конечно, «старички» из ДВЗ говорили, что это где-то здесь располагается, даже карты какие-то рисовать пытались, но все было туманно, с чужих слов, без подробностей. А Тимур с Викасиком отправились и нашли. Они сюда часто потом ходили, видели вещи, которых никто больше не видел. Тимур тогда нам поведал, что в Изломе можно разглядеть даже собственное будущее. То есть это он там что-то угадывал и разглядывал, мы, понятное дело, ничего не видели. Слушали его и хлопали ушами.

— Смотрите отсюда! — командовал Тимур и на цыпочках смещался чуть левее. — Полный трындец, даже наш дом в руинах…

— Руины? Это ты про Ковчег говоришь? — мы вытягивали шеи и до рези в глазах всматривались в пространство между холмами.

Тимур хмурился.

— Похоже, что он… Места узнаю. И каменюгу нашу лысую… А здания нет, — какая-то ямина в земле. Уже и травой поросшая… И твари вокруг перепончатые — здоровенные, зеленые…

Тимур перебегал на другую вершину, перемещался туда-сюда, отыскивая точку обзора и неожиданно вновь замирал. Смотрел и не щурился даже. Только губы нервно облизывал. А мы глядели в том же направлении, но видели какую-то муть — словно дым клубил из узкой щели. Вправо и влево рвался косматыми шапками и пропадал. А глубже и смотреть казалось страшным. Точно в огонь или на солнце. В голове тикать начинало, и страх непонятный охватывал. Викасик вот улыбалась, когда в Излом смотрела, Гольян тоже выхватывал временами интересные фрагменты, а у прочих ребят ничего не получалось, только настроение портилось.

То есть излом-то был, мы его тоже чувствовали, но кроме дымных клубов ничегошеньки не видели. Да и клубы, может, были всего лишь плодом воображения. Попробуй-ка погляди битый час в одну точку — тут у кого хочешь крыша поедет и дым из ушей повалит!

Так что и в этот раз ничего нового я не разглядел. Раздосадованные айпишники там же, на холмах, меня и усыпили очередной инъекцией. В Ковчег привезли прямо во время сна. Вкололи, должно быть, хорошее снотворное, потому что проснулся я уже в родном стационаре, и знакомый, усато-бородатый от множественных проводов и шлангиков робот нудновато тыкал мне в лицо кишку с водицей. Отбившись от робота, я соскочил на пол и, натянув на ноги хлопчатобумажные сланцы, зашагал по родным коридорам. А ведь не так давно ходил здесь и мыкался, пугаясь стен, все не мог привыкнуть. И вот поди ж ты — уже родной территорией величать начал!

Хотя родиной это место имели право величать совсем другие люди — те, что жили здесь задолго до нас, кто собственно, и отстроил эти причудливые хоромы. Тогда и эпоха была другая, и вера, и технологии. Дом-то строили по проекту самого Николы Теслы. Это уж купец Филонов расстарался. Было такое время, когда наши богатеи в Европу да в Америку ездили, посматривали, что бы такое позаимствовать да на домашней почве использовать. Демидов — вон башню Невьянскую по типу Пизанской отстроил, кто-то по примеру Кулибина механические диковины через границу тянул, а вот наш Филонов с Теслой успел пообщаться, деньжищ ему периодически отваливал, как какой-нибудь Морган, давал на то и на се, в каких-то камерах-раковинах соглашался посидеть, дабы воочию услышать глас небесный. Наверное, что-то даже слышал, поскольку субсидий не прерывал до самой революции. Вот и этот «электрический домик» выстроил исключительно по проекту «друга Николя». И это был уже не проект «Уорденклиф» архитектора В. Гроу на Лонг-Айленде, а нечто более крутое — с геометрическими новациями, с фазированными настройками на высотные сферы Земли. Всего таких домов было выстроено пять или шесть по всей стране, но что уцелело после буйных октябрьских потрясений, а что нет, этого мы не знали.

Хобот рассказывал, что и наш домик первоначально предназначался исключительно для опытов. Место было выбрано с прицелом (как будто уже тогда знали что-то о близком Изломе), да еще и форма стен была шестигранной, крыши куполообразные, никаких тебе привычных скатов, и внутри ни одного прямого угла. Какие именно тут планировались эксперименты, теперь уже сложно было сказать. Купца Филонова и при жизни крепко шпыняли сверху и снизу. Охота на ведьм тогда уже не велась, за чернокнижие не сжигали, однако смотрели на всякие подобные эксперименты все-таки весьма косо. Словом, разрешение на въезд в Россию Тесле не дали, а после и купцу пришлось спешно бежать, поскольку дворцы и усадьбы жгли и рушили уже по всей России. Домик, однако, уцелел, послужив какое-то время амбаром, а после поработав и самым настоящим сельсоветом. Позже хотели построить на его месте церковь, да испугались непонятной конструкции. Ломать на кирпич даже не стали пытаться — сразу осознали, что путного ничего не выйдет. Так дом и сохранился, протянув без малого два века, не перекосившись и не рассыпавшись. Хобот говорил, что и мы в него не просто так попали. Будто бы и здесь была какая-то хитрая причина, но об этом он мог только догадываться, но я-то знал, что он прав. Если уж были мы Пси-Фактором, которого опасалось земное правительство, то только в такие загадочные места нас и следовало поселять…

Помню, поначалу тут ой как непривычно было находиться. Я ведь точно проснулся после долгой болезни, — в памяти пусто, в голове шаром покати, и такой, блин, неуют кругом! А здесь и вовсе показалось все поначалу непривычным: потолки огроменные — в три человеческих роста, арки — какими-то лепестковыми сферами, вместо углов — стяжки скругленные, и коридоры поворачивают не иначе, как по-змеиному — точно в тоннелях железнодорожных. Вместо чердаков — мансарды остекленные, и окна точно бойницы. Словом, тут у кого хочешь мозги бы потекли. И я постоянно плутал — то столовую не мог найти, то учебный класс. Даже комплексовать начал — вроде как самый тупой, а после заметил, что и другие путаются, даже учителя! А уж они-то здесь все должны были назубок выучить — до последнего метра и градуса.

Словом, я вновь шагал по Ковчегу! Справа и слева мигали датчики камер, но меня это ничуть не тревожило. Я ведь и не скрывал, что вернулся. Кому положено, те это давно знали. Хлебом и солью встречать не спешили, но и это мне было по барабану.

Уже на нашей половине ко мне присоседился летающий буй. Этакое зеркальное яйцо — только размером с хорошую дыню — с массой каких-то глазков и тараканьих усиков. Я едва удержался от соблазна, чтобы ни припечатать по «дыне» с правой. Конечность бы наверняка зашиб. В подобных устройствах обычно все склепано и свинчено крепко, да и полновесной электроники было, как тех же мурашей в муравейнике. А в общем, штукенция весьма походила на ту, что зависала надо мной в больничной палате. Во всяком случае, понятно становилось, отчего преподаватели не выходили меня встречать. После ЧП на озере определенные перемены, очевидно, произошли и в Ковчеге. Во всяком случае, раньше подобных новшеств здесь не наблюдалось. Теперь, очевидно, систему слежения, или, как они ее называли, наблюдения, существенно усилили. Ну, да Скелетон с Гольяном и с этими дынями сумели договориться, коли выбрались ко мне в гости.

Впереди поджидала удобная развилка: слева автоматические двери в концертный зал, справа комнатка, превращенная в подсобку и оснащенная обычной дверцей на петлях. В нее-то я и юркнул, галантно пропустив электронного наблюдателя. Пока он щелкал своим электронным клювиком, я стремительно юркнул обратно. Все было сделано красиво и чисто, — глупая дыня и наполовину не успела развернуться. Я даже услышал, как она пристукнула с той стороны по двери. И злорадно хмыкнул. Ручек и ножек для преодоления столь допотопных препятствий у этой системы явно не водилось. Я невольно покосился на собственные ладони. Интересная деталь: левая рука была как новенькая, — пропали два заветных шрама, а вот на правой программа клонирования сработала более причудливо, аккуратно воспроизведя рисуночек стрелы. Должно быть, перепутала татуировку с родинкой. Ну да я не возражал. Такую же стрелу месяца полтора накололи почти все мальчишки Ковчега. Внешний мир опознавал друг дружку по кодам да паролям, вот и мы придумали свой маленький аусвайс…

И не хотел я вроде, а вот ведь! — ноги сами привели к кабинке, где прятался телефонный аппарат. Старенький — по таким еще лет сто назад, наверное, звонили. Металлический корпус, железные, стертые до лакового блеска кнопки, эбонитовая тяжелая трубка. Мало на что рассчитывая, я прижал к уху дырчатый эбонит.

— Служба доверия готова выслушать вас! — медоточиво пропел женский голос, и я уныло повесил трубку. Это было совсем не то, что мне требовалось. Ну а «то» получалось далеко не всегда. Хорошо, хоть дынеобразный наблюдатель не застукал меня здесь…

Проходя мимо учебных классов, я постарался двигаться по возможности быстро и бесшумно. В это время ребят там, понятно, не было, но могли оказаться преподы. К двери, за которой проходили занятия у Хобота я на минуту приник ухом. За дверью царила абсолютная тишина. Я даже рискнул потянуть на себя ручку. Заперто. Значит, и впрямь никого. Это мне не понравилось. Хобот обычно засиживался в учебке допоздна. Хотя… Раз на раз не приходился.

Миновав спирали коридора, я поднялся еще на этаж, по залитой светом оранжерее скользнул на нашу половину. Среди цветов и лиан возилась стайка девчонок, но я незаметно тенью оплыл их стороной. Викасика среди них не было, а прочие девчушки-подружки меня не интересовали. Хотя и Викасик по большому счету не интересовала, но… Наверное, вру, все-таки интересовала. И вероятно, даже очень сильно интересовала, только я как-то гнал эту тему стороной. Толку-то думать да фантазировать, если все знали, что Викасик — подружка Скелетона. Их вместе когда-то доставили в Ковчег — еще задолго до меня, и как-то все сходу признали, что Вика — девчонка не свободная. А уж со Скелетоном вязаться да соперничать только безумный мог. Да и чего соперничать, если Викасик вроде как сама к нему липла. Ну не то чтобы липла, но ведь вместе всегда держались. И темы находили общие, и вспоминали о чем-то явно из совместного прошлого. Ребята в такие минуты почтительно помалкивали, а я мужественно перечеркивал внутри себя нечто розово-сопливое, о чем хотелось иногда думать. Ну, то есть и глаза ее широко расставленные мне начинали казаться совсем даже и не интересными, и походка так себе, и фигурка. Даже на голос ее реагировал вполне спокойно. И знаете, мне даже нравилась это моя горделивая способность отстраняться. Потому что кое-кто из парней откровенно психовал и истерил по всяким таким поводам, а я мог достойно отойти в сторону. Ну просто потому, что третьему среди двоих делать нечего. И тут уж лучше сразу не обманывать и не заводить себя. Что называется — обойтись без лишних соплей. И не разводить антимоний по поводу единственной и неповторимой, без которой только в омут с головой, дуэль на пистолетах и шмат отравы под язык.

Я пока руки свои восстанавливал, поэму одну прочел. Ну то есть не прочел, если совсем уж честно, а просмотрел. Что-то вроде мини-ролика — «Ромео и Джульетта» называется. Там двое не шибко взрослых под замес крутой попадают. Семьи-то у них враждовали, а эти двое решили, что друг без друга никак. Я прямо сразу отчего-то Скелетона с Викасиком представил. Только наши-то удрали вместе, а те двое все чего-то страдали да переживали по поводу своей сердитой родни. Ну и прикончили себя в итоге. Глупо как-то — ни пульс не проверили, ни зрачки. Но все равно было жалко. И понимал, что хоть и ругаю их за то и за се, а ситуация не казалась вовсе уж фантастичной. Когда жизнь хвостик прищемит, каких только глупостей не наделаешь. Я, может, и Скелетона вдвойне уважал, потому что рядом с ним была Вика. Не знаю… Сложно было про это думать. Только мне в Ковчеге сразу стало не одиноко, когда в первый же день в столовке она подошла ко мне и скоренько объяснила, где какую пищу и как набирать, какие коды, значит, и какие кнопки нажимать. Вроде ни о чем больше не говорили, а мне хватило. И тепло как-то стало, и не страшно. Она пустоту мою заполнила, понимаете? — ту первую, самую звенящую. А после уже появились Мятыш с Гольяном, задира Дуст, добрый и отзывчивый Тошиба. Между прочим, и про телефон доверия мне первая Викасик шепнула. Тоже ведь выбрала день. Тошибы тогда еще не было, и депрессняк навалился мощнейший. За окнами стучал и барабанил ливень, хлестали молнии, и я все никак не находил себе места. Словно дождь мне память промыл, опять какие-то голоса слышались, картинки маячили. Казалось — наморщи лоб, чуток напрягись, и сразу вспомнишь что-то очень важное. Я и морщил, и напрягал, даже щипать себя пытался, — бесполезно. Тут вот Викасик ко мне и подрулила. Объяснила про телефон и как пользоваться нашептала. А я ведь уже знал про него, но Вика так на меня посмотрела, что я сразу просек, что звонить нужно именно сейчас. Вот я и позвонил.

И получилось так, что услышал совсем иной голос…

Да, это был совсем другой голос — усталый, мужской — и словно через помехи едва пробивающийся. А главное — говорил он о вещах понятных и важных. Я тогда много чего услышал полезного — и про себя кое-что узнал, и про жизнь, и вообще. Викасик мне тогда ничего не сказала, но я и без нее сообразил, что преподам про этот голос говорить совсем необязательно. И про грозу сообразил. Потому как связь получалась только в грозовую погоду. Не всегда, но если раз за разом пытаться, то обязательно проклевывалось. С кем я беседовал, я не мог уяснить до сих пор. И никто, наверное, не знал. Впрочем, эти вещи пацаны между собой не обсуждали. Особая это была тема. Практически запретная…

* * *

Сидевший на стреме Кайман оторвал от планша глаза, какое-то время непонимающе смотрел на меня. Видимо, с трудом переключался от виртуалки к действительности. Наконец до него дошло, что перед ним не привидение, не монстр экранный, а вполне оживший питомец Ковчега, и толстые губы его резиново пошли растягиваться.

— Кустанай!.. Кустанище! — он качнулся ко мне, распахивая ручищи. Так обнял — чуть не раздавил. — Во фазенда-то обрадуется!

— Тихо, тихо, задушишь, лосяра! — я кое-как освободился от его хватки. — Где народ-то?

— В хате, есесно. Практически все наши. Шушукаются о секретном.

— Викасик там же?

— Ну так. Сейчас крикну им…

— Не надо. Я сам — тихонечко.

Кайман гыгыкнул:

— Ага, навроде сюрприза?

— Ну, — я не удержался и потрепал его за щеку. — Ух, ты мой Кайманище! Даже не знал, что соскучусь по тебе.

— Тут это… Все тебя вспоминали. Мятыша-то второй день тискают. Он уже кулаками отбивается. Мне вон — губу разбил.

— Да, это он может.

— Но. Кулачонки-то крепкие. Я специально проверил, — не хуже прежних отросли.

— Должна же наука хоть что-то полезное делать. — Я покачал головой. — Леталки-то эти давно появились?

— Ты про шары?

— Ага, запер тут один в чуланчике.

— Да их тут прорва поначалу летала. И в классах зависали, и в столовке — везде. Как вас в больничку определили, так их и понавезли. Такой шухер стоял, ты не поверишь. Еще и штатские повсюду лазили. Спальни шерстили, простыни с одеждой трясли. Натуральный шмон!

— Ого! Раньше такого не делали.

— То-то и оно, — совсем озверели! Сейчас-то уже ничего. И леталок уже меньше… Это наши мастера боевой счет открыли, — соревновались со Скелетоном и Тимуром, кто их больше завалит. Так что больше половины вывели из строя в первые же дни. А эти уже сами присмирели. Во всяком случае, не наглеют и к нам сюда не суются.

— Круто!

— А то!

— Ладно, часовой, бди дальше. Еще поболтаем…

Кайман уткнулся в свой планш, а я на цыпочках проследовал дальше. Повернув по кишке коридора, остановился возле дверей нашей штаб-квартиры.

Конечно, можно было и в спальне заседать, но Скелетон с Гольяном давно уже просканировали Ковчег вдоль и поперек. Место для заседаний выбирали не с бухты-барахты — с прицелом подходили, предварительно изучив и обнюхав каждую стенку. Гольян потом рассказывал, что в Ковчеге есть активные точки. Где, значит, магнитное поле Земли скручивается в узлы. Обычный человек сразу и не ощутит, а они это дело на раз просекали. И говорили, что вроде как в таких точках сложно устанавливать следящую аппаратуру, — будет ломаться без конца, помехи воспринимать и так далее. Зато и чувства у людей обостряются, — кто-то нервничает и мечется, а кто-то вдруг мысли интересные ловить начинает, идеями брызжет. Что интересно, и телефон доверия был установлен в одной из таких точек. По идее, тоже должен был ломаться, но Скелетон объяснил, что там электромеханика совсем дубовая. Это сегодняшним электронным крохам много не требовалось, чтобы сгореть да дымком истечь, — прежняя техника работала чуть ли не на амперных токах, провода на клеммах крепились аж ключами специальными! В общем, это место на чердачке мы именовали кают-компанией. И наперед знали, что болтать тут можно в открытую, ни спутники, ни микрофоны дальноухие — не услышат.

Стараясь ступать по возможности бесшумно, я перешагнул порог и прикрыл за собой дверь. Тут располагалось что-то вроде предбанничка — специально для непредвиденных ситуаций. Заходишь, значит, и попадаешь в полную темень. А всего-то и надо откинуть старое одеяло, подвешенное, словно полог, к потолочной балке. Еще шагая по коридору, я мысленно представил себя окруженным мощнейшим коконом, не пропускающим ни звуки, ни тепло. Это Скелетон когда-то учил нас создавать барьеры. Сам-то он клепал их пачками, мог стать практически невидимым или обратить в невидимку кого-нибудь из нас. Сил это забирало много, иной раз на него жалко было смотреть. Но мы все равно тренировались — мечтали, лопухи, о лаврах Скелетона! Как бы то ни было, половицы меня не подвели, скрипом не выдали, никто ничего не услышал. Ну то есть это мне так хотелось думать. Уже у самого полога я уловил бормотание Тимура. Я глянул в узкую щель между пологом и стеной. Все наши были в сборе. Тимур сидел на перевернутой парте по правую руку от Скелетона. Тут же сосредоточенно шмыгал носом непоседа Мятыш, а Гольян с Дустом терзали на пару огромную головку подсолнуха. Ну и уютным кружком восседали все прочие — Сява с Щеглом, Хома и чуть особняком Виктория.

Я уже открыл рот, чтобы зарычать по-звериному, но вовремя прикусил язык. Потому что услышал неожиданно свое имя. Ну то есть не имя, а кликуху…

— …тогда-то Кустаная первый раз и застукали. Батя у него непростой был человек и доступы, видимо, имел. Иначе как бы он скрывал столько лет сына.

— А второй что?

— И со вторым могло бы, наверное, получиться, но они на Женьке споткнулись. Это мы здесь, считай, в заповеднике кайфуем, а в городах дядя-стук на каждом шагу бодрствует. Большой брат в семь глаз надзирает. В общем, целую операцию раскрутили. Главный Процессор из столицы подключили. Все в один час и провернули. Маму в транспорте взяли, отца — в кабинете собственном. Он еще заперся, чуть ли не отравиться хотел, но откачали. Тут же айпирование в тройной дозе, а после зачистка памяти с непременной эвакуацией из города. А там и за братьями пришли. Думали, проще выйдет, чего там возиться-то, — младшему четыре годика всего, а Женьке только-только двенадцать исполнилось. Группы санитаров и пары полицаев — за глаза хватит. Кустанай как раз бегал куда-то, а может, специально выманили. Без него, короче, малолетку и спеленали. Пока вакцину ставили, он кричал, надрывался. И снотворное не действовало. Так рот залепили скотчем и на машину погрузили. Кустаная на квартире остались ждать — и дождались… — Тимур сделал паузу, передыхая. — В общем, там непонятки по этому моменту. Никто ничего толком не зафиксировал. Он же приличный мальчонка, а его на какой-то полигон на тестирование повезли. А когда Кустанай упираться начал, пригрозили, что так же скрутят, как братика с родителями. Вот тут он им и выдал. Они же семью у него порушили. Вчистую. В общем, пока они решали что с ним делать, да как разговорить на тесты их гремучие, он сам все решил. У них ведь режимный объект, особая охрана. И оружие — не фломастеры какие, уже тогда были настоящие пучковые комплексы. Так Кустанай на вышку пробрался, на постового морок навел и забрал пучковый глушак. А это же настоящий боевой лазер! Хрен кто подойдет! Короче, расстрелял казармы, разогнал всех этих умников по углам и двинул с пушкой прямиком к резиденции. Сообразил ведь — пешком дошел. На любом транспорте его бы раз сто тормознули. А Кустанай добрался. Уже у самой мэрии патрульный дисковик на него спикировал. Так он и его пополам развалил. Ну и в мэрии, конечно, засветился, — там же просто так не пройдешь. Так он по силовым блокам пошел лупить, обесточил все. Пока шел, молотил во все стороны. Эти лохи и растерялись. Настоящее-то оружие по живым людям не бьет, отказывает. Короче, разогнал их, как котят. Человек двести — охраны и чинуш. Столовку поджег, кинозал.

— Круто! — восхитился Дуст.

— Ага, совсем озверел. Довели, понимаешь, пацана. И никто, главное, его остановить не пытался. Растерялись все. Мэр-распорядитель в последнюю минуту хотел на грузовом лифте вниз слинять. Но там полторы сотни этажей, — застрял, фанера. Электричества-то нет. А Кустанай продолжает бушевать. Поднимается и лупит по этажам.

— Добрался он до этой твари?

— Не успел. А может, и не знал, где эту жабу искать.

— Нас там не было со Скелетоном! Уж мы бы устроили там допросную!

— Да погодите вы! Дальше-то что?

— Да ничего. Снаружи уже армия подрулила — на настоящих дискоболах. И ведь начали по нему садить, бараны! Он еще один диск сбил, ну и расстрелял боезапас. Подобрал базуку охранную, но это ж несерьезно. С этой пукалкой его и загнали на самый верх.

— На крышу?

— Ага… — Тимур даже сглотнул от волнения. А может, это я сам сглотнул. Он же про меня рассказывал! Про мои подвиги и проделки. А я ничегошеньки не знал и не помнил. У меня даже колени дрожали. Видел же — не врет и не шутит…

— И дальше что?

— Дальше его сетями магнитными хотели взять. Уже и над крышей зависли.

— Ну?

— Баранки гну! Кустанай прямо с базукой с крыши и сиганул.

— Это как?

— А вот так. В архивах больше десятка донесений. И снизу, значит, свидетели, и те, кто с дисков по нему фигачил. Короче, как было, так и говорю. — Тимур вновь выдержал театральную паузу. — А теперь прижмите ушки и подотрите сопли. Потому что в деле черным по белому прописано, что Кустанай пытался уйти от дисков по воздуху!

— Чего, чего? Что-то я не догнал.

— Вот и я не сразу догнал. А получается, что классический летун. Левитатор чистой воды!

Ребята гулко загомонили.

— Бегает-то он классно, но чтобы летать…

— Он ведь пробовал двигать коробки, не выходило.

— Так то коробки, а то — себя! Разные вещи. И потом — вспомните, как он Мятыша тащил…

— Да вроде бежал просто.

— Ага, просто… С подскоками да подлетами. Ты бы сам сумел пробежать семь километров, да по кочкам, за такое время? Вон и Хома за ним мчался, как гепард, и другие — все равно отстали.

— Ты, сам-то, Мятыш, помнишь, как вы неслись?

— Да что он может помнить, у него уже и конечностей-то не было…

Народ продолжал бурлить, и только мудрый Скелетон, скрестив на груди руки, оставался невозмутим. Он все, конечно, понял раньше всех. А может, тогда уже стал догадываться, когда ковырялся в моей памяти. И сейчас он смотрел не на Гольяна, а на меня. Точнее на одеяло, за которым я прятался. Можно было не сомневаться, что засек мое появление с первых шагов, но, видимо, решил помалкивать.

Стоять и прятаться дальше было глупо, и, отодвинув полог, я вошел в комнатушку. Парни враз повернули головы и захлопали глазами. Я молчал, а они смотрели на меня и переваривали услышанное.

Многие, знаю, глядели бы в ответ горделиво и нос выше потолка задирали, а я вот так не умел никогда. На друзей таращился с вызовом, словно они драться со мной собирались или дразнить. И ноги точно свинцом налились — даже не знал, как их переставлять.

— Ну? Чего смотрите… — у меня и язык едва ворочался. — Первый раз видите?

— Ты даешь, Кустанаище! — протянул Хома. — Тут про тебя такое надудели…

— И главное ведь — молчал, как гамадрил! — возмутился Дуст. — Такое может и помалкивает!

— Да не помнил он ничего! — подала голос Вика. — Чего вы набросились на человека?

Я глянул на нее с признательностью.

— Не знаю… — Хома поскреб в затылке. — Я бы такое точно не забыл!

— Здрасьте! — Викасик даже фыркнула. — Ты сам-то многое о своей семье помнишь?

Вопрос был, что называется, ниже пояса. Парню за такое могли бы и в нос дать, но Хома промолчал. Да и ситуация к обидам явно не располагала.

— Но если он реально летал, почему здесь никто ничего не видел?

— Почему, почему? По кочану! Про Мятыша ты забыл?

— Хватит! — это сказал Скелетон, и все умолкли. — Думаю, у Кустаная тоже есть к нам вопросы.

— Конечно, — угрюмо подтвердил я.

— Если ты по источнику, то это Тимур расстарался, — сразу раскрыл карты Скелетон. — После всей этой кутерьмы преподов на переформатирование засадили.

— И Хобота?

— Всех. Ну а когда информация обновляется, сам понимаешь, можно и ладошки подставить, выудить кое-что интересное.

— И вы, значит, выудили про меня.

— Про тебя, — спокойно подтвердил Скелетон. Тонкие и бесцветные губы его почти не шевелились — будто и не ртом он говорил, а чем-то иным. Чревовещатель хренов!

— Надеюсь, ты не в обиде, что мы про тебя узнали некоторые вещи. Думаю, и тебе было интересно послушать.

— В общем-то, не очень…

— Ну, извини, если не угодили.

— Да ладно, проехали, — я выдержал испытующий взгляд Скелетона и повернулся к Тимуру. — Куда больше меня интересует, куда они дели мою семью — братишку и родителей.

Скелетон переглянулся с Тимуром. Вопрос не был для них неожиданным, но с ответом они все же малость замешкались.

— Видишь ли… — неторопливо начал Тимур, но Скелетон тут же перебил его.

— Заморозка, — выдохнул он. — Думаю, тебе лучше узнать и про это.

— То есть? — я непонимающе нахмурил брови.

— Понимаешь, ты для них оказался золотым орешком. И на предмет полетов тебя кололи не день и не два… Словом, тебя замораживали, помещали в капсулу на какое-то время, проводили опыты и снова размораживали. Эти бараны надеялись произвести вакцину, которая наконец-то подчинит тебя и раскроет секрет левитации.

— Сколько? — еле слышно прошептал я. — Сколько прошло времени?

— Ну… Если верить информации, закаченной преподам, тебе уже… — Скелетон вновь переглянулся с Тимуром. — В общем, ты, Кустанай, старше нас всех чуть ли не втрое.

— Сорок один год, — тихо подтвердил Тимур. — Именно столько тебе должно скоро исполниться. Значит, твоему брату уже тридцать три, а родителям…

— Много, — снова перебил его Скелетон. — И скорее всего, найти их уже невозможно.

Я стоял оглушенный. Сказанное не доходило до моего сознания. То есть я многого не помнил — можно сказать, совсем ничего не помнил. Но ведь были сны. Была картинка с толстощеким мальчуганом — с Антохой. А еще были руки — теплые и ласковые. Я так и чувствовал их на своем лице. Были голоса, а один раз… Один раз я почти воочию увидел себя сидящим на плечах рослого мужчины — отца. Меня качало от его великаньих шагов, я ухал и ойкал, кажется, даже хохотал. И все ждал, когда же отец повернет голову, когда я рассмотрю, наконец, его лицо, загляну ему в глаза. Но он все не поворачивался, и сказочный сон заканчивался ничем. И все-таки оставалась куцая надежда. Что вот когда-нибудь я вырвусь из Ковчега и кто-нибудь мудрый, вроде того же Хобота, подскажет мне адрес. И тогда никто бы меня не удержал в Ковчеге. Сбежал бы в тот же день. И дошел бы до них — пешком, по железке, на транспорте — как угодно! Я почти не сомневался, что однажды все именно так и случится. Надо было лишь набраться терпения и ждать. Как ждали и другие обитатели Ковчега.

А теперь… Теперь все разом обрушилось. Точно фарфоровая старинная чашка, сказка, кувыркаясь, ударилась об пол, разлетелась в зубчатые брызги.

Развернувшись, я бросился бежать. Слезы душили, горло точно сжала чужая костлявая рука. Я промчался мимо удивленного Каймана, понесся мимо вереницы бойцовских окон. Дынеобразный наблюдатель выплыл мне навстречу, но мне сейчас лучше было не попадаться. Я прыгнул что есть сил, занося руку. Электронный наблюдатель попытался юркнуть повыше, но я достал его и там, волейбольным ударом отправив в стену. Крутанувшись, напичканная электроникой «дыня» ударилась в стену и сочно хрупнула. Еще секунда, и потерпевшим крушение лайнером она рухнула на пол. А я, перелетев через него — не перепрыгнув, а именно ПЕРЕЛЕТЕВ, — припустил по пустынному коридору.

* * *

Было время — именно здесь, в оранжереях, мы часами просиживали с Тошибой. В первые недели своего пребывания в Ковчеге он частенько убредал в теплицы. То есть либо сюда, либо к телефону. А что? Тепло, тихо, и камер слежения почти нет, — всегда можно найти надежный и уютный закуток, даже и поплакать запросто, не боясь, что кто-нибудь увидит. Тошиба это место любил. Он среди ребят вообще поначалу чувствовал себя неважно. Тихоголосый, не наглый, на Хому с Дустом совсем даже не похожий. Если толкнут — не ответит, окликнут дрянным словом — не огрызнется. Таким в интернате всегда было несладко.

В общем, этот пухляк сидел обычно на корточках под огуречными листьями и что-то такое высматривал в зарослях. Ну а я индейскими шажочками подкрадывался со спины и тыкал указательными пальцами ему под мышки. Шутка не самая умная, но Тошиба до того уморительно подскакивал да ойкал, что настроение мое мгновенно повышалось.

— Ты же знаешь, как я не люблю такие шуточки, — он надувался и чуть не плакал.

— Дубина, я тебе нервы тренирую.

— Нужна мне такая тренировка…

— Не дуйся. Лучше послушай последние новости нашего ДВЗ.

Пока язык мой вертелся, выдавая важные и неважные новости, я глазел на приоткрывшего рот Тошибу и лишний раз отмечал про себя, какой он неловкий и неземной. То есть, разобраться по существу, мы все тут были с прибабахом и малость неземные, но и среди нас, белого воронья, обитали, оказывается вороны пегой расцветки. Смешно, но, пожалуй, я первый из обитателей Ковчега начал догадываться о феномене Тошибы. Он был громоотводом и пламегасителем в одном флаконе, он умел не просто выслушивать, а самым прямым образом выжимать и высасывать из человека тоску и гнев. Работал вроде заземления. И я к нему потянулся, невольно почуяв это доброе свойство. А уж позднее это просекли и наши мэтры — Скелетон с Тимуром, Гольян, Викасик и прочие. Дразниловка прекратилась, Тошиба обрел вес и стал своим. Сегодня мы поменялись ролями: уже я отсиживался в оранжереях, ребята же послали ко мне Тошибу, чтобы успокоить и причесать разгулявшиеся нервы.

— Народ боится, что Хобота из Ковчега вышибут.

— Это они тоже с форматирования скачали?

— Даже не знаю… Там ведь столько всего и про всех. Не представляю, как Скелетон с Тимуром решаются туда соваться.

— А что такого?

— Как что? Это же Сеть, гигабайты гигабайтов всевозможной чепухи — нужной и ненужной, миллионы тайн и секретов, миллиарды новостей… Мне кажется, это как голову на рельс положить. Или под молнию подставиться. Я считывать все это, конечно, не умею, но иногда тоже чувствую.

— Что ты чувствуешь?

— Да как воздух вокруг гудит. Прямо искрится от всех этих радиоволн, служебных и коммерческих частот, от импульсов со спутников, телефонов, чипов. А эти не боятся — шарят там, ищут что-то.

— Ты за них не переживай, — значит, приспособились как-то.

Тошиба покосился на мою забинтованную руку.

— Что с пальцами-то?

— Да-а… — я отмахнулся. — Уже почти и ничего. Срослось.

— Дуст сказал, ты яйцо наблюдательное рукой расколотил. Правда, что ли?

— Пусть не летает, где ни попадя.

— Круто! — Тошиба качнул головой. — Они ведь высоко летают. Кайман палкой хотел одну такую штукенцию подцепить — так не достал.

Я пожал плечами.

— Значит, снова получалось?

И опять я промолчал.

— Вообще-то они многих из наших замораживали, — тихо сказал Тошиба.

— Откуда ты знаешь?

— Рассказывали.

— Значит, не я один седобородый горец?

— Ну… Таких-то, конечно, нет. Судя по всему, тебя раз семь замораживали и чуть не до двенадцати лет, прикидываешь? Других — куда как меньше. Максимум лет на пять-шесть.

— Скелетона, небось?

— Угу. Там такая же, в общем, история. Он ведь любые чипы, точно прыщи, сковыривал. И на боль почти не реагировал. А у них как раз что-то похожее требовалось. Для космических программ и все такое. Вот и мудрили с ним, экспериментировали. — Тошиба помолчал. — Ну а у тебя все в сто раз круче — не просто болевой порог, а настоящий эффект левитации! Считай, сладкая мечта человечества! Без крыльев, без ничего — и в небо. Это перевесит любые жабры.

— Не знаю, я бы лучше жабры предпочел.

— Это еще почему?

— Как почему, нацепил — и в океан, к дельфинам да косаткам. Язык бы их выучил, комиссарил бы при вожаках, верхом на какой-нибудь рыбине рассекал бы. А в небе что?

— Там красиво!

— Дурень ты, Тошиба. Там пусто. Тучи, облака и сплошное одиночество.

— Ты уверен?

— А ты — нет?

— Я думаю, что и там кто-нибудь обитает. Ангелы, например.

Я зло рассмеялся, Тошиба посмотрел на меня с сочувствием.

— Не веришь в ангелов?

— А кто в них верит?

— Да я, например, — спокойно отозвался мой собеседник. — То есть даже не верю, а знаю.

— Что ты знаешь?

— Знаю, что они есть. И контролируют, опекают, вмешиваются, когда надо.

— Что-то не очень заметно их вмешательство.

— Ну… Они ведь не мировое устройство меняют, они помогают конкретным людям. Тем, кого любят, кого не могут оставить и бросить насовсем.

— Любят… Ты мне про любовь еще начни рассказывать.

— Тебе как раз и надо бы рассказывать. Ты-то точно знаешь, что любовь — не выдумка. И ангелы это лучше других знают.

Я только протяжно вздохнул. Все же странным был Тошиба парнем. Вроде умный, умный, но такие темы иной раз заворачивал…

— Знаешь, есть такая теория, — начал Тошиба, и я невольно скрипнул зубами. Вечно у него какие-нибудь теории. Якобы кто-то где-то сказал, написал или вывел… А я-то знал, что Тошиба сочиняет. Скорее всего, ничего и нигде не вычитывал, — все выдумал сам. Что называется, с чистого листа. Только ведь как к такому обычно другие относятся? Да никак. Вот и получается, что свои мысли — даже самые умные — проще выдавать за чужие теории. Чтобы весомее звучало, чтобы слушали да не перебивали. Я и сам иногда подобным макаром лапшу народу вешал. Потому и к россказням Тошибы относился терпимо.

— Короче, есть теория, — продолжал между тем этот сочинитель, — чем несчастнее человек в детстве, тем вероятнее, что в прошлой своей жизни он был хорошим и замечательным.

— Здрасьте, с чего бы это!

— Да потому что те, кто остались там без него, тоскуют и никак не могут забыть.

— Ну?

— Что ну, — он это, значит, чувствует. То есть он, может, и не помнит ничего и совсем другое вокруг себя видит, а ему все равно грустно. Потому что тот мир еще не оторван окончательно, он тянет в прошлое, понимаешь? Вроде пуповины.

— А этот, типа, не тянет?

— И этот тянет. И тут уж получается, кто кого.

— Тянитолкайство какое-то…

Мы замолчали. Надолго. Я думал о своем братике Антошке, о родителях, о друзьях, которые, скорее всего, больше меня не тянули. Очень уж много времени прошло-пролетело. Да и как скучать, если мозги сто раз почищены? А ведь это были мои родные люди. И все они теперь остались в том убежавшем мире — в мире, которого, по сути, уже не было. Как ни крути, лет тридцать уже прошло — практически два поколения, целая мини-эпоха. И мне теперь стукнуло даже не четырнадцать, а верный сороковник, если верить календарю. Или все-таки нет? Возраст ведь странная штука. Сплошная с ним путаница. Я почему-то не сомневался, что он уже при рождении у каждого свой собственный. Кто-то с первых минут щенок и младенец, а кто-то и старцем может сразу родиться. Думаю, и время смерти от этого зависит, кто, значит, и когда. Одни ведь время растягивают, другие убивают, — и опять получается, что биологически и событийно все проживают разный срок. Ну просто до жути разный.

Не зря, наверное в этом мире не читают книг. Хобот вон из-под полы всегда брошюры приносил, вслух читал и при этом на дверь косился. Еще и леталок этих не было, а он уже осторожничал. И про музыку всегда рассказывал интересное. Не Хобот ли, кстати, Тошибе флейту достал? Тоже мутная тема. Потому что… Ну, хотя бы потому, что и книги, и музыка с памятью человеческой что-то особенное вытворяют. Словно сковыривают какие-то слои, заставляют вспоминать то, что и помнить вроде не можешь. Как вот он играть научился так быстро? Может, припомнил что из ранешнего? И мы, слушая его, вспоминали, тоже вспоминали. Точно к каналу общему подключались. Что он там играл такое? «Аве Мария», кажется. Сначала Каччини, а потом Бетховена. И так было жутко, так хорошо. У меня слезы на глаза наворачивались, прятать лицо приходилось. Потому что ясно вдруг Антошку увидел. Опять почему-то далеко внизу. Я, значит, лечу над землей — и все выше-выше. Подо мной сосенки, березки, и братик мой бежит, скачет по траве. Кричит, руками машет, — на лице восторг, точно он сам меня запустил. Вроде змея воздушного или самолетика. А еще… Еще на отдалении парочка обнявшихся взрослых. И ясно, что это папа с мамой. Тоже смотрят, улыбаются. А я, дурак, только Антошку дразню, пируэты выписываю. Нет, чтобы взгляд туда бросить — повнимательнее да подольше. Чтобы впитать гигабайт-другой, закачать в нейронные архивы. Глядишь, сумел бы сейчас разглядеть. Глаза, губы, свет. От лиц ведь свет исходит…

Или уже не надо травить душу? Что-то там вспоминать. Но ведь дана нам зачем-то память! Не только ради цифр этих долбанных. Не ради информатики этой зачуханной! Иначе — зачем вообще все?

Гады! Я снова разозлился. Прямо волной кипящей окатило. Ведь все из-за них — из-за экспериментаторов этих айпированных! Из-за них я умер! Ведь умер, получается, разве не так? Пусть не меня они убили, а мой мир, но мне-то от этого не легче. Если уничтожить все, что тебе дорого, значит, и тебя уже вроде как нет. Остается этакий человек без позвоночника, без лица и без кожи. Человек без снов, а что может быть ужаснее — не жить хотя бы во снах…

Очнувшись, я вдруг понял, что Тошиба опять что-то рассказывает:

— …А еще исследователь такой был — Клив Бакстер. Так он за растениями наблюдал. И открыл, что они чувствуют боль, запоминают и даже умеют читать мысли.

— Да ты гонишь, — вяло отозвался я. Просто чтобы как-то реагировать на сказанное. Бакстер или не Бакстер — мне-то какое дело?

— Правда, правда! Он аппаратуру к ним специальную подключал и фиксировал малейшие изменения. И прикинь, злой человек подходил — растения излучали импульсы боли, а на доброго они чуть ли не мяукали-мурлыкали?

— Мяукали?

— Ну, не мяукали, конечно, но там особые сигналы излучались. Позитивные, значит. Он их поливает, скажем, а они рады. А подумает о чем-то плохом, у них тут же появляются тревожные импульсы.

— Ну и что?

— Как что! Мы ж их постоянно рвем, ломаем, в костер вон бросаем. Что, интересно, они про нас думают?

— Да ничего хорошего, наверное. Баранами считают.

— И я так думаю. А планета что думает про людей?

— Она вообще не думает, она просто чешется и шипит. — Я сорвал огурец побольше и откусил. — Теперь вот и на меня, наверное, огурцы твои обозлились.

— Возможно…

— Прикинь, кожура какая. Фиг, прокусишь.

— Это они от нас защищаются. Вроде панциря наращивают. А может, готовятся к будущему. Они ведь его тоже чувствуют — куда лучше, чем люди.

— Что чувствуют?

— Как что? Завтрашний день. И понимают: чтобы выжить, нужна толстая кожура. — Тошиба тоже сорвал огурец, но куда меньше, чем я. С аппетитом захрумкал.

— Не-е, природа — она тоже готовится. И наперед чувствует, к чему надо готовиться.

— Думаешь, толстая кожура спасет их от катаклизма?

— Смотря от какого. Если, скажем, радиация вдарит, тогда всем хана, это ясно.

— Вот уж не всем. Смотри, сколько атомных станций понастроили. Считай, возле каждого городишки. А в мегаполисах — так по три и по четыре станции за раз.

— Так дураки.

— А по-моему, не дураки, а жлобье. Хапуги. Рэм Палыч не такой, его и турнули сюда. И всех нормальных вокруг гнобят.

— Думаешь, почему так?

— Я не думаю, я знаю.

— Ну?

— С пальмы рановато спустились. А как спустились, сразу давай айпироваться. Потому как собственных мозгов испугались!

— Ну, не все ведь…

— Как же, не все. Если с семи лет принудиловка.

— Тебя же не сумели принудить.

— Ну, мы — особый случай. Потому и посадили в Ковчег, как в клетку… А так — все, считай, под айпом бегают.

Хрупая огурцы, мы какое-то время молчали.

— Или вот еще вопрос — куда исчезли тараканы? Думаешь, вывели? А почему раньше не могли вывести?

— Ну, что ты заладил — почему да почему. Знаешь — так скажи.

— Я и говорю. Может, они тоже чуют близкий апокалипсис.

— И тоже отсиживаются где-нибудь да панцирь наращивают?

— Да нет, эти проще решили — как лемминги, в пропасть. Тут ведь два варианта: либо попытаться выжить, либо сразу в расход. Апофиз вон полетал, так раскололи, как орех, но если гамма-вспышка полоснет, тут никакой ракетный щит не поможет.

— А шахта?

— И шахта не спасет. У нас же кругом атомное да химическое добро — станции, свалки, захоронения. Раскачать да расшевелить все — такая кутерьма начнется. Намусорили за двести-то лет! И потом — что ты делать будешь в этой шахте? В игрушки компьютерные резаться?

— А что мы в Ковчеге делаем?

Тошиба задумался. Глядя на него, я сорвал еще один огурец.

— Я, когда впервые сюда попал, тоже разного наслушался. Многие верили, что нас в космос готовят — типа, специальный отряд выживания. Скиснем, так не больно и жалко. А долетим до планеты нормальной, планете шанс дадим. Только это быстро забраковали. Потому как не долететь, а кроме того, где они — не занятые-то планеты? Даже найдем подходящую, так, верняк, на ней уже аборигены свои будут. Шарахнут из ЗРК — и привет родителям. На фиг им такие соседи. К нам вон прилетят, мы ведь тоже жахнем, и они жахнут. Потому что оккупация. И не спасут никакие способности.

— Может, потому они и занимаются айпированием? Айпированные-то уже и на Луне живут, и на Марсе.

— Тогда зачем им мы?

— Ну… Может, и незачем, а может, надеются еще выжать из нас какую-нибудь информашку…

Вдали послышались шаги. Мы замолчали. Человек двигался, уверенно ориентируясь в зеленом лабиринте. И шагал ведь не куда-нибудь, а прямиком к нам! Это мне не понравилось, — значит, схоронились все-таки недостаточно надежно. Противно, когда кто-то тебя вечно видит и вычисляет.

На всякий случай и я, и Тошиба сделали морды кирпичами. Мы ведь ничего не нарушали. Окажись это преподаватель, наказывать нас было не за что. Но это был снова Гольян — вездесущий, верткий и востроглазый. Вэвэвэшник, одним словом. И про наше местопребывание он, конечно же, знал совершенно определенно. Даже не стал делать вид, что удивлен или обрадован. Присев рядом, сходу выпалил:

— Скелетон с Тимуром зовут всех в кают-компанию. Ноги в руки — и за мной!

— А что такое?

— Преподы Хобота обсуждать собираются. Собрание какое-то замутили.

— Нас ведь туда не приглашали, — возразил я.

— Вас приглашает Скелетон, — сурово повторил Гольян. — Есть возможность посмотреть, что они там будут решать.

— Каким это образом?

— Приходите, увидите. — Гольян выпрямился. — Только леталок за собой не притащите.

— Учи ученых! — бормотнул я, и Гольян, хоть и был уже достаточно далеко, не оборачиваясь, показал мне кулак. Не больно-то я и испугался, но отменному слуху Гольяна все же позавидовал.

* * *

Знакомый шепот я услышал на лестнице — между вторым и третьим этажом. Да так явственно, что вздрогнул и головой закрутил. Ну точно кто приблизился и дохнул в ухо. Даже холодом щеку овеяло. То ли звали куда, то ли предупреждали о чем-то…

— Чего спотыкаешься? — прошипел Дуст.

Я не ответил. Так напряженно вслушивался в себя, что не услышал его. Пытался вырвать услышанное, разложить по буковкам. И снова ничего не удалось. А ведь не в первый раз слышал. Чаще — на чердаке, один раз в подвале. Может, не врал Гольян, когда рассказывал, что здесь в ДВЗ спецгаз распыляют. Специально чтобы глушить способности. Наши, между прочим. Оттого и не знаем в точности, что мы можем и кто насколько силен. Мысленно даже карту набросал, где у меня скребло под темечком, а где чуть-чуть и ни разу. Если газ где и пускают, так это в столовке и в спальне, там я никогда ничего не слышал. А от в оранжерее или на улице…

— Двигай же! Уснул, что ли?

Я зашевелил ногами энергичнее. Домик у нас немаленький, и эти коридоры с лестницами мы успели изучить до последнего поворота. Потому и надо было торопиться. Преподы с надзиралами сошлись в кабинете Главного, значит, мешкать больше не стоило.

Уже через пару минут мы были на месте — в мансарде на третьем этаже, где уже и не селили никого, превратив в кладовую всевозможного хлама — халаты, мебель, огромные пластины отработавших свое термоэлементов, корпуса из-под старых процессоров и голографических проекторов. Но нас интересовал частично разобранный пол у самой стены. Именно здесь Тимур со Скелетоном вычислили скрытый среди кирпичей ветвистый воздуховод. В древности вообще мудрено строили, — придумывали ребра жесткости, вентиляционные дыры, еще и тянули через эти дыры алюминиевую и медную проводку. Может, заземляли таким образом уровни, а может, и что помудренее делали. Архитектурным излишествам в Ковчеге противопоставлялись иные фокусы: углы, повороты, несовпадение уровней этажей, забавная акустика. Зачем и для чего все это предназначалось, скорее всего, не знали и сами строители, но мы к своему Ковчегу привыкли. Что называется, срослись. А вот преподы до сих пор путались — особенно после своих перезагрузок. Даже смешно было наблюдать, как бродили они иной раз, силясь вспомнить оптимальный путь перехода от спален к мастерским и кабинетам. Комнатки тут были через одну с прибабахами, в нашей спаленке, например, можно было, уткнувшись в угол, шепнуть слово, и в противоположном углу приятели прекрасно слышали нашептанное. Интереснее всего, что этот же шепот можно было услышать и в других комнатках. Не где попало, понятно, а в определенных местах. Одну такую точку сумел обнаружить Мятыш, и располагалась она аж в другом конце здания! Определенно, этот Тесла был мастак пошутить. В цокольном этаже находился лабиринт из коридорчиков и комнатушек, где опять же в грозу пространство выворачивалось наизнанку. Во всяком случае, мозг наизнанку выворачивался стопроцентно. Скажем, входили вы в зальчик, проходили его полностью, открывали дверь и неожиданно оказывались на исходной позиции. Со мной так приключалось разика три, пока я не понял, что еще немного — и просто тронусь умом. Хорошо, сообразил сбегать за друзьями. От двери к двери мы протянули нитку, а потом самый храбрый из нас шагнул за порог. И что получилось? А то и получилось, что парень столкнулся со мной, в руках же его оказалась спутанная нитяная мешанина. Повторять эксперимент мы больше не рискнули…

Словом, домик был веселый и насквозь загадочный. Про те же схемы вентиляции даже преподы ничего не знали, — ее вычислил Скелетон. А после уже с Гольяном и Тимуром они составили что-то вроде карты. Конечно, у преподов тоже имелись свои чертежи, да только кадры тут меняли чуть ли не через месяц, а новых учителей еще и программами путали, — немудрено, что про Ковчег они знали вдесятеро меньше нашего. Потому, верно, и додумались до экранирования служебных помещений. Понимали, что детского контингента стоит всерьез опасаться. И тут уже ни Викасик, ни даже Скелетон с Тимуром не могли ничего поделать. Экранирование обрубало любые даже самые паранормальные способности. Поэтому парни обзавелись старым проверенным средством — тонким световым кабелем. Есть такие уни-трубки — проводят, значит, и звук, и свет. Оптоэлектронный коммутатор, внятно говоря. Нам такие штуки, конечно, не разрешили бы иметь, да только кто бы спрашивал! Хома с Тимуром, как обычно, засвечивали периметр, мы следили за окнами и выходом, а те же Скелетон с Гольяном преспокойно уходили из Ковчега. У них это лучше всего получалось. Да и нам не столь уж сложно было прикрыть двоих. Полста гавриков, считай, по интернату бродило. Не все, понятно, из посвященных, но все равно добровольных помощников хватало.

Короче говоря, эти двое выбирались за периметр и шпарили прямиком до старого города. А там уж они ориентировались, как рыба в воде. В первый же месяц нашли пару развалов, где можно было отыскать что угодно. К слову сказать, и в живом городе они неплохо работали и знали уже несколько мест, где торговали электронным старьем. Что-то нашли на развалах, что-то приобрели в лавочках. Понятно, «волдырей» у них не водилось. Откуда они в Ковчеге-то? Да только им это было без надобности. Старые, допотопные деньги, может, и имели хождение в каких-нибудь запредельных дырах — на Тайване, к примеру, или Чукотке — или что там у нас еще не утонуло после второго Апофиза… Словом, то, что называют сегодняшними wold money или волдырями, по сути своей давно было количеством электричества.

Дикость, если вдуматься. Сами прикиньте, люди — кондёры и накопители! Ну а копим, значит, эти самые кулоны-волдыри… И измерять нас надо, получается, в фарадах… Значит, у кого больше кулонов-купонов, тот и круче. Статус «А» — свыше одного кулона, статус «В» — до ноль одного, и так далее — до самых низов, до микро, до нано и пико. В самом низу, понятно, чинуши, торгаши и прочие октаэдры. Те, кого легко, заменить на машину. Кто наверху, не совсем понятно. Хотя имелось подозрения, что та же машина — разве что большая и ежедневно совершенствующаяся. Что касается нас, то мы оставались вне закона. Ни в начале и ни в конце. Одно слово — интернатовские. Поселенцы ДВЗ. Только это нас не смущало. Потому что тот же Скелетон заходил в любой магаз, смотрел на кассового андроида, и этот придурок отмерял, отвешивал и заворачивал ему все, что просили. Еще и улыбался силиконовыми губищами. Приглашал заходить еще. Скелетон, конечно же, обещал. Укатайка, в общем…

— Тормози! — Тимур сделал страшные глаза. — Приближаемся.

— С чего ты взял?

— Знаю…

Спорить с Тимуром никто не брался. Если он говорил, что «знает», значит, действительно знал. Движения Скелетона, опускающего уни-провод, стали втрое медленнее. Точь-в-точь сапер, работающий с миной. Я даже поежился. Провод погружался теперь в щель вентиляции буквально по миллиметрам.

Глядя на допотопный экранчик старенького, развернутого на коленях планшетника, мы были готовы к чему угодно, но все равно ахнули, рассмотрев знакомый кабинет директора. А секундой позже расслышали и голоса. Дохленький оказался коммутатор, между нами говоря, — и голоса серьезно искажал, но разобрать, кто есть кто, было не столь уж и сложно. Мы же видели, кто там рот раскрывал. Только Хобот, считай, и сидел молча — длинный, худой, с этими своими нелепыми коленками. Еще и голову опустил, в пол смотрел под собой. Может, даже вовсе не слышал, что ему говорили. Мы ведь не знали, что с ним успели проделать. Если правда, что Хобот не был айпирован, то можно представить себе, насколько сложно ему было уживаться в таком коллективе. Мы ведь наблюдали этих людей ежедневно и видели, как по-разному они ведут себя до и после полуденного обновления. То есть в час икс, который секретом для нас давно не был, весь наш взрослый персонал запирался по кабинетам. А после выскакивали подтянутыми, энергичными, ни в чем не сомневающимися. Ну, чистый крем! То есть реклама это иначе преподносит: морщины разглаживаются, стрессы проходят, проблемы решаются. Ну а извилины — все в шеренгу да в линеечку. Поскольку в эти симпатичные полчаса базу данных наших преподов кардинально обновляли. Соответственно, процессоры получали подкачку из центра, гормональный баланс восстанавливался, уровень эндорфинчиков подрастал — ну и прочие сомнительные чудеса. Глядишь на такого обновленного, улыбчивого и тошнота отчего-то подкатывает. Все-то он знает и всех, типа, утешить может. А минут за десять до обновлений наоборот — нервный, егозливый, глазки горят нездоровым огнем, а спроси что — и заикаться начинает. Невооруженным глазом видно, что у него мозги клинит. Смех, короче!

Я вытянул шею, стараясь заглянуть через плечо Хомы, чуть пригнул голову Мятыша.

В просторном кабинете собралось, наверное около десятка взрослых. Не только преподы, кстати, — возле директорского стола, хозяйски расставив ноги, красовались два субъекта из УВЗ — Управления воспитательными заведениями. В последнее время эти красавцы все чаще забредали в Ковчег, и нам это совершенно не нравилось. Тучи сгущались — и сгущались над нашими головами, вот-вот можно было ожидать начала грозы. Один из гостей был плечистый и рослый, с неприлично ровно уложенной прической. Впрочем, и у второго на голове все пребывало в том же идеальном порядке, но вот осанка явно подкачала. В отличие от приятеля он был и ниже, и менее широкоплеч, явно постарше лет на десять, а то и двадцать. Оба в серебристых свободных костюмах, оба в мощных служебных очках. В таких оптических погремушках, по словам Гольяна, теперь уже устанавливалось все на свете. Модель «А» гражданская была еще так себе, но вот от служебных моделей «Z», «W», «J» не отказался бы ни один из воспитанников Ковчега. По слухам, в таких очочках имелись и дальномеры с мощнейшей телескопической оптикой, и возможность связи с самыми удаленными точками планеты, и даже антигравы со штатным вооружением. А ведь не подумаешь даже, что два-три таких очкарика могли влегкую дать отпор роте спецназа из прошлого века. Одно легкое нажатие, а может, и просто мысленное усилие, — и направляемые взглядом работников УВЗ десятки тысяч миниатюрных монстров прыснули бы из встроенных в оправу капсул, поражая в округе все живое и полуживое. Тимур как-то рассказывал, что скачал из сети тактико-технические данные очковых излучателей. Страшноватая получалась штукенция! Это Дуст, помнится, бахвалился, что сумеет вырубить любого охранялу из УВЗ. Вот Тимур и охладил его малость. Поскольку одежду, сталь и любой плотности фильтры нанороботы прошивали не замечая. Могли остановить хоть самого здоровенного бронтозавра. Словом, очочки были что надо и свистнуть такие было бы мечтой любого воспитанника Ковчега. Только вот кража представлялась абсолютно невозможной, поскольку каждая такая штучка знала своего хозяина и чужака могла серьезно «покусать». Уж после похода на озеро мы знали это прекрасно. В настоящую минуту один из этих двух типов держал речь:

— …время поджимает, результатов нет. Скажу больше: возможно, результаты есть — да только не у нас, а у НИХ. Программа явно затянулась, поиск более результативных вакцин в ряде случаев привел совершенно к обратным результатам.

— Что вы имеете в виду? — поинтересовался один из преподавателей.

— Имеется в виду, — вмешался наш директор, — что их организмы не просто адаптируются к препаратам, а раз от разу становятся сильнее.

— Совершенно верно, — кивнул плечистый службист, что стоял ближе к директору. — Вспомните историю пенициллина, здесь тот же вариант. Если первые вакцины сталкивались с малой сопротивляемостью и давали стремительное излечение, то далее все менялось — и менялось в худшую сторону. Следует признать, что и в нашей ситуации началось соревнование совершенствующихся лекарств и мутирующей аномалии. И раз от раза мы наблюдаем измененное поведение организма. Мы пытаемся привить им айпи-дозу, увеличиваем дозу, корректируем формулы, а в итоге получаем возрастающую резистивность. Есть, конечно, и обнадеживающие случаи, но их количество не внушает оптимизма. Что касается вашего заведения, то результат и вовсе плачевный.

— Если не считать побочных эффектов, — осторожно заметил один из преподавателей. — А ведь вас интересуют и они?

— Верно, то, на что управление поначалу не обращало внимание, теперь стало доминирующей темой. Айпи-доза не просто отторгается, она провоцирует сопротивляющийся организм на отпор. При этом центральная нервная система обращается к древним кодам, к способностям, о которых мы ранее не подозревали. И все было бы великолепно, если параллельно велась расшифровка искомых кодов. Но они блокируются! Блокируются вполне осознанно! И, насколько я понимаю, вам также не удается взломать этот барьер. Ни биологически, ни психологически.

— Биологическая дешифровка не наша прерогатива!

— Да ну? Может, вы тогда похвастаетесь успехами на психологическом фронте? — голос плечистого службиста до той поры ровный и даже чуточку монотонный, загрохотал на иных оборотах. Я даже головой покачал, дяхан-то, оказывается, любил поорать. Несмотря на всю свою айпированную невозмутимость!

— А вы в курсе, господа, что магнитное поле Земли ослабевает год от года? Процесс идет по нарастающей, и ослабления поля высвобождает аномальные узлы и целые зоны! Так вот, дорогие мои, один из искомых узлов — ваше симпатичное заведение.

— Да, но это вполне объяснимо…

— Что объяснимо?! Ослабление поля или то интересное обстоятельство, что здешний узел должен располагаться значительно восточнее. Если говорить точнее — пять с половиной километров к востоку. — Сердитый службист перевел дыхание. — К слову сказать, он там и располагается, но от него протянулся любопытный зигзаг. Что интересно — прямиком к периметру ДВЗ. Неверующих прошу ознакомиться. Вот снимки со спутников.

— На бумаге? — удивился директор.

— Да, это не сетевая информация. Только для служебного ознакомления.

— Выходит, вы не доверяете уже собственной сети?

Службист проигнорировал вопрос, пустив по рукам присутствующих пачку фотоснимков.

— Это еще не все. Я мог бы показать еще большее количество картинок, демонстрирующих периодический взлом периметра вашими подопечными.

— Ну это для нас не секрет.

— Зато, вероятно, секрет, что все эти побеги отнюдь не хаотичны.

— То есть?

— Ими руководят — и руководят достаточно умело. И это уже не подростковые шалости, уверяю вас.

Несколько лиц обернулось в сторону Хобота.

— Рэм Павлович, может быть, вы как-то проясните…

— Господин Хоботов Рэм Павлович никак не прояснит ситуацию, — рявкнул все тот же оратор. — Хотя… Вопросы к нему у нас, безусловно, имеются. По крайней мере, мы очень надеялись, что, будучи биологически ближе к детям, он сумеет убедить их пойти на контакт, уговорит раскрыться, но этого не произошло. И сдается мне, ваш коллега тоже втянут в этот негласный пасьянс…

Директор хмуро покачал головой.

— Мы говорили с Рэмом Павловичем на эту тему. Говорили неоднократно. Он уверял нас, что процесс требует времени и терпения. Возможно, он прав. Это ведь не одноходовая комбинация. Он вынужден общаться с детьми на их языке, а уже после перетягивать их на нашу сторону…

— Вы полагаете, он пытается перетянуть? — усмехнулся широкоплечий гость. — Я владею совершенно иными данными.

— Хмму… Не забывайте, нам приходится считаться с множеством неучтенных фактов. Кроме того, определенные успехи у Рэма Павловича, безусловно, имеются. Он как никто другой сумел сблизиться с детьми, он свободно заходит на их территорию, и дети доверяют ему.

— Браво, браво! — плечистый субъект ернически похлопал в мощные ладоши. — Один только вопрос: что это дает всем нам? Есть какие-то очевидные подвижки?

— Ну, я надеюсь, что установившийся с детьми контакт рано или поздно приведет к позитивным сдвигам.

— Дети? Вы все еще называете их детьми? — фыркнул плечистый. — И потом — чего стоят все ваши контакты, если эти, с позволения сказать, дети продолжают запросто разгуливать вне зоны. Более того — они тормозят составы на старой железнодорожной ветке. Замечу, тормозят абсолютно дерзким образом! Мы до сих пор не можем понять, что за передачи они ведут отсюда и с кем связываются, но многое заставляет нас думать, что означенная связь есть. — Широкоплечий тип прошелся вдоль директорского стола. Судя по всему, в кабинете он чувствовал себя хозяином.

— Это всего лишь ваши предположения, — возразил один из преподавателей.

— К сожалению, большинство наших предположений в итоге сбываются. — Широкоплечий метнул в сторону преподавателей недобрый взгляд. — Вы можете мне объяснить, зачем они отправились на озеро? Только ли из любопытства? Каким образом им удается избегать столкновений с местным зверьем? Да, да, не делайте удивленных глаз! У нас имеются точные сведения, что звери мигрируют в ваши края. Их тут уже столько, что нормальные люди в леса просто не ходят. Даже боевые группы серьезно рискуют, разгуливая вблизи ДВЗ.

Хома ткнул меня локтям под ребра, радостно шепнул:

— Помнишь тех придурков с пушками в лесу?

Я кивнул.

— Надо было им все-таки расписать физии…

Обернувшийся Скелетон шикнул на нас, заставив умолкнуть.

Плечистый между тем продолжал ораторствовать:

— По данным, полученным с беспилотников, звери уходят из прилегающих равнин и лесов, стремясь к аномальным узлам. Что их туда тянет, мы пока не знаем…

— А ведь они об Изломе говорят! — обернулся Гольян. — Получается, что зубари тоже туда бегут. Может, даже ныряют в эту дыренцию.

Мы ошарашено молчали.

— Хочешь сказать, они сваливают отсюда?

— Или добровольно умерщвляют себя. Как киты или лемминги…

И снова Скелетон шикнул, пресекая наши перешептывания. Между тем в далеком директорском кабинете собрание приступило к самому лакомому и интересному. Иными словами, объединенными усилиями преподаватели и гости Ковчега начали заклевывать нашего бедного Рэма Павловича. Вставал то один, то другой человечек, и на голову Хобота обрушивались угрозы, попреки и недобрые посулы. Круче других выступали, конечно, гости из центра. Обвинив Хобота во всех мыслимых и немыслимых грехах, эти умники выложили целый перечень пунктов возможного исправления ситуации. Как мне показалось, план этот ошеломил даже самих преподавателей, поскольку помимо наказания Хобота включал частичный демонтаж Ковчега — с уничтожением двух главных башен, разрушением дальнего крыла с нашими спальнями и выравниванием всех без исключения переходов между уровнями. Ковчег брали под более пристальное наблюдение, а в качестве дополнительной меры, призванной переломить наше упрямство, называлась организация некоего коллективного тест-соревнования. Иными словами, на нашу голову хотели свалить деток из города для организации какого-то состязания, что, по мнению психологов, должно было подвигнуть нас на мир и дружбу с властями.

В довершение всего директору и всему преподавательскому персоналу вменялось усилить охрану периметра, поскольку именно в ближайшие дни планировалась акция по зачистке лесов от дикого зверья.

— Опасность поражения неайпированных объектов будет особенно велика в районе ближайшего аномального узла… — подытожил широкоплечий. — Зона, в которую попадает и территория ДВЗ, на несколько дней объявляется запретной.

— Я так понимаю, будут задействованы военные спутники?

— И спутники, и беспилотники, и иные специальные средства. — Плечистый важно выпятил губы. — Что касается вашего проштрафившегося куратора, то дальнейшее присутствие его в ДВЗ, видимо, нецелесообразно…

— Вы ошибаетесь! — Хобот впервые поднял голову. — Вы все тут умные люди, но… Мне даже страшно говорить, какую чудовищнейшую ошибку вы собираетесь совершить. Я обещал господину директору не затевать этого разговора, но, похоже, дело зашло слишком далеко…

— Что вы себе позволяете, коллега! — возмутился директор. — Не забывайтесь!

— Поверьте мне, я говорю выстраданное! Вы не отдаете себе отчета в том, что происходит. Вам был дан шанс. Всем нам дали шанс разобраться и что-то попробовать понять. А мы в очередной раз избрали путь слепых…

Трудно было понять, что имел в виду Хобот, но пнул он их, видимо, качественно. Потому как взвились они все враз. Вскакивали один за другим и говорили, говорили… Чуть-чуть не орали.

В общем, всегда трудно на таких смотреть, — по себе знаю. Особенно, когда первый раз — прямо жуть, как неприятно. Стоишь, как пень, и даже утереться не получается. То есть можно, конечно, но ведь подумают, что ревешь. А вот фиг им! И пусть орут, слюной брызжут, главное — не отвечать. Потому как любой ответ их только подстегивает и разогревает. Хотя и без этого что-то с ними явно было не так. Точно изнутри что-то шипело и пенилось. Прямо термоядерная реакция какая-то.

У меня аж кулаки зачесались. И не только у меня одного. Главное, Хобот-то ничего такого не совершал. Всего-то и пробовал — по-человечески с нами обходиться. А мы, ослы, еще и травили его поначалу, на измор брали. Но Хобот выдержал. И вместо алгебры-логики взялся историю нам рассказывать. Не все, понятно, а выборочно, что, значит, самое интересное и доходчивое. Нам же не даты были нужны, не конкретные имена-фамилии. Вот он и рассказывал главную суть. Как в Канаде золотоносные участки осваивали, с ума сходили от холода, цинги и жадности. Как горные вершины покоряли, на Южный и Северный полюса рвались — кто на лыжах, кто на собачьих упряжках, а кто и на пони. Это сегодня любому айпированному обормоту температура до фонаря. Плюс-минус полсотни градусов — и не почешется, а в те времена тоскливо было мерзнуть. Хобот нам и про войны не стеснялся рассказывать, про римлян с готами, про скандинавов и наполеоновские походы, про финскую войну, про Вторую Мировую. Страшная, в общем, штука! То есть, если честно, без розовых слюней и щенячьих восторгов. А он, похоже, на то и нажимал, чтобы мы суть человеческую понимали — не хвалили только или ругали, а к себе примеряли. Не менее увлекательно было слушать про совсем уж древние времена — про восстания Саймака, Гарибальди, Разина с Пугачевым, Спартака. Он сравнивал их с более поздними выступлениями на Тамбовщине, с Кронштадтским мятежом, с походом Саблина. Словом, путь эволюции и революции — вот, что мы пробовали анализировать и сравнивать. А еще пытались понять, что люди по доброй воле разжигали Первую и Вторую Мировые войны, что и третью, Африканскую, они едва не превратили в последнюю. Трудно было поверить во все это, но и не верить мы не могли. Хобот и книги показывал, где обо всем этом писалось, и, вызывая нас по одному, предлагал зачитывать вслух отрывки! Потея от натуги, мы давили из себя непростые тексты, и что-то действительно происходило в наших мозгах. Мы просто вскипали, как блинчики на сковороде — шипели и лопались обжигающими пузырями. И думаю, проникались еще большим трепетом перед Хоботом. Потому что все было написано — ну прямо как про нас! Только что народ тогда еще не чипировали, каждый болтал и делал, что вздумается. А все равно — дрались и головенки друг другу сворачивали, границы передвигали туда-обратно почем зря. Мечи с саблями переплавляли на ружья, ружья — на автоматы, а автоматы — на пучковое оружие. Прогресс, блин! Все, значит, на что оказался способен человеческий гений, все укладывалось в перечень сражений и затяжных войн.

Между прочим, если говорить про Хобота, так он и под коллег своих не копал, наоборот — вполне корректно защищал мир айпированных, объяснял, что выхода вроде как и не было иного, потому как три мешка опасностей со всех сторон — от фокусов на солнце до инопланетян и столкновения с Туманностью Андромеды. И чтобы, значит, спастись, нужно поднимать биологический статус человека, дать ему возможность выжить при любой гравитации, в любой атмосфере, при любой температуре. Иначе рванет очередным потопом — и копец. Вот, Хобот этак аккуратненько и подводил нас к мысли, что не так все скверно в айпированном сообществе и незачем воспринимать его совсем уж в штыки. Дескать, жили люди без чипов — и что? Один геморрой только и заработали — планету чуть не сгубили, друг дружку едва не покромсали. Может, конечно, и айпирование — не лучший выход, но хоть какая-то разумная попытка спастись. Кстати, прочие преподы о том же вроде говорили, да только слушать их было одно мучение. А Хобота мы слушали. И спорить с ним запросто пускались. И Хобот нас слушал. Не просто слушал, а слышал. И возражал, когда надо, и соглашался. Нормальный, короче, мужик. А эти теперь его драконили за то, что он с нами «спелся», за то что «подыгрывал» сомнительному контингенту. И что-то при этом тянули из него, заставляли признаться и покаяться. В общем, тошно это было все выслушивать. Тошно и противно…

— Во, бараны! — не удержался Дуст. — Как есть вышибут.

— Кто про уроки им настучал, интересно знать?

— А тебе не все равно? Может, из него и выжали информацию. Они это умеют.

— И что теперь делать?

— А что мы можем? Леталки разве последние посбивать да стекла повышибать.

— Сейчас такие стекла — фиг вышибешь.

— Надо петицию сочинить. Куда повыше! Сочиним письмецо коллективное и разошлем по сети.

— Ну и что? Пришлют комиссию из таких же меднолобых да шкафоподобных и устроят разбор полетов. Еще хуже выйдет. И письмо, кстати, заблокируют. Даже читать не будут. Тут жестче надо. Нормальную акцию измыслить.

— Какую?

— Может, снова на железке товарняк тормознуть?

— Железка — фигня. Тут надо хорошенько подумать. И замутить что-нибудь крупномасштабное.

— Пока будем думать, нас тут всех повторно заморозят. Еще лет на сорок! И дождемся тогда…

— Ша! — рявкнул Скелетон, и все заткнулись, уставившись на его вытянутый палец. Лица преподов были повернуты в нашу сторону. Прикиньте, они НА НАС глядели! С экрана, значит. То есть видеть, конечно, не могли, но ведь смотрели!

— Придурки, — шепотом выдохнул Скелетон. — Коммутатор-то обратимый.

Только тут до нас дошло. То есть, пока преподы орали, а мы глазели, все было нормально. Но как только развопились мы, эта команда нас тут же и засекла. Слух-то у айпированных получше нашего! Может, даже проводник рассмотрели. Он, конечно, всего-то с мизинец младенца, но и со зрением у айпированных было как со слухом — полный, значит, порядок. Любую мелочь могли рассмотреть!

— Линяем, — шепнул Скелетон и, точно рыбак на зимней ловле, начал стремительными движениями выуживать из вентиляции проводник.

— Дуст с Хомой и Кустанаем — на лестницу! — шепнул Гольян. — Свалку устройте, задержите их. Остальным — врассыпную!

* * *

С кучей-малой на лестнице Гольян хорошо придумал. Он вообще в таких ситуациях быстрее всех соображал. Считай, засада с алиби в одном флаконе. А главное — как подгадал-то! С Хомой-то мы нормально корешились, а Дуста я давно на прицеле держал. Противозный тип. Тошибу прессовал, ехидничать был мастак — давно напрашивался. Мог гадость сказать, когда не ждешь, еще и уставится при этом песочного цвета гляделками — чем, типа, отвечу. Я, понятно, не отмалчивался, но чаще все же терялся. Такие уж он моменты подбирал, поневоле растеряешься. А если отвечал, Дуст только скалился зловеще. И не боялся я его вроде, а все одно, холодок неприятный появлялся. Уж про мстительность Дуста интернатовская братва отлично знала. Потому и прозвала ядохимикатом — Дустом, проще говоря. Ну то есть, воевать мы не воевали, а все-таки неприязнь какая-то тлела. Я так думаю, и геройство мое последнее тут не пело и не плясало. Ну спас Мятыша — и что? Кто нормально ко мне относился, еще больше зауважал, а прочие, вроде Дуста, наоборот. Словом, нам и изображать ничего не понадобилось. На лестнице Хома толкнул Дуста, а тот его сразу по зубам смазал. Качественно так! И ко мне уже развернулся с занесенной рукой, да только я уже ждал — тут же и боднул его лбом. Это у меня фишка такая была. Специально против взрослых придуманная. Им ведь головой в грудь только и достанешь. Вот и Дуст к стене мячиком отлетел, затылком треснулся. И вмиг озверел. На кулаках-то он мастер махаться. В общем, драка могла бы получиться качественная, но тут-то преподаватели и нарисовались на лестнице.

— Хомин, Рябов, Кустанаев! Эт-та что еще за цирк?..

Случись такое в другую минуту, и занялись бы нами вполне серьезно — со всем надлежащим занудством и прилежанием. Да только преподы не по нашу душу прискакали. Конечно, сообразили, что кто-то их в учительской подслушивал, вот и ринулись на охоту. Мы-то им были не нужны по большому счету. Поэтому Хому с разбитым носом немедленно отправили в медпункт, Дуста услали на кухню, а меня, вот смех-то, опять отконвоировали в теплицы. Еще и корзину в руки сунули. Вроде как в наказание — урожай к обеду собрать. А мне до лампочки. Главное, парни успели рассосаться. И коммутатор, конечно, уже надежно припрятали.

Овощей я, конечно, нарвал, трудно, что ли. Еще и жука какого-то стряхнул с лохматых листьев. Большущего — в пол-ладони да еще с рогами. Что-то отдаленно похожее на колорадского жука, только раз в сто или двести крупнее. Этакий уральский Голиаф. Мне про таких Тошиба рассказывал. Вроде как до восемнадцати сантиметров вымахивают и до определенных пор считались самыми крупными жуками на планете. В последние полсотни лет многое, конечно, изменилось, хитиновых мутантов армия целая повылазила. Вот и этот троглодит — откуда только взялся? Да еще в теплицах Ковчега!

Жука я вынес под открытое небо, с силой подбросил вверх. Это чудо, кувыркаясь полетело вниз. Я даже испугался, что разобьется, но перед самой землей хлопком распахнулись закрылки и с механическим гулом этот красавец по спирали взмыл к облакам. Щурясь, я смотрел, как он виражами набирает высоту — тяжело, неспешно, однако вполне уверенно.

Нет, ну вот скажите: как такое возможно? Ведь по сути — кирпич с крылышками, а летает, верно? Ученые вон про шмеля гадают — не могут понять, как при таких аэродинамических качествах он летает, а тут и вовсе нечто неописуемое.

И тут же сердце дважды пробило — ну, прямо в гонг. Я снова вспомнил, что и я умею что-то подобное! Да не что-то подобное, а летать! Ешкин кот! Как птицы и те же шмели! Как жук этот голиафоподобный и Карлсон из древних мультов. Ведь не зря мне снились эти елочки-сосеночки подо мной, этот посвист в ушах и стремительные воздушные горки.

Я закрыл глаза и отчетливо ощутил миг невесомости. Всего лишь миг, но меня как волной окатило — будто сыпанули на голову жаркой печной начинкой. Выгребли углей, золы искристой — и сыпанули. Паром ударило в голову, я сам не заметил, как развел руки в стороны, что-то клокотало в животе или мне это только так казалось?

— Кустанаев?..

Точно ступенька подломилась подо мной. Я распахнул глаза и увидел Викасика, глядящую на меня с приоткрытым ртом. А я уже летел вниз — с той же высоты, на которой заканчивались армированные крыши теплиц. Немудрено, что я заорал. Уже не от восторга, — от страха. Ну, и шмякнулся, конечно, аж пятки все отбил. Хорошо хоть сумел упасть и прокатиться всем телом. Старый трюк для любителей падения.

— Как ты? — Вика подскочила ко мне, дрожащими руками ощупала плечи и голову.

— Вроде нормуль, — я судорожно дышал. Болел ободранный локоть, болели пятки и колени.

— Ты… Ты как туда забрался? — Викасик задрала голову и сама, видать, поняла нелепость вопроса. Забираться было не по чему. Теплицы располагались шагах в десяти, здание Ковчега — и того дальше.

Я сел, потер плечо. Рубаха разодрана, на ладони опять красно.

— Вот, снова в больничку, — прошипел я.

— Не надо, это я сама смогу. — Викасик решительно прижала к моей ссадине ладонь. — Сейчас пощиплет, приготовься.

— Не пугай…

После подобного приземления меня и впрямь было сложно чем-то напугать. И все-таки я ойкнул. Кажется, это называют «из огня да в полымя». Ладошки Вики показались мне обжигающе холодными. Ну, прямо заморозила. Я даже услышал, как шипит и застывает корочкой кровь под ее пальцами. И ведь первый раз такое! Когда Скелетон с Гольяном помогали мне освобождаться от чипов, все происходило совсем иначе. А Викасик… То есть, может, я сам себе морочил голову, но как-то она это проделывала аккуратно. Я бы сказал — ласково. Даже грустно стало, что ободрал не полспины, а только плечо и локоть. Уже через две-три минуты с лечением было покончено. И Викасик сияла, довольна была, что все получилось грамотно. Я ее понимал, не со всеми выходило как со мной. Кто-то сопротивлялся, у кого-то болезненно все проходило, а тут пшик — и готово!

Я осторожно приглядывался к ней. Не знаю, но чем-то она меня пугала. Может, тем, что отличалась от прочих девчонок. Недаром она одна бродила с нами. И дружила опять же со Скелетоном. А дружить с таким типом — это я вам скажу!.. То есть нет, парень он нормальный — много чего может, но я вот пробовал представить себя девчонкой — ну, и значит, чтобы со Скелетоном… Не то чтобы целоваться, а вот как-то там симпатизировать, неровно дышать, что ли… Словом, ничего у меня не выходило. То есть выходило, но абсолютно не так, как я ожидал. Я ведь Скелетона уважаю. Дружить не дружу, но нормальную дружескую симпатию, конечно же, испытываю. Но стоило мне представить себя девчонкой, и все враз поменялось. Прямо на сто восемьдесят градусов. Мне даже противно стало, и я как-то по-новому разглядел Скелетона — его долговязую и тощую фигуру, череп его шишковатый с выбритыми иероглифом дорожками, губы бледные, шрам на левой щеке, глаза, редко улыбающиеся. Брр-р-р! А вот Викасик к нему неровно дышала. То есть так думали все в Ковчеге, а я сомневался и не хотел верить. Наверное, потому что сам неровно дышал к Викасику…

— …Все делается очень просто, малыш. Жизнь коротка, и ты можешь простесняться еще десять-двадцать лет. А потом… Потом однажды поймешь, что уже не боишься и не стесняешься, да только время твое уйдет.

— В каком смысле?

— В смысле упущенных возможностей, Жень. Потому что сегодня ты можешь все. Ну или почти все. Завтра — многое, послезавтра кое-что, а послепослезавтра…

— Ничего.

— Не совсем так. Ничего — это полная беспомощность, а мы, поверь, всегда можем что-то изменить, пока живы, пока дышим и двигаемся.

— И что же делать?

— А ты уже ответил на этот вопрос. Надо именно что-нибудь делать. Главное, без резких телодвижений, без грубости. Все остальное — пожалуйста. Подойди к ней, загляни в глаза, заговори. Не можешь заговорить, просто возьми за руку Нежно и осторожно.

— А она не даст мне по морде?

— Вот и проверишь. Или ты раньше по морде не получал?

— Так это от парней.

— Девушки бьют ничуть не больнее. Обиднее — да, но и тут мы всего лишь проверяем себя на прочность. Во всяком случае, ты попытаешься. И вот тогда… Тогда, малыш, может статься, все твои похороненные способности удвоятся и утроятся.

— Вы думаете, я сумею взлететь?

— Я почти не сомневаюсь в этом. Пойми, Жень, у каждого в этом мире своя заветная программа, своя миссия. И выбор весьма прост: сидеть и ждать, когда механизм заржавеет и осыплется трухой, либо сделать шаг, а за ним второй и третий. И я знаю, что вы сделаете эти шаги: и ты, и все твои друзья в Ковчеге…

Сказать было легко, услышать и героически согласиться — еще легче. А вот предпринять искомые шаги и решиться на что-нибудь у меня никак не выходило. И не очень успокаивало, что совет мне был дан в нашей тесной будочке по телефону доверия. И когда! Давным-давно, еще до теплиц и нашего похода на озеро. Я, может, потому и обходил с тех пор телефон, — знал, что придется юлить и оправдываться. Голос, который я слышал из старой эбонитовой рубки, ни разу не обвинял и не упрекал меня, но и я ведь уже вырос из слюнявых подгузников. Достаточно было интонаций, довольно было легкой усталости в голосе. В самом деле, со мной говорили, как со взрослым, мне давали дельный совет, а я ничего по сию пору не сделал. Да чего там! — даже не попытался сделать.

Я задержал дыхание и взял Викторию за руку. Она оказалась совсем даже не холодной. И глаза ее не изменили выражения. Сидя на полу, я держал ее за руку и молчал. Как сундук какой-нибудь, как табурет безъязыкий. Только и Вика молчала. Смотрела немного загадочно и улыбалась. Я выдохнул из груди воздух. Хотел тихо, но получилось с каким-то безобразным шипением.

И снова она не улыбнулась шире, не проронила ни единого звука. Ну прямо еще одна Мона Лиза… До меня вдруг дошло, почему она ничего не говорила. То есть это я не знал, что говорят и как говорят в таких ситуациях, а она знала. Не могла не знать. Да только боялась спугнуть. Меня, дурака, спугнуть! Потому что видела мое щенячье состояние, слышала заходящееся воробьиной дробью сердце.

Иная мысль может приводить в чувство, и я тоже пришел в себя. Точно разморозил свои умственные способности.

— Вик…

— Аюшки? — не-то пропела, не-то проворковала она. Еще десять секунд назад я принял бы это за насмешку, но рубикон был уже перейден. Тот голос из телефонной трубки не соврал. Неверных шагов нет, неверно лишь, когда их вовсе не делаешь. И Вика надо мной вовсе не смеялась. Ведь не вырвала руку до сих пор и по морде не дала. А она могла. Сам я не видел, но парни рассказывали, что получали от нее кренделей по полной. Даже гордились, олухи такие, кто больше и сильнее получил.

— Вик… — снова шепнул я и тоже улыбнулся. Наверное, уже не самой глупой улыбкой. И все-таки руки были смелее языка, — я взял и погладил ее по ладони — той самой, что еще совсем недавно прижигала и лечила мои ссадины. И, ёшкин кот! — я снова не получил по морде!..

* * *

Шкафоид из УВЗ знал, чем пугать. Взялись за нас основательно. Летающие «дыни» исчезли, но вместо них по всем палатам теперь сновали существа куда более миниатюрные — этакие мушки чуть крупнее дрозофил, но меньше комаров. Мелочь, конечно, однако, по мнению Тошибы, эти крохи представляли куда большую опасность. Во-первых, потому что могли сновать повсюду совершенно незаметно, а во-вторых, несмотря на свои размеры, эти крохи собирали о нас всю необходимую информацию не хуже электронных дынь. Одна, скажем, мушка, пасла Скелетона, другая — Гольяна, и то же самое у всех воспитанников Ковчега. Еще, наверное, страховали друг дружку, — стучали персонально и перекрестно. Ну а информация стекалась на пульт к директору, откуда уже упорядоченным потоком уходила в центр УВЗ. Стоит ли говорить о том, что на мошек мы негласно объявили охоту. Летали они, по счастью, не слишком быстро. Давить их не получалось, а вот ловить и прятать в глухие коробки — очень даже вполне. Отлично справлялись с ними обычные водные пульверизаторы. Стоило прыснуть на такую мушку порцией воды, как вся ее немудрящая механика временно выходила из строя. Подбирай да приклеивай к скотчу.

Хобота из Ковчега не выгнали, но перемену в нем не заметил бы только слепой. По коридорам он бродил какой-то понурый, и глаза у него точно выцвели. А на первом же уроке вместо прежней истории Рэм Павлович взялся готовить из нас команду. Как определили Скелетон с Тимуром — команду для заведомого проигрыша. Мы не знали в точности, кого к нам привезут и в чем именно нам предстоит с ними соревноваться, но дело сразу запахло керосином. Собственно, и времени для подготовки нам не дали. Это мы только думали, что все еще впереди и к грядущему соревнованию мы сто раз успеем подготовиться. На деле получилось смешнее. Команду и впрямь собрали, но сразу после этого Хобот грустно объявил, что сводная команда наших соперников уже готовится в концертном зале, и не мешало бы нам тоже привести себя в надлежащий вид — умыться, причесаться, одеться понаряднее.

Я прямо расстроился. Ну никогда еще Хобот не говорил нам подобной ерунды. Мятыш, сгонявший в противоположное крыло Ковчега, доложил, что все правда, что на сцене сидят какие-то молодые индюки и индюшки — видимо, дожидаются нас. Еще и директор весь расфуфыренный ходит туда-сюда, плюс один из тех управленцев — на этот раз тот, что поскромнее да посутулее. Видать, плечистого преподаватели побоялись к нам выпустить, хотя нам-то какая разница. Тем более что мужчина красовался все в тех же боевых очках, а значит, плечи тут роли не играли. Шансы изначально были неравны.

Много времени на приведение себя в симпатичное состояние мы тратить, понятно, не стали. Пригладил волосенки Мятыш, натянул поверх фуфайки рубаху Кайман, ну и Дуст со вздохом смыл растворителем очередное трафаретное тату со щеки. Все остальные и менять ничего не стали — руки из карманов вынули, и ладно.

Так, арестантской колонной, и прошли в зал, где уже сидели прочие воспитанники Ковчега. Наши гости, румяные да яркие, расположились на сцене. Там же расхаживал и службист из Управления. Стоило нам появиться, как свет в зале поугас и заиграла бравурная музыка. Нас рассадили напротив команды гостей, а с места вскочил один из принаряженных парнишек. Включив на лице улыбку, он тут же повел речь о славном и долгом пути к прогрессу, о терниях и непростых ступенях, что шаг за шагом преодолевало человечество, о том, что мы просто обязаны любить друг друга, протягивать руку помощи и проявлять знаки внимания и сострадания. Это место про «знаки внимания-сострадания» мне особенно понравилось. Я даже испугался, что Скелетон или Тимур что-нибудь сотворят с парнем. Но, покосившись в их сторону, успокоился. Они тоже слушали монолог красавца — даже почти не щурились. В общем, трогательная такая речь получилась. Единственное, что я не совсем понял, это кто и кому тут собирался оказывать помощь и проявлять знаки внимания. По всему выходило, что это они заявились сюда из светлого будущего, а мы, бедные, до их долгожданного приезда вроде как прозябали в тоске и печали. Короче, луч солнца под темными сводами подземелья, голос кукушки среди лесного безмолвья. Что-то типа этого…

— Клоуны! — шепнул мне Хома, и я согласно кивнул.

С места поднялся управленец. Я ждал, что он, как и его плечистый коллега, обрушится на нас и нашего Хобота, но этот тип оказался куда хитрее и дипломатичнее. Да и голосок у него был бархатным, немного вкрадчивым.

— Ребята, не буду ходить вокруг да около. Знаю, что вы давно уже считаете себя взрослыми и много чего передумали о том, что видите и слышите. Разумеется, вы понимаете и то, что вы особенные. Хочу подчеркнуть: не хорошие и не плохие, а именно особенные. В этом как раз и кроется камень преткновения, поскольку, вступая в новую эру, люди принимают и новый мир — мир непростой, со своими опасностями, своими сложностями. И именно в вашей ситуации проще простого потеряться и запутаться, поскольку свою особенность вы можете истолковывать не всегда правильно. Если человек не желает своего выздоровления, лечение затягивается. И напротив, если уже сегодня вы скажете «да» и согласитесь принять помощь, вступление в новый мир и новое сообщество, безусловно, пройдет легче…

— Это он про айпирование… — шепнула Викасик.

— А вот фиг ему в оба кармана! — тем же шепотом отозвался Дуст. — Понаехали тут! Бараны…

Я засек мимическую гримасу высокого паренька. Он сидел шагах в десяти от наших стульев, но глядел прямо на нас. Я сразу понял, что он расслышал слова Дуста. А может, прочитал по губам. Конечно, и выводы свои особые сделал. Я мысленно поставил его против Каймана, и подумал, что еще большой вопрос, кто кого сделает.

А в общем, ребятки были как ребятки: четыре парня, три девчонки. Парни со спортивным ежиком на головах, крепкие, подтянутые, знающие себе цену. Враждовать с такими и впрямь не хотелось. Да и девчонки были ничего себе: очень похожие друг на дружку, этакие куколки из магазина, стройные, спортивные. И все бы ничего, но уж больно аккуратненькие. Наша вихрастая Викасик всем им фору могла бы дать. Уж не знаю почему, но лохматые девчонки всегда мне нравились больше. Да и парни, если честно. Тот же Скелетон, отрасти он приличную гриву, стал бы в десять раз симпатичнее. Правда, исчез бы его замечательный иероглиф на черепушке, — ну так не в иероглифах счастье! Все равно значения этого иероглифа никто не знал, сам же Скелетон предпочитал хранить по этому поводу двусмысленное молчание. Хотя… Все это я называл понтами. Рокеры-шмоккеры, готы, эмо — сколько этого кефирного народишку поперебывало на планете! А до них вон скауты в галстучках щеголяли, комсомольцы с гитлерюгендом — и что? И я бы мог тату себе наколоть безбашенное, цепь на шею накрутить, лосины натянуть. А были герои — булавками щеки прокалывали, гайки сорокаграммовые на пупы подвешивали. И все только для того, чтобы грудку потом гнуть и губы пучить. А пойди разбери, что я хотел этим сказать или выразить. Да вот как раз и хотел, чтоб все вокруг глазели да мозги ломали! Комплекс, короче. Неполноценности. Про это, кажется, и говорил сейчас парнишка, что глазел на Дуста. Красиво так говорил. То есть не просто грамотно, а складно, с интонациями. Кто-то в зале даже хохотнул несдержанно. Оно и понятно, мы такого давно уж не слышали.

Паренька сменила белобрысая девчонка — белолицая, высокая, явно спортсменка. Викасик слева от меня напряглась, я это сразу почувствовал. Наверняка, сидела сейчас и сравнивала этих куколок со своими подругами. То есть я вот парней больше сравнивал, а она, конечно, девчонок.

А белобрысая тем временем рассказывала об истории всемирной компьютеризации. Мне стало совсем обидно. И впрямь получалось, что нас тут за шимпанзе каких-то держали, приматов из зоопарка. Только вот забыли, что даже приматы в свое время запоминали более тысячи знаков-символов! То есть в сущности легко могли беседовать на любые темы. Однако биологи по-прежнему испытывали на них лекарства, запускали в космос и увечили почем зря. А попутно увечили и человечество, потому что подсаживали людей на компьютеры, точно на иглу. И этих вот симпатичных ребят подсадили. Они-то думали, что они нормальные, а мне было их жаль. Нет, правда! Я вдруг представил их поселившимися в нашем Ковчеге и не ощутил никакого протеста. Пожалуй, могли бы дружить. И от чипов мы бы их в два счета освободили, сделали бы нормальными…

Учитель математики вывел над нами интерактивное поле, одним искристым росчерком выплеснул условия задачи. Сам же и продублировал — что-то по росту населения на Земле, Марсе, Луне, спутниках Юпитера. Определить функцию зависимости, вычислить население через десять и двадцать лет. Похоже, это начиналось сегодняшнее соревнования. А точнее — демонстрация крутости приехавших гостей. Собственно, они ее уже готовы были демонстрировать, потому что, едва дослушав, поднял руку тот самый паренек, что глазел на Дуста.

— Поскольку зависимость нелинейна, используем интеграл Лигинша, — уверенно заговорил он. — Население на Марсе — два миллиона четыреста семьдесят две тысячи человек, на спутниках Юпитера — соответственно…

Не слушая, я перевел взгляд на командных девчонок. Все трое внимательно глядели на выступающего. Я бы понял, если бы рассмотрел восторг, обожание, гордость, наконец, но они глядели строго, точно проверяли и взвешивали каждое его слово. Мне даже подумалось, споткнись он разок или допусти неточность, и тут же взметнули бы свои протестующие ручонки.

— Что ж, проверяем… — преподаватель вывел на интерактивное поле правильные ответы. Видимо, все совпадало со сказанным, потому что директор одобрительно захлопал в ладоши. Верно, подавал пример залу, но зал промолчал. Похлопали, таким образом, только преподаватели и сами члены приехавшей команды.

Итоги никто не озвучивал, но без того было ясно, что в наши ворота вкатили красивый гол. Наверное, на том же голографическом поле можно было вывести счет: один — ноль, но руку неожиданно поднял Гольян.

— Видимо, у вас есть что добавить? — мне показалось, что в голосе учителя мелькнула легкая надежда. Все-таки мы были своими, и вряд ли преподы так уж дружно болели за гостей. По крайней мере, Хобот-то точно переживал за наш будущий разгром. А в том, что по части физики, математики, биологии и химии нас разгромят, вряд ли кто-нибудь всерьез сомневался. Это было не наше игровое поле, только и всего. Однако Гольян, видно, все же решил подсластить первую горькую пилюлю и чуточку наказать гостей.

— У меня есть… — лениво протянул он, поднимаясь с места. — Есть что добавить. Все эти цифирки, может, и укладываются в описанные условия, да только в реалиях ни одно из чисел скорее всего и близко не приблизится к выданным ответам.

— Что вы имеете в виду? — брови директора поползли вверх, а представитель УВЗ навел на Гольяна свою боевую оптику.

— Вы говорили про десять и двадцать лет, — хмыкнул Гольян. — Так вот, сдается мне, что уже в ближайшие десять лет с планетой Земля произойдут необратимые изменения. В итоге девять десятых населения будет списано в утиль, и та же участь постигнет Луну и частично Марс. Даже орбитальные поселения потеряют половину своих ресурсов, а что касается спутников Юпитера, то там начнется реальный голод, поскольку неоткуда будет везти продукты. Земля-то навернется. Поэтому, если говорить о десяти и двадцати годах…

— Спасибо, учащийся! — неожиданно гулким голосом прервал выступление Гольяна управленец. Он явно включил модуляционное усиление в своих очочках, но упредить реакцию зала ему не удалось. Первые ряды, где сидела преимущественно ковчежья малышня, затопали ногами, на галерке кто-то пронзительно свистнул.

— Спокойно, спокойно! — директор поднял руки, но послушались не директора, а вскочившего с места Хобота. Голоса постепенно стихли, а преподаватель математики вновь включил над нашими головами интерактивное поле. Замелькали новые цифры, нам озвучили очередную порцию условий, но мы уже почти не слушали. Нужный аккорд Гольян обозначил, а большего нам и не требовалось. Особенно мне понравилось, что и гости Ковчега уже не спешили поднимать руки. В глазах их впервые появилось что-то человеческое — не робость, конечно, но первые признаки неуверенности. Тем не менее раунд за раундом и одну задачу за другой они выигрывали и решали. А мы безучастно наблюдали за всем этим цирком, пока Скелетону все это не надоело. Подавшись вперед, он уставился в собственные колени, а стриженую голову обхватил руками. Тимур с Гольяном, сидевшие рядом привычно подобрались. Вообще-то Скелетон и один мог наводить хорошие помехи — он ведь на дистанции обесточивал самые проворные датчики слежения, а тут еще эти двое кудесников подключились. По-моему, и Викасик мысленно им помогала. Очень уж крепко стиснула правый кулачок. Что они там задумали, я мог только предполагать, но уже через минуту-другую все выступающие начали через слово запинаться и путаться в сказанном. Первым сбился учитель биологии, пытавшийся поставить задачу о вариации доминантных и рецессивных признаков у гетерозиготных растений Бразилии. На помощь ему пришел директор, но и ему пришлось, раскашлявшись, схватиться за стакан с водой. Но главное приключилось позднее, когда юные гости по обыкновению не смогли поднять рук. То есть видно было, что они усиленно что-то пытаются сообразить и вспомнить, но та информационная буря, которую поднял в их головенках Скелетон, напрочь порушила алгоритм решений. Задай им вопрос попроще, они и тогда бы растерялись. И только когда у одной из девчонок стали опасно закатываться глаза, Скелетон поднял голову и прекратил свою атаку. Я воочию услышал, как несколько грудных клеток с облегчением вздохнули. Это переводили дух наши ошеломленные соперники. А с ними заодно и преподаватели. Только управленец, должно быть, так и не понял, что же именно произошло. Он-то в своих очочках был надежно экранирован от подобных посягательств. Впрочем, степень искомой надежности тоже не мешало проверить. Просто в настоящую минуту состояние этого типчика Скелетона не слишком интересовало.

Девчонка, что закатывала глаза, жадно глотала из стаканчика. Одна из соседок массировала ей запястье. И в эту самую минуту Гольян нахально поднял руку.

— У вас… У вас созрел ответ? — ошеломленно поинтересовался преподаватель.

— Даже два, — откликнулся Гольян. — Первый касается доминантного начала. По-моему, что есть доминанта здесь и на данный момент, вы все наконец-то уразумели. А в качестве второго ответа я использую старинную поговорку, памятующую, что против лома нет приема. И потому все это, — он обвел рукой собравшихся на сцене гостей, — абсолютно лишнее…

Скелетон нервно дернул его за подол рубахи, силой заставив вернуться на стул, и скрипучим своим голосом выдал совершенно обратное:

— Михаил Гольянов хочет сказать, что мы, конечно же, проиграли. Вы сильнее, и вы — сегодняшняя доминанта. Ну а мы — представители рецессивных атавизмов и вряд ли можем состязаться с вами.

Как хотите, а я ощутил гордость за друзей. Ведь сумели сказать! И ничуть не хуже гостей. И не беда, что даже в зале мало кто понял все вышесказанное. Во всяком случае сами гости, кажется, поняли. Да и преподаватели тоже, поскольку первый этап состязаний на этом прекратили. Объявлялся перерыв, и мы с удовольствием скатились со сцены, размахивая руками и сияя улыбками. Зал нам вовсю аплодировал. Для своих мы были безусловными победителями.

* * *

— Ребятки, второй этап интереснее, поверьте мне. Поиск на дне бассейна упрятанных датчиков, футбол — команда на команду, силовые состязания — вы вполне можете доказать, на что способны. Я имею в виду — по-настоящему способны! — Хобот волновался, это было видно. — Честно говоря, и на первом этапе вы могли потягаться с нашими гостями, но вы ведь даже не пытались, я же видел. На этот раз стоит поднапрячься.

Мы стояли на волейбольной площадке, окружив нашего Хобота. Только Мятыш с парнишкой из младшей группы скакали вокруг, среди обычных мух отслеживая тех, что с некоторых пор подлежали обязательному уничтожению. Зря, наверное, поскольку Скелетон уже разработал способ борьбы. На пару с Тимуром они создавали свой собственный экран, заставляющий механических мошек держаться от нас подальше. Ну а залетающие дальше положенного, попросту шлепались перегоревшими комочками к нашим ногам. Тем не менее каждые полминуты Мятыш горделиво докладывал, что сбил очередного шпиона.

— Рэм Павлович, вы всерьез верите, что этот цирк может спасти Ковчег? Все равно нас готовятся расформировать.

— Не думаю, что Ковчег расформируют. Вы напрасно беспокоитесь…

— Но они же нас боятся!

— Они не то, чтобы боятся… — Хобот явно затруднялся со словами. — Просто в Управлении не совсем представляют, как дальше действовать.

— Иначе говоря, толку от нас ноль, а хлопот выше маковки, — пробормотал Тимур.

— Но вы ведь сами не идете на контакт с ними.

— А если бы и пошли, что толку? Мы ведь не можем объяснить своих способностей.

— Но вы умеете блокировать вмешательство извне, вы отторгаете вакцину. В Ковчеге, они надеялись на добровольный и сознательный контакт, но… — Хобот грустно улыбнулся. — Тут я, видимо, не оправдал возложенных на меня надежд.

— А вы действительно хотите контакта?

— Лучше спроси меня, красная ли на дворе трава… — Скелетон бросил на спрашивающего уничижающий взор. — Вы не беспокойтесь, Рэм Павлович, контакт состоится сегодня же. Могу дать вам слово.

На этот раз удивился и сам учитель, и все мы непонимающе захлопали глазами. Да только Скелетон не собирался ничего объяснять. Несмотря на экран и усилия Мятыша, он отлично понимал, что лучше не озвучивать то, что можно не озвучивать. Мне стало грустно. Жить двойной жизнью, скрывать, что говоришь и что думаешь, совсем даже не веселая штука. Хорошо хоть окружали меня друзья, которым необязательно было что-либо разжевывать. Вот и сейчас кто-то взял меня за руку и осторожно пожал. Не оглядываясь, я знал, что это Викасик. И даже знал, почему она это сделала. Просто почувствовала падение моего настроения и постаралась ободрить. Я улыбнулся. Кажется, у нее это получалось неплохо…

Хобота отозвали в директорат, но мы продолжали кучковаться.

— Что будем делать? — вопросил Тимур. — То есть футбол, ладно, не пугает, побегаем, раз просят. Вон, Скелетона посадим на скамейку запасных, он им все голы куда надо направит.

— А сумеет?

— Ты же видел, как мы их на сцене сделали. Еще спокойно работали, в треть силы. Гости все-таки. И тут помудрим.

— Силовые состязания тоже можно попробовать. — Кайман пошевелил литыми плечиками. Вы поколдуете, а мы их за вымя подергаем.

— А что с бассейном? — Тимур поморщился. — Лично я воду терпеть не могу. То есть поплескаться-то можно, но я в ней ничего почти не чувствую. Вода — экран, сами знаете.

— У меня с водой тоже не очень, — Гольян кивнул. — А после озера так вообще аллергия на любую мокроту.

Скелетон промолчал, и Тимур снова заговорил.

— В общем, вы как хотите, а я не ныряю. Пусть вон Мятыш побразгается. Ему это в радость. Все одно продуем.

— Кустанай неплохо ныряет, — Хома взглянул на Тошибу. — А ты как?

— Не знаю. Плавать плаваю, а нырять не пробовал.

— Понятно… Я, конечно, тоже могу, если постараться. Там глубже десяти, вроде, и нет нигде. А грот так и вовсе на пяти метрах. Точняк, в него что-нибудь спрячут. Не такой уж большой у нас бассейн.

— Ерунда! Если с задержкой дыхания, да еще с поиском не поймешь чего, обязательно проиграем.

— Что скажешь, босс? — Гольян взглянул на Скелетона. — Что-то не больно народ рвется ноги мочить.

Скелетон не ответил. Он смотрел куда-то поверх плеча Гольяна, и парни один за другим начали оборачиваться.

С противоположного конца волейбольной площадки к нам шагали двое гостей — румяный блондинчик и тот, что сидел рядом с ним.

— Это к нам, что ли, делегация? — Дуст задиристо передернул телом. — Точно к нам. Скелетон, пусть подойдут, а? Кайман, ты левого бортани, а я блондином займусь. Вот и будет нормальное состязание. Силовое, как и хотели.

— Не спеши, — тихо сказал я. — Они поговорить идут.

— Кустанай прав, — Скелетон сухо прикашлянул. — Драться они не хотят.

— А жаль! — Дуст дрыгнул ногой и, насвистывая себе под нос, демонстративно отошел в сторону.

Мы продолжали глядеть на приближающихся ребят, и мне чудилось, что сближались две половинки критической массы. Наверное, драться они и впрямь не хотели, но что-то неукротимо надвигалось на Ковчег. Словно грозовая туча или даже похуже тучи. Ощущение было странным, но оно не обмануло. Скелетон прокашлялся снова — простыл он, что ли? — и быстрым шепотом проговорил:

— А это, пожалуй, хорошо, что они с нами будут.

— То есть? — насторожился Тимур.

— Есть одна идея, — Скелетон шагнул навстречу гостям и растянул свои бледные губы в улыбке. В который раз я подумал, что надо бы собраться с духом и подсказать как-нибудь, что лучше бы ему не улыбаться. То есть, если он, конечно, не хочет пугать народ. А сейчас он, кажется, и впрямь не хотел никого пугать. И именно это лишний раз убедило меня в том, что основания для тревоги действительно имеются.

На Ковчег и впрямь что-то надвигалось…

* * *

Автором плана по умолчанию считался Скелетон, но что-то мне подсказывало, что идею ему подсказал более взрослый чел. Не зря работник УВЗ вякал что-то насчет манипулирования. Это сидело занозой в мозгу, мешало расслабиться и обдумать все спокойно. Ведь многое из сказанного на том тайном совещании было, действительно, правдой. Кубики нужно было только правильно сложить, а стекляшки состыковать положенной мозаикой. Замороженная память, попытки воспитателей вытянуть из детей аномальные способности, тайны Ковчега, трагедия Хобота, оказавшегося меж двух наковален, наконец это нелепое соревнование… Мне начинало казаться, что я близок к какой-то важной разгадке. Недоставало последнего решающего хода, какой-то итоговой комбинации. А может, так всегда кажется всем, кто ломает мозги над дурными ребусами. Тошиба — тот понимал меня лучше других, потому и не трогал. И он же быстрее прочих усек, что в моих отношениях с Викой произошел некий перелом. Наверное, и переживал по этому поводу. Я ведь видел, как он провожал иной раз проходящую мимо Викторию. То есть мы оба обычно глазели на нее и грустили. И ничего друг дружке не объясняли. Можно сказать, кожей чувствовали температуру и настроение соседа. Я понимал его, а он, разумеется, меня. Теперь мне было ясно, что и Викасик ощущала наши вздохи и взгляды. Небось, всю спину ей, бедной, смозолили — при ее-то чувствительности. Но ведь долго не подавала виду — до самых последних дней. То ли хотела помучить нас, то ли разбиралась в самой себе. А уж копаться в собственном черноземе, выуживая лягушек, червей и жуков, точно знаю, не самое благодарное занятие. Иной раз такую жабу можно извлечь, что страшно становилось. Хоть та история, например, про то, как я пытался добраться до мэра… Я ведь так ничего и не вспомнил. Однако абсолютно точно знал, что так оно все и могло произойти. Психологи называют это состоянием аффекта, только фигня все это! Отмазка для юристов прошлых веков. Вроде психической неадекватности убийц и маньяков, которых гуманно освобождали от тюремных сроков. Открытие было пугающим, но я не собирался себя обманывать. Люди не были ангелами, а если и были, то погибали со стремительностью бабочек, отправляясь прямиком на небо — то самое, о котором поминал Тошиба. Все прочие делились на людей и зомби. Люди верили в любовь и дружбу, в Бога и справедливость, в красоту и тайны. Для зомби тайн не существовало, поскольку существовал четкий перечень материальных приоритетов: сила, возможность выжить, власть и все, что ее обеспечивает, — деньги, количество электричества, нефть с газом, статус в обществе, связи и прочая гнилая ботва. Можно было говорить много разной чепухи про социумы, про общечеловеческие ценности, про человека разумного и не совсем, но даже в наивной болтовне Мятыша было больше правды, чем во всех речах нашего директора. Сам же я в разуме человеческом разуверился после той памятной встречи с озером. В каком-то смысле оно напоминало всю нашу странноватую цивилизацию, подобием плесени облепившую земной шар и столь же стремительно превратившую его в нечто совершенно непригодное для жизни. Если что-то и выживало, то непременно вопреки и опять же не по правилам, прописанным человеком. И те же зубари, те же вепри, умудрившиеся, подобно нам, отторгнуть вакцину, также подлежали истреблению. Именно об этом вещал служащий Управления воспитательных заведений, и именно по этой причине мы находились сейчас в лесу, а не в спортивном комплексе Ковчега.

Как я уже сказал, автором плана парни посчитали Скелетона, и план был действительно гениален. Если раньше Тимур с Викасиком, Гольяном и Скелетоном напрягали все свои способности, чтобы временно обесточить охранный периметр Ковчега, то в этот раз мы поступили проще, надев личину гостей и присвоив себе чужие коды. Иными словами, команда, что прибыла к нам, состояла из восьми человек: семи ребят и сопровождающего работника УВЗ. Именно их коды впитала в себя охранная система Ковчега, держа в памяти и сравнивая со всеми вновь убывающими. Вот мы и «убыли». Количество выбредших на поляну ребят состояло также из восьми человек: Скелетон, Тимур, Викасик, я и Гольян. Итого пятеро наших и трое гостей — все тот же румяный блондинчик Кирилл, его приятель Серж и кучерявая мулатка Матильда. Именно эти трое намеревались устроить нам допрос с пристрастием, а получили в ответ предложение прогуляться по окрестностям Ковчега. Именно здесь Скелетон обещал им показать кое-что интересное, что отобьет у них напрочь желание спрашивать и возмущаться. А ведь именно возмущаться они поначалу и собирались. Поскольку, конечно, сообразили, кто совал им на соревнованиях палки в колеса и кто внес такую уймищу помех в устойчивую работу их кибермозгов. Не уверен, что нам было нужно раскрывать перед этими красавцами секреты Ковчега, но Скелетон обычно знал, что делал, а мы привыкли ему верить.

В этой части леса росли в основном сосны и ели, а потому под ногами сочно хрупали шишки и мягко пружинила слежавшаяся за многие годы хвоя. Солнце уже почти скатилось к зубчатой кромке горизонта. Его лучи стрелами еще прошибали кое-где хвойную броню, однако тени ширились и росли на глазах, а темнота все более сгущалась, отбивая желания отходить далеко от общей группы. Мы шли точно к намеченной цели. Во всяком случае, это читалось по нахмуренному лицу Скелетона. Мне было откровенно не по себе, да и Викасик, время от времени ловившая мою ладонь, тоже чувствовала себя не в своей тарелке. Если честно, то в такую представительную пятерку я угодил впервые. Нет, я не был последним парнем на деревне, в Ковчеге ко мне относились неплохо, однако впервые я оказался среди явных генералов Ковчега. Рядовых, капитанов и лейтенантов оставили в ДВЗ. Разумеется, Дуст с Кайманом пробовали возмущаться, но Скелетон в два счета объяснил им, кто есть кто, а главное — детально растолковал, что нужно оставить адекватную замену. В качестве моральной компенсации Каймана назначили капитаном новой команды, а Дуста сделали его заместителем. Соответственно все остальные поступали в их полное распоряжение. Таким немудрящим образом бунт был подавлен, и на какое-то время сменившая нас команда имела шанс втирать очки преподам. Не очень долго, само собой, но нам всего-то час-полтора и требовались, чтобы пройти через периметр и выскользнуть из зоны возможных поисков.

Лес распахнулся, словно кто одним великаньим жестом раздвинул кулисы, и мы вышли на обширную поляну. И даже не поляну, а бывшую просеку. Когда-то здесь располагалась ЛЭП, и часть проржавевших опор можно было и сейчас угадать в темнеющем воздухе. Надобность в ЛЭП давно отпала, однако просеку время от времени зачищали, видимо, решив сохранить, как некую границу, делящую лес на удобно расчерченную для путников шахматную доску. В траве шевельнулась серебристая синусоида — змея спешила укрыться от непрошенных визитеров. Может, безобидный полоз, а может, и гадюка. Мятыш или Дуст непременно, поскакали бы следом, а мы стояли и чего-то ждали.

— Здесь? — неуверенно произнес Гольян. Скелетон сурово кивнул.

— Может, вы, наконец, объясните, чего мы ждем? — поинтересовался Кирилл. Говорил он все так же красиво и грамотно, не глотая гласных, не спотыкаясь на шипящих. Артикуляция, которой мог бы позавидовать любой актер!

— Ждем сюрпризов, — насмешливо откликнулся Тимур. — Скоро они последуют.

Скелетон обернулся к гостям.

— Вас ведь привезли к нам, чтобы наглядно показать, кто хуже, а кто лучше, так?

— И вы, похоже, собираетесь нам продемонстрировать свою крутизну? — в том же тоне отозвалась Матильда. В полумраке зубы ее ослепительно блеснули, и я впервые подумал, что она тоже, наверное, красивая девчонка. Особенно когда улыбается. Несмотря на кучерявые волосы, несмотря на смуглую кожу.

— А мы ее уже продемонстрировали, — спокойно отозвался Скелетон. — Только вы ломаете этот мир и пытаетесь доказать, что без взлома никак не получается. Мы доказывать ничего не собираемся, мы просто покажем вам то, как вы поступаете с нами.

— С вами?

— С нами и с теми, кто подобен нам, — Скелетон на секунду прислушался. — Мы в точке загона, и на подходе к нам две семьи зубарей. Похоже, это должно произойти где-то здесь…

— Что?! — Кирилл чуть не подпрыгнул на месте, мигом забыв о своей невозмутимости. Мне показалось, что и смуглое личико Матильды стало чуть бледнее.

— Вы шутите? Зубари здесь?

— А вам, видимо, ничего не сказали? — Гольян фыркнул. — Ну, конечно, кесарю — кесарево. То бишь каждому свою положенную информацию. Не бе и не ме…

— В смысле? — не понял его насмешки Серж.

— В смысле: кому — мегабайты, а кому и терабайты. Кому — нано, а кому и микро…

— Не мудри, — Тимур поморщился. Остроты Гольяна и впрямь были не очень уместны. — Мы не привитые, и зубари тоже сумели отторгнуть несколько поколений вакцин…

— Зубари — мутировавшие от радиации медведи! — возмутился Серж.

— Байка для вашего брата. То есть обычными медведями их уже, конечно, не назовешь, да только радиация тут ни при чем. Это вакцина их сделала такими, уж нам ли это не знать!

— Но ведь вы… — Кирилл открыл и закрыл рот. Парнем он был соображающим и что-то, видимо, для себя успел вывести. Во всяком случае, в качестве допустимой версии — с погрешностями и оговорками.

— Мы такие же, как они. Несколько десятилетий вакцинирования сделали свое дело: кого-то превратили в обычных граждан, кого-то убили и покалечили, а кого-то видоизменили настолько, что появились вепри, умеющие соображать, маскироваться и рыть тоннели. Появились зубари — сверхчувствительные к любым полям и воздействиям, способные замораживать взглядом и даже сбивать с курса боевые беспилотники. О простых охотниках я и не говорю. Герои-одиночки, желающие поохотиться на зубарей, давно уже перевелись. Даже среди вашего продвинутого брата.

— При чем тут какие-то братья?

— Ты не обижайся, Серег, это аллегория. Всего-навсего… — Гольян шлепнул Сержа по плечу. — Тебе ведь объяснить пытаются, что Земля круглая, толково и вдумчиво. А ты ерепенишься.

— Но вы городите вовсе уж что-то несусветное…

— Тихо! — Скелетон поднял руку. Ладонь его была обращена в сторону леса. — Значит, так: пока вы с нами, зубари вас не тронут, поэтому настоятельно советую оставаться на месте. Ни в коем случае не впадать в панику и не отбегать в сторону. Все ясно?

— Не разумнее ли будет…

— Поздно, — Скелетон стоял все так же с поднятой рукой. — Генераторы включены, их гонят с трех сторон. И спутники почти над нами…

Он не договорил, потому что мы и сами услышали приближающийся рев. Это рычали приближающиеся зубари. Мне показалось — целое стадо. И рык был низким — на уровне инфразвука. Должно быть, таким образом звери пытались отвечать на звуковую атаку генераторов. Между тем их гнали практически к нам, Скелетон вычислил точку довольно точно. И впервые я подумал, что в чем-то он просчитался. Потому что… Ну, просто потому что мне стало безумно страшно. И Викасик рядом тоже дрожала, и Матильда вцепилась что есть сил в стоявшего рядом Сержа.

— Спокойно, — произнес Скелетон напряженным голосом. — Повторяю, нам ничто не угрожает.

Прозвучало это совсем не убедительно, поскольку конец фразы утонул в очередном раскатистом реве.

Нет, мы, конечно, видели много разной хроники — и рык львов с леопардами, и шипение анаконды, и утробное уханье гиппопотамов, но рев зубарей перекрывал все мыслимые диапазоны. Собственно, потому и была бессмысленной любая охота на них. На пределе видимости зубарь вгонял в ступор любого героя. И ни базука, ни наушники с пластиковыми шлемами не могли спасти от этой холодящей кровь звуковой атаки. Добавить к этому их умение создавать помехи в силовом поле Земли, способность подвергать анализу видимые образы, — и противостояние превращалось в серьезнейшее испытание.

Мне показалось, что кустарник на том краю просеки затрещал под лапами бегущих чудовищ. Они вынеслись на открытое пространство двумя группами — огромные, лохматые. Рассмотреть их в подробностях представлялось невозможным из-за сгущающейся тьмы, да мы бы и не успели этого сделать. Дымчатое небо над нами полыхнуло сдвоенной молнией, и земля взорвалась под спасающимся вожаком. Огромное тело подбросило, словно игрушечное, и прямо в воздухе насквозь распороло второй молнией. Взвилось пламя от горящей шерсти, остро запахло паленой плотью. Первая группа животных в растерянности заметалась, вторая повернула к нам.

— Стоять! — скрипучим голосом скомандовал Скелетон и крепко стиснул локоть попятившегося было Кирилла.

И снова оглушительно треснуло небо. Теперь уже работало сразу несколько спутников. Мы их, конечно, не видели, зато видели результат их огня. Сразу несколько боевых лазеров вразнобой и залпами били по просеке, вырывая землю гигантскими ломтями. Зубари увертывались от огня, поворачивали назад, но с тыла их продолжала гнать неслышимая нам волна — может, какой-нибудь особо омерзительный ультразвук, а может, и что похуже. Загонщики работали четко и безошибочно. За те несколько минут прохождения над данным сектором Земли спутники должны были успеть справиться с поставленной задачей. Термоядерные накопители бесперебойно напитывали могучие батареи, и направляемые сверхсильной оптикой пучковые излучатели били и били по мечущимся внизу зубарям. Огонь рвал землю, точно рыхлую ткань, настигая прыгающих животных, вбивая их в дерн, вторым и третьим попаданием превращая в раскаленные уголья. Рев стоял такой, что мы все, наверное, оглохли. Кирилл с Сержем сидели на земле, и даже Матильда утратила свою всегдашнюю невозмутимость. Да что там! — все мы тряслись, потому что спокойно внимать этому безумному рокоту было невозможно.

Очередная молния ударила совсем близко, и в свете ее я рассмотрел махину зубаря, несущегося прямо на нас.

— Тимур! — пискнула Вика, но Скелетон снова, уже в который раз за сегодняшний день, поднял руку. Говорить он ничего не говорил, а может, мы просто не услышали, но и так все было ясно. Как и прежде, Скелетон считал, что свой своего не тронет, а зубари, по его мнению, чуяли нас превосходно. Давно бы уже наказали, если бы считали врагами…

Запаленно хрипя, зубарь припал к земле в каких-то пяти-шести шагах от нас. Только сейчас мы имели возможность понять, насколько он огромен и несопоставим с человеком. Говорят, бегемоты шутя переворачивают катера и перекусывают пополам любителей адреналина. Зубарь был больше любого бегемота. Действительно, чем-то напоминал медведя, но отличался более развитыми конечностями и по-волчьи удлиненной мордой. Еще одна молния ударила рядом. Разверзтая земля с шипением выбросила вверх пар и искры. Я зажмурился, ожидая неизбежного, но более ничего не происходило. Дрогнула в руке ладонь Вики, я снова открыл глаза.

Искромсанная просека дымила и догорала. Там и тут без движения лежали туши сожженных зубарей, больших и маленьких, успевших убежать достаточно далеко и оставшихся практически у кромки леса. В ушах шумело, слух медленно возвращался. Тем не менее голос Скелетона я едва расслышал.

— Кажется, закончилось… — сипло сказал он, и тут же, вздрогнув, начала вздыматься лохматая туша зубаря. Что-то там пискнуло, и я изумленно рассмотрел двух маленьких медвежат, цепляющихся за густой мех чудовища. Зверь поднялся на длинные лапы, и сразу стало видно, что это все-таки не медведь. Давно уже не медведь. Желтые глазки глянули на нас почти осознанно, широкие ноздри с шумом втянули воздух. Секунду или две зубарь словно раздумывал, как ему поступить с нами. Что-то его держало здесь, и он не спешил.

— Давай, давай, двигай поршнями! Спутники ушли, — Скелетон глянул на небо, словно и впрямь способен был разглядеть парящие на высоте боевые роботы.

Зубарь пристально смотрел на нас и не двигался.

— Он чует вас, — шепотом сказал Скелетон. — Поэтому ни единого движения!

Сделав над собой усилие, Тимур шагнул к зубарю.

— Мы не враги, можешь идти. — Он показал зверю раскрытые ладони, и, вероятно, незамысловатый жест этот убедил хищника. Он шагнул в сторону и неожиданно одним прыжком исчез из виду. Только слышно было, как трещат за нашими спинами сминаемые кусты.

Обморочно вздохнула Матильда, и принялся отряхиваться поднимающийся с земли Серж.

— Это самка зубаря, — севшим голосом пояснил Скелетон. — Похоже, она единственная уцелевшая в этой мясорубке.

— Кто не с нами, тот против нас, — нервно хихикнул Гольян. — Скелетон, может, нам пора учиться спутники сбивать?

Шутку не поддержали. Слишком велико было потрясение собравшихся на просеке.

— Слушайте, а они ведь могли убить и нас, — потрясенно произнесла Вика. — Это же пучковое оружие. Какая им разница — зубари или мы? Еще бы полминуты…

Скелетон покачал головой.

— Разница есть, — возразил он. — Причем существенная. Или ты считаешь, я похож на самоубийцу?

Кирилл медленно повернул голову, пытаясь, видимо, разглядеть лицо нашего вожака. Все-таки парень он был продвинутый — соображал быстро. Куда быстрее, чем я или Вика.

— Выходит… Выходит, ты использовал нас как щит?

— Почему бы и нет? — Скелетон даже не пытался юлить. — Мы защитили вас от звериных клыков, вы оберегли нас от атаки спутников.

— Ты считаешь это правильным?

— Я считаю это разумным. Вы ведь хотели познакомиться с нами поближе. Вот и познакомились. Заодно помогли одной семье зубарей остаться в живых. Или тебя что-то смущает?

Кирилл сухо сглотнул и опустил голову. Его друзья тоже промолчали.

— Пора возвращаться, — тихо сказал Тимур. — Дождь начинается.

— Не бойся, таких молний уже не будет.

— А я не дождя боюсь. Как бы нашему Хоботу не нашлепали за нас по головенке.

— Пусть попробуют, — задиристо произнес Гольян, однако тоже встряхнулся. — Цигель, цигель, родимые! Мы люди законопослушные и в десять ровно отбиваемся баиньки.

Развернувшись, немногочисленная экспедиция взяла направление на Ковчег. Я шел, все так же держа за руку Викторию, Серж обнимал покачивающуюся Матильду, Кирилл, спотыкаясь, брел сразу за ними. Скелетон с Гольяном шагали впереди, Тимур замыкал коротенькую колонну сзади. Впрочем, пожелай зубарь подкараулить нас среди деревьев, он без труда бы это сделал. Да только недаром этих гигантов с некоторых пор причисляли к разумным существам. Самка зубаря тоже думала не о мести, а о том, как спасти уцелевших детенышей.

* * *

За те несколько часов, что мы отсутствовали, в Ковчеге многое изменилось. Даже не знал, что они способны на такое. То есть я не про преподов. Учителей, похоже, тоже заперли по своим комнаткам. ДВЗ же заполонили ребята в серебристой униформе. Практически у всех на поясах красовалось по компактному лучемету, каждый второй щеголял в массивных очках. С нами и разговаривать поначалу не стали, — прижали к стене, как бандосов каких-то, Кирилла с Матильдой и Сержем увели в неизвестном направлении. Типа, освободили заложников. Из рук разбойной группировки. Стоя у стены, я вдруг подумал, что в каком-то смысле они и были заложниками. Скелетон, гад такой, четко все просчитал! Ведь на той просеке спутники запросто могли и нас гвоздануть. Это вам не озеро, в которое нужно ручки-ножки макнуть, — боевые станции с высоты двухсот километров вполне могли сканировать земное пространство в достаточно приличном радиусе. И этих троих они тоже засекли, потому и не били лазерными лучами в зубаря, не били в нас. Мы ведь были чужими — с пяток и до макушки, однако трое гостей надежно нас прикрывали. И ровным счетом обратная история наблюдалась с выскочившим на нас зубарем. Самка там или не самка, но этих троих она могла порвать качественно и в долю секунды. Не помогли бы ни реакция, ни быстрые ноги. Однако зубари действительно не трогали питомцев Ковчега. То есть до недавнего времени я не был в этом абсолютно уверен, теперь же знал совершенно точно. И Скелетон, видимо, тоже знал, — а может, подсказал кто из знающих. Потому и решился на дерзкую комбинацию…

— Мы ни в чем не виноваты, ничего они с нами не сделают, — тихо сказал глядящий в стену Скелетон. — И в Ковчеге они ничего не найдут…

— А нам и не надо ничего искать! — звучно рявкнул за нашими спинами знакомый голос. Даже не оборачиваясь, я узнал его. Тот самый шкафоподобный субъект, что распекал Хобота в кабинете директора. Следовало признать, слух у этого динозавра был отменный. Да и как подкрался-то! Впрочем, Скелетон наверняка его учуял — может, даже специально для него говорил, то ли дразнил, то ли провоцировал на откровенность.

— Внимание, всем повернуться!

Мы послушно развернулись. Мистер Икс, или как его там, скрестил массивные руки на груди, шагнул ближе. Я заметил, что на лестнице толпится еще с полдюжины кентавров. Эти и вовсе были вооружены базуками — точно и впрямь вышли на боевую охоту. Или, может, пронюхали про ускользнувшего зубаря? Кстати, возможно, и не одна самка улизнула от спутниковых лазеров. Своим появлением мы могли крепко озадачить небесных стрелков. Озадачить и помешать…

— Итак… Похоже, назрел разговор по душам? — службист качнулся с пяток на носки. Глазки его за массивными очками скользили по нашим лицам, не задерживаясь ни на ком в отдельности.

— Вам виднее, вашскородие! — брякнул Гольян.

Правая рука службиста взметнулась вверх, он звучно прищелкнул пальцами, и Гольян со стоном рухнул на колени. Я мог бы поклясться, что очки службиста на миг полыхнули. Коротенький миг вспышки, которой хватило, чтобы наказать провинившегося.

— Это для просветления ваших юных умов! — отчеканил службист. — Вы, я слышал, много чего тут натворили. Как выяснилось, и внушением балуетесь? Что ж, давайте! Посмотрим, как у вас выйдет со мной.

Мы молчали.

— Ну-с, я вижу, урок прошел не без пользы. Значит, продолжим… — службист неприятно улыбнулся. — Сейчас я собираюсь задать вам несколько вопросов и надеюсь получить на них исчерпывающие ответы. Заводить вас по одному, тратить время на тесты и проверки на электронных полиграфах я не собираюсь. Думаю, после похода на сапропелевое озеро вы уже поняли, что мы способны на многое. В том числе и ваши тайны с некоторых пор уже не секрет для нас. Все, что требуется, — это добровольное сотрудничество и уточнение некоторых деталей. Готовы?

Он шагом полководца прошелся вдоль нашего строя, пальцем ткнул в поднявшегося Гольяна.

— Оклемался, говорливый? С тебя и начнем. Куда вы ходили?

— Мы-то?

— Вы-то, вы-то, не валяй мне дурочку!

— Говори, Гольян, ничего страшного, — Скелетон поглядел на нас с Викой, и стало ясно, что обращается он прежде всего к нам. Я-то знал, Гольяну с Тимуром он мог и мысленно дать сигнал. Хотя про зубарей, спутники и просеку смешно было что-либо скрывать. Во-первых, троица айпированных молчать не будет, во-вторых, спутники, сто раз нас сфотографировавшие и обработавшие по программам идентификации, конечно уже выдали свои сводки. И наконец, обыкновенная логика событий говорила за то, что играть в партизанщину глупо. Ну, прогулялись до просеки, увидели неприглядное — и что с того? Присвоили коды гостей, опять же — не расстрельная статья. Как-нибудь переживем.

— Гляди-ка ты, разрешил! — фыркнул службист. — Тебя ведь у нас Константином кличут?

Скелетон промолчал.

— Ну, как же, знаю, знаю! Неформальный лидер, любимец Ковчега. Это ведь ты у нас народ баламутишь — на экскурсии таскаешь, с верного пути сбиваешь…

— Мы на просеку ходили, — встрял Гольян, напоминая о себе.

— Зачем? — тут же развернулся к нему службист.

— Небо звездное посмотреть, лес показать гостям. Шишки там здоровские, кора опять же — можно такой кусман срезать…

— Кора?

— Ага, у нас там деревья здоровенные. Кора целыми ломтями отваливается. Можно игрушки вырезать для малышей, амулеты разные, кораблики…

— Да что ты говоришь? — службист даже голову набок склонил в умилении. — Кораблики? Ай-яй-яй, маленькие какие! Кораблики из коры вырезаем до сих пор.

— И чего? В Ковчеге много малышей…

— Да, да, знаю одного вашего малыша — Мятышев Алеша. Шустрый такой мальчонка… А главное — не запирается, как некоторые упертые. Много чего любопытного рассказать успел. Про летуна вашего, про Излом. А главное — про того умника, что нашептывал вам всем по телефону доверия… Да ты не пучь на меня глазки. Не ты один колдовать умеешь. Мне ведь и пытать вас не нужно. Тысяча средств разговорить таких недорослей. — Службист скривился. Он и не скрывал, что все мы ему отвратительны. Неайпированные дикари, отбросы общества, фактически полуживотные…

— Может, в таком случае поделитесь? Методикой следствия? — голос Скелетона звучал ровно — без малейшего ерничества, но я-то понимал, что это признак не самый добрый.

— А что, любопытно? — службист осклабился.

— Конечно. Вы ведь ему мамой представились? Абсолютно грамотный ход. На чем еще можно развести малыша, как не на привязанности к матери.

Шкафоподобный громила побагровел, немо открыл и закрыл рот. А я мгновенно осознал, что все правда. Скелетон точно знал, что говорил. То ли с Мятышем успел мысленно связаться, то ли в мозгах у этого монстроида покопался. Значит, так оно все и было. И без нас ребят успели тряхануть, как хорошую грушу — Каймана, Дуста, Тошибу с Хомой, других. Ясное дело, что Мятыш был идеальной мишенью. Приди ко мне однажды братик Антошка, и я бы, наверняка, поплыл. Ну, то есть, знал бы, что это невозможно, что время вспять не повернуть, а все равно бы поверил. Вот и Мятышу дали какой-нибудь сладенькой химии, а из старинных файлов срисовали фото матери. Программка-то пустяковая! Голографический образ, а под ним этот вот индюк. Наверное, и на руки Мятыша, гад такой, брал, гладил, слова добрые говорил. А парень слышал и видел только маму. Понятно, что рассказать был готов все на свете. Обнимал, небось, плакал и рассказывал…

Кулаки у меня сами собой стиснулись, я чуть не шагнул из строя. Меня опередил Гольян. Видать, и у него кукушка съехала. Он почти прыгнул на службиста. То ли ударить хотел, то ли в шею вцепиться. Шкафоподобный успел повернуть голову, и очки у него коротко и беззвучно вспыхнули. Гольяна швырнуло на пол, рубаха на нем задымилась. Но следом за ним с занесенными кулаками уже двигалась Виктория. Время замедлилось, и я увидел, как поворачивается голова службиста, как шевелятся складки на его мощной шее. Вот-вот должна была последовать вторая вспышка, но Скелетон тоже сделал движение руками. Электромагнитный удар, направленный в сторону Викасика, обрел неожиданно звук, и очки искристо взорвались. С воем службист схватился за лицо, а ринувшиеся от лестницы вояки мгновенно положили нас всех на пол. Гольяну дали под ребра, Скелетона наградили хорошим электрическим разрядом и взяли под прицел лучеметов.

— Отставить! — представитель УВЗ поднял руку. Возле глаз и на скулах у него красовались следы ожога, по лицу стекала какая-то слизь — не то слезы, не то остатки оплавленных очков.

— Поднимайте их и ведите к телефону.

— Куда?

— Я сказал: к телефону. Та кабинка на втором этаже… И наручники на этих двоих — пальцевые и локтевые.

Нас чуть не волоком протащили по коридорам Ковчега, заставили подняться на этаж по лестничным ступеням. К ребяткам в серебристой униформе я уже попривык, а вот снующая вокруг недобрая мошкара меня всерьез беспокоила. Как знать, и охоту на зубарей с вепрями эти красавцы вскоре могли начать с помощью такой вот летучей мелюзги. Это уже не спутники, от которых худо-бедно можно укрыться, — достанут и сгрызут заживо.

В одном из классов я разглядел перепуганные лица воспитанников Ковчега. Значит, и наших друзей загнали в какую-нибудь комнатушку. А телефон… Про телефон они, стало быть, тоже знали. И очень похоже, что даже побольше моего. То есть я ведь и не знал ничего — только-только начинал догадываться…

Мы остановились возле кабинки. Легкая звукоизолирующая дверь была сорвана, но сам аппарат в целости и сохранности покоился на прежнем месте. Наверное, уже и малышню всю через него прогнали, и Каймана с Тошибой, Дуста… Про грозу-то они ничего ведь не знают. Или знают?..

Я попытался сообразить, что мог им рассказать Мятыш, но собраться с мыслями не успел.

— Ты! — шкафоподобный ткнул в мою грудь лучеметом. — Ты у нас будешь звонить. Прямо сейчас.

— Кому звонить? — язык меня не слушался, а массивный ствол, плясавший возле самого лица, завораживал. И понимал ведь, что этот тип не будет стрелять, однако оторвать взгляд от рубинового наконечника ствола не мог.

— А кому вы обычно звоните с этого телефона?

— Диспетчерская службы доверия, — пролепетал я. — Вы же знаете…

— Только не надо делать из меня дурака! Ясно? — шкафоподобный приблизил ко мне свое обожженное лицо. — Я знаю, что вы научились каким-то образом звонить с него кому-то другому. Мы облегчили твою работу, все диспетчеры-психологи отключены.

— Но как же тогда звонить? Кому? — я в самом деле пытался воззвать к его разуму. — Сами видите, тут ни кнопок, ничего. Мы просто снимаем трубку, и все…

— Значит, снимай! — рявкнул мужчина. Мне почудилось, что он меня сейчас ударит. Значит, про грозу он, в самом деле, ничего не знал. Может, верил в какие-то секретные коды, дурачок, а может…

Меня словно током ударило! Ведь и сегодня мы возвращались с просеки уже под усиливающимся дождем. И даже громыхало где-то на отдалении.

— Ты долго будешь испытывать мое терпение?!

Трясущейся рукой я обхватил пальцами тяжелую эбонитовую трубку, осторожно снял с крючка и поднес к уху.

Размеренное гудение — секунда, две. Ничего…

Пожав плечами, я взглянул на службиста.

— Еще раз! — прорычал он. — Повесь и снова снимай. Будешь звонить, пока рука не отвалится. Или отстрелю ее к чертям собачьим!

Двигаясь, словно сомнамбула, я повесил трубку и снял ее еще раз. Почти не слушая, уже потянулся, чтобы повторить попытку, и в эту секунду гудок оборвался, в трубке знакомо зашуршало. Далекий едва слышимый голос с прежними успокаивающими интонациями произнес:

— Я знаю, малыш. Все знаю.

— Послушайте, я не хотел…

— Не страшно. Они ведь рядом, верно?

— Да, их много, и они вооружены.

— Не страшно. Пожалуйста, не вини себя. Они ведь заставили тебя это сделать, так? Все в порядке, Жень. И будь добр, передай кому-нибудь из них трубочку. Лучше, если самому главному.

— Вас, — стараясь заставить собственные руки не вздрагивать, я протянул трубку нахмуренному службисту. Такого он явно не ожидал, потому что медленно покачал головой. Он словно почувствовал то, чего не понимал еще минуту назад.

— Что за бред?

— Они хотят с вами говорить.

— Кто — они?

— Мы…

Я вздрогнул. Да и все присутствующие, включая шкафоподобного, содрогнулись. Низкий голос прозвучал, казалось, сразу со всех сторон. За окном сверкнула молния, и на стене перед нами все отчетливее и отчетливее начал проступать светящийся барельеф. Словно людей выдавливало из глубины здания — прямо из кирпичного крошева и цементного раствора. И все-таки это были люди. Однорукий мужчина в кресле, еще один, застывший справа от него. В пальцах однорукого многокнопочный джойстик — но не игровой, — больше похожий на руль высоты у пилотов, с какими-то чудными обтекателями. Мужчины смотрели на нас, оставаясь совершенно неподвижными. После каждого всплеска молнии картинка становились более материальной, но в паузах словно тонула в стене, подергивалась вязким туманом.

— Генрих Маркович, если не ошибаюсь? — губы однорукого явственно шевелились, хотя мимика откровенно не совпадала с речью.

— Кто вы? — шкафоподобный, оказавшийся Генрихом Марковичем, чуть приподнял лучемет.

— Мы ваше будущее, Генрих Маркович. Не самое счастливое, к сожалению. Более того, скажу прямо: из-за таких, как вы, все и случилось. Точнее сказать, случится — и даже раньше, чем вы думаете.

— Что вы имеете в виду?.. Война?

— Хуже. А что именно, я скажу вам лично. Без детей. Пожалуйста, возьмите трубку.

Заторможенным движением управленец взял трубку — стиснул, точно держал за горло змею. Я даже всерьез перепугался, что хрупкий эбонит треснет в его пальцах. Голографическая картинка с мужчинами и джойстиком поблекла, барельеф превратился в обычную плоскую стену. В трубке же снова шуршало, — далекий, ставший нам всем родным голос на этот раз обращался к работнику Управления. И Генрих Маркович слушал. Внимательно, не перебивая.

* * *

Военные покидали Ковчег. Не планово и совсем даже не красиво. Чем-то это напоминало недавнее бегство зубарей. Только мохнатых гигантов подстегивали передвижные генераторы ультразвука, — что же подстегнуло вояк, угадать было трудно.

Да, он, конечно, все выслушал — попробовал бы не выслушать! И все видели, как кровь отлила от лица Генриха Марковича. Никогда не думал, что так неприятно созерцать стремительно бледнеющего человека, а управленец и впрямь побледнел, как мел. Видно, сказали ему что-то проникновенное — от души. Даже повесить трубку он уже не сумел — попросту выронил ее из ослабевших пальцев. Слепо сунувшись в дверной проем, чуть не наступил мне на ногу.

— Срочный сбор! — отрывисто приказал он человеку с нашивками на рукаве.

— Общее построение?

— Никаких построений! Мы уходим. Немедленно.

— Но согласно первоначальному плану…

Шкафоподобный Генрих рванулся к подчиненному, тряхнул его за грудки.

— Вы слышали, что я сказал? Мы уходим. Как можно скорее!

— А что делать с этими?

— Плевать. Пусть остаются…

Все-таки дисциплинированности этих людей можно было позавидовать. Главное было подать команду, а уж исполняли ее с надлежащим прилежанием. Впрочем, возможно, страх начальника передался и рядовому составу. Коридоры Ковчега наполнил грохот кованых каблуков, — здание покидали чуть ли не бегом. Скатывались по лестницам, выскакивали во двор, а там, не обращая внимания на дождь, стремительно грузились в гудящие транспортеры. Прилипнув к окнам, мы наблюдали, как сворачивает манатки вся эта вооруженная до зубов братия. Ветвистые молнии продолжали дробить небо, силясь расплавить и расколоть, однако небосвод держался и поливал-поливал из миллионов брандспойтов бедную землю. Покачиваясь, транспортеры мокрыми черепахами уползали с территории Ковчега. Что-то орал им вслед, высунувшись в форточку Дуст, Кайман бегал тут же, размахивая обломком стула. Возглавляя ватагу малышни, радостно блажил Мятыш.

Оказывается, без нас им действительно перепало по полной. То есть сначала тревогу забили гости. Вместе с преподами взялись разыскивать троих исчезнувших, а вскоре выяснилось, что и нас в ДВЗ тоже нетути. Тут-то и поняли, наконец, каким образом мы смылись. Управленец связался со своими, и вскоре на территорию ДВЗ ворвалось несколько боевых транспортеров, из которых горохом посыпали солдатики.

— Без вас мы их, конечно, проморгали. Надо было сразу все двери забаррикадировать, но кто же знал-то? — рассказывающий Хома захлебывался от волнения. — А как сообразили, так и взялись сооружать баррикаду. Все крыло отгородили, чуть ли не все стеллажи перевернули, в комнатах на щеколды закрылись. Только фиг там… Конечно, их же вон какая орава приперлась. И баррикады наши разбросали, и в спальнях шмон устроили. Пацанов на допрос начали дергать. Причем, заметьте, — с малышни начали! До нас-то очередь так и не дошла…

— Не, мне эта заруба понравилась. Двоих успел подковать! — похвастался Кайман. — Видели придурка с забинтованным котелком? Моя работа! Вот этим самым стульчиком и приложился.

— Ага, только тебя потом тоже от стенки отскребали, не забыл еще? — Дуст фыркнул.

— От стенки? Меня? — Кайман рывком героического матроса задрал на теле фуфайку, показывая багровое пятно на груди. — Сам смотри! Всего разочек и приложили каблуком.

— Хороший разочек получился. Как ты по коридору-то летел! Похлеще Кустаная.

— Подумаешь… Полежал часок без памяти, и что? Зато отдохнул…

Оглядевшись, я увидел, что трубка телефона все еще покачивается под аппаратом. Приблизившись, я хотел было ее повесить, но, расслышав знакомое потрескивание, прижал дырчатую мембрану к уху.

— Вы меня слышите?

— Слышу, малыш. Они уехали?

— Как раз уезжают. Что вы такое им сообщили?

— Только то, что следовало.

— Вы… Вы сказали, это не для детей.

— Правильно, малыш. Ложь не предназначена для детских ушей. Во всяком случае, не такая. А я, каюсь, указал ему срок и место. Мы ведь из будущего, знаем про вас многое. Про вас и про него.

— И он… Он вам поверил?

— Я был убедителен. Очень и очень.

— А на самом деле?

— На самом деле, время еще есть, малыш. И у вас есть, и у нас, надеюсь.

— Вы про грозу?

— Да нет, как раз грозы долго не длятся. Ну а энергию для сеанса связи, как ты, наверное, понял, мы черпаем исключительно из непогоды. Иным источником в вашем времени мы просто не располагаем. В этот раз пришлось еще и картинкой помаячить. Поверь, это стоило нам огромных энергозатрат.

— Значит, вы действительно из далекого будущего?

— К сожалению, не столь уж далекого.

— К сожалению?

— Именно, Жень. И потому, чтобы попытаться спасти тех, кого еще можно спасти, предлагаю действовать.

— Что я должен сделать?

— Тебе и впрямь предстоит очень важное дело, но… Лучше, если я все объясню Косте.

— Вы про Скелетона?

Голос в трубке скрипуче рассмеялся.

— Все время забываю, как вы там друг друга зовете… Да, Жень, я про Костю Скелетона. Думаю, таким образом мы сбережем время. Он уже в курсе главной задачи, и много времени наш разговор не займет.

— Но вы сказали…

— Да, Жень, главную роль в готовящемся спектакле придется сыграть тебе. Речь идет о полете. Но подробности тебе разъяснит Костя…

Я оглянулся, отыскивая глазами Скелетона, но он уже стоял рядом. Я молча протянул ему трубку. Чуть помедлив, отошел к окну и уселся на подоконник. Смотреть там было не на что, транспортеров уже и след простыл. А ворота остались распахнутыми. Гадать — что там с нынешним периметром — не хотелось. Может, оттого и не хотелось, что было страшновато. Внешне я виду не показывал, но внутренне исходил заячьей дрожью. Холодно было. От всего пережитого, от ворот незапертых, от припавшего к телефону сурового Скелетона.

Кое-кто считает, что желание продлить детство проистекает от трусости. Может быть. Даже, наверное. Только вот трусость эта частенько проистекает от понимания того, что взрослым жить не только страшно, но и стрёмно, одиноко и быстротечно. Так что отвага тут на третьем и шестом месте. Конечно, мы нырнем в этот мир, куда ж мы денемся. Зажмем нос, уши, закроем глаза — и ухнем с головой все равно как в сапропелевое озеро, как в трясину без дна. Само собой, не утонем, но уж наверняка завязнем крепко. С годами, может, даже привыкнем, да вот только воспоминанием светлым останется все же тот период, в коем мы пребываем теперь.

Оттого, верно, и смешно слышать, когда говорят: «Вы наша надежда, вы наша смена». Поскольку в голове сразу возникает путаница. Потому что если «смена», выходит, никаких надежд и никакого просвета. Как иначе, если впереди та же помойка и та же грызня? Ну а коли желаете надеяться, то не надо нас прессовать и гнуть под себя. А то ведь по трафарету обтесывают, по готовенькому универсальному лекалу! А после удивляются, в кого, мол, такие кривые растем. Вопрос, что называется, риторический. Поскольку мы и впрямь кривые. И кстати, понимаем это прекрасно. Пока не становимся взрослыми. И в этом наш главный тупик, мимо которого не проехать и не прошмыгнуть. Все тропки давно перекрыты и пережаты. Все равно как вентили у кранов…

Ко мне подошла Викасик и открыто, не стесняясь, обняла, крепко прижавшись телом. Да и я уже ничуть не смущался, точно сегодняшние события провели между прошлым и будущим некую разделительную черту. Кое-кто из ребят косился на нас, некоторые удивленно хлопали глазами, но ржать и дразнить не пытались. На этаже показался Хобот — с ссадиной на лбу, какой-то безумно уставший. Ребятишки мгновенно окружили его, а он плюхнулся в кресло, обнял сразу троих или четверых самых мелких и что-то начал им бубнить успокаивающее.

Я видел, как в транспортер усаживался директор, прыгали другие преподаватели, а вот Рэм Павлович остался. Но к добру это или нет, я, честно сказать, не понимал.

— Все будет хорошо, — Вика погладила меня по спине, носом щекотнула ухо. — Мы обязательно победим…

Можно было не сомневаться, что Викасик в курсе назревающих событий. Это угадывалось по движению ее рук, выражению глаз. Насчет Хобота я был не совсем уверен, но квартет избранных — Скелетон, Тимур, Гольян и Вика — знали определенно больше прочих ребят. Знали и помалкивали. И тот однорукий, что беседовал с нами по телефону доверия, тоже выбрал из всех именно этих четверых. Однако обиды я не чувствовал. Практически совсем. Поскольку все было правильно. Кому и доверять, как не им. Телефон-то ведь так и назывался — телефон доверия. То есть, чтобы не мы ему жалились и что-то там доверяли, а ровным счетом наоборот. Возможно, все мы что-нибудь да умели, однако Скелетон с Тимуром определенно были сильнейшими. Значит, и дуться смысла не было. И все равно было страшновато: верткий неприятный ужик сновал где-то внутри, переползал то повыше, то пониже, стягивая внутренности, холодя и наполняя непрошенной дрожью.

— У тебя все получится, — Викасик осторожно коснулась моей щеки губами, и мне стало до жути грустно. Поцелуй она меня вчера или позавчера, да я бы до потолка прыгал! А сегодня, сейчас — в ту самую минуту, когда Скелетон слушал последние советы далекого собеседника, я и отреагировать нормальным образом не мог. Ну не мог, и все тут!

А Костя уже вешал трубку на крюк. Секунда, и он обернулся к нам. Взглянув ему в лицо, я сполз с подоконника, не без облегчения выдохнул. Хуже нет, чем ждать и трястись, однако час пробил, и мучиться ожиданием больше не было нужды. Все это я прочел по глазам Скелетона. Без всякой навороченной телепатии…

* * *

— А далеко оно — это самое будущее?

Скелетон пожал плечами.

— Я спрашивал, мне не сказали. Наверное, и хорошо, что не сказали.

— Здрасьте! Что тут хорошего? — возмутился Дуст. — Если от нас требуют выполнение акции, пусть и карты выкладывают веером.

— Тебе стало бы от этого легче? — хмыкнула Вика. — По мне так и впрямь лучше не знать, когда произойдет катастрофа.

— Почему обязательно катастрофа?

— Да потому что в бункерах они там живут. В бункерах, казематах и катакомбах. Люди метрополитен перестраивали, ракетные шахты под жилище переделывали, бомбоубежища. И даже там спаслись немногие. — Вика немного помолчала. — Сейчас они даже не живут, а выживают. Мне кажется, у них там что-то вроде ядерной зимы. А это автоматически означает огромное количество мутаций и заболеваний. Вот уж не очень-то хочется знать про такую мерзлую действительность!

— Хочешь мира, готовься к войне, — буркнул Хома.

— Во-во! — поддержал Дуст. — Знать она ничего не хочет… Зимы, понимаешь, ядерной испугалась… Да если не знать, то и вляпаешься гарантированно в очередную грязюку.

— Как бы то ни было, — вновь заговорил Скелетон, — кое-кто из людей выжил в той катастрофе. Но там у себя изменить они ничего уже не могут. Вероятно, не могут и переместиться в более безопасное место. Зато у них появилась технология связи с минувшими веками.

— Во время непогоды, — вставил я.

— Точнее выражаясь, в грозу. Всех тонкостей я не знаю, но понял так, что ствол молнии становится гигантской антенной, осуществляющей что-то вроде временного пробоя. И если рядом есть аномальная зона…

— Вроде нашего Ковчега!

Скелетон кивнул.

— Да, в таком случае они могут с нами соединиться… То есть поначалу они просто беседовали, подыгрывали диспетчерам-психологам. Получалось у них совсем неплохо. Они ведь могли поднять архивы, найти о нас самую секретную информацию. Так что со временем они и впрямь узнали о нас много нового. А потом… Потом у них родилась идея спасения.

— Спасения кого?

— Я думаю, Земли в целом. Тот однорукий мне много чего порассказал. Без споров у них тоже не обошлось. Кто-то не доверял малолеткам, другие «эффекта бабочки» опасались. Но… В общем, терять им было по большому счету нечего, и в итоге они решились на контакт с нами. Как видите, контакт получился.

— Значит, нами все-таки манипулировали?! — воскликнул Кайман. — Прав был тот бычара?

— Не совсем. Мне и Тимуру уже во второй беседе было откровенно сказано о главном.

— И что же это — ваше главное?

Скелетон ответил не сразу. Для начала оглядел собравшихся, словно проверял, нет ли лишних ушей. Ушей, конечно, не было, не было и летающих жучков. С отъездом транспортеров вся это электронная мошкара усеяла полы ДВЗ и не подавала признаков жизни. Тем не менее Костя Скелетон какое-то время собирался с духом. Я его понимал. Все мы привыкли шифроваться, а уж он тем более.

— Главное, — медлительно произнес Скелетон, — это уничтожение центрального чипа.

Собравшиеся переглянулись.

— Да-a уж, совсем немного…

— Пустячок-с!

— А по-моему, утопия, — нахмурился Тошиба. — Во-первых, единого чипа не существует. Насколько я знаю, их целая сеть. Штук пять или шесть как минимум. Скорее всего, больше. Кроме того, кто мы такие? У нас нет ни возможностей, ни технических средств.

— А вот тут ты ошибаешься, — Скелетон скупо улыбнулся. — У нас есть все, что требуется для осуществления акции. И мы как раз те, кто способен пойти на этот риск. Поверь мне, они долго искали исполнителей. Среди взрослых, среди самых различных профессий. Но получилось так, что выбор пал на нас. Мы не просто особенные, мы те, кто так и не принял законов внешнего мира. А потому выбор этот совсем не случаен.

— Но чип-то не один!

— А кто тебя сказал, что мы у них единственные исполнители? Мы тоже не одни. Не забывай, заведений вроде нашего около десятка, и разбросаны они по всему миру. Конечно, не со всеми им удалось связаться, но все им были и не нужны. Достаточно разрушить два или три чипа, и работа сети встанет. Кроме того, ты забываешь, что в своем временном слое они знают больше нашего. Так вот, по их сведением, имеется головной чип — чип-модератор. И расположен он как раз в нашем регионе.

— Но как? Как мы сумеем его разрушить? — удивился Хома. — Палками раздербанить? Или пальцами расковырять?

— У нас имеются позитронные бомбы.

— Что, что?

— Позитронные бомбы. Для живых организмов они практически безопасны, но электроника будет сожжена в радиусе нескольких десятков километров.

— Не хило!

— Еще бы! Только откуда они взялись, эти твои бомбы?

— Излом! — догадался Тошиба. — Вы забрали их оттуда?

Скелетон кивнул.

— Это то немногое, что удалось им закинуть в наш временной слой. Теперь от нас требуется немногое. В нужный час, а команды подрывников должны действовать синхронно, бомбы следует доставить по назначению.

— И как мы это сделаем?

— У нас есть карта, у нас имеется информация о точном местоположении головного чипа. Охранный периметр там не чета нашему, а потому работать нужно с воздуха.

— У тебя что, имеется дисколет?

— У нас есть Кустанай.

Лица собравшихся развернулись в мою сторону. Я сидел с безучастной физиономией. Все, что говорил Скелетон, уже не удивляло меня. А когда он помянул о бомбах, я уже понял, чем все закончится, и понял, отчего подрагивало мое нутро весь этот последний час.

— А получится? — неуверенно протянул Кайман.

— Должно получиться.

— Значит, он долетит, пересечет границу, сорвет чеку и сбросит эти чертовы бомбы?

— Ничего срывать ему не нужно. Только долететь и сбросить. Детонация произойдет по единому сигналу оттуда.

— А Женька?

— Он вернется сюда. Если вы хотите знать, что будет дальше, то этого я вам не скажу. Просто потому, что не знаю. И они мне этого тоже не рассказывали.

— А что тут рассказывать, — будет один большой амбец. Никаких обновлений, никаких спасительных перезагрузок.

— Да, мир на время застынет, люди-андроиды замрут, ожидая программных обновлений. По всему региону, а может, и по всей планете. А обновлений не последует. Совсем. И придется заново учиться мыслить, заново привыкать к миру и его сложностям.

— Не очень понятно, но красиво… — Кайман с хрустом поскреб стриженную макушку. Наверное, пытался представить себе этот новый замерший без программных обновлений мир.

Скелетон взглянул на него, и я невольно перехватил этот взгляд. Зря, наверное. Глаза Кости мне совершенно не понравились. Потому что он в самом деле не знал, что последует дальше. Возможно, и тот однорукий — тоже не знал. Только предполагал и надеялся. И мы, собравшиеся здесь — тоже надеялись. Хотя на что именно, не сумел бы сказать никто из ребят.

* * *

Искать и шарить в Ковчеге военные и впрямь могли до скончания времен. Бомбы, взятые Скелетоном в Изломе, лежали совсем в ином месте — под кочкой у Лысого валуна. Я ожидал чего-то крупного и устрашающего, но это оказались изумрудного цвета шары — каждый размером с перепелиное яйцо. Мне показалось, от них исходит тепло, и, странное дело! — держать их было приятно. Не зря кто-то из древних сказал, что самое удобное и самое красивое, что сумело выдумать человечество, это оружие. На вес же и на ощупь бомбы более всего напоминали обычные камни — что-то близкое к змеевику или малахиту.

— Неужели такие крохотули могут что-нибудь взорвать? — усомнился Кайман.

— Сжечь, а не взорвать, — поправил Тимур. — Разница существенная. Взрыв — атомный или термоядерный — это всегда тотальное разрушение, здесь же разрушений не будет вовсе.

— Да уж… Люди всегда стремились к избирательности, — глубокомысленно произнес Тошиба. — Разделяй и властвуй!

— Ага, на своих и чужих. Знакомая песня…

— Помните, Хобот рассказывал, что в свое время еще и нейтронную бомбу сработали, тоже пакость редкостная. Только в отличие от позитронной, она ничего не сжигала, наоборот, уничтожала исключительно живую силу противника. Такая вот гуманная избирательность.

— Уж я бы поскреб головенку тем, кто ее изобрел, — проворчал Кайман. — Долотом из нашей мастерской…

— Короче, позитронный заряд детонирует совсем иначе — без звука, без пламени. — Скелетон сунул мне в карман три зеленных шарика, аккуратно застегнул клапан. — Так что не волнуйся, подорваться на них невозможно. Однако полупроводники и сверхпроводники будут плавиться, как пластилин.

— А если эти штучки рванут прямо в кармане? — я криво улыбнулся.

Скелетон успокаивающе похлопал меня по плечу. Лицо его оставалось серьезным.

— Там, на просеке, ты уже видел кусочек войны. Настоящей… Но все может быть значительно хуже, поверь мне. Поэтому лучше тебе добраться до объекта вовремя и сделать все, как надо.

— Спасибо, успокоил…

— Маршрут и направление ты знаешь. Всю энергию периметра Ковчега мы постараемся переключить на тебя. Мы это сможем, поверь мне. И минут на пять ты станешь бэтменом.

— А дальше?

— Дальше должен запуститься твой собственный дизелек.

— А если нет?

— Запустится, не сомневайся. Мы пошлем еще пару групп в лес, они отвлекут следящие системы. Но все же гляди в оба. Спутники мы обманем, а вот роботы-беспилотники могут подгадить. Для этого и возьмешь лучемет.

— Лучемет — это с удовольствием. Кстати, где вы его добыли?

— Ты не поверишь, но забыл тот громила. Как там его звали?.. Генрих какойтович? Любитель покричать да постращать… Вот этот крикун и оставил. Видать, крепко его огорошили по телефону, все на свете позабыл.

Тимур сунул мне в руки нарисованную карту.

— Это на всякий пожарный. Если запутаешься. Направления ты чувствуешь, компаса не надо. А пока лети по солнцу. Вот здесь и здесь с высотой повнимательнее. Это маршруты их беспилотников, могут засечь. Лучше лететь над ними. Они ведь только то, что внизу, сканируют. А если что, подлетай на дистанцию выстрела и сбивай.

Легко так это он сказал. Подлетай да сбивай… Похоже уже весь Ковчег сжился с мыслью, что летаю я проще пареной репы, что это моя вторая натура, и так далее. Но у меня уже и сейчас подкашивались ноги и дрожали колени. Ну ничего я не мог с собою поделать! А ведь мы только выбрались на плоскую крышу спортивного пристроя. Всей нашей командой. Мятыш, конечно, уже играл, гоняясь за бабочками и стрекозами. Дуст метко швырял вниз камушки, целя, видимо, в беззаботных мух. Но все прочие толклись возле меня, поочередно напутствуя советами и, видимо, тоже крепко волнуясь.

— Время, — сказал Скелетон, — если стартуешь сейчас, успеешь спокойно добраться.

Язык зудел, хотелось спросить, а если не успею, если сдохнут мои способности и не получиться снова взлететь, если атакует охранный беспилотник или ударит с небес спутниковая молния… Сто два вопроса, начинающихся с предательского «если». Но я молча кивал и слушал. Понимал, что ответов на все эти нелепые вопросы все равно не получу.

— Давай! — Кайман гулко ахнул меня по спине. — Будем все держать за тебя кулаки.

— Завидую тебе, — признался Гольян. — Эх, мне бы уметь летать, уж я бы устроил им гала-концерт!

В это я легко верил. Гольян был из всех наших главным экстремалом — с удовольствием бегал в разведку, легко соглашался на самые жуткие сумасбродства. И уж у него-то коленки бы точно не дрожали…

Викасик чмокнула меня в щеку, Скелетон пожал руку — как-то особенно пожал, словно и впрямь вливал в меня лишнюю порцию энергии.

— Начинаем, — скомандовал он. С Тимуром и Гольяном они встали за моей спиной, ребята шеренгой разошлись чуть дальше.

— Поначалу будет не слишком приятно, — предупредил Костя, — но ты просто зажмурься на несколько секунд и постарайся не упасть. А потом разбегайся и прыгай…

Я даже не стал думать над его словами, просто решил подчиниться. Скелетону я верил и знал, что он очень постарается, чтобы я не сверзился с крыши. Кроме того, сейчас за моей спиной был не только Скелетон, — все ребята, считай, работали в унисон с ним. И со мной, разумеется. Потому как и мне надо было собраться с силами…

Заломило суставы, я ощутил судорожные подергивания в мышцах. Это было и впрямь не самое комфортное ощущение. К спине точно прижали огромную грелку, голову начало откровенно кружить.

— Как ты, Жень? — словно издалека долетел голос. Я даже не понял, кто это спросил. Но, наверное, все-таки Костя…

— Терпимо.

— Тогда давай. Разбегайся и прыгай, мы все держим тебя. Лети!

Ноги сами пошли в разгон. Я даже не успел дать им нужной команды. Точно кто спустил тетиву, а меня вложили в желоб арбалета вместо стрелы. Край крыши оказался совсем рядом, но я запрокинул голову, чтобы не видеть его. То недавнее, что накатило на меня рядом с теплицами, повторилось с удвоенной и утроенной силой. Ноги еще месили пустоту, но они уже не чувствовали опоры! Я в самом деле летел, и само ощущение скорости становилось катализатором ускорения. Чем больше я чувствовал поселившийся во мне вихрь, тем легче он подхватывал меня и возносил вверх. Отчаянно зачесались ладони и пятки. Может быть, даже с них сыпались настоящие искры.

Хорошо было бы оглянуться, еще раз бросить взгляд на покидаемый Ковчег, но я знал, что делать этого нельзя. Нужно было лететь и по возможности набирать высоту. Оставшись там, внизу, мои друзья старались мне помочь, и надо было использовать все возможности, чтобы разогнаться, чтобы, впитав в себя лишние граммульки энергии, набрать максимальную скорость.

Как это происходило? Наверное, думать об этом не следовало, чтобы не сбиться и не запутаться, подобно многоножке, однажды решившейся понять, как она ходит.

Но я все-таки не парил, не планировал, а летел! Летел лицом навстречу набегающему потоку, чувствуя себя пузырящей, вырвавшейся из бутылки с газировкой субстанцией. Воздух выжимал из глаз слезы, но на этот раз я не закрывал их. Лес плыл подо мной — невероятно красивый, какой-то непривычно аккуратный. Дороги и тропки напоминали узорчатую вязь, я видел не просто землю, — я видел планету — округлую с краешков горизонта, смыкающуюся с синевой, окутанную облаками. Легкий, полупрозрачный туман был и здесь. Я без усилий пронзал его телом, и именно в эти секунды начинал понимать, что такое попасть из плоского мира в объемный. Вероятно, это и было четвертое измерение, о котором: говорил, мне кажется, нам на уроках Хобот. Все было прежним, и все было совершенно иным! Земля стала маленькой, расстояния съежились, и что-то похожее происходило с мыслями. Трудно объяснить, в чем тут дело, но вслед за зрением особую остроту приобрело и сознание. Мало сказать, что я испытывал восторг, это было чем-то значительно большим. Стоило пошевелить ладонями, и направление полета тут же корректировалось. Подобно ракете, я управлял природными элеронами, взмывая чуть выше, по дуге облетая туманные скопления. И поневоле в памяти всплывали слова Тошибы об ангелах. Нет, я их по-прежнему не видел, но чувствовал и знал: если они где-то и обитают, то непременно здесь!

Вспомнив о первоначальной задаче, я сверился с солнцем и взял чуть левее. Судя по всему, за периметр ДВЗ я давно вылетел. Та энергетическая ниточка, что связывала меня до сих пор с ребятами, вытянулась до предела, обратившись практически в ничто. Нужный «дизелек» завелся, теперь я летел совершенно автономно. Как летали, должно быть, поколения людей до атлантов, как могли бы летать и мы, замени гаечно-рычаговый прогресс на поиск новых биологических форм, на духовный симбиоз с природой.

Изогнув тело, я поднялся над облачностью и почти тотчас рассмотрел своего первого небесного врага…

* * *

Это был не диск. Тот бы меня засек на предельной дистанции и сбил бы, не дав возможности сообразить, кто же и с какой стороны меня атакует. По счастью, это был панорамный беспилотник, что парил чуть ниже меня, направив все свои локаторы и датчики вниз. Антиграв позволял ему перемещаться совершенно бесшумно, и я даже подумал, что если не крутить головой, можно и впрямь проморгать приближение супостата.

Я потянулся было за лучеметом, но решил, что это лишнее. Обшаривая фотоэлементами землю, меня это техночудо, конечно же, не видело. А значит, не стоило дразнить зверя. Потеряв штатную единицу, диспетчеры могли не на шутку переполошиться. А то и выслать для выяснения обстоятельств эскадрон гусар летучих. И тогда уж не поможет ни лучемет, ни оружие посерьезнее. Хотя, если верить рассказу Скелетона, и воевать, и сбивать боевые диски мне уже приходилось. И все-таки…

Стараясь двигаться с той же скоростью, я поднялся чуть выше. Нырнув в бархатистую туманность, обошел беспилотник стороной.

Еще через четверть часа полета я неожиданно обнаружил, что лечу прямо над магнитопроводом. Кузовок локомотива скользил по сверкающему монорельсу, и я, не удержавшись спикировал прямо на него.

Вот где начало приходить понимание настоящей скорости! Получается, что до сих пор я всего-навсего полз улиткой по небосклону. Ветер свистел в ушах, мне стало холодно от потока бьющего воздуха. И все-таки я снизился к путепроводу, легко обогнал локомотив и свечой взмыл в воздух. Солнце брызнуло прямо в лицо, я замедлил полет, чувствуя, как тепло возвращается в окоченевшие пальцы. Сжимая и разжимая их, я неспешно поднимался, когда мимолетная тень коснулась моего лица. Что-то или кто-то пролетел выше — может быть, птица, а может, и нет. Еще не отдавая себе отчета в том, что происходит, я метнулся в ближайшую облачность — так быстро, как только мог. Даже мышцы спины заболели от напряжения. Хотя причем тут вроде бы спина?.. И тем же обострившимся восприятием я однозначно определил, что меня преследуют. Развернувшись лицом вверх, я достал лучемет. Теперь я удирал подобно тачанке, держа на прицеле всю заднюю сферу небосвода.

Из облака я вырвался первым и сразу поднял лучемет. Беспилотник почти угадал мою хитрость, поскольку прибавил с полсотни метров по высоте и вынырнул чуть выше того места, где я его ждал. Однако, как выяснилось, я оказался маневреннее и разницу в высоте одолел одним стремительным броском. Усатый от антенн красавец еще только перестраивался, пытаясь взять меня на прицел, а я уже открыл огонь.

Лучемет — вещь простая и довольно эффективная. Ни тебе отдачи, ни снижения полета пули. Куда целишься, туда и попадаешь, а целился я, видимо, куда следует. От второй вспышки беспилотник переломился в центральной части. Вниз, кувыркаясь полетели отрезанные фрагменты. А я был уже совсем рядом. Круглая сфера с окошечками еще дергалась, выдавая отчаянную работу процессора, но функцию выживания я подавил надежно. Лучемет треснул разрядом в третий раз, и колпак, скрывающий электронную начинку беспилотника, лопнул сверкающими осколками. Подобно надкусанной стрекозе аппарат зигзагом понесся к земле. Вероятно, антиграв еще работал, но, лишенный управления, уже не задавал должной траектории.

— Так-то! — я победно потряс лучеметом, однако особой радости не ощутил. Приближалась секретная зона, а этот летун вполне мог успеть послать своим диспетчерам всю необходимую информацию.

Что там у нас говорит условие необходимости и достаточности? То есть знать им обо мне просто категорически необходимо, но вот достаточно ли этого знания, чтобы предотвратить задуманное?

Так или иначе, но тактику следовало менять. Стоит им поднять в воздух пару боевых дисков, и дело будет закончено в несколько секунд. Они и сейчас могли обшаривать небо десятками радаров, а потому я рыбкой скользнул вниз, в полминуты добравшись до самой земли.

Это не было лесом или степью. Я-то ожидал, что наткнусь на ряды проволоки и минные поля, что как в старые, громыхающие танками времена опоясывали штабы противника. Но это был город — вполне современный, с оглушающей высоты зданиями, с монорельсами, опоясывающими кварталы, с висящими тут и там дисковыми светильниками. Надежнее минных заграждений было отгородиться жилыми кварталами и густонаселенными небоскребами. Кажется, подобный полет именовался бреющим. Я и впрямь практически брил крыши домов, едва не касаясь поднимающихся тут и там антенн, успевая заглянуть в высотные бассейны и распахнутые окна мансард. Одна из крыш показалась мне вполне пригодной для посадки, и, притормозив полет, я пошел на снижение.

Ноги коснулись каменной тверди, я кое-как сделал шаг. Мышцы едва меня слушались. Как выяснилось, даже после такого не самого затяжного полета приходилось заново учиться ходить!

Скелетон говорил, что центральное логово выявят сами заряды, и, расстегнув клапан кармана, я нашарил одну из шаровидных бомб. Она была горячей! Более того, цвет изменился с изумрудного на рубиновый. О чем-то подобном говорил Скелетону и однорукий. Только вот угадаю ли я, если оставлю на крыше все три шарика? Не зря же их выдали нам в количестве трех штук! Значит, стоило подстраховаться. Тот же Скелетон говорил, что в других группах летунов, скорее всего, не будет. Стало быть, я мог оказаться возле цели первым. На что-то надо было решаться, и раскалившийся шарик я опустил в щель вентиляционной трубы. Еще два грели мою грудь и грозили прожечь рубаху. Как скоро это произойдет, я не успел обдумать. ОНИ появились разом отовсюду. Не люди, но роботы.

То есть про машины я сообразил сразу. Потому что проецировались они прямо из воздуха, с грохотом десантируясь на крышу. Скелетон как-то о таком рассказывал. В сети, должно быть, выуживал информашку. Он ведь умел это неплохо. Только вот видеть мне приходилось подобные устройства впервые. Охотники, созданные специально для борьбы с зубарями — без ног, без голов, само собой, на антигравах и сразу с шестью могучими клешнями-манипуляторами. Верно, чтобы хватать, вколачивать в землю и рвать в лоскутки. Два-три таких механических осьминога и впрямь могли справиться с зубарем. Получается, и я по статусу тянул на хорошего зубаря! Но главное — было ясно, что ребятки из центра меня засекли! Более того, в короткий срок успели разработать план захвата. Ну то есть это они так думали…

Первый механизм я развалил практически не целясь. Верно, появился уже навык! Да и расстояние было плевым. Сияющий корпус из металлоподобного материала разошелся под лучом до обидного просто, обнажив пестрые, состыкованные проводными шлейфами платы. Чадно и жарко задымила биомасса, заменяющая охотникам гидравлику и мускулы. Видать, и впрямь создавали их для борьбы с клыками, а не с плазмой. Мне даже стало их жалко. Дорогие ведь штучки, а погибали легче легкого!

Еще двоих я сумел свалить с крыши и, обернувшись, вовремя, успел отстрелить тянущийся ко мне манипулятор.

Но более всего поражал способ их доставки. Скорее всего, я сам чего-то недоглядел. И по всем статьям что-то у них здесь располагалось крепко магнитное. Недаром, изумрудные мои снаряды перекрасились и раскалились. Электромагнитная свертка могла делать невидимым что угодно: лифт, диски, таких вот роботов. Логово было где-то поблизости, теперь я в этом уже не сомневался.

Охотники продолжали атаковать, но после гибели шестого или седьмого охотника что-то изменилось. Один из роботов снова пропал, а из воздуха вместо него появилась конструкция совсем иного рода — более массивная, с раструбом, на который мне сразу расхотелось смотреть. Ясно было, что шутки кончились. Упав на колено, я ударил по ней серией выстрелов. Лучи оставляли на ее боках лунные оплавленные по краям воронки, однако остановить не могли. Механизм же неукротимо двигался ко мне. Мало того, прячась за ним, ко мне приближались сразу два уцелевших охотника.

На секунду мне стало страшно. Ведь действительно могли шлепнуть и раздавить, как мошку на стене! И что-то они определенно знали. Про угрозу центральному чипу, про однорукого, про наши группы с позитронными бомбами. Потому и тянули ручонки, щадили до поры до времени, уверены были, что возьмут живым, а после развяжут язык и заставят заговорить.

Отпрыгнув в сторону, я разворотил бочину крадущемуся охотнику, снова ударил по сенсорам бронированной конструкции. Один из глазков искристо треснул, пустил легкий дымок. И тут же последовал ответный удар, с ужасающей силой меня толкнуло в грудь, опрокинуло на спину. Из носа потекло на рубашку, загудела ушибленная о бетон голова. Видимо, церемониться со мной этим господам надоело. Дрожащей рукой я поднял лучемет, и второй залп вышиб оружие у меня из рук. Я поднялся на четвереньки, выхватив второй шар, швырнул в роботов. Они отреагировали, как и положено. Последний из охотников опасливо присел, укрываясь за более защищенным собратом, а вот собрат уже знал, что на удар лучше отвечать ударом, и очередной электромагнитный импульс вмял мои ребра, заставив задохнуться от боли. Все так же на четвереньках я качнулся к близкому краю и опрокинул тело вниз.

Этого они явно не ждали. Метнувшийся ко мне охотник опоздал, и его манипуляторы щелкнули где-то над самой макушкой. А я… Я летел вниз, стремительно набирая скорость. Правильнее сказать, не летел, а падал. Разница была существенная. Меня тошнило, болела грудь, болело все тело. В падении я распахнул клапан кармана, и шарик, выкатившись наружу, полетел рядом — этакий спутник вблизи раненной планеты. Я закрыл глаза. Разбиваться отчаянно не хотелось. Но и погибать от прицельного огня желание я также не испытывал. Ведь ясно было, улететь без сопровождения мне уже не дадут. Выпустят очередного охотника — уже из летунов — и сграбастают прямо в воздухе…

Тело включилось само. Прав был Скелетон, говоря о внутреннем «дизеле». Меня рывком перевернуло, падение резко замедлилось. Теперь я мог, по крайней мере, видеть, мимо чего пролетаю. Зеркальные стекла, в которых я видел самого себя, рамы, приоткрытые фрамуги, вентиляторы…

Возможно, решение пришло не самое гениальное, но я подчинился ему не раздумывая. Змейкой извернувшись в воздухе, метнулся вдоль высотной стены. Долго искать открытое окно не пришлось, и на скорости юркнув в него, я врезался плечом в какой-то стеллаж. Загрохотали падающие вещи, сверху, прямо на темечко, рухнуло что-то тяжелое, и я потерял от боли сознание.

* * *

Сколько я там провалялся, сказать было трудно. Может, час, а может, и больше. Очнулся я на кушетке и, едва повернув голову, увидел людей. Вероятно, это было чем-то вроде офиса, служащих здесь сидело не менее дюжины. То есть это до моих шариков они тут сидели, а теперь лежали кто где — возле своих рабочих мест, возле окна, на пороге кабинета. Две женщины потеряли сознание прямо за столом. Уронили головы на сложенные руки и едва заметно вздрагивали. То ли приходили в себя, то ли таким образом сказывалось воздействие позитронного оружия.

Бомбы!

Я сел на кушетке. Значит, они все-таки рванули. Вскоре после моего неудачного приземления. Однако я лежал на кушетке, значит, меня подняли и перенесли сюда. Спасибо и на этом! Правда, потом… Потом, судя по всему, добрые самаритяне превратились в лояльных граждан и вызвали охрану. Настучали, короче. И те трое, что вповал лежали на пороге, — в серебристой униформе, с лучеметами на поясах — как раз и были церберами, примчавшимися по мою душу. Осторожно поднявшись, я бегло изучил свои повреждения. Нос уже не кровоточил, зато левая ключица жутко опухла. Видимо, этим местом и приложился к стеллажику. Еще и на затылке нехорошее вздутие, — пальцами я нащупал там подсохшую ссадину. А еще… Еще было больно дышать, — это, видать, сказывалось оружие того дурного кибера на крыше…

Ступая на цыпочках, я переступил через свернувшегося эмбрионом охранника и высунулся в коридор.

Да-а… Ребятки и впрямь переполошились не на шутку. Возле стены лежало еще несколько тел, а чуть дальше, распахнув манипуляторы-клешни, застыл робот-охотник. Видать, не добрел, страдалец. Сгорел на полпути.

Присев на корточки, я коснулся шеи охранника, кое-как нашел пульс. Да нет, все они тут были живые. Просто… Я поскреб затылок. Я не мог толком объяснить, что же все-таки произошло. И простым оно, конечно же, не было. Что там у нас делает позитронное оружие? Если верить словам Скелетона, — выжигает всю электронику. Там ведь много и не нужно. Потому и дымят сейчас киберы и компы по всей округе. Что касается людей, тут все сложнее. Если у кого биоимплантанты, это нормально, а если чипы или наноколонии в подкорке, то ребяткам можно только посочувствовать. Без программ, без дополнительной памяти и привычной помощи собственного процессора люди, конечно, испытают не самое радостное пробуждение. Скелетон так и говорил: начнется тотальная кома. У кого-то эта фигня пройдет быстро, у кого-то может и затянуться. Это ведь надо заново привыкать! Соображать собственным мозгом, напрягать извилины и все такое. А связь, а развлекуха… Пожалуй, весь дурдом, который начнется после позитронных вспышек, так сразу и не просчитать. Чем больше ты робот, тем тяжелее тебе придется; андроидов же в современном мире скопилась уже целая армия…

Забрав у охранника оружие, я сунул его за пояс. Чуть помедлив, снова выдернул и внимательно осмотрел. С виду казалось, нормальная пукалка, но что-то подсказывало мне, что и здесь не обойдется без сюрпризов. Я навел лучемет в раскрытое окно и нажал спуск. Ничего не произошло. Совсем ничего. Подергав крючок, я последовательно проверил все лучеметы стреноженных охранников. Ни один из них не работал.

Грустно. Я швырнул бесполезные пистолетики на кушетку. Значит, теперь я беззащитен. Хотя… Они ведь тоже лишены клыков и кулаков. Во всяком случае, те силы, что оказались в радиусе поражения. А он у нас охватывает, скажем прямо, совсем даже не маленькую площадь. Ну а за ее пределами придется действовать по обстоятельствам.

Я поправил локоток женщины, дремавшей за столом. Волосы у нее были пышные и длинные. Лица я не видел, но подумалось, что оно непременно красивое. Непонятно отчего, но я уверил себя в том, что именно она обработала мои раны. И кровь под носом подтерла. Ну а в охрану стукнул кто-нибудь из мужиков. Впрочем, могли и не стучать. Здание-то служебное, и датчиков здесь, наверное, по всем комантушкам натыканы тысячи. Да и датчиков, по идее, не нужно, айпированные люди сами не хуже любых датчиков. Ложишься спать — пошла закачиваться программа обновления, а с ней и сны какие-нибудь покруче; на утро выходишь на работу — начинает работать обратная связь. Иными словами, все, что ты видишь-говоришь, потоком стекается в центр, подвергается дешифровке и анализу в центре. То бишь — постоянная дуплексная связь, и ничего тут не попишешь. Немудрено, что им всем тут поплохело! Сколько лет уж сидели на этой игле! И рычать потом будут, и по полу кататься. Ох и нажили мы себе головную боль…

Возле стены возвышался автомат кулерного типа. Стопка стаканчиков нашлась здесь же. Управление, похоже, происходило с помощью голоса, но и кнопка одна-единственная тоже имелась. Вставив стаканчик, я нажал кнопку. Хотелось холодной освежающей воды, но автомат налил мне кофейного напитка — не слишком горячего, но все-таки я остался недоволен. Кое-как выцедил половину, закусил крекерными палочками из пластикового ведерка. Подумал, что еще совсем недавно то же самое пил и ел кто-то из сотрудников. И вот завалился в окно вандал, все разбил и порушил, еще и продуктами чужими похрумать осмелился…

Аппетит окончательно пропал. Пройдясь по офису, я выглянул в окно. Здания громоздились прежним порядком — зеркальные окна, необычной формы мосты, переходики. Тут вам и гигантские лепестки оранжерей, и жилые пирамидки-муравейники, башни, чаши, кудряшки лесов, окаймляющие дома помощнее. После нашего Ковчега — высота просто одуряющая. И повсюду я видел замершие короба подъемников, машин, прицепов. Тут и там лежали скрюченные фигурки людей. В сущности, там произошло то же, что и в здании. А я глядел и не понимал, жалко мне их или нет. Страх, что мы совершаем что-то не то, временами начинал шебуршать в груди потревоженной мышью, но… Я верил Скелетону и Хоботу, я верил тому однорукому. А главное, страх перед кибернашествием был значительно больше. Люди переставали быть людьми. И даже та троица, что ходила с нами на просеку, славные, в сущности, ребята! — но и с ними было что-то не то. Добиваясь комфорта и удобства, человечество не могло остановиться. Степень разумности терялась в земной пестроте. А может, и требовалось им всем хоть раз взмыть к небесам и испытать то, что недавно испытал я сам.

Окинув офисное помещение прощальным взглядом, я встал на подоконник и закрыл глаза.

На этот раз мне и прыгать не понадобилось. Хватило нескольких секунд, чтобы воспроизвести должный настрой. Мысленно меня потянуло вверх — к облакам, и тотчас тело утратило вес, я шариком взмыл над подоконником. Чтобы не стукнуться о близкий свод, поднял руки. Ребра напомнили о себе простреливающей болью. Тело дрогнуло, но я вновь настроился на нужный лад. «Дизелек» работал в нужном режиме, важно было не расслабляться.

Наверное, стоило полетать по городу, посмотреть, поизучать обстановку. Тем более что в этом месте мне еще не доводилось бывать. Но меня влекло назад к ребятам. Они волновались, дергались почем зря. Смешная штука, но я успел по ним соскучиться — по голосистому Мятышу, по Тошибе, по Викасику. Кроме того, все, что от меня требовалось здесь, я сделал, — теперь я был нужен там. Что-то подсказывало мне, что на этом наша партизанщина не закончилась. Новый мир требовал осмысления, а у меня без того мозги плавились и кипели…

Я даже посмеялся над собой. Получалось, что мне тоже требовалось обновление! И обновление это могли дать только мои друзья…

Встрепенувшись, я по дуге обогнул здание торгового центра, и чуть не полетел камнем вниз. Над городом неспешным строем проплывали боевые диски — не менее десятка! Видимо, прилетели издалека — из зоны, куда наши позитронные заряды не дотянулись.

Я скрежетнул зубами. Вот и прояснились ближайшие перспективы. Да и про высотный полет придется забыть…

Накренив тело в крутом пике я снизился к ближайшему переходному мостику. Миновав шоссе, снова посмотрел вверх. Диски расходились в разные стороны, — вероятно, разбив город на районы и продолжая изучать обстановку. Жаль, не было у меня еще одного изумрудного шарика! Тогда и поговорить с ними можно было бы вполне по-мужски.

Продолжая шагать по улице, я наткнулся на пешехода, держащегося за стену. На противоположной стороне ковылял еще один — с трудом, но все-таки переставляя ноги. Значит, люди приходили в себя. Это радовало, но и тревожило одновременно. Во всяком случае, мне стоило поспешить. Пешочком я буду долгонько добираться!

На глазах все того же ошеломленного пешехода, я поднялся на высоту второго этажа. Вот так и поплывем, пожалуй. С оглядкой, но и не мешкая…

Только выбравшись на окраину города, я позволил себе набрать комфортную высоту и, взяв курс на далекую щеточку леса, полетел на предельной скорости.

* * *

Как выяснилось, есть свои плюсы и в малой высоте. Я все видел, я мог наслаждаться близостью земли и растительности. С ветрами я встречался и наверху, однако здесь воздушные течения ощущались особенно остро. Даже не глядя на землю, я мог бы угадывать малейшие неровности рельефа. Менялась плотность, терялась вязкость удерживающего пространства. Возможно, я был единым доменом, сориентированным на движение вперед, однако чувствительности при этом не потерял. Наоборот, каждой клеточкой чувствовал, что происходит вокруг. Но главное, я не пролетал мимо красот, которые мог просто не рассмотреть с высоты. В животе ухало и вздрагивало, когда я снижался над полянами или попадал в воздушные ямы. И поражала смена температур: знойные пространства сменялись умеренным теплом, над овражками и в логах лицо и тело омывали прохладные потоки. Меня то и дело сносило боковым или встречным ветерком, и не всегда выходило уклониться от размашистой сосновой лапы или растянутой меж кустов паутины.

В итоге, перепачканный и взмокший, я приземлился на травянистом речном бережку. Быстро разулся, с кряхтеньем стащил одежду. Там, где тело украшали ссадины, ткань накрепко прилипла к коже. Пришлось отмачивать речной водой и стискивать зубы. Зато с каким удовольствием я спустился по песчаному дну в реку! Набрав полную грудь воздуха, нырнул и сам не заметил, как полетный «дизелек» снова завелся. Видно, очень уж схожие были состояния. Миг, и я превратился в катер, на глиссирующей скорости разрезающий речную гладь. Превратившись в резвящегося малыша, я гонял взад и вперед, жалея только о том, что нет у меня напарников. Сказкой просто нельзя не делиться, иначе половина очарования уходит в трубу. Вот и я, нарезвившись, как-то быстро устал. Выбравшись на берег, упал на горячую траву, зажмурившись, развернулся к солнцу лицом. Жутко хотелось есть, и я запоздало посетовал, что не догадался прихватить в городе еду про запас. В самом деле, трудно, что ли? Нашел бы какое-нибудь кафе или что у них там, — ну и набил бы полные карманы. Или того же крекера не поленился бы прихватить кулек. Сейчас печенюжки пришлись бы ой как впору!

И снова тело отреагировало раньше. Резко привстав, я обернулся в сторону, откуда исходил отчетливый сигнал тревоги. Деревья не давали рассмотреть большую часть неба, и все-таки я его увидел. Он пролетел всего в ста с небольшим метрах над землей, неуверенно покачиваясь из стороны в сторону, — огромный диск, из тех, на которых летают военные. Шлейф дыма тянулся за ним, и это казалось невероятным. Я вскочил на ноги, пытаясь лучше рассмотреть, но диск уже одолел пространство над речной полосой и вновь скрылся за верхушками сосен.

Значит, кто-то подбил его. И не просто подбил, а уничтожил и другие диски, поскольку в одиночку эти парни никогда не летали. Еще больше не понравилось мне, что диск летел оттуда же, куда держал путь и я.

Путаясь в одежде, я натянул брюки с рубашкой, торопливо обулся…

Остаток пути я одолел на предельной скорости. Однако не замерз, видать, и дурные предчувствия способны согревать. Мысленно я пытался настроиться на ребят, однако ничего не получалось, и эта пустота пугала. У меня и полет стал получаться неровный, словно кашлял и захлебывался винтовой двигатель, меня бросало вниз, и я с трудом набирал прежнюю высоту.

Уже издалека я разглядел дым. Серый, затухающий, курящийся над гигантской воронкой. Меня крутануло в воздухе, и я почти упал на землю. Неловко перекувыркнувшись, больно зашиб колено. Поднявшись же, прямо перед собой разглядел наш каменный талисман. Каменную «лысину» тоже припорошило пеплом. Видать, огня тут хватало. То, что мы именовали Ковчегом, теперь был полностью уничтожено. Наверняка поработали термические ракеты, ничто иное не смогло бы оплавить кирпичную кладку.

На подкашивающихся ногах я заковылял к пожарищу. Дома не было. Совсем. Как не было оранжерей, спортивного зала, десятка потаенных мест, где мы делились секретами, болтали о пустяках, планировали дерзкие походы. Зато на противоположном краю воронки я разглядел два диска. Точнее, то, что от них осталось. С гулко бьющимся сердцем, я спустился на дно воронки. Она была глубокой — этажа в три, — видимо, бомб здесь не пожалели. Загребая ногами золу, я пересек воронку точно пустыню Гоби — такую же безжизненную и раскаленную. Пожалуй, не стоило этого делать. Уже выбираясь наверх, я обнаружил, что подошвы моих кроссовок наполовину оплавились. Зато и на поверженные диски я смотрел без тени сожаления. Они лежали рядышком, точно их сшибли одной очередью. Впрочем, так оно, верно, и было. Значит, ребята сумели дать отпор. Погибли не просто так…

Добравшись до места падения первого диска, я осторожно коснулся поверженного гиганта ладонью. Шероховатый металл был еще теплый, распоротое брюхо курилось едким дымком.

Подобравшись к разлому, я заглянул внутрь и отпрянул. Бортстрелок и командир экипажа были мертвы. Компактное помещенье, где, видимо, располагался оператор, было рассечено надвое. Оружие поработало мощное, не простой лучемет. Как минимум армейская базука…

Я обошел летающий диск кругом, вернувшись к пробоине, собрался с духом и залез внутрь. Если до меня здесь никто не копался, значит, должно уцелеть и оружие. Я и впрямь нашел его. К спинкам кресел были пристегнуты пилотные сумки, в них и оказалось все то, что было мне нужно. Пищевое высококалорийное НЗ, усиленный армейский лучемет, рация с компакт-навигатором, комплект универсальных батарей. Лучемет я сунул за пояс, сумку перекинул через плечо. Помешкав, забрал и второй комплект с кресла бортстрелка. Впереди ждала неизвестность, не стоило упускать возможность вооружиться.

Выбравшись наружу, я заковылял ко второму диску, но здесь меня поджидала неудача. Этот аппарат тепловой луч не просто сбил, — что-то внутри явно сдетонировало. Все там было обуглено до полнейшей черноты. Не доходя до аппарата, я остановился, невидяще обернулся. Только сейчас я полностью осознал, что случилось. Осиротеть дважды — мерзкая штука, но первое сиротство я по крайней мере не помнил, — а то, что случилось сейчас, разбивало весь мой мир вдребезги.

То ли от дыма, то ли от чего другого по щекам моим потекли ядовитые слезы. Я шмыгал носом, но не вытирал их. Трудно было сдерживаться, и некого было стесняться…

Присев на обожженную землю, я глядел туда, где еще совсем недавно был мой дом, и думал, что верить людям нельзя. Даже самым-самым. Ведь тот однорукий говорил, что все будет хорошо и все нам удастся. НАМ, а не МНЕ, это я хорошо помнил. И Хобот не просто так подталкивал нас к телефону доверия. Он тоже знал и тоже верил. Верил одним и не верил другим. Бежать откуда-то и бежать куда-то — это ведь разные вещи. Несмотря на то, что оказываешься в итоге в одной точке, в одной гавани и в одной компании.

Они уверяли нас, что так будет лучше для людей, что это, может быть, последний и единственный шанс. Мы этот шанс использовали, и что? Нам нанесли ответный удар, поскольку воинских подразделений на Земле всегда хватало с избытком. Что называется — как грязи. Конечно, сеть мы разрушили, но надолго ли? И что будет с людьми после того, как они лишатся управляемых имплантатов? То есть, если они и с чипами не всегда принимали мудрые решения, на что они окажутся способны без них?

Ну да, с этого дня мы фактически осиротили их, лишив связи, могущественных профессиональных возможностей, развлечений. О чем-то подобном Хобот однажды тоже пытался говорить. С сожалением он констатировал, что большая часть населения превратилась в трутней. Десять процентов землян что-то там, пусть и крайне сомнительное, но создавали. Оставшимся девяноста просто не могли предложить сколько-нибудь творческого и интересного труда. Оказавшись ненужной, эта часть человечества угрожала превратиться в критическую массу. Если армии не предлагать дело, а ее дело — война, она превращается в опасное стадо. Так и люди, не нашедшие хоть какусенького смысла в собственном существовании, могли в клочья взорвать любой строй. Я понимал Хобота, когда он сожалел о выводах, делаемых идеологами планеты. Если власть не справляется со своими обязанностями, ее следует передать киберустройствам. Если большая часть людей становится бесполезны, им следует придумать занятие — какое угодно. К примеру, копать и закапывать ямы, строить огромные здания, сооружать космопроекты. Только вот беда! — со всем этим успешно справлялись те первые десять процентов с помощью могучей техники и новейших достижений НТР. И вот тогда на помощь приходили создатели компьютерных виртуалий, выдумщики дьявольских игр. Людям предлагали строить выдуманные миры, создавать то, что невозможно было ощутить наяву. Львиная доля мощностей центральных чипов уходила теперь на создание миллиардов имитаций. Игра стала жизнью, люди учились, взрослели, а после сортировались по способностям и запросам. Кто-то избирался в качестве инженеров, космопроходцев, обслуживающего персонала, всем прочим предлагалась ложь во спасение. Люди ходил якобы на работу, ежедневно получали якобы рабочие задания, боролись за статус, изо всех сил играя в успешных личностей. Мир заданного образца оказался устойчивее прежних, да только вот многим, вроде того же Хобота, он не слишком нравился. Кроме того, были еще мы — вовсе выпадающие из предписанных правил. Ни к обслуге, ни к люмпенам нас притянуть было невозможно. И неудивительно, что именно нас использовали как главную боевую фигуру в той жутковатой рокировке, когда одно человечество решили поменять на другое…

Здесь можно было здорово запачкаться, но я все равно лег на живот, пылающим лбом ткнулся в собственные руки. Ни с того ни с сего пришла мысль, что и мой братишка, должно быть, где-то мучительно приходит в себя, пытается подняться, покачиваясь, бредет по улице. Может, не так уж и страшно, что ему сейчас за сорок. Не старик же, в конце концов, наверное, даже вспомнит, если увидит. Хотя это у меня прошло всего ничего, а Антошка успел прожить не самую большую, но жизнь. Сложно было надеяться, что он узнает запропавшего невесть когда братца. Про родителей я и вовсе боялся думать. Кроме того, для них-то нужную вакцину, скорее всего, подобрали. И память отдраили не хуже моей…

— Же-еньк!..

Глюки… А что же еще-то?.. Я плотнее прижал лицо к рукам. Страшно стало, что снова придет видение бегущего внизу братика. То самое, что преследовало во снах…

— Кустана-ай, ты оглох?

Это было уже что-то другое. Я рывком поднял голову, развернулся на месте, уже отчаянно боясь, что голоса мне только почудились.

— Да здесь же мы, здесь!..

Они стояли на противоположном краю воронки. Две маленькие фигурки — Викасик и Гольян…

С гулко бьющимся сердцем я вскочил на ноги, понесся к ним. То есть сначала побежал, а потом и полетел. Само уж как-то получилось. Махом промчавшись над пожарищем, оказался рядом с друзьями. Было бы здорово суметь подхватить их и поднять ввысь, однако силенок моих не хватило. Я и впрямь подхватил их, даже почти поднял над землей, но тут же и шлепнулся обратно. Сам перепачкался в золе и их перепачкал. И все равно это было суперздорово! Их появление и мое возрождение. Мое возвращение в жизнь…

* * *

— Ну ты и птеродактиль! — Гольян поднялся, очумело отряхивая перепачканные брюки. Викасик же только рассмеялась. Она все поняла и не собиралась ругаться.

— Живые! — Я глядел на них и никак не мог наглядеться. — Как есть живые!

— А чего ты ждал? Думал, зомби ходячие тебя тут встретят?

— Я думал, вы все погибли. Такая воронка…

— Не все, — Гольян продемонстрировал массивный ствол незнакомого мне устройства. — Видал? Это не твои пукалки. Так что хрена им!

— Погоди, погоди, что это?

— Это, Кустанай, вещь! Суперполезная в нашем положении. Видел горелые дисколеты? Вот из таких вот игрушек и посекли их. Что-то вроде позитронного излучателя.

— Нехило! Откуда такое добро?

— А ты не понял? Посылочку прислали.

— Снова Излом?

Гольян хмуро кивнул, а у меня в груди похолодело. Как-то я упустил сказанное Гольяном. Ушами прохлопал на радостях, а радовался-то, как оказалось, рановато.

— Ты сказал: не все? Значит… Значит, кто-то погиб?

— Хобот погиб, — Гольян старательно отвернулся. — И все, кто с ним здесь остался.

— Много?

Гольян скупо кивнул. Про ЭТО говорить было трудно.

— Много. Мы говорили ему, а он не верил… Не верил, что эти уроды пойдут на такое. Дети все-таки… Скелетон с ним спорил, говорил, что для них мы давно не дети. А уж после того, как ты сделаешь свое дело…

— Но я… Я же не знал!.. — воздуха сразу стало мало. Мне показалось, что я вот-вот задохнусь.

Викасик обняла меня за плечи. Гольян шмыгнул носом, грубовато предупредил:

— Только не вздумай закатывать истерики, без того тошно.

— Я не собираюсь.

Наверное, минуту или две мы так и стояли на месте — приходили в себя.

— Ладно, проехали… — Гольян порывисто вздохнул, угрожающе покачал своей позитронной пушкой. — Просто не надо обвинять себя в чем-то, гадать, что было бы при том или ином раскладе. Не исправишь ничего, понимаешь?

— Понимаю, — шепнул я.

— Ну вот, а то были тут у нас шизоиды-параноики. Водой откачивали…

— Я не параноик, не бойся.

— Вот и ладушки, — Гольян кивнул в сторону леса. — Двинули, что ли. По дороге все и расскажешь…

Мы тронулись знакомой дорожкой — мимо лысого валуна, мимо мелкорослого ельничка. Долго шагали в молчании. Рассказывать что-либо расхотелось. Когда же молчать стало невмоготу, я скупо в двух словах пересказал минувшие события. Без подробностей, без лакомых эпизодов. Да они и лакомыми быть уже перестали. Кроме того, я понимал, что все равно будут еще спрашивать — и не раз. Значит, и языком зря молотить нечего. Больше хотелось услышать о том, что произошло здесь. Но и про это спрашивать я не решался. Понимал, что очень скоро все выяснится само собой.

Оно и выяснилось. Миновав ложок, мы прошли краем заболоченной низменности, и здесь у предгорий, наших маленьких Альп, Гольян сунул в рот два пальца и коротко свистнул.

— Теперь стоим и ждем, — предупредил он. — И очень советую не дергаться.

— Мы что, на прицеле?

— Скорее всего. Ты же знаешь, Скелетон постоянно отслеживает технопотоки…

— Даже сейчас?

— А ты как думал! Сеть порушена, но связь осталась. Теперь там у них главные организовали какой-то охранный комитет временщиков. ОКВ, блин…

— Что за бред!

— Бред не бред, а эти окавэшники готовят возмездие. На полном серьезе… И на нашу позитронку тоже по-своему откликнулись.

— Каким образом?

Гольян хмуро взглянул мне в лицо.

— Двойники. У них же есть все данные на нас. Вот и начали лепить человеческие дубли. Кайман одного уже видел. Чуть было не попался на удочку. Считай, в последний момент сообразил.

— И что же делать?

— А что делать? — Гольян усмехнулся как-то очень по-взрослому, с несвойственной ему горчинкой. — Делать будем то же, что и прежде: держать ушки на макушке и все такое.

— Доверяй, но проверяй, — добавила Вика.

— Во-во!..

Однако на этот раз, видимо, решили обойтись без проверки. А может, успели разглядеть нас внимательно в бинокли. По склону, вынырнув неведомо откуда, скатывались ребята. Впереди всех скакал Мятыш, за ним спускался Дуст, Кайман — все наши. Жалкая горстка от прежнего Ковчега! Я собирался быть мужественным, но снова ощутил, что плачу. Ну ничего я не мог с собой поделать! Хорошо, хоть Мятыш тут же сиганул мне на шею, было кем прикрыть предательские слезы.

— Война, Женька! Настоящая, представляешь? Мы будем теперь по-взрослому воевать. Круто, да! И Ленька теперь с нами. Вдвоем мы им покажем! Покажем ведь, правда?

Я гладил его по спине, терся щеками о жаркое плечико и, как заведенный, бормотал одно и то же:

— Дурачок! Какой же ты еще дурачок…

* * *

Наверное, ничего бы не произошло, сбегай они к Излому чуть раньше. Но не грозу же в этом было винить! Впрочем, Скелетон считал, что и без указок телефона мог бы догадаться. Не так уж сложно было сбегать лишний раз, пошарить. Но все ведь ждали, когда вернусь я! А когда дождались, было уже поздно. Потому что дисколеты пожаловали вскоре после моей бомбежки. Уцелевшие боевые дружины справедливо рассудили, что прежнее руководство чересчур уж цацкалось с опасным контингентом. В свете сложившейся чрезвычайной ситуации решено было использовать силовые методы. Потому что дешево и сердито. Словом, эти упыри долго думать не стали и силовой вариант одобрили большинством голосов. Я, дуралей, как раз бразгался и резвился в той славной речушке. Ну а ребята возвращались от Излома, забрав очередную посылочку. По словам Гольяна, однорукий так и объявил: вроде как может пригодиться в самое ближайшее время. Просил не мешкать и забрать по возможности быстрее. Видимо, что-то недоброе откопал в своих архивах, но без особых подробностей, иначе сказал бы более определенно. А знать бы наперед… Да они бы и Хобота уломали, и ребятишек бы спасли. Только кто же знал-то?

То есть службисты из ОКВ знали, конечно, все прекрасно. Во всяком случае, отлично понимали, что, уничтожая ДВЗ, они уничтожают главного своего противника. Ну а попутно обрывают связь с будущим, которая их тоже откровенно пугала.

Три боевых дисколета добрались до цели, когда ребятам оставалось всего-то минут пятнадцать или двадцать пути. Викасик рассказывала, что это было самое страшное — бежать и слышать рокочущие взрывы. От гулких ударных волн с деревьев сыпалась хвоя с листвой, в лица било жарким и удушающим смрадом. Армейцы и ракет-то выпустили немного — всего пять или шесть, однако нашему Ковчегу этого хватило с лихвой. Погибли все, кроме отряда, ходившего за «посылкой» к Излому. Погибли мгновенно, что, наверное, могло отчасти утешить, но тоже не утешало. Мне же стала понятной фраза Гольяна о возможных истериках. Каждый теперь винил в случившемся себя. Что вовремя не догадался, не поспешил на выручку, не уговорил Хобота, не дал Кустанаю нужных цэу…

Зато и позитронное оружие — что-то вроде коротких базук в количестве пяти штук — изучали с редкостным рвением. Все, включая Мятыша и его малолетнего дружка Леньчика, увязавшегося в тот роковой день за отрядом первопроходцев. Изучали, понятно, не устройство, — это оставалось для нас тайной за семью печатями, — изучали, как целиться, как осуществлять уход и перезарядку. Игрушки были на удивление простыми и эффективными. По крайней мере, с теми тарелочками удалось расправиться в два счета. Системы захвата цели сами руководили наводкой, а посылаемые заряды поражали противника на любой дистанции. Ну а что именно они сотворили с дисколетами, я имел возможность созерцать лично. Собственно, и тот последний из удравших тоже получил свою порцию. Гольян очень надеялся, что до родной базы он так и не доберется.

Костя Скелетон в большей степени переживал, что мы лишились непосредственной связи с будущим. Излом мог в принципе доставлять и почту, но что-то, видимо, в этом плане у нашего однорукого друга не срасталось. Викасик даже предположила, что все обстояло куда сложнее. Излом не был почтовым ящиком, куда можно было сбросить запечатанное письмецо или ценную бандерольку, — вещи попадали туда путем сложных и наверняка рискованных манипуляций. Может быть, через жерло очередного торнадо, а может, и способом более изощренным. Гольян вполне допускал, что параллельно подготавливалась не одна закладка, и что дойдет до нас, что не дойдет, не мог бы с точностью сказать никто на свете.

Конечно же, поминали и знаменитый «эффект бабочки», которым люди уцелевшего будущего, скорее всего, пренебрегли. А может, и не действовал искомый эффект или действовал как-то иначе… В любом случае, дрожать было, по большому счету, не из-за чего, поскольку там, в недалеком будущем, все самое страшное, похоже, случилось. Могло быть и так, что определенную степень защиты давал наш Ковчег. Давал, пока его не разнесли в жаркую пыль ракеты окавэшников…

— Тсс! — Гольян прижал палец к губам и осторожно кивнул вперед. Я вытянул шею и едва не поперхнулся. На полянке, к которой мы вышли, высилась мохнатая туша зубаря. Точнее, зубарихи, поскольку рядом забавно ковыляли зубарята поменьше. Но самое удивительное заключалось в том, что эти «мелкие», в 40–50 килограммов щеночки, вовсю играли с Мятышем и Леньчиком. Подскакивая, повизгивали, норовили обслюнявить наших хохочущих сорванцов. Мятыш даже пытался оседлать одного из зверьков, но всякий раз удерживался «в седле» недолго. Пара крепких взбрыков, и мальчуган оказывался на земле, после чего его самого подвергали атаке. Мамаша зубарей стояла на отдалении, внимательно следя за игрой, не вмешиваясь и не подавая ни звука.

— Папашу-то у них грохнули, — шепотом пояснил Гольян. — Помнишь, на той просеке? Вот она, видать, и решила, что пусть хоть эти повоспитывают.

— Эти навоспитывают, — усомнился я.

— А что такого? Нормальная возня. Кто-то кого-то хватает, валит на землю, и все такое. Нормальные охотничьи навыки.

— Они же людей перестанут бояться!

— Ты за них не волнуйся. Кого надо, они бояться обязательно будут, — Гольян фыркнул. — Думаешь, чего мы за ними шарашимся?

— Новый Излом ищем?

— Молодец, соображаешь! Только вот идут они к нему не прямой дорогой, а своей особой тропкой. Потому что чуют дисколетчиков лучше нашего Скелетона. И даже эта мелюзга уже умеет чувствовать. Память у них ой-ей-ей как работает! И те лазеры они никогда не забудут, как не забудут и то, что спасли-то их мы.

— А теперь, значит, они спасают нас?

— Получается, что так…

Зубариха подняла мохнатую голову, утробно заворчала.

— Чего это она?

Гольян покрутил головой.

— Кто-то идет. С той стороны…

Зубариха когтями взрыла землю, вновь глухо зарычала, напряженно потянула ноздрями воздух. А на поляну и впрямь вышли двое: Тошиба и Скелетон. Оживленно переговариваясь, они остановились, разглядывая зубарей.

— Привет! — Тошиба помахал рукой Мятышу.

Зубариха взревела — теперь уже совершенно нешуточно.

— Эй, ты чего! — Леньчик вскочил с места, попытался забежать перед огромным зверем, но короткий удар когтистой лапы отбросил его в сторону.

— Совсем сдурела! — гаркнул Скелетон.

— Своих не узнает… — Тошиба выдернул из-за пояса лучемет.

— Что тут у вас? — из кустов показалась третья фигура, разглядев которую, я открыл в изумлении рот. То есть в зеркале я видел себя, наверное, тысячу раз, но вот чтобы так — воочию…

— Кустанай, осторожно! — крикнул Мятыш, однако кричать было уже поздно.

Все решили мгновения. Зубариха прыгнула вперед, и почти одновременно Гольян рядом со мной выстрелил из позитронной базуки. Еще один выстрел успел сделать Лжетошиба, но заряд улетел ввысь, встряхнув ближайшую сосновую шапку. Наверное, был бы и еще один выстрел из лучемета, но я тоже нажал спуск.

Убивать себя — неприятная вещь, но я сделал это, хоть и не был до конца уверен в правильности решения. Да и не решал я ничего по существу. Все решил за меня тот клоун в моем обличье. Поскольку он на полном серьезе собирался стрелять! В зубаря, в Мятыша, в Леньчика…

Сзади затрещали кусты, обернувшись, я разглядел еще одного Скелетона и еще одного Тошибу.

— Тьфу ты, я уж думал, не успеем… — Костя Скелетон облегчением опустил ствол позитронной пушки. — Ведь не почувствовал их! До самого последнего момента ничего не чувствовал. Экран у них появился, что ли…

— Не боись, зато зубариха наша усекла все, как надо, — успокоил Гольян. — Видал, как она этого за руку-то ухватила.

— Точно, — подтвердил я. — Тот, что с моей харей, наверняка бы успел выстрелить.

— Да уж, такой же, видать, шустрый.

Мы приблизились к лежащей троице. Зрелище, доложу вам, было не для слабонервных. Хотя… Тот же Мятыш уже вполне деловито забирал у погибших оружие. Война всех учит доходчиво и быстро… Правда, живыми наших врагов и при жизни назвать было сложно. Клыки зубаря сорвали кожу с руки подростка — того самого, что прикрылся моей внешностью, и теперь все мы могли видеть вместо мышц и костей металлический каркас. Совсем как в фантастических фильмах. Значит, биороботы. С такими особо не поборешься. Завалят хоть Каймана, хоть всех разом. Может, и простой лучемет их так сразу не остановит. Машина — она и есть машина…

Тошиба, между прочим, высказал однажды мудрую мысль, предположив, что будущее обречено на технические повторы. Мысль отталкивается от предложенных шаблонов, от книг от экранных сюжетов, трафаретно переносит идеи. А потом все дружно ахают — до чего, дескать, прозорливы оказались господа фантасты! Впрочем, Костя Скелетон предполагал, что главный плагиат и перенятие шаблона начиналось значительно раньше — в тот самый момент, когда писатель-фантаст садился за стол и настраивался на свою писанину. То есть он-то, бедолага, полагал, что благородно и честно фантазирует, а на деле — настраивался на ближайший канал и сдувал все из ноосферы, из макрокосма, или как там оно называется. Короче, списывал готовенькое, однако по неведению своему выдавал за выстраданное и родное. Ну а после, понятное дело, и у него списывали. Уже другие болезные — с менее развитым воображением…

— Вы это… Не задерживались бы здесь! — на поляну вылетел запыхавшийся Тимур. За ним едва поспевала Викасик. — На подходе еще один отряд упырей. С десяток особей. Плюс бронетехника.

— Что, что?

— А вы не слышите?

Замолчав, мы, в самом деле, услышали приближающийся гул. И Зубариха тревожно зашевелила головой, коротким рявком подозвала детенышей, затрусила в лес.

— К ущелью идут, — прокомментировал Тимур. — Тут впереди местечко странное — с турбулентностями магнитными.

— Еще один Излом? — насторожился Гольян.

Скелетон покачал головой.

— Нет, но дисколетам маневрировать там будет и впрямь сложно. Зубари это чувствуют, потому и спешат.

— А мы чего мешкаем? — Гольян тут же засуетился. — Это, я так понимаю, у них вроде десанта было. Не зубари бы, может, они и не выскочили бы.

— Да, зубари нас крепко выручили…

— В общем, это… Дуйте за мохнатым семейством, заодно округу прочешите. Вдруг еще кто схоронился. Ну а я всех наших потороплю.

— Ишь ты, раскомандовался, торопыга… — Тимур хмыкнул. — Хотя, в общем, все правильно. Тянуть нельзя. Они явно нас гонят.

— Гонят?

— Такое у меня скверное чувство. Диски маячат на горизонте — то справа, то слева, но близко не приближаются. Эти тоже интересно выскочили…

— Значит, весь вопрос в том — куда нас гонят? — Скелетон напряженно наморщил лоб. То ли размышлял, то ли прислушивался к чему-то.

— Может, как раз в ущелье? Логика-то у них простая. Они же нас за недоумков держат — и рассуждают соответственно…

— Не уверен, — Скелетон наконец встряхнулся. — И про турбулентности они скорее всего еще не знают. Ущелье представляется им ловушкой.

— Вот-вот! А зубарям — убежищем.

— Как же нам быть?

— Я думаю, что идти туда не стоит. Хватит уже, набегались. И за Ковчег им пора ответить.

— Согласен, — кивнул Тимур. — Пора давать бой. Решающий. Чтобы эти герои уразумели, наконец, кто здесь хозяин.

— Во! Наконец-то слышу правильные речи! — Гольян тряхнул своей пушкой.

— Аккуратнее, воин! — Костя Скелетон оглядел собравшихся. — Словом, делаем так: занимаем позицию в устье ущелья. В случае чего будет где укрыться. Здесь же оставляем засадный полк. Двоих добровольцев. Больше не понадобится. Задача у тех, кто останется, простейшая: во-первых, замаскироваться так, чтобы ни одна змея не заметила. Во-вторых, пропустить этих монстроидов мимо, а когда начнется главная веселуха, проявиться на свет и дать им хорошего пинкаря с тыла.

— И дадим! — Гольян вновь тряхнул оружием.

— Значит, если нет возражений, так и решим. Останешься ты, ну, а с тобой… Эх, мне бы надо остаться, да нельзя.

— Может, Кустаная?

— Кустанай тоже может понадобиться. Будет у нас этаким козырьком в рукаве. В случае чего — вылетит и ошарашит.

— Тогда останемся я и Гольян! — поднял руку Тимур. — Я и с маскировкой справлюсь, и морок наведу, — фиг заметят!

— Только не высовывайтесь прежде времени! — попросил Скелетон. — И под наши стволы не кидайтесь.

— Может, повяжем банданы? — предложил я. — У них свои коды, у нас свои. Быстро они не отреагируют, не успеют.

— Идея неплохая, только из чего мы их сделаем?

— Да хотя бы из моего шарфика! — подала голос Викасик. — Он красный — за версту видно.

— Годится, — Скелетон кивнул. — Вот этим сейчас и займись. Быстренько режь на полосы и раздавай ребятам. И прежде всего — этим, что остаются. Времечко уж больно поджимает. Хунхузы близко…

— Хунхузы? — брови на переносице Гольяна сомкнулись в вопрошающую птичку.

— Хунхузы, гимадрилы, — неважно. Суть ты ведь понял?

— Понял! — Гольян по-солдафонски прищелкнул каблуками.

— Вот и заканчиваем вечер вопросов-ответов. Выбирайте позиции, маскируйтесь. Бой будет жарким…

* * *

Мы лежали среди скал. Ни дать ни взять — греющиеся на солнышке ящерки. Минуя подлесок к нам приближались танки — самые настоящие, гусеничные, словно со старинных гравюр. За ними возникали и вновь пропадали обряженные в камуфляж фигурки. Умело так перемещались — страхуя друг дружку, подолгу на мушке не маяча. Стало быть, спецы. Непуганные, до сегодняшнего дня уверенные в себе на все сто. Да и с кем им доводилось до сих пор встречаться? С европейскими вепрями, приволжскими волками, с уральскими зубарями? В узкую щель между камнями я наблюдал за их передвижениями и пытался представить, о чем они думают. Конечно же, нас они считали врагами, кучкой молодых извергов, сгубивших привычный мир. Но разве это было так? Где простиралась та тонкая грань, делившая нас на своих и чужих?

Мне было горько. Я не чувствовал того радостного упоения, с которым рвался в этот бой тот же Гольян. Да, я тоже хотел отомстить. За Хобота, за Ковчег, за всех тех, кто сгорел вместе с нашим домом. Но я не был уверен, что, нажимая курок, наказываю именно виновников. Как и всякая война, эта война спешила принять уродливые и отталкивающие формы. И снова предлагалось тупо делить всех на своих и чужих. Повязывать шарфики, делать метки, обозначать условными символами. И, увы, не было больше телефона доверия, чтобы задать вопрос и услышать внятный ответ. Как было сказано недавно: время вопросов и ответов завершилось. Наступила пора действовать, а действовать на войне — означает целиться и стрелять.

Самое горькое, что я понимал: все только начинается. Можно было плюнуть на все и нырнуть в Излом, но это ведь был наш мир, это был мир однорукого, и некому было его спасать, кроме нас. Было крайне сомнительно, что подобное начало новой жизни понравится всем ребятам, но мы ведь ничего и не выбирали. И даже однорукий с Хоботом тоже ничего уже не могли выбрать. Время само выбрало нас, и оно же вооружило нас призрачной надеждой.

Мы ждали приближающегося противника, терпеливо ловили на мушки рывками перемещающиеся цели. Мы были готовы к этой войне, и самое грустное таилось в том, что даже малыши за нашими спинами уже не были малышами. На своей наковальне война в несколько взмахов перековывала нас всех в бойцов.

Мы лежали среди жарких, прокаленных солнцем скал — еще живые и не разуверившиеся. Мы ждали приближающегося противника…

Content

Олег Раин
ТЕЛЕФОН ДОВЕРИЯ