Екатерина Барсова

Грааль клана Кеннеди

© Барсова Е., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

В этой книге есть догадки, которые, возможно, приближают к истине.

Но следует помнить, что любое художественное произведение является вымыслом.

Часть первая

Петля прошлого

Пролог

Я не откажусь снова прожить свою жизнь от начала до конца. Я только попрошу права, которым пользуются авторы, исправить во втором издании ошибки первого.

Б. Франклин

США. Даллас.

22 ноября 1963 года

День обещал быть жарким. Даллас. Штат Техас. 22 ноября 1963 года. Этот день войдет в историю, о нем напишут в учебниках. Все до мельчайших подробностей: какая была погода, что передавали с утра по радио и какие настроения царили в Далласе. И конечно, каждое движение ДФК, как называли американского президента, тоже будет тщательно запротоколировано для потомков. Джон Фицджеральд Кеннеди уже вошел в историю. Как президент, провозгласивший новый курс и перемены. Многие были влюблены в президента и обожали его. Многие, но не все…

Сегодня Кеннеди вместе со своей Жаклин приедет в Даллас. Визит в Техас – это один из пунктов по подготовке к президентским выборам 1964 года. Джон Кеннеди пойдет на второй срок. Президент – победитель, президент – ярчайшая звезда своего времени. Не случайно в его любовницах числилась самая легендарная актриса Голливуда – Мэрилин Монро. Мужчина усмехнулся, но тут же посерьезнел.

День сегодня был судьбоносный. Президент уже прибыл в Даллас. В 11.40 самолет с высоким гостем на борту приземлился в далласском аэропорту Лав Филдс. В 11.50 президентский лимузин, где находились супруги Кеннеди и губернатор Техаса с женой, а также двое агентов секретной службы, направился с аэродрома в город…

Маршрут следования кортежа был опубликован в газетах 9 ноября. И каждый желающий мог подробно с ним ознакомиться.

Мужчина посмотрел на часы. Пора! Примерно в 12.30 президентский лимузин проедет мимо школьного книгохранилища, расположенного на углу двух улиц, Хьюстон-стрит и Элм-стрит. И ему непременно нужно быть к этому времени в книгохранилище. Он успевает. У него все расписано не по минутам, а по секундам. Все отработано и выверено. Без ошибок.

Мужчина вышел из дома и закрыл за собой дверь. Сюда он уже не вернется.

Он знал одно. Вскоре в назначенное время раздадутся выстрелы, которые изменят ход мировой истории.

Глава первая

Обратный отсчет

Когда вам становится очень туго, и все оборачивается против вас, и кажется, нет сил терпеть ни одной минуты больше, ни за что не отступайте, именно в такие моменты наступает перелом в борьбе.

Элизабет Бичер-Стоу

Наши дни. Москва

Итак, жизнь не удалась, закончилась, пошла коту под хвост, сделала пике….

Маруся сидела в темноте со стаканом виски и слышала, как ее зубы выбивают мелкую дробь. Она сделала большой глоток спиртного и почувствовала, как зашумело в голове. И пусть! Все, что ей сейчас надо, – это напиться до беспамятства, чтобы голова и все чувства полностью отключились и вместо этого образовалась одна большая пустота. Маруся икнула и посмотрела в стакан. Почти пуст. Вот уже третий вечер она проводит время так и ничуточки не жалеет. Разве ей не все равно?

Все равно. Раз Он… никогда не будет с ней. Он объявил окончательно и бесповоротно. Он решил вернуться в семью, хотя по, большому счету, Марусе ничего никогда и не обещал. Но надежда была всегда. В течение двух с половиной лет надежда то расширялась до размеров Вселенной, которая вбирала в себя их будущие совместные вечера, поездки на море, теплый песочек, кожу, которая мгновенно обгорала и остро пощипывала, и мягкую растопыренную ладошку ребенка… Здесь Маруся обычно зажмуривалась, и ей становилось трудно дышать. Это была почти запрещенная тема. Дочка или сын… Все равно. Но вот ощущение ладошки с крохотными пальчиками было таким живым, таким явным…

Она заплакала, и слезы капали в стакан с виски… И пусть! Окно распахнулось от сильного ветра, занавески надулись пузырем и опали. От ветра легкий пластмассовый стакан с карандашами упал со стола, и карандаши со стуком рассыпались по полу. Вдали протяжно громыхнуло. Гроза! Надо бы закрыть окно. Так всегда Марусю учила бабушка Елизавета Федоровна. Вечная ей память. В грозу нужно окна держать плотно закрытыми, иначе может влететь шаровая молния.

Молния… Ну влетит и влетит, одной жизнью станет меньше, равнодушно подумала Маруся о себе, как о постороннем человеке. Эка невидаль! Зачем вообще жить, если Костя никогда, никогда не будет с ней!

Она заревела с новой силой. Стакан в руке дрожал, Маруся поставила его на стол.

Захотелось налить еще.

Бутылка виски стояла на кухне. Нужно пойти и взять ее. Маруся встала с кресла и неровной походкой направилась на кухню. Небо набухало чернотой, но на горизонте маячили, поблескивали тонкие светло-серые полосы. Маруся, держась руками за стенки, дошла до кухни, не зажигая свет, открыла шкафчик и достала бутылку.

Обратный путь она проделала также впотьмах и, плюхнувшись в кресло, налила себе новую порцию виски.

Громыхнуло уже совсем рядом. Она вжала по давней привычке голову в плечи и замерла. С детства она боялась гроз и, когда они жили на даче, сразу перебиралась в постель к бабушке, шлепая босыми ногами по дощатому полу. Маруся ныряла к ней под одеяло и прижималась, дрожа. Бабушка успокаивала ее, гладила по голове и приговаривала:

– Сейчас она пройдет, потерпи немного…

Бабушки вот уже как пять лет не было.

Резкий дребезжащий звук раздался за окном, а потом – сухой, оглушительно-громкий. И вдруг с оттяжкой ударило так, что окна задребезжали.

– Надо закрыть окно, – пробормотала Маруся.

Она поднялась с кресла, подошла к окну и замерла, завороженная открывшимся зрелищем. Небо было густо-черным, с глубокими синими прожилками. Плотная, непроницаемая чернота, в которой можно увязнуть и утонуть. Протяни руку – и исчезнешь в ней, как в тумане.

Гроза ударила еще раз, второй, третий… Сверкнула молния, разрезая небо ослепительно-белым зигзагом. И как по команде полился сплошной стеной дождь.

Молния ударила снова. И при ее свете Маруся увидела на крыше пятиэтажного дома напротив, около трубы, кота, сидевшего и смотревшего прямо на нее.

«Господи, он же вымокнет», – мелькнуло в голове у Маруси.

Теперь уже громыхнуло совсем рядом: пронзительно, душераздирающе громко, Маруся закричала и, схватившись за край подоконника, опустилась на пол. Молнии вспарывали небо с сухим треском, извиваясь, будто танцуя древний языческий танец, Маруся, преодолевая страх, подняла голову. Теперь ее подбородок был вровень с подоконником. Она посмотрела на крышу дома напротив. Кот исчез.

Маруся закрыла окно, добрела до постели. И провалилась в беспокойный сон.

Утро было не лучше. На работе она написала заявление об увольнении. Начальник, Владлен Сергеевич, смотрел на Марусю недоумевающим взглядом – сотрудник крепкого рекламного агентства вдруг ни с того ни с сего увольняется с работы, да еще в период кризиса. Он посмотрел на нее из-под очков и сказал уверенно:

– Вернешься!

– Не вернусь, – тихо ответила Маруся, сдерживая непрошеные слезы.

– Это еще почему?

– Потому… – выпалила она.

– Крыша поехала?

– Ну… поехала, – призналась она, стискивая руки. – Поехала! – и рассмеялась злым смехом. И как только Маруся сказала это, ей стало легче. «Крыша поехала» – это объяснение всему. Говорят же, что в наше время сойти с ума – проще простого, даже особо напрягаться не стоит: любой пустяк может стать той каплей, переполнившей разум, за которой уже – все…. Психическое отклонение и другое измерение реальности.

– Не дури! – прикрикнул Владлен Сергеевич. – И чего вы только все беситесь? – вздохнул он, как бы разговаривая сам с собой. – Поколение… чокнутых. – Очевидно, он имел в виду свою дочь Милену, великовозрастную девицу семнадцати лет – всю в пирсинге, с коротким ежиком волос, выкрашенных в ядовито-фиолетовый цвет. – Поезжай, отдохни куда-нибудь месячишко-другой, а потом милости просим обратно….

– Нет, – крикнула Маруся, – не надо! Меня не будет…

– Громова! – резко сказал он. – Сейчас у нас один новый проект наклевывается. Только вчера подписали все бумаги. Я думал тебя привлечь. А ты…

В голосе явно звучало: «Предательница, покидаешь нас в ответственную минуту!»

– Владлен Сергеевич! – она прижала руки к груди и умоляюще посмотрела на начальника.

– Ну что Владлен Сергеевич, Громова, что? Говори же, не стесняйся.

Маруся посмотрела на него так, словно видела впервые: своим обликом он напоминал Эркюля Пуаро – маленький, лысенький, с усами и пронзительным взглядом живых карих глаз. Все, кто попадал к нему в орбиту, сразу становились объектом его заботы и внимания. Он принадлежал к тому типу руководителя, который заботится обо всем: о настроении сотрудников, их питании, здоровье и даже личной жизни. Он считал, что сотрудник – это боевая единица, поступившая к нему в полное распоряжение. Он любил ответственность, инициативность (в меру), моментальную исполнительность и то, что он называл, «буйная креативность». Вот за «буйную креативность» или «фонтанирующие идеи» Владлен Сергеевич мог простить многое.

Сотрудников, выдававших «буйную креативность», было всего трое, точнее – двое, потому что третий, Саша Нечипоренко, тихо спивался после того, как от него ушла вторая жена. Первым был Марк Варкушин. Вторым – она, Маруся Громова.

«Головка у тебя светлая, – говорил шеф и пару раз даже погладил Марусю по голове, демонстрируя прямо-таки отеческую любовь и заботу, – только ветреная еще девочка, когда угомонишься – цены тебе не будет».

Сейчас Маруся вспомнила все это, и к горлу подступил комок.

– Я… вам за все благодарна, – выдавила она.

И правда, Владлен Сергеевич возился с ней так, как, наверное, ни с одним сотрудником. Подсовывал разные книжки, заставлял изучать психологию. Причем разные направления: психологию менеджемента, отношений, коммуникаций… Он всегда говорил, что Маруся далеко пойдет.

Их фирма имела солидный вес – особо она нигде не светилась, но ее репутация в нужных кругах была высочайшей. Они были спецами в рекламе и пиаре. А их рекомендации во многом носили уникальный характер. Они могли почти все: от выработки стратегии предвыборной кампании до предложений по продвижению нового товара.

– Это все? – Шеф смотрел на Марусю, сдвинув брови.

Она кивнула. К глазам подступали слезы. И она с трудом держалась, чтобы не разрыдаться. Но если не порвать все нити, связывающие ее с прошлым, то неизвестно, что с ней будет. Только так она сможет спастись после кораблекрушения и выжить.

Шеф резко поставил свою подпись под заявлением и протянул ей.

– Бери. – В голосе была непривычная сухость.

– Спас… сибо… – пробормотала Маруся.

Выйдя с подписанным заявлением, она поняла, что все – свободна. Свободна! От всего!

Маруся заглянула на кухню. Там сидел Марк – весельчак, балагур. Сейчас он был непривычно притихшим. Владлен Сергеевич оборудовал для сотрудников уютную кухоньку со всеми современными чудесами бытовой техники. И даже с суперсовременной машиной для варки кофе. Кухня была отделана в светлых фисташковых тонах. И какое бы у Маруси ни было плохое настроение – здесь она успокаивалась, а после двух чашек капучино с нежнейшей пенкой понемногу приходила в себя.

– Слухами земля полнится. Громова, ты от нас уходишь?

– Ухожу.

– И так внезапно. В чем дело?

– Ни в чем. Личные обстоятельства.

Брови Марка взлетели вверх. Он всегда выглядел как модель с рекламной обложки товаров для молодых и успешных мужчин. Он менял женщин не задумываясь, а они сохли по нему и звонили даже в офис, пока Владлен Сергеевич не объяснил Марку, чтобы тот со своим гаремом разбирался самостоятельно и на стороне. А не на работе. Звонки прекратились.

Марку было тридцать четыре года – высокий, темноволосый, в модных стильных очках, которые, как все подозревали, он носил больше для стиля, чем по причине плохого зрения, волевой подбородок, ослепительно-белые рубашки, модные костюмы, дорогая кожаная обувь… Все в офисе заключали пари, когда же он наконец женится. Но Марк стойко держал оборону.

– Это очень туманно и непонятно. Что-то случилось? – спросил он, понизив голос. – Может быть, я могу чем-то помочь?

Маруся внимательно посмотрела на него. Обычно Марк всегда шутил и подкалывал, но таким серьезным она видела его редко.

– Ну, Марк!.. – Маруся рассмеялась, она смеялась даже тогда, когда Марк насильно усадил ее на стул и налил в стакан воду из кулера. Она смеялась, а потом рыдала и отталкивала от себя стакан с водой. Рыданья кончились внезапно, так же, как и начались.

– Прости, – шмыгнула носом Маруся.

– Вот, возьми, – Марк достал из кармана носовой платок. Платок был таким же белоснежным, как и его сорочки.

Маруся вытерла слезы.

– Совсем расквасилась. Если честно – сама себя презираю.

– За что?

– За все.

– Это из-за мужика?

– Марк, что ты в этом понимаешь?

– Ничего. Вот и пытаюсь понять. Как можно так переживать из-за нашего брата. Мы же все козлы и дебилы, помнишь, как ты однажды сказала?

– Помню, – тихо ответила Маруся. Это было, когда она только-только пришла работать в контору, и Марк по своей всегдашней привычке стал ее обхаживать. Вот тогда-то она и сказала эту фразу:

– Это было давно…

– И с тех пор ты кардинально изменила свое мнение?

Она молчала.

– Все понятно, ты думаешь, мы все тут слепые и глухие… Это тот самый смазливый брюнет, с которым ты однажды пришла на корпоративную вечеринку? Ты на него смотрела такими глазами…

– Какая разница, Марк. Все кончено…

И она всхлипнула.

– Кофейку? – предложил Марк.

После двух чашек кофе Маруся подняла на него глаза.

– Прости, мне так стыдно…

– Все нормально. – Он накрыл ее руку своей. – Может, останешься, а Руська? Мы будем скучать по тебе. Ну как это я приду на работу, а ты меня не подколешь, не опустишь язвительную шуточку. Ты же меня… терпеть не можешь.

– Ну да, – криво улыбнулась она. – А ты этого не забыл.

Было дело, когда она однажды так и брякнула в сердцах: «А Варкушина я терпеть не могу. В печенках он у меня уже сидит».

– Как видишь… – Он снял очки и помахал ими в воздухе.

– Марк! А у тебя плохое зрение, или это ты так? Для понта?

– А… поинтересовалась? Могу доложить: зрение и правда стало портиться. Особенно в последнее время. Ты нашла себе новое место работы?

– Нет, – она мотнула головой. – Я уезжаю.

– Куда?

Маруся поднялась со стула, обернулась в дверях и сказала:

– А куда глаза глядят!

Марусе хотелось уехать куда-нибудь далеко-далеко, так далеко, чтобы не было никаких знакомых – никого и ничего не видеть… Был май, поздняя весна, и все как-то сильно действовало на нервы, не помогали ни чай с ромашкой, ни чашка кипяченого молока – проверенные рецепты ее закадычной подружки в девичестве Нины Семеновой, а ныне Нины Веревкиной – многодетной матери с четырьмя детьми. Все у Нинки было очень складным и входило как одна частица пазла в другую: и муж Петя – работяга, души в ней не чаявший, и дети, которые шли один за другим – Василиса, Алена, Терентий и Григорий… Жили они в тесной квартирке – стояли в очереди на получение жилья. Но и в этой двухкомнатной хрущевке царило веселье, витал запах свежего теста, детский гомон и взрывы смеха.

Сейчас Маруся нечасто виделась с Ниной: на последнем курсе института подруга вышла замуж и с головой ушла в семью. Василисе было шесть лет, Алене – пять, Терентию – четыре, а Григорию – три.

Нина понимала Марусю как никто, но легче от этого не становилось. А все дело в нем – Константине, обаятельном, веселом, красивом парне. У которого была жена и трехлетняя дочка Настя. Он уже два с половиной года исправно морочил Марусе голову, что вот-вот разведется и женится на ней. И она, как дура, верила ему, пока однажды не столкнулась с Костей в парке. Она зашла туда случайно и вдруг увидела их – счастливую семью. Настя сидела на руках папы и сосала леденец. Его жена – блондинка с четким каре в узких брюках и курточке под «леопарда» – шла рядом и о чем-то ему рассказывала. А он… герой Марусиного романа – выглядел каким-то притихшим и серьезным. И не было его звонкого смеха, его волос, откинутых назад, и взгляда, подернутого поволокой. Он и вправду сейчас был другим – семейным…

Маруся стояла и смотрела на них как завороженная, а вокруг нее текла равнодушная толпа, и кто-то толкал ее, наступал на ноги, задевал руками. А она стояла, превратившись в столп.

Он тоже споткнулся об нее взглядом и чуть было не остановился. Но быстро взял себя в руки и резко развернулся в другую сторону. Корабль сменил курс, как сказал бы ее дед, когда-то ходивший в плавание…

– Корабль сменил курс… – шептала она всю ночь, ворочаясь с боку на бок. Все это не доходило до ее сознания, но было чувство вселенской катастрофы и чего-то ужасного, что нельзя исправить или зачеркнуть и жить дальше как ни в чем не бывало.

На другой день Костя позвонил ей и сказал, что нужно объясниться.

– Зачем? – пискнула она.

– Надо.

Не следовало ей ходить на то свидание; шептал же об этом внутренний голос, да что там шептал, кричал! А она, идиотка, поперлась, надеясь непонятно на что – на то, что реки потекут вспять? А зимой расцветут цветы? На что она надеялась, а?.. Хотелось услышать слова: я люблю только тебя, я ухожу из семьи и отныне и навсегда мы будем вместе? Наивная…

И – пошла, обмирая от страха и волнения. Но когда Костя объявил со своей обаятельнейшей улыбкой, что все останется по-старому, она не выдержала:

– По-старому – это как?

Да, Маруся была курицей. Временами овцой пушистой, как говорила ее бабушка. Но характер у нее имелся, и в самый неожиданный момент он вставал во весь рост.

– Все как обычно. – Они сидели на скамейке в парке и пили кофе в стаканчиках.

– Обычно – это что?

Костя пожал плечами и виновато улыбнулся.

– Обычно – это обычно.

– Значит, ты на мне не женишься? – допытывалась Маруся.

Она так и слышала негодующий возглас Нинки: «Громова, ты сошла с ума, разве так можно говорить мужику?» и робкий голос бабушки: «Ну что ж ты ведешь себя так, как девица расхристанная». Но ей было уже все равно.

– Марусь, ну сама посуди… Настюхе три годика, как я могу ее оставить?

– А раньше, значит, мог, когда мне лапшу на уши вешал?

– Я думал… – И здесь он не закончил фразу…

Маруся резко дернула рукой, и черный кофе вылился на белоснежную Костину рубашку. Он вырвался к ней на свидание в обеденный перерыв.

Она встала со скамейки и пошла быстрым шагом, с трудом удерживаясь от рыданий.

Слезы все-таки прорвались наружу, Маруся свернула в какую-то подворотню и рыдала там, забившись в закоулок. Рыдала всю дорогу, когда ехала обратно домой. Бежать, бежать куда глаза глядят. Нужно срочно куда-нибудь уехать.

Дома какое-то время она бесцельно ходила из угла в угол. Затем разделась и юркнула под одеяло. План на завтра был прост. Ей нужно было снять наличность и забронировать тур на две недели на Мальдивы или Сейшелы, и там расслабиться по полной, чтобы в голове осталась лишь пустота и только ненавязчиво, убаюкивая, шелестели волны. Расслабиться, лежать в джакузи или маленьком бассейне и смотреть на океан – без всяких мыслей, пока в глазах не станет темно от напряжения. Просто смотреть. А потом есть фрукты и купаться. А можно и не купаться, просто погрузиться в воду: половина тела на берегу, половина – в океане. И качаться от прилива-отлива, как водоросль.

Это то, что ей сейчас позарез необходимо, – тупой отдых. А что будет дальше, она даже и не хочет загадывать, потому что «завтра» и «дальше» совершенно не для нее. Это для других – для тех, кто может и хочет строить планы. А у нее нет никаких планов, нет завтрашнего дня. Ее будущее украли, укоротили, обкорнали.

Маруся вновь зарыдала. И уткнулась носом в подушку.

– Бабушка, – прошептала она. – Если бы ты только знала, как мне плохо. Твоей Марусе, Русеньке…

С матерью отношения были поверхностными и с годами все более и более сходили на нет, пока не свелись к телефонным звонкам, происходившим строго раз в месяц. Это не считая дня рождения и Нового года. Бабушка всегда была для Маруси самым близким и родным человеком. Мать, оставшись одна после смерти отца, активно устраивала свою жизнь; она хотела жить, а не «догнивать в этой стране». Она так и говорила, оттопырив нижнюю губу, и ее глаза при этом наливались слезами – от жалости к самой себе, от того, что она прозябает с Марусей на руках, а мужа хорошего как нет, так и нет. А на слова бабушки – «неси свою ношу достойно» – мать обычно отмахивалась или начинала плакать. Счастье для матери спустилось сверху, как воздушный шарик, в виде немца Ганса Швеценбомбера. При этом маман своему счастью не верила – она поминутно смеялась, подбегала к зеркалу и лихорадочно поправляла волосы. Когда она объявила, что выходит замуж и уезжает в Германию, Елизавета Федоровна поджала губы, а Маруся ударилась в слезы. Ей почему-то показалось, что мать уезжает куда-то в темный непролазный лес, такой, какой был на картинке к сказке братьев Гримм «Ганс и Гретель», – и уже не вернется.

– Мы скоро уезжаем! – Мать наклонилась к Марусе и потрепала ее по щеке. – Зайчишка!

«Зайчишка» разревелась. Она была уже большой девочкой – девять лет, но не могла себе представить, как она уедет непонятно куда, оторвется от своей любимой бабули. Кончилось тем, что мать уехала одна, потом у нее родился сын и ей стало совсем не до Маруси… А та осталась с бабушкой, не размышляя о том, что жизнь могла сложиться как-то по-другому…

Маруся незаметно уснула. Но сон был беспокойным. Во сне ей снилось, что кто-то бежит за ней, а она мчится изо всех сил, проваливается в какую-то яму, потом выбирается и снова бежит…

Голова утром была тяжелой. Проверив мобильный, Маруся увидела, что звонил Марк. К черту!

Утро она обычно начинала с чашки крепкого кофе. Чашка была большой – пол-литровой, с изображением Биг-Бена. Кофе Маруся пила маленькими глотками, забравшись с ногами на уютную банкетку, прикорнувшую в углу. Включала радио и под монотонные звуки – бу-бу-бу – постепенно просыпалась, оживала, чувствуя, как с каждым глотком в нее вливались силы, и она переполнялась бодростью и радостью, как воздушный шарик, который вот-вот взлетит. Она просыпалась и засыпала с именем Кости, ей почему-то представлялось, что он тоже вспоминает о ней и ворочается с боку на бок. О его жене Маруся старалась никогда не думать, как будто бы ее вовсе не было. Но оказалось, что она все-таки была, это Маруся выдумала себе несуществующую жизнь, расписала ее яркими красками, и – зря! Она, как шарик, сдулась и упала на землю. Все! Слезы капали в чашку с кофе, но начиналась новая жизнь, и надо было составить план действий и неукоснительно его придерживаться. Первым пунктом стояло – УЕХАТЬ.

Маруся заглянула в чашку. Кофе оставался на дне, но голова была тяжелой и сонной. Нужно снять все деньги с карточки и прикинуть: куда она может улететь и насколько. Она возьмет билет в один конец – так проще. И надежней. В смысле, что все контакты с прошлой жизнью окончательно оборвутся, и возвращаться никуда не придется. Да и не ждут ее нигде. И никому она не нужна.

Маруся тряхнула головой. Это, пожалуй, лучший выход.

Она заехала к Нине и рассказала все. Та расцеловала подругу и сказала, что когда одним подлецом в твоей жизни становится меньше – нужно радоваться…

– Ну да… – криво улыбнулась Маруся, накручивая волосы на палец.

– Именно так, – твердо проговорила Нина, прокручивая фарш для котлет. – Съезди куда-нибудь, отдохни….

– Хорошо, – согласилась она. – Я оставлю тебе ключи.

– О’кей. Я буду приходить к тебе и поливать цветок.

– Сделай милость. А то бонсай не доживет до моего столетия.

– Доживет. И бонсай, и ты. Сейчас ученые бьются над продлением жизни. Так что все шансы отпраздновать стольник у нас есть и закатить по этому поводу грандиозную вечеринку с танцами и выпивкой.

– Отлично. Так и запишем в памятном календаре для событий…

– Ты шутишь…

– И что?

– Мне это нравится, – заключила Нина, отправляя ложку фарша в рот.

– Нинка! – с отчаянием закричала Маруся. – У тебя будут, как это… глисты…

– Ни-ког-да. И вообще раньше люди ели сырое мясо, и ничего. А теперь разнежились и обабились. От этого и все проблемы.

И все-таки Маруся решила обмануть подругу. Она скажет ей, что купила путевку в Таиланд, а сама сбежит в другое место. Не хотелось никому давать свои координаты. Сбежать куда глаза глядят. Навсегда. Потом она напишет Нинке письмо. И все объяснит. Но это будет позже.

Наверное, есть люди, которые обладают врожденной интуицией и вообще чувствуют грядущие неприятности и катастрофы. Маруся к числу таких людей явно не относилась. Ну почему она не заметила ноги, торчащие из-под рекламной стойки в углу?! Вернее, заметила краем глаза, но не зафиксировала в мозгу. Торчащие ноги бросились бы в глаза более внимательному человеку, но не ей. Впрочем, она была в таком состоянии все эти дни… Это точно… Эх, курица, как иногда говорила ее закадычная подружка Нинка. Курица и есть! Маруся снимала деньги с банковской карты в универмаге. Никого не было. Ну да, ноги не в счет, тем более что она не обратила на них внимания… И когда деньги крутились в банкомате с легким шелестом, раздался слабый крик слева и звук падающего тела. Маруся обернулась. Около нее упала женщина – лет сорока пяти, растрепанные волосы и испуганный вид. Сумка женщины отлетела к двери. Маруся кинулась поднимать несчастную.

– Ну что же вы так? – пробормотала она. – Больно упали?

– Кажется, подвернулась нога, – хриплым голосом сказала женщина. У нее были крупные руки в золотых кольцах. – На ровном месте, как говорят.

– Ваша сумка. – Маруся подняла сумку с пола и протянула хозяйке.

– Да-да, спасибо, – женщина поднялась и, прижимая к себе сумку, попятилась от Маруси бочком. – Спасибо.

– Да не за что, – Маруся выдавила из себя улыбку. – Больше не падайте.

Женщина ушла. Маруся проводила ее взглядом, и тут ее словно ударило током, и она подскочила к банкомату.

Карточки не было! Не было и денег!

– Бли-и-и-н! – прошептала она пересохшими губами. – Только этого еще не хватало.

Но как же это случилось? Как? И вдруг вспомнились ноги, торчащие из-под плаката, упавшая женщина. Это был заговор мошенников, ее просто разыграли, а она поддалась. Нужно срочно звонить в банк, чтобы заблокировали карту. Трясущимися руками Маруся набирала телефон банка, но почему-то никак не могла дозвониться. Когда же ей ответили, то оказалось поздно, с ее карты сняли всю имевшуюся на тот момент наличность.

Это был КОНЕЦ! Приехали!

Маруся опустилась прямо на стул, где еще недавно сидел мошенник, и разрыдалась. Хорошо, что ее никто не видит. Какая-то девочка лет пяти, привлеченная ее рыданиями, заглянула за ширму, посмотрела на Марусю круглыми карими газами и убежала. Маруся провела рукой по лицу. Мокро! Достала бумажный платок, высморкалась и поехала домой.

«Смерть» – было словом, к которому Маруся примерялась вот уже как часа два. Она приехала домой и поняла, что жизнь зашла в окончательный тупик. Оставалось… что? А может быть, разом покончить с той ненужной опостылевшей жизнью, в которой ее не ждет ничего хорошего? Кости – нет, денег – нет, с работы она уволилась… Смерть – это было знакомо, Маруся уже умирала однажды в детстве, когда прыгнула с обрыва в речку, а там была коряга и длинные водоросли, ударившись о корягу и запутавшись в водорослях, она пошла ко дну; на берегу сначала ничего не поняли, а потом закричали и бросились за ней в воду. И что она помнила от того момента? Только собственную тяжесть и испуг. А потом – удивительную легкость и солнце, просачивающееся сквозь зеленую воду, и этот зеленый свет был таким спокойным, таким ласковым… Говорят, что когда ее вытащили из воды, на губах была улыбка. Ее с трудом откачали, и когда она открыла глаза, соседка тетя Валя перекрестилась, а Маруся спросила громким шепотом: «Что это было?»… И с тех пор Маруся боялась плавать одна. Только с кем-то. Она боялась воды. Боялась глубины…

Но сейчас все по-другому. Маруся глубоко вздохнула, встала на подоконник. Она стояла и смотрела вниз как зачарованная.

Ей почему-то казалось, что это все легко и совсем не страшно и больше не будет слез, нелепых объяснений и жалоб. Сейчас все закончится, шепнул ей внутренний голос. И будет хорошо… Ей осталось сделать последний шаг, но она все медлила и медлила, а по карнизу в доме напротив прошел толстый рыжий кот, взявшийся непонятно откуда, остановился и застыл, глядя на нее. И Маруся тоже стояла на подоконнике и смотрела на него. Ей казалось, что в кошачьих глазах читалось презрение к Марусиному времяпровождению и тому, что могло за ним последовать… Не сочувствие и внимание, а именно презрение. Еще минуту, он повернет голову и пойдет дальше, по своим кошачьим делам, а Маруся останется на подоконнике и сделает шаг вперед. Или не сделает… Или… не… сделает… Почему-то кот изменил ракурс. Еще минуту назад она все видела по-другому, а сейчас… Маруся увидела небо с красноватыми от заката облачками, собственный облупившийся в нескольких местах подоконник, клумбу ярко-желтых цветов, которая сверху смотрелась как желтый одуванчик, она услышала собственный голос, Маруся что-то шептала сама себе, но не могла понять что. То ли она саму себя уговаривала, то ли просила… Порыв ветра взметнул волосы, и они закрыли лицо. Маруся рукой отвела пряди, пошатнулась и схватилась рукой за раму. Рука скользнула по стеклу, и она качнулась назад. Кот исчез.

– Дура! – сказала она уже громко.

Маруся спрыгнула с подоконника и пошла на кухню. Открыла холодильник и увидела, что он пуст. А ей вдруг захотелось приготовить себе мясо с тушеными овощами или, на худой конец, яичницу с беконом и помидорами. Она переоделась и вышла на улицу. Глазами поискала кота. Но его нигде не было…

«Не сквозь землю же он провалился», – подумала Маруся.

Коты не проваливаются. И не исчезают в никуда, они появляются в самые важные моменты твоей жизни. Особенно рыжие…

На всякий случай она обошла вокруг дома. Никого. На лавке около соседнего подъезда сидела старушка. Маруся подошла к ней и спросила про кота.

– Не видела, – сказала та после недолгой паузы. – А зачем он тебе? Много тут всяких котов ходит.

– Просто так….

На это ей ничего не ответили.

Маруся обошла вокруг дома второй раз. Кот исчез, а может быть, это была галлюцинация? Вряд ли… Она ходила по окрестным кварталам и звала «кис-кис». Иногда выбегали черно-белые, серые, полосатые коты и кошки. Но того, единственного, рыжего – не было… Уже начинало темнеть, пора было идти домой. Но ведь дома у Маруси не было. Что такое дом для женщины? Там, где ее любят и ждут. А такого угла у нее нет. Есть стены, холодные неуютные стены, и окна, которые не хочется распахивать, потому что солнечный свет беспощадно высвечивает пустое место рядом с ней в кровати и подушку, мокрую от слез.

Она присела прямо на бордюр и поежилась. Это был момент, когда было непонятно, что делать дальше. Работа, карьера – все расплывалось мутным пятном, как будто было в другой жизни. Не с ней. Она так старательно шла вперед, так радовалась, когда ее хвалили и давали ответственные задания. Ей нравилось чувствовать себя нужной и полезной, быть частью команды. Карьера, статус – это были для нее не пустые отвлеченные слова, а нечто конкретно-осязаемое. Новая машина, новые шмотки, собственное новое отражение в зеркале. Когда подбородок – выше, а глаза блестят ярче. И в большом зеркале отражается тоненькая фигурка, она каждое утро делала па. Вскидывала ногу вверх и улыбалась. Она – победительница.

А завтраки, как она любила эти завтраки… Хорошо поджаренные румяные тосты, мюсли, кофе. И музыка, которая вдохновляла и бодрила, настраивала на новый день, такой щедрый, замечательный, яркий…

И все было хорошо, но черт дернул ее однажды познакомиться с обладателем ярко-синих глаз. Одна мимолетная встреча, и она попала-пропала. И все…

Пронзительное мяуканье вырвало ее из размышлений.

Маруся подняла голову. На дереве что-то смутно белело, и оттуда раздавалось мяуканье.

– Эй, – позвала она. – Кис!

Взбираться на дерево было нелегко, пришлось вспомнить утраченные навыки. Дважды ветка под ней подозрительно скрипела, и Маруся с ужасом представляла, как сук обламывается, и она летит на землю. И в довершение ко всем ее несчастьям приобретает переломы и ушибы. Милая картинка, учитывая, что навещать ее в больнице некому.

«Крепись, Маруська, – говорила она сама себе, стиснув зубы. – Ну, давай же… Давай!»

Кот наблюдал за ней со снисходительным любопытством. Это был он! Рыжий чертяка! Она взяла кота под мышку, теперь спускаться с дерева было еще труднее. И все-таки последняя толстая ветка треснула, и Маруся полетела вниз, не успев даже крикнуть. Она упала и несколько мгновений лежала без движения, кот выскользнул из ее хватки, что-то мягкое и пушистое полоснуло по рукам и исчезло в темноте. Марусе хотелось плакать, досаднее всего было, что кот ускользнул.

– Ну и черт с тобой! – сказала она, вставая и отряхиваясь. – Шляйся по помойкам. Не видать тебе куска колбасы и нежных сливочных сосисок.

Мяуканье раздалось совсем рядом, и Маруся повернула голову. Кот сидел в двух метрах от нее. Наблюдал, склонив голову набок.

– Ты здесь! – обрадовалась Маруся и, схватив, потащила домой. – За мной должочек, дружок, не могу я тебя оставить!

Кот не упирался.

Дома, осмотрев найденыша, Маруся поняла, что он с кем-то подрался. Вырванный сбоку клок шерсти, царапина в опасной близости от глаза, которая кровоточила.

– С кем же ты так? – спросила Маруся. – Чего не поделили? Давай-ка я тебя обмою.

Кот не дался, а молча и серьезно оставил на руке Маруси две непересекающиеся багровые полосы. И тем самым показал, что последнее слово – за ним.

– Ах так! – не сдалась Маруся. – Тогда добро пожаловать в ветеринарку.

В круглосуточной ветеринарной службе врач, толстенький, в очках, объяснил Марусе, что кот здоров, блох нет, повреждения несерьезные, скоро заживут. Он взял новенький паспорт и спросил:

– Как зовут кота? Сейчас мы документ на него заведем.

Маруся стушевалась.

– Я только сегодня его взяла, он бездомный.

– Ну, назовите Мурзик, рыжик…

Маруся сразу вспомнила слова бабушки Елизаветы Федоровны: «Простота – хуже воровства. Не надо упрощаться. Нужно становиться сложнее, интересней. Надо читать книги и быть грамотным человеком. В древности ценили книги. Возьмем Александрийскую библиотеку и ее основателя Деметрия Фалерского»…

– Деметрий. Кота зовут Деметрий. Фамилия Фалерский.

– Фамилия необязательна.

– Нет, все-таки запишите, – настаивала Маруся.

Врач ничему не удивлялся. Видимо, насмотрелся на сумасшедших кошатников.

Он протянул Марусе ветеринарный паспорт со словами:

– Скорейшего выздоровления Деметрию.

Древние греки были стоиками, и кот полностью оправдал их характер, он мужественно терпел, пока Маруся обрабатывала его раны, как ей посоветовал ветеринар. Это было на кухне, Маруся нервничала, что коту будет больно, но тот не показывал признаков волнения. Закончив лечение, она не удержалась и чмокнула кота в нос.

Тот поморщился и чихнул.

– Теперь уже не так страшно отправляться в изгнание, – сказала она. – Деметрий Фалерский бежал из Афин, после того как македонская партия потерпела поражение.

Кот слушал внимательно.

– Молодец! – улыбнулась Маруся. – Внимательный товарищ.

Утром она позвонила на работу и сказала, что готова вернуться в строй, не объяснив почему. Она ожидала от начальника насмешек и подколов. Но Владлен Сергеевич сухо ответил, что она может возвращаться, для нее новое задание, которое ей объяснит Марк Варкушин.

Марк тоже сделал вид, что ничего не было. Деловым тоном объяснил Марусе суть задачи, которая ей предстояла, – нужно было принять участие в работе предвыборного штаба одного крупного приволжского города. Там готовились к избранию нового мэра.

Маруся собралась быстро. Вечером приготовила чемодан, покидала туда вещи. Все упаковывала наспех, решила, что всякие мелочи купит на месте, уже там, в новом городе, где ей предстояло жить…

Уезжать надо было утром. Маруся прошла в комнату к бабушке. Здесь все осталось по-старому, она редко заходила сюда, потому что все напоминало о бабушке, которой уже не было. Когда Маруся натыкалась взглядом на ее вещи, часто начинала плакать. У нее не поднялась рука что-то изменить или выкинуть из комнаты. Около окна почти во всю стену тянулся большой книжный шкаф. Бабушка была специалисткой по английской литературе, и шкаф заполняли издания на эту тему. Маруся вспомнила, что бабушка рассказывала о своей родне. Их предки были из дворян. Но, как и многие в революцию, потеряли все. А интерес к Англии был унаследован почти на генетическом уровне. Бабушка самой Елизаветы Федоровны – умница, красавица – училась в Сорбонне вместе с поэтом Николаем Гумилевым. Была знакома с Папюсом, известным мистиком и оккультистом того времени. Он приезжал в Россию по приглашению императорской семьи, лечил царевича Алексея…

– Бабушка, как жаль, что я так мало знала о тебе, не расспрашивала ни о чем. Если бы можно было повернуть время вспять… – прошептала Маруся. – Я бы все расспросила, как жаль, что люди не понимают скоротечности времени. Кажется, что все еще можно успеть…

Кот зашел за ней в комнату. Прыгнул на стол и, потянувшись за карандашом, лапой свалил его на пол.

– Прекрати! – крикнула Маруся.

Но было уже поздно, кот приземлился на пол и стал играть карандашом, прыгая вокруг него. Карандаш вертелся и катился с легким шелестящим звуком по полу.

Последний рывок, и карандаш закатился под книжный шкаф.

– Ну что ты за тип! – с чувством сказала Маруся. – Теперь нужно лезть, доставать этот карандаш… Не мог остановиться, что ли, вовремя?

Она села на пол и посмотрела на кота. Деметрий с интересом следил за ее манипуляциями, Марусе даже показалось, что кот ухмылялся.

– А ну тебя! – Она легла на пол, чтобы посмотреть, куда закатился карандаш. Под шкафом было темно, карандаш белой стрелкой смутно виднелся в углу. Маруся протянула руку, карандаш лежал на слегка вздувшейся половице, пальцы нащупали что-то шероховатое. Маруся вынула из кармана сотовый и посветила им, как фонариком. В прорези половицы виделось что-то белое. Ей стало интересно.

– Что будем делать, друг? – спросила она кота, усаживаясь на полу.

Кот недовольно щурился. Как все мужчины, он боялся ответственности за принятое решение.

Через минуту решение было найдено. Маруся вынула книги из шкафа, сложив их на кровать, и попыталась сдвинуть его с места.

Шкаф подался не сразу, Маруся постелила под него коврик и стала тихо тащить шкаф по полу.

После она ножом поддела три половицы и обнаружила там тайник.

Листы, свернутые в трубочку. Маруся развернула их и пробежала текст глазами – это был перевод. Английский почерк незнакомый, а перевод был написан рукой бабушки? Она поднесла листы ближе к глазам… Не было ни названия. Ни имени. Просто текст.

«Я решил писать дневник для себя. Все дневники пишут для себя. Но этот будет особенным. Это будет еще один дневник. Или дубль-два. Как письмо неизвестному адресату. Этот дневник станет моим личным средством психотерапии. Он нужен мне, чтобы окончательно исцелиться. Нет-нет, я не болен, я бы никогда не сказал так о себе, просто… Просто иногда мне кажется, что лучше бы было избавиться от некоторых моментов своей жизни, например, провалов в памяти. Я не знаю, когда они начались… И что явилось причиной?

Но я знал, что главные события ждут меня впереди.

И знал, что моя жизнь будет необычной – по-другому быть и не могло.

И я обязательно прославлюсь…

Меня знают, в какой-то степени я уже стал известным.

Но этого мало.

У меня чувство, что я буду держать в руках судьбы мира…

И этот момент наступит довольно скоро…»

Что это? Зачем ей все это сейчас? Маруся села в любимое бабушкино кресло и закрыла глаза… Листки упали на пол, и она не стала их подбирать.

Потом открыла глаза, собрала бумаги, прочитала еще раз уже прочитанный текст. Неожиданно стало любопытно. Маруся решила дочитать все уже на новом месте.

Она вышла из комнаты: под мышкой – кот, в другой руке листы.

Маруся сунула листы в чемодан и закрыла его. Завтра нужно было рано вставать…

Глава вторая

Письмо неизвестному адресату

Глядя назад, очень легко делать выводы: отсюда ясно видны события, которые привели к тому, что рано или поздно должно было случиться… В настоящем поворотные пункты ускользают. Проходят мимо незамеченными. Мы упускаем возможности, принимаем катастрофы за удачи. И только потом какие-то события становятся знаковыми, их называют так историки, пытающиеся придать запутанным клубкам жизни хоть какое-то подобие порядка.

Кейт Мортон. «Когда рассеется туман»

США, 1960 год

Ах, как он любил Америку конца пятидесятых годов! Золотые денечки были для страны! Потом многие, кому довелось жить в Соединенных Штатах в то время, вспоминали о нем с ностальгией. Те времена уже никогда не вернутся, времена кумиров, ярких людей, голливудских звезд, которые были не девчонками и парнями с соседского двора, а настоящими небожителями. И, конечно, она, богиня Голливуда – Мэрилин Монро.

Он был тогда совсем мальчишкой, учился в школе советского посольства в Вашингтоне, и пребывание в Америке стало для него одним из самых ярких и счастливых впечатлений жизни. Отец работал в посольстве, был вечно занят, и они с матерью каждый раз с напряжением и тревогой ожидали его возвращения домой после трудового дня. Кругом были враги, и расслабляться не стоило: мать ужасно боялась, что отец поддастся «прелестям капиталистической жизни» и как-то скомпрометирует себя – либо свяжется с девицей легкого поведения, либо его завербует ЦРУ. Об этом мать однажды сказала ему шепотом, когда он спросил, почему мама ходит заплаканной уже с утра. Но все тревоги и страхи матери он понял гораздо позднее, а тогда просто наслаждался тем, что вел не такую жизнь, как большинство его сверстников в Советском Союзе.

В доме были журналы, которые он мог часами рассматривать – все было незнакомым, ярким, веяло другой жизнью: шикарные автомобили, небоскребы, улыбчивые крепкие мужчины… А девушки! Каждая из них была богиней, достоянной внимания и преклонения. И жгучие брюнетки – решительные, смелые, как Ава Гарднер. Или сладкие карамельные блондинки – как Мэрилин…

А музыка! Джаз…

Эти золотые ноты блюза, которые выводил Би Би Кинг… Они заставляли больно и сладко сжиматься сердце, обещая что-то волшебное и несбыточное. Повзрослев, он не утратил любви к джазу, до сих пор любил его слушать, особенно когда оставался один…

Впервые он услышал имя Кеннеди, когда однажды отец вернулся домой и сказал:

– Джон Кеннеди выдвигается на пост президента США. Этот парень еще даст всем прикурить!

– О чем ты? – откликнулась мать.

– О Кеннеди! Он еще задаст всем шороху. Парень ворвался в политику, растолкав всех локтями. И нажил себе немало друзей и врагов. Он слишком высоко взлетел, а этого не прощают. Но нам вроде бы бояться нечего. С СССР он ссориться не станет, у него куча внутренних проблем, которые он должен решить в первую очередь.

Хотя дети сотрудников посольств и росли в относительной изоляции, все же веяния мира доходили и до них. Иногда он читал газеты, которые приносил отец. Это было так странно – знать, что твоя родина – лучшая страна в мире, страна победившего социализма, а на страницах газет читать о «русской угрозе», о том, что «Советы мечтают установить коммунистические режимы по всему миру», и о чем-то в том же духе.

Отец, к которому он однажды обратился за разъяснениями, ответил:

– Тебе еще рано задумываться о таком. Поговорим позже. Большинство тех, кто пишет на эти темы, никогда не был в СССР и не разбирается в истории и вообще мало в чем разбирается. Журналисты пишут так потому, что это редакционное задание, спущенное сверху. Вот и все.

– А у нас? – шепотом спросил он. – Тоже пишут по заданию сверху?

Отец нахмурился и строго сказал:

– Чтобы я такого больше от тебя не слышал! Никогда!

Вопросы и осадок остались, но спорить с отцом он не решился.

Читая американские газеты и журналы, он словно погружался в другой мир. Впрочем, так оно и было. Этот мир был расцвечен всеми красками, как радуга: красивые девушки, музыка, кайф, легкость и необременительность… Свобода, которая в то время казалась таким сладким и запретным плодом.

Потом он понял, что все имеет и обратную сторону, но тогда об этом не знал…

Он любил смотреть телевизор, когда в кадре появлялся Джон Кеннеди: тот, казалось, сразу занимал собой все пространство. Лучезарная улыбка, взгляд человека, который уверен в себе и лихо обходит на поворотах других, но делает это с такой милой мальчишеской гримасой, что невозможно не поддаться его обаянию… «Я – хороший парень, и, выбрав меня, вы не прогадаете, вы сделаете лучший выбор в своей жизни», – говорил весь его облик.

Он не сразу понял, что влюбился в Кеннеди – точнее, в его образ. Джон Кеннеди выглядел как принц из волшебных сказок. Все развивалось по сказочному сюжету: большая дружная семья, красавица-жена – необычная, с диковатым взглядом, но вместе с тем утонченная аристократка. Они хорошо смотрелись рядом. На него работал весь клан Кеннеди, и Джон обязан был выиграть. Это семейство шумных напористых ирландцев – будто выпавшие из одного гнезда прожорливые алчные птенцы, которым всего было мало – славы, богатства, влияния. Они всерьез намеревались завоевать Америку и шли к своей цели.

Отец непонятно почему ходил то мрачным, то веселым. Эти перемены настроения угадать было трудно. Как он понял, на работе у отца были трудности, связанные как раз с предвыборной кампанией. В Москве думали, чего ожидать от нового кандидата, делали прогнозы, просчитывали ситуации.

Однажды отец сказал, что они едут в Нью-Йорк. Всего на один день.

Он помнит до сих пор этот изумительный Централ-парк в Нью-Йорке, знаменитый мостик, воспетый художниками, темно-синюю гладь озера…

Была осень. Яркая, огненная, по-летнему тихая и солнечная. Листья всевозможных расцветок окрасили город в разные тона, и от этого Нью-Йорк выглядел не высокомерным мегаполисом, а каким-то свежим, юным. Они с отцом сидели на скамейке в парке, открывался прекрасный вид на озеро и город. Отец повернулся к нему и сказал:

– Сейчас я познакомлю тебя с одним человеком. Он очень хороший журналист. Один из лучших в нашей стране. Настоящий профессионал своего дела.

Мальчик с трудом оторвал взгляд от двух девушек, бегавших наперегонки. Девушки весело смеялись, и взрывы смеха доносились до них. Одна была одета во что-то ярко-желтое, другая – в клетчатую юбку и серый пуловер.

– Да? И кто он?

Отец немного помедлил, а потом проговорил:

– Журналист Валерий Корин.

Мальчик сдвинул брови.

– Ты часто говорил о нем. Теперь я вспомнил.

– Да. А теперь пора познакомиться вживую. Он очень занятный человек.

Что имелось в виду под этим словом, отец уточнять не стал.

– Постарайся произвести на него положительное впечатление. Это единственное, о чем я тебя прошу.

– Я понял, пап. – Ему было даже странно, что отец так волнуется. Тогда он не придал этому никакого значения. И только потом понял, почему произвести впечатление на журналиста Корина было важно.

Валерия Корина они увидели издалека. Мужчина шел быстрым шагом, сутулясь, как нахохлившаяся птица, а его серый плащ от порыва ветра напоминал распростертые крылья. Он поднимался к ним на холм, отец еще издалека помахал ему рукой, а тот, приложив руку к глазам козырьком, помахал в ответ. Когда Корин подошел ближе, мальчик поразился: какие у него крупные руки, и лицо, как будто бы его лепил скульптор. Чуть скошенный подбородок и странный взгляд. Чем-то глаза журналиста напоминала рыбьи – в глубине их мерцала сонливость. Но это впечатление было напускным и обманчивым. На самом деле Валерий Игнатьевич ничего не упускал из вида, просто у него был такой имидж: спокойного равнодушного человека, но в реальности он быстро все присекал и моментально анализировал со скоростью лазера. Что со стороны было не видно и не заметно и позволяло ему наблюдать за людьми, не обнаруживая своего интереса.

Корин подошел к ним и вскинул руку вверх.

– Привет, пионер!

– Он уже комсомолец, – сказал отец, чуть ли не заискивающим тоном.

Мальчика это удивило: обычно отец говорил быстро, четко, как диктор на телевидении.

– Как дела?

– Хорошо, – ответил он.

– Чем увлекаешься?

– Дельтапланеризмом. Хочу стать летчиком. Или историком, – немного подумав, добавил мальчик.

– Историк – это хорошо. А журналистом?

– До этого еще далеко, – вставил отец. – Выбор профессии – дело ответственное. Тут нужно с умом подойти, чтобы не ошибиться. Как говорится: семь раз отмерь, один – отрежь. Так что нам торопиться некуда.

– Тоже верно, – кивнул Корин. – Ошибаться нельзя. Вот я знал с детства, что стану журналистом. Нравилось писать: ярко, остро, обо всем, что вокруг нас. Обозначать проблемы, помогать их решать, воспитывать и прославлять человека труда, нашу социалистическую родину. Я всегда знал, что врагов у нас много и с ними нужно беспощадно бороться. Не расслабляться. Мы ведь здесь находимся в стане врага. – При этом глаза ощупывали собеседников. И вдруг без всякого перехода Корин спросил: – А Америка нравится тебе?

– Да. – Но, перехватив укоризненный взгляд отца, мальчик поправился: – Но наша страна лучше.

– Правильно. Так и должно быть. И всегда помни об этом. Не забывай. Впрочем, твой отец и не даст тебе забыть, – сказал журналист с легкой усмешкой.

Мальчику эта усмешка не понравилась, а вот отец отнесся к ней серьезно, даже слишком: он покраснел и странно дернул головой – не то в знак согласия, не то в знак отрицания.

– А кто, по-твоему, победит на выборах? Кто станет президентом США?

Не задумываясь, он выпалил:

– Джон Кеннеди.

– Да ты хорошо в политике разбираешься. Молодец! Ну-с, молодой человек, – теперь Корин смотрел на него насмешливо, – может быть, оставишь нас с отцом наедине? Двум взрослым людям нужно потолковать между собой о взрослых делах. Без свидетелей.

Без свидетелей, резануло его. Как будто бы он был ябедой или стукачом. Он умел хранить секреты и никогда не выдавал их. И прекрасно понимал, что такое настоящий секрет. Иногда отец подходил к нему и говорил: «Я знаю, что ты мужчина и умеешь хранить секреты, я уверен в этом и поэтому могу тебе доверять. Ты же все понимаешь…» Эти слова наполняли его гордостью. Он был нужен отцу, тот доверял ему… Мальчик, как парус, сразу надувался ветром собственной значимости. Отец никогда бы не отослал его. Он знал, что его сын – не предатель. Легкая обида кольнула в сердце. Но отец ласково потрепал его по плечу:

– Иди!

– Да, конечно.

Он побежал по склону холма чуть ли не наперерез двум девчонкам, по-прежнему заразительно смеявшимся. Они мельком посмотрели на него и побежали дальше. У одной из девушек были чуть раскосые глаза и ямочки на щеках. А волосы – рыжие и на солнце казались еще рыжей, как будто кто-то плеснул на них из ведра с краской цвета меда. Он покраснел и отвернулся, а потом сел прямо на траву. Пахло теплом и скошенными травами. Мальчик обернулся и посмотрел на отца, беседовавшего с Кориным. Отец выглядел озабоченным, серьезным, а журналист махал руками, словно разговаривал с глухонемым.

«Странный какой-то, – подумал он, – вроде бы дядька неплохой, но как посмотрит, не по себе становится. Взгляд как иглой протыкает. И почему-то отец его… побаивается. Да-да, несмотря на свой возраст, я вижу, что побаивается. Чудно как-то!»

Он сидел на траве и вдруг неожиданно подумал о своем будущем. В последнее время он стал думать о будущем не отвлеченно, а вполне конкретно, реально. О том, кем он станет, что с ним будет… Больше всего хотелось стать летчиком и смотреть в небо твердым взглядом, прикрывая ладонью глаза от солнца. Летчики – это класс. «Им покоряется стихия» – вспомнил он какой-то плакат из журнала. Но… если совсем честно, и под ложечкой как-то странно засосало… хотелось бы остаться в Америке, в Нью-Йорке. Этот город ошеломлял, он был как пестрый наряд клоуна – яркий, разноцветный… Небоскребы, как огромные карандаши, своими остриями касающиеся неба, жители такие разные: и работники контор – строгие, в галстуках и костюмах, и молодежь в модных джинсах, и девушки на каблучках с пухленькими губами, и негры, которые были ему в диковинку. Один из них играл на саксофоне, он остановился послушать, но отец дернул его за рукав, и они пошли дальше. А жаль! Такая классная музыка лилась из-под пальцев этого старого опухшего негра в пестром балахоне и вязаной шапочке на голове. Мальчик еще раз посмотрел на отца и Корина: все разговаривают. А если все-таки… остаться здесь, в Америке. Но как?

Он выплюнул пожухлую травинку и растянулся на траве. Осеннее солнце было расслабленным, ленивым и грело как бы нехотя. Незаметно дрема сморила его, и он не сразу услышал, как подошел отец.

– Просыпайся, нам пора.

Он открыл глаза и сел, отряхивая брюки.

– Ты один? А где…

– Валерий Игнатьевич уже ушел. Тебе привет передал. Как он тебе? – внезапно спросил отец.

– Нормально. Мы с ним еще увидимся?

– Конечно, хотя, может быть, лучше… – но свою мысль отец не закончил.

А через несколько месяцев всю Америку охватило ликование – президентом стал человек, который обещал перемены. Джон Фицджеральд Кеннеди. 35-й президент США.

Волжский город. Наши дни

В поезде народу было немного. Рядом были свободные места. Маруся поставила переноску с котом на кресло справа. Кот глухо, недовольно поворчал. Маруся наклонилась к нему и шепнула:

– Потерпи, товарищ Фалерский. Скоро будем на месте.

В поезде Маруся подремала, потом проснулась, посмотрела в окно: зеленые деревья, синее небо без облаков – ровная яркая синева… Вспомнила про бумаги, найденные в тайнике, и решила почитать, чтобы скоротать время.

«Вести дневник мне посоветовала моя русская переводчица Римма. То есть не посоветовала, а просто мимоходом сказала, что многие русские писатели вели дневники, и при этом как-то странно посмотрела на меня. В мозгу что-то щелкнуло, и я подумал – почему бы нет? Это мне поможет избавиться от чувства страха. Я знал, что все будет так, как я захочу, но иногда меня терзали сомнения, и я казался самому себе слишком самоуверенным.

Но, наверное, стоит начать с самого начала – с моего детства. Хотя оно было ничем не примечательное. Я даже не могу вспомнить какие-то особо счастливые моменты. Или их не было? А может, они стерлись из памяти. Но так быстро? И что со мной происходит? У меня было два брата? Или один? Вроде с одним я поссорился… Или он умер? И куда деваются люди, которые исчезают из нашей жизни? Но начну строго по порядку. Хотя всю жизнь разрывался между порядком и анархией. Меня принуждали быть как все, вписаться в существующую жизнь, а мне хотелось ее разрушить…

Я родился в Новом Орлеане 8 октября 1939 года. Кроме меня, в семье было еще двое детей – Роберт и Джон. Джон был сводным братом от первого скоротечного брака матери, о котором она практически никогда не говорила.

Самое первое воспоминание моего детства – озабоченное лицо матери, склонившейся надо мной. Она не улыбалась и не выглядела счастливой, а смотрела именно сосредоточенно-озабоченно, словно мать ожидала увидеть кого-то другого вместо меня. А может быть, она была не рада моему рождению? Ведь отец умер, когда я еще не появился на свет. И скорее всего, она уже тогда хотела избавиться от меня, но было уже поздно. Вряд ли ей доставило радость мое появление. Лишняя обуза, лишние хлопоты….

Так мы и смотрели друг на друга. Я – на мать, она – на меня, как будто бы примерялись друг к другу, оценивали и думали, как нам жить вместе. Смешно сказать, но почему-то я думаю, что все было именно так. Говорят, что младенцы мало что соображают – это неправда, просто они не могут выразить словами. А потом случилось и вовсе не понятное – горячая слеза упала мне прямо на лицо, и я недовольно поморщился. Мать смотрела на меня с тревогой, и я было собирался заплакать, но почему-то затих. Я вдруг понял свою глубочайшую ненужность никому. Я не мог это выразить ни словами, ни чувствами, наверное, только чувствовал кожей. Да, именно так, нутром и кожей я понял это. И понял, что так будет всю мою жизнь. Наконец робкая улыбка появилась на лице матери, а я закрыл глаза. Я ей не верил, мне хотелось остаться одному. Если бы кто-то прочитал мой дневник, но я знаю, что этого никогда не будет, он бы сказал, что я крейзи, сумасшедший, и мое место в психушке. Или что я все придумал. Но клянусь: все было именно так.

Позже я понял, почему плакала мать и почему я закрыл глаза. Это было неосознанным движением – стремлением отгородиться от всего мира, которому я был не нужен.

Мать воспитывала детей одна и меня, двухлетнего, была вынуждена отдать в детский дом, где я провел тринадцать месяцев.

Я был там совсем один в чужом пространстве и с чужими людьми. И руки, которые прикасались ко мне, были холодными. И этот холод от прикосновений я запомнил навсегда. На всю жизнь.

Потом мы колесили по Америке, постоянно переезжая с места на место, нигде не задерживаясь и не пуская корни. У меня не было своего дома, дома, о котором я мечтал. Я ненавидел окружающую действительность, раз уж она не дала мне того, что я хотел.

Мать работала как каторжная, чтобы прокормить семью, и у нее не было времени на то, чтобы общаться с нами, своими детьми, разговаривать по душам… Но вряд ли мать вообще была на это способна. Она была яркой, сильной, волевой, принимала решения импульсивно, не задумываясь о последствиях. И еще она очень хотела выбиться из нищеты, но у нее плохо получалось. Она любила моего отца, но семейное счастье длилось недолго… Словом, она была невезучей женщиной, хотя упорно не хотела признаваться в этом.

Ей даже удалось выйти замуж в третий раз, но и новый брак был обречен. Яркая умная женщина, она не могла найти себя ни в личной жизни, ни в работе. Что могла предложить Америка в те годы женщине? Практически ничего. В то время царил культ домохозяйки, воспитывающей детей-ангелочков, когда муж был на работе и зарабатывал деньги, необходимые семье. А если мужа не было и женщина не обладала престижной профессией, то дела ее шли совсем плохо. Как у моей матери.

Мои старшие братья учились в военной школе, и когда ее окончили, вернулись к матери, мы снова жили вместе. Учился я неплохо, но терпеть не мог математику, лучше дело обстояло с гуманитарными предметами.

Я научился обходиться без людей и привык к одиночеству. Меня не тянуло в общество. Пример моей матери доказал: надеяться нужно только на себя. Люди всегда подведут. Когда ты постоянно переезжаешь с места на место – лучше ни к кому не привязываться, так ты не будешь потом переживать».

Маруся задумалась. Повертела листы бумаги. Интересно, что это? И почему бабушка спрятала эти записи? Она наморщила лоб. Возможно, это книга? В то время интересную запрещенную литературу перепечатывали и отдавали друг другу под страшным секретом. Были диссиденты, которые хранили запрещенную в СССР литературу, например, «Архипелаг ГУЛАГ». Может быть, это запрещенный текст? Но СССР уже давно не было, а бумаги оставались в тайнике. Бабушка могла забыть о них? Хотя она на память никогда не жаловалась. Непонятно…

Маруся еще раз пробежала глазами текст – писавший утверждал, что он родился в Новом Орлеане в 1939 году. Можно попробовать задать поиск в Интернете. Маруся вынула из сумки телефон. Но Интернет в поезде ловился плохо. После нескольких безуспешных пыток поймать Сеть Маруся решила пока отложить этот вопрос.

Она засунула листы в боковой карман чемодана. Поезд уже подъезжал к городу…

На вокзале Маруся поймала такси и попросила отвезти ее в центр. На первое время она собиралась снять гостиницу. А потом посмотреть, что и как.

Деметрий недовольно пробурчал, когда перевозка была втиснута между ее боком и сумкой. Маруся из-за кота села на заднее сиденье.

– Потерпи! – шепнула она. – Скоро будем на месте.

Недовольный взгляд кота был ответом.

– Ну что, поехали? – спросил шофер, смотря на нее в верхнее зеркальце.

– Поехали!

Мимо проплывал город: высотки окраин сменились историческими кварталами: двух-трехэтажная постройка, нежно-голубые и бледно-желтые домики, лепнина, балкончики….

– Вы тут впервые?

– Впервые….

– По делам или как?

– Пока не знаю.

– Это как? – удивился шофер.

Она рассмеялась.

– А вот так… – Ничего объяснять не хотелось.

Между двумя домами в глубине за зеленой оградой показался одноэтажный домик с пышной красной геранью на окне. Рядом с геранью стояла плетеная корзинка, а в ней – мотки пряжи: голубые, желтые, бордовые… Такая же корзинка была у ее бабушки Елизаветы Федоровны….

– Стойте! – крикнула она. – Остановитесь.

– Мы еще до центра не доехали.

– Не надо. Остановите здесь. Я выхожу…

Шофер недоуменно пожал плечами.

– Нужно крюк сделать, тут и парковаться нельзя.

– Ну так сделайте….

Машина остановилась недалеко от чугунной ограды.

Чемодан был вынут из багажника, одна сумка через плечо, в руках переноска.

– С вас – триста рублей. Вот телефончик, если что, звоните… – Шофер был немолодым, с обвисшими усами и выщербленным зубом спереди.

– Спасибочки.

Машина уехала, а Маруся сделала два шага вперед.

– И что нас там ждет, Деметрий? – спросила она вслух. Мимо прокатил мальчишка на велосипеде. Он вильнул и чуть не выпустил руль из рук.

Маруся опустила глаз и увидела, что Деметрий прижался мордой к решетке и открыл рот. Как в фильме ужасов.

Мальчишка загляделся на кота…

Маруся толкнула калитку и оказалась в небольшом красивом дворике с двумя клумбами. Зеленая травяная дорожка, весело петляя, шла к дому. Она поставила чемодан на газон и направилась к домику. Дверь распахнулась; пожилая женщина, возникшая на пороге, ничем не напоминала ее бабушку: высокую, худую, с аккуратно уложенными волосами. Нет, старушка, стоявшая перед ней, была плотной, низенькой, с круглым лицом, на щеках две ямочки. Одета в пестрое платье, а в правой руке держала половник.

– Вы к кому?

– К вам. Вы жилье не сдаете?

– Нет.

– Жаль, – вздохнула Маруся. – Я хотела у вас остановиться. Мне очень домик понравился.

– Приезжая?

– Да.

– Надолго?

– Пока не знаю.

– Заходи, чай попьешь, а там видно будет.

– Я не одна.

– А с кем? – не поняла женщина.

– С котом. Деметрием.

– Да ну! А что за кот?

Маруся выпустила Деметрия из сумки, и тот некоторое время сидел, недовольно щурясь от света, потом чихнул и, задрав хвост, прошелся.

– Красавец!

Рыжая шерстка блестела, переливалась на солнце.

– Пусть он пока у вас погуляет.

– Да пусть гуляет. Не жалко.

Домик внутри был волшебный: печка с изразцами, огромный самовар в углу, на стенах декоративные тарелки с видами города и большой сотканный из лоскутков петух.

Чай был горячим, с баранками и пирогами. Маруся пила чай, обжигаясь, дула на кипяток.

– Ну рассказывай теперь. Зачем к нам приехала?

Маруся неожиданно для себя рассказала Капитолине Михайловне – так звали старушку – практически все. И про подлеца Константина, и собственное отчаяние, и бесперспективность жизни. Она так и выговорила, без запинки, два раза: «бесперспективность»… И заплакала, хлюпая носом. Стало себя жалко.

– Ох, какие же вы все глупые, – протянула Капитолина Михайловна. – Глупые-преглупые. Раз любовь кончилась, так и жизнь закончилась. Так, что ли?

Маруся заревела в полный голос.

– Ладно, допивай чай, отдохни, а потом решим, что с тобой делать. Сейчас пообедаем с тобой.

– Да я не хочу, аппетита нет никакого.

– Как это нет? А картошечка рассыпчатая, огурчики малосольные, грибочки маринованные, рыбка свежая… Борис Семеныч принес. А ты – аппетита нет…

Капитолина Михайловна расставляла тарелки с едой на столе: все лоснилось, пахло, источало ароматы, выглядело, как на голландских натюрмортах… И – да: картошечка таяла во рту, огурчик хрустел на зубах, от грибочков текли слюнки, а рыбка….

– Можно еще рыбки? – попросила с набитым ртом Маруся и смутилась. – Ой, я, наверное, что-то не то сказала. Снахальничала…

– Все нормально. Рыбки ешь сколько сможешь. Борис Семеныч еще наловит.

Маруся не помнила, как она дошла до кровати, а потом рухнула во что-то мягкое, пышное и уснула…

Проснулась она от того, что отчаянно мяукали. Маруся открыла глаза. На подоконнике сидел Деметрий и издавал истошные звуки.

– Ты как? – спросила Маруся и, вскочив с кровати, подошла к подоконнику.

За окном был сад. Маленький, но настоящий. Две огромные яблони, одна из которых своей тяжелой веткой с налитыми зелено-красными яблоками почти дотягивалась до подоконника, другая росла поодаль. Стояла еще ива с плакучими ветвями и декоративный прудик с искусственными утками.

– Маруся! С добрым утром! Проснулась? – услышала она голос Капитолины Михайловны. – Тогда сейчас чайник поставлю.

За чаем Маруся сидела, сжавшись: было жаль покидать этот домик.

– Деметрий вас не беспокоил?

– Кот-то? – откликнулась хозяйка. – Нет. – И улыбнулась: ямочки на щеках обозначились еще сильней. – Он всю ночь гулял. Пришел под утро, весь в росе. Кофе или чай?

– Кофе, если можно.

– Можно, отчего ж нельзя.

Когда завтрак был закончен, Маруся встала.

– Спасибо, сколько я вам должна?

– Нисколько, сядь. В общем, так, – протянула Капитолина Михайловна. – Живи пока у меня. Правда, комнатка, как ты видела, маленькая. Особых удобств нет. Так что, если вдруг захочешь в гостиницу или в более современные условия, обижаться не стану. Плата моя – десять тысяч рублей в месяц. Вместе с едой – пятнадцать. Но особых разносолов не жди. Выбирай! Подумай, что тебе подходит: мой дом или гостиница.

– Я согласна, – закивала Маруся. – Мне у вас очень нравится. А кот?

– Пусть живет… Ничего страшного. Он – парень, судя по всему, самостоятельный.

Маруся провела ладонью по волосам. Пора приступать к новой работе. Она вспомнила про бабушкины бумаги. «Новый Орлеан, 1939 год», – всплыло в памяти.

Новый Орлеан, 1939 год.

Маруся прошла в свою комнату и, взяв в руки телефон, забила в поисковике, и ей высветилось: Освальд Ли Харви – убийца президента Кеннеди…

Как странно! Почему у бабушки хранился его тайный дневник? Как он к ней попал? И почему бабушка никогда о нем не упоминала? Она его переводила?

Маруся взяла блокнот и сделала там пометку, написав: бабушка, Освальд Ли Харви. Как все это странно! И ничего на ум не шло! Какая-то непонятная загадка!

Она тряхнула головой и решила сосредоточиться на сегодняшнем дне и работе.

Маруся нашла в списке контактов телефон секретаря Королькова и набрала номер.

Двухэтажный особнячок – здание начала прошлого или конца позапрошлого века, выкрашенное в бледно-голубой цвет, – прятался в глубине двора за раскидистыми кустами сирени. Крылечко было оформлено затейливым козырьком с завитушками. Дверь закрыта. Маруся нажала на кнопку звонка-домофона, но не успели ей ответить, как дверь распахнулась, и выскочила тоненькая заплаканная брюнетка с распущенными волосами. Мелькнула короткая черная юбка и белая блузка. Маруся стояла и смотрела ей вслед.

Выбежав за ворота, девица повернула направо и скрылась с Марусиных глаз.

– Где она? – услышала Маруся позади себя зычный рык.

Она обернулась.

Прямо перед ней высился охранник.

– Там, – махнула рукой Маруся, – побежала направо.

– Ясно дело. А ты куда?

– К вам.

– К «вам» не бывает, – назидательно сказал охранник. – Конкретно к кому.

– Ну… к Королькову.

– К самому ПашСергеичу?

– Да.

– А от кого?

Марусе стало смешно.

– Можно пройти и все объяснить самому Королькову? А то я здесь стою и теряю время. Меня направили из Москвы, по договоренности.

– Так бы и сказала. Проходи, – и охранник отошел в сторону, освобождая путь.

В особняке пахло кофе и еще чем-то сладким, похожим на ваниль.

– Вторая дверь слева, – крикнул охранник. – Не ошибешься.

В комнате, куда вошла Маруся, находились трое. И, судя по всему, они о чем-то спорили, потому что из-за двери она услышала голоса на повышенных тонах, но стоило ей войти – все стихли.

За столом сидел Корольков, Маруся узнала его, утром она нашла фото в Интернете – светло-русые волосы зачесаны назад и открывают высокий лоб. Серые глаза, чувственные губы, на подбородке ямочка.

Он был генеральным директором строительной компании «АМТЕК», президентом банка «Волжский купец», а также был председателем культурного фестиваля «Волжские зори», кроме этого, в его ведении имелся еще ряд компаний и предприятий. И вот теперь Корольков выдвинул свою кандидатуру в мэры.

Другой мужчина сидел, положив ноги на стол, спиной к Марусе. И при ее появлении даже не повернулся. Третьей была женщина – лет тридцати пяти, плотная блондинка в синем костюме. С тяжелым взглядом, она была довольно красива, но вся ее красота казалась тяжелой, и сразу бросалось в глаза, что ей приходится бороться с весом. Волосы забраны в пучок, глаза подведены синими стрелками.

– Вы к кому, девушка? – обратилась к Марусе блондинка.

– К Королькову. Из Москвы.

– А, вы… новая помощница, – улыбнулся Корольков. – Прошу в нашу команду.

Когда Корольков улыбался, то улыбка вспыхивала и освещала лицо: она играла-порхала на губах, таилась в глазах… Эта улыбка манила и притягивала людей, они ныряли в море обаяния, не в силах оттуда вынырнуть.

Парень, сидевший в кресле, резко крутанулся и уставился на Марусю. Ему было двадцать три – двадцать четыре года. Тонкие черты лица, тонкие губы, торчащий кадык и язвительный взгляд светлых глаз.

– Паш! А кого нам прислали? – громко задал он вопрос, словно Маруси и не было.

– Дэн, не придуривайся, нам кого попало порекомендовать не могли. Это во-первых. А во-вторых, так говорить при даме невежливо. Риточка, организуй чай… Вас как зовут?

– Маруся, Мария…

Дэн посмотрел в потолок и фыркнул, словно видел там что-то смешное.

– Ма-ру-ся! Что за имя! Боже мой! – воскликнул он, воздевая руки вверх.

– Дэн, брось! Не паясничай. Не обращайте на него внимания. – Корольков снова блеснул-сверкнул ослепительной улыбкой. – Он – парень хороший, но немного… хулиган.

Взяв со стола стрелу дартса, Дэн запустил ее в круг. Стрела точно попала в яблочко.

– Браво! – захлопал Дэн самому себе.

– Вам кофе? Или чай? – поднялась со стула Маргарита. – С молоком? Без? С сахаром?

– Кофе. Без сахара и без молока.

Когда-то она прочитала, что, если хочешь произвести впечатление, то нужно заказывать кофе без молока и без сахара, тогда у людей о тебе складывается впечатление как о решительном и волевом человеке.

– Опа! – захлопал в ладоши Дэн. – Крутая женщина. Респект. И уважуха.

«Шут гороховый» – говорила про таких бабушка. Но шут играл свою роль сознательно, напоказ…

Маргарита, слегка вильнув бедрами, направилась в соседнюю комнату, где, очевидно, была кухня.

– Ну что, – Павел Эдуардович протянул руку, – будем знакомы, Маруся.

После того как Маргарита принесла кофе, кстати превосходный, Марусю подвергли перекрестному обстрелу. Но она выдавала ровно столько информации, сколько было нужно. Корольков одобрительно кивал, Маргарита что-то все время высматривала в айпаде, а Дэн крутился в кресле, изредка вскидывая на нее глаза.

– Ну что ж, – сказал Павел, когда она закончила, и после этого начались вопросы с подковыркой. Замужем или нет? – это Дэн. Работала ли она когда-нибудь с политиками и вообще с политической рекламой – это Корольков. Какая у нее концепция предвыборной кампании – это Маргарита.

На все вопросы Маруся ответила подробно и обстоятельно. Ее ответы вызвали разную реакцию. Корольков слушал внимательно, слегка постукивая карандашом по столу. Дэн сидел, глядя прямо перед собой, сложив руки домиком. Маргарита покусывала губы.

– Ну что ж, – проговорил Корольков, когда она закончила. – Все вроде логично и правильно. Наш человек. Из нашей команды, – подчеркнул он. – Такие люди нам нужны. А что ты скажешь, Дэн?

– Ну… – Дэн крутанулся в кресле, сделав полный оборот. – Поживем – увидим.

– Маргарита?

– Пока вопросов нет.

– Тогда Маргарита введет вас в курс дела, а мы с Денисом поедем по делам. А у вас ко мне вопросы есть? – Светлые глаза Королькова встретились с ее глазами. На секунду Маруся окунулась в этот ласковый манящий огонек и тут же судорожно сглотнула.

«Нет уж, голубушка, второй раз не обжигайся! Ты только что получила нокаут. Приди в себя, а потом, это твоя работа, ты откомандирована сюда для дела»…

Она помедлила, а потом спросила:

– С каким перевесом голосов вы планируете победить?

Вопрос был явно провокационный. Ее шеф учил так: подобные вопросы немного выбивают человека из колеи. Он ерзает, пытается обрести опору… Может подумать, что перед ним провокатор чистой воды… Но главное – задать вопрос и увидеть реакцию. И получить ответ. Или не получить. Из чего тоже можно сделать выводы.

Брови Королькова взлетели вверх.

– Мы не занимаемся гаданием на кофейной гуще, – сухо сказала Маргарита. – Мы – серьезные люди, а не всякие пустышки.

– Тише, Маргарита! – улыбнулся Корольков. – Победа нам, конечно, нужна. Это наша цель. А цифры…

– Мы нарисуем любые, – подхватил Денис и улыбнулся Марусе. – Разумеется, с вашей помощью.

– Дэн! – кратко бросил Корольков. – Поехали!

Он встал, Маруся тоже поднялась.

После обмена рукопожатиями, то есть руку пожал только Корольков, Дэн просто отсалютовал, мужчины вышли, и Маруся с Маргаритой остались одни.

– Теперь можно расслабиться, – улыбнулась ей Маргарита. – Ну что, хлопнем по стопочке!

«Если тебя вовлекают в неформальную обстановку – подумай, зачем! Так проще всего установить контакт и втянуть в доверительные отношения. Только ты расслабишься, так тебя и съедят. Сразу и даже не поморщатся» – так ее учил шеф, Владлен Сергеевич.

– Я пью умеренно.

– У каждого своя умеренность, – подмигнула Маргарита. – Главное – определить ее границы.

За столом Маруся узнала много нового и интересного: оказывается, город – гадюшник, где сцепились разные группировки и влиятельные силы. Завод по производству иномарок собирались банкротить, а такой лакомый кусочек, как алюминиевый завод, – выставить на продажу. Как только Корольков объявил о выдвижении своей кандидатуры на предстоящих выборах, так и понеслось, сказала ей Маргарита. Понимают, что в случае победы грядет крупная перестановка сил, ну и передел собственности, понизив голос, добавила она, словно их могли услышать. Маруся, странное дело, почти не пьянела. Пару раз ей показалось, что Маргарита смотрит на нее внимательным, изучающим взглядом.

Несмотря на попытки Маргариты ее прощупать, Маруся не поддавалась. Насчет своей личной жизни и работы не распространялась, и, похоже, Маргарита осталась раздосадована.

– По домам! – скомандовала Маргарита. – Завтра приходишь сюда к девяти.

– Буду вовремя, – пообещала Маруся.

Маруся вышла за дверь, потопала каблуками, потом сняла туфли и прокралась к двери. Маргарита с кем-то разговаривала по телефону, довольно громко. Видимо, она была уверена, что Маруся уже ушла.

– Девица вроде чистая, но кто ее знает… Во всяком случае, глаз лишний не помешает. На нас сейчас все прут как танки. Надеюсь, ты понимаешь. Я сейчас никому не верю. Ни-ко-му, – подчеркнула Маргарита. – А потом, ты же знаешь, у нас есть информация, что к нам в штаб подошлют «крота». Так что мотай на ус. Неизвестно, кто за ней стоит и зачем она подослана…

Глава третья

Тот, кто приходит после

Семена грядущих событий мы носим в себе. Они лежат и ждут до срока – и вдруг пускаются в рост по собственным законам.

Лоррен Даррелл.

Александрийский квартет. Клеа

США. 1961 год

Кеннеди выиграл президентские выборы, и на Америку опустилось всеобщее ликование. Как будто бы сверху прилетели ангелы с белыми крыльями за спиной и раздали всем жителям леденцы: на лицах американцев поселилось выражение сладостного восторга. Джон был свойским парнем, и все воспринимали его именно таким. От него ждали перемен, и новоиспеченный президент был обязан оправдать ожидания нации. Американцы хотели новых веяний в политике, поворотов, свежего ветра…

Семья Кеннеди была олицетворением американской мечты в ее чистом, незамутненном варианте. Принадлежали к числу тех, кто прибыл на континент в поисках лучшей доли. Правда, это относилось к их предку – ирландскому иммигранту Патрику Кеннеди, прибывшему в Америку в 1840 году. Патрик женился и в конце концов осел в Бостоне – красивом городе на Восточном побережье США. Прожил в Америке он недолго – десять лет, эпидемия холеры забрала его жизнь. Особых богатств не накопил, так что его вдове пришлось весьма туго. Но сын ирландского иммигранта оказался предприимчивым юнцом. Уже к тридцати годам Патрик Джозеф Кеннеди организовал в своем городе торговлю спиртным, разбогател и стал уважаемым человеком. Патрик Джозеф Кеннеди разумно посчитал, что политическая деятельность позволит ему обрести еще больший социальный статус, и вступил в Бостонский клуб демократов, а впоследствии был избран в сенат штата Массачусетс.

Его женитьба также помогла ему упрочить положение в обществе. Он женился на дочери мэра Бостона.

Джозеф строил свою империю и преуспевал в этом. В рамках алкогольного бизнеса ему стало тесно, и он занялся банковской деятельностью.

В середине двадцатых годов семья Кеннеди перебралась в Нью-Йорк. Дети рождались один за другим, девять человек – это был настоящий боевой и сплоченный клан. А Джозеф обратил внимание на кинобизнес и стал вкладывать в него деньги. Вот отсюда и наследственная тяга к актрисам у Джона Кеннеди – его отец не пропускал ни одной хорошенькой девушки.

Новый виток в биографии нью-йоркского миллионера наступил, когда Джозеф подружился с Франклином Рузвельтом и спонсировал его президентскую кампанию. Дважды он поддерживал Рузвельта в надежде получить хороший пост в правительстве или среди дипломатов. Рузвельт отблагодарил своего друга и спонсора и дал ему вожделенный пост посла в Великобритании.

Четыре года Кеннеди-старший жил в Лондоне, стараясь проводить политику изоляционизма. Его упрекали даже в симпатиях к Гитлеру и в конце концов отозвали обратно в США…

Война нанесла клану Кеннеди сильный удар. Старший сын, на которого Джозеф возлагал большие надежды, погиб как герой при выполнении боевого задания: он служил в авиации, и ему надлежало уничтожить пусковые установки «ФАУ-1», обстреливавшие Лондон. Смерть первенца означало одно – что теперь все ожидания будут связаны со вторым сыном, Джоном Фицджеральдом Кеннеди. А учитывая амбиции «посла», как называли в кругу семьи Джозефа Кеннеди, речь могла идти только о большой политике. О посте президента США…

Джон Кеннеди должен был, нет, просто был обязан оправдать ожидания клана Кеннеди. Но у него в жизни складывалось все не так просто, как казалось на первый взгляд. У Джона были проблемы со здоровьем, и поначалу он совсем не интересовался политикой. Но он был Кеннеди, а Кеннеди во всем стремились становиться первыми. Джозеф требовал этого. Дети обязаны были побеждать в спортивных соревнованиях, быть первыми в учебе. Словом, победителями всегда и во всем.

После смерти старшего брата на плечи Джона легла обязанность штурмовать политический Олимп. Он тоже, как и брат, участвовал в военных действиях, но служил не в авиации, а в военно-морском флоте. Ничем особенным он не отличился, правда, один эпизод чуть не стоил Джону жизни. И его спасение было почти чудом. Но впоследствии это использовали во время выборов. Джон Кеннеди предстал перед своей аудиторией настоящим военным героем. Но в жизни Джона интересовала вовсе не политика, а женщины и вечеринки… И только воля отца подвигла его принять участие в борьбе за пост сенатора… Так начиналась политическая карьера Джона Кеннади.

Огромную роль для роста популярности ДФК сыграли два фактора: телевидение и его женитьба.

Телевидение высветило обаяние молодого Кеннеди, его харизму, лучезарную улыбку. Все кандидаты на его фоне были как бледные тени. Телевидение сделало Кеннеди принцем из сказки.

А женитьба на Жаклин Бувье только утвердила его в этом образе. Необычная красота Жаклин и ее утонченность делали ее принцессой. Пара получилась очень яркая, они приковывали к себе всеобщее внимание. На Джона работал весь клан, связи отца, фамилия…

И в 1960 году Кеннеди вырвал победу у ставленника республиканцев – Ричарда Никсона.

Джон Кеннеди был первый президент-католик и самый молодой президент в истории Америки.

Перемены начались и в Белом доме. Правда, Жаклин Кеннеди в отличие от Джона не собиралась быть «своей». Со всем миром она держала четкую дистанцию. Джеки, как называли Жаклин, сделалась новой иконой Америки: ей подражали, обсуждали, восхищались ее стилем, умением преподнести себя, аристократизмом.

Джон и Джеки Кеннеди были слишком разными, но о том, что отношения между супругами были натянутыми, заговорили гораздо позже.

А в тот период все казалось безоблачным. Джон ввязался в политику, и семья Кеннеди увеличила содержание Джеки, только чтобы она не разводилась с Джоном, а выглядела как образцовая американская жена. Хотя клан Кеннеди супругу Джона не принял и она была им чужой, об этом не распространялись. Семейные тайны не подлежали разглашению.

Джеки была индивидуалисткой до мозга костей, но ее нельзя было назвать бесчувственной или неэмоциональной, просто она прятала все глубоко внутри. Она нежно любила своего отца – Джона Бувье, близкие и друзья называли его Черный Джек, с матерью у нее отношения были натянутыми, и всю жизнь Джеки была привязана к сестре. Можно сказать, сестра Ли была ее единственной настоящей подругой.

Джон играл роль демократа, «своего парня», Джеки – аристократки, но вместе они хорошо смотрелись. Ее популярность росла. Когда Кеннеди посетили Париж, то Джон шутливо сказал: «Я – человек, который сопровождает Жаклин Кеннеди», – тем самым отдавая должное ее известности.

* * *

Рвение, с которым Джон Кеннеди взялся за реформы, были не по нраву слишком многим. Он слышал, как отец говорил матери: «Рьяно берет ирландец, слишком рьяно»… Мать что-то отвечала, но он не слышал, что….

С Кориным они встречались еще несколько раз, тот почему-то упорно называл его «пионЭром». «Ну что, как дела, пионэр?» – интересовался он, внимательно глядя в глаза. От этого взгляда хотелось ускользнуть, спрятаться. Но это было невозможно.

Как-то он спросил отца: чем же примечателен Валерий Корин? Отец вздохнул и долго молчал. Он не стал повторно задавать вопрос, что-то мешало сделать это. Он терпеливо ждал ответа.

– Хороший журналист. – И снова пауза. – Вырастешь, познакомишься более детально.

– Понятно, пап. – Хотя вопросы остались, но он лишний раз научился держать их при себе.

Один раз Корин зашел к ним домой, расположился вместе с отцом в гостиной. От сквозняка неплотно прикрытая дверь открылась. Он подошел ближе, очень хотелось узнать, о чем они говорят.

Отец и Корин сидели вполоборота к двери и видеть его не могли. Он невольно приник к щели, чтобы лучше слышать…

– Есть один парень… – донесся голос Корина. – Живет сейчас у нас в СССР. Ли Освальд…

Волжский город. Наши дни

Домой Маруся вернулась поздно. На пути ей попалась фирма по аренде автомобилей, и она присмотрела себе симпатичный «BMW» светло-серебристого цвета. Маруся подумала, что так будет солидней… Менеджер фирмы пытался сосватать ей другую машину – темно-синий «Форд». Но Маруся настаивала на своем. Они договорились, что завтра она придет в офис, чтобы подписать договор.

Потом Маруся зашла в универмаг купить сосиски для кота. Магазин показался ей маленьким после московских мегацентров. В хлебном отделе вкусно пахло булочками. Маруся взяла три пирожка с вишней, подумала и добавила к ним еще два. Домой пошла пешком.

Капитолина Михайловна встретила ее словами:

– Разбойник так орал, что всю округу переполошил.

– Деметрий?

– Он самый. И чего кот такой шебутной? – проворчала она. – Негоже так.

– Молодой, наверное. Это от избытка сил. А где он сейчас?

– Без понятия. Наверное, на улице где-то бродит. Есть будешь?

– Ага! – Маруся потянула носом. – Вкусно пахнет! Жареная картошечка?

– С солеными огурцами, укропом, петрушкой и телячьей отбивной.

– Ой, теть Кап, балуете вы меня.

– Уж больно тощая ты, – поджала губы Капитолина Михайловна. – Пополнеть бы не мешало. Пару килограммчиков прибавить.

– Не-а, толстых мужчины не любят, – усмехнулась Маруся, балансируя в коридоре на одной ноге и снимая туфли. Она переобулась в удобные разношенные тапки и шагнула в кухню.

– Замечательно-то как все, – пробормотала она. – Лучше, чем в самых дорогих ресторациях.

Стол был уже накрыт по всем правилам. Веселая скатерть с оборкой внизу, сковородка с картошкой и отбивными. Помидоры и огурцы нарезаны дольками.

– Садись, а то остынет.

– Я – мигом, только переоденусь.

В комнате Маруся скинула с себя костюм и надела легкий халатик. Пискнула эсэмэска. Она посмотрела на экран дисплея – Костя!

«Звонил на работу, сказали, что ты уехала. Надо поговорить».

С пылающими щеками Маруся стерла эсэмэску. Раздался звонок. Владлен Сергеевич! Маруся невольно подтянулась.

– Ну! Рассказывай, как прошел первый день?

– Нормально. Познакомилась с Корольковым.

– И как он тебе?

– Приятный человек, обаятельный, хорошо держится, хорошие коммуникационные навыки, – перечислила она.

– По-твоему, у него хорошие шансы?

– Если действующий административный ресурс не задавит – шансы высоки. Корольков за новые перемены: собирается ввести ряд преобразований, рассчитанных на разные слои населения. Завтра меня введут в курс дела подробнее.

– Ясно. – Шеф помедлил. – Ты там все внимательно наблюдай, примечай… Понадобится.

– Я все поняла, – быстро ответила Маруся. – Сделаю как надо.

– Вот и отличненько, – пропел Владлен Сергеевич. – Вот и ладушки. Девочка ты смышленая.

Со стороны могло показаться, что шеф дурачится, но на самом деле он никогда не расслаблялся. Просто это была очередная маска добродушного босса, который общается с сотрудниками в неформальной манере.

Разговор закончился. Маруся подошла к окну, и тут же к ней на руки откуда-то сверху упало нечто толстое и рыжее. Она уткнулась коту в шерсть.

– Деметрий! – прошептала она. – Ах ты рыжий разбойник. Тебя кормили? Нет? Тогда пошли ужинать…

На кухне Капитолина Михайловна гремела тарелками. Маруся села за стол, Деметрий – около нее на полу.

– Я сосиски для кота купила.

– Накормим, – буркнула хозяйка.

– Вы чем-то расстроены?

– Не нравится мне все это, – выпалила Капитолина Михайловна. – Выборы-швыборы. Не приведут они к добру.

– Дело обычное. – Маруся нагнулась и погладила кота.

– Хм, эти будут необычные. Корольков хочет стать мэром, а Горенко не даст. Вцепится в свое намертво.

– Посмотрим.

– Глупые вы, московские, – в сердцах сказала Капитолина. – Глупые! Жизни не знаете. Думаете, это игрушки. Надо знать, что все эти люди наши, выросли здесь, они… – Капитолина выставила вперед свою руку с растопыренными пальцами, – вросли сюда. У них все переплетено и куплено. Тех, кто встанет у них на пути, просто растопчут. Вот так, – она сплюнула на стол и вытерла слюну тряпкой. – Это я для виду, чтобы дошло.

– Корольков приятное впечатление производит.

– Корольков пришлый. Приехал непонятно откуда и думает город взять. А это не так легко, как он считает… Да еще, говорят, сам он непонятно кто…

– Да… – Маруся взяла с тарелки яблоко и стала грызть. – А что конкретно говорят?

– Это я так сболтнула, – нахмурилась Капитолина. – Говорю, старая, непонятно что. Совсем за собой не слежу. – Она явно жалела, что начала этот разговор.

Хозяйка протянула тарелку, наполненную едой. Сама села напротив и подперла рукой подбородок. Ямочки на щеках стали видны еще отчетливей.

Где-то вдалеке раздался звук грома, резкий, сильный.

– Свят-свят, – перекрестилась Капитолина и с шумом закрыла окно.

Перед сном Маруся решила почитать. За окном уже лился дождь.

Струи стекали по стеклу, размывая пейзаж в одно мутно-серое пятно. Она встала с постели и задернула занавеску. Легла обратно. Деметрий пристроился в ногах.

– Боишься грозы?

Кот отвернулся. Прямой вопрос ему не понравился.

– Ладно, не отвечай, не буду испытывать твое мужское достоинство.

Маруся взяла листы в руки.

«Серьезной вехой в моей жизни явился переезд с матерью в Нью-Йорк к старшему брату, который женился и осел там. Приняли нас холодно, отношения матери со снохой не сложились, да и сам город мне не понравился. Слишком промозглый, слишком неуютный… Мы съехали с квартиры брата и поселились в полуподвале. В школе меня дразнили за акцент, за одежду, со всех сторон сыпались насмешки, неудивительно, что я возненавидел школу и стал прогуливать уроки. И вот тут-то случилось страшное. Меня поймали, когда я был в зоопарке, и поставили на учет. Но я не мог заставить себя пойти в школу, и тогда меня направили в специальное заведение, похожее на тюрьму с целью освидетельствования. Пребывание там явилось для меня шоком, я понял, что никому не нужен и должен думать о себе сам. А от окружающих можно ждать только враждебности и агрессии.

Пусть меня вскоре выпустили условно, но начались мучения. Меня стали преследовать, таскать по судам, подвергать тестированию, словно я был психически ненормален. А может быть, меня хотели сделать именно таким?

С трудом мы с матерью вырвались из цепких бездушных лап Нью-Йорка и вернулись в Новый Орлеан.

Все привело к тому, что я стал интересоваться политикой, хотя о многом имел еще смутное представление. Я много читал, сначала выбирая книги наугад, потом понял, что мне нравятся книги, где описано переустройство мира. Меня заинтересовали марксизм и коммунизм. Я пытался понять: что стоит за ними, какие идеи и что будет дальше…

Мне хотелось не только читать, но и уметь защитить себя, научиться стрелять, владеть оружием так, чтобы никто не смог меня унизить или оскорбить.

Денег катастрофично не хватало, через месяц после поступления в десятый класс я оставил учебу и устроился работать клерком в офис, потом – курьером. Мне нравился Новый Орлеан, так не похожий на чопорный, жестокий Нью-Йорк. Здесь царил дух свободы, а воздух был пропитан джазом, запахом пряных специй… Но мать решила, что я должен получить образование, и мы вернулись в Форт-Уортлет. Через год. И я был снова зачислен в десятый класс. И все начинал сначала. Это мне категорически не нравилось после того глотка свободы, что я получил в Новом Орлеане.

Я не стал учиться, а в октябре поступил в Корпус морской пехоты США. Я так и не получил диплом средней школы, но он мне особо и не понадобился в дальнейшем…

И еще одно важное событие произошло в моей жизни. Я написал письмо руководству социалистической партии Америки с просьбой предоставить мне больше информации о ней, я хотел вступить в ее ряды. Я понимал, что я отличался от других, был неудачником в глазах многих, не настоящим стопроцентным американцем. Я много читал, любил слушать классическую музыку. Я чувствовал себя изгоем в собственной стране и прекрасно это осознавал…»

У Маруси уже слипались глаза. Она отложила листы, выключила свет и уснула. Кот ворочался в ногах, очевидно, страдая бессонницей.

* * *

На другой день Маруся пришла в офис ранним утром. Королькова не было, сидели Маргарита, Дэн, секретарь Ольга и еще двое незнакомых Марусе мужчин. Одному из них было лет семьдесят. Высокий, тонкогубый, с резкими чертами и седой шевелюрой. Он был одет в дорогой костюм и белоснежную рубашку. Другой – полная его противоположность: толстенький, круглый, с проплешинами. Глаза навыкате и оттопыренные уши. Рукава светлого костюма были ему коротки, и виднелись волосатые руки.

– Проходите! – махнула рукой Маргарита и представила ее: – Это Мария Громова, наш новый сотрудник. Из Москвы. Теперь она в нашей команде.

Марусю все смерили внимательным взглядом. Она подняла подбородок и расправила плечи. Затем села на свободный стул и достала из сумки планшет.

– Простите, – Маргарита обошла стол и остановилась рядом с ней. – Нужно проверить.

– Что? – не поняла Маруся.

– Планшет. На наличие подслушивающих устройств. Я должна убедиться…

– А что?.. Сомневаетесь во мне? – не удержалась Маруся.

«Язва ты, Громова, – обычно говорил Марк. – Колючка ядовитая. А где женская томность и нежность? Эх, эх…»

Вспомнив Марка, она улыбнулась. Неужели скучает по своему офису, как он и предсказывал?

– Стандартная проверка. Это относится ко всем. Мы просто принимаем меры повышенной безопасности. Сами понимаете…

Ссориться было не с руки, и Маруся молча протянула гаджет.

Маргарита вышла, цокая каблуками.

Все сделали вид, что ничего не заметили.

Маруся достала блокнот и стала в нем рисовать завитушки, пытаясь скрыть раздражение.

Через несколько минут Маргарита вернулась и положила планшет на стол.

– Все в порядке? – не удержалась Маруся.

– Да.

– Тогда продолжим, – сказал высокий худощавый человек в хорошем костюме.

Маргарита села рядом с Марусей.

– Это Мятлев Игорь Викторович. Один из тех, кто работает в нашем штабе, доктор исторических наук, профессор. Специалист по американской истории.

– Как я уже говорил, нам нужно активно работать с разными группами населения. За Королькова, как показывают предварительные опросы, значительная часть работающего населения, а также молодежи в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти. Что касается старшего поколения – здесь есть определенные пробелы. Этот контингент пока за действующего мэра. А доля данной категории электората весьма значительна. Приблизительно сорок процентов. К тому же есть и не определившиеся. У кого какие предложения по этому пункту?

Почему все сразу посмотрели на Марусю?

– Может быть, Мария…

– Александровна, – подсказала она.

– Мария Александровна нам что-то скажет? – спросил Игорь Викторович. Он склонил голову набок и, прищурившись, смотрел на новую сотрудницу, словно оценивая.

– Нужно активизировать работу со старшими возрастными группами.

– Мы это и так знаем. Но как? – развел руками Мятлев. – Мэрия делает подарки ветеранам к праздникам, иногда дает небольшие денежные выплаты. Все довольны. Почему они должны голосовать за другого кандидата, если их все устраивает?

Маруся поняла, что от нее ждут конкретных решений и предложений.

– Все всех устраивать не может. Обычно при ближайшем рассмотрении эта позиция наиболее уязвима. В таком случае нужно применить нестандартные методы работы. Те, которые не вводились раньше.

– И какие? – Теперь в голосе Мятлева звучала ирония. Он забарабанил пальцами по столу и подался вперед.

– Нужно подумать. – Маруся взяла в руки карандаш и поставила в блокноте цифру 1. – Мне нужны исходные данные по населению. Статистика. По возрастным категориям, социальному составу, занятости. Нужен список мероприятий, проводимых мэрией. Нужен список СМИ. Местных, а также список журналистов, работающих на нынешнюю администрацию. Пока все.

– Ольга! – обратился Мятлев к брюнетке. – Подготовь все для Марии Александровны. И как можно скорее. То же относится к Маргарите. Объедините усилия и сделайте справку. Ваш вопрос я понял. Сделаем. В какое время можно ожидать от вас конкретных предложений?

– Вопрос будет прорабатываться несколько дней, но пока нет на руках материалов, ничего определенного сказать не могу. Все зависит от объема предоставленных материалов. Хотя я, конечно, приложу все усилия, чтобы подготовиться как можно оперативней.

Еще какое-то время они обсуждали текущие дела, а потом Мятлев объявил, что все свободны.

– Мария Александровна, можно вас попросить задержаться? – окликнула Маргарита.

– Да, конечно.

– Мы можем пройти на кухню.

Кухня оказалась маленькой, тесной и неуютной. Маруся с тоской вспомнила офисную кухню, так заботливо отделанную шефом.

– Кофе?

– Да. Можно покрепче. Две ложки.

Маргарита заварила кофе и поставила чашку перед Марусей.

– Я закурю, – ни к кому не обращаясь, сказала Маргарита. – Не возражаешь. Сама как?

– Никотин не употребляю.

– Правильно. Я вот никак бросить не могу. Обстановка все время такая… нервная.

Маруся промолчала.

– Ты, я смотрю, понемногу въехала в нашу работу. Правда, прошло еще мало времени, чтобы во всем разобраться как надо. Если что потребуется, обращайся ко мне, помогу, проинформирую.

Она внимательно посмотрела на Марусю.

– Мы здесь никого не съедим, люди все добрые, душевные… Так что велкам в нашу команду. Павел ко всем настроен доброжелательно, с виду бывает строгий, но это так, одна видимость. Я лично считаю, что ему даже потверже нужно быть… Харизмы у Павла не отнять. Молодой, привлекательный. Старых никто не любит, – прибавила она, коротко усмехнувшись. – Сейчас время не то. Замшелые пиджаки ушли в прошлое.

– Ну, политика – дело вообще-то консервативное, – заметила Маруся.

– Как сказать. У Павла хорошие шансы, и их надо использовать. В случае его победы город ждут перемены. Строительство дорог, нового стадиона.

– Наверное, это кому-то придется не по вкусу.

– Не по вкусу… – медленно повторила Маргарита, – не по вкусу… В основном против Павла старый административный ресурс. Никому не хочется терять насиженные места. Вот они и будут сопротивляться до последнего.

Маргарита курила, красиво выпуская колечки дыма. Себе она заварила зеленый чай.

– На диете. А то поплыву. Сама понимаешь, уже не двадцать лет, да и комплекция, – она скользнула взглядом по Марусиной фигуре, – не то что у некоторых… В общем, работай. Ты где остановилась? В гостинице или квартиру снимаешь?

– В частном секторе.

– Говори адрес. Я сейчас запишу. Мало ли что понадобится… Кстати, нам сейчас с тобой нужно поехать к одному человеку. Допивай кофе, и выезжаем. Тебе необходимо ему понравиться. Это важная фигура в нашем раскладе. Может быть, даже самая важная… – Маргарита поджала губы. Ее большие темные глаза смотрели пронизывающе. Маруся выдержала взгляд.

– А что за человек?

– Отец Королькова. Он основной спонсор избирательной кампании… То есть – спонсирует своего сына.

– А чем он занимается?

– Бизнесмен. Все, чем владеет Павел – и строительная компания, и банк, – на самом деле его. Просто он удалился от дел, а Пашу поставил вместо себя. Он непременно хочет, чтобы его сын победил на выборах. И готов бросить в дело все ресурсы. Корольков-старший лично отбирает и проверяет людей для команды. Тебя тоже захотел увидеть и побеседовать. Колоритный старик. Ты осторожней, если что…

– В смысле? – не поняла Маруся.

– Сама увидишь.

Маргарита предупредила охранника, что они ненадолго уезжают. Тот с важным видом кивнул.

Она села в серую «Тойоту» и сказала:

– Едем за город. Но тут недалеко, – и усмехнулась, – это не Москва с ее расстояниями и пробками… У нас все близко и удобно.

По дороге Маргарита часто кому-то названивала, без конца звонили и ей. Маруся сидела, погруженная в свои мысли, и смотрела в окно. Она здесь всего третий день, а уже закружило-завертело. По крайней мере, о Константине думает редко. Но вспоминает. Иногда поворот головы незнакомого мужчины или улыбка, запах, парочки, воркующие друг с другом, счастливые семьи с колясками, веселый смех – сразу возвращают ее к прошлому: внутри все сжимается, и наступает понимание – чего у нее нет. Чего она лишена… И никогда, никогда она уже не будет так весело и самозабвенно смеяться, как когда-то с Костей…

– Ни-ког-да! – сказала она вслух.

– Чего? – повернулась к ней Маргарита. Одна рука с ярко-красными ногтями лежала на руле, другой она прижимала сотовый телефон к уху.

– Это я так. Сама с собой.

Маргарита покосилась на нее, но ничего не сказала.

Виды за окном были такие, что захватывало дух! Ярко-синяя река Волга. С одной стороны реки набережная утопала в зелени, старинные домики шли один за другим, над ними возвышалась красивая белая церковь с зелеными куполами. И ветер, врываясь в открытое окно, яростно теребил волосы, которые вдруг взметнулись вверх и, упав, закрыли лицо. Маруся отвела их рукой.

– Красиво! – тихо произнесла она.

– Волга, да! Кто приезжает к нам, охает-ахает. И иностранцы любят в нашем городе бывать. Отремонтировали все, отреставрировали за последние годы.

Въехали на мост, вода теперь бликовала, весело шумела, журчала с двух сторон. Над водой низко летали чайки.

– Это не душная Москва! – прокричала Маргарита. – Сейчас я прибавлю жару. Держись!

Она нажала на педаль, и машина рванула вперед.

Маруся откинулась на кресле. Действительно, красота… Она вздохнула, и вздох застрял в груди. Если бы не Костя… Если бы не эта боль… Как бы она была счастлива!

С моста они въехали на шоссе.

– Скоро уже приедем.

Дома сменились коттеджами, которые высились за глухими заборами.

– Здесь у нас большие люди живут, – пояснила Маргарита. – Ну что-то вроде вашей Рублевки московской.

Она повернула направо, на дорогу, обсаженную подстриженными туями.

– Почти на месте. Ты лучше больше молчи, он болтунов не любит. Не перечь. Если будут спрашивать твое мнение – хорошенько подумай, прежде чем сказать. Хозяин – чертяка знатный. Его у нас все боятся, включая самого Королькова. Папаша у него еще тот перец!

– А Дэн?

– Что Дэн? – Маргарита повернула к ней в голову.

– Дэн тоже боится? Он же вроде такой… Оторва!

– Не знаю… – голос Маргариты прозвучал как-то тускло. – Дэн мало чего или кого боится. Приехали!

Они вышли из машины, камера наблюдения на воротах повернулась в их сторону. Калитку открыли. Перед домом расстилалась зеленая лужайка, будто бы из английских фильмов. Мягкая, бархатистая, до нее хотелось дотронуться и погладить. Как породистую кошку. Лужайку окаймляли все те же подстриженные туи, справа красовался прудик с мостом. А по центру возвышался кирпичный трехэтажный особняк.

– Нас ждут, – шепнула Маргарита. – Не подведи. Я за тебя отвечаю.

На крыльце их встретила молодая девушка.

– Эдуард Николаевич вас ждет. Проходите. – У девушки был певучий выговор, и смотрела она не прямо в глаза, а куда-то вбок.

Холл особняка был огромный, на стенах – картины, в основном пейзажи. Девушка провела гостей в комнату, больше похожую на зал.

У камина, спиной к двери, сидел человек. Около него стоял молодой парень с волосами, гладко зачесанными назад, и с планшетом под мышкой. При их появлении он склонился к сидевшему и что-то шепнул.

Кресло резко развернулось, и Маруся увидела, что это – инвалидная коляска.

– Подойдите ближе, – скомандовал мужчина.

У него были седые волосы и глубоко посаженные голубые глаза. А лицо волевое, резкое. Впалые щеки и морщины на широком лбу. Одет он был в теплый пестрый халат с восточным узором.

– Вы та самая Маруся Громова? – спросил он. Голос тоже был резкий, скрипучий.

– Да. Но не знаю, что вы вкладываете в слово «та самая».

Мужчина издал странный булькающий звук, похожий на смешок или карканье, и тут же зашелся в кашле.

– Петя! Чай! – скомандовал он молодому человеку.

Петя – прислужник? Помощник? Секретарь? Мальчик на побегушках? Он мгновенно бросился куда-то мимо Маруси и Маргариты.

– Привет, Марго! – Корольков-старший приветственно поднял руку.

– Добрый день!

– Давай посмотрю, кого ты привела. – И он устремил на Марусю цепкий взгляд, от которого мурашки побежали по коже и словно камень в горле встал, который Маруся постаралась поспешно сглотнуть.

– Хороший специалист. Все сделает как надо. Новые силы в нашей команде нужны, – торопливо говорила Маргарита. В ее голосе слышались заискивающие нотки. Маруся удивилась, Марго ей казалась надменной, знающей себе цену, и такой тон с ней не вязался. И вправду старик – крутой перец, раз с ним так носятся.

– Силы да, нужны. А что ты умеешь? – обратился он к Марусе.

– Разрабатывать стратегию. Исполнять ее, предлагать конкретные решения и способы реализации. Все зависит от конкретных задач.

– Исполнять… стратегию… – он задумался. – Марго! Оставь нас одних. Слышишь?

Позади Маруси зацокали каблуки Маргариты.

– Теперь лучше. Садись поближе. Сейчас Петя чай принесет. Или ты хочешь кофе?

Маруся опустилась в кресло и едва не утонула в нем – такое глубокое.

– Мне все равно.

– Уже неплохо, – пробормотал старик. – Покладистая…

Перед ними вырос Петя с подносом, на котором стояли чашки чая и маленькое блюдце с сухими печеньями. Бутылка коньяка и две рюмки.

Петя поставил поднос на столик на колесиках и подкатил к хозяину. Теперь столик был между ними.

– Все, Петя, свободен. Сейчас мы с девушкой почаевничаем. – Корольков-старший подмигнул Марусе. – Наедине. Я тебя позову, когда понадобишься. Будь рядом.

Петя немедленно исчез. Маруся уже поняла, что этот старый перец Повелитель бурь или кто-то в этом роде – все появляются и исчезают по одному его знаку. Он имеет влияние на людей, даже если сам и не замечает этого. Или все-таки замечает? Власть – она сродни наркотику. Эту мысль ее начальник всегда любил повторять: власть – самая сильная эмоция и зависимость. Это еще хуже, чем самая сильная наркота…

Корольков наполнил рюмки коньяком и протянул одну Марусе.

– За успех! Мой сын должен стать мэром этого гребаного городишки. И точка.

Маруся удивилась: почему городок «гребаный»? Ведь это очень красивый город, удивительно красивый, он нравится с первого взгляда. Но промолчала, вдруг сообразив, что люди в политике отрешены от эмоций и оценок, они мыслят отвлеченными категориями. Полезность – бесполезность. А красота – слишком эфемерна и не нужна. И городишко – гребаный, потому что трамплин для других широт и просторов. Она чуть не рассмеялась. Потому что работать с предсказуемыми людьми очень просто, как говорил ее шеф. Все как на ладони: алчность, жадность, торопливость. Они как дети: праздник сию минуту, здесь и сейчас, вынь да положь им на блюдечке. «Найдите ключ к человеческим эмоциям, – неоднократно повторял шеф, – и вы сможете управлять людьми».

– Этот город – первый этап. – Старик словно озвучивал Марусины мысли. – Потом пойдем дальше. Мой сын достоин большего… В России сейчас нет молодых политиков, способных придать стране динамизм, скорость… Мы, старики, уже мало на что годимся. – Он помрачнел. – Я бы сам поучаствовал в выборах, но ноги… И возраст… А ты толковая и умная… Далеко пойдешь!

– Я еще и слова не сказала, – с иронией проговорила Маруся.

– А я по глазам вижу. И читаю по ним. Как старая и умная собака. Старые люди обычно очень умные и хитрые, только многие об этом не догадываются. Думают, если старые, то дураки, выжившие из ума. Но это не так. Даже, я бы сказал, совсем наоборот. Как коньяк?

– Уверена, что хороший. Я мало пью.

– Молодец! А вот Марго хлещет бутылками, – и снова смешок-карканье. – Хорошая она баба, но отъявленная дрянь, – произнес он с некоторым, как показалось Марусе, удовлетворением. – Уже освоилась в городе? Город хорош. Купцы его обустраивали. – Корольков-старший, видимо, забыл, что несколько минут назад отзывался о городе по-другому. – Главное – начать. Дальше – больше… – Он задумался.

Молчал Эдуард Николаевич долго, Маруся хотела уже кашлянуть, чтобы привлечь к себе внимание, но наконец старик отвлекся от своих мыслей и посмотрел на нее. Но таким взглядом – как сквозь стены.

«Он меня не видит, – констатировала Маруся. – Он весь в себе, в своих раздумьях».

– Приведи моего сына к победе, и я… – он снова замолчал. – Сделаю для тебя все. Квартира? Вилла в Испании? Карьера в Лондоне… Выбирай!

У Маруси пересохло во рту. Она поняла, что старик говорит абсолютно серьезно, и эта серьезность… пугает. Как неизбежность, с которой до поры до времени не хочется сталкиваться. Эта неизбежность может раздавить катком, если не отойти вовремя в сторону. И какой тон! Какая уверенность! А если она не справится? То что? Что с ней будет?

– Ты справишься! – заверил Корольков, вновь угадывая ее мысли.

Она даже поежилась от такой проницательности. Было здорово не по себе.

– И я не шучу, – добавил Эдуард Николаевич. – Еще по стопочке?

– Спасибо. Не буду.

– Я хочу видеть в моем сыне новую политическую силу. В Москве сейчас все выдохлись. Свежие люди придут из провинции. Хотя не люблю я это слово «провинция». – Повелитель бурь, как назвала его про себя Маруся, поморщился. – Глупое слово какое-то. Для меня Москва – провинция. Суматошный город с хамскими жителями.

– Вы жили в Москве? – брякнула Маруся наобум и тут же покраснела.

– Учился, – поправил ее Эдуард Николаевич. – В высшей партийной школе. Была в свое время такая. Вы не застали.

– Зато слышала.

– И то хорошо. Сейчас для многих коммунизм – как замшелый пиджак. А в то время это была отличная кузница кадров. Выходили оттуда люди, готовые к работе и прежде всего к управлению. – Возникла пауза. – Мысли разные одолевают. – Он вздохнул и посмотрел на Марусю. – Вот поживешь с мое, тогда поймешь, как это тяжело, погружаться в воспоминания. Говорят, есть даже молитва, которая избавляет от них. В воспоминаниях нет ничего хорошего, поверь, – чуть ли не сердито сказал Эдуард Николаевич, взял кусочек черного хлеба с тарелки и понюхал его. – Люди, которые, например, жили в Америке, говорят, что так одолевает иногда тоска по черному хлебу, сил нет. Там наш хлебушек черный буквально на вес золота ценится. Тех, кто приезжает в Америку, просят с собой в качестве сувенира захватить черный хлеб. Как особо ценный подарок.

– Вы жили в Америке?

– Нет, – отрубил он.

– А в партийной школе учились давно?

– Давно. А почему тебя это интересует?

– Просто спросила, а что, нельзя? – И уже, в свою очередь, уставилась на Эдуарда Николаевича.

«Ответный удар» – так называлось «зеркальное действие» на сленге их фирмы. «Хочешь, чтобы тебя уважали, – учил ее босс, – умей держать ответку. Причем симметрично зеркальную. Не умеешь – учись, а то заклюют».

– Почему нельзя? Можно. Со мной все можно. – Он усмехнулся. – Можно, но лучше – осторожно.

– Буду иметь в виду.

– А ты мне нравишься, – с расстановкой произнес Эдуард Николаевич. – Давненько я с такими умными не беседовал. А то все: глазки, губки и хлопанье ресницами… Пустота, – сказал, как отчеканил, он. – А ты другая.

И снова глазами зырк. Марусю даже в жар бросило. Еще немного, и она такого рентгена не выдержит. Архисложный мужичок, как они называли между собой трудных клиентов, с которыми приходилось работать.

– Спасибо.

– Взаимно говорить не буду. Спасибо я тебе скажу, когда Пашка победит, а он должен победить. Иначе…

«Иначе, – продолжила Маруся, – ты меня сотрешь с лица земли, уничтожишь на счет раз. Тебе нужна победа сына любой ценой. И нужна я, потому что тебе кажется, что столичная штучка может многое. Ты внимательно посмотрел все рекомендации, может быть, даже навел справки по своим каналам. И выяснил, что я тебе подхожу».

Старый перец, он же Повелитель бурь, посмотрел на часы.

– Кажется, нам пора. У нас, стариков, свои дела и причуды. И прием лекарств по расписанию.

Но Маруся видела: Корольков-старший чем-то раздосадован и хочет ее поскорее выпроводить. Но и она порядком притомилась от беседы, так как собеседник непростой и приходится все время держать ухо востро и быть начеку.

Маруся поднялась.

– Петя проводит! – крикнул Эдуард Николаевич.

Петя материализовался как из воздуха. Вырос у столика и вопросительно посмотрел на своего хозяина.

– Проводи гостью! – Старик устало махнул рукой. – Приятно было познакомиться. Думаю, что еще встретимся. – И он оскалился в улыбке, показав неровные зубы.

Маргарита ждала Марусю у выхода.

– Ну как? – поинтересовалась она уже в машине. – Как прошла аудиенция? Все в порядке?

– Да, – пробормотала Маруся. – У Эдуарда Николаевича один сын? Павел?

– Бли-и-ин! – протянула Маргарита. – Что за нездоровый интерес? Ты интересуешься не по штату! – Она фыркнула. – Ладно, не сердись. Но есть темы, которые лучше не обсуждать, понимаешь? Для твоего же блага.

– О моем благе я позабочусь сама. Не беспокойся.

– Я не беспокоюсь, я предупреждаю. – В голосе Маргариты послышались жесткие нотки.

«А они все не так просты, как выглядят на первый взгляд, – подумала Маруся. – Похоже, я попала в змеиное гнездо, где мне следует быть крайне осторожной».

– Два дня выходных впереди. Чем думаешь заняться? – поинтересовалась Маргарита другим, добродушным тоном.

– Пока не знаю. Подумаю.

– Можешь город изучить. Здесь есть на что посмотреть, чем полюбоваться…

– Это точно. Город красивый. Я уже заметила, так что побродить, поглядеть – отличное занятие.

– Хотя иногда мои глаза бы его не видели, – с неожиданной тоской произнесла Маргарита. – Уехать бы в Москву, и все. И не вспоминать.

– Москва – город тяжелый.

– Все так говорят. А сами как мухи на мед – в Москву, в Москву!

– Есть такие, кто и не выдерживает.

– Слушай, не учи, а? – с раздражением сказала Маргарита. – Вот закончится эта канитель с выборами – продам теткину квартиру и рвану. И никто и ничто меня здесь не удержит. Баста! Отрубилась, отмучалась я здесь. Отдала лучшие годы этому городишке и этим людям. Пора и о себе подумать.

– А чего раньше не рванула в столицу?

– Что ты вообще о моей жизни знаешь? – Маргарита нажала на газ, и машина понеслась на сумасшедшей скорости. – Значит, не могла. И вообще слишком много вопросов.

– Ну извини, вырвалось. Что, уже и спросить ни о чем нельзя?

– Нельзя! Сиди и помалкивай, – крикнула она, еще прибавив газу.

– Маргарита! Останови машину! Я с тобой не поеду. Ты в таком состоянии…

– В каком?

Маруся ничего не ответила.

– Ну и вываливайся, – разозлилась Маргарита. Ее глаза сузились, мимо в окне стремительно мелькали деревья, дома… Маргарита неожиданно свернула на обочину и резко затормозила.

Маруся откинулась назад.

– Выходи, – сжала губы Маргарита. – Немедленно.

Она смотрела прямо перед собой, злая, сосредоточенная.

– Выхожу… Только ты остынь, в таком состоянии ехать нельзя.

– Не учи-и-и-и-и-! – чуть ли не завизжала Маргарита. – Нашлась тут на мою голову шибко умная!

Она рванула с места и помчалась, обгоняя другие машины.

– Вот дура, – покачала головой Маруся. – Еще, не дай бог, врежется в кого.

Солнце припекало сильнее. Хотелось содрать с себя чулки и пройтись босиком по зеленой траве. Туфли жали.

– И чего мне теперь делать? – пробормотала Маруся. – Ловить попутку? Создала мне тут проблемы на пустом месте…

Она опустилась на траву, туфли валялись рядом, сумка тоже.

– Загорать, загорать и загорать, – вынесла вердикт Маруся. – Рвануть бы на Волгу и забыть о делах.

Рядом затормозила машина, и Марусю окликнули:

– Чего развалилась? – За рулем сидел Дэн. – Перекур с отрывом от производства?

– Типа того, – сказала Маруся, подбирая с травы сумку и туфли. – А ты не вовремя. Весь кайф обломал. Я только расслабилась…

– Еще успеешь! Времени много… Что случилось? Ты у папы была?

– Не поняла.

– У нашего великого и ужасного Эдуарда Первого?

– Вы его так зовете? Папой?

– Именно! Залезай!

– Да. Была. У вас местная служба новостей хорошо поставлена. Все мои телодвижения сканируются.

– И что? Чего ты здесь развалилась? Постой! Тебя же Маргарита должна была везти. Поцапались девочки? – ухмыльнулся Дэн.

– Догадайся сам.

– Ну залезай, чего стоишь?

Маруся нырнула в джип. Глубокое темно-серое пространство пахло приятным парфюмом. Сам Дэн – холеный, с тонкими пальцами, как у музыканта, был невозмутим, как китайский божок.

– Поехали?

– Угу! – буркнула Маруся.

С заднего сиденья ей был хорошо виден затылок Дэна и то, как он время от времени бросал на нее взгляды в верхнее зеркальце.

– Ну, рассказывай!

– О чем?

– О том, как вы с Маргаритой поругались.

– А что – интересно? Не думала, что кого-то всерьез интересуют женские разборки.

– Это не разборки, – строго сказал Дэн. – Это наше общее дело и работа.

У Дэна были узкие губы, холодные глаза. И ледяной тон. И вообще он был не похож на Павла Королькова. Ничуточки. Тот искрящийся, обаятельный, казалось, не снимает с лица улыбку даже во сне, или так мышцы натренировал за последнее время. Маруся считала, что обаяние в основном штука врожденная и его никакими спецприемчиками не выработаешь. Оно либо есть, либо нет. И ничего тут не попишешь.

– Ну, если общее дело… Денис, тогда докладываю по всем правилам. Ничего не было. Просто немножко поругались… на женской почве.

– Это что еще за почва такая – женская?

– Пустяки. Было и прошло. А ты всполошился.

– Смотри, а то мы поставим Маргарите Семеновне на вид, что она ценные кадры третирует.

– Не поставите, к ней я никаких претензий не имею. А куда мы едем?

– Я тебя до дома подброшу.

Они стояли в пробке, и Маруся смотрела в окно.

– Как тебе Эдуард Николаевич?

– Нормально.

– Он у нас титан. Столп общества. – По тону Маруся не очень понимала, говорит он взаправду или шутит. Тон Дениса Лиховцева был издевательски-утонченным и непроницаемым. И что он думал на самом деле, наверняка узнать практически невозможно.

– Это хорошо, – проговорила Маруся.

– Что – хорошо?

– Что есть титаны и столпы.

Дэн захохотал.

– Слушай, давай с тобой в какое-нибудь кафе заглянем, посидим просто так. По-свойски. В неформальной обстановке. Время есть. Сегодня никто и никуда не торопится. А?

– Можно, – согласилась она.

– Ну вот и отлично. Все о’кей.

Дэн прибавил скорость.

Они въехали в город, который словно расступился, разъехался в стороны, как на разъездной декорации. Невысокие старинные домики – глазурные, пряничные…

– Куда мы едем?

– А вот увидишь! – бросил Дэн, не оборачиваясь.

Миновали набережную, потом вильнули за низкий белый дом и, проехав несколько метров, остановились во дворике, тесно усаженном клумбами.

– Приехали? – спросила Маруся.

– Не совсем. Выходи!

Маруся вышла и посмотрела на небо.

– Кажется, собирается дождь.

– До этого еще далеко. И вообще промокнуть нам не грозит.

Дэн поставил машину на сигнализацию и бросил:

– Иди за мной! И не отставай!

Он шел впереди широким размашистым шагом, Маруся с трудом поспевала за ним.

Они снова вышли к набережной, и прямо перед ними стоял, покачиваясь, корабль. На борту было написано: «Купеческий».

– Это ресторан, – пояснил Дэн. – Один из лучших в городе. Вход только для своих.

Ресторан был хорош. Именно так и должны, по мнению Маруси, выглядеть хорошие дорогие рестораны. Красные ковры под ногами, столики с белыми накрахмаленными скатертями. Было видно, что они накрахмалены по всем правилам сервисного искусства. От белизны скатертей и салфеток резало в глазах. За окнами плескалась Волга. Светло-зеленый свет заливал все пространство, блики играли на потолке и столовых приборах.

Дэн взял ее под локоть и провел к столику у окна.

– Музыку не желаете?

– А что, ее специально заведут для нас?

– Могут и станцевать специально. Если хочешь.

– Танцев не надо. А музыку можно.

– Минуту.

Дэн отошел в сторону, к нему тут же подлетел невысокий человек в бордовом бархатном пиджаке с лоснящимися локтями. Белая рубашка, черный галстук-бабочка. Дэн что-то сказал, мужчина крутанул головой с такой силой, словно она была на шарнирах.

Маруся посмотрела в окно. Вода плескалась с каким-то странным певучим звуком, казалось, если вслушаться, то можно понять, о чем напевают-шелестят волны. И еще на их кончиках вихрились маленькие белые барашки, отчего волны имели нарядный вид – как на строгом платье ажурный воротничок. И вообще ей все здесь ужасно нравилось. Позади остались отчаяние, слезы, отупение, имя «Костя», здесь была только Волга: зеленая вода, светящаяся изнутри, чувство широты и радость, от которой неожиданно резко и больно сдавило грудь. Но это была сладкая боль – предвестник освобождения…

Вернулся Дэн, его черные глаза буквально прожгли ее.

– Сейчас все будет готово. По правилам старинной русской кухни. Поросенок с хреном, расстегаи, огурцы малосольные.

– Поросенок? – почему-то ужаснулась Маруся. – Не надо. Его же… жалко.

– Ну не надо так не надо, какие столичные девушки… чувствительные, – насмешливо сказал Дэн.

Вскоре стол был уставлен тарелками.

– Я столько не съем.

– Оставим персоналу. Можешь не беспокоиться.

Заиграла негромкая музыка.

– Теперь самое время познакомиться поближе. Ты не находишь?

Маруся откровенно струхнула. К чему все сводится? Ее просто хотят в очередной раз элементарно просветить, как рентгеном? Для этого и завели сюда? А она-то думала просто приятно расслабиться и посидеть.

Расстегаи таяли во рту.

– Собственно, особо говорить не о чем, – бодро начала она. – Родилась в Москве двадцать семь лет назад. С половиной.

– Половину опустим. Я люблю круглые числа. Значит, вам двадцать семь лет?

– Да. Ужас, правда?

– Почему – ужас?

– Потому… Сейчас в Москве все активно молодятся. Считается, что и в восемнадцать лет – уже старуха. Все более-менее именитые звезды разводятся со своими старыми супругами-ровесницами и женятся на молоденьких. Такой вот трэнд.

– Тебе это не идет, – спокойно сказал Дэн. – Ни паясничанье, ни попытки выглядеть по-другому.

– А что мне идет?

– Откровенность. – Дэн перегнулся через стол. – Искренность и откровенность – это лучшее, что есть в девушках.

– Мы уже твердо на «ты»?

– У тебя есть другие варианты?

– Хорошо. – Она отложила салфетку. – Начну сначала. Маруся Громова. Двадцать семь лет, не замужем, сотрудник фирмы «Спектр-консультант». Цвет глаз – голубой. Рост метр шестьдесят семь. Вес, – она запнулась, – пятьдесят три. Люблю пассивный отдых: валяться на диване с книжкой или смотреть хороший фильм. Любимые писатели…

– Достаточно…

– Удовлетворила твое любопытство?

Дэн рассмеялся:

– Почти. Хотя многое осталось за кадром.

Дальше был дождь, внезапно обрушившийся с неба, от которого воздух сразу задымился озоном; серый поток лился с неба, а они безучастно смотрели в окно. Несколько раз Маруся перехватывала взгляд Дэна: острый, испытующий. Он как будто бы прощупывал ее, пытался ответить на какие-то свои вопросы. Маруся чувствовала пустоту и легкость, она была свободна… От всех: от Москвы, от Кости, от старых воспоминаний. Правда, может быть, ей это только казалось. Но в данный момент все было именно так, а не иначе.

Дэн довез ее до дома, но всю дорогу молчал, а перед тем как машина тронулась с места, спросил, понизив голос:

– Не хочешь поехать ко мне?

Маруся молчала, она молчала долго. Дэн тоже ничего не говорил. Тишина обволакивала, было томительно сладко, хотелось сказать «да», и гори все синим пламенем, но она медленно покачала головой, слова застревали в горле. Она не знала, сделала ли она ошибку или все-таки поступила благоразумно, правильно… Ответа на этот вопрос не было, и когда Маруся, приехав домой к Капитолине Михайловне, разделась и легла в постель, то лежала какое-то время без сна, ворочаясь и вспоминая лицо Дэна: тонкие черты и вопросительный взгляд.

Но последнее, что она вспомнила перед тем, как провалиться в спасительный сон, было лицо Кости… И она поспешила уснуть, не желая больше ни о чем думать или размышлять.

Маруся понимала, что от нее ждут интересной концепции выборов, изюминки. Требовалось что-то придумать, но на ум ничего не шло. Очевидно, ее вконец измотали события последнего времени, и мыслительный процесс опустился ниже плинтуса. Она злилась на себя, но ничего не могла поделать. Мелькнула мысль – обратиться за помощью к Марку, но эта мысль так же быстро растаяла, как и появилась. Марк поднимет ее на смех… Или отпустит пару шуточек об ее профпригодности. Точнее – непригодности. Нужно думать самой, соображать. Выдать буйный креатив, как любил говорить ее начальник Владлен Сергеевич….

Маруся злилась на себя, хотя понимала, что это – путь в никуда.

Она посмотрела на листы биографии Ли Освальда.

И вдруг ее осенило. А что, если сделать предвыборную концепцию, основанную на отсылках к Кеннеди? Джон Кеннеди был один из самых популярных политиков в истории человечества. Его имя стало своего рода брендом. Она порылась в Интернете и удивилась тому факту, что в последнее время имя Кеннеди часто встречается в новостях, информационных ресурсах, художественной литературе. Как будто бы все вернулось на круги своя. Бывают такие имена, которые то пропадают из информационного поля, то всплывают вновь.

Однако Маруся подумала, что сначала нужно посоветоваться с Игорем Мятлевым, которого представили как специалиста по американской истории.

Глава четвертая

Урок любви и ненависти

Подумай, сын, ты о царях великих.

Кто выше их?

А. С. Пушкин. Борис Годунов

Волжский город. Наши дни

Маруся узнала у Маргариты телефон Мятлева и созвонилась с ним. Договорились встретиться в университете.

Городской университет был основан еще в дореволюционные времена одним богатым промышленником-меценатом и располагался в старинном здании.

– Да, заходите… – услышала Маруся, когда постучалась в кабинет. Немного помедлив, она открыла дверь. Мятлев сидел за столом и делал пометки в блокноте.

– Я не вовремя? – спросила Маруся.

– Нет. Все нормально. Одну минуту, сейчас свои дела закончу. И тогда полностью в вашем распоряжении. Присаживайтесь.

Через пару минут Мятлев оторвался от записей, захлопнул блокнот и поднял глаза на Марусю.

– Кофе? Чай? Минеральная вода?

– Чай. Зеленый.

– Секретарша уже ушла, так что мне придется поухаживать за вами. Не возражаете?

Седые волосы, узкие губы, четко очерченный подбородок и ярко-голубые глаза, в которых светился неподдельный интерес.

Мятлев суетился у стола с чайником и чашками.

– Может быть, вам помочь? – предложила Маруся.

– Спасибо. Привык управляться сам. Сейчас все будет готово. Как вам наш город? Уже обжились?

– Все замечательно. Здесь очень красиво. Я даже не ожидала…

– А что вы ожидали? Грязь, медведей на улице, коромысла с ведрами? Столичные жители стали такими снобами, что даже не задумываются об этом. Им кажется, что есть Москва и все остальное… А между тем все не так.

Маруся чувствовала себя так, словно ей залепили пощечину.

– Я вовсе не имею в виду… – начала она.

– Простите, я, наверное, переборщил. Просто…

Он замолчал.

Чайник закипел и выключился.

– Вот ваш чай, – Мятлев протянул ей чашку. – С сахаром? Без?

– Без.

Он взял себе тоже зеленый чай и сел за стол.

– Ну так слушаю вас. Вы же пришли не дегустировать зеленый чай, вам что-то нужно от меня?

Маруся кивнула, сделала глоток и поставила чашку.

– Меня, как вы знаете, направили из Москвы для участия в предвыборной кампании Павла Королькова. Мне показалось интересным построить эту кампанию не шаблонно. И я подумала, что было бы возможно связать ее с программой Джона Кеннеди. Провозгласить новые рубежи. Показать, что со старыми лозунгами покончено. Город ждет обновления, новая политика, новые методы. А вы как раз читаете в университете курс по американской истории. Я пришла за консультацией.

Несколько секунд Игорь Викторович смотрел на нее со странным выражением. Он слушал внимательно, сложив пальцы домиком. И медленно проговорил:

– Да, я веду курс истории американской политики. Естественно, здесь невозможно обойти вниманием семью Кеннеди, они являлись ярчайшими представителями своего времени. В какой-то степени они его опередили. Я имею в виду и Джона, и его брата Роберта. Но что конкретно вы хотите узнать?

Неожиданно для себя Маруся ответила:

– Расскажите мне о Кеннеди. О той эпохе. Все, что сочтете нужным. Хочу знать об этом абсолютно все.

В изложении Мятлева все было не так, как Маруся привыкла думать. Она всегда считала, что политика – это безумно скучно. Это зевок, застрявший в горле, сухие графики и цифры, строгие костюмы, официальные мероприятия и тягомотные речи, теперь ее представления изменились.

– Политика – это некая нота, – говорил Мятлев, – тенденция… Как в музыке, музыкант выводит соло и задает тон всему выступлению, так и некоторая авангардная часть, – он так и сказал это слово – «авангардная», – задает тон эпохе и стилю. Кеннеди – это был джаз, Фрэнк Синатра, последняя эпоха «Золотого Голливуда», последний всплеск романтизма. Никогда, никогда Америка не станет такой, как прежде, после того рокового выстрела. Можно сказать, что была убита какая-то часть Америки. Это ушло вместе с Джоном Кеннеди, и та Америка уже не вернется. А потом наступила эпоха бедлама – рок, наркотики, синтетический безумный век, панки, хиппи, свободная любовь…

Маруся слушала внимательно.

– Так кто все-таки убил Кеннеди?

В ответ Мятлев усмехнулся:

– Выбирайте любую версию. Какую хотите, точнее – к чему душа склоняется, – в голосе ученого слышалась легкая издевка. – Версий много. И на любой вкус. От конспирологических до психологических. Есть и такие, кто утверждает, что во всем виновато ущемленное мужское самолюбие Освальда Ли. Мол, Освальд хотел доказать всем, и прежде всего своей русской жене Марине, что он чего-то стоит. И выбрал для этого весьма нетривиальный способ – убить президента Кеннеди. Зато доказал, что не слабак.

– А вы сами в это верите? – вырвалось у Маруси.

– Во что я верю – дело десятое, – сухо ответил Мятлев. – Я вам рассказываю, что вокруг этого преступления наворочено много. И понять, что там было на самом деле, трудно. Если вообще возможно. До сих пор всплывают новые факты и появляются новые мнения. А сам доклад комиссии Уоррена, которая расследовала убийство Кеннеди, закрыт до две тысячи тридцать восьмого года. Но у вас есть шанс дожить до этого времени и наконец-то получить ответ на вопрос века: «Кто убил президента Кеннеди?» – И снова в его голосе звучала плохо скрываемая ирония.

«Он просто смеется надо мной!» – мелькнуло в голове Маруси.

– Кстати, доклад комиссии Уоррена вызвал сразу же недоверие у здравомыслящих людей. В Англии был даже образован комитет под названием «Кто убил Кеннеди?». Одного из его членов вы должны знать – знаменитый писатель Пристли. Впрочем, философа Рассела тоже знают многие. С самого начала членами комитета было указано на многие вопиющие недостатки доклада, начиная с того, что не сохранились записи допроса Освальда Ли.

– Но это же… не единственная версия.

– Конечно, нет. Есть версия, что к убийству Кеннеди причастна мафия. Всплывали имена боссов мафии – Джанканы… У братьев Кеннеди был конфликт и со всемогущим директором ФБР Гувером. Врагов у них хватало. Обстановка в мире тоже была неспокойной. Недавно произошедшая революция на Кубе, Остров свободы под боком у американцев. На Кеннеди все время давили, чтобы он расправился с Кастро и кубинской революцией. И внутри страны хватало проблем. Вспыхивали стычки между сторонниками равноправия и расистами. Я удовлетворил ваше любопытство?

– И да и нет, – не задумываясь, ответила Маруся. – С одной стороны – да. А с другой – вопросов стало только больше…

Мятлев развел руками.

– Ничего не могу поделать. Если вы хотите лучше все узнать, придется выслушать несколько лекций подряд. Материала вагон и маленькая тележка.

Марусе хотелось узнать еще кое о чем. Нужен был предлог, чтобы остаться.

– А можно кофе? – попросила она. – Я могу и сама приготовить.

– Зачем же? Это нетрудно.

Мятлев встал, и через несколько минут перед ней стояла чашка кофе.

– Спасибо.

– Я так полагаю, что у вас есть еще какие-то вопросы?

– А какая версия вам кажется наиболее невероятной? Или интересной?

Он посмотрел на нее удивленно. А потом сказал, медленно, как будто бы пробуя слова на вкус:

– Пожалуй, так называемая «лунная версия». Попытаюсь вам объяснить, что это такое. Не уверен, правда, что у меня получится.

В кабинет заглянула девушка с черной папкой в руках.

– Игорь Викторович, утверждение нового плана на следующий учебный год…

– Хорошо, Вера. Оставь, посмотрю попозже.

Девушка в джинсах и красной блузке с короткими рукавами прошествовала мимо Маруси и положила папку на стол.

– Если будут вопросы, я пока в приемной ректора.

Когда за Верой закрылась дверь, Мятлев сказал, не глядя на Марусю:

– Пожалуй, я себе тоже кофе заварю.

Марусе показалось, что даже шум за окном стих. Она помешивала сахар ложечкой, и этот звук казался слишком громким в наступившей тишине.

Мятлев сделал себе кофе и сел, закинув ногу на ногу.

– Ну что, сударыня, приступим, – при этом глаза его блеснули веселым огоньком. – Вы по истории в школе какую отметку имели?

– Четверку.

– Маловато. Сегодняшняя четверка – все равно что двойка в советское время. Это я вам без обид. Что есть, то есть… Но, может быть, вы краем уха слышали про космическую программу и полеты в космос? Как известно, в тысяча девятьсот шестьдесят первом году советский космонавт Юрий Гагарин впервые побывал в космосе, и это всколыхнуло все человечество. Американцы чувствовали себя обиженными. Шло соревнование между двумя сверхдержавами, а тут Советы получают такой козырь, американцы же оказываются в роли догоняющего. Они решили пойти по другому пути и начать с полета на Луну. Кеннеди много сделал для развертывания космической программы Америки, он запустил программу «Аполлон», связанную с освоением Луны. Не случайно космический комплекс во Флориде, с которого осуществляется запуск космических кораблей, носит его имя. Кеннеди осознавал важность проблемы и много сил и средств вложил в «лунную программу». Есть версия, и небезосновательная, что Кеннеди хотел поведать миру о существовании внеземного разума и поплатился за это. Подумайте, мы ведь, по сути, ничего не знаем о космических программах – все это тщательно скрывают от народа или выдают маленькими порциями. Кеннеди захотел поделиться этой проблемой с человечеством, и поэтому его устранили. Об этом же хотел поведать миру и Роберт, младший брат президента, его ближайший друг, сподвижник и помощник. При Джоне он занимал пост министра юстиции. После его смерти решил продолжить дело брата и баллотироваться на пост президента. Печальный итог, вы знаете. Роберт Кеннеди был застрелен так же, как и Джон. Психом-одиночкой. Во всяком случае, так гласит официальная версия. Роберт тоже хотел поделиться с человечеством знаниями о существования внеземного разума. Однако объявлять об этом можно только с высочайшей трибуны и обладая верховной властью. Роберт Кеннеди не успел стать президентом США, хотя его шансы были высоки. В разгар предвыборной гонки его убили…

Кофе уже остыл.

– Интересно… – протянула Маруся.

– Очень. Но это все засекречено. У вас что-то еще?

– Нет, спасибо. Я пойду. Но если будут вопросы…

– Обращайтесь!

Домой Маруся вернулась в начале девятого. Поужинав, она решила посмотреть информацию о Кеннеди в Интернете. Проверила почту. Было несколько писем от Кости: «Ты куда пропала?» и смайлик. «Я соскучился!» – уже два смайлика. «Я все понимаю, но мы предназначены друг для друга!» – стервец, стервец, без примеси и надежды на исправление.

«И как я могла ему подарить почти два года своей жизни?!» – со вздохом подумала Маруся.

Самое удивительное, что перемена мест (в буквальном смысле) изменила ракурс проблемы, а точнее – чувств. Недаром люди с разбитыми сердцами, если позволяет кошелек, стараются уехать куда-нибудь подальше. Видимо, и впрямь флюиды чужого воздуха благотворно действуют на душевные раны, залечивая их, как бальзамом.

«Эх, открыла бы я эту истину чуть раньше, – размышляла Маруся, – сберегла бы и нервы, и силы. Увы, увы…».

Одно письмо было от Марка: «Как моя дражайшая поживает? Не забыла ли своих коллег по цеху?» – и подмигивающий смайлик. Ну, Марк в своем репертуаре. Ни строчки без ехидства и подкола. Что от него ждать еще?

Маруся ответила Марку: «Поживаю прекрасно, скоро напишу отчет. Коллег забыть невозможно. Как ни старайся». И тоже смайлик. Пусть знает наших!

Она взяла ноут и легла на кровать, чуть не утонув в подушках. На подоконник запрыгнул Деметрий.

– Где был, красавец? – спросила она. Говорят же, что одинокие люди разговаривают с животными, а иногда сами с собой, чтобы не отвыкнуть от звука человеческого голоса. Похоже, это происходит и с ней.

Деметрий спрыгнул с подоконника и подошел к хозяйке, распушив хвост.

– Хорош! – Маруся протянула руку, чтобы его погладить, но кот уже запрыгнул на кровать и смотрел на нее немигающим взглядом.

– И чтобы я без тебя делала? – вздохнула она. – Ты сегодня ел? Или голоден?

Кот открыл пасть, демонстрируя розовый язычок.

– Все ясно, товарищ! Где-то наелся. Голодный ты бы всю душу вытряхнул. Сиди и не мешай мне.

Марусе показалось, что кот в ответ подмигнул.

Она пробежала глазами информацию о Джоне Кеннеди, тридцать пятом президенте США. Наткнулась на любопытные факты: странных сходствах между двумя убийствами – Авраама Линкольна и Джона Кеннеди. Более того, эти трагические параллели так и бросались в глаза. Их разделяло сто лет. Целый век. Почти вечность! Но в чем-то все повторялось!

Оба мужчины стали президентами с интервалом в сто лет: Линкольн – в 1860-м, Кеннеди – в 1960-х годах. Обоих президентов убили в присутствии жен и в один и тот же день недели – пятницу. Кеннеди, когда был убит, ехал в автомобиле «Линкольн». У Линкольна был секретарь по фамилии Кеннеди. После Авраама Линкольна и Джона Кеннеди в обоих случаях у власти оказался человек с именем Джонсон.

«Бывают же совпадения! – поразилась Маруся. – Какая-то петля истории!»

Она набрала в поисковике «Джон Кеннеди» и пробежалась по открывшимся ссылкам. Самый молодой президент за всю историю США, президент-католик, кумир миллионов, яркая харизматичная личность… Маруся начала читать его биографию и остановилась на тысяча девятьсот пятьдесят шестом годе, когда Кеннеди проиграл борьбу за пост вице-президента, но вместе с тем, это стало его первым серьезным шагом на пути к более высокой ступени – выборам в президенты США. Несмотря на неудачу, Джон Кеннеди обрел сумасшедшую популярность.

Маруся решила вернуться к дневнику. Странный документ. Почему он оказался у бабушки? Этот вопрос не давал ей покоя. Но спросить было не у кого…

Она поправила подушку и, взяв в руки листы, продолжила чтение.

«Я поступил на службу в Корпус морской пехоты Соединенных Штатов Америки 24 октября 1956 года, в день своего семнадцатилетия. Я хотел стать похожим на старшего брата Роберта и стремился подражать ему. Мне нравилась форма пехотинцев, нравилось, что они такие крутые ребята. И еще мне хотелось избавиться от опеки матери. Она стала на меня давить, и я все острее чувствовал на своей шее удавку.

Я проходил обучение как оператор РЛС. Меня направили на базу Макас Эль Торо, а затем на базу военно-морской авиации в Японию.

По-прежнему я ощущал, что с людьми мне сходиться непросто, я никак не понимал их и чего они от меня хотят. Да, я был не таким, как все, и поэтому мне было откровенно трудно.

Когда же началась эта таинственная игра со шпионажем, которая мне так нравилась? Если честно, я и не помню. Как я уже говорил: страдая провалами в памяти, я не могу восстановить картину в полном объеме. Только обрывками. И как ни странно – многое уже забыто… Но ведь я же не старик! И впереди меня ждет яркая увлекательная жизнь. Разве не так?..

Я не помню, как я познакомился с этой японкой. Кажется, в баре или на улице… Она была красива тонкой завораживающей красотой. Недаром мне стали завидовать, дразнить и распускать слухи. Я не помню даже ее имени. Стерлось из памяти. Да и была ли она на самом деле? Вдруг это все игра моего воображения? И снова я возвращаюсь к тому же вопросу: разве я псих и что творится у меня в голове? Но лучше об этом не думать.

Я вызывал раздражение тем, что не походил на других. Я не был таким грубым, склонным к примитивным шуточкам и развлечениям, как большинство пехотинцев. Мне хотелось добиться чего-то большего, стать отличным от других, подняться выше. И я знал, что этот момент наступит. Как-то после свидания с Мацуко, кажется, ее звали так, ко мне подсел человек, лица которого я не запомнил. Я только помню, что сидел на скамейке в парке, когда вдруг обнаружил его около себя… Он был похож на музыканта Гая Баннистера. Да, точно, он был похож на Гая, и поэтому я сразу расположился к нему. Он улыбнулся мне как старому знакомому. И странное дело – меня это даже не насторожило, напротив, я ему невольно обрадовался. Может быть, потому, что хорошее отношение видел к себе редко. Особенно со стороны чужих людей. И я улыбнулся в ответ. Беседа была довольно долгой, только подробности тоже стерлись из памяти. Странное дело – я помню ветер в деревьях, какие-то звуки, похожие на лопающиеся цветы, и легкое шипение, как скрежет шин по асфальту… И – все. Все?

Беседа оставила впечатление чего-то легкого и приятного. У меня всегда были проблемы с компаниями. Я не любил шумные сборища, но невольно вынужден был участвовать в них. А здесь – приятная беседа со знакомым человеком. Он точно был мне знаком, иначе я бы не смог так легко и непринужденно с ним разговаривать. Я со всем соглашался, и мы пришли к какой-то договоренности. Но вот какой? В конце разговора мой собеседник рассмеялся, и я почувствовал эйфорию. Все непременно будет хорошо. Я в это уверовал. И когда он ушел, я явственно слышал его голос: «Ты сможешь, ты добьешься!»

Но с тех пор моя голова стала болеть еще сильнее, а провалы в памяти – случаться чаще. Некоторые свои действия я не мог контролировать, и они происходили помимо моей воли. То есть я совершал поступок спонтанно, а потом думал: зачем? и «кто это был? Неужели я?» Иногда мне казалось, что мою жизнь проживает кто-то другой, только я не могу видеть этого другого.

Так же я не помню, как выстрелил из пистолета себе в руку. Зачем я это сделал? «Случайно», – сказал кто-то внутри меня. «Случайно», – прошептал я.

Пистолет я хранил незаконно, проступок был серьезным в глазах армейского начальства, и в качестве наказания меня отправили на кухню. Это было не просто невыносимо, это было унизительно! Всю жизнь я старался стать кем-то, а мне надевали маску клоуна! И все это случилось в тот момент, когда я, казалось, мог поймать удачу за хвост.

Кухня стала моим личным персональным адом. Я считал дни, когда закончится эта ссылка. Но она закончилась аккурат перед отправкой в Индонезию. Там назревал мятеж против президента Сукарно, и мы, морские пехотинцы, должны были поддержать госпереворот, если бы он имел место быть. Мы должны были обеспечить приход к власти новой власти, звучит как каламбур, не правда ли? Но если задуматься, то вся наша жизнь – один сплошной каламбур!

Индонезия запомнилась какими-то обрывками, дальнейшими унижениями и желанием, чтобы все поскорее закончилось. Там я совершил новую провинность и получил новое наказание… Я уже мало что чувствовал – только тупую усталость и желание, чтобы все поскорее завершилось. Мы должны были отправиться на Тайвань. Но я устал от войны и мечтал оказаться дома. Правда, иногда в памяти всплывали странные вопросы: «А где, собственно говоря, мой дом?»

Кто внушил мне мысль, что я могу стать важной персоной и от меня будет зависеть мировая история? Тот человек, с которым я познакомился в парке? Или тот, кто сидел внутри меня? Я стал изучать русский язык. Почему? Не знаю, наверное, хотелось быть ближе к стране, где никто никого не угнетает. Вряд ли я сам смог бы себе объяснить, зачем я стал это делать. А может быть, этот шаг мне подсказала интуиция? Говорят же, интуиции нужно верить. И я верю!

А если поехать в Союз?

Я еще раз встречался с тем человеком, чьего лица никак не мог запомнить. Я ему рассказывал о Карле Марксе, о том, что никто никого не должен угнетать, что Америка превратилась в страну, где царит насилие и эксплуатация в неприкрытом виде, а личность подавляется. Он слушал меня внимательно, а потом сказал низким голосом: «Поехать в СССР – отличная идея! Рад, что это пришло тебе в голову… Ты можешь послужить всем людям и помочь установить справедливый строй».

И в самом деле – поехать в СССР. Почему бы нет?

«Мы поможем!» – услышал я от собеседника, он не уточнил, кто это «мы», но я понял, что не одинок, у меня есть друзья и единомышленники. Есть люди, которые думают так же, как и я!

– Не стесняйся своих убеждений! В этом нет ничего плохого! Быть «красным» – даже почетно! Ты же, Освальд, не такой, как все! Быть красным – значит бороться против эксплуатации, против тех, кто присваивает себе прибыль, а остальных заставляет погрязать в нищете. Ты хороший парень, Освальд! И ты еще войдешь в историю!

Мне неоднократно говорили, что мой русский плох. Ну и пусть! Пусть говорят что хотят. Это не главное. Главное, что я сделал еще шаг к своей мечте… Уехать в Союз. И впервые я сказал об этом человеку-без-лица, как стал его называть. Или эту замечательную идею подсказал мне он? Да какая в конце концов разница!

Но сказать что-то точно и определенно не могу. Опять провал в памяти. Только помню, что с некоторых пор я перестал скрывать свои взгляды. И с радостью называл себя «красным». Меня считали «коммунистом», и что же? Почему я должен ориентироваться на кучку глупцов и идиотов?

Я подписался на советскую газету, купил словарь и самоучитель. Стал слушать московское радио. Иногда, правда, я словно проваливался в сон и обнаруживал себя в окружении незнакомых людей, которые сидели за столами и учили русский язык. Я спешил пробудиться скорее от этого странного и нелепого сна, но – тщетно. Проходило время, и тогда я снова обнаруживал себя в привычной обстановке».

Где-то совсем рядом раздался звук, словно лопнула шина. Потом стало слышно, как подъехала машина. Кто-то приехал к Капитолине? Но раньше гостей в доме не бывало. Или машина просто проезжала мимо? Маруся хотела выглянуть в окно или выйти на крыльцо, но вставать не хотелось. Она погасила свет и какое-то время лежала без сна, прислушиваясь к звукам.

Волжский город. Наши дни.

Мятлев

Когда ушла Маруся Громова, он стоял и смотрел в окно ей вслед…

И медленно, неотвратимо погружался в воспоминания.

Их семья вернулась в Москву в середине шестидесятых, он окончил школу, поступил в Институт международных отношений, а после – в аспирантуру. Его специализацией было – «Америка 50–60-х годов: особенности внешней политики и внутренние реформы. Перемены и ожидания». Эта тема была ему близка, и он с удовольствием работал над ней.

Америка неуловимо менялась. Она становилась другой – более яркой, шумной, резкой и контрастной. Мягкие переливы джаза, теплое свечение экрана, жизнь, наполненная благодатью, ожиданием и верой, уходили в прошлое… Как будто бы смерть Джона Фицджеральда Кеннеди забрала с собой часть души Америки, ее лучшие надежды и мечты… Прекрасный златовласый принц умер, и прекрасная эпоха закончилась.

Это была действительно не просто смерть человека, а некий водораздел, обозначивший наступление новых времен.

Внезапно от инсульта умерла мать, и отец сразу сдал.

Все болезни, которые раньше не обнаруживали себя, словно взбесились и набросились на его ослабленный организм. Отец, похоже, и не собирался сопротивляться хворям. Он исхудал и почти ничего не ел. На улицу выходил редко, в основном сидел дома и смотрел телевизор.

Он настоял, чтобы отец лег в санаторий под Москвой. Санаторий был хорошим, закрытым, для своих, со всех сторон его окружал лес. Стояла осень: тихая, ясная. Деревья горели, как разноцветные свечки, – красным, желтым, оранжевым… Листва приятно шуршала под ногами, и от каждого шага раздавался легкий вздох-шелест.

Он приехал в очередной раз проведать отца, ему сообщили, что пациент на прогулке. Он вышел в санаторный парк и прошел немного вперед. Он знал, что там, на холме, под которым в низине протекает малюсенькая речка, у отца есть любимая скамейка, где ему нравилось сидеть и смотреть на противоположный холм, по которому весело сбегали деревья и кусты.

Он не ошибся. Отец действительно сидел там и тонким прутиком разгребал листья под ногами. Услышав шаги, отец поднял голову.

– А, это ты… – равнодушно пробормотал он. Глядя на отца, можно было понять выражение: «Устать жить». Есть такие моменты, когда жизнь – уже непосильная ноша, которая пригибает к земле, и с каждым днем все сильнее. Вспомнилась игрушечная лошадь, которую отец подарил, когда ему исполнилось пять лет, – красивого шоколадного оттенка, с блестящими глазами. Почему с годами все чаще всплывают в памяти какие-то пустяки? Всплывают невзначай, как бы сами собой…

Ему показалось, что морщины с последнего раза, когда он видел отца, стали глубже, а тени под глазами – отчетливей.

– Да, папа, это я, – он старался, чтобы голос звучал бодро, и был уверен, что нужно говорить именно таким тоном: бравурным, оптимистичным. – Я был в прошлый раз у Риммы Петровны, и она сказала, что у тебя неплохие анализы, но тебе прописали дополнительную физиотерапию…

– Римма Петровна – дура! – резко сказал отец. – Избавь меня от разговора о ней. Пристала как банный лист со своим процедурами и пилюлями. Ты же знаешь, я всю жизнь не любил лечиться. И не собираюсь изменять этой привычке на старости лет.

– Ну папа, когда-то же надо начинать… – проговорил он и ужаснулся своей глупости. «Господи, ну что я несу?!»

– Да, начинать нужно… К смерти готовиться. Все болит, все ноет… Пора!

– Я не о том. И вообще, пап, давай не будем нагнетать обстановку, как говорят дипломаты…

– Ну да… – Они замолчали. И как бы в ответ на слова отца ветер тяжело вздохнул в кронах деревьев, и легкая золотистая листва, как пыль, посыпалась с близстоящей старой березы.

– Красота… – В голосе отца не было ни грусти, ни сожаления. – Я часто думаю, почему твоя мать этого не видит? Знаешь, когда умирает близкий человек, к этому привыкнуть невозможно, все время мысленно говоришь с ним, споришь, советуешься. Иногда я просыпаюсь, и мне кажется, что она в кухне. До меня даже доносится запах блинчиков. – Отец взмахнул прутиком и замолчал, а спустя пару минут продолжил: – Я прожил хорошую жизнь, и жаловаться мне не на что. Жаль только, что до внуков не дожил.

Он стоял около скамьи с двумя пакетами в руках и неловко переминался с ноги на ногу.

– Садись, – отец подвинулся, освобождая ему место.

– Не-нет. Я постою. – Почему-то ему не хотелось садиться. А хотелось стоять и смотреть на отца. Но пакеты и портфель на скамейку опустил и потряс руками.

– Затекли… – пояснил он.

– Ты представляешь, некоторые события вспоминаешь, как будто бы они случились вчера. Все так ясно и отчетливо помнится. Меня это даже пугает, – добавил отец с неожиданным смешком.

– Пап, тебе не холодно? У тебя такая легкая куртка. Давай я в следующий раз привезу потеплее.

– Не надо. Обойдусь и так. Недавно я вспоминал наше житье в Америке. Здорово было, правда? Обстановка тяжелая: международная напряженность, работы выше крыши, а я вспоминаю это время как счастливейшее. Может быть, даже самое счастливое… А ты помнишь, как мы там жили?

– Конечно. Правда, нечасто вспоминаю. У меня еще будет время для ностальгии.

«Кажется, я опять сморозил бестактность, – вздохнул он. – Никак не могу быть чутким, понимающим…»

Прутик несколько раз ударил по листве и замер.

– А журналиста Валерия Корина помнишь?

– Корина? – По позвоночнику прошел озноб. Вспомнился Нью-Йорк, парк, место, где впервые появился Корин. Эти воспоминания ожили, и он провел рукой по лбу, не то отгоняя их, не то призывая. – Конечно, помню.

Наступило молчание. Отец сидел, опустив голову, и на секунду ему показалось, что тот задремал. Он не видел отцовского лица. Только слышал дыхание: мерное, ровное. Наконец отец резко выдохнул и поднял голову.

– Я, честно, долго думал: посвящать тебя во все это или нет…

– Во что, пап?

И снова пауза.

Он терпеливо ждал, не понимая, куда клонит отец. Или этот монолог – предвестник старческого маразма? Нужно быть готовым ко всему. «Время умирать и время жить» – вспомнилось библейское. Всему свой черед. Колесо жизни. Отец уйдет, а сын останется. Для чего? Почему?..

– Думаю, тебе все же лучше знать, – отец словно разрешил какую-то свою внутреннюю задачу. Его плечи расправились, а голос зазвучал бодрее и звонче. – Так и есть… Присядь. Все-таки устал с дороги.

– Все нормально. Но если ты хочешь, я сяду.

Скамейка была нагрета солнцем. Он ощутил тепло дерева. Доска под ним слегка скрипнула. Он развернулся вполоборота к отцу.

– Ну что? Государственные секреты? – шутливым тоном спросил он.

– Вот только ради бога не нужно этого ерничанья, – с неожиданной горячностью сказал отец. – Это совершенно неуместно. Тебе, возможно, скоро позвонит Корин. Он привлечет тебя к одной работе. Соглашайся.

– К какой работе?

– Узнаешь в свое время. Просто сделай все, как он скажет. Хорошо? И вообще держись его. Ладно?

Солнце окрашивало листья деревьев в медово-охрянный цвет, который постепенно густел, темнел, настаивался, как хороший коньяк. Становилось прохладно и свежо.

– Ты все понял?

Он кивнул.

– И сестре ничего об этом не говори. Не надо.

Отец поднялся со скамейки, пошатнулся и, если бы его вовремя не подхватили под руки, наверное бы, упал.

– Пап! – Он прижался к отцу, дрожа, как маленький мальчик. Стало страшно, хотелось уткнуться папе в плечо, как когда-то в детстве, и почувствовать себя смелым и сильным.

– Все нормально! – Отец похлопал его по спине. – Все будет хорошо. Который час?

– Без десяти пять.

– Пойду посмотрю, что осталось от полдника. Обычно нам дают неплохой кефир и булочки с изюмом. Очень вкусные, прямо во рту тают. Давненько я такие не ел.

Он еще подумал, что это хороший знак – раз отец говорит о булочках, кефире, о том, что хочет идти на полдник. Он уехал, надеясь, что скоро отца выпишут, и он заберет его домой. Так будет лучше. Для всех. Но утром позвонили из санатория и сказали, что отец незаметно ушел с территории и вроде кто-то видел, как мужчина бросился в реку. Видимо, не выдержал болей.

Тело отца нашли только через месяц. Уже порядком обезображенное. И смогли опознать только по шраму на левой руке.

Волжский город. Наши дни

На другой день Маруся спросила Капитолину, приезжал ли кто к ней поздно вечером. В ответ хозяйка, поджав губы, сказала, что нет. А Маруся заработалась, и ей неплохо бы взять пару дней отгулов и отдохнуть. Видимо, наработавшись в Москве, она сразу приехала сюда и окунулась в новое дело? Негоже так, отдых нужен всем. Человек не машина.

Маруся сидела за столом. Солнечные блики играли на деревянных стенах. Она пила кофе и ела блинчики.

– Сегодня у меня и есть выходной, – ответила она.

– Поехала бы за город.

– Не-а, – пропела Маруся. – Останусь дома и буду отдыхать в постели. Весь день. Валяться и бездельничать.

Ей не терпелось дочитать текст, а потом поработать над предвыборной концепцией. Маруся любила работать, любила придумывать что-то новое, нестандартное. За это ее и ценил начальник. Впервые за последнее время Маруся ощутила вкус к жизни…

– Капитолина Михайловна, я пойду в свою комнату! – сказала Маруся, захватывая с собой вторую чашку с кофе. – Вы будете дома?

– Уйду на пару часов. Надо что?

– Нет, я просто спросила. Ну, если рыбки копчененькой, – протянула она. – Такой, как Борис Семенович делает.

– Спрошу у него, наловил ли чего или нет, – откликнулась хозяйка. – Улов, он такой – то густо, то пусто…

Маруся открыла пошире окно и легла на кровать. В комнату вливался сладкий медовый запах. Занавески время от времени пузырились от теплого ветра, надувались, как паруса, а потом сникали.

Она взяла листы перевода и продолжила чтение…

Из тайного дневника Освальда Ли Харви.

«Когда ко мне пришло это решение? Не просто отдельные расплывчатые мысли и желания, а точное решение и понимание, что нужно делать. Поехать в Союз! Опять – не помню. Кажется, все-таки это решение зрело исподволь. Эти мысли всегда были со мной. Я возвращался к ним время от времени, как бы проверяя их на прочность. Ушли они или нет… Если ушли, значит, это минутный каприз и стремление убежать от себя. Если нет – выстраданный план, который обязательно нужно воплотить.

Но любой план требовал подготовки. А вот эти моменты я помню очень хорошо и отчетливо, как будто бы смотрел в бинокль и видел все как на ладони.

Я решил обмануть всех! Пусть многие считали меня недотепой и жалким типом. Я решил доказать обратное! И знал, что наступит момент, когда обо мне узнает весь мир. И это будет справедливо…

И я помнил, что мне обещали поддержку. Тот самый человек-без-лица, как я его называл. Для начала я решил представиться студентом, которому нужно уехать на учебу в Швейцарию. Этим пунктом я гордился особо. Все продумано так, что не подкопаешься! Следующим шагом – нужно было досрочно уволиться из морской пехоты. Но для этого требовалось достать справку о нетрудоспособности матери. И здесь случай был на моей стороне! Мать действительно получила временную нетрудоспособность – на нос ей упала банка с джемом. Бывают же такие совпадения. В этом я усмотрел хороший знак для своего предприятия. Да простят меня поборники семейных уз! Я не желал матери ничего плохого.

Когда моя просьба о досрочном увольнении была удовлетворена, я, не теряя времени, подал документы на получение загранпаспорта. Для учебы в Швейцарии и Финляндии. Ведь через финнов легче всего было получить визу в СССР. Славные ребята эти финны с их подозрительным нейтралитетом. Похоже, они всегда были и нашим, и вашим. И капитализм поиметь, и с социализмом не поссориться.

Я также указал, что хотел бы посетить Францию, Англию, Германию, Россию, Кубу и Доминиканскую Республику».

Маруся оторвалась от чтения. Посмотрела на сотовый. Проверила почту. Новых писем и звонков не было. Внезапно ей пришла в голову одна мысль.

Она набрала телефон Марка, но трубку он взял не сразу.

Потом сняли, и раздалось звучное: «Алло!», при этом получилось как «аллоу» – раскатисто.

– Марк, это я! Маруся!

Слышался какой-то шум, голоса, смех.

– Ты на работе?

– Нет, забежал перекусить в «Шанхай».

Так они называли китайский ресторан на углу. На самом деле ресторан назывался по-другому, но почему-то все между собой звали его «Шанхай».

– А….

– У тебя что-то случилось? Как там? Все в порядке?

– В порядке.

– За что меня удостоили такой чести?

– Какой чести?

– Ну, звонка. Не звонила, а тут вспомнила.

– Соскучилась. У меня сегодня выходной.

– И как отдыхаешь?

– Валяюсь на кровати и отгадываю кроссворды.

– Очень продуктивно.

Наступила пауза.

– Марк! Я хочу просить тебя об одной услуге.

– Всегда готов.

– Мне нужно, чтобы ты достал мне сведения об одном человеке. Отце кандидата в мэры.

– А что, там что-то не так?

– Не так, – солгала Маруся. Ей просто хотелось, чтобы Марк сделал это для нее. Чтобы у нее был повод позвонить ему и поболтать. – Сведения противоречивы… Сделаешь? Его зовут Корольков Эдуард Николаевич.

– Одну секунду, сейчас достану записную книжку. Так, так… Корольков Эдуард Николаевич. Я правильно запомнил?

– Абсолютно верно. Сделаешь, Марк?

– Обещаю. Это срочно?

– Вообще-то да. Но я тебя не погоняю. Как сможешь, так и сможешь.

– Я понял, Маш! Что-то еще?

Женский смех раздавался совсем рядом. Конечно, Марк не один. Маруся иногда ходила с ним в этот «Шанхай». Больше всего ей нравилось, когда официантка приносила корзиночки с печеньем, внутри которых лежали бумажки с предсказаниями. Марк относился к печеньям с предсказаниями несерьезно. А Маруся почему-то верила и ждала, что когда-нибудь вытянет бумажку: «Скоро у вас свадьба». Но этого не случилось…

– Марусь! Ты что молчишь?

– Все, Марк, пока!

Она дала отбой. И вдруг поняла, что скучает по Марку и на мгновение хотела бы оказаться с ним в «Шанхае», поболтать, посмеяться, он умел рассмешить. Маруся поняла, что ей не хватает Марка…

Хотя он не обделен женским вниманием и сейчас сидит в кафе не один. Маруся рассердилась на саму себя. Она встала с постели и пошла на кухню. Сделала яичницу с колбасой, заварила крепкий чай.

Поискала глазами кота, в кухне его не было. Наверное, где-то гулял на улице. Маруся, напевая, вернулась в комнату с чашкой чая. Выглянула в окно, отыскивая Деметрия: не покажется ли где-то рыжее пятно.

Затем вновь легла на кровать и принялась за чтение.

«Я все сделал быстро. Получил загранпаспорт, навестил мать, купил билет на пароход и отплыл, ни о чем не сокрушаясь. Напротив, я был полон новых планов и мыслей. Я даже не помню, встречался ли я с кем-то в этот период или нет? Голова мыслила ясно и четко, и я был доволен сам собой, что случалось не так уж часто.

Из французского порта Гавр я прибыл в Англию. Там я не задержался, и следующим пунктом был Хельсинки, где на третий день пребывания я пошел в советское посольство и попросил туристическую визу. И что, скажите мне, здесь могло быть плохого или подозрительного? Американец хочет познакомиться со страной социализма. Это же замечательно! Но, честно, я сильно нервничал. А вдруг все сорвется?

Визу мне благополучно выдали. На шесть дней. На поездку в Москву, осмотр достопримечательностей столицы. Все как у рядового туриста, но я-то не собирался быть рядовым туристом. У меня имелись совсем другие планы, о которых до поры до времени никто не должен был знать!

Я накупил ваучеров «Интуриста» и теперь предполагал радушный прием. В стиле настоящих русских. У них же широкая душа.

Я должен был пожить какое-то время в СССР, почувствовать систему на себе, освоиться. Стать своим, понаблюдать, что и как. Мой наставник говорил: «Освальд, ты тот самый человек, который сможет понять Советы, посодействовать делу сближения. Кто, как не мы? Простые американцы должны взять на себя ответственность за судьбы мира, политикам до этого нет никакого дела, они решают свои задачи, далекие от нужд простого народа. Ты меня понимаешь, Освальд?» Конечно, я его понимал… И принимал его точку зрения.

Все шло по плану, и это не могло не радовать. Меня даже перестали мучать провалы в памяти. Хотя, если честно, я старался не вспоминать в тот момент прошлое. Я хотел целиком сосредоточиться на будущем. Пока все складывалось как нельзя удачней, но что-то загадывать наперед было бы опрометчиво»…

Маруся решила, что пришло время заняться делом. Она сложила листы с переводом аккуратной стопкой на прикроватной тумбочке и подошла к окну. Потом, повинуясь внезапному импульсу, скатала бумаги в трубочку и спрятала за шкаф.

Теперь оставалось взяться за концепцию. Она достала чистый лист бумаги и стала набрасывать развернутый вариант. Писала быстро, не отвлекаясь. Через три часа все было готово.

Маруся довольно потянулась, так, что хрустнули косточки. Еще раз пробежав глазами написанное, она осталась довольна. Завтра она все и доложит на очередном заседании предвыборного штаба.

Москва. 1975 год

Почему-то самые значимые события его жизни всегда происходили осенью. Недаром осень была его любимым временем года. В отличие от жаркого лета, мрачно-суровой зимы, неопределенной весны, когда все взвинчены и на нервах, осень всегда полна ясности и определенности. Как сосуд, в котором настоялось хорошее вино, вобравшее в себя запахи лета, нежную изморозь росы на винограде, сладковатый привкус цветов и густоту закатов.

Осенью ему легко думалось, и он был полон планов.

Так было обычно. Но после смерти отца все краски поблекли.

Сестра Люся вышла замуж три года назад и жила отдельно. Он остался один в родительской квартире, и одиночество наваливалось на него неподъемным грузом. Он с головой ушел в свою исследовательскую работу, надеясь тем самым хоть немного приглушить боль.

Он работал в библиотеках с документами, материалами быстро и споро. Тема шла легко, на одном дыхании. Он любил после работы в Ленинской библиотеке пройтись по центру, полюбоваться золотисто-ржавыми и буйно-красными деревьями и послушать, как заманчиво шуршат листья под ногами.

Однажды вечером в квартире раздался звонок.

Это был Корин.

– Привет, пионэр! – сказал он таким тоном, словно они расстались вчера. – Узнаешь?

– Конечно, Валерий Игнатьевич, узнал. Папа умер…

– Я знаю, – засопели в трубке. – Извини, что не приехал на похороны. Был в это время за границей. Только недавно вернулся.

После паузы Корин спросил:

– Чем занимаешься? Как успехи?

– Учусь в аспирантуре.

– Да, знаю. – Снова пауза. Голос у Корина был хриплым. Словно он много курил или еще не проснулся. – В курсе. И тему твою знаю. Отец рассказывал. – Он снова замолчал. – Слушай, тут дело есть одно. Надо поговорить. Приезжай прямо сейчас ко мне. Записывай адрес. Я один, так что посидим, побеседуем тет-а-тет. По-мужски.

Дом, где жил Корин, прятался в одном из арбатских переулков. Он нашел нужный адрес не сразу, изрядно поплутав. Корин уже ждал его, в коридоре весело виляла хвостом шоколадная такса. Собака обнюхала брюки гостя и пару раз гавкнула.

– Гай! Свои! Проходи, проходи, не стесняйся. Я тут вкусный ужин сделал. Вино есть, водочка, виски, коньячок. Выбор богатый.

– Да я, собственно, не пью.

– Пора бы приучаться. Вроде не мальчик уже, а муж зрелый, – хохотнул Корин. – Мужчина должен уметь многое, в том числе и пить. Заметь, я говорю – пить, а не напиваться.

Комната, куда провел его хозяин, утопала в красивых коврах, в основном темно-бордовых, сочных оттенков. Кроме ковров, на стенах висели картины. Классические пейзажи.

– Подлинники, – перехватил его взгляд Корин. – Остались в наследство.

От своего отца он знал, что отец Корина активно участвовал в Октябрьской революции, был красным комиссаром. И, по всей видимости, картины были от тех времен, когда грабили усадьбы помещиков и сжигали дворцы.

Невысокий столик был уже полностью сервирован: закуски, салаты, бутерброды с икрой.

– Я не все готовил, кое-что в ресторане заказал. А моего собственного приготовления здесь фирменное мясо ягненка с овощами. Все, кто пробует, говорят – полный гастрономический восторг… Просто пальчики оближешь. Сейчас принесу горяченькое блюдо из духовки.

Мясо было нежным и сочным, красное грузинское вино – отменным, в голове уже шумело, но он видел, что Корин не спускает с него цепкого взгляда.

– Вот так и живу, пионэр! Америку-то вспоминаешь?

– Конечно! Хорошая пора была.

– Зо-ло-та-я, – сказал по слогам Корин. – Замечательная! Эх, пионэр, пионэр! Куда что делось? Был я там недавно в командировке. Хиппи эти повылазили, Америка стала агрессивной, девушки – тоже. Семейные ценности пошли в утиль. Секс предлагают на каждом шагу. Свободная любовь теперь в моде. Наркотики принимают все поголовно, чуть ли не почтенные отцы семейств. Все куда-то спешат, бегут, торопятся… Если бы остался Кеннеди, все было бы в Америке по-другому. Возможно, она пришла бы к своему «золотому веку». Ты, я смотрю, тоже в тех временах остался.

– Да. Выбрал темой диссертации.

– Молодец! – Корин хлопнул его по плечу. – Пошел в науку. А хотел стать дельтапланеристом, помнишь нашу первую встречу в нью-йоркском парке?

И снова он удивился, что Корин помнит мельчайшие детали их давней беседы.

– Да, были времена… – сказал Валерий Игнатьевич, снова наливая себе вино из бутылки в высокий хрустальный стакан. – А у меня есть к тебе дело, пионэр! И серьезное. Ты ведь коммунист? Или еще нет?

– Нет.

– Проблем не будет. Дадим хорошую рекомендацию, все будет как надо. Для дальнейшей карьеры тебе это просто необходимо. И в дальнейшем поможем – продвинем, поддержим. С нами не пропадешь.

«Интересно, с кем это «с нами», – подумал он. – Кого Корин имеет в виду?»

– Спасибо. А дело какое? Статью написать?

– Почти! – хохотнул Корин и снова хлопнул его по плечу. – Эх, пионэр, пионэр, мне бы твои годы и твои проблемы. – Его лицо посерьезнело, и брови сдвинулись. Корин словно задумался о своем. – Ладно. Сейчас все расскажу поподробнее. А ты слушай внимательно. Дело-то архисерьезное, как любил говорить наш Ильич.

Из объяснений Корина он понял, что ему нужно будет составить аналитическую записку на основе материалов, с которыми его ознакомят. Работа эта не на день-два. А примерно на три-четыре месяца. Торопиться не стоит, но и затягивать тоже нельзя. Словно подслушав его мысли, Корин добавил:

– Работа ответственная и сложная. Надеюсь, ты нас не подведешь, мы на тебя рассчитываем. Более того, я за тебя поручился. Сказал, что ты человек «наш», проверенный… И никогда не подведешь. Сделаешь все в лучшем виде.

«Да, все довольно туманно, – подумал он, – но со временем прояснится…».

Корин внезапно подался вперед, и его глаза блеснули за стеклами очков.

– Задание очень важное, – внезапно проговорил он тихо. – Нужно проанализировать материалы, касающиеся небезызвестного Освальда Ли. Ты, конечно, помнишь убийцу президента Кеннеди? Ты был там, в Америке, в это время. Тебе важно проанализировать все документы, которые окажутся в твоем распоряжении. Английский ты знаешь отлично, так что проблем не будет. И еще, – словно предостерегая, сказал Корин, подняв вверх палец. – Даже не буду тебе говорить, что это все «режим жесточайшей секретности». Ты парень умный и все понимаешь сам…

– Я понял. – Он удивился, что его голос сел и стал каким-то неуверенным.

– А ты не робей! Это твой шанс и возможность подняться на ступеньку выше. У тебя девушка есть?

– Нет, пока не до серьезных отношений.

– Это все не к спеху. Еще женишься и почувствуешь себя в капкане, – вздохнул Корин. – Чаша эта редко кого может миновать. Еще по стаканчику? Пей, пионэр! Вино редкое. Из подвалов нашего политбюро.

Он почувствовал себя довольно опьяневшим, время было уже далеко за полночь. Корин рассказывал разные случаи из своей бурной жизни, шутил, смеялся. В конце концов журналист предложил заночевать у него. Он согласился и лег спать в длинной, похожей на пенал комнате, заставленной книжными шкафами.

Через два дня за ним приехала машина и отвезла на секретный объект, который находился под Москвой. Там его отвели в небольшую комнату и дали четыре папки материалов. На столе были чай в подстаканнике, бумага, две ручки, стояла тяжелая лампа.

Человек с военной выправкой, который привел его, ушел, и он сел за стол. Открыл первую папку и сразу наткнулся на слова:

Тайный дневник Освальда Ли Харви.

«Я решил писать дневник для себя. Все дневники пишут для себя. Но этот будет особенным. Это будет еще один дневник. Или дубль-два…»

Глава пятая

Мосты в никуда

Все, что происходит по необходимости, что ожидаемо, что повторяется всякий день, то немо. Лишь случайность о чем-то говорит нам. Да, именно случайность полна волшебства, необходимости оно неведомо.

Милан Кундера

Наши дни. Волжский город

В офис-штаб Маруся приехала раньше всех. Там была только секретарша Оля – тихая, вышколенная, красивая и неживая, как манекен.

– Здравствуйте! – поприветствовала она Марусю, не поднимая глаз.

– Доброе утро! А остальные… где?

– Скоро подъедут, – сказала Ольга, печатая какой-то текст на компьютере. – Маргарита будет через пятнадцать минут, Игорь Викторович через полчаса.

– А Павел Эдуардович?

– Еще не сообщал, – меланхолично проговорила Ольга. – Должен звонить насчет своего расписания.

– Его помощник тоже не звонил?

– Денис Николаевич? Нет. Не звонил. Вам кофе сделать?

– Спасибо. Не надо.

Маруся села, в ожидании проверила почту, полистала новости. Стук двери и громкий голос возвестили о приходе Маргариты.

– Погодка сегодня отличная! – бодро возвестила Маргарита. Они еще не общались после той стычки, когда женщина высадила Марусю на дороге.

– Да, дождей не предвидится, – подхватила Ольга.

Маргарита стояла вполоборота к Марусе и напряженно ждала ее ответа. Как бы негласно протягивала пальмовую ветвь дружбы. Маруся прекрасно понимала, что деваться ей некуда, а разводить обиды на личном фронте на работе – глупо. Что она на самом деле думает про Маргариту – неважно. Главное – соблюсти декор, то есть внешние приличия. Маруся тянула паузу, она наслаждалась легким смятением Маргариты. А вдруг столичная штучка настучит на нее, и тогда Маргарите не поздоровится. Она это хорошо понимала. В волнении пригладила волосы и слегка выпятила грудь, как бы принимая боевую стойку. Как бульдог. Марусе стало смешно.

– Люблю, когда тепло и сухо, – насмешливо сказала Маруся. – Маргарита Семеновна, никаких новостей нет?

Маргарита встрепенулась, и настороженность растопилась, Марусе показалось, что она услышала вздох облегчения, который вырвался из груди женщины. Маргарита улыбнулась краешками губ, как бы торжествуя.

– Новостей пока нет. А как ваша… э-э-э, концепция? – спросила она с легким нажимом.

– Собираюсь сегодня представить на рассмотрение.

– Ну что ж! – Маргарита сделала плавный взмах рукой. – Очень, очень интересно. Олечка, можно один текст перепечатать? – сладко пропела она.

Маруся прошла в комнату, которая служила конференц-залом. Уже были расставлены чистые стаканы и стояли бутылки с минеральной водой.

Ровно через двадцать минут прибыл Мятлев. Он довольно сухо поздоровался с Марусей, тем самым демонстрируя, что у них только официальные отношения и поминать ее визит к нему в университет не стоит.

Люди прибывали постепенно. Королькова-младшего все не было. Судя по непроницаемому выражению Ольги, она и сама не знала, где шеф.

Павел Эдуардович возник внезапно. Сначала раздался легкий гул, так шумят волны перед появлением корабля, затем гул становился все громче, все отчетливей, и, наконец, в дверях с лучезарной улыбкой вырос Он. Павел Эдуардович Корольков-младший. Маруся с легкой досадой отметила, как он хорош. После Кости обаятельные мужики внушали ей смутное опасение. Почему-то казалось, что все они до одного подлецы, негодяи и двуличные натуры.

– Всем доброе утро! – сказал Корольков-младший. – Или уже добрый день?

Он стремительно прошел к своему месту во главе стола и сел, слегка сдвинув брови, словно в уме решал какую-то задачу.

– Сегодня, как я понимаю, у нас рассмотрение новой концепции предвыборной кампании? – И он посмотрел на Марусю.

«Боже мой, – подумала она про себя. – Как оперативно служба слухов работает! Не успела я сказать об этом вслух, как ему все стало известно. Интересно, кто ему позвонил или отправил сообщение – Ольга или Маргарита?»

– Я не ошибся? – Корольков смотрел на Марусю внимательно, но в глубине глаз мерцали насмешливые искорки.

– Нет. – Маруся откашлялась. – Не ошиблись. Все готово.

– Так-так, весьма любопытно послушать. Прошу вас. Я весь внимание.

Павел Корольков достал из кейса блокнот и раскрыл его.

Все повернулись к Марусе.

«Я как модель на подиуме, – мелькнуло в ее голове. – Главное, сейчас не облажаться».

Она положила перед собой распечатанные листы и ровным голосом начала докладывать.

– Мне кажется интересным…

Тишина была такая, что она слышала, как по телефону говорил охранник в коридоре – бу-бу-бу… И еще скрип отодвигающегося стула. Кто-то уходит? Она обвела быстрым взглядом сидевших. Нет, все сидят на своих местах и смотрят на нее. Маруся взмахнула рукой, прогоняя невесть откуда взявшуюся муху. И замолчала.

– Продолжайте, – сказала Павел Корольков. Он что-то быстро писал в блокноте.

Она закончила свою мысль. Вновь повисла звенящая тишина.

– Но ведь Кеннеди, э-э… – протянула вдруг Маргарита. – Кажется, плохо кончил, не так ли? – прибавила она с кратким смешком.

Маруся вспыхнула.

– Джон Кеннеди давно стал символом, более того, в последнее время это имя… как бы набирает вес. Его все чаще и чаще упоминают в медийном пространстве. Мир сегодня нуждается в обновлении. Нужны перемены в политике, в обществе. – Маруся говорила, заметно волнуясь. Она и сама не знала почему. – И здесь имя Кеннеди – как маркер. Почему все-таки он? – предвосхитила она вопрос. И заговорила, торопясь, боясь, что ее перебьют или не поймут. Она отпила из стакана воды. В тишине ее зубы звякнули о стекло.

«Как у истерички», – мелькнуло в голове.

– У него были воля, харизма. На данном этапе отсылка к популярному президенту окажется полезной… Кеннеди знают все.

– А почему бы не взять какое-нибудь имя из нашей истории? – спросил Дэн. – У нас что, своих политиков не хватает.

– К сожалению, сейчас в российском обществе бушуют страсти. Все делятся на патриотов и либералов. Точек соприкосновения у них крайне мало. Если выбрать любого кандидата из российской истории – неизбежно посыпятся обвинения в принадлежности к тому или иному лагерю. Опять будет раскол. А нам нужно сейчас выступить на платформе объединения. Показать людям общее начало, ценности, которые разделяли бы многих. И здесь имя Джона Кеннеди – очень показательно. С Советским Союзом у него была конфронтация, Карибский кризис, но затем обе стороны сделали шаг навстречу друг другу, нашли в себе силы встать на платформу здравого смысла и начать диалог. И это заслуга Кеннеди. Если бы не его смерть – содержание и процесс диалога были бы более эффективными.

Тишина стала почти осязаемой, Маруся понимала, что ее словам внимают…

– Ну что ж! – проговорил Павел Корольков. – Все это довольно… убедительно. – Он постучал карандашом по столу. – Какие будут вопросы? Задавайте!

– Какие конкретные мероприятия вы предлагаете? – спросила Маргарита.

– Список еще будет разрабатываться. В ближайшее время сделаю. Мне нужно одобрение представленной концепции.

– Спасибо за ответ. Понятно.

– Еще вопросы?

– Это ваша личная концепция или по согласованию с вашим офисом? Так сказать, с одобрения начальства?

Маруся слегка нахмурилась.

– Ну, вообще-то начальство, направив меня сюда, дало мне определенную свободу действий в рамках сотрудничества с вашим предвыборным штабом. Я сама уполномочена вести разработку проектов и мероприятий на местах. Пока ни помощь, ни содействие руководства не требовались. Как говорится, справляемся собственными силами… – улыбнулась она.

– Собственными силами, – эхом откликнулась Маргарита.

Все вновь замолчали. Про такое молчание обычно говорят: слышно, как муха пролетит…

– Еще вопросы, предложения… – Павел Корольков смотрел на Марусю без улыбки, как бы пытаясь прощупать ее: годишься ты мне или нет? Сможешь помочь или только внесешь сумятицу? Ты мне вообще полезна? – казалось, вопрошал его взгляд.

Маруся этот взгляд выдержала. Корольков первый отвел глаза.

– Ну что ж! Перейдем теперь к текущим вопросам, которые были заявлены в повестку дня.

После собрания Маргарита позвала Марусю:

– Эдуард Николаевич просит привезти вас к нему. Сию минуту.

Доехали они быстро, Маргарита давила на газ и сосредоточенно смотрела на дорогу. По дороге они не разговаривали.

Когда затормозили перед воротами и те распахнулись, Маргарита бросила, не глядя на Марусю:

– Приехали!

– Вижу! – откликнулась она. Почему-то было страшно. Странный иррациональный страх. Или она просто боялась Повелителя бурь? Корольков-старший казался ей человеком, который съест и не поморщится.

«Не дрейфь, Маруська, – уговаривала она себя. – Это просто очередной визит».

Но почему-то все равно боялась. Даже руки, несмотря на жару, похолодели. Она потерла ладошки одну о другую. Это был такой давний ритуал. Потереть, а потом приложить к губам, как бы передавая рту тепло.

Маргарита уже вышла и теперь стояла, поджидая ее. Спиной к ней, и эта прямая спина показывала, как она презирает Марусю и вообще всех. И как ей, Маргарите, хочется отсюда вырваться, и как она видит в этой работе всего лишь ступень к другой, более блестящей, более интересной жизни.

Маруся подумала, что большинство людей живут будущим, которого еще нет и неизвестно, будет ли, а настоящее видится им ужасным, временной вехой, дистанцией, которую нужно быстрее пробежать. И мысленно отметила это наблюдение галочкой.

Маруся вышла из машины и ступила на дорожку, выложенную розовой плиткой. Они пошли к дому. В одном месте Маргарита споткнулась. Шпилька попала в зазор между плиткой, но она вырвала каблук и пошла вперед. Спина прямая, ровный шаг, волосы забраны в пучок, и маленькие сережки в ушах.

Верный ординарец Петя стоял на крыльце. Все та же склоненная вбок голова. И внимательный взгляд.

– Эдуард Николаевич ждет вас, – прошелестел он. Именно таким тоном, каким говорят вышколенные слуги – в меру громко, в меру тихо. Ненавязчивый тон.

Повелитель бурь сидел в кресле и, казалось, дремал. Но, подойдя ближе, Маруся поняла, что это обман, просто он смотрел в пол, а не на нее, словно не видел и не слышал, как она вошла. Перед ним уже стоял сервированный столик. Кофе и печенье. И бутылка виски.

Когда Маруся была уже в нескольких метрах, он поднял голову и посмотрел на нее в упор.

– Садись! – Старик взмахнул рукой.

Ни здрасте, ни привет.

Она сжалась. Сейчас будет разнос. Что-то было не так. Но внутренне она приготовилась к атаке. Как ее учил начальник: «На тебя нападают. А ты расслабься, в зажатом состоянии на атаку отвечать нельзя. Так ты примешь удар на себя, а ты должна пропустить его – мягко, как воду сквозь пальцы, – и сохранить свою нервную систему в полном порядке».

Но сейчас это почему-то было сделать трудно, может быть, потому, что гнев исходил от Королькова реально ощутимыми волнами. Как торнадо. Оказался внутри и – пропал. Слава богу, Маруся никогда не была в настоящем торнадо. Но ей трудно дышать и трудно смотреть в эти глаза, потемневшие от ярости. Они, как два маленьких черных солнца, прожигают насквозь, кажется, сейчас Марусе будет больно, как от ожога.

– Добрый день, Эдуард Николаевич, – выдохнула она.

– Добрый!

Он сидел, нахмурившись, и сердито смотрел на нее.

– Ну что ты наделала, коза? – наконец вздохнул старик. – Что наделала?

– А что я наделала? – удивилась Маруся. Она еще ничего реального не сделала, только представила концепцию. И уже – такой прием!

– Как что! – Снова тяжелый вздох. – Ни с кем не посоветовалась, выдвинула бредовый план, где моего сына сравнила с Кеннеди. Эх, эх. К чему?

– А что в этом страшного? – осмелела Маруся. – Один из самых популярных президентов за всю историю Америки, символ обновления, перемен…

– И как он закончил, а? И вообще – к чему это?

– Это оригинально. А потом? В рекламе можно все обыграть. Например, начало – как у Кеннеди, конец – как у Конфуция. Или Ярослава Мудрого. Там много можно изменить, прибавить, убавить… Главное – идея.

Корольков-старший смотрел на нее так же тяжело.

– Сама придумала? Или подсказал кто?

– Сама, – обиделась Маруся. – Я, между прочим, профессионал. Так просто меня бы сюда не прислали.

– Да уж… прислали. Как говорится, «не спеши языком – торопись делом».

Выслушивать такое было неприятно. Оплеуха так оплеуха! Предательски защипало в носу, ей устраивают разнос как девчонке. Она? Получается? Трепачка? Только и может, что писать недееспособные концепции? Она штатная единица, присланная сюда в полное распоряжение местных сатрапов, и ее, Марусю, пинают как могут. Не считаясь ни с ее чувствами, ни с нервами.

– У вас все?

– Нет, не все. Умные люди говорят: «No use pumping a dry well».

– «Бессмысленно качать воду из высохшего колодца», – машинально перевела Маруся.

– Знаешь эту поговорку?

– Да, знаю, – с некоторым вызовом сказала она. И хотела добавить, что ее бабушка часто употребляла английские пословицы и поговорки, так что Маруся их знает много. Но это будет выглядеть со стороны, как будто бы она выпендривается. И тогда ей снова залепят какую-нибудь оплеуху и посадят на место. Лучше уж промолчать…

– Давай договоримся так: все материалы прежде всего давать мне. Я должен быть в курсе всего. Никакой самодеятельности нам здесь не нужно.

Корольков-старший продолжал сверлить ее тяжелым взглядом, но Маруся стойко выдержала паузу.

– Избирательная кампания – дело тонкое, и все должно быть как надо. На уровне… Все свои идеи, концепции, – выговорил он с легким презрением, – посылаешь сначала мне. Я просматриваю, а потом уж решаю, что и куда. Договорились? Можешь материалы отдавать Маргарите, она сразу перешлет мне.

– Хорошо… – Самое главное сейчас не показать, как ей плохо, не расплакаться, а уйти с гордо поднятой головой.

– Давай выпьем мировую. Ты должна понимать – сын для меня все. И он должен выиграть эти выборы! Непременно!

– Я понимаю.

– Вот и ладно. – Он подмигнул. – Давай по стаканчику виски. За мировую.

– Я не… хочу.

– Не обижай старика, ладно?

«Каков актер! – подумала Маруся. – Мастерский переход из одного состояния в другое. Ему бы в театре выступать, снискал бы большую славу».

Она выпила виски, поморщилась. Еще несколько минут разговор продолжался ни о чем. Вялая светская беседа. Потом Маруся ушла и чувствовала спиной взгляд Повелителя бурь, что прожигал насквозь. И каким чудом спина не задымилась? Горячий, тяжелый взгляд…

Петя проводил их с Маргаритой до машины: склоненная голова, легкий кивок и шелестящее «до свидания». Услужливо открытая дверца машины. Идеальный служка…

– Ты домой? – спросила Маргарита.

Маруся покачала головой.

– Нет, высади меня в городе.

Маргарита ни о чем не расспрашивала, молча довезла ее до какой-то центральной улицы.

– Пока, – бросила она на прощание.

– Пока!

Прямо перед Марусей высились толстые стены монастыря. Она, не задумываясь, отправилась туда, хотелось оказаться внутри, прогуляться в прохладе и спокойствии.

На территории повсюду росли большие раскидистые деревья. В такой жаркий день особенно хорошо в их тени прятаться от беспощадно палящего солнца. Маруся купила билет, чтобы подняться на смотровую площадку. Других посетителей в монастыре не было, будний день. Маруся, не спеша, шла по дорожке, любуясь старинными постройками. Возле небольшого деревянного домика на стуле она увидела спящую серую кошку. Кажется, Марусины шаги ее разбудили, кошка потянулась и зевнула, показывая розовый язычок.

На смотровую площадку вела крутая лестница. Можно было остановиться на втором уровне и осмотреться там, но Маруся решила забраться на самый верх.

С двух сторон площадка была огорожена металлическими брусьями. Маруся подошла ближе. Перед ней простиралась Волга, белая колокольня, купола церквей, крыши домов, деревья…

Раздался телефонный звонок. Марк!

– Алло!

– Привет!

– Как ты?

– Нормально.

– Где находишься?

– На смотровой площадке монастыря. Любуюсь городом. Марк! Меня разгромили по полной, – после недолгого молчания сказала Маруся. – Мне так стыдно. Боюсь, меня вообще отсюда выгонят.

– И что? Русь, ты только не переживай, велика беда! У этих местных аборигенов апломба выше крыши. Им то одно, то другое подавай. И наши, столичные, конечно, не лучше. Эка невидаль. Ты что, плачешь? – взволнованно спросил Марк.

– Ничуть!

– А по тону…

– Мало ли что по тону!

– Русь…

– Да?

– Не принимай близко к сердцу.

– Не буду к сердцу, только к селезенке.

– Правда, плюнь. Ну завернут тебя, пошлем другого сотрудника. А ты в Москву, к нам вернешься…

– Ладно, Марк. – Марусе вдруг стало стыдно, что она так расквасилась. Потом Марк припомнит ей эту минуту слабости и достанет своими шуточками.

– С тобой и правда все нормально? Может, чем помочь? Приехать на выходные?

– Нет! – почти выкрикнула Маруся. – Не надо.

– Как хочешь, – сухо сказал Марк. – Я тебе вообще-то звоню по делу. Выяснил про Королькова. Все чисто. Никаких зацепок.

– Да? – Маруся испытала на миг разочарование.

– Подробности скину на почту. Пока!

– Пока! Спасибо, Марк, – крикнула она, но в трубке были уже гудки.

Когда Маруся вышла из монастыря, она краем глаза заметила, как с противоположного тротуара отъехал темно-синий «Форд» с тонированными окнами. Она остановилась, как от толчка в грудь. Почему-то показалось, что машина специально дожидалась ее. Или это уже развилась мания преследования?

Маруся медленно пошла по тротуару. Нет, она не ошиблась. Машина поехала за ней. Она остановилась. «Форд» подъехал ближе. Дверца распахнулась. Оттуда вышел невысокого роста мужчина в серых брюках и белой рубашке с закатанными рукавами. Ему было лет сорок с небольшим. Глубоко посаженные глаза, полные губы.

– Мария Александровна?

– Да.

– Нам нужно поговорить!

– О чем?

– Если вы сядете в машину, то узнаете много интересного.

– А если нет?

– Тогда, – он развел руками, – вы останетесь в неведении. И вас будут продолжать обманывать…

– Кто?

– Вопрос задан преждевременно. Нужно все по порядку объяснять.

– И вы хотите, чтобы я села в машину к незнакомым людям? За кого вы меня принимаете?

– Ваша предусмотрительность похвальна. Тогда… Видите ресторан на углу площади? Я буду ждать вас там.

Машина отъехала, а Маруся стояла, раздумывая. Но думала она недолго, тряхнула головой и направилась к указанному ресторану.

Ее уже ждали.

Человек с глубоко посаженными глазами сидел за дальним столиком и смотрел на экран своего мобильного. Когда Маруся уже была в трех шагах от него, мужчина поднял голову и сказал:

– Я не представился. Протасов Петр Тимофеевич. Что будем заказывать?

– Спасибо, я не голодна.

– Разве заказывают только ради еды? Приятные напитки, лакомства… Это антураж для хорошей беседы.

– С чего вы взяли, что беседа получится хорошей? – спросила Маруся, опускаясь на стул напротив Протасова. Но разговор ей уже не нравился.

– Догадываюсь. Или предполагаю…

– Я в этом не уверена…

– Ну почему же? – Ее собеседник откинулся назад и прищурился. – Девушка вы разумная, смышленая.

– Давайте оставим в покое мои способности. Я слушаю вас.

– Ах так, – поскучнел Протасов. – К делу так к делу. Может быть, хотя бы кофе закажете?

– Нет, спасибо. – Маруся покачала головой и положила руки на стол.

– Тогда не будем тратить ваше драгоценное время зря. Вы хорошо знаете, на кого работаете?

– О ком именно речь?

– Об этой семейке вообще. Особенно о Королькове-старшем.

У Маруси засосало под ложечкой.

– Вас что-то беспокоит?

– Беспокоит, Мария Александровна. Вы подобрали самое точное слово – беспокоит. И еще как! Как добропорядочному гражданину этого города, мне бы очень не хотелось, чтобы здесь правили всякие самозванцы, взявшиеся непонятно откуда.

– При чем здесь я?

– Как при чем? Вы же на них работаете! Вы ведь из Москвы приехали для усиления, так сказать, предвыборных баталий. А если в биографии вашего клиента есть темные пятна? Подозрительные факты…

Маруся затаила дыхание. Ее прощупывают? Или?.. Или берут на понт, хотят, чтобы она раскололась и сама выложила, что ей известно? Но ведь она, должна была признаться самой себе, ничего не знает…

– То, что известно мне, вполне внушает доверие, – осторожно ответила она.

– Вот именно! Ключевое здесь слово «известно». А если большая часть биографии неизвестна или шита белыми нитками? Разве вы не являетесь укрывательницей преступника?

– Обвинения серьезные. А где доказательства?

– Доказательства… – развел руками собеседник. – Ищем. Ищем и находим. Не хочется, чтобы вы встряли во что-то сомнительное.

– В связи с чем такое беспокойство о моей персоне? Ведь мы с вами до сегодняшнего дня даже знакомы не были.

– Не были. Но что мешает нашему знакомству превратиться в сотрудничество? Взаимовыгодное…

– Вы так думаете?

– Не сомневаюсь. Вы, конечно, столичная девушка, избалованная комфортом и деньгами, но и нам есть чем вас отблагодарить. Поверьте, внакладе не останетесь.

– Хотелось бы узнать, от имени кого вы выступаете?

– От имени сегодняшней власти. Не буду от вас скрывать.

– Петр Тимофеевич, я польщена вашим предложением о сотрудничестве, но вынуждена ответить – нет.

Протасов подался вперед, его улыбка напоминала оскал.

– Хорошо подумали?

– Я над такими вещами всегда думаю хорошо.

– Может быть, возьмете, так сказать, рекламную паузу? Запишите мой телефончик, позвоните… Вот моя визитка.

«Если это ловушка, – подумала Маруся, – то все шито белыми нитками. Меня заманивают в западню, а потом скажут, что я согласилась сотрудничать. Наверняка меня уже фотографируют, как только я возьму визитку или запишу телефон, это будет воспринято как знак коллаборационизма».

– Не стоит. Я не передумаю.

– Точно?

– Без вариантов.

– Ну тогда, – Петр Тимофеевич прищелкнул языком, – о последствиях думайте сами.

– Вы мне угрожаете?

– Ничуть! Просто предупреждаю, что, связываясь с такими людьми, как Корольковы, вы навлекаете на себя неприятности. Люди, у которых имеются белые пятна в биографии, которые возникают в нашем городе как ниоткуда, с деньгами, скупают все вокруг… Эти похожи на крупных воров в законе…

– Спасибо за предупреждение. Я могу идти? Больше вопросов и предложений не будет?

– Не будет. Но на вашем месте я бы крепко призадумался…

Маруся встала и направилась к выходу. Ей было сильно не по себе. Протасов сказал о белых пятнах биографии Королькова-старшего. Но ведь Марк уверял, что все чисто. А она привыкла доверять Марку. Он не мог ее подвести, Марк настоящий профессионал.

Домой идти не хотелось, Маруся решила побродить по городу и успокоить нервы. Нарядные старинные особняки, свежий ветер с Волги, тепло, разлитое в воздухе, клумбы, похожие на разноцветные шарики… Все это немного отвлекало. Но в голове по-прежнему вертелись назойливые вопросы. И как Маруся ни старалась, избавиться от них не могла.

Каким образом и почему дневник Освальда Ли оказался у ее бабушки?

Чисто случайно или за этим что-то стоит?

Это было одно направление ее размышлений.

Другое было связано с сегодняшним днем, с ее работой.

Какие пятна могут быть в биографии Королькова-старшего?

Что ему скрывать?

Он вор в законе? Криминальный авторитет, зарабатывавший деньги всеми доступными способами, в том числе и такими, за которые можно попасть за решетку?

Тогда можно объяснить его появление в городе десять лет назад. Он решил легализовать свои капиталы, отсюда и скупка ряда предприятий, пунктов автосервиса, торгового центра… Он решил выйти на поверхность. В принципе нет ничего удивительного, у многих капиталы добыты криминальным путем. Просто появление в городе чужака вывело из себя тех, кто привык считать себя хозяевами края. Отсюда и злоба, желание заткнуть рот конкуренту. Все объяснимо.

Но это не объясняет, как ей, Марусе, быть дальше… Может быть, попросить Марка еще раз все проверить? Она посмотрела на часы. Наверное, лучше позвонить Марку завтра. Не хочется слишком часто надоедать ему, а то он подумает… Что подумает?

«Не глупи, Марусь!» – одернула она себя.

Маруся зашла в кафе, взяла мороженое и капучино, села у окна. Какое-то время просто сидела и наблюдала за людьми, проходящими мимо. На самом деле это довольно увлекательное занятие – смотреть за толпой, попадаются забавные типажи, сценки…

Когда зажглись фонари, она направилась домой. К дому Маруся подходила медленно, не спеша, вся в своих мыслях. И поэтому не заметила тень, быстро метнувшуюся от дерева. Не заметила и не смогла предупредить удар по голове, после которого она погрузилась в темноту…

* * *

Маруся дотронулась до головы. Голова болела, раскалывалась на тысячу кусков. В ней была темнота и пустота. Впереди маячил забор, но до него было далеко, несколько метров, но тысяча шагов. И надо было как-то преодолеть это препятствие. Но как? Где-то лаяли собаки, сил двигаться не было. Проще остаться здесь и заснуть. Дико стреляло в левой ноге, ныл левый бок. Маруся вспомнила – на нее напали… Вспомнила удар и провал в темноту. Она ничего не видела, только тень, отделившуюся от дерева. И все. Ее поджидали. А может быть, ждут до сих пор… Она хотела крикнуть, но голос пропал. Спазмы сдавили гортань, изнутри вырвалось сипение, как слабый гудок паровоза перед отправлением.

«Наверное, мне отбили легкие, – подумала она, – и повредили голосовые связки».

– Ползи! – приказала себе Маруся, стиснув зубы. – Ползи!

Она с усилием подтянулась на руках и преодолела полметра. Вечерняя земля источала аромат цветов и влаги.

Маруся проползла еще несколько метров. Рука уткнулась в забор. Можно попробовать подняться, но, похоже, у нее сломана нога. Маруся заплакала злыми бессильными слезами. Что-то приземлилось рядом. И теплый язык облизал лицо.

– Деметрий! – обрадовалась она. – Если бы ты еще мог говорить…

В темноте глаза кота светились. Кот терся о Марусю. Она вытянула вперед руку и поймала кончик хвоста. Вот так-то, дружок, твоей хозяйке кранты… Когда глаза привыкли к темноте, она поняла, где находится. Ее оттащили от дороги. И теперь она между домой Капитолины и двухэтажным особняком, где никто не жил. Здесь росли заросли сиреневых и жасминовых кустов…

Ее специально оттащили, чтобы никто не видел с дороги.

Чтобы никто не мог наткнуться на нее и помочь.

Ее здесь оставили специально.

Умирать.

И сколько она может здесь валяться?

В голове шумело, стреляло, в ней разрывался целый фейерверк.

Кот исчез.

«Ну вот, – с горечью подумала она, – и ты, Брут…»

Маруся проползла еще немного, пальцы впивались в землю, но сил не осталось.

Справа раздались шум, шаги, голоса, по кустам и земле заметались сполохи света, наконец в лицо посветили фонарем.

– Маруся! Ты! – охнула Капитолина. – Как ты сюда попала? Перебрала маленько? Я поначалу не поняла, почему кот меня за ноги кусает и на пороге дома стоит. Не сразу сообразила, что он от меня чего-то хочет. Умный какой.

– Я… не перебрала… – звуки давались с трудом. – На меня напали.

– Кто? Ты видела? Что за охальники озоруют?

– Без понятия. Напали неожиданно. Ничего не видела, – Маруся поморщилась от боли и замолчала.

– Давай помогу подняться. Подожди. Я сейчас кого-нибудь еще позову.

Усилиями Капитолины Михайловны и соседа, которого старушка вызвала на помощь, Маруся добралась до дома. На левую ногу она ступать не могла, так и прыгала на одной ноге. В доме опустилась на табуретку.

– Сейчас «Скорую» вызову, – сказала Капитолина.

– Ни-ни, – отчаянно замотала головой Маруся. – Не надо!

Она понимала, что придется объяснять – кто она, зачем в городе… А лишний шум ни к чему.

– Капитолина Михайловна, давайте я сейчас лягу спать, а утром посмотрим…

– Почему не сейчас? Зачем оставлять до утра? Тебе нужна медицинская помощь!

– Не надо, я потерплю, а там будет видно…

Марусе было стыдно признаться, что ей страшно снова идти куда-то в темноту. Казалось, что там поджидает ее тот, кто напал. Он никуда не ушел, а притаился и ждет ее, и стоит только переступить порог дома, как на нее нападут снова. Никакие силы не могли бы ее заставить оказаться на улице…

– Завтра, – прошептала она. – Сегодня нет сил.

– Это неразумно, – возмущалась Капитолина.

Но как объяснить, что ей страшно? А самое главное, что она никак не может привлекать внимание к своей персоне.

– Ну, я пошел? – спросил сосед, переминаясь с ноги на ногу. – Это кто так приложил-то?

– Не видела.

– Развелось бездельников, дурь всякую курят да бутылки хлещут. Посмотришь, под два метра, а ума никакого… Если что – зовите.

– Спасибо, Семеныч. Свой ты человек.

– Я завсегда. Выздоравливайте!

С этими словами он скрылся за дверью.

– Бедолага ты, – нежно пропела Капитолина, – ну кто же тебя это? Ох, связалась ты не с теми людьми, не с теми, – проникновенно заметила она. – Все эти выборы-швыборы добром не кончатся!

– Наверняка хулиган какой-то напал в темноте, сумочку вырвал…

– Хулиган, – проворчала старушка. – Ну да, хулиган! Меня не обманешь…

Через полчаса Маруся лежала в постели, Капитолина Михайловна осмотрела ее, умыла, обработала раны. Напоила крепким чаем с вишневым вареньем. Все болело, но уже не так, чуть тише. На Марусю отчаянно наваливался сон. В голове шумело, но уже терпимо.

Капитолина Михайловна выключила свет, Маруся уже погружалась в сон, и тут же что-то рыжее прыгнуло на кровать в ноги, а потом пошло все выше и выше и, наконец, добралось до лица.

– Ты не Брут, – прошептала Маруся, слабо стискивая кота. – Не Брут…

На другой день Маруся отправилась в травмпункт. Добралась туда она с помощью Капитолины Михайловны и Бориса Семеновича, который отвез ее на своем стареньком «Москвиче». Там ее ногу внимательно осмотрели, и врач сказал, что перелома нет, только небольшое растяжение. А на боку – ушибы, ничего страшного и серьезного.

– До свадьбы заживет, – успокоил он Марусю, рассматривая рентген. – Спокойный режим, не перетруждайте себя, и все пройдет.

Марусю отвезли домой, и, лежа в постели, она предалась размышлениям.

Нужно было звонить и ставить в известность начальство об инциденте и временной нетрудоспособности. Говорить правду не имело смысла. Лучше все списать на собственную неуклюжесть – оступилась, упала в яму.

Она позвонила на работу и предупредила, что временно вышла из строя. Маргарита сказала, что передаст Королькову. А потом после недолгой паузы спросила, не требуется ли помощь. На что Маруся ответила, что пока нет, она справится сама.

Не успела она переговорить с Маргаритой, как раздался звонок Павла Эдуардовича.

В его голосе слышалось сочувствие, он выражал обеспокоенность и тоже предлагал помощь. Маруся ощутила себя в центре внимания, чего не было уже давно.

– Спасибо, ничего не надо.

– Точно? – поинтересовался Корольков-младший…

– Да, все в порядке. Если что понадобится, я позвоню…

И все-таки Корольков прислал Маргариту проведать несчастную больную. Она появилась к вечеру с корзиной продуктов и букетом цветов. Выросла на пороге…

– Оступилась, ударилась обо что-то головой, и вот, – виновато улыбнулась Маруся. – Временно выбыла из строя. Незадача…

В глазах Маргариты что-то мелькнуло.

«Интересно, поверила она мне или нет? – подумала Маруся. – Маргарита же предупреждала, что борьба здесь развернется нешуточная. Правда, откуда я знала, что она примет характер физического воздействия?»

– Ну лежи, отдыхай, поправляйся.

Маргарита ушла, поставив корзину с продуктами на стол.

Там были апельсины, лоток с клубникой, бананы и ананас, о который Маруся укололась.

Деметрий с интересом осматривал подарки.

– И это все нам, представляешь? Несколько дней у нас с тобой бездельно-лежачие. Но мы проведем время с толком…

Она очистила апельсин и принялась за чтение дневника Освальда Ли…

«Москва отличалась от Нью-Йорка прежде всего тем, что в ней не было небоскребов. Я подумал, что так, наверное, выглядел Нью-Йорк лет пятьдесят назад.

Но эти мысли и сравнения быстро улетучились под влиянием новых впечатлений.

Я не мог расслабляться. Мне нужно было двигаться к своей цели. Остаться в СССР. Я прямо сказал об этом своему гиду. Но, похоже, она меня не совсем поняла, хотя я расписывал преимущества социализма перед капитализмом. В глазах девушки сквозило недоверие. Но она помогла мне составить письмо Президиуму Верховного Совета СССР о получении советского гражданства. И я был за это ей признателен. Но дальше все пошло несколько не так. И мне пришлось сильно понервничать. Даже слишком сильно… Меня вызвали в ОВИР, так у русских называется учреждение, где ведают заграничными паспортами и другими вопросами, связанными с туристами, они долго беседовали со мной. Я старался взять себя в руки и отвечать четко, спокойно, аргументированно… Не знаю, насколько мне это удалось. Я же не видел себя со стороны! Мне казалось, что я все сделал правильно. Но ведь я мог и ошибаться! Мне сказали, чтобы я ждал ответа.

И тогда я почти струхнул. В голове завертелись какие-то странные мысли. Неожиданно я видел, как захожу в гостиницу и иду в номер, а на самом деле, оказывается, я находился все это время рядом со своей переводчицей Риммой. Неужели у меня уже началось раздвоение личности? Почему? И почему именно сейчас?

18 октября мне исполнилось 20 лет. Римма подарила мне роман Достоевского «Идиот». Впоследствии мне пришла в голову мысль: «Не было ли здесь какого-то намека на меня?» Но в тот момент я об этом не думал. Все мои мысли были заняты только одним – дадут мне советское гражданство или не дадут? Римма успокаивала меня, внушала надежду. Мне она нравится. Симпатичная девушка.

Не буду говорить о том, как я резал себе вены от отчаяния и некоторое время даже лежал в больнице, которую русские называли «психушка».

Наконец все бюрократические проволочки были позади. И я остался в Союзе. Правда, жить мне предложили в Минске, а не в Москве. Но я был рад и этому. Никто не мог поверить, что я добровольно захотел остаться в СССР, уехав из Америки. Это недоверие читалось в глазах тех, с кем мне приходилось беседовать. «Не заливай, парень! Ты чего-то хочешь, и мы это понимаем. Давай выкладывай, что там у тебя на уме. Мы тебе не верим, как ни старайся…».

Но я понимал, что могу принести пользу, и поэтому старался. Старался остаться и стать своим. Я же помнил слова, что должен изменить мир…

Свое появление в Минске я никогда не забуду. Шла зима, и я отчаянно мерз в поезде. Холод сковывал меня изнутри, в кончиках пальцев покалывало льдом, и пару раз я дул на руки, пытаясь согреть, а потом энергично тер ладони. Было немного страшно, но я старался глушить этот страх. Все шло по своей предназначенной колее. Иногда я с тоской думал – скорее бы уж все кончилось. Не было сил терпеть. И тут тот, кто сидел внутри, строго приказывал: «Терпи! Не смей ныть!» И я терпел.

Перрон был бесконечно длинным. Я не знал, кто будет меня встречать, но знал, что обязательно встретят. Холод ушел, и по телу разлилось тепло. Вокзал оказался уродлив, но я не обращал на него внимания. Это был всего лишь фон, еще одна часть гигантской декорации. На минуту я вдруг ощутил страшную растерянность – появилось чувство, что обо мне все забыли, вот сейчас поезд уедет обратно, а я буду стоять на перроне и ждать непонятно чего. И где же люди, которые меня встречают? Может быть, они все ушли? И как тогда быть? Куда мне идти дальше? Внутри рождалась тихая паника.

Я топтался и переминался с ноги на ногу. Низкое серое небо нависало надо мной. Сыпался снег. Как будто бы кто-то сверху просеивал муку – жесткую, ледяную. Я отметил про себя день, точнее, прошептал одними губами – седьмое января.

Наконец к вагону подошли две девушки. Одну я узнал сразу – переводчица Римма, а вторая, темноволосая, с чуть косящим взглядом была мне незнакома. Они встречали меня… Вторую девушку звали Татьяна.

В голове что-то щелкнуло, и радостная эйфория буквально затопила меня.

Римма обратилась ко мне по-английски, но я перебил ее. Ведь я мог их понимать, я знал русский. Я должен был стать одним из них, слиться с этими людьми. И отныне решил объясняться только на русском! Я почувствовал прилив сил и возбуждение. Меня как будто качало на волнах: прилив – отлив. Эйфория – упадок, возбуждение – настороженность. И так по кругу.

– Я владеть русским язык, – слова вывалились из меня, как тяжелые камни, но вместе с тем я испытал облегчение. – Я могу! Обращаться ко мне по-русски.

Они переглянулись, но не рассмеялись, как я ожидал. Напротив, их лица стали серьезными.

– Хорошо, – сказала Татьяна. – Мы это учтем, товарищ Ли Харви.

– Нет, нет, – запротестовал я. – Не есть Ли Харви. Я есть Алексей Робертович.

Они снова переглянулись, мне показалось, что Татьяна хотела улыбнуться, но сдержалась.

– Хорошо. Так и будет, товарищ… Ли… Алексей Робертович. Сейчас мы едем в гостиницу. Для вас подготовлен номер, – она говорила, жестикулируя. И я невольно поморщился.

– О’кей. То есть ха-ра-шо.

В гостинице – опять прилив сил. И недюжинный. Веселье накатывало на меня беспричинно. Волнами. Я словно катался на горках – вверх-вниз. Ах-ах-ах! Несколько раз я шлепнул по мягкому месту дежурную по этажу. Мне сделали замечание. И я мгновенно сник, но потом снова почувствовал веселье. Что за глупые курицы! Как они смеют делать замечания МНЕ? Нижняя губа невольно выпятилась вперед, а руки сжались в кулаки.

– Я хочу… мит… встреча… с мэром Минскья. Мне на-до.

– Мэром Минска? – Девушки переглянулись. Видимо, у них была такая манера – вечно переглядываться друг с другом.

Вдруг мне показалось, что у них темные провалы вместо лиц. Я испугался.

– Что с вами, Алексей… Робертович? – спросила одна из них. – Вам плохо?

– Нет, – я выдавил из себя самую широкую улыбку, на которую был способен. – Мне ха-ра-шо. Отлична. О’кей. – И я хихикнул.

– Мы попробуем это решить, – сказала Татьяна. – Обязательно. Думаю, что ваша просьба будет удовлетворена, товарищ Алексей Робертович.

Она выговорила мое новое имя без запинки, и мне это понравилось. Жизнь снова засияла всеми красками.

К мэру города я попал в тот же день. Правда, по-русски он был не мэр, а председатель горисполкома. Я с трудом научился выговаривать это слово!

Меня интересовала безработица в СССР, а также собственное трудоустройство.

Кроме мэра, на встрече присутствовали эти же две девушки, Римма и Татьяна, его помощник и еще один тип, который был, на мой взгляд, из советской разведки. Конечно, я предполагал, что без разведки не обойдется. И в принципе был готов к этому.

Я был спокоен и невозмутим. Мое сознание как бы раздвоилось, и я наблюдал себя со стороны. И я себе нравился. Я был не скромный забитый американец без определенного будущего, нет, я был уверенным в себе молодым человеком, который точно знал чего он хочет. Я хотел жить в СССР, работать здесь и приносить пользу обществу. Мэр посматривал на меня с некоторой настороженностью, впрочем, я уже обратил внимание, что советские люди не умеют улыбаться. Это их национальная особенность. Я решил не тянуть с вопросами и поэтому сразу спросил о безработице, это могло меня зарекомендовать как серьезного человека, желающего найти свое место в новой жизни. Я сказал, что готов приступить к работе хоть завтра. После паузы я попросил дать мне работу на заводе радиолокаторов.

Возникла небольшая дискуссия между мэром и его помощником, а я в это время осматривал кабинет. Все строго, скучно, портрет Ленина, прямоугольный стол со стеклянным графином и двумя стаканами, ковровая дорожка. Большое окно…

После обсуждения мне предложили работу на заводе «Горизонт» в опытном цехе. Я обрадовался, не ожидая, что так быстро у меня все получится. Я был доволен собой и понимал, что меня ждет не просто хорошее, а отличное будущее.

Но мне стали задавать вопросы, и я насторожился, мне это не понравилось. Я должен был контролировать ситуацию и сам определять, что и как. А тут меня взяли, как щенка за шкирку, и поволокли вперед, не давая времени обдумать и отдышаться. Их интересовала моя биография. Неудивительно… С одной стороны, я понимал, что мне от этого не отвертеться, с другой – вопросы вызывали страх. Страх опять оказаться в своем прошлом, чего я категорически не хотел.

Я понял, что в какой-то степени моя жизнь – бегство от прошлого, от самого себя из того, теперь уже далекого для меня, прошлого.

Лоб покрылся испариной, речь стала замедленной. Я боялся, что еще немного, и начну заикаться. Но они словно не заметили моего дискомфорта и продолжали задавать вопросы. Как по бумажке. Почему-то я сказал, что мои родители погибли от землетрясения. Клянусь, я не хотел этого говорить, но слова сами вырвались, и я ничего не мог с собой поделать. Наверное, я хотел откреститься от своих родных, а может быть, не хотел никаких вопросов о семье. Ведь тогда придется рассказывать о моей матери. А я этого не хотел. Яркая, властная мать, от опеки которой я так мечтал избавиться, не вписывалась в мое новое будущее. И я решил оставить ее там, где она теперь и была, – в прошлом. Украдкой я посмотрел на своих собеседников, они тоже смотрели на меня внимательно и серьезно. Они изо всех сил пытались расслабиться, но у них не получалось, как не получалось и у меня. Мы все были напряжены, и ток напряжения витал в воздухе… Когда я сказал о родителях, то увидел на их лицах жалость. Я слышал, что русские – очень жалостливые люди. И добрые. Я, наверное, стал для них сиротой, которого нужно было немедленно усыновить… Может быть, именно на это я и рассчитывал, рассказывая выдуманную легенду?

Еще они интересовались, где я выучил русский язык…

Потом перешли к моей службе в армии. Здесь я ощутил краткий миг воодушевления: мне не нравилось, как американские солдаты хозяйничают на японской земле и обращаются с военнопленными, четко сказал я. Я разочаровался в Америке и решил уехать в СССР.

При этих словах они одобрительно кивали и улыбались. Это было то, что они хотели услышать.

Силы меня покидали, я ощущал вялость и сонливость… Хотелось спать, все-таки с дороги, устал… Помимо сонливости, накатывало состояние апатии и скуки, чего я боялся больше всего, когда все вокруг представлялось полной бессмыслицей, хоть волком вой.

– Я с дороги, хотел бы отдохнуть… – в моем голосе звучала усталость. Так могли бы шуршать осенние листья перед тем, как окончательно облететь с деревьев. Они поняли, что пришла пора прощаться…»

* * *

Ощущение опасности тикало все сильней, как заведенный часовой механизм в бомбе… И когда-то бомба должна была взорваться. И времени оставалось все меньше и меньше…

Маруся лежала, читала, размышляла. Она еще раз прочитала записи Ли Харви, пытаясь ответить на вопрос: как этот дневник, вернее, часть дневника оказалась у ее бабушки? И почему она так надежно хранила его? И никогда ни словом, ни намеком не дала об этом знать Марусе? И где хранится оставшаяся часть дневника? Может быть, бабушка уничтожила его? Может быть, там хранились документальные доказательства заговора против Кеннеди? Не случайно выдвигается версия, что все-таки Ли Харви действовал не один? Может быть, в его дневнике есть имена людей, вовлеченных в убийство? Эти вопросы периодически возникали перед ней. И ответа на них не было.

Маруся перечитала материалы по убийству Кеннеди. Противоречивость просто бросалась в глаза. И не случайно ответа на вопрос нет. Кто же убил Джона Кеннеди?

Освальд пишет о себе как о неумелом стрелке, а чтобы убить Кеннеди, нужно было быть снайпером. Как получилось, что бывший рядовой морской пехотинец, ничем особо не выделявшийся, вдруг проявил такую точность в стрельбе?

Приехав в США, он участвовал в покушении на расиста генерала Уоллеса.

Не попал. Хотя здесь не требовалась снайперская точность, как в случае с Кеннеди. Почему?

Но самое основное – почему и как дневник Ли Харви оказался у ее бабушки?

Мысли плавно вернулись к недавним событиям. Кто на нее напал? Причем сразу после разговора с Протасовым Петром Тимофеевичем. Он предупредил, что будут неприятности, и в этот же вечер Маруся подверглась нападению. Ее предупредили, чтобы она не ломалась, а шла с ними на сотрудничество? Решили временно вывести из строя? Кто-то хочет, чтобы она испугалась и уехала в Москву? А вдруг, когда она выйдет на работу, ее снова начнут преследовать?

И что тогда? А если все бросить и попросить Владлена Сергеевича отстранить ее от этого дела? Попросить помощи…

Но что-то удерживало Марусю от этого шага.

Гордость? Нежелание признаться в слабости и выглядеть трусихой?

Она сама справится со всеми проблемами, возникающими у нее на пути.

Самостоятельно.

Но вдруг Маруся вспомнила еще кое-что и набрала телефон Марка. Она должна попросить его еще раз проверить все данные по Королькову-старшему. Но о том, что на нее напали, лучше скрыть.

Не нужно ей ничье сочувствие.

Она, Маруся Громова, не нуждается в мужской поддержке.

Глава шестая

По следам теней

Узнать тебе пора,

Что при подъеме кажется сначала

Всегда крутою всякая гора.

Данте Алигьери «Божественная комедия»

Волжский город. Наши дни

Прошло две недели. Маруся работала в штабе Павла Королькова, дни были похожими один на другой, она приходила домой под вечер, усталая и вымотавшаяся. Капитолина кормила ее ужином, и Маруся, дойдя до кровати, отрубалась здоровым сном. Костя еще несколько раз присылал ей эсэмэски, потом замолчал, видимо, решил взять паузу или понял тщетность своих попыток восстановить утраченные отношения. Один раз звонила из Германии мать. Маруся скороговоркой отчиталась ей за свою жизнь, сообщив, что у нее все в порядке и сейчас она работает в красивом городе на Волге. Мать, как всегда, слушала ее вполуха, занятая своей жизнью и своими делами…

Через два дня предстояло большое выступление Королькова на центральной площади перед народом. Это было очень ответственное мероприятие, в подготовке которого Маруся принимала активное участие. Она без устали рассылала приглашения для разных «фокус-групп», составляла отдельно для каждой группы. Многодетным матерям обещалось счастливое будущее для детей и уверения, что Павел Корольков в этом лично заинтересован. Пенсионерам – спокойная достойная старость. И опять-таки ненавязчиво рассказывалось, что собирается сделать Павел Корольков для этой самой достойной старости, получив пост мэра. Студентам сулили поддержку вузов и открытие новых клубов, молодым и амбициозным – создание новых рабочих мест и переход на высокие технологии. Суть была ясна и проста – только Павел Корольков может создать то будущее, которое каждый хотел видеть лично для себя. Маруся надеялась, что все пройдет без сучка и задоринки и все останутся довольны ее работой: и Владлен Сергеевич, и Корольков-старший, и сам главный участник предвыборной кампании – Павел Эдуардович Корольков.

Про то, что Маруся предлагала неудачную концепцию предвыборной кампании, кажется, уже все забыли. И она была тому рада. Вот только ее беспокоил Марк, который позвонил еще несколько раз и сказал, что ничего не может найти о Королькове-старшем. Ничего, никакого компромата. Все чисто. Родился в Москве, окончил институт связи, еще в институте выдвинулся по комсомольской линии, потом работал на режимном предприятии, бы парторгом. Учился в Высшей партийной школе, работал в Средней Азии, Сибири, Урале… «Все в порядке», – сказал Марк.

Но Марусю грызли странные сомнения. И откуда они взялись – Маруся не знала.

Через два дня. Там же

– Дорогие друзья! – Павел широко улыбнулся и обвел взглядом присутствующих. Площадь была полна народа. Маруся с невольной гордостью подумала, что здесь есть и ее заслуга.

«Фигней ты занимаешься, Маруся, – говорила она несколько раз про себя. – Но никуда не денешься – работа есть работа».

И Маруся всегда старалась выполнить ее на «пять».

И вот теперь результат ее труда был налицо: заполненная людьми площадь. Все слушали Королькова внимательно. По краям трибуны реяли воздушные шарики – это тоже была ее, Марусина, придумка. Шарики поднимают настроение – раз, объясняла она Дэну, разбавляют унылый пейзаж – два. Да и с точки зрения эстетики отлично смотрятся.

– Ну, если с точки зрения эстетики, – протянул Дэн с едва уловимой насмешкой, – тогда конечно…

И теперь Маруся с гордостью убедилась, что все выглядит в лучшем виде.

После выступления был концерт с участием местных и заезжих звезд. Даже парочку знаменитостей выписали из Москвы за весьма и весьма приличные гонорары.

Корольков спустился с трибуны и подошел к своей команде.

– Все было отлично! – сказал он, сияя улыбкой. – Ребята, вы превосходно поработали. Всем – спасибо! А где Татьяна?

Татьяна, жена Королькова, была на четвертом месяце беременности, и этот факт тоже использовался на полную катушку для увеличения голосов избирателей.

– Татьяна уехала, – сказал Дэн. – Она себя неважно почувствовала.

– Сейчас я ей позвоню.

Отойдя в сторону, Корольков поговорил с женой, потом вернулся к ним.

– Все нормально! Когда ждали Дениску, она тоже переносила беременность неважно. Сейчас ждем девочку, но я и пацану буду рад.

– Аккурат к Новому году? – вставил Дэн.

– А то! – Корольков хлопнул его по плечу. – Маруся! Вам отдельное спасибо, – улыбнулся он. – Шарики – это было очень мило, как и заготовка с молодой мамой, которая выразила мне благодарность и сказала, что голосовать нужно только за Королькова.

Маруся невольно покраснела. Да, это была ее идея. Работа с молодой одинокой мамой, с годовалым ребенком на руках. Ей купили новую коляску, передали некую сумму денег и помогли с ремонтом дома.

– Это моя работа.

– Работа хорошая. – Корольков взял ее за локоть и ласково заглянул в глаза. – А давайте сейчас устроим пикник на Волге? Что скажете, Маруся? Просто съездим в укромное местечко! Как вам идея?

– Вместе со всеми?

– Конечно! В одиночку я похищать вас не собираюсь!

Маруся невольно оглянулась на Дэна, но тот смотрел куда-то в сторону.

– Ну что ж! День хороший, можно и прокатиться!

Корольков пошел к своей машине, стоявшей за домами во дворе. Она – за ним. За рулем сидел водитель. Маруся думала, что Корольков сядет впереди, но он сел на заднее сиденье рядом с ней. Шофер, высокий, плотный мужчина лет сорока пяти, смуглый, при виде Маруси хмыкнул.

– Дмитрич, – сказал Павел Эдуардович, – давай с огоньком.

– На дальнюю дачу?

– Туда именно!

– А Дэн? – спросила Маруся.

– Тебе нужен Дэн? – удивился Корольков, переходя на «ты». – А что такое? – В голосе прозвучал непривычный холод, Маруся стушевалась.

– Да нет. Я просто спросила. Он же тоже поедет с нами?

– Конечно, сейчас все присоединятся к нам. Дмитрич, трогай!

Машина рванула с места.

Некоторое время ехали в молчании. Пару раз Корольков ответил на телефонные звонки, потом раскрыл блокнот и сделал несколько пометок. Поворчал по поводу погоды и несколько раз одарил Марусю мягкой улыбкой, так, словно, находится в некотором недоумении – что она делает рядом с ним?

Маруся чувствовала себя неловко. Но когда машина выехала за пределы города, Корольков захлопнул блокнот.

– Теперь можно и расслабиться, – и то ли специально, то ли невзначай при очередном повороте придвинулся ближе к Марусе, и теперь их разделяло всего несколько сантиметров.

– Я рад, Маруся, что ты стала совсем нашенской. Не чураешься бедных провинциалов, а находишь общий язык.

– Это моя работа.

– Да что ты все заладила – работа, работа! Отвлекись от дел, – с некоторым раздражением сказал Корольков. – Мы едем отдыхать. После хорошей напряженной работы всегда следует отдых. Это, надеюсь, понятно?

– Дальняя дача – это далеко?

Теперь Павел Корольков смотрел на нее с явной насмешкой.

– Да какая разница – далеко или близко? Куда спешить-то? Спешить некуда! – проговорил он, словно припечатывая.

Маруся дорогу не знала, она смотрела в окно, в свою очередь, испытывая легкое раздражение, и уже жалела, что согласилась на эту поездку, особенно когда ощутила руку Королькова на своем колене.

– Это что еще? – начала было она сердито, но приняла решение все обернуть в шутку.

Но, посмотрев на Павла, увидела, что его лицо вытянулось, казалось, он был до ужаса напуган.

– Что такое? – тихо спросила она.

– Дмитрич! – сквозь зубы процедил Корольков. – Гони!

Маруся обернулась и теперь поняла причину замешательства Павла Эдуардовича, за ними ехала машина с затемненными окнами. Они неслись по шоссе, где машин было не так уж много, и то, что «Форд» ехал на определенном расстоянии, навевало плохие мысли.

– Нас преследуют? – вырвалось у нее.

– Дмитрич! – вновь воскликнул Корольков. – Быстрее!

– Вижу! Вижу! – пробурчал шофер.

Что было дальше, Маруся смогла восстановить только спустя некоторое время.

Все происходило, словно в замедленной съемке. Маруся увидела, что они едут прямо на дерево, стремительно увеличивающееся в размерах. Раздался скрежет металла, чей-то крик, вокруг посыпались осколки стекла, голова шофера неестественно дернулась, рука Павла соскользнула с ее коленки, его глаза, полные ужаса. Невообразимый грохот, боль в ноге, привкус крови во рту… И она провалилась в темноту.

Когда Маруся очнулась, то увидела машину, накренившуюся набок: дверцы хлопают на ветру, голова шофера безвольно свесилась на грудь, Корольков лежит поперек сиденья машины, а она – прямо на земле, видимо, ее отбросило в сторону. Маруся встала на четвереньки и подползла к машине.

– Павел Эдуардович! Вы живы? Павел… Паа… – она тормошила его снова и снова, пока из его груди не вырвался стон. И она с благодарностью прошептала слова молитвы, не замечая, как слезы текут по щекам.

Рядом, на шоссе, тормозила, останавливаясь, машина, а Маруся снова потеряла сознание.

Москва. 1975 год

Работа захватила с головой. Он внимательно читал и как будто бы расшифровывал «Тайный дневник Освальда Ли», анализировал материалы, которые ему приносили.

Данные были таковы: Освальд Ли Харви был объявлен убийцей президента Кеннеди. Якобы он выпустил три пули в президента, две из которых достигли цели. А первая пуля пролетела мимо.

Но противоречия в этой версии начались сразу. Траектория второй пули, выпущенной Ли Харви, была такова, что ее назвали «магической пулей». Согласно следствию, пуля попала в шею президента, затем срикошетила в грудь, запястье и бедро губернатора Конелли, ехавшего в одной машине с Кеннеди.

Ясно, что выстрел был с противоположного конца. Да и Жаклин Кеннеди заявляла, что роковой выстрел, поразивший ее мужа, был сзади.

Многие очевидцы, опрошенные по горячим следам, утверждали, что выстрелов было не три, а больше и стрельба велась с разных сторон.

Непостижимо, что мозг Джона Кеннеди, по которому можно было бы установить траекторию пуль, впоследствии таинственным образом исчез.

Освальд свою причастность к убийству президента отрицал. А вскоре был убит неким Джеком Руби, которого почему-то допустили к главному подозреваемому. И тот имел возможность выстрелить в Ли Харви практически в упор. Но через три года Джек Руби умер от рака.

Свидетели или причастные к делу об убийстве Кеннади умирали один за другим. Как по цепочке…

В книгохранилище, откуда стрелял Ли Харви, обнаружили принадлежащую ему винтовку с отпечатками пальцев и три гильзы. Получается, что за пять секунд Освальд должен был сделать три выстрела. Но это невозможно!

Противоречия, противоречия…

Он понимал, что должен все изучить, систематизировать, продумать, прежде чем данные и выводы войдут в окончательный отчет. Здесь нельзя допустить ошибок или небрежности. Все должно быть четко и выверенно. Он помнил напутствие, которое дал Корин. Первые дни он волновался. Спешил забежать вперед и охватить как можно больше материала, а потом понял – делать этого нельзя. Нужно двигаться постепенно, шаг за шагом, иначе какие-то детали могут ускользнуть от внимания, и тогда выдвинутая версия будет неверной или отчет неточным.

Он делал частые пометки в блокноте, записывал свои мысли, а потом размышлял над ними. Он не знал – наблюдают ли за ним каждую минуту или нет. Решил, что все-таки, скорее всего, находится под незримым колпаком – и это тоже заставляло порядком нервничать.

Корин позвонил через две недели и спросил: «Как дела?» Он не стал ходить вокруг да около, а выложил все свои страхи и опасения.

– Я не закончу этот обзор, я слишком волнуюсь, и это мешает мне сосредоточиться на материале. Мыслей порой слишком много.

– Ни о чем не думай, – сказал Корин. – Представь, что ты – один и рядом никого. Представил? Вот и действуй! А нервничать не надо, это не поможет. Я договорюсь, какие-то материалы можешь брать домой. Под личную ответственность.

Слова Корина успокоили, теперь он не волновался; несколько раз прочитывал материал и только потом выписывал из документов необходимое для дальнейшей работы.

Он ни на минуту не мог расслабиться и думал о порученном задании все время. Он даже потерял интерес к диссертации, теперь на первом месте был этот отчет.

Он прочитал начало дневника, медленно, снова вернулся к прочитанному, затем пошел дальше, постоянно возвращаясь и делая пометки. Сейчас он подошел к тому моменту, когда Освальд Ли Харви приехал в Минск.

«О Минске я писать буду мало. Я разрывался между желанием стать советским человеком, побыть немного в чужой шкуре, и в то же время Америка не отпускала меня, она все время жила во мне, хотя, видит бог, порой мне хотелось избавиться от нее и зажить другой жизнью. Как будто начать новую книгу. Но вряд ли это было возможно. И еще… У меня никогда не было столько красивых девушек в США, как здесь, в России. Иностранец – это был в Союзе особый статус, во мне автоматически видели голливудского актера, случайно залетевшего на чужую землю. Смешно сказать, но временами я чувствовал себя и вправду другим человеком – более удачливым, смелым, ослепительным. Да-да… ослепительным и великолепным. Я, тот, кого дразнили «кроликом Оззи», стал здесь совершенно другим, и мне это нравилось… Только почему-то казалось, что это все ненастоящее и в любую минуту рухнет, и наступит горькое пробуждение. Я нигде не был до конца своим – ни в Штатах, ни в СССР. Я всегда был сам по себе…

Римма уехала в Москву, Татьяну я иногда видел, пересекался с ней у знакомых, в компаниях.

У меня появились друзья. Я радовался поначалу, потом они стали меня раздражать. Я понимал, что приписывал им черты характера, которых на самом деле у них не было. Поэтому и разочаровывался в них. Иногда я напивался, но это для того, чтобы забыть растущий внутри страх… Я боялся, что опять встречу того человека-без-лица и он будет диктовать мне свою волю. Я не знал, кто он и откуда. И я никогда не помнил его лица, только смутное пятно, расплывающееся в сумраке. Почему-то мы всегда виделись вечером, и от этого у меня сильно болела голова – от напряжения, от попыток увидеть нечто ускользающее в темноте. Но ведь этот человек был! Был, не мог же я его придумать? Не мог придумать наши с ним разговоры, где он все время подбадривал меня, внушал, что все получится и что мир обо мне еще узнает. Но кто он? И откуда возникает?

А потом я встретил нового друга. Алекса. Или, кажется, его звали Андреем? Я точно не знаю. Но я звал его Алексом. Он был молодой, высокий, улыбчивый. С ним мне было хорошо и легко. И он мне кого-то напоминал. Человека, которого я знал когда-то в Америке? Не похоже… Иногда он напоминал мне человека-без-лица, и тогда я пугался, но улыбка Алекса возвращала меня к действительности. Он подшучивает надо мной, и я успокаиваюсь… Я не угрюмый человек, напротив, люблю хорошую шутку, смех, жаль, что жизнь была до этого ко мне не особо ласкова. Но я верил, что она обязательно наладится и станет другой.

У меня сложилось впечатление, что Алекс всегда находился со мной рядом. Но на самом деле это было не так. Просто, когда он появлялся, я забывал о других. С ним было весело. И рядом с ним часто крутились красивые девушки. И я мог с Алексом говорить обо всем, так он меня хорошо понимал…

Я работал на заводе слесарем-регулировщиком, получал приличные деньги по советским меркам, еще мне доплачивал Красный Крест – так что я мог жить, ни в чем себе не отказывая. Я ходил в кино, в оперный театр, меня приглашали в гости. Я ощущал себя нужным и был в центре внимания. Чего никогда не чувствовал в Америке.

Русскому языку меня обучал некий Станислав Шушкевич. Я запомнил его имя и фамилию. Но мне не нравилось, как проходили наши занятия. Ста-нис-лав очень, очень плохо знал английский и не мог быть хорошим учителем для меня.

Мне выделили отдельную квартиру. Приличные деньги, красивая жизнь, девушки, о чем еще мог мечтать простой американский парень? Но я понимал, что все в один момент внезапно кончится, когда появится тот самый человек-без-лица.

И тут на моем пути внезапно возникла Марина, яркая, красивая… Я был уверен, что я ей не нужен. И в самом деле – зачем я ей?

Но оказалось, что Марина тоже мечтала вырваться из той среды, в которой жила. Как когда-то и я…»

Он взял блокнот. Написал «человек-без-лица». А потом – «Алекс». И обвел кружком.

Волжский город. Наши дни

Маруся открыла глаза и увидела белый потолок.

– Где я? – прошептала она.

Все тело болело, она пошевелила рукой, поднять ее удалось с трудом.

Судя по всему, это была больничная палата. Маруся лежала здесь одна.

Маруся попыталась сесть, но не получилось.

Через пять минут в палату вошла медсестра – блондинка лет тридцати с подведенными глазами. Она остановилась около кровати.

– Как вы себя чувствуете?

– Главное, что чувствую! – попыталась пошутить Маруся, но ее шутку не поддержали. Медсестра оставалась серьезной и даже не улыбнулась.

– Сейчас померяем давление.

Давление было низким.

– Что со мной?

– Счастливо отделались, ничего серьезного нет. А вот Александр Дмитриевич погиб, не приходя в сознание.

– Это шофер?

– Да.

– А… Павел… Павел Корольков?

– Павлу Эдуардовичу тоже, можно сказать, повезло. Но меньше, чем вам. Впрочем, он скоро придет в норму, – несколько приторным тоном сказала женщина. Очевидно, обаяние Королькова-младшего распространялось и на нее. – И опять сможет вернуться к своей работе.

– Когда я отсюда выйду?

– Скоро. Но все вопросы не ко мне, а к врачу. Николаю Александровичу. Скоро он к вам заглянет. Есть хотите?

– Пить.

В голове все смешалось, события недельной давности помнились слабо, а вот то, что было пять или десять лет назад, вставало отчетливо и до боли реально. В памяти всплывали какие-то мелочи, детали, которые раньше Маруся считала неважными, но теперь понимала, что это и есть самое главное. Запах медовых трав на лугу, простиравшемся сразу за домом, который они снимали в деревне, речка с мелкими камешками-голышами, песчаный берег. Большая коряга, выступавшая из воды, на которой Маруся любила сидеть и греться, пока однажды не подсмотрела, как на ее месте расположилась большая жаба и пускала пузыри – тоже выползла на солнце погреться. Ее это рассмешило, и она перестала сидеть на коряге, а садилась прямо на берег, на горячий песок, и смотрела на реку. Как сестрица Аленушка на картине Васнецова.

Но когда Маруся вернулась в реальность, то здесь были больница, боль, отдававшая в правой ноге и ребрах, сухость во рту и слабость во всем теле…

Выписали ее через неделю. Приходила пару раз Капитолина Михайловна, один раз заглянула Маргарита.

– Видишь, как выкашивают нашу гвардию… Серпом и молотом. Только чтобы Павлу все каналы к власти перекрыть. Не хочет старый ресурс уступать новым силам дорогу, вцепился во власть и сидит на ней. Старой задницей пытаются усидеть на всех стульях. Ну ладно, выздоравливай, – пожелала ей Маргарита. – Лежи, отдыхай…

Когда Маруся вернулась в дом Капитолины, – она приехала на машине, которую за ней прислали от Королькова, – то первым делом увидела на крыльце рыжего разбойника. Он сидел и смотрел на нее.

– Деметрий! Ты хоть рад мне, голубчик?

В ответ рыжее и пушистое налетело на нее вихрем и закрутилось вокруг ног…

– Потише, потише, а то я сейчас упаду!

* * *

Через неделю Маруся чувствовала себя вполне выздоровевшей. Она отдыхала, в основном лежала в постели, зависала в Интернете. Костя больше не писал, и Маруся не знала, радоваться этому или огорчаться. Наверное, все-таки радоваться. Эта страница ее жизни теперь окончательно перевернута. Марк же прислал целое послание, где сокрушался, что находится в командировке и не может все бросить и примчаться к ней. Внизу письма обнаружилась приписка: «Береги себя, Руська! Ты мне очень нужна!» Получить такие слова было приятно. Маруся потянулась и встретилась с укоризненным взглядом Деметрия.

– Уже и расслабиться нельзя, и помечтать немного…

Она подошла к окну. Прямо под ним распустился куст небольших бледно-розовых роз. Маруся перегнулась, розы источали слабый аромат.

Через три дня за ней прислал машину Корольков-старший.

Все было так же, как и в прошлый раз: вышколенная секретарша, преданный Петруха, коньячок… Вот только Повелитель бурь выглядел сильно озабоченным и не скрывал этого.

– Какая же падла устроила все это?! – воскликнул он после краткого приветствия. – Головы бы поотрывал!

– А что, виновных не нашли?

– Нет. Скрылись. Машину бросили в лесу. Записана на какого-то бедолагу, у которого ее угнали. Как всегда, концов не найти. Полиция бездействует, несмотря на то что я навел шороху. Но, видимо, трудновато разыскать заказчиков. Как ты себя чувствуешь?

– Ничего. Терпимо.

– Голова цела?

– Цела!

Наконец Маруся решилась:

– Но, может быть, вы представляете себе круг ваших врагов?

Корольков-старший уставился на нее с немым изумлением.

– При чем здесь мои враги?

Маруся могла поклясться, что он переигрывает.

– Это тебя, девочка, не в ту степь занесло… Давай лучше по стопочке коньячка.

Выпив коньяк и закусив фруктами, Маруся решилась на вторую попытку:

– Эдуард Николаевич, выпад мог быть направлен не только против Павла. Но и против вас. Нужно отработать все версии.

– Ну и что? – Его рука, которой он держал бутерброд с копченой колбасой, замерла в воздухе.

– Ведь вы могли себе врагов нажить? В течение жизни? Не только в этом городе?

– Я? Врагов? – Старик расхохотался. Но опять переигрывал. – Какие враги? Бред! – фыркнул он. И сказал после небольшой паузы: – Паша сейчас возьмет небольшой перерыв. Подлечится, да и полезно исчезнуть на какое-то время из поля зрения. После этого акции обычно выше взлетают. Прием старый и простой. Так что пока все берут временную паузу. Да и ты тоже себя в порядок приведешь. The furthest way about is the nearest way home.

– «Самая дальняя дорога – это ближайший путь домой», – перевела Маруся. – И сколько будет длиться эта пауза?

– Думаю, недели три. Месяц максимум.

– Я пока… не нужна?

– Лечись, лечись… коза! Выздоравливай! Ну что, по стопочке коньяка?

– Нет… То есть да.

– Так «да» или «нет»? – насмешливо прищурился Корольков-старший и вдруг недовольно проговорил: – Ты напоминаешь мне одну старую знакомую. Вот та тоже ни да, ни нет обычно не говорила. А только что-то мычала про себя. А я думал, ну скажи хоть что-то определенное, только не надо вот так – ни середка, ни половинка.

«Хорошая у тебя была знакомая, – подумала Маруся, усмехнувшись. – Типичная женская душа. Ни да, ни нет – это же здравое женское поведение. Не то что я, которая всегда нараспашку. И так безоглядно влюбилась в Костю, ничего вокруг не замечала, дурочка. А если бы мне пораскинуть своим женским умишком – что и как. И вести себя более мудро. Более осмотрительно. Тогда, глядишь, и толк был бы. Эх, Маруся, Маруся, хорошая мысля приходит опосля, как говорила бабушка. А у тебя, Маруся, она не приходит, а ползет».

– Да. Выпью еще рюмочку.

– Женщин не поймешь, а я ей: «Лиза свет Федоровна, ты чего так неопределенно? Ты говори как есть. Да или нет…»

По позвоночнику прошел озноб.

«Но так же не бывает, – четко сказала себе Маруся. – Мало ли в принципе Елизавет на свете, и Федоровна – отчество не редкое. Это вообще ни о чем не говорит!» – одернула она себя. И тут же посмотрела на Эдуарда Николаевича более внимательно: коротко стриженные седые волосы, клок волос прилип ко лбу, глубоко впавшие глаза, правый указательный палец чуть скрюченный. Как бы проверить: что это за «Лиза Федоровна»?

Бывает так, что одно предложение может перевернуть все!

Так случилось и с ней.

Одно-единственное предложение, и все высветилось совершенно в другом свете.

И ракурсе.

Неужели они были знакомы? Эдуард Николаевич Корольков и ее бабушка Елизавета Федоровна?

Где могли пересечься их дороги?

Мысли Маруси лихорадочно крутились.

Но главное – ей нужно было следить за собой, чтобы не выдать внезапное волнение.

Маруся постаралась придать лицу непроницаемое выражение.

Вдруг ее осенило. Единственный человек, который может дать ответ на многие Марусины вопросы, – старинная подруга ее бабушки Виолетта Сергеевна. Она знала бабушку еще с незапамятных времен. И наверняка могла многое о ней рассказать и, возможно, вспомнить Королькова-старшего.

«В Москву! В Москву! В Москву!» – кричало все внутри нее.

Маруся впервые почувствовала аппетит к жизни после усталости и апатии последнего времени.

«Я вижу, что ты от меня многое скрываешь, а лжецов я люто ненавижу. И ты меня не согнешь, как бы ни пытался, Эдуард Николаевич. А эти выборы захватили меня. Может быть, даже помимо моей воли. Я – человек азартный, как говорила моя бабушка… Похоже, именно ее ты назвал Лизой Федоровной, поскольку некоторое время она преподавала в Высшей партийной школе. Она мне рассказывала, но без подробностей. Скорее всего, вы познакомились и пересеклись именно там. Но я могу и ошибаться. Надеюсь, Виолетта поможет мне узнать правду. Ах, ну почему я была так невнимательна к моей милой чудесной бабуле?»

Во время этого внутреннего монолога Маруся неотрывно смотрела в пустую рюмку.

Она прикусила губу, хотелось плакать от досады.

«Она была для меня всего лишь моей любимой, обожаемой бабушкой. А ведь у нее была своя жизнь… Яркая, насыщенная. Я помню один вечер, когда мы сидели вдвоем на кухне, и она посмотрела на меня и вздохнула: «Ах, Маруська, ничего вы, молодежь, в сегодняшней жизни не понимаете. Думаете, жили мы, прозябали в стране под названием СССР, и ничего-то у нас не было? И были мы людьми несчастными без ваших мобильных, компьютеров и прочих штучек? Неправда все это, милая моя Марусечка, людьми мы были счастливыми. Да-да, по-настоящему счастливыми. Потому что именно отсутствие чего-то иногда привносит в жизни привкус счастья. Когда долго голодаешь, хлеб становится сладким-сладким, вкусным-вкусным. Но это, конечно, пример очень примитивный. Хотя суть, наверное, ты уже ухватила…»

– О чем ты так глубоко задумалась? – Мужской голос вывел Марусю из забытья. Она резко тряхнула головой. Не стоит так уходить в себя. Эдуард Николаевич все насквозь видит. И от него ничего не укроется.

– О вашем городе, о выборах и о… Павле Эдуардовиче, – нашлась она.

– И что скажешь? – хмыкнул старик.

– Правду? – осмелела Маруся. Хотя прекрасно понимала, никакую правду она не скажет. Это просто такой «приемчик». Нужно вывести собеседника из себя. Авось проговорится в чем-то. Этот старый перец, Повелитель бурь – крепкий орешек и простыми приемами его не проймешь.

– Ее самую. Ту, которая «правда-матка».

– У Павла хорошие шансы, но ему не хватает… настоящей уверенности в себе. Не напускной, а внутренней, которая либо воспитывается с пеленок, либо приобретается в результате экстраординарных событий. Мне кажется, вы его слишком опекали с детских лет.

Собеседник уставился на нее с немым вопросом в глазах. Типа, девочка, знай меру, не зарывайся. И знай, о чем можно говорить, а о чем нельзя.

– Извините, – пошла на попятную Маруся. – Я, наверное, сказала что-то не так. Но я в интересах дела. Нашего общего дела.

Корольков-старший неопределенно махнул рукой, казалось, он потерял всякий интерес к разговору.

– Выздоравливай, – кратко сказал он, показывая, что встреча завершена. – Потом с тобой свяжутся.

Внезапно у Королькова зазвонил мобильный. Он посмотрел на экран дисплея и нажал на кнопку.

– Да! – кратко бросил он. Во время разговора его брови оставались сдвинутыми. Когда разговор был закончен, Корольков-старший повернулся к Марусе и хмыкнул: – Ну вот и выяснилось, кто напал на тебя. Люди, связанные с нынешним мэром. Решил попугать моих людей. – И он бросил на Марусю пронзительный взгляд.

Она невольно поежилась. Ей вспомнился Протасов и разговор с ним в ресторане. И последующее нападение на нее в тот же день. К выходу Марусю проводил все тот же вышколенный Петя. У ворот ее ждала Маргарита. Во время пути они вновь не разговаривали. Было видно, что Маргарита думает о чем-то своем.

А Маруся знала теперь одно. Ей срочно нужно в Москву.

Москва. 1975 год

За ним приезжали два раза в неделю. Во вторник и в четверг. Накануне вечером звонили домой и сообщали точное время, когда машина будет ждать у подъезда. Он уже почти привык к своей странной работе, тем более что в процессе изучения документов и дневника предполагаемого убийцы Кеннеди вставало много вопросов. Его охватил азарт – найти единственно верное и четкое объяснение происходившему. Все обвиняли Освальда Ли Харви в убийстве президента. Но сколько же было нестыковок!

Он читал и перечитывал:

«Когда я впервые встретил Марину? На танцах. Яркая и красивая. Нежная и упрямая. Наверное, такую девушку я и искал. Чем-то она напоминала мою мать. Но это сходство было только на первый взгляд, потом рассеивалось. Марина была более земной, более простой, и она была рядом! Мы поженились. У нас родилась дочь. Я почувствовал, что возможно счастье для меня есть. У меня как будто появились крылья… Алекс любил подшучивать надо мной. Бывало хлопнет по плечу: «Ну вот, старина Освальд, и ты стал приличным семейным человеком. Да еще подцепил такую красотку!» Слышать это было очень приятно, я ощущал, как тепло разливается по телу… Я ликовал – неужели я наконец обрел то, о чем мечтал всю жизнь – свою семью?

Но где-то на задворках сознания шевелился некий червячок сомнения: навсегда ли это? Не оборвется ли все в один момент? Наверное, нельзя думать о плохом. Потому что все так и случилось!

Однажды ко мне снова явился человек-без-лица и сказал, что мне нужно возвращаться в Америку. Обратно. Он ничего не объяснил, только насмешливо посмотрел на меня. «Ты понял, Освальд? – зазмеился, зашипел его голос. – Обратно. В Америку. Скажешь, что здесь тебя ничего не устраивает, ты разочаровался и хочешь уехать домой, в США».

Наша встреча, как всегда, произошла в сумерках. Он ушел, как растаял в полутьме, а я сидел на скамейке, оглушенный. Передо мной словно захлопнули дверь в яркий сияющий мир. И я остался в темной комнате без окон, со спертым воздухом. Я чуть не заплакал, а может быть, я сидел и плакал, понимая, что лучшее время осталось позади.

Похоже, свое задание я провалил. Я не узнал ничего, что представляло бы интерес для спецслужб. Более того, я ощущал себя никчемным человеком, который не смог помочь своей стране. Я не хотел даже думать о том, что меня ждет в Америке. Но иногда представлял, что меня оставляют в покое, и я живу прежней счастливой жизнью со своей семьей. Но, похоже, это всего лишь мечты. Однако кто знает, может быть, они сбудутся?

Уехать оказалось так же сложно, как зацепиться здесь. Но наконец вся предотъездная канитель осталась позади, и мы с Мариной и нашей девочкой сели на лайнер, чтобы прибыть в порт Нью-Йорка. Я сильно нервничал, не зная, как все сложится, но Марина подбадривала меня. Я любил ее и надеялся, что у нас все в конечном итоге будет хорошо. Во время этого путешествия несколько раз у меня мелькала мысль: а если бы мы остались? Может быть, так было бы лучше?

В Минске у меня была отдельная хорошая квартира, хорошая зарплата, любимая жена, я уже привык к людям, и когда мне сказали, чтобы я постепенно сворачивал контакты с русскими, – это далось нелегко. Я должен был бросать реплики о своем желании вернуться, о том, что я скучаю по Америке, не мог же я ни с того ни с сего сразу уехать… Все это далось мне гораздо труднее, чем я ожидал. Но я прекрасно понимал, что сижу на крючке, спрыгнуть с которого мне пока не удастся. И удастся ли вообще? Но я старался гнать эти мысли и смотреть в будущее с оптимизмом. Ради Марины и нашего будущего сына. Я был уверен, что нашим вторым ребенком будет сын. И его ожидает блестящее будущее. А вдруг он станет президентом США?

Я готовил вопросы на случай, если меня встретят журналисты. Кто знает, что этим акулам придет в голову? Но все обошлось.

Хотя проволочки и неразбериха начались сразу же, как только мы приехали. С трудом мы вылетели в Техас, меня встречал брат Роберт с женой и двумя детьми. Он нашел, что я сильно изменился и похудел. Не скажу, что услышать это было приятно. Но я стерпел. Я не мог сказать, что я похудел и осунулся в последнее время, когда понял, что мне нужно возвращаться.

Встреча с матерью еще усилила мое раздражение. Но я надеялся, что скоро все уладится. Правда, думал я так напрасно. Все только начиналось… Из меня стали сразу делать мальчика для битья. Да, я не рассчитывал, что меня встретят как героя (хотя почему бы и нет?), но к тому, что меня будут втаптывать в грязь, оказался не готов.

Меня никак не хотели оставить в покое. Я думал, что мое сотрудничество с ЦРУ дает мне определенную защиту. Но это было не так. За мной стало следить еще и ФБР. Я не понимал, что происходит, но твердо знал одно: я ни в коем случае не должен быть в положении одураченного. Я не мог поверить, что они – и ФБР, и ЦРУ – не знали обо мне и не контактировали друг с другом. А тот самый человек-без-лица стал появляться редко. Он встречал меня на улице, мы с ним сидели на лавочке, я всегда хотел ему сказать что-то важное, но он быстро уходил, махал мне на прощание рукой и исчезал. Вот и все. А вокруг меня был настоящий дурдом. На работу меня никуда не брали, мать постоянно вмешивалась в нашу жизнь и пыталась учить Марину, что приводило ее в ярость. Мы переезжали с места на место, но с работой по-прежнему не везло. Марина то впадала в истерику, то наоборот – старалась быть ласковой и нежной. И у нас с ней временами бывал просто потрясающий секс, и я вновь думал, как мне повезло, и у меня – лучшая жена в мире. Моя Марина. Сколько ей пришлось вынести с тех пор, как мы пересекли океан… Я должен был быть сильным, умным, смелым и богатым ради Марины и нашей дочери, ради нашей семьи…

Я хотел только одного – покоя. И денег, много денег, чтобы зажить по-настоящему хорошо. Так, как моя семья этого заслуживает. И ради этого я готов был на все. Я думал, что честно выполнил часть своей работы и теперь смогу расслабиться. Получить деньги, но денег не было, и мне по-прежнему приходится колесить по Америке. Как в детстве и в юности. Но теперь я не один и отвечаю за тех, кто рядом. Марина мечтала стать стопроцентной американкой, и я знал, что у нее получится. Марина очень красивая и целеустремленная. Если бы я был похож на нее хоть чуточку. На мою Марину… А вокруг нас вились разные люди и не давали нам спокойно жить.

Я думал, что приеду в Америку и осяду. Но у меня как не было своего дома, так и не появилось. Получается, что дом был у меня только в СССР, в Минске. Только понял я это не сразу, а позже… А тогда мне казалось, что свою часть плана я выполнил, и в Америке меня ждут награда и поощрение. А это оказалось не так. И я стал опять нервничать, мне казалось, что все меня пытаются обмануть. И по-крупному.

Все изменилось, когда появился Джордж Мореншильд. Когда я увидел его в первый раз, то ощутил, как теплая волна прошла по моему телу. Словно я встретился не просто со старым знакомым, а с человеком, которого хорошо знал и который мне сделал много добра.

Джордж и вправду мог легко развеять все мои сомнения и страхи. Он это умел. Рядом с ним я чувствовал себя намного уверенней, я уже не был кроликом Оззи или тем, кто не может обеспечить свою семью самым необходимым. Я был человеком, который достигнет всего. Так я себя чувствовал. И я был готов сделать все, что он скажет…»

Он задумался и посмотрел в окно. Загадка на загадке. И никаких подсказок…

Глава седьмая

Стальная бабочка

Человек должен стойко выдерживать испытания. Без наличия такого мужества жизнь не имеет смысла. Поверьте мне, больше всего беды исходит от людей, которые укрывают нас от испытаний.

Агата Кристи

Москва. Наши дни

Маруся ехала в Москву в электричке и прокручивала в голове разговор с Корольковым-старшим. Со стороны – все максимально вежливо. Не придраться. Но она чувствовала стоящее за этой беседой подспудное напряжение, невидимое бряцанье оружием: кто кого. Эдуард Николаевич был обходителен, но он хищник. Если она чуть-чуть зазевается – ее съедят без промедления. Нужно было во время разговора тщательно взвешивать слова и все время контролировать себя.

– А ты как думаешь? – спросила она вслух, обращаясь к коту. Деметрий сидел в сумке и недовольно щурился.

Квартира встретила Марусю тишиной. Она уехала отсюда, можно сказать, сбежала, не оглядываясь, от своей неправильной, неустроенной жизни, от иллюзий, которыми жила два года… И еще она поняла, что с иллюзиями расставаться очень больно. Они казались реальными, согревали и утешали, в них можно было закутаться, как в теплый плед осенью, а теперь Маруся ощущала себя так, как будто бы от нее отсекли кусок плоти, а болит и кровоточит до сих пор.

«Хватит! – приказала она себе. – Больше не буду. Это прошлое. Надо жить настоящим…» «Настоящее» терлось об ноги и требовало еды.

– Сейчас, сейчас, – заторопилась Маруся.

По дороге с вокзала она заехала в супермаркет и закупила продуктов для себя и Деметрия.

Насыпав коту еду в миску и потрепав по холке (кот в этот момент недовольно заурчал – его отвлекали от процесса поглощения пищи), Маруся задумалась. Где искать телефон Виолетты Сергеевны, она не знала. Хотя, скорее всего, он хранится в бабушкином ящике. Маруся туда не лазила со дня ее смерти… Где Виолетта живет, припомнилось смутно, кажется, где-то в районе Кропоткинской…

Когда Маруся была маленькой, бабушка часто водила ее туда гулять, особенно зимой, и припорошенные снегом здания выглядели как жемчужины в створках серебристого, по-московски пасмурного неба. После прогулки они часто заходили в гости к Виолетте Сергеевне, на чай. В большой комнате стоял круглый стол, накрытый нарядной скатертью, привезенной хозяйкой откуда-то из Средней Азии, а посередине стоял красивый медный самовар, блестевший так, что слепило в глазах. И пили они чай из чашек тончайшего фарфора с золотистым ободком. В сахарнице лежали серебряные щипчики… На стенах у Виолетты висели картины. Ее единственная дочь рано умерла – в сорок пять лет, осталась внучка-студентка, которая жила где-то в Европе. После смерти бабушки Маруся ни разу не видела Виолетту Сергеевну. На похоронах бабушкина подруга дала ей свой номер телефона, написанный на клочке бумаги. Может быть, ее уже и нет в живых?

Маруся разволновалась. Где же найти телефон, почему она не догадалась переписать номер в свою записную книжку? Нужно посмотреть в буфете. Самые важные записки и бумаги бабушка хранила в буфете. Вдруг и она сунула бумажку с телефоном туда?

Клочок бумаги нашелся между синей чашкой из кобальта и фарфоровой статуэткой балерины.

– Только бы была жива, – пошептала Маруся, набирая номер.

К телефону не подходили целую вечность, Маруся уже собралась повесить трубку, как из глубины раздался нежно-дребезжащий голос:

– Алло!

– Виолетта Сергеевна? – спросила Маруся, страшно волнуясь.

– Это я. С кем имею честь?

– Это Маруся, внучка Елизаветы Федоровны.

– Я почему-то так и подумала, только хотела удостовериться. Как поживаете, Маруся?

– Неплохо, но почему на «вы», Виолетта Сергеевна?

– Обращение на «вы» – признак уважения к собеседнику. Вы теперь девочка взрослая. – Она говорила чуть замедленно, словно прислушивалась к себе. – Так что вы хотите от меня, Маруся? Какое-то неотложное дело?

– Как вы узнали?

– Вы мне долго не звонили, раз решились нарушить традиции, значит, что-то нужно.

На миг Марусе стало стыдно.

– Простите, Виолетта Сергеевна. Все хотела позвонить, но как-то…

– Не хватало времени, – твердым голосом закончила собеседница. И рассмеялась. – Мне то же самое все время внучка говорит. Так что все в порядке, не переживайте.

– Виолетта Сергеевна, я хотела к вам приехать, поговорить. Можно?

Кот терся о ноги, прося добавки.

– Да, конечно, когда хотите…

– А если прямо сейчас?

– Прямо сейчас не получится. Мне надо еще к вашему приходу приготовиться.

– К чему такие церемонии, Виолетта Сергеевна! Ничего не надо…

– Вам, может быть, и не надо, а мне – необходимо. Не каждый день я гостей принимаю. Так что в шесть вечера пожалуйте… И не раньше.

– Хорошо, договорились, – ответила Маруся, взглянув на часы. – В шесть я буду у вас. Ой, я же адрес не спросила.

– Я думала, вы помните. Тогда диктую.

– Минуту, сейчас возьму карандаш или ручку…

После разговора Маруся прошла в комнату бабушки и тщательно пересмотрела все ее бумаги и фотографии, сложенные в тумбочке в аккуратные папки. После четырехчасовых поисков она нашла фото, на котором была запечатлена группа молодых людей в каком-то московском скверике. На обороте фотографии была надпись: «Я и «партийцы». Ни даты, ни пояснений. Маруся пристально всматривалась в лица людей, но, кроме бабушки и Виолетты Сергеевны, остальные были ей незнакомы. Хотя Марусе показалось, что один молодой человек ей кого-то напоминает. Но вот кого? Было смутное чувство, что она его знает. И видела раньше. Но на Королькова-старшего человек был однозначно не похож.

Нужный дом Маруся нашла не сразу. Она кружила и кружила по дворам, ныряя то в один, то в другой, потом выныривала на улицу, прищуривалась и смотрела на номера зданий. Память молчала, хотя она думала, что должна была бы вспомнить дорогу, по которой ходила девочкой, но оказалось, что детские воспоминания имеют свои законы. Тогда она видела все другим: более ярким, нарядным и сказочным… Сейчас дома были обычными, старыми и обветшалыми, не похожими на те, что запомнились в нежном возрасте.

– Простите, – обратилась Маруся к мальчику на велосипеде, – где тут дом двадцать три?

– Вот, – махнул рукой мальчишка, не останавливаясь. – Перед вами.

Виолетта Сергеевна открыла Марусе дверь не сразу. Сначала раздались шаги – медленные, неторопливые, потом долго гремел замок, но дверь наконец распахнулась, и свет обвил золотистым столбом пожилую женщину.

Виолетта Сергеевна похудела и стояла, опираясь на палочку. У нее были седые волосы, коротко подстриженные и завитые. Светлые глаза подкрашены, на губах бледно-розовая помада. Кожа – белейшая, как утренний туман на траве. Серые брючки и голубая накидка – элегантно и вне сиюминутной моды.

– Постарела, да? – усмехнулась она. – Можешь ничего и не говорить. Все по твоим глазам вижу. Лиза свет Федоровна мне часто говорила: «Моя Руська совершенно врать не умеет. Как она жить будет, ума не приложу. Таких сразу ломают. Моментально».

– Пока жива, Виолетта Сергеевна. Как видите…

– Ванная – направо, если ты не забыла, а потом в большую комнату – к столу. Посиделки на кухне я не признаю. А вот столовые и гостиные уважаю.

В столовой ничего не изменилось: на своих местах были картины в красивых тяжелых рамах. Посередине стоял круглый стол, покрытый все той же яркой скатертью, что и в прошлые годы. На буфете – фарфоровый кот. И пузатый самовар.

– Все по-старому, – протянула Маруся. – Как и было.

– Конечно, – кивнула хозяйка. – Это молодежь любит перемены, а нам, старикам, важны традиции, чтобы все оставалось на своих местах.

Маруся села на стул с изогнутой спинкой и сказала, не глядя на Виолетту Сергеевну:

– У меня тут дело такое…

– Сначала чай. Или кофе будешь? Сейчас мода пошла – пить кофе по вечерам, – покачала она головой, поправляя накидку.

– Нет, чай. Как в старые времена, – улыбнулась Маруся.

На столе уже стояли блюдца с выпечкой, конфеты.

– Еще с детства этот самовар помню, – кивнула Маруся на буфет.

– Старинный. Мне он от деда остался. Наш род дворянский, в революцию много чего потерял, ну не об этом сейчас печаль. Вот самовар выжил. Ему сто лет в обед. Эпохальная вещь, можно сказать. Две революции пережил, войну, перестройку. Сейчас я тебе чаю налью.

– Да вы сидите, Виолетта Сергеевна. Вам, наверное, тяжело туда-сюда мотаться. Давайте я за вами сегодня поухаживаю.

– Ни-ни. Я сама. Тебе чай с чем? С сахаром, медом? Мед – липовый и цветочный. Выбирай.

– С липовым. Я уже и не помню, как он пахнет и какой на вкус.

– Закрутилась, доченька, а? – вздохнула Виолетта Сергеевна.

И от этого «доченька» предательски защипало в носу. Давно ее так никто не звал.

– Как мать-то поживает?

Маруся подтянулась. Любое упоминание о матери действовало на нее как холодный душ. Мгновенно приводило в чувство.

– У нее все хорошо. И у нее, и у Андрея, и у… Ганса. Все время меня зовут к себе, – почему-то соврала она.

Мать ее к себе не звала. Если только пару раз и несколько лет назад. Еще при жизни бабушки, как будто бы знала, что Маруся ни за что ее не оставит. А когда бабушка умерла, звать перестала. Наверное, она бы им только мешала и путалась под ногами. Мать уже давно жила своей устоявшейся жизнью и ничего не хотела менять.

– Ну и ладно. Моя Катя тоже в Европах обитает. Во Франции. Пока о возвращении не думает. Это она, – кивнула Виолетта на фотографию, стоявшую на буфете. На фото была изображена коротко стриженная рыжая девушка. – Скучаю по ней, одна она у меня осталась. Девочка моя ненаглядная. – О Марусе так давно никто не говорил, и ей вдруг стало себя ужасно жалко. – С другой стороны, хорошо, что она там. – И Виолетта внезапно замолчала.

Чай пах цветами и скошенным лугом. Мед немного пощипывал язык, потому что Виолетта Сергеевна настояла на том, что этот мед нужно попробовать на вкус. А не только – в чай. Иначе, по ее словам, толком липовый мед и не распробуешь. А мед того стоит – его поставлял один знакомый, который, в свою очередь, брал прямо у пасечника.

– Оттого мед и знатный, такого нигде не купить и не достать, – пояснила хозяйка.

– Очень вкусно, – похвалила Маруся.

– Так что тебя привело ко мне? Рассказывай!

– Я сейчас работаю в одном городе… – начала Маруся, немного помялась и продолжила: – Работа у меня там непростая. Я работаю в штабе политика, который идет на выборы мэра. Но дело не в этом. Я там познакомилась с одним человеком, и, судя по всему, он когда-то знал мою бабушку. И довольно близко, раз запомнил некоторые ее словечки и выражения. И назвал ее Лизой Федоровной. Вряд ли это просто совпадение.

– Что за человек?

– Корольков Эдуард Николаевич. На выборы, на пост мэра идет его сын, Корольков Павел Эдуардович, на которого я и работаю.

– Нет, я такого не знаю.

– Вы хорошо знали бабушку… Вы были ее единственной близкой подругой… Посмотрите на эту фотографию. Здесь вы и моя бабушка. А остальные люди? Кто они?

Виолетта Сергеевна взяла в руки фотографию и всмотрелась. Марусе показалось, что в глазах у нее что-то промелькнуло. Узнавание? Страх? Недоумение?

– Так… – протянула она, поправляя сползшую с плеча шаль. – Все это так давно было… Многое стерлось из памяти. Меня тогда еще называли «стальной бабочкой». За твердость характера. Корольков, – медленно проговорила она.

– Вы его помните?

Виолетта Сергеевна покачала головой.

– Столько воды утекло, – виновато произнесла она. – Всего и не упомнишь. Корольков… Корольков…

– Вспомните, пожалуйста, – пытливо вглядывалась в нее Маруся. – Это очень важно. Бабушка одно время преподавала в Высшей партийной школе… Может быть, там они пересекались? Ведь могли же теоретически? Могли… Он говорил о ней как о хорошей знакомой. Значит, они близко общались.

Виолетта Сергеевна молчала. И так долго, что Маруся уже хотела окликнуть ее, но осеклась. Ее собеседница смотрела куда-то прямо перед собой, словно блекло-голубые глаза видели нечто, что больше никто не видел.

– Что-то я совсем плоха стала, девочка, – в голосе появились старческие нотки. – Голова разболелась. Ты уж меня прости…

– Виолетта Сергеевна, – решилась Маруся. Она смотрела в сторону, не глядя на свою собеседницу. Так ей было легче собраться с мыслями и сосредоточиться. – Я нашла у бабушки один документ. В тайнике. Как я поняла, это отрывки из дневника Освальда Ли Харви, того самого, который убил президента США Кеннеди в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году в Далласе. Как он попал к бабушке? Почему она его хранила? Она переводила этот документ? И где окончание?.. Ведь там… Ну вдруг там можно узнать – кто убил президента? Ведь высказываются сомнения, что это сделал Освальд? Я ничего не понимаю, – закончила Маруся уже шепотом, – как с этим была связана бабушка?

Виолетта Сергеевна внезапно побледнела. Кровь словно отхлынула с лица, и на нем обозначились родинки и пигментные пятна.

– Вам плохо? – испугалась Маруся.

– Да, что-то не очень. Прости, деточка, ничем помочь не могу. У меня нет ответов на твои вопросы. Видимо, у Лизы имелись и свои секреты… Очень жаль. Выбрось все из головы, деточка, – после недолгого молчания добавила Виолетта. – Как там, в Библии? «Пусть мертвые хоронят своих мертвецов». Живи, работай… Что там было в прошлом – неведомо. Иногда лучше ничего и не знать.

– Что вы имеете в виду, Виолетта Сергеевна?

– Оставь все. Ты когда уезжаешь обратно на работу?

– Скоро.

– Ну вот и славно. Маме привет от меня. Полежать бы. Прости, что я тебе вечер испортила.

– Ничего, все в порядке. Главное, чтобы вы себя хорошо чувствовали. Давайте я вас доведу до кровати.

– Да-да, деточка. Спасибо, а то я совсем старой развалиной стала.

Опираясь на руку Маруси, Виолетта Сергеевна дошла до спальни.

– Если нужно, могу в аптеку сходить. У вас есть необходимые лекарства?

– Спасибо, все есть.

– Если требуется помощь – звоните. Виолетта Сергеевна, обязательно позвоните мне, и я приду!

– Спасибо. Ты хорошая девочка. Вот и Лиза всегда говорила: «Моя Руся – просто клад». Не то что… – и она поморщилась, но и без слов Маруся поняла, о ком хотела сказать Виолетта Сергеевна – о ее матери, которую бабушка в гневные минуты называла «отступницей», не эмигранткой, не беглянкой, а именно «отступницей». И грустно улыбалась Марусе: «Ты уж прости, что я так говорю…». «Ничего. Я все понимаю…» – отвечала она.

В комнате Виолетты Сергеевны было приятно-прохладно. На окнах тяжелые портьеры, почти не пропускающие свет, большая кровать аккуратно застелена светлым покрывалом. Вдоль стен книжные стеллажи. На полочках фарфоровые безделушки.

Виолетта Сергеевна опустилась на кровать.

– Может быть, вам помочь разобрать постель?

– Нет. Спасибо. Я полежу немного и скоро приду в себя. Не беспокойся, деточка, все нормально.

– Тогда я пойду.

В дверях Маруся обернулась.

– Виолетта Сергеевна!

– Да?

– Скажите, а кем работала моя бабушка? Я знаю, что она была специалистом по английской истории. Но чем конкретно она занималась?

Виолетта смотрела на нее почти с испугом.

– Историей Англии и занималась. Она была крупнейшим профессионалом в своей области. Английская история, мифология, символика… – Ее голос звучал все глуше и глуше. Словно ей было тяжело говорить, и она с трудом подбирала слова.

– Может быть, все-таки посидеть с вами, пока вы в себя не придете?

– Все нормально. Иди. Мне лучше побыть одной.

* * *

Дома Маруся заварила себе крепкий чай и забралась с ногами в большое кресло. Поставила чашку на столик и стала внимательно рассматривать фотографию «партийцев». Все стояли в один ряд. Может быть, решили прогуляться после занятий, вышли в сквер. Позади них стена дома. Но что это за дом – непонятно. Молодые, симпатичные ребята. Маруся внимательно всматривалась. И все же как будто бы один из молодых людей был ей знаком… Какое-то общее впечатление. Но все так неуловимо. Пытаясь вспомнить, Маруся морщила лоб и в раздражении легонько постукивала ложечкой о край чашки. Но на ум ничего не приходило.

Виолетта что-то скрывала. Это было ясно. Но почему она решила держать Марусю в неведении? Боялась за нее? Не хотела делиться тайнами прошлого?

На другой день она решила все-таки позвонить Виолетте Сергеевне: может быть, напроситься в гости еще раз? Попытаться разговорить старинную подругу бабушки. Вызвать на откровения. Сказать, что ей, Марусе, жизненно необходимо знать правду. Она должна знать все о близких людях и о тех, с кем ей предстоит еще работать. Сама мысль, что бабушка, милая ее бабушка имела какие-то опасные тайны, просто сводила с ума…

Маруся несколько раз звонила Виолетте Сергеевне. Но к телефону никто не подходил. И она подумала, что со старушкой, вероятно, что-то случилось и не стоило оставлять ее одну вчера. Старый человек есть старый человек, с ней все, что угодно, могло произойти. А Маруся повела себя крайне легкомысленно. Если не сказать – преступно. Угрызения совести мучили все сильнее, и, в очередной раз услышав в трубке лишь длинные гудки, Маруся собралась и поехала.

Небо заволокло тучами, и, уже подходя к дому Виолетты Сергеевны, она вспомнила, что не взяла зонтик.

Она ждала ответа в домофоне, но было глухо. И, простояв у подъезда минут десять, Маруся вошла вместе с пожилой парой, около которой трусила упитанная такса с блестящим ошейником.

За дверью квартиры стояла тишина. Маруся даже приложила ухо к замочной скважине. Никаких звуков. Она несколько раз позвонила, ударила кулачком по дерматиновой обивке. А потом решила позвонить соседке.

– Извините, – сказала она, когда распахнулась дверь и перед ней оказалась женщина лет шестидесяти с небольшим. – Я по поводу вашей соседки Виолетты Сергеевны. Дело в том, что я у нее вчера была, ей стало плохо, я предлагала остаться, но она меня прогнала. Сегодня звоню ей, стучу, но никакого ответа. Даже не знаю, что подумать. Вы ее сегодня видели?

Вместо ответа соседка развернулась и пошла в глубь квартиры. Через пару минут вернулась с ключами.

– Виолетта оставила мне ключи на всякий случай. Сейчас откроем и посмотрим.

Виолетта Сергеевна лежала на кровати. Лицо было синим. Около глаза – большое красное пятно. В квартире все перевернуто вверх дном: белье, книги, фотографии, осколки фарфоровых безделушек валялись на полу.

– Убили! – ахнула соседка. – Воры! Влезли и убили. Воспользовались тем, что старая женщина – одна. Я о таком по телевизору слышала, в программе «Криминальный патруль»…

– Сейчас не до этого. Надо вызвать полицию.

– Да… полицию… – соседка бестолково топталась на месте и взмахивала руками. – Какой ужас!

– Послушайте! – Маруся взяла себя в руки. – Мне сейчас нужно уезжать в другой город. Срочно. По работе. Я ничем помочь не могу. Вы вызывайте полицию. А я ухожу. Не говорите только, что я была здесь. Хорошо? У вас есть адрес Кати? Внучки Виолетты Сергеевны?

– Где-то был.

Ни слова не говоря, Маруся подошла к стене и сняла фотографию Кати. Перевернула. На обратной стороне было написано: Бретань. Поселок. 2014 год.

Она сунула фотографию в сумку.

– Вы все поняли?

– Ах, боже мой! Как же так… Виолетта! Святой человек!

– Как я уйду, звоните и вызывайте полицию. И оставьте мне ваш телефон. Я наберу вас. Найдите, пожалуйста, Катин адрес и телефон.

– Да-да.

– Как вас зовут?

– Серафима Петровна.

Женщина продиктовала телефон и разрыдалась.

– Я с ней была знакома двадцать лет. Не могу поверить…

Маруся сжала ей руку.

– Серафима Петровна, держитесь. И всего хорошего. Я обязательно позвоню вам.

Москва. 1975 год

Он был дома один. Стоял конец октября, и яркие густые краски осени постепенно тускнели, покрывались патиной, и легкий холод уже витал в воздухе. Его окно выходило во двор, прямо на старую липу.

Он любил сидеть за письменным столом в кабинете отца, вечерами, со стаканом чая в мельхиоровом подстаканнике, и размышлять над материалом.

На кого работал Освальд Ли Харви?

Версий было много. Самый простой ответ, лежавший на поверхности, – на ЦРУ. Другие версии – на КГБ. Были и те, кто утверждал, что Освальд был тесно связан с ФБР.

Хотя ФБР с момента возвращения Освальда в США постоянно нервировало бывшего «советского гражданина». У него даже был персонально опекающий, и однажды тот вообще явился в отсутствие Освальда и стал задавать вопросы Марине, чем впоследствии довел до белого каления «кролика Оззи».

Похоже, что ФБР и ЦРУ играли в «доброго и злого полицейского». Вот только с какой целью они раскачивали бывшего морского пехотинца? С целью сделать его психику еще более нестабильной и внушить, что кругом враги, даже в самой Америке? Например, в ФБР…

Он записывал в блокноте свои «размышления вслух», как он это называл…

Второй момент: Освальд был никудышным стрелком, это отмечали многие, почему же выбор пал именно на него?

Он задумался – на этот вопрос ответа не было.

Знание русского языка? И в этом Освальд не преуспел. И, видимо, – неспроста.

Так его образ был более правдоподобным. Кто-то старательно работал над «имиджем» Освальда, если так можно сказать…

Невинный наивный юноша начитался-нахватался марксистских идей и решил переделать мир… И вот к чему это его привело. Такая была канва, по которой вели «кролика Оззи».

«Джордж обращается со мной по-разному. Чаще всего доброжелательно, и тогда я готов летать от счастья. Ведь я никому не нужен. Почти никому. С Мариной отношения складываются неровно, но я ее понимаю – если бы не зависеть от этих чертовых денег и зажить спокойно своей семьей где-нибудь в тихом пригороде в собственном доме, тогда все было бы по-другому. Марина – хорошая женщина, и я ее люблю, вот только мне непросто, очень непросто быть с ней ровным и спокойным. Иногда я срываюсь и бью ее. И сам не понимаю, как это у меня выходит. Ведь я не хочу с ней ссориться. Я хочу ее любить, почему же я ее бью? Или это не я, а тот, кто сидит внутри меня? Чем дальше, тем чаще мне кажется, что я раздваиваюсь. Но я боюсь сумасшествия? И кому я могу сказать об этом? Джорджу?

От меня хотят, чтобы я расправился с Уокером, генералом-расистом. Что ж, я готов. И сказал об этом своему милому другу Джорджу Мореншильду. Все шло как надо, и все-таки покушение не удалось – я промазал. Я – неудачник! Но Джордж меня успокаивает, говорит, что у меня все получится. Не в этот раз, так в следующий. И я ему верю. И тогда же, когда я пытался убить Уокера, мне показалось, что я встретился со своим двойником. Почему-то он был похож и на меня, и одновременно на Алекса, моего русского друга. Или я окончательно слетел с катушек? Мой двойник стоял на другой стороне улицы и просто смотрел на меня. Меня кто-то окликнул, я обернулся, а он за это время исчез. Или мне показалось?

Все вокруг настроены против меня. Кроме Джорджа. Эта Рут Пейн, которая отбивает от меня Марину и втирается к ней в доверие… Я ее просто ненавижу! И еще этот поганый хорек Хости, фэбээровец, у которого я под колпаком. Что он себе позволяет? Ненавижу его! Иногда я представляю, как стреляю в него и мозги этого хорька размазываются по асфальту. И как же мне хочется освободиться от всех.

Джордж говорит, что я могу войти в историю и прославиться. Нужно только спасти президента Кеннеди от фанатиков. И сорвать покушение. Что ж, я готов! Я готов послужить миру, я всегда мечтал об этом. Я, никому не нужный кролик Оззи, стану моментально знаменитым и богатым. Есть от чего сойти с ума! Я сразу согласился и вижу себя как бы со стороны – мои руки дрожат от предвкушения славы, глаза блестят, я поспешно сглатываю слюну и киваю.

Джордж разрабатывает целый план. Я его внимательно слушаю и все повторяю про себя; я очень боюсь, что забуду важные детали. Одно имя постоянно мелькает в голове – Руби… или Алекс… Другие имена стираются. Иногда в моем мозгу словно огромное белое пятно, и я ничего не могу запомнить.

Мне заплатят деньги, и я покончу со всем. Буду жить только ради семьи. Ради Марины и наших детей. Скоро у нас будет еще один ребенок…»

Он задумался. После возвращения в Америку Освальд находился в непонятном подвешенном состоянии до тех пор, пока не появляется некий Джордж Мореншильд, очень интересный тип, к которому стоит присмотреться внимательней.

Джордж Мореншильд был тесно связан с Джорджем Бушем, будущим президентом США. Такие странные связи людей не возникают ниоткуда. Джордж Буш – Джордж Мореншильд – Освальд Ли. Странная цепочка, на одном конце которой могущественный человек, связанный с нефтяным бизнесом, на другом – бедный американец с неопределенным прошлым и еще более неопределенным будущим. И между ними как посредник – Мореншильд.

Он внезапно почувствовал волнение. Мореншильд! Возможно, нужно идти в этом направлении. Но будут ли ему даны все документы, касающиеся этого странного темного человека?

Через два дня он беглым торопливым почерком записывал биографию Мореншильда, полную драматизма и потерь. Георгий Мореншильд родился в Мозыре в Беларуси.

Он ощутил странное волнение. Почему-то все замыкается на этой республике Советского Союза.

Джордж Мореншильд. Человек с русскими корнями. Георгий Сергеевич Мореншильд – представительный мужчина, знавший несколько языков, геолог, участвующий в разработке нефтяных месторождений по всему миру, и личный друг нефтяных магнатов.

Помимо мафии, Кеннеди перешел дорогу нефтяным королям Америки и собирался лишить нефтяные компании льгот, полученных еще в начале ХХ века. Когда же Линдон Джонсон занял кресло президента США, он похоронил этот проект и к нему не возвращался.

Джонсон, без сомнения, тоже был причастен к этому «заговору века». Кеннеди все время старался задвинуть своего вице-президента на второй план, что приводило его в ярость. Южанин Джонсон и северянин Кеннеди. Север – Юг. Гражданская война между Севером и Югом в США. Противостояние, которое никуда не делось?

Он протер глаза.

Мореншильд! После революции в России семья бежала в Вильно. Мать вскоре умерла, и отец остался с двумя сыновьями – Дмитрием и Георгием. В 1938 году Мореншильды эмигрировали в США. Джорджа подозревали в сотрудничестве сразу с несколькими разведками, в том числе с французской и немецкой. За ним наблюдало ФБР, пытаясь поймать с поличным. Его брат Дмитрий тоже сделал внушительную карьеру в США – он был одним из основателей радиостанций ЦРУ «Свободная Европа» и «Радио «Свобода». Тесно контактировал с верхушкой ЦРУ…

Он сделал глоток чая и почесал переносицу. Да, братья Мореншильды основательно вросли в американский истеблишмент!

А вот еще… Джордж Мореншильд познакомился в Нью-Йорке с семьей Бувье и с молодой Жаклин, будущей Джеки Кеннеди. Жаклин называла Мореншильда «дядя Джордж», помимо этого, он был близким другом тети Жаклин – Бил Эдит.

После Второй мировой войны Джордж Мореншильд начал работать в нефтяном бизнесе, в числе его друзей и знакомых – влиятельные люди. Он был членом далласского нефтяного клуба и преподавал в местном колледже. В 1957 году Мореншильд по заданию Государственного департамента США работал в Югославии, чтобы произвести там геологические изыскания, но был обвинен местными властями в шпионаже и выдворен из страны. В этом же году Мореншильд женился в четвертый раз. На женщине русского происхождения Евгении Фоменко, которая выступала танцовщицей под псевдонимом Жанны Легоне.

И этот человек, друг бизнесменов и финансовых воротил, вдруг знакомится с ничем не примечательным Освальдом Ли Харви и его женой Мариной и начинает принимать в жизни его семьи самое непосредственное участие. Чудеса, да и только!

Москва. Наши дни

Дома Маруся ходила по комнате из угла в угол, металась, как загнанный зверь. Она без конца прокручивала вчерашний вечер. Все было непросто, но она не могла ни за что зацепиться, как ни старалась. Все расплывалось-расползалось у нее в руках, и только лицо мертвой Виолетты Сергеевны вставало перед ней четко. Где и что она упустила?

Маруся села в кресло и задумалась. До слез, до комка в горле было жаль старинную подругу бабушки. Зачем и кому понадобилось ее убивать? Да еще все ворошить в комнате? Дело было в ее визите? Но ведь Маруся ничего не узнала. Почему убийца посчитал, что Виолетта Сергеевна может быть опасной? Она все-таки знала какие-то секреты и тайны. Кто-то решил заставить ее замолчать навсегда?

Деметрий запрыгнул на ручку кресла и потерся о Марусину руку.

– Вот и я говорю, что-то здесь не так, – вздохнула Маруся, погладив кота, и вновь задумалась.

Она поела без всякого аппетита. Кусок застревал в горле, когда она вспоминала Виолетту Сергеевну.

Маруся зашла в комнату бабушки и стала внимательно просматривать книжный шкаф. Она искала научные труды, статьи, книги…

Во втором ряду на полке она наткнулась на небольшую книгу, изданную тиражом в тысячу экземпляров. Издание Института мировой митературы. Пролистав книгу, она нашла статью Русаковой Елизаветы Федоровны. «Старинные символы Шотландии». Маруся повертела книгу в руках. Англия, Шотландия… Она еще раз просмотрела книжный шкаф. Ничего.

Вечером позвонила Серафима Петровна, соседка Виолетты Сергеевны:

– Я нашла телефон Кати. Записывайте.

– Да-да.

Маруся записала телефон.

– Полиция была?

– Была, – всхлипнули на том конце. – Да что толку? Человека уже не вернешь. А этого супостата ищи-свищи. Никто ничего не видел и не слышал…

После разговора с Серафимой Петровной Маруся набрала Катю. Сработал автоответчик. Страшно волнуясь, Маруся проговорила: «Катя, перезвони, пожалуйста, как только сможешь. Это касается твоей бабушки, Виолетты Сергеевны. Перезвони. Я буду ждать».

Не успела Маруся дойти до кухни, как ей перезвонили.

– Вы кто? – раздался женский голос. – Что-то с бабушкой?

– Катя, я Маруся Громова. Внучка близкой подруги твоей бабушки Русаковой Елизаветы Федоровны. Может быть, ты помнишь, в детстве мы встречались, играли, ходили в зоопарк с нашими бабушками…

– Помню. А что с Виолой?

– Катя, она умерла. Ее убили.

– Убили?

– Да.

Возникла пауза.

– А почему мне это сообщаешь ты?

Маруся помолчала, а потом выпалила:

– Я пришла к Виолетте Сергеевне с одной фотографией, хотела, чтобы она опознала людей, которые на снимке. Старый снимок моей бабушки. А она побледнела, ей стало плохо… Я хотела остаться с ней, но она отправила меня домой. А сегодня утром я, не дозвонившись до нее, решила поехать. И увидела ее убитой. А в квартире все переворошили вверх дном…

Катя перебила ее:

– Приезжай ко мне. Может быть, здесь ты найдешь ответы на свои вопросы…

Она продиктовала адрес, и Маруся почувствовала, как ее затягивает в водоворот странных необъяснимых событий.

Она засела искать авиабилеты. Изучила маршрут, оказалось, что ей нужно лететь с пересадкой. Сначала до Парижа, а потом в Ланьон. На ближайший рейс оставался один билет, и Маруся решила, что это – знак судьбы.

Вещи она собрала быстро, но вот куда деть Деметрия? Отдать соседке? Понравится ли ей такой строптивый подарочек? Но и выхода нет. Маруся схватила кота в охапку. Он зажмурился. А затем открыл глаза:

«Тебе не стыдно?» – вопрошал его взгляд. Зеленые глаза смотрели не мигая. Маруся потерлась об него щекой.

– Стыдно, товарищ Фалерский, очень стыдно, но не везти же тебя во Францию?

«Как российская провинция, так везти меня можно, – продолжал так же взглядом упрекать кот, – а как разъезжать по за границам, так я сиди дома!»

– Ну все, – рассердилась Маруся. – Хватит глупостями заниматься. Еще скажи спасибо, если тебя возьмут. А то так и будешь сидеть взаперти и некормленый два дня. А если я задержусь…

Соседка взяла кота только после Марусиных уверений, что он смирный, воспитанный и ведет себя тихо.

В самолете Маруся сидела молча, был поздний вечер, место у окна занимала бабуля, которая время от времени поворачивалась к Марусе и, улыбаясь молочно-белыми зубами, щебетала по-французски.

Маруся помотала головой, объясняя, что она ничего не понимает, но бабка, словно не замечая этих знаков, по-прежнему пыталась что-то втолковать ей.

Маруся закрыла глаза, думая о том, что поспать или подремать ей вряд ли придется с такой назойливой соседкой.

Открыв глаза, она увидела, как за окном проплывают плотно сбитые серые облака, а когда соседка в очередной раз, тряся седыми буклями, что-то прочирикала, Маруся не выдержала:

– Них ферштейн, – и погрузилась в спасительный сон.

В Париже она купила билет до аэропорта Ланьон. И через час уже снова всходила на борт самолета.

Часть вторая

Истоки легенды

Глава восьмая

Грот изумрудного дракона

Самая важная вещь в путешествиях не найти то, что ищешь, а найти нечто, чего даже и представить себе не мог, пока не отправился в путь.

Буджолд Лоис Макмастер

Наши дни. Франция. Бретань

Небо Бретани поражало – серо-розовое, высокое и прохладное. Дул ветер, и Маруся пожалела, что не взяла с собой куртку, а была только в легкой кофте, но кто же знал, что в Бретани такие колючие ветра? Она тащила за собой дорожную сумку на колесиках, которая весело громыхала и подскакивала на поворотах. Маруся взяла машину. Шофер ей попался говорливый, настоящий француз. Черноволосый, с карими блестящими глазами и тонкими аристократическими руками. Он мешал английские слова с французскими и все пытался поймать Марусин взгляд в верхнем зеркальце. Она рассеянно отвечала, думала о предстоящей встрече. Вздохнула и нахмурилась. Шофер, который представился, как Гийом, наконец, поймав ее взгляд, улыбнулся, но, увидев сумрачный вид, спросил:

– Что случилось?

– Ничего, просто у одного человека умер родственник. И я еду к нему…

Гийом сокрушенно зацокал.

– Вы родом из этого городка? – спросила Маруся.

– Нет, чуть подальше. Здесь у меня двоюродный брат живет.

Наконец машина затормозила около дома, отделанного серым камнем. Когда Гийом отъехал, Маруся подумала, что надо было узнать, где находится отель – на случай, если вдруг остаться у Кати неудобно.

Не успела Маруся сделать несколько шагов, как из дома вышла девица с короткой стрижкой, пирсингом в носу и в мятых штанах, как будто бы она в них где-то валялась, и в футболке не первой свежести. В руках у нее была кисть, с которой стекала краска.

– Маруся? – спросила она, прищуриваясь.

– Да, Катя, это я.

– Проходи. Никак не могу поверить, что Виолы уже нет. Я с ней два дня назад говорила. Все было нормально. Она ни на что не жаловалась. Я ее все время гоняю к врачам. Чтобы она проверялась регулярно. А тут… убили…

В Катиных глазах промелькнуло нечто похожее на страх и еще… смятение. От Маруси это не ускользнуло.

– Получается, что я последняя видела твою бабушку в живых, – тихо сказала Маруся. – Не считая…

– Да… – протянула Катя и закусила губу. Маруся видела, что она изо всех сил старается не расплакаться.

– Ты меня не стесняйся, плачь. Это нормально, – проговорила Маруся. – Я все понимаю…

– Да, проходи, не стой на крыльце. Я сейчас…

Катя нырнула в дом, Маруся снова взяла чемодан и пошла за ней.

В доме было тихо, Маруся оказалась в большой комнате, в глаза сразу бросились красивые старинные часы. А еще она почувствовала чей-то взгляд, беспокойно осмотрела комнату и наткнулась на вальяжного кота, развалившегося на шкафу.

– Он смирный и не тронет, – пояснила Катя. – Есть будешь?

– Нет. Спасибо. Чай попью.

– Тогда подожди немного.

Катя вышла из комнаты и через несколько минут появилась с подносом маленьких булочек.

– Надеюсь, не черствые. Я два дня назад покупала, но тут все помешаны на свежей выпечке, так что я выгляжу анахронизмом. Могу и черствые погрызть. Попробуй, как тебе, нормально? – Она почесала переносицу, отчего на носу появилась желтая полоса.

– У тебя руки в краске.

Катя посмотрела на свои руки, потом на Марусю.

– А, плевать. – И махнула рукой. – Может, душ с дороги хочешь принять? Или вечером?

– Вечером.

– Ну смотри.

Вскоре Катя появилась с электрическим чайником в руках и двумя чашками, которые несла одна в другой.

– Сейчас еще заварку принесу и сахар. У меня здесь все по-простому. Разбросано в нескольких местах. Такой нормальный холостяцкий быт. Бабушка меня всегда ругала: говорила, кому ты такая нужна? А теперь ее нет, – голос Кати задрожал.

Чай пили в молчании.

– У меня есть вопрос к тебе… – наконец сказала Маруся.

– Спрашивай… Я закурю, ничего?

Ее короткие рыжие волосы отсвечивали от света лампы.

– Кури.

– А сама как?

– Практически никак. То есть крайне редко.

Катя поднялась со стула и сняла со шкафа стоявшую на краю пепельницу. Кот с любопытством наблюдал за ней.

– Ну, рассказывай.

– Кать… – Маруся вжала голову в плечи. Ей было странно и неловко. Словно она собиралась сморозить явную глупость, да еще в такую минуту, когда Катя вспоминает о любимой бабушке.

– Ты думаешь, что сейчас скажешь глупость… Спрашивай что хочешь, не стесняйся.

– Как ты…

– А бабушка говорит, что я мысли читать умею. – Катя эффектно выпустила струйку дыма. – Сейчас уверяют, что ясновидение и предсказание не феномены, а вполне себе научные явления.

– Кать, твою бабушку убили, но я даже не представляю, кому могла понадобиться скромная преподавательница психологии и древнегреческой философии, обожавшая тексты Платона и Аристотеля.

– А вот в этом ты ошибаешься. – Катя выпустила еще одну струйку дыма. – Скромные преподавательницы психологии могут быть замешаны в разные события. Жизнь так складывается. Например, ты в курсе, что убийца Кеннеди Освальд Ли Харви приезжал в СССР, жил здесь? Он осел в Минске, да. Но путь его лежал через Москву…

– Тебе об этом рассказала бабушка? Когда? Ты говорила об этом кому-нибудь? – засыпала она Катю вопросами.

– Бабушка говорила намеками. Не хотела для меня никаких неприятностей. – Катя повертела коротко стриженной головой. – Как ты думаешь, почему я тут сижу?

– Не знаю.

– Один раз на меня чуть машина не наехала. Так бабушка страшно перепугалась. Подняла свои старые связи и отправила сюда, во Францию. Я училась на биолога. Кончала биофак МГУ.

– Я думала, ты художница.

– А, это так, баловство. – Катя замолчала. – Я еще удивлялась, думала: зачем она меня от себя прогнала? Отправила единственную внучку… А потом поняла. Она хотела, чтобы я была подальше от всего этого… Боялась за меня. Я многое не понимала, да, впрочем, не понимаю и до сих пор. Знаю только одно: все эти кланы, секретные службы никуда не делись. Какие-то старые кадры тоже остались и управляют всем из-за кулис. Дергают за ниточки других… Правда, для нас, простых смертных, это все далеко и сложно… Я даже не могу поехать в Москву и похоронить Виолу. Этим займется наша дальняя родня. Виола меня предупреждала: если что – сиди и не высовывайся.

Катя придвинула стул и положила на него ноги.

– Так что живу я здесь, можно сказать, по российским меркам, в глуши. Подруги первое время удивлялись, как я так могу? Глушь, берег моря, народу мало. В основном тихие зажиточные буржуа… Они бы точно с тоски с ума сошли. А я – ничего… Нормально… – Катя потянулась так, что хрустнули косточки.

– А в Москву ты приезжала?

– С тех пор как уехала – ни разу. Все собиралась, но, как я понимаю, бабушка сама задерживала меня под разными предлогами. Иногда даже надуманными. – Катя замолчала. – А я, как скотина последняя, велась на ее сказки. Надо было плюнуть на все и приехать! Да что теперь об этом говорить? – Катя махнула рукой, а потом заплакала, размазывая слезы ладонью по лицу. – Как подумаю, что ее нет, не по себе становится… Честно, до конца не верится.

Маруся промолчала. Она знала, что смерть близкого человека проходит несколько стадий. Сначала взрыв боли, такой острой, что временами становится трудно дышать, потом поток слез… Любой пустяк, любая мелочь могут напомнить об утрате, и слезы льются тихо, беззвучно. Следующий этап – обманчивый покой, напоминающий тонкую пленку льда, чуть ступишь посильнее – и все, затянет, завертит темная вода, и снова нырнешь в пучину болезненных воспоминаний.

– Еще чай?

– Лучше кофе.

Катя сняла ноги со стула и, громко хлопая тапками, пошла в кухню. Маруся заметила, что она все делала громко, шумно.

Кофе источал необыкновенный аромат.

– Один колумбиец научил. По особому рецепту. Только никак не могу привыкнуть к европейским обычаям – пить кофе маленькими чашечками. Мы в России привыкли пить кофе много, башка с утра трещит, вот и нужен кофе, чтобы сон разогнать и себя в порядок привести.

– А как у тебя с работой?

– Ничего. Работа не особо пыльная. Хожу два раза в неделю. Остальное время либо дома рисую, либо езжу развеяться в ближние города.

Она посмотрела в окно, за которым уже стемнело.

– Скучновато, да… Но я привыкла. – Катя словно разговаривала сама с собой. – Длинные вечера, длинные ночи… – она тряхнула головой. – Ладно, ты, наверное, хочешь спать?

– Да, устала. Перелет, нервы…

– Ты любишь спать в большой комнате или поменьше?..

– Мне все равно.

– Понятно. – На секунду Катя задумалась. – Я тогда поселю тебя в угловой комнате. Она у меня самая прибранная. Не возражаешь?

– Ничуть.

– Выдам тебе белье, полотенце, и до завтра. Я и сама уже хочу в койку. Если что нужно – зови. Моя комната – сразу за этой. Найдешь.

– Хорошо, до завтра.

Только сейчас Маруся ощутила, как она устала и как наливается тяжестью голова.

Комната, куда ее привела Катя, была небольшой: в ней размещались одна кровать, поставленная впритык к стене, круглый столик, узкий шкаф и кресло.

– Ванная напротив.

– Спасибо.

– Утром я встаю обычно в семь.

– Буди!

Маруся приняла душ, но уснула не сразу. Когда она выглянула в окно, то увидела прямоугольник света на земле. Наверное, и Катя не спала… Но это объяснимо: на нее обрушилось известие о смерти бабушки. Бедная Катя… Лежит, вспоминает или, напротив, ходит по комнате и курит…

Маруся почувствовала, как ее захлестнула волна жалости…

1975 год. Москва

Он закончил писать отчет, сдал его и ощутил сразу одновременно усталость и облегчение. До Нового года оставалось две недели, но никакого праздника он не ощущал. Напротив, с каждым днем тяжесть на душе усиливалась.

Ему сказали спасибо, и все. Звонков больше не было, машина за ним не приезжала, Корин молчал. И вообще складывалось впечатление, что это все ему приснилось. Несколько раз он порывался позвонить Корину сам, но что-то останавливало, и он клал трубку обратно на рычаг.

За день до Нового года Корин позвонил:

– Ты как, пионэр?

– Нормально. Отчет сдал…

– Я знаю. Как настроение?

– Все хорошо, – выдавил он.

– Какие планы на Новый год?

– Пока никаких.

– Отлично. Приезжай ко мне. Я тоже один. Жена уехала к матери, та что-то себя плохо чувствует, сын справляет праздник с друзьями. Он сейчас в Карпатах. А я адын, совсем адын, – сказал он, пародируя кавказский акцент. – Так что, пионэр, подтягивайся ко мне. Посидим, поговорим. Словом, жду.

– Хорошо, Валерий Игнатьевич. Что привезти?

– Да ничего не надо. У меня все есть. Твоя персона – лучшее украшение моего стола.

Корин был задумчив и невесел. На столе стояли закуски, курица с рисом, шампанское, вино, коньяк. В углу комнаты – маленькая искусственная елочка.

– Вот такой вот Новый год у нас с тобой. Но ничего. Все нормально. Главное – страна крепнет и хорошеет. А наши дети и внуки будут жить уже при полном коммунизме. Хотя… – но свою мысль Корин не закончил.

По телевизору шел концерт. Выступал Муслим Магомаев.

– Звук уменьшить? Или нормально? Давай я по бокалу вина налью. Проводим старый год.

Они выпили.

– Ну, теперь рассказывай, что там в отчете понаписал? – спросил Корин, подцепляя вилкой кусок красной рыбы.

– А можно? – замялся он.

– Мне все можно, пионэр. Я и есть наше государство и одновременно его безопасность. Мне твои выводы нужны. Как там кролик Оззи? Виновен или нет?

– Мой вывод – нет.

– Аргументируй.

– Многое говорит против: плохой стрелок, неустойчивая психика, отсутствие мотивации. Он выступал за равные гражданские права для всех. Кеннеди тоже за это ратовал. Так что, по идее, особых разногласий быть не должно. Классическое подставное лицо. Внушаем… Его просто использовали. К тому же он слишком легко попал в СССР, так же легко вернулся обратно. Вряд ли человек со стороны мог это сделать. Все-таки в то время бюрократические препоны были еще те. Разгар «холодной войны». А он запросто катается туда-сюда. Как будто бы к тетке в деревню.

– И что?

В полумраке комнаты стекла очков Корина поблескивали тусклым светом. Магомаева сменила Эдита Пьеха.

– Мой вывод – его загипнотизировали. На основе имеющихся материалов я сделал вывод, что его использовали в рамках программы «МК-Ультра». Этот проект был создан в ЦРУ в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году с целью разработки химических и бактериологических средств для воздействия на психику человека. Работа шла по следующим направлениям: расстройство памяти, методы выпытывания информации, внушаемость, создание чувства вины, зависимости, ну и так далее.

Он замолчал. То, что удалось узнать о проекте, повергало в шок. Проект «МК-Ультра» разрабатывал такие вопросы, как модификация поведения, гипноз, действие наркотиков, сыворотка правды, токсины в человеческом организме. Одной из основных целей была способность манипулировать и управлять человеческой памятью. Контролер-манипулятор должен был иметь доступ в память манипулируемого агента. Затем нужно было стереть из памяти агента определенную информацию и заменить ее другой. Но делалось это так, что сам агент забывал о том, как выдал какие-либо важные сведения и данные. А на заключительном этапе следовало перепрограммировать вражеского агента таким образом, чтобы тот не понимал, как и кто отдает ему необходимые приказы…

– Я знаю, – поморщился Корин. – А ты мне как лекцию читаешь.

– Простите.

– Ладно, проехали.

– Освальду могли вводить различные препараты.

– Кто? – быстро спросил Корин.

– Тот же Мореншильд. Он, как опытный человек, мог контролировать дозировку и способы введения. Наблюдать за Освальдом и докладывать наверх об изменениях в его поведении. Покушение на генерала-расиста Уокера было пробным камнем, чтобы выяснить, насколько Освальд внушаем и способен стать манипулируемым субъектом.

– У нас тоже была такая программа, – как бы мимоходом сказал Корин. – И мы тоже вели Освальда. Переводчица Римма и Татьяна, которая подключилась к Освальду в Минске, – тоже наши люди.

Возникла пауза, но Корин махнул, чтобы он продолжал.

– То, что Освальд плохо стрелял и так и не смог получить права на вождение, говорит о том, что он был неспособен к концентрации, а стало быть, легко поддавался гипнозу. Есть версия, что с ним начали работать, еще когда он служил в морской пехоте. Какое-то время к нему приглядывались, изучали его интеллект, психику, состояние… А потом, на основе всех этих показателей, приняли решение поставить в разработку. На решающем этапе его вел Мореншильд. Такую работу не могли доверить кому попало. Это должен быть умный хладнокровный человек, к тому же связанный со спецслужбами. Кроме Мореншильда, время от времени всплывает еще одно имя. Алекс. С Алексом он познакомился в Минске. Анализ дневника Освальда Ли Харви свидетельствует, что его записи становятся все беспорядочней, короче, сумбурней. То есть воздействие веществ усиливается. Он становится все более и более зависим и внушаем. В дневнике есть упоминания о «человеке-без-лица». С Освальдом в рамках программы «МК-Ультра» контактировали конкретные люди. А потом вся информация о них стиралась, и он не мог вспомнить, как они выглядели. Это мог быть один человек или несколько. Неизвестно. Программные установки были одинаковыми. Но самое странное не в этом…

– А в чем?

– В том, что у меня сложилось странное впечатление – «Алекс», его друг по Минску, переехал и в Америку. Или это все-таки были галлюцинации Освальда?

– Понятно, пионэр, поработал ты неплохо. Теперь советую обо всем забыть.

– Уже забыл. Да, судя по всему, Роберта Кеннеди убили по такой же схеме. Загипнотизированный одиночка. Серхан Серхан, палестинско-иорданский иммигрант. Застрелил, когда Бобби Кеннеди шел через кухню в отеле «Амбассадор». Если бы не смерть, Роберт, скорее всего, выиграл бы президентские выборы. Интересно, что Серхану в момент убийства Роберта Кеннеди было столько же лет, сколько и Ли Освальду – двадцать четыре. Очевидно, что работать лучше с молодыми. Они легче поддаются гипнозу и манипулированию. Позже Серхан Серхан отказывался от того, что он был во вменяемом состоянии, когда стрелял. Он утверждал, что не понимал, как он это делает. И Ли Харви до последнего, даже когда умирал, не подтвердил, что он стрелял в Кеннеди. Зачем ему врать перед смертью?

– Молодец, пионэр! Давай теперь еще по бокалу. Скоро шампанское открывать. Новый год на носу.

Франция. Бретань. Наши дни

Утро началось с чашки крепкого кофе и свежайших булочек с маслом.

– Успела сходить в город, – сказала Катя, наливая себе вторую чашку кофе.

– Пока я дрыхла?

– Угу! – улыбнулась она, забираясь с ногами в кресло и откусывая половину булочки. – Как спалось?

– Сначала – никак. Ворочалась, даже хотела позвать тебя, так как… – Маруся запнулась, а потом продолжила. – Видела, что у тебя свет горит в окне. Подумала, что, может, тебе что надо.

Катя затрясла головой.

– Не-не, все правильно сделала, что не заходила. Мне нужно было остаться одной. Прости, но ты бы мне ничем не помогла. Это моя жизнь… Знаешь, – она усмехнулась и положила остаток булочки на тарелку, – вспоминались какие-то мелочи. Такие смешные… Как я была маленькой, а бабушка водила меня в зоопарк. И глядя на тюленя, я говорила «папалень». Мне казалось, что он похож на папу – такой же развалившийся и ленивый… Виола смеялась, когда слышала это, и умоляла не говорить папе. Или как мы любили с ней собирать осенью опавшие листья и соревновались: кто найдет ярче и красивей… Делали гербарии. Они в Москве остались… – Катя замолчала. – Все. Все, не буду, – вдруг сердито сказала Катя и провела рукой по лицу.

Маруся молчала.

– Слушай! Мы с тобой сейчас ко мне на работу поедем. Я тебе кое-что покажу. Думаю, тебе это поможет.

– В чем? – удивилась Маруся.

– В твоих поисках.

– Откуда ты знаешь, что я что-то ищу?

Катя со стуком поставила чашку на стол.

– Послушай! Чем мы будем откровенней друг с другом, тем лучше. Вчера ты рассказала мне часть правды. Бабушку убили, ты поняла, что есть какие-то нити в прошлом, какие-то тайны и секреты. Я тебе вчера открылась и обратила внимание, как ты слушала. Боялась даже пошевелиться. Ты можешь говорить что угодно, но у тебя есть свой план и свои вопросы! Ты их еще не успела задать. Может быть, настало время поделиться?

Маруся молчала. В комнате стояла тишина, и было слышно, как где-то недалеко раздается шум машины.

– Ты долго молчать будешь?

– Это все сложно… И касается не только меня, но и других людей. – Маруся откинула волосы назад.

– Будешь выкручиваться? Ну-ну… Но зачем? Откровенность так откровенность.

Бывают моменты: пан или пропал. Нужно уметь рисковать, потому что риск – дело не только благородное, но и полезное… Иногда он – ключ к запертым дверям. И, похоже, сейчас настал тот самый момент. Маруся верила в свою интуицию и потому рискнула.

– Ты права. – Она посмотрела Кате в глаза. – Я сейчас работаю в избирательном штабе мэра одного российского города. Работа как работа. – Она помедлила. Катя смотрела на нее, ее зрачки были расширены, и глаза казались почти черными. – И вот однажды отец кандидата в мэры случайно упомянул в разговоре мою бабушку. То есть он ее не упомянул, а просто несколько раз процитировал ее любимые английские поговорки. А потом сказал фразу, которую могла произнести только она. И, Кать, мне стало плохо. Представь себе, когда человек говорит так, что мне на ум приходит только одно – они были знакомы. Мне это показалось любопытным, и я захотела проверить этот факт. Любимой подругой моей бабушки была твоя бабуля. У меня как раз выдалась неделя выходных, я поехала в Москву, чтобы попытаться узнать обо всем. Может быть, данное обстоятельство чего-то значит, а может быть, и нет. Я не знала… Я… – она почувствовала сухость во рту и сглотнула, – открыла ящик своей бабушки, который не открывала с момента ее смерти. Мне все время казалось, что я зайду в ее комнату, а она там, сидит в кресле и читает или раскладывает пасьянс… Иногда я ловила себя на том, что, подходя к двери, хочу постучать и услышать ее голос… Я открыла ящик и нашла там фотографию. Один мужчина показался мне знакомым. С этой фотографией я поехала к Виолетте Сергеевне. Кать! Она узнала кого-то на этой фотографии, понимаешь! Узнала! И ей даже стало плохо, но мне не сказала ничего, только дала понять, что ей нездоровится и хочется остаться одной, отдохнуть… Я предлагала свою помощь, но она отказалась, попросила уйти. Я ушла. Все. На другой день позвонила, никто не ответил… Я решила не ждать, а отправиться к Виолетте Сергеевне. Остальное ты знаешь. А еще я нашла у нас в доме в тайнике отрывок из дневника Освальда, ну, того самого, кто убил президента Кеннеди. Дневник обрывается… Идет вариант на английском языке и на русском. Когда ты сказала про Освальда Ли Харви, я поняла, что это все части одного пазла…

Катя взяла со стола чашку кофе и сделала большой глоток.

– Бабушка всегда остерегалась прошлого. И все-таки оно ее настигло… Что ж, завтра утром мы кое-куда поедем. Думаю, ты узнаешь много интересного.

Москва. Начало 2000-х

С Кориным он больше не пересекался.

Но однажды Корин позвонил и попросил прийти к нему.

В квартире все было по-старому. Только такса не вышла навстречу.

– Гай умер! – кратко сказал Корин. – Ушел дружок… Ты проходи, проходи в комнату, не стой случайным гостем.

В комнате на столе стояли закуска и коньяк. Приглядевшись к хозяину, он понял, что Корин порядком выпил. Его лицо раскраснелось, руки дрожали.

– Как жизнь, пионэр? Давай опрокинем по стопочке? Да ты не стесняйся, все свои… Работаешь? Это хорошо. Развелся со второй женой? Это хуже. Но не печаль. В холостяцком существовании есть свои прелести. Со временем их откроешь.

Он сидел, ел и недоумевал: зачем снова понадобился Корину? Что тот от него хочет? Не просто же так вызвал его?

– Не торопись, – словно угадав его мысли, сказал Корин. – Все по порядку.

Журналист подцепил вилкой кусок рыбы, поднес ко рту, заглотил и подавился. Закашлялся, лицо побагровело, глаза расширились. Резким жестом Корин показал, чтобы его хлопнули по спине.

Он хлопнул несколько раз, через пару минут Корин, повертев головой, выдавил:

– Подавился! Старею, видимо… Ладно. – Он взял салфетку и вытер рот. – Еще по стопочке? А? Перед разговором.

После стопочки Корин замолчал. И внезапно повернулся к нему. Он с удивлением увидел, что Корин плачет.

– Прости! Расчувствовался, старик! Просто сейчас я остался один, жена умерла, сын живет отдельно… Но дело даже не в этом. Кончилась идея, понимаешь, большая идея. Союз был не просто страной, эта была глыба, проект, равного которому никогда не было! Мы были сильными, с нами считались, нас боялись. А что теперь? Нет, вот ты мне скажи, что теперь? Народ погнался за красивой жизнью и куском колбасы. Но будет время, когда он проклянет свою слабость. Как там говорится в Библии? «И живые позавидуют мертвым». Да-да, читали и мы Библию…

Он взял со стола салфетку и высморкался.

– Ну, все! – Он хлопнул ладонью по столу. – Теперь за дело! Я начну издалека, но ты поймешь, почему я это сказал… Наверное, для тебя не секрет, что я работал в разведке. Отец твой тоже, как и многие посольские, имел отношение к нашим спецслужбам. Развал СССР застал меня в Америке. Шеф срочно вышел со мной на связь. Как сейчас помню: мы сидели в кафе, и он долго смотрел на океан и шевелил губами, как будто бы считал про себя. Таким я его еще никогда не видел. Как будто бы из него ушло все. И еще меня поразили его глаза. Такие глаза я видел только однажды – у пса, которого сбила машина. Он был еще жив, но уже умирал и осознавал это, но продолжал цепляться за жизнь и не верил, что еще минута и его не станет… Потрясающий взгляд! Я не смог его выдержать, моргнул и отвернулся… Так сейчас было и с моим шефом. Я не мог смотреть ему в глаза… Не мог… «Ну что… Все?» – сказал он. Я не понял и переспросил: «Что «все»?» «Все, значит, все. Конец системы». «Перестройка и гласность – это еще не конец», – осторожно возразил я. «Это абсолютный фантастический конец… – он достал сигару и пожевал ее. – Видел, как сгорает петарда? Пш… и все! Ты еще этого не понял? Ну тогда ты – счастливчик!» «Безопасность нужна любой стране. От перемены слагаемых сумма не меняется». «Оставь эти идиотские истины для кого-нибудь другого. Для чего мы здесь гнили? Спроси меня – для чего? Я сына не видел столько лет. Да и старшая дочь выросла фактически без меня. А все ради чего?» «Во имя Родины», – отчеканил я. «А Родина нас продала, как последняя потаскуха… Нет уже ни Родины, ни службы… Ничего!». «Нас отзывают?» – недоумевал я. «Пока – нет. Но нужно беспокоиться не об этом, – хмуро ответил он и добавил после паузы: – Нас будут отстреливать. По одному». По моей спине потекла тонкая струйка пота, хотя трусом я не был никогда. «Только это все будет выглядеть по-другому, – мрачно проговорил шеф. – Кто-то выпадет из окна, кто-то застрелится, кого-то убьют в драке, кого-то настигнет внезапный инфаркт, когда он будет гулять в лесу и собирать грибы».

Корин воспроизводил этот монолог, глядя куда-то перед собой. Видимо, повторял его неоднократно, и эти слова врезались ему в память.

– Вот такой у нас был разговор, – подытожил Корин. – И я понял, что мы должны держаться друг друга, помогать, пока нас не перебили поодиночке. – Тебе нужно переехать в другой город. По нашей линии… – после недолгого молчания произнес Корин.

– Что имеется в виду по «нашей линии»? – быстро спросил он.

– По нашей, значит. По линии разведки…

Он вспомнил слова отца: «Держись Корина».

В горле встал комок. Он только и мог что кивнуть.

– Вот и хорошо…

– Тебе нужно поехать в один волжский город и жить там.

– Как «жить»? – растерялся он. – А моя карьера? Университет?

– Там тоже есть университет. Пристроим. Будешь преподавать там.

Он подумал, что ничего не теряет, живет один, семьи нет. Так что какая разница, где жить?

Они какое-то время сидели в молчании. Затем Корин сказал, сняв очки и протирая их салфеткой:

– Будешь смотреть за одним человеком. Войдешь в его круг и станешь наблюдать за ним.

– И кто он?

– Корольков Эдуард Николаевич. Он скоро будет готовить своего сына к выборам на пост мэра города.

Франция. Бретань. Наши дни

– И не говори, что я тебя не предупреждала… – крикнула Катя, стараясь перекричать шум моторки.

В ответ Маруся только кивнула.

Сейчас они ехали в то самое место. Но зачем и куда, Катя пока не объяснила. Ее губы были крепко сжаты, лоб прорезала вертикальная морщинка, короткий ежик рыжих волос от ветра выглядел так, словно по нему провели щеткой. Маруся сидела, вцепившись руками в бортики.

– Не укачивает?

– Нет.

– Вот и славно, а то меня первое время трясло, чуть что – за борт. Тебе, стало быть, повезло.

Катер резко накренился, и Маруся почувствовала, что сейчас она вылетит прямо в море.

– Ой! – И крепче вцепилась в бортики.

– Держись! Особенно на поворотах.

– Давно на станции работаешь?

– Пять лет. Работа не пыльная, впрочем, я тебе уже говорила. Занимаемся изучением флоры и фауны побережья. Оборудование здесь на уровне, персонал нормальный, зарплата приличная, так что жаловаться не приходится. – Катя кричала, чтобы Маруся могла ее услышать.

День был сине-белым. Синим от неба и белым от пены за бортом. Катер ввинчивался в воду, вгрызался в ослепительно-синюю гладь. Маруся оглянулась: две белые шипучие дорожки шли, не пересекаясь друг с другом, то извиваясь, как змеи, то параллельно, как лыжни.

– Здорово!

Брызги воды попадали Марусе на кожу и мгновенно высыхали под солнцем. На краю мыса показалось серое строение.

– Это лаборатория, – кивнула Катя.

Катер сбавил скорость, и от неожиданности Маруся подалась вперед, качнулась и чуть не упала прямо на дно.

– Сначала зайдем туда, для отвода глаз, если кто увидит нас в море – скажу, что заезжала на работу. Перед тем как пойдем туда – покурю. У нас с этим строго. Там у нас сейчас, скорее всего, Али. Марроканец. Неплохой парень. Подрабатывает у нас в лаборатории. Иногда и в выходные дни бывает.

* * *

Лаборатория представляла собой небольшое прямоугольное здание серого, цвета с небольшими квадратными окнами. Никаких клумб, красивых дорожек и зеленых газонов.

– Я пойду туда, а ты останься здесь. Я мигом. У меня пропуск электронный, а у тебя его нет, так что постой здесь.

– Хорошо.

– Только никуда не уходи. Стой на этом месте.

После ухода Кати Маруся задумалась. Она до сих пор не сказала, зачем она ее сюда привезла, хотя скоро все объяснится. Вокруг росли деревья. Солнце палило все сильнее, и Маруся подумала, что неплохо бы отойти в тень. Она встала под дерево и вдруг почувствовала, что в правую туфлю попал камешек. Сняв туфлю, вытряхнула камешек и тут увидела Катю, которая шла прямо к ней, и выражение ее лица было озадаченным.

– Все в порядке, можем ехать. В лаборатории Али.

– Мы едем куда-то еще?

– Да.

– Но куда?

– Скажу после, когда приедем на место.

Маруся надела туфлю и поспешила вслед за своей спутницей, которая шла широким размашистым шагом.

Вскоре они прибыли на маленький остров – скалистый, изрезанный гротами и расщелинами. Катер качался на волнах, медленно подплывая к суше. Маруся обернулась и посмотрела на море. На горизонте плавилась нежная дымка… Птицы кружили над ними, издавая резкие гортанные звуки. То снижаясь, то взмывая вверх, отчаянно хлопая крыльями.

– Это часть национального заповедника. Для туристов – оборудованная территория чуть дальше. Там все как надо – экскурсии, гиды. А здесь для своих, ученых и исследователей. Заповедное местечко во всех смыслах.

Катя причалила к каменистому берегу и прикрепила катер с железному столбику. Обернувшись, протянула Марусе руку, чтобы помочь ей спрыгнуть. Та ступила на берег и улыбнулась:

– Как здесь хорошо!

– Место красивое. Привыкаешь, но все равно трогает. Первое время я здесь часто бывала. Приеду одна и сижу, размышляю… Как Робинзон Крузо в женском варианте. – Катя посмотрела на Марусины ноги и сокрушенно покачала головой. – Нужно было взять другую обувь, а я не подумала… Все из головы вылетело, вот досадно!

До скалы расстояние было метра три. Узкая каменистая полоса заворачивала за нее.

– Иди за мной, придется трудновато без специальных ботинок, но ничего не поделаешь. Моя промашка, а тебе страдать.

– И куда мы направляемся?

– Ты всегда такая нетерпеливая? – вздохнула Катя. – Сказала же: потерпи.

Они обогнули скалу и оказались перед небольшим гротом, Катя нырнула туда, Маруся за ней. Здесь было прохладно, и от этого контраста, перехода от солнечного дня к мраку, в глазах сделалось темно, и на мгновение она словно ослепла. Этот подземный мир был совсем не таким, как там, наверху. Там было солнечно и тепло, а здесь – темно, влажно и ощущение, что ты отрезан от всех в колодце с шершавыми стенками.

Камни были скользкими, и Катя, обернувшись, предупредила об этом.

Где-то раздавалось мерное шлепанье воды.

Маруся шла маленькими шажками, тщательно выбирая, куда ступить. Под ногами были камни – гладкие, обкатанные водой, пупырчатые, с острыми углами, торчащими, как сломанная спица зонтика. Такие камни Маруся обходила.

– Кать! – позвала она. Та обернулась и приложила палец к губам.

– Ш-ш-ш… Здесь эхо…

Позади был свет, впереди – темнота. Раньше Маруся никогда не бывала в пещерах и видела их только на фото и картинках. Откуда-то шла струя сквозняка – прямо на тело, разгоряченное на солнце, ее будто касался чей-то шершавый и холодный язык. «В таких пещерах можно замерзнуть», – подумала Маруся. Глаза постепенно привыкали к темноте. Катя достала из кармана брюк фонарик и посветила прямо перед собой.

– Сейчас уже придем.

Маруся промолчала. Она понимала, что есть ситуации, когда вопросов лучше не задавать, остается просто ждать, когда ей все пояснят сами.

Стены были холодными, изъеденными водой. Что-то резко чиркнуло по пальцу, и она охнула.

– Что там? – Катя резко обернулась. Их длинные тени качались, отраженные на стенах пещеры.

– Поранилась.

– Осторожней. Смотри! – Катя посветила прямо перед собой. Перед ними было озерцо с манящей матовой темнотой. – Ты не думай, оно не мелкое. Это тебе не лужица. – Она подняла с земли камешек и бросила в воду. Он упал с глухим плеском. – Если обогнуть его, там другая пещера, поменьше. Когда здесь прилив, то вход в ту пещеру затапливается, и пройти туда никто не сможет… Держись ближе к стенке.

Вторая пещера была поменьше. Небольшая, уютная, откуда-то сверху просачивался рассеянный свет, и вся она была наполнена тускло-бирюзовыми всполохами.

– Вот мы и пришли. Садись! – предложила Катя, вынимая из кармана брюк небольшую клеенку. – Я эту пещеру называю «глаз зеленого дракона». Похоже?

Они сели на валун, выступавший над водой.

– Хочется курить, но не буду нарушать божественность пространства, – и Катя взмахнула рукой. – Это пещера с сокровищами. Настоящими… А если серьезно, то здесь я схоронила пакет с документами, которые мне дала бабушка. Она просила их увезти из Москвы, что я и сделала. Она не объяснила, что это за бумаги, какие документы. Я дала ей слово, что сохраню. – Катя прищурилась. Маруся видела ее профиль – тонкий, мальчишеский, и еще родинку над верхней губой. Как у Синди Кроуфорд.

– И ты туда не заглядывала?

Катя покачала головой.

– Нет. Я думала, но Виола просила не вскрывать пакет, и я не стала. Я думаю отдать эти бумаги тебе. Ты в них лучше разберешься. Я отдам тебе пакет, но поклянись, что ни одна бумажка оттуда не пропадет. Когда ты закончишь свое расследование, снова вернешь мне. Договорились?

– Да.

– Нам пора уходить. – Катя встала и подошла к стене, потом ее рука нырнула в щель, и она достала пакет, обернутый в черный полиэтилен. – Вот он. Я специально обмотала пакет двумя слоями, чтобы предохранить от влаги и сырости. Думаю, что здесь он был в полной целости и сохранности.

– Ты его ни разу не доставала из этого тайника раньше?

– Нет. В этом не было необходимости. Решила – пусть находится тут. До поры до времени. Сначала он лежал у меня дома, но потом я подумала: раз бабушка так боялась за судьбу этих документов, значит, лучше перепрятать понадежнее. Виола не тот человек, чтобы паниковать или разбрасываться словами попусту. – Катя замолчала. – Имелись соображения и личного порядка. Тогда у меня был бойфренд. Разгильдяй страшный. Всюду свои вещи разбрасывал и совал нос в чужие. Я и испугалась. Решила, что здесь документы будут в большей безопасности.

Она говорила негромко, но эхо все равно усиливало ее слова. Катя положила пакет в рюкзак, и они вышли тем же самым путем.

На свету Маруся прищурилась. Птицы по-прежнему кружились над ними, не думая успокаиваться.

– Надо же, растревожили, – сказала Катя. – Обычно они быстрее приходят в себя.

Отвязав катер, они запрыгнули в него, и мотор взревел, вспенивая воду.

Катя молчала. Рюкзак с пакетом лежал на дне катера.

– Сейчас мы заедем опять в лабораторию, я проверю: по-прежнему ли там все в порядке. И – домой.

Маруся сидела в катере и ждала Катю. Мысли путались, возвращались то к Виолетте Сергеевне, то к Эдуарду Николаевичу, то к Королькову-младшему… И здесь она увидела Катю, та бежала и отчаянно махала руками.

– Скорее, там… убитый… труп. Какой-то незнакомец. И непонятно, куда делся Али. Я тебе говорила, что он у нас подрабатывает в лаборатории. А его брат уборщиком работает. Неплохие ребята. Но у меня сильные подозрения, что они лабораторию и для своих дел используют. Наркотики хранят. Сюда же никто не сунется. Место спокойное, на отшибе. Могли быть разборки на этой почве. А если… – Они посмотрели друг на друга, и одна и та же догадка пришла им в голову. – Похоже, нас выследили, и этот человек поджидал меня на обратном пути в лаборатории. И Али наткнулся на него. И… убил, – уже шепотом закончила Катя.

До дома добрались быстро, за обедом Катя проговорила, не глядя на Марусю.

– Как я понимаю, тебе нужно поскорее вернуться в Москву. И задерживаться здесь не стоит… И еще, как ты понимаешь… этот убитый… незнакомец, скорее всего, из тех, кто выследил нас и решил подкараулить в лаборатории на обратном пути. На нас открыли сезон охоты… Возвращайся и сиди тише воды ниже травы… А документы спрячь в надежном месте. У меня уже такой надежности теперь нет.

– Как же ты?

– Я все бросаю и уезжаю к одной знакомой в Африку, а оттуда – в Австралию. Меня давно звали туда поработать. Наличность на карточке есть. А аренда этого дома истекает через две недели… У нас с тобой, судя по всему, есть фора в несколько часов. А может, и того меньше. Пока наши преследователи обнаружат, что их агент мертв и не выходит на связь… Время у нас есть, но его очень мало.

– Я все поняла, – тихо сказала Маруся. – Абсолютно все…

Глава девятая

«Сегодня будет не страшно!»

Человек поймет другого, когда придет соответствующее время, а не потому, что этот другой захочет, чтобы его поняли.

Харуки Мураками. «Норвежский лес»

Катя настояла, что Марусе нужно доехать до Ренна, а оттуда вылететь в Париж. Пакет с документами Маруся положила на дно дорожной сумки. Но решила, что перед полетом переложит в дамскую. Можно было ехать.

Катя ждала ее в холле.

– Я сейчас позвоню своему знакомому Жану. Он или его брат отвезут тебя в город.

Приехал Гийом. Увидев Марусю, он радостно улыбнулся. Рукопожатие было крепким и энергичным.

– Уже нас покидаете? – осведомился он. При этом черные глаза буквально ощупывали ее фигуру.

– Да. Так сложились обстоятельства.

Погрузив большую сумку в багажник, Маруся села на переднее сиденье.

– Держи меня в курсе, – сказала Катя. – Подожди, я тебе сейчас напишу свою почту.

Маруся вырвала лист из блокнота и протянула Кате вместе с ручкой. Быстрым размашистым почерком девушка написала электронный адрес. На прощание Катя помахала ей рукой и крикнула:

– Будем на связи. Не пропадай.

Всю дорогу Гийом болтал, Марусе стоило больших трудов поддерживать разговор, так как мысли ее метались в разные стороны. Она не могла ни на чем сконцентрироваться, но прервать Гийома и сказать, что ей хочется тишины, не могла. Маруся закрывала глаза и проваливалась в дрему – мужской голос витал над ней и усыплял. Ей хотелось все обдумать… Виолетта Сергеевна имела на руках нечто, что хотела сберечь. Нечто опасное. Почему она не могла от этого избавиться? Разве это не было бы благоразумней? От того, что несет с собой опасность, избавляются сразу, не откладывая дела в долгий ящик. Что помешало ей поступить так много лет назад? Маруся признавалась себе, что ей хочется сейчас же, сию минуту посмотреть пакет, но она понимала, что в такси это делать глупо, стоит потерпеть хотя бы до Ренна.

А прошлое бабушки Елизаветы Федоровны? Какое отношение ее давнее знакомство с Корольковым-старшим имеет ко всей этой истории? И найдет ли Маруся ответы на эти вопросы? Голова шла кругом. Но почему-то она была уверена, что сможет все распутать… Откуда такая уверенность?

Она открыла глаза, когда Гийом дотронулся до ее руки.

– У нас маленький перерыв. Сейчас перекусим, я залью бензин, и отправимся дальше.

Кофе был почти холодным, а цыпленок с рисом – невкусным. Или просто у Маруси не было аппетита? Она слушала Гийома, рассказывавшего о семье брата, о том, что правительство постоянно поднимает налоги, что его мечта – поехать в Африку, но думала о своем.

«Скоро я буду в Ренне, там у меня будет время посмотреть пакет, а потом я вернусь в Москву».

Оставшуюся дорогу Маруся дремала, но когда они въехали в город, гул улиц прогнал сонливость.

– Мне бы в какую-нибудь тихую гостиницу. На окраине.

Гийом выпятил вперед грудь и гордо заявил, что на свете мало чего такого, о чем бы он не знал. И он отвезет ее куда надо. И она, Маруся, останется довольна гостиницей. Все будет в лучшем виде.

Гостиница и в самом деле оказалась на тихой улочке вдали от городских магистралей. Пятиэтажное здание с улыбчивой мулаткой на ресепшене. Маруся объяснила, что ей нужен одноместный номер на один день. Девушка кивнула. Гийом стоял рядом и переминался с ноги на ногу. Но Маруся же с ним расплатилась! Может быть, он рассчитывает на что-то большее, чем простая благодарность? Французы – такие ловеласы, если учитывать, что о них говорят в романах и сериалах. Похоже, что Гийом этому подтверждение. Маруся вопросительно посмотрела на него, пока мулатка вносила ее данные в компьютер, француз заверил, что хочет просто убедиться, что с русской гостьей все в порядке. Он подождет, пока она благополучно расположится в номере, а после этого уйдет. Маруся кивнула, она так устала и мучилась от головной боли – ныло в висках, что даже слова были для нее расточительной тратой сил. Администратор выдала ключи, Гийом вызвался помочь донести сумку по лестнице на третий этаж.

Номер был маленьким, но Маруся полностью устраивал. Она здесь отдохнет пару часов, а потом позвонит в аэропорт и узнает ближайший рейс.

– Спасибо, Гийом, все хорошо, все о’кей, – сказала она, тщательно выговаривая слова.

– Может быть, спустимся пообедаем? – предложил молодой человек.

На минуту возникло искушение согласиться. Тем более что когда они перекусывали в дороге, аппетита не было, а сейчас Маруся проголодалась. Но искушение так же быстро прошло. Пакет! Вот что по-настоящему тревожило ее. Оставшись одна, она может без помех заняться его содержимым.

– Нет, Гийом, нет, – энергично прибавила она. – Спасибо. Но я хочу отдыхать. Поспать немного…

Он стоял и смотрел на нее, точнее, сверлил глазами, потом пожал плечами с разочарованным видом. На прощание Маруся взмахнула рукой и выдавила из себя улыбку.

Когда дверь закрылась, она рухнула на кровать. Перекатившись на спину, уставилась в потолок и размышляла: прямо сейчас встать и принять душ или сделать это позже, после того как ознакомится с содержимым пакета. Любопытство пересилило, Маруся открыла сумку и достала оттуда пакет. Развернула его. Там оказались листы бумаг и фотографии.

Марусю бросило в жар, когда она внимательнее рассмотрела, что это за бумаги.

Дневник Освальда Ли Харви! Она лихорадочно перебирала листы. Вторая часть!

Ну и ну! Маруся приложила ладони к горящим щекам. Потрясла головой, словно хотела успокоить мысленный беспорядок, обведя глазами комнату, увидела электрический чайник, стоявший на столе. Вместе с вазочкой печенья, пакетиками кофе, чая и сахара. Решила на мгновение отвлечься, сделать себе чай. Маруся включила чайник.

Нужно тщательно все изучить. Но есть ли у нее время, она не знает. И во сколько рейс на Париж и Москву? Машинально Маруся посмотрела на часы – два часа.

Маруся пошла в душ. Холодные струи воды хлестали по спине, бедрам, груди, она подставляла воде то один, то другой бок и отфыркивалась, сплевывая воду.

Вода в чайнике уже остыла, и она включила его снова. Когда вода вскипела, бросила в чашку две ложки кофе.

Маруся подошла к окну и неожиданно сглотнула. В доме наискосок, в кафе за плетеным столиком сидел Гийом и еще какой-то человек, которого она не знала. Мысли заработали с лихорадочной быстротой. Что здесь делает Гийом? Почему он не уехал? Она отступила в глубь комнаты, заметив, как Гийом поднял голову, словно пытаясь разглядеть ее.

Маруся сделала еще шаг назад. Человек, которому Гийом что-то сказал, кивнул и достал мобильный…

Кофе обжигал, Маруся высыпала туда сахар и помешала ложечкой. Что делать? Может быть, Гийом решил продолжить знакомство и ждет, когда она выйдет? Но почему он не один?

Маруся чувствовала себя очень усталой, думать ни о чем не хотелось, она легла на кровать и задремала. Проснулась как от толчка и посмотрела на часы. Половина четвертого, она проспала полтора часа. Маруся вновь подошла к окну. Гийома в кафе не было. Она медленно осмотрела улицу и чуть не вскрикнула. Внутри магазина, по ту сторону витрины, стоял тот самый человек, который сидел за столиком с Гийомом и смотрел на ее окна. Или это другой человек? Может быть, у нее уже развилась паранойя?

Маруся вспомнила убитую Виолетту Сергеевну. Во рту сразу стало вязко и горько. Она сглотнула. Или это вовсе не паранойя? Что же ей делать?

Она села на кровать и застонала, уткнувшись лицом в ладони. Она не справится с этим… Не сможет… Ей это не по зубам.

За ней следили!

Что делать? Похоже, она в западне и не может выйти. Вдруг, когда она выйдет, ее попробуют убрать, как Виолетту?

Ей нужно… И вдруг Маруся отчетливо поняла, что должна сейчас сделать. Решение пришло молниеносно. Она всегда принимала важные решения спонтанно, но потом не жалела. Ей казалось, что это правильно.

Она набрала номер Марка, тот сразу откликнулся, будто ждал ее звонка.

– Марк! Ты где?

– Э-э-э. Может, вы для начала представитесь? – сухо сказал он, но по тону Маруся поняла, что он просто валяет дурака.

– Маруся Громова. Этого достаточно?

– Смотря с какой стороны посмотреть…

– Марк! Кончай! – взмолилась она. – Мне не до шуточек!

– Что-то случилось?

– «Случилось» – слабенькое определение!

– Так что же? – Вся дурашливость мигом слетела с Марка.

– Произошло убийство… и вообще я попала в переплет.

– Стоп-стоп! Я сейчас к тебе приеду. Ты где?

– В том-то и дело… – она замолчала.

– Ну? – нетерпеливо воскликнул Марк. – У меня, между прочим, весь вечер забит, так что не тяни.

– Твоему вечеру я никак не помешаю, потому что я во Франции.

– Ты можешь повторить или я ослышался?

– Повторить могу. Завсегда пожалуйста. Пункт обитания в данный момент – Франция, Ренн – столица Бретани. Так тебя устраивает?

– Ты меня разыгрываешь?

– Мне не до этого. Поверь… – мрачно проговорила Маруся.

– И как ты туда попала?

Маруся уже пожалела, что позвонила ему, и устыдилась своей слабости. Действительно, чем ей поможет Марк, находящийся отсюда за тридевять земель? Советом? На расстоянии?

– Марк, прости за беспокойство. Это была плохая идея. Теперь я поняла это. Прости и забудь, – и она дала отбой, не дожидаясь ответа.

Что же делать? Как ей отсюда выбраться? Маруся откинулась на подушки и сжала виски. Звонок раздался меньше чем через минуту. Марк. А нужно ли впутывать Марка во все это? Медленно она нажала на «принять вызов».

– Я вылетаю, – услышала Маруся. – Ближайшим рейсом. Продиктуй, как тебя найти.

Она продиктовала Марку адрес гостиницы, а потом задумалась. Он приедет примерно через семь-восемь часов. Она здесь под колпаком, и когда приедет Марк, под наблюдением будут они оба. Интересно, этот соглядатай один? Или их несколько?

А если попробовать сбежать? Маруся в возбуждении села на кровати. Наверняка здесь есть какой-то черный ход. И пока ее будут караулить около парадного… Они же могут не знать, что Маруся догадалась о слежке. Она сцепила руки: да, попробовать можно. А если не удастся? Тогда что? Ее убьют?

Но и оставаться здесь – безумие. Она не сказала Марку про то, что сидит здесь в ловушке и что за ней следят… Почему она не сказала? Боялась, что он передумает и не приедет?

Маруся на цыпочках подошла к двери и прислушалась. Тишина. Маруся еще раз выглянула в окно. Никто не попал в поле зрения, но это не означало, что слежки не было. Соглядатай мог просто уйти в другое место и наблюдать за ней оттуда…

Маруся собрала бумаги и фотографии, раскиданные на полу, сложила обратно в пакет. Собрала сумку и переоделась. На все про все у нее ушло не более пятнадцати минут. Она задержала вздох. Что ж, вперед!

Маруся открыла дверь и, стараясь ступать как можно тише, подошла к лестнице. То, что она увидела, заставило ее отпрянуть назад. Человек из магазина о чем-то тихо переговаривался с мулаткой на ресепшене. Маруся почувствовала предательскую слабость в ногах и испугалась, что сейчас лишится чувств. С бьющимся сердцем, на цыпочках, она осторожно отступала назад. Открыв дверь номера, привалилась к стенке и судорожно вздохнула. Дело принимало неприятный оборот. Как же ей выбраться отсюда? Есть ли какой-то выход? А если попробовать спуститься на второй этаж и…

Маруся взяла сумку и вновь вышла в коридор.

Спустилась на этаж ниже и постучала в первую попавшуюся дверь. Ей открыл молодой парень. Он оказался туристом из Коста-Рики, представился Раулем. На английском изъяснялся сносно. Когда Маруся изложила свою просьбу, не стал задавать лишних вопросов и даже помог спуститься со второго этажа на землю по пожарной лестнице. А на прощание помахал рукой и широко улыбнулся. Наверное, решил, что она удирает, не заплатив. Или что-то в этом роде. Переубеждать его Маруся не стала.

Спустившись, она осмотрелась. Эта часть гостиницы выходила во внутренний дворик, к счастью, здесь никого не было, только пара клумб и травянистая дорожка. Подхватив сумку, Маруся быстрым шагом направилась подальше от гостиницы, боясь, что ее в любой момент могут окликнуть и остановить. Через пару кварталов удалось поймать такси.

Маруся уже добралась до аэропорта, когда раздался звонок Марка:

– Через сорок минут мой рейс в Париж. Как ты?

– Я в Ренне, в аэропорту, думаю, куда направиться дальше. Здесь небезопасно.

– Дай знать, как только определишься.

– А как ты?

Марк помолчал с минуту, а потом проговорил:

– В тревогах и беспокойстве о тебе. – И дал отбой.

* * *

Он переехал в волжский город, работал в местном университете. Жизнь текла по заведенному порядку. Он вошел в круг Королькова-старшего. Тот приглашал его на большие праздники и семейные торжества. Не сказать, что они стали большими приятелями, нет. Но отношения сложились вполне дружескими.

Как он условился с Кориным, они иногда созванивались или переписывались по электронной почте. Он посылал бывшему журналисту-разведчику отчеты по Королькову. В отчетах указывал, чем Эдуард Николаевич занимался, что планировал…

Ему казалось, что в этих отчетах нет никакого смысла, но раз была такая договоренность, то нужно ее выполнять. Корин также просил записывать, о чем говорил Корольков в беседах, какие темы обсуждал с людьми.

Когда Корольков выдвинул своего сына на пост мэра, он предложил ему, Игорю Мятлеву, войти в избирательный штаб. Конечно, он согласился.

Все складывалось очень удачно, если бы не появилась присланная из Москвы Маруся Громова, которая каким-то образом встряла не просто с предвыборной концепцией, а концепцией, которая касалась Кеннеди, что было само по себе странным и непонятным. Он не преминул заметить этот факт в отчете Корину.

Корин никак не отреагировал, просто написал, чтобы он продолжал вести наблюдение.

Потом случилась эта авария, в которой пострадали и Маруся Громова, и сын Королькова – Павел Эдуардович.

А вскоре случилось и вовсе экстраординарное событие. Корин вызвал его к себе в Москву…

Встретились они не на квартире у Корина, как обычно, а в больнице, куда Валерий Игнатьевич попал с инфарктом.

Он нашел Корина в больничном сквере, тот сидел на скамейке.

Выглядел он неважно. Лицо отекло, щеки посинели, дыхание тяжелое.

– А, пионэр, садись! – похлопал Корин по скамье. – Как видишь, свидание наше на этот раз не в привычном антураже. Ни закусок, ни водочки, ни-че-го, – произнес он по слогам. – Похоже, мне свидание назначила некая дама. Та, которая с косой. Ну ладно, я тебя вызвал не для того, чтобы жаловаться.

– Как вы себя чувствуете, Валерий Игнатьевич?

– Никак. Даже не хочу об этом говорить…

Он присел на скамью. Невольно вспомнилось последнее свидание с отцом.

Правда, тогда была осень, а сейчас лето. Марево плыло в воздухе, даже несмотря на то, что уже вечер. И еще – цвели флоксы на клумбах. Яркие, свежие.

– Вызвал я тебя потому… – Корин пошевелил губами. В сквере они были одни, другие больные разгуливали по дорожкам или сидели на скамейках ближе к больничному корпусу. – В общем, дело хреново. Объяснять долго, да ты ничего и не поймешь… Если вкратце, то произошел провал нашей агентуры. Тех, кто работал по Кеннеди. Под угрозой сохранность всех материалов нашей группы. Да и не только материалов. Под угрозой – все мы. В любой момент могут начаться смерти, убийства, замаскированные под самоубийства. Ну и все в таком духе… Короче, тебе нужно поехать в Лондон и взять на себя сохранность корпуса документов. Они хранятся у одного человека. Как видишь, я уже не могу поехать сам. Поэтому делегирую тебя.

– Лондон?

– Точнее, пригород Лондона. Адрес я тебе сейчас дам. Доставай блокнот и пиши. Чем скорее ты вылетишь туда, тем лучше.

Он достал записную книжку, записал адрес, который ему продиктовал Корин.

– Ну вот и все, – шумно выдохнул Валерий Игнатьевич и посмотрел в сторону. – Пока, пионэр. Вернее – прощай!

Наши дни. Франция. Бретань

Городок, в который Маруся приехала, напоминал сонную деревушку. Маленькая речка, делившая город на две части, была похожа на узкий канал, длинные ивы полоскали в реке свои ветви, и казалось, что время здесь застыло, нырнуло в речку и растворилось в мутно-зеленой воде.

Гостиница «Три утенка», где она решила остановиться, находилась на берегу небольшого прудика – места, где речка расширялась. Хозяйка, пожилая женщина с аккуратными седыми волосами, в белом фартуке и темно-голубом платье, по-английски понимала плохо и позвала свою внучку.

Пятнадцатилетняя девчонка с дредами и брекетами во рту сверкнула улыбкой и затараторила по-английски.

– Помедленнее, – попросила Маруся. – Не понимаю так быстро.

Девчонка захохотала и повторила, тщательно выговаривая слова:

– На сколько вы хотите снять номер?

– Пока на день, а там будет видно.

Ее провели в комнату, выходившую окнами на воду. Комната была уютной, ярко-голубые стены, мебель белая с кремовым оттенком. Поблагодарив внучку хозяйки, которую звали Мадлен, Маруся поставила сумку на пол и опустилась на стул с резной спинкой.

– Вот мы и приплыли! – сказала она вслух.

Из задумчивости ее вывел звонок. Марк!

– Как ты? – спросили они одновременно. И рассмеялись.

– Я в самолете. Только что приземлились.

– А я уже в гостинице. Здесь очаровательно.

– Ну и отлично! Отдыхай. Скинь мне координаты.

– Сейчас. Марк, а ты… скоро будешь?

– Детка! Я бы рад выпрыгнуть из самолета и полететь на ковре-самолете, но боюсь, что не получится. Потерпи немного.

– Ладно, буду ждать. Между прочим, у меня проснулся зверский аппетит. Закажу скромный обед. Или ужин. Не знаю, как правильно по европейским меркам.

Связь оборвалась.

Маруся переоделась, вышла к ресепшену и спросила у Мадлены, где здесь можно поесть.

Девочка заверила, что у них очень хорошая кухня. Если гостья желает – нет проблем, можно выбрать из меню, и приготовят любое блюдо. Если же хочется побыстрее, то она посмотрит, что имеется в наличии.

– Побыстрее, – сказала Маруся. – Я проголодалась.

– Одну минуту. Сейчас спрошу у бабушки.

Мадлен сорвалась с места и через пару минут вернулась обратно.

– Есть холодный цыпленок, устрицы, сыр, вино, овощной салат…

– Все вместе…

Мадлен широко улыбнулась.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас.

Столик стоял на берегу реки. Деревянный стол и два стула. Еще два стола находились рядом. Мадлен принесла еду и, пожелав приятного аппетита, удалилась. Когда она шла, дреды подпрыгивали, как пружинки.

Окинув взглядом принесенную снедь, Маруся подумала, что погорячилась. И вряд ли справится с таким количеством еды. Она решила начать с устриц, когда на стол упала длинная тень. Маруся в испуге подняла голову. И увидела Марка.

– Марк! – удивленно воскликнула она. – Ты прилетел так быстро!

– Ага! – ухмыльнулся он. – Арендовал ковер-самолет. Но если честно, то тебе страшно повезло, я был на уик-энде в Париже… Решил тебе немного поморочить голову.

– С очередной пассией?

Он нахмурился, Маруся тут же пожалела об этих словах.

– Прости, не мое дело. Вырвалось нечаянно… Но я так удивлена.

– Это твой «скромный обед»? – улыбнулся Марк.

– Ну да! А что, не похоже? Я еще и не приступала. Составь компанию, я уже поняла, что не осилю это пиршество.

– У тебя же зверский аппетит.

– Дала лишку. А где твой багаж?

– На ресепшене оставил. Хозяйка очаровательно говорит по-французски, на бретонском диалекте.

– Ты знаешь французский?

– Немного, но достаточно, чтобы понимать.

Раздался смех, и перед ними выросла Мадлен. Она спросила, что будет «месье Марк».

Марк снял очки, протер их, а потом надел снова.

– «Месье Марк» будет крепкий кофе и кролика в винном соусе. Это типичное бретонское блюдо.

– Скажите, какой знаток! Ты уже бывал в Бретани? – поинтересовалась Маруся.

– И не однажды.

Марусю что-то кольнуло прямо в сердце. Она привыкла воспринимать Марка как своего хорошего коллегу, друга, а ведь если подумать, у него была своя жизнь, подруги, увлечения, пристрастия, свои уик-энды, которые он проводил не с ней…

– Прости, наверное, я нарушаю «твои личные границы», как говорят современные психологи, и вторгаюсь на запретную территорию…

– Ты уже вторглась, когда позвонила…

Брови Маруси взлетели вверх.

Но она не успела ничего сказать, как рука Марка накрыла ее руку.

– Прости и меня. Это так, наш привычный обмен любезностями. Ты, надеюсь, не забыла, как мы всегда подкалывали друг друга?

Появилась Мадлен с подносом, от которого шел дивный запах.

– Как аппетитно! – подмигнул Марк. – Сейчас продегустируем хваленую бретонскую кухню. Она меня никогда не разочаровывала… Думаю, сегодня будет то же самое. Заодно побеседуем…

Во время ужина Маруся рассказала Марку о смерти Виолетты Сергеевны, о фотографии бабушки, на которой был изображен кто-то неизвестный, но кого хорошо знала Виолетта. О дневнике Освальда Ли Харви. О том, что первая его часть была у бабушки, вторая – у Виолетты. Рассказала о Кате, маленьком острове, документах, лежащих в черном пакете… Марк слушал, облокотившись локтями о стол. Во время рассказа не спускал с нее глаз, только пару раз кивнул, как бы подбадривая, одобряя…

Закончив свой рассказ, Маруся посмотрела на него.

– У тебя остыл кролик.

– Ничего страшного, я же холостяк и привык к холодной пище… Слушай, давай все посмотрим вместе. Как я понял, ты вторую часть дневника не читала?

Маруся отрицательно качнула головой.

– Давай тогда не будем терять времени и приступим к ее изучению.

Они прошли в комнату.

– Сначала я прочту первую часть, а потом мы вместе вторую, – предложил Марк.

* * *

Когда они дочитали дневник Освальда, Марк присвистнул:

– Ну и дела! Странная история. Какой-то человек-без-лица… И пишет парень странно, путано. Кажется, у него были серьезные проблемы со психикой.

– И еще совершенно непонятно, как этот дневник попал к моей бабушке и Виолетте? Загадка!

– Давай посмотрим фотографии, – предложил Марк, – может быть, там что-нибудь найдем?

Они разложили фотографии на кровати и стали внимательно пересматривать.

Внезапно Маруся выхватила взглядом одну фотографию, где были запечатлены ее бабушка и Виолетта Сергеевна. Взяла ее в руки и протянула Марку:

– Посмотри. Вот моя бабушка и убитая Виола. Здесь они молодые…

Марк перевернул фотографию.

– Но здесь написано: Римма и Татьяна. Но это же…

Маруся с изумлением посмотрела на Марка.

– Но послушай! – От волнения она стала даже заикаться. – Но это же моя бабушка! Понимаешь? Почему-то здесь написано, что она – Римма.

– Римма – переводчица, которая была с Ли Харви.

– Да, а Татьяна, девушка, которая вместе с «Риммой» встретила его в Минске и еще была там некоторое время, судя по его дневнику.

– Ну вот! – Марк подмигнул ей. – По крайней мере, это объясняет, почему дневник Освальда оказался в вашем доме. Твоя бабушка была причастна к тем событиям.

– Да… но… – Маруся нахмурилась. – Но это же невероятно!

– Согласен! Невероятно!

Она задумалась.

– Но все равно это не объясняет, почему она хранила дневник? Вернее, часть дневника. Остальное оказалось у Виолетты.

– Думаю, сейчас мы это никак не выясним. Давай решать проблемы по мере их поступления. А кем работала твоя бабушка?

– Была специалистом по английской литературе, мифам, символам…

– Мифы, символы… – задумчиво повторил Марк.

– Марк, я же взяла одну книгу, которую она написала, – вспомнила Маруся, открыла чемодан и достала оттуда брошюру. – Вот, посмотри!

Марк взял книгу и начал листать.

– Ты ее читала?

– Нет. Посмотрела мельком.

– А зря!

– Мне показалось слишком научно.

– Ну да, ну да… – он погрузился в чтение.

– Я пойду попрошу воды у хозяйки. Или тебе принести кофе?

– Воды. Хочется пить.

Когда Маруся вернулась с кувшином воды, Марк стоял посередине комнаты и смотрел на нее с торжествующим видом.

– Я наткнулся на любопытную информацию. В этом сборнике есть одна статья, написанная профессором Эдинбургского университета. Хелен Макгроу. И ее статья в чем-то перекликается со статьей твоей бабушки.

– И что?

– Думаю, что нам стоит навестить леди Макгроу и задать кое-какие вопросы. Мы летим в Эдинбург.

Пригород Лондона. Наши дни.

Мятлев

Нужный дом таксист нашел сразу. Мятлев вышел из машины и поправил на плече дорожную сумку.

Позвонил в калитку. Навстречу ему вышла молодая женщина в ярко-желтом сари. Ее темные глаза внимательно смотрели на гостя.

– Хэллоу! – раскатисто произнес он. И посмотрел на бумажку, которую вынул из кармана брюк. – Мне нужен Майкл Давидовски.

Его английский все еще был хорош.

Женщина кивнула.

– Я вас провожу. Он вас ждет.

По обе стороны небольшой дорожки тянулась аккуратно подстриженная трава. А около самого крыльца росли две туи. Он поднял глаза и чуть не ахнул. На крыльце у двери стоял его отец. Опирался на палку и смотрел на него с улыбкой. Без сомнения, это был он – исхудавший, постаревший… Но он!

Мятлев стоял и не верил своим глазам. Голос внезапно сел, стало трудно дышать.

– Папа… – проговорил он, все еще не веря, но чувствуя…

Он смотрел и не мог наглядеться. Перед ним был старик, которому уже перевалило за девяносто, его отец, которого он все эти годы считал погибшим.

Лицо, покрытое морщинами, лоб выдался вперед, волос почти не осталось… И тонкая, усохшая рука. Вот эта рука и умилила его больше всего.

– Соня! – махнул рукой отец, женщина подкатила ему коляску, в которую он рухнул.

Мятлев не помнил, как вошел в дом, дверь за ним закрылась.

– Папа… – всхлипнул он, и слезы вдруг полились градом.

Он плакал и не стыдился своих слез…

– Папа, – он подбежал к нему и, присев, уткнулся в колени. – Папа…

Отец погладил его по лицу.

– Папа, ну как ты мог?

– Как мог? Это долгая история… И у меня не было выбора. Ты голоден?

– Нет.

– Это неважно. Соня приготовила очень вкусный обед. Так что поехали в гостиную. Все уже накрыто.

Улыбчивая индианка в национальной одежде помогала им за столом.

– Это Соня! Прошу любить и жаловать. Моя домомучительница, она же домоправительница…

Соня сверкнула белыми зубами и спросила:

– Нужна ли я вам еще?

– Иди, я тебя позову, если что, – пообещал отец. – А так мы мужики не гордые, сами справимся…

Соня рассмеялась и ушла, упорхнула из гостиной.

Мятлев огляделся. Гостиная была выдержана в серо-голубых тонах, высокие стулья со спинками, посередине – овальный стол, на котором стояли закуски и курица в нежно-золотистом соусе.

– Соня готовила. По-индийски. Ешь, сынок, ешь…

– Да мне не до еды, – честно признался он. – Как вообще это могло случиться?

– А ты хотел два, нет, три трупа? – спросил отец, сердито сверкнув глазами. – Ты хоть соображаешь, что творится?

Голос у отца был уже не тот – не зычно-громкий, а тихий, он царапал, как заезженная пластинка. Иногда из горла вырывалось сипение. Старость!

– Тебе девяносто один? – машинально сказал он.

– Точно.

– Так мы еще твой очередной юбилей справим.

Отец ничего не ответил.

– Как Люся?

– Она в монастыре, после смерти мужа.

– Я знаю. Грехи за всех нас замаливает. Хорошая девочка! Славная, никогда не капризничала. Ты мог разбушеваться, потопать ногами. Люся – никогда. Даже когда родилась, не заплакала. Ангелочек!

– Пап, но почему ты…

– Такое время было, – перебил отец почти сердито. – Ты уже в курсе, что мы работали по «Кеннеди». Нити тянулись на самый верх. Это был «заговор века». Все, кто имел хоть какое-то отношение к той информации, фактически были обречены… Время от времени кадры разведчиков трясут и перетрясывают, как колоду карт… Ближе к середине семидесятых запахло жареным. Собирались создавать новую комиссию по делу Кеннеди. И в семьдесят девятом конгрессом США она была создана. Мы поняли, что всех будут трясти по новой. И нужно исчезнуть. Пока не поздно…

– Но я же видел тебя… усопшего. Твой шрам на левой руке. По нему я тебя и опознал.

– Это был не я. Другой человек. Уже умерший…

– Поэтому тело и не могли так долго найти? Все было подстроено?

Отец кивнул.

– Шрам специально сделали, чтобы ты и мог по нему опознать. Так надо было…

Отец замолчал, а потом продолжил:

– Я все обдумал, Игорек… – и это «Игорек» резануло по сердцу, а потом растеклось, заныло в груди. Он опустил глаза и уставился на скатерть.

– Наша мама, царствие ей небесное, умерла! Люся была замужем, ты уже стоял на ногах. Во всяком случае, определился. А я… – отец закашлялся. – Я должен был исчезнуть вместе со всеми документами. Чтобы сохранить их. Постепенно в рядах разведчиков тоже назревал своего рода переворот. Старые, еще сталинские кадры отстраняли от власти. Несмотря на их заслуги. А ты знаешь, что такое агентура? Как трудно вырастить настоящего разведчика-нелегала! К власти постепенно приходили не то чтобы дилетанты, но… – отец замолчал, покачал головой. – Непосвященному человеку это понять трудно. Но мы, костяк группы, работавшей по Кеннеди, приняли решение о моем исчезновении. Так было нужно. И об этом знал очень ограниченный круг лиц…

– Корин знал.

– Да, а о большем тебе знать не следует.

– Я работал над материалами по «Кеннеди». Над теми, что остались, что были в пользовании… – Он внезапно похолодел. – Но ведь были и… другие?

– Были, но потом исчезли. Мы решили оставить их себе, чтобы манипуляторы от политики не могли ими воспользоваться.

– Но почему?

Отец откинулся в кресле. Разговор давался ему с трудом. Дыхание участилось.

– Пап! Тебе нужно отдохнуть!

– Да, маленькая передышка не повредит. Поехали в сад. Будь добр, отвези меня…

Сад был небольшим. Цвели розы разных оттенков – бледно-желтого, розового, багряного, белого.

– Это Соня насажала. Старалась… – кивнул отец. – Я тут частенько отдыхаю. Вспоминаю прошлое. Думаю о тебе, о Люсе… о Наташе… Моей дорогой Наташе, такой хорошей жене, матери моих детей… Жизнь пролетела как одно мгновение. Как это ни банально звучит.

Отец прикрыл глаза, приложил руку к груди. Казалось, он задремал, но вдруг заговорил:

– Ты спросил – были и другие материалы? Я тебе отвечу – были. У меня – самый полный комплект материалов по этому делу. Все, что нам удалось нарыть…

– Пап! Я же работал над этими, общался с Кориным. Я увлекся этим делом. Кто такой «Алекс»?

Отец усмехнулся:

– Алекс был одним из лучших разведчиков – прирожденных. Быть разведчиком ведь тоже талант. Он знал несколько языков, прекрасно мог вживаться в любую обстановку, мог разговорить и обаять любого собеседника… – отец замолчал, отпустил голову. – Мне пора отдохнуть. Сплю по расписанию. Пока отдыхаю, дам тебе материалы, посмотришь то, что касается Алекса. Может быть, найдешь ответы на свои вопросы… А если что не поймешь – задашь вопросы потом. Договорились? Отвези меня в спальню.

– Конечно, пап!

В спальне было прохладно, царил полумрак, на окнах полуспущенные шторы бледно-голубого цвета. Он помог отцу лечь в кровать. А потом поцеловал его в лоб.

– Спи, пап!

– Материалы в тумбочке. Я приготовил их для тебя. Если что понадобится – зови Соню. Она поможет.

Он взял кувшин с прохладной водой с лимоном, стакан и вышел в садик. Бумаги в папке были под мышкой.

Солнце приятно грело, около куста роз деловито басил шмель.

Из-за стеклянной двери, выходившей в садик, выглянула Соня – узнать, не нужно ли ему что-либо.

Он поблагодарил и ответил, что нет. Соня скрылась.

Он взял в руки знакомые листы бумаги и стал читать:

Тайный дневник Освальда Ли.

Запись ведет Алекс.

«Сегодня – знаменательный день. 22 ноября 1963 года.

Я знаю, что мне поручена важная миссия, и я ее выполню. Несмотря ни на что. И Марина будет мной гордиться. Марина – моя жена, мое сокровище, и сколько же ей досталось за это время, что мы перебрались в Америку! Я был с ней несдержан и груб, но это все нервы, неустроенность и поиски своего места… Но скоро все будет позади. Я спокоен как никогда и даже не знаю, откуда взялось это спокойствие. Марина и наша вторая малышка. Дочка, родившаяся недавно… Я все сделаю для их благополучия.

Утром я собрался, взял винтовку, положил ее в продолговатый коричневый пакет. Я был спокоен, бодр и преисполнен сил. Если бы кто видел меня со стороны, то ни за что бы не догадался, что мне предстоит.

Я поехал на работу – на склад школьных учебников, как это делал обычно, но сегодня – день особенный. И дело не только в том, что в наш город, в Даллас, сегодня приезжает президент Кеннеди. Если быть точным, то он уже здесь. Сегодняшний день войдет в историю, потому что Америка и весь мир будут спасены. И в этом будет и моя заслуга.

Вот я на шестом этаже, здесь так тихо, только справа раздается какой-то шорох, но я даже не буду поворачивать головы. Самое главное там, за окном. Там раздаются шум и возгласы… Это жители города приветствуют кортеж президента. Что ж, мой час настал!

Нужно только покрепче сжать винтовку! Да поможет мне Бог!»

Он увлекся и не заметил, как рядом появился отец.

– Ну как? – раздался скрипучий голос.

– Пап! – Он поднял глаза от бумаг. – Я не понимаю… Как Алекс мог писать от лица Освальда? Вести за него дневник? Что это такое?

Отец молчал и какое-то время смотрел на него. От такого пристального взгляда становилось не по себе.

– Ты же изучал в рамках исследования по «Кеннеди» программу «МК-Ультра». Такие же программы, позволяющие проникать в сознание человека, были и у нас. Алекс, который был рядом с Освальдом, пусть и на расстоянии, а временами и общался с ним, снял его мысли в последние минуты перед выстрелами в Кеннеди и записал то, что ему удалось восстановить… Неужели ты этого не понял? – спросил отец почти сердито.

– А… – он запнулся. – Понятно! А что стало потом с Алексом?

– С Алексом… – отец задумался. – Все было сложно… Он залег на дно, сменил внешность, а потом вернулся в Россию. Ему помогли, он стал, как это сказать, «управляющим капиталами» разведки. Есть же такое выражение, как «золото партии». У нас, у разведки, тоже есть свои каналы, капиталы… Он еще жив, проживает в настоящее время в одном из российских городов. И сейчас разворачивает предвыборную кампанию для своего сына. И мне кажется, ты его хорошо знаешь…

У него перехватило дыхание.

– А почему Корин попросил меня наблюдать за ним?

– Мой мальчик, – голос отца звучал мягко. – Ты ничего не понял, это я попросил Эдуарда Николаевича, то есть Алекса, наблюдать за тобой. Я хотел, чтобы ты уехал из Москвы и был ближе к нему. Корин терял влияние, меня рядом не было, и он единственный, кто может о тебе позаботиться…

Глава десятая

Соль и мед вересковых пустошей

Послушайте повесть

Минувших времен

О доблестном принце

По имени Джон.

Судил он и правил

С дубового трона,

Не ведая правил,

Не зная закона…

Из английской баллады

За окном пейзаж изменился. Почти неуловимо, но все-таки стал другим. Вместо мягких пасторальных лугов и полей Англии – более четкие, более суровые краски. И временами, насколько хватало глаз, лилово-фиолетовые поля цветущего шотландского вереска.

– Кажется, будет гроза, – проговорила Маруся.

Сине-лиловое небо на горизонте стало почти черным.

– Может быть… – отозвался Марк. – Ты не замерзла?

– Ничуть! Интересно, что нас там ждет?

– Если она все еще в университете. Столько воды утекло с тех пор…

– Будем надеяться на лучшее…

Маруся обхватила себя обеими руками. Они ехали в поезде и через три часа уже должны были прибыть в Шотландию. В Эдинбург…

– Когда приедем, сразу зайдем в кафе.

– Уже проголодалась? – улыбнулся Марк. – А кто съел перед самым поездом баранью ногу, картофельное пюре, шоколадный пудинг и еще выпил большую чашку кофе?

– Когда я сильно нервничаю, у меня всегда такой аппетит, – вздохнула Маруся.

– Нервничать не надо, – серьезно сказал Марк. – Ни к чему. Я звонил Дэвиду, это мой бывший одноклассник. Он нас встретит.

Выглянуло солнце, и луч осветил Марусино лицо. Она прищурилась и тряхнула головой. Прядь волос упала на глаза, и Марк отвел ее за ухо.

– Так-то лучше…

Эдинбург был полной противоположностью Лондону. Более величественный и вместе с тем уютный. Меньше транспорта, меньше людей, город прорезают холмы, воздух очень свежий. И дома древние, про такие говорят – дышат историей.

Они приехали в Эдинбургский университет.

– С каждый шагом мне все страшнее и страшнее, – призналась Маруся.

Марк ничего не ответил.

Бывший одноклассник Дэвид оказался приятным приветливым парнем. Сухощавый блондин в мягком джемпере и серых брюках. Он пожал руку Марку и с улыбкой кивнул Марусе.

– Я коллега Марка, – представилась она. – Мария.

Дэвид улыбнулся еще шире.

– Добрый день, Мария!

– Добрый.

– Хелен Макгроу я не нашел. Но есть Элизабет Макгроу. По-видимому, родственница. Вам лучше поговорить с ней самим. Я провожу.

Дэвид шел быстрым размашистым шагом, и Маруся едва поспевала за ним. Они миновали зеленую лужайку и вошли в старинное здание.

– Сейчас занятий нет, как вы догадываетесь. Лето. Но вам повезло. У Элизабет – дела, она занимается отбором на подготовительное отделение. Она не очень поняла вашу просьбу, так что объясняйтесь сами. Я лишь посредник, а быть испорченным телефоном не хочу.

Дэвид распахнул дверь и пригласил их в помещение, которое было конференц-залом.

– Подождите здесь. Сейчас она придет.

– Твой одноклассник здесь давно? – спросила Маруся, усаживаясь на стул.

– Дэвид-то? Семь лет в общей сложности. Пять – в Лондоне. А последние два – в Шотландии.

Распахнулась дверь, и в зал вошла женщина лет тридцати. Высокая, худощавая. Темные брюки и темно-серая блузка, которую смягчал яркий шейный платок. У нее были широко расставленные глаза и узкий рот. И светло-рыжие волосы, собранные сзади в узел.

Она с любопытством смотрела на Марусю и Марка.

– Они. Хотели. Вас. Видеть, – сказал Давид, разделяя слова.

– Здравствуйте, я Марк. Это – Мария. У нас есть дело, касающееся Хелен Макгроу. Она ваша родственница?

– Бабушка… Ей уже за девяносто. Но я не понимаю, какое дело? – недоуменно проговорила женщина.

– Элизабет, позвольте пригласить вас в близлежащий паб и все объяснить.

Элизабет оказалась очень мила и совсем не чопорна, несмотря на первое впечатление. В пабе играла громкая музыка, и в высоких бокалах дымился эль.

– Это что еще? – почти кричал Дэвид. – Нужно пить настоящее шотландское виски! Правильно я говорю, Элизабет?

Та в знак согласия наклонила голову.

– Ребята, вы все классные! – надрывался Дэвид. – Я… вы…

Марк пихнул его в бок.

Беседа протекала в светских рамках. Они говорили о чем угодно, кроме дела, которое привело их в Эдинбург. Маруся боялась, что Элизабет напомнит об этом, а рассказывать о том, что их беспокоит, в присутствии Дэвида не очень-то хотелось. И пусть бывший одноклассник Марка был хорошим парнем, но это все же лишние уши… Но Элизабет их компания, судя по всему, нравилась, она никуда не спешила, она охотно рассказывала об Эдинбурге, о своем преподавании, о погоде в Шотландии…

Дэвид порывался вставлять свои замечания о лондонцах и шотландцах, все как-то перевести в политическую плоскость. Марк его мягко, но настойчиво одергивал…

Наконец Дэвид взглянул на часы и охнул:

– Извините, мне ведь сейчас нужно быть в другом месте. Давняя договоренность. – В его голосе явно слышалось сожаление. – Марк, – он наклонился к другу, – пожалуйста, возьми телефон у Элизабет. Прошу тебя…

– Иди уж! – усмехнулся Марк. – Ловелас шотландский…

– Маркуша, умоляю… – Дэвид взлохматил пятерней волосы. – Жду…

Он поцеловал Элизабет руку, при этом женщина мило вспыхнула и смущенно улыбнулась.

После ухода Дэвида воцарилась тишина.

– Элизабет, – твердо сказал Марк, – нам необходимо увидеться с вашей бабушкой, и чем быстрее, тем лучше.

– Вы ее знаете?

– Не мы, а бабушка этой леди, – указал он на Марусю. – Это было давно, вас, скорее всего, еще на свете не было.

– Бабушка очень слаба, она почти никуда не ходит. Надо предупредить ее о визите заранее. Сейчас пять часов вечера… Если вы завтра с утра…

– Элизабет, мы не можем ждать. Дело действительно важное. – То ли Марк говорил убедительно, то ли Элизабет поняла, что приехавшие русские не стали бы беспокоить ее родственницу зря, но она, сдвинув брови, задумалась.

– Хорошо. Попробую ей позвонить, уговорить, чтобы приняла вас.

Она достала мобильный и набрала номер. Долго никто не отвечал.

– Наверное, бабушка спит…

– Мы можем подождать, позвоните чуть позже. Если у вас, конечно, нет никаких других дел, Элизабет, – спохватился Марк.

По лицу Элизабет было видно, что она колебалась. Наконец она приняла какое-то решение, и морщина на лбу разгладилась.

– Ладно, давайте поедем без предупреждения. Была не была, как говорят у вас в России, – улыбнулась она. – Правда, незваный гость хуже татарина, – сказала она по-русски и по слогам.

– Откуда вы знаете русские поговорки? – удивился Марк.

– Один русский научил. Мы сейчас прогуляемся немного пешком. Эдинбург по сравнению с Лондоном город маленький. – В голосе Элизабет звучало не сожаление, а теплота и нежность.

Они шли по историческому городскому центру, потом свернули на боковую улочку.

– Здесь квартира моей бабушки, у нее есть еще поместье, но это не в Эдинбурге… И еще… Моя бабушка может говорить самые невероятные вещи. Верить или нет, дело ваше… – и легкая лукавая улыбка скользнула по губам Элизабет.

Поднялись на второй этаж, и, вставив ключ в замок, Элизабет открыла дверь.

– Проходите в гостиную, – пригласила она. – Я сейчас…

Элизабет скрылась в другой комнате, и в тишине был слышен стук каблучков. Ждать пришлось недолго.

– Это кто? – Дверь распахнулась, и в комнату вошла пожилая дама. У нее были острые черты лица, рыжеватые волосы, тяжелый подбородок и пронзительные зеленые глаза.

При виде Маруси она сказала, вытянув руку:

– Я где-то вас видела.

– Меня? – удивилась Маруся.

– Да, вас. Вот только где, не припомню.

– Я никогда не была в Эдинбурге.

– Разве это важно? Можно встретиться где угодно. В других городах или… в других веках.

Маруся обернулась к Элизабет и увидела в ее глазах смешинку.

– Хелен обладает даром ясновидения.

– Дорогая, все это долго объяснять, давай лучше познакомимся. Я – Хелен.

Марк и Маруся представились, Хелен скомандовала:

– Элизабет, чай, печенье, виски…

– Мы уже немного посидели… – вставил Марк.

– И что? Слабаками вы не выглядите.

Марусе показалось, что Элизабет изо всех сил старается выглядеть серьезной.

– Отказ не принимается, – твердым тоном сказала Хелен.

Она стояла и смотрела на них, опираясь на руку внучки. Затем опустилась в кресло, а Элизабет вышла.

– Сейчас вы все мне расскажете. Чувствую, что дело нетривиальное. Мне сегодня приснился странный сон. Вода и пароход, и музыка… Сразу подумала, что нужно ждать гостей. И вот как по заказу.

Вернулась Элизабет с подносом.

– Спасибо, дорогая. Присаживайся.

– Хелен, мне пора. Я позвоню вечером.

– Да-да, конечно… Надеюсь, ты уже дала отставку этому Кеннету? Мне он сразу не понравился.

– Хелен, я с ним не встречаюсь уже полгода. Кеннет – дело прошлое.

– Рада слышать. У него жуткая внешность: непонятная борода и слишком тонкий голос. Мужчины с таким голосом не внушают доверия.

Элизабет улыбнулась и, кивнув Марусе с Марком, ушла.

– Одну минуту, – вдруг встрепенулся Марк, – я сейчас.

Он выскочил вслед за Элизабет.

– Русские – странные люди, – проговорила Хелен, как бы не обращаясь ни к кому. – Но чем-то они похожи на нас, шотландцев. Пей кофе, милая, Элизабет его хорошо готовит. По особому рецепту. У них работал в университете один профессор из Бразилии, научил ее варить кофе как следует. Хотя мне больше нравится костариканский рецепт…

Марк действительно вернулся через минуту.

– Вы тоже, молодой человек, выпейте кофе. Он проясняет мозги. Хотя у вас с мозгами все в порядке. Я вижу.

– Спасибо за комплимент, – усмехнулся Марк.

– Милые дети, когда доживаешь до моего возраста, нет смысла говорить комплименты, приучаешься говорить лишь правду. А это большая разница.

Хелен сама налила себе в стакан виски и выпила залпом.

– Слушаю вас…

Когда Марк закончил рассказывать, Хелен испытующе уставилась на него. А потом перевела взгляд на Марусю.

– Теперь я поняла, почему ваше лицо показалось мне знакомым.

– Почему?

– Потому что я виделась с вашей бабушкой, а не только переписывалась.

– Моя бабушка была в Шотландии? – недоверчиво переспросила Маруся.

– Была.

– Но она мне ничего не рассказала…

– Конечно, ведь это проходит по разряду государственных тайн, отсюда и ваше незнание. Но время все стирает. Похоже, и сегодня для вас будут сюрпризы.

– Но как? Зачем? Почему?

– Всему свое время, милая, куда спешить? Кажется, у нас много времени впереди. Хотите поужинать?

– Мы только что плотно поели.

– Хорошо, поужинаем позже. Разговор будет непростым и нелегким. Все о них. О Кеннеди, об упрямцах, которые вздумали перевернуть мир… Готовьтесь услышать то, чего вы никогда больше не услышите.

Хелен помолчала, вздохнула и начала рассказ:

– Считается, что Кеннеди – ирландцы, но на самом деле это не так. Род Кеннеди происходит из шотландской аристократии, но это скрыто от большинства. Гораздо охотней для Америки звучит сказка в стиле «американской мечты» – приехал бедный ирландец в Америку в поисках своей лучшей доли и внезапно разбогател. Эта легенда впоследствии помогла в завоевании симпатий. Сказать же, что Кеннеди – это аристократический род, который ведет свое происхождение с глубокой древности, значит раскрыть многие тайны. А это никому не нужно. Наверное, вы знаете, что Шотландия славится своими кланами, благородными фамилиями. Вот и клан Кеннеди готовился к схватке за мир. Они были советниками шотландских королей, епископами, людьми, находившимися на вершине власти… Кеннеди были не теми, за кого он себя выдавал. Конечно, вы знаете легенду о короле Артуре, мудром и справедливом правителе. И по этой легенде король не умер и вновь появится в мир, когда придет время. Король Артур спит, но придет время, и он проснется… Разве это не напоминает христианский миф об Иисусе Христе? О грядущем Мессии? Сходство этих историй очевидно. У кельтов есть миф об отрезанной голове: считается, что если отрезать голову – душа отделяется от тела. А это означает, что обезглавленный человек больше никогда не воскреснет. Вы не задумывались, кому и зачем понадобилась голова президента Кеннеди? Думаю, вы читали «Код да Винчи» Дэна Брауна. Там есть упоминание о часовне Рослин – часовне шотландских тамплиеров и хранителей древних традиций. В этой часовне сохранилось изображение кельтского персонажа – «зеленого человека» с чашей в руках, и в чаше всего одна голова. Без туловища. Это к слову о кельтских поверьях, связанных с головой, – символом плодородия и изобилия.

Хелен замолчала.

– Надеюсь, вы не думаете, что я сумасшедшая старуха, которая несет бред? – спросила она с некоторым лукавством.

– Нет, – сказал Марк.

И Маруся отрицательно качнула головой.

– Родовые земли Кеннеди – это и есть земля короля Артура. Они происходят из Голуэя. В знаменитой поэме «Персифаль» рыцари Грааля защищают ворота Галуа, то есть Галуэя. С древних времен Кеннеди были рядом с королями. Грааль родился здесь, на нашей шотландской земле. Позже это стало чашей в христианстве.

И снова пауза. За окном вечерело.

– Кстати, на гербе Кеннеди – символ дельфина. Изображения дельфинов часто можно увидеть на личных гербах престолонаследников Франции – поэтому их называли «дофинами». И Кеннеди были престолонаследниками. И если бы не смерть Джона, со временем в Америке могла бы установиться новая династия королей. Династия Кеннеди. Они бы правили по два срока. Сначала Джон. Потом Роберт. Потом новый Кеннеди. Потом сын Джона…

Голос Хелен становился все глуше и глуше…

– Они мнили себя спасителями. Дельфин не только «дофин», но еще и скрытый Спаситель. Тот, чей символ – рыбы – уступает тем, чей тотем дельфин. Дельфин указывает путь в море, спасает людей…

Внезапно голос ее совсем сел.

– А потом наступил кошмар. Как вы думаете, почему много лет выпускался сериал «Кошмар на улице Вязов»? Джона убили на пересечении улиц, одна из которых так и была названа – улица Вязов. Элм-стрит… Мрак опустился на мир после его смерти…

Дальше Хелен пробормотала что-то неразборчивое, опустила голову на грудь и замолчала вовсе.

Маруся переглянулась с Марком. Они сидели, боясь пошевельнуться. Наконец Марк встал.

– Кажется, она уснула. Наверное, нам лучше уйти…

Но Хелен встрепенулась.

– Нет, нет… Я не сплю… – и вновь опустила голову на грудь, так и не сказав больше ни слова.

Они подождали еще какое-то время, а потом все же тихо покинули ее квартиру.

* * *

После беседы с Хелен они молча шли по улице, размышляя каждый о своем. Справа и слева тянулись древние эдинбургские дома.

Маруся так устала, что плохо помнила, как добрались до отеля и как она легла в постель. В голове мелькали огни, золотистые всполохи, звучал голос Марка – то насмешливо-громкий, то нежный и тихий. И какая-то музыка. Незаметно Маруся провалилась в сон. А проснулась от того, что Марк сидел рядом и смотрел на нее. Заметив, что она проснулась, он провел рукой по ее волосам.

– Ты хочешь спать?

– Нет.

– Тогда пошли, встретим рассвет.

Они вышли из гостиницы, Маруся споткнулась и взяла Марка за руку. И они шли так всю дорогу.

Марк привел ее на какой-то холм. Солнце лежало в темной пелене, потом край неба стал светлеть, и вот упругий красный шарик вытолкнулся вперед и стал подниматься вверх. Как завороженная Маруся смотрела на него. Потом небо зарозовелось, и солнце стало бледнеть, приобретая ровный золотистый свет.

– Как красиво! – выдохнула она.

Эдинбург расстилался перед ними: серые крыши домов, ровные прямоугольники зелени, древний замок с крепкими стенами. Отблеск солнца воспламенял город, и в его сумрачной серости проступали красные, белые, терракотовые пятна.

– А как ты относишься к словам Хелен, что Кеннеди – древний шотландский род, а Джон – воплощение короля Артура? – спросила Маруся.

– Ну нам же сказала Элизабет, что ее бабушка может говорить невероятные вещи. А наше дело – верить им или нет. Здесь много странностей, загадок…

– Да…

– Ты веришь, что существует «проклятие Кеннеди»? – тихо спросил Марк.

– Не знаю. Но многие из клана Кеннеди плохо кончили. И никто не смог больше стать президентом. У Эдварда Кеннеди, младшего брата Джона, как и у Роберта, были для этого все данные. Но трагический случай перечеркнул их. Нелепая автокатастрофа. Сам он спасся, а его спутница – нет. И Эдварда обвиняли в том, что он бросил умирать свою помощницу в автомобиле, упавшем в воду. Не оказал помощи. Так или иначе, на его репутацию легло несмываемое пятно. А Джон Кеннеди-младший, сын президента, и вовсе погиб в авиакатастрофе вместе с женой и свояченицей, не дожив и до сорока лет.

Наступила тишина. Как будто бы трагический дух клана Кеннеди витал рядом. Маруся тряхнула головой, отгоняя наваждение.

– Что будем делать дальше? – тихо спросила она.

– По-моему, мы заслужили небольшой отдых. И теперь наш путь лежит в Лондон. Расслабимся там.

– А потом, может быть, заедем в Бретань? К Кате?

– А потом куда-нибудь еще… – Марк обнял ее. – Русечка…

– Что?

– Тебе со мной хорошо, правда?

В ответ она улыбнулась и, поднявшись на цыпочки, поцеловала Марка в щеку.

– Ты даже не представляешь, как хорошо!

Вдруг что-то остро кольнуло в сердце. Почему-то подумалось, что это дело так просто не отпустит ее. Но волевым усилием Маруся прогнала слабое шевеление тревоги.

Пригород Лондона. Наши дни

Он лег отдохнуть, но спать ему пришлось недолго. Отец поднял его через час.

– У нас мало времени.

– Я успею дочитать дневник Освальда?

Отец посмотрел на часы.

– У тебя есть полчаса.

– Хорошо.

Он сидел в комнате, окна которой выходили в сад.

– Будешь здесь или пойдешь в сад? – поинтересовался отец.

– Нет. Здесь…

– Через полчаса я зайду. Отдам пока необходимые распоряжения.

Он кивнул, взял в руки листы и продолжил чтение, жадно вчитываясь в каждую строчку.

Даллас. 22 ноября 1963 г.

«Справа раздался шорох, но я даже не повернул головы. Да поможет мне Бог!

– Все в порядке, Ли? – раздался знакомый голос.

– Да.

– Ну и хорошо. Мы с тобой герои, правда?

Но я стиснул зубы и был весь внимание.

Я молчал. Рев толпы становился все сильнее. Сейчас, вот…

Раздалось три выстрела, от напряжения страшно заныл затылок. Но странно – я даже не понял, стрелял я или нет. Наконец я повернул голову вправо. И встретил насмешливый взгляд Алекса.

– Ну вот все и закончилось, Ли! Ты можешь идти домой. Ты свободен. И ты… настоящий герой!

– Правда? – пробормотал я, не ощущая ни радости, ни удовлетворения. Хотелось только одного – домой и спать, спать, спать. А потом проснуться и пойти на прогулку с Мариной и дочкой, и купить им по мороженому, как недавно. Да. Мне страшно захотелось домой…

– Значит, я могу идти?

– Да. А винтовку оставь здесь. С собой не бери, понял?

Я молчал…

– А что там все-таки было?

– Там… – и снова этот странно-насмешливый взгляд. – Убит фанатик, пытавшийся стрелять в президента. Это мы его ликвидировали. Мы – герои. Но о нас – не надо. Пусть позже все лавры достанутся тебе одному. О’кей?

– О’кей, – машинально говорю я. Начинает дико болеть голова, мне хочется поскорее уйти домой. Я окидываю взглядом склад – все на своих местах, все как прежде. Но будет ли все как прежде? Я не успеваю ответить или поразмышлять над этим вопросом, как мне повторяют: «Уходи!»

Я поворачиваюсь к Алексу спиной.

Я спускаюсь на второй этаж и беру в автомате кока-колу. Мне хочется пить, а еще почему-то мне расхотелось покидать склад и выходить на улицу. Мне почему-то кажется, что там меня поджидает что-то ужасное… Но ведь все позади?

Вдруг в здание врывается полицейский вместе с начальником склада Трули. Он орет на него: почему заблокировали лифт? Он наставляет на меня пистолет, а я улыбаюсь. Знал бы он, от чего я только что спас президента Кеннеди! Они бегут мимо меня наверх, а я думаю: успели ли те двое скрыться? Или нет? Я выхожу на улицу, и в глаза мне бьет солнце. Я прищуриваюсь. Боже, помоги мне добраться домой, и поскорее. Никогда я не испытывал такого жгучего желания оказаться в кругу семьи. Никогда. Улица полна народу, в воздухе чувствуется волнение… Я сажусь в автобус и встречаюсь глазами со своей бывшей квартирной хозяйкой мисс Бледсоу. Старая ведьма смотрит на меня осуждающе. Ну и пусть! Я отворачиваюсь от нее, и в это время водитель сообщает, что стреляли в президента Кеннеди. У меня вырвался не то смешок, не то кашель, и мне кажется, что все уставились на меня. А что все-таки происходит? Внутри меня возникает страх – пока еще очень робко, но он с каждой секундой поднимает голову. Мне надо домой!

Я схожу на ближайшей остановке и ловлю такси. Кто-то говорит: «Он убит, ты слышишь, наш Джон убит! Кеннеди больше нет. Я просто не могу в это поверить». Я качнулся.

– Разве это не инсценировка? – прошептал я одними губами, как будто бы кто-то мог меня видеть или слышать.

Я не могу больше ждать… Я чуть было не уступаю такси пожилой женщине, но она отходит, я сажусь в машину и называю адрес, но не своего дома, а улицы поблизости. Я не хочу привлекать внимание к моему дому. Мне кажется, что за мной уже следят, а я по-прежнему не понимаю, что случилось.

Я захожу в дом и жду условленного сигнала. Мимо меня проезжает машина, она сигналит два раза. Это сигнал, что все нормально, но мне нужно срочно уходить, и я спешно покидаю жилище. По заранее условленной договоренности я должен встретиться с человеком и получить от него инструкции, что делать. Дальше… Наш план провален? Впервые за последнее время моя голова работает четко и ясно. ЧЕРТ! ЧТО В КОНЦЕ КОНЦОВ ПРОИСХОДИТ?

Я иду по улице и натыкаюсь взглядом на Него. Я смотрю на своего двойника непонимающе: зачем он здесь? Что он здесь делает? Мысли проскакивают с быстротой молнии. Я должен получить инструкции от Него? То есть от самого себя? Да, там работают явные шутники! Я встречаюсь с Ним глазами, но больше ничего не успеваю понять, потому что останавливается полицейская машина, и мне хочется крикнуть – это я, я должен переговорить с тем человеком, сидящим в машине! Некая сила толкает меня вперед. Но я не успеваю ступить на асфальт, как Он, мой двойник, выхватывает пистолет и стреляет в полицейского. Эти звуки отдаются в моем мозгу. Бежать! Бежать! Бежать! Я застываю на месте, словно парализованный. Я заскакиваю в магазин, а потом – на улицу и в кинотеатр. В моей голове все смешалось, я не знаю, придет ли сюда кто-нибудь, как мы договаривались, и мне становится страшно. Все пошло не так, как мы думали и планировали.

В темном зале немноголюдно, я сел рядом с беременной женщиной. Я вспомнил Марину и как я ждал нашего ребенка. Марина! Знает ли она, что сейчас со мной? Что будет с ней? Почему так получилось? Разве они не ликвидировали снайпера? Как же так?

Я чувствую, как кто-то подсаживается ко мне. Это тот самый человек-без-лица. Он что-то говорит, но я не понимаю, я словно погружаюсь в дремоту. Его голос шуршит, шелестит… Моя голова становится тяжелой… Я проваливаюсь куда-то. Внутри меня – темнота. Я ничего не помню и с трудом вспоминаю, кто я.

Зажигается свет, и ко мне направляются полицейские. Как они меня выследили? Как? Я ничего не понимаю! Мне хочется крикнуть: «Это не я, меня просто обманули!» Вместо этого я говорю: «Теперь все кончено». Я очень устал. Я вспоминаю про пистолет и хочу его выхватить, чтобы застрелиться. Но мне не дают этого сделать, я не успеваю… «Беги, кролик Оззи, беги!» – говорю я сам себе, вот только бежать мне, похоже, уже некуда! Тупая боль и усталость – вот и все, что владеет мной.

Как же меня здорово подставили! Похоже, у меня совсем нет мозгов, раз я так влип! Все время меня дергали за ниточку, уверяя, что я работаю на благо страны, против негодяев и предателей, а теперь я сам оказался негодяем и предателем. Я должен был спасти президента, а на самом деле теперь получается, что я его убил! Будь все они прокляты! Неужели теперь меня убьют? Мне страшно… Я кричу, что я не буду сопротивляться. Я не хочу умирать! Я хочу жить, видеть своих детей, любить Марину. Мной владеет лишь один животный ужас, я буду сопротивляться до последнего, если надо, я расскажу все. Мне терять уже нечего, я выложу все карты. И про ЦРУ, и про ФБР, и про попытки КГБ завербовать меня, я не дурак, я все понимаю…

Пусть они разбираются с ними со всеми, кто подвел меня, подвел президента, подвел нацию. Кеннеди хотел изменить Америку, чтобы такие люди, как моя мать, не мучились и не сидели в нищете, воспитывая в одиночку троих детей. Я хотел помочь изменить мир… А теперь мне хочется выть от досады… Я все разрушил своими руками. Бай-бай, президент Кеннеди, бай-бай, Америка!

И еще я с ужасом понимаю, что ничего не помню. НИ-ЧЕ-ГО! Ни имен, ни фамилий… Только какие-то обрывки.

Но я не собираюсь так просто сдаваться. Я нужен Марине и своим детям. Я должен стать хладнокровным и собранным, мне нужно взвешивать каждое свое слово, чтобы не навредить себе. И еще мне понадобится адвокат. Хороший адвокат, который вытащит меня из этой передряги. Я скажу Марине, и она позаботится об этом. Она, несмотря ни на что, любит меня, и у нее есть голова на плечах.

О чем меня спрашивают? Кажется, об убитом полицейском. Но я не могу пока ничего сказать, иначе меня просто убьют. Мне нужен адвокат, и тогда я заговорю, и это будет бомба, которая взорвет Америку. Пусть разбираются с этими продажными тварями, пробравшимися в ЦРУ и ФБР. А я устал, я хочу просто выбраться из этой ловушки и уехать отсюда далеко-далеко. Вместе со своими детьми и Мариной…

Когда меня допрашивали, я придерживался одной линии – я не мог пока ничего говорить, я обязан был молчать. Пока не придет мое время, а оно наступит очень скоро. Напрасно эти твари думают меня сломать или запугать! У них ничего не получится. И я все вспомню, обязательно вспомню!

Допрашивали меня как-то странно – без стенографистки. Кажется, она положена в этих случаях или я ошибаюсь?

– Вы причастны к убийству президента Кеннеди?

– Нет.

– Вы убили полицейского Типпита?

– Нет, я его не убивал. Я не буду об этом говорить.

– Что вы делали на складе школьных учебников?

– Я пришел на работу.

– Почему вы ушли оттуда?

– Я понял, что сегодня работы уже не будет.

– Вы сотрудничали с коммунистами?

– Нет. Но я считаю, чтобы за коммунизмом будущее. Это справедливый строй, при котором не будет угнетения человека человеком.

– Вы здесь не для того, чтобы пропагандировать коммунизм. Вернемся к убийству президента.

– Я не буду говорить на эту тему.

– Зачем вы взяли с собой винтовку на склад?

– Я не брал ее.

Как ни странно, с каждым ответом во мне прибавлялась уверенность, что все еще можно поправить.

Потом появился этот хорек Хости, этот фэбээровец, я наорал на него. Мне хотелось выплеснуть ему в лицо все, что я о них думаю, об этих поганых фэбээровцах, которые изводили меня и не давали жить. Но кто-то внутри меня шепнул: «Подожди, еще не время!» И я успокоился. Да, возможность рассказать все у меня появится после. Нужно только набраться терпения. И все вспомнить. Раз я узнал Хости, значит, я могу вспомнить и других…

Но держать себя в руках было все труднее, меня то и дело пытались вывести из себя. Провели дознание, где меня «опознали», но я-то понимал, как «они» ловко действуют и что я всего лишь пешка в их многоходовке. Наконец мне предъявили обвинение в убийстве полицейского.

Я требую адвоката, черт возьми, мне нужен адвокат! Я хочу и буду защищаться, я открою ту правду, которую скрывают от Америки, американского народа и всего мира! Я то нервничаю, то безукоризненно спокоен. А кто бы сохранил ледяное хладнокровие на моем месте? Хотел бы я знать – кто?

Теперь они идут дальше и предъявляют мне обвинение в убийстве мистера Кеннеди. Меня снова допрашивают, но я все отрицаю, я говорю, что мне и моей семье нравился Кеннеди. Но мои слова падают как в бездонную пропасть. Никто не хочет меня слышать.

Мне разрешают свидание с Мариной. Мы разговариваем через стеклянную перегородку по телефону. Рядом с Мариной моя мать, но я не хочу ее видеть и не хочу с ней разговаривать. Мне нужна только Марина.

Как странно, что я не могу взять ее за руку или обнять и поцеловать. Я знаю, что все, абсолютно все будет направлено против меня – любое слово, любой жест, и даю понять Марине, что нужно соблюдать осторожность и не стоит говорить о важных вещах. Она меня понимает. Моя Марина. А потом она плачет, и я с трудом сдерживаюсь, мне хочется ударить кулаком и снести к чертовой матери все эти перегородки. И заключить ее в объятия. И поцеловать. И забрать туда, где нас никто не найдет – ни ЦРУ, ни ФБР, ни вездесущее КГБ. Никто и никогда.

У меня удивительно ясная голова, почему же в последнее время я ходил словно в тумане? А сейчас – нет. Марина что-то говорит, но я ее не слышу. Кажется, она говорит, что любит меня. После ее ухода я начинаю усиленно моргать, я вот-вот расплачусь. Приходит брат Роберт, я предупреждаю его, что наш разговор записывается.

Дальше все начинает расплываться в моем мозгу, как мутное пятно. Мне показывают фотографию, где я с винтовкой, но я не помню, когда и кто меня сфотографировал. Или у меня опять провалы в памяти? Я все отрицаю, я ведь правда ни в чем не виноват.

Меня должны перевести из полицейского управления в тюрьму. Я снова спокоен. Я жду суда, на котором все узнают правду. Мне нечего стыдиться и нечего скрывать. Мне остается только ждать… Ждать и вспоминать… И в один прекрасный момент я вспомню все! Обязательно!

Я иду рядом с полицейским, прикованный к нему наручниками. Журналисты. Вспышки камер. Я щурюсь. Вокруг незнакомые лица. Но вот неожиданно на меня надвигается Руби. Откуда он? Я хочу крикнуть, но острая боль буквально разносит меня на куски. И темнота. И кто-то склоняется надо мной? Кто? Полицейский? Руби? Марина?

Я четко слышу голос:

– Вы убили президента Кеннеди?

Я только отрицательно качаю головой.

Бай-бай, Кеннеди, бай-бай, Америка. Марина…

Я снова качаю головой, и мне хочется кричать.

Неужели это конец?

Мари… на…

Ма…

Отец снова появился незаметно. А ведь, казалось, он должен был слышать шум въехавшей в комнату коляски.

– Дочитал?

– Да. Значит, Освальд не убивал Кеннеди?

Отец покачал головой.

– Его подставили, – голос отца звучал хрипло. – Чтобы все свалить на него. Раздуть новый виток антисоветской истерии. Мы прокололись здесь. И по-крупному…

– Как это?

Отец помолчал и проговорил со вздохом:

– Промашка Алекса. Невольная, но промашка… Сейчас все эти материалы в опасности. Произошел провал агентуры, и теперь станут нас убирать. Одна из тех, кто работал когда-то по этому направлению, женщина под кодовым именем «Татьяна», уже убита. Она позвонила одному из наших, а он уже был на крючке. Конспирация сохранялась много лет, но все-таки нас вычислили. За нами охотились в течение длительного времени….Так благодаря этой смерти мы и поняли, что всему конец. – Отец замолчал. – Еще одной ошибкой Алекса было то, что он вообще полез на эти выборы… Нет чтобы тихо-мирно дожить свои дни, Алекс захотел участвовать в политике и продвинуть своего сына. Мозгов бы у него хватило, но… – отец тяжело вздохнул. – Нельзя нам было светиться и вылезать на поверхность. Всегда есть ниточки, за которые можно потянуть и распутать весь клубок. Да, Алекс сделал пластическую операцию, сменил все документы, но прошлое есть прошлое, и так просто от него не избавишься. А от прошлого разведчика тем более. Его и уговаривали, и предупреждали…

– Недавно его сын попал в автокатастрофу, но это же… Пап, это не вы подстроили?

– Давай не будем об этом. Там и местных конкурентов хватает. Нарвался на старых хозяев, вот и получил по полной.

– И что теперь? – спросил он.

– Я хочу, чтобы ты взял все материалы по группе и спрятал их в надежном месте. Подумай над этим… Сейчас лучшая сохранность будет в России.

– Почему, пап?

Но ответа не последовало.

Игорь Мятлев понимал, что есть вопросы, на которые может ответить только его отец. И хотел их задать. Он не знал, выяснит ли он то, что хотел. Но и не спросить не мог.

– Пап! А почему все-таки Кеннеди убили?

Отец снова замолчал. Он уже подумал, что ответа не будет, когда Мятлев-старший сказал, делая паузы между предложениями:

– Смерть Кеннеди была предопределена. Если посмотреть на историю, то окажется, что смерть людей, за которыми стоят определенные проекты, означает и свертывание этих проектов. По этой причине убили Столыпина, царя Александра Третьего, после которого пришел к власти никчемный Николай Второй. Убили Ленина, и пришел Сталин, убили Рузвельта, хотя это доказать трудновато… Кеннеди – это был проект… Налей мне водки, сын. Я знаю, что нельзя, но, как говорится, если очень хочется, то можно… В гостиной в шкафчике слева, будь добр, принеси.

Он принес бутылку водки, стакан.

– Плесни полстаканчика.

Отец выпил водку залпом и продолжил:

– На чем я остановился? Ах да, смерть Кеннеди означала свертывание проекта другой, или альтернативной истории. Ты когда-нибудь задумывался, что время не линейно и даже не циклично? Время пускает корни в зазеркалье, и значит, там, в другой реальности существует другая история. Та, которая могла бы стать, но не получилась… По каким-то причинам. Если бы Кеннеди не умер – история пошла бы по другому пути. Не было бы свертывания космических программ, не было бы сумасшедшей гонки вооружений. Кеннеди хотел примирения с нами, Советами, хотел реального мира, а не войны. И он хотел сотрудничества в области космических программ. А получилось, что все ушло. Испарилось. Вместе с ним. Вот так-то, парень! Много говорят о «проклятье Кеннеди», но и здесь все не так просто. Считается, что Кеннеди, то есть их родоначальник Патрик, взялся как бы ниоткуда. Бедный ирландец, выскочивший как черт из табакерки. Перебравшийся в Америку в поисках лучшей доли, как и тысячи других. Как бы не так! – Взгляд отца был мутным, расфокусированным, но он продолжал твердым голосом: – Факт-пустышка. – Он хмыкнул. – Но эта истина тщательно скрывается ото всех. И к такому выводу пришла одна девушка, молодая специалистка по английской литературе, которую мы привлекли к работе с документами. Она же была переводчицей Освальда в Москве. Очень умная и толковая девушка. И нам она сильно помогла разобраться в истории клана Кеннеди и причинах его устранения. Со стороны это может показаться невероятным, но на самом деле в этом что-то есть. Та правда, которая никогда не выйдет наружу, а будет спрятанной глубоко под толщей лжи.

– Так кто же убил Кеннеди?

Брови отца взлетели вверх.

– О, любимый прикол американцев! Кодовая фраза: «Кто убил президента Кеннеди?» Как ни странно, в этих документах есть ответ на главный вопрос. Конкретные фамилии заказчиков и исполнителей. Нами была проделана огромная работа. Если говорить о технической стороне дела, то стреляли с травяного холма. Трое, которых по странной иронии задержали в полиции, но вскоре отпустили… На вид – почти бродяги. А если говорить о реальных именах – то они тоже есть. В убийство президента было втянуто немало людей. Часть из них была связана с нефтяным лобби и с Гувером, часть… – Возникла пауза. – Лучше бы тебе этого и не знать. Работали в Москве, работали в Америке. Твой отчет тоже был составной частью этой работы. Нити из прошлого ведут в настоящее. Кое-кто из тех времен властвует до сих пор, имеет своих ставленников во власти. Обнародование этого материала во многом бы изменил политический ландшафт Америки. И не только Америки…

Отец замолчал.

– Давай до завтра. Ты где остановился?

– А разве я не могу переночевать у тебя?

– Это небезопасно. Я отдаю тебе все материалы по группе. И попрошу тебя остановиться в отеле, куда тебя отвезет Соня. Она же и позаботится о том, чтобы ты благополучно туда добрался.

– Пап!.. Но как может домработница позаботиться о моей безопасности?

В ответ был краткий смешок.

– Соня – наш проверенный кадр. «Товарищ Соня». Ты даже и не сомневайся в ней.

Он кивнул.

– Ну что, пора! Палку мне… Помоги подняться.

Он помог отцу. Тот встал, опираясь на палку.

– Ну вот и все…

Они стояли и в молчании смотрели друг на друга.

Через несколько минут появилась Соня. Она уже переоделась и была не в сари, а в светлом брючном костюме. И тащила большой чемодан на колесиках.

– Там все! – кивнул отец. – Документы, микрофиши, пленки…

– Я понял. – В горле встал комок.

Соня уже открывала дверь.

– Пока, Игорек! Подойди ко мне.

Он подошел, обнял отца и поразился тому, какой он хрупкий, худой, кажется, дунь – и улетит. По щекам отца текли слезы.

– Береги себя, мой мальчик.

Он ушел, а когда обернулся, то увидел в дверном проеме фигуру отца. Тот стоял и смотрел ему вслед. Когда Игорь Мятлев обернулся, отец поднял руку в знак прощания.

Наши дни. Лондон

В Лондоне Маруся не была ни разу. Но знала, что нельзя считаться бывалым путешественником, не побывав в Соединенном Королевстве Великобритании. Лондон был Меккой, пробным тестом, боевым крещением туриста.

Маруся всегда мечтала о Лондоне, она думала о нем, представляла, как приедет вместе с Костей… И как они будут бродить по романтическим местам Лондона – Риджентс-парку, мосту Тауэр, старинным улочкам, заглянут в Музей Виктории и Альберта, посидят в каком-нибудь пабе… Она тряхнула головой, вспоминать о Косте больше не хотелось.

Гостиница находилась в шумном районе, и Маруся немного растерялась от гвалта.

Они с Марком поселились в соседних номерах. И сейчас сидели в Марусином.

– И что теперь? – спросила Маруся.

– Ты хочешь лечь спать?

– Я хочу выйти и прогуляться по вечернему Лондону. Ты не против присоединиться ко мне?

– Вряд ли я отпустил бы тебя одну. Я уже был в Лондоне несколько раз. Первый раз город мне не понравился, во второй – я проникся к нему симпатией. А в третий – влюбился.

Они решили пока не касаться расследования и хотя бы на пару часов отвлечься. Марусе это далось с трудом, а вот Марк… Похоже, ему доставляло удовольствие показывать Марусе достопримечательности Лондона. Он обнимал ее за плечи и поворачивал в разные стороны.

– Вот там Биг-Бен. Грандиозно, да? Это парламент, там мост Тауэр, а если мы пройдем вперед, то выйдем к театру «Глобус»…

В Темзе отражался тусклый свет от фонарей. Он дрожал в воде, рассыпался и искрился, как бенгальские огни. Маруся с Марком перегнулись через парапет и какое-то время молча смотрели в воду.

– Красиво! – тихо сказала Маруся.

– Руська!

Она подняла на Марка глаза.

– Что?

– Да так, ничего! – Он махнул рукой.

– Сказал «а», говори и «б».

Это была одна из любимых присказок шефа. Оба невольно улыбнулись.

– Ты все еще переживаешь из-за… этого своего?

Маруся мгновенно замкнулась.

– Я не хочу ничего об этом говорить, Марк! Считай, что это – запретная тема.

– Понимаю, но мне обидно. Что ты из-за этого козла…

– Он не козел! Это я… – слезы подступили к горлу, горячие, обжигающие. Ну зачем он напомнил о Косте? О том времени, когда все было ясным, ярким и звонким. Она могла проснуться и, включив музыку, петь, или спрыгнуть с кровати и выделывать немыслимые па. Она была счастлива от одной только мысли, что Он – есть, что Он позвонит, и они встретятся. Или она будет об этом мечтать. И неизвестно, что слаще – реальное свидание или воображаемое, когда все детали и подробности обрастают нежным флером, словами-поцелуйчиками, объятиями, прикосновениями, от которых пересыхает в горле… А когда он брал ее руку и клал на свою грудь – у нее все таяло внутри, расплавлялось сладким жаром…

– Черт! – Она тряхнула головой. – Черт! Черт! – И стукнула кулаком по парапету. – Марк, зачем ты об этом напомнил? Тебе захотелось посмотреть на мою реакцию?

Маруся пошла от него быстрым шагом, потом – побежала.

Марк перехватил ее.

– Пусти!

– Нет!

– Да!

– Нет! Не пущу!

Они стояли и кричали друг на друга. Наконец она обмякла и заплакала, уткнувшись ему в грудь.

– Ну, пореви… – в голосе Марка слышалась нежность. – Поплачь.

– Ты считаешь, это хорошо, да?

– Тебе нужно успокоиться. На тебя столько всего свалилось… Возьми платок.

– Спасибо, Марк! Ты мне как старший брат, которого у меня никогда не было.

– Я стараюсь… – он погладил ее по голове.

– Я – дура, – с тоской сказала Маруся. – И я это прекрасно знаю. Костя – неподходящий для меня человек. И на что я только надеялась? Мне нужно было понять это раньше, с самого начала.

– Люди – не боги. И с самого начала редко кто понимает, как правильно поступить. Людям свойственно ошибаться. Пока некоторые вещи не поймешь на своей шкуре, ни в чем не разберешься. Зачем себя винить? Крайне непродуктивная вещь. Лучше идти вперед и не оглядываться. А о прошлом – забыть. Кстати, это советую не я, а психологи…

– Ну да, ну да. Нужно взять себя в руки и идти дальше. Хреновая тактика. Где эти руки? И что делать, если они все время хотят других рук?

Маруся посмотрела на Марка и тут же пожалела о сказанном. Даже в тусклом свете фонарей было видно, как окаменело его лицо.

– Если тебе хочется пострадать, пожалуйста, – произнес он холодно. – Я даже не знал, что твоя тяга к разрушающему мазохизму так велика. Не буду мешать.

Он резко отстранился и отошел на пару шагов.

– Марк! Ты не представляешь, как мне временами бывает тяжело! Я стараюсь, иногда удается забывать обо всем. А бывает, как нахлынет…

– Ты сама этого хочешь! Это мое личное мнение, но можешь записать это крупными буквами у себя на лбу.

– Не нуждаюсь в твоих советах!

– Ну и отлично. А зачем жалуешься? Тебе не кажется это странным?

Как же она забыла, что Марк никогда себе не изменяет и ждет момента, чтобы ужалить посильнее? Он не был бы Марком, если бы вел себя по-другому.

– Ты в своем репертуаре. Спасибо, что не даешь мне расслабиться. А то я что-то совсем расчувствовалась.

– Я хочу помочь тебе, неужели это не видно? Странно, что мои действия ты интерпретируешь по-другому.

– Такая помощь мне не нужна, – сделала Маруся акцент на слове «такая».

– Я все понял: буду молчать и ни во что не лезть. Страдай дальше сама и в одиночестве.

Они возвращались в гостиницу молча, наконец Маруся не выдержала:

– Прости меня.

– Это мне нравится больше, – сухо сказал Марк. Но по тону было ясно, что он все еще сердится.

– Марк! – Она остановилась, взяла его за руку. – Я, правда, прошу меня извинить.

– Ладно, извинения принимаются. – Он шутливо приобнял Марусю за плечи, но, почувствовав, как она напряглась, отстранился.

– Я же шутя.

Маруся ничего не ответила.

– Как ты думаешь, что будет дальше?

– Без понятия. Не нужно заниматься бесполезными гаданиями, наслаждайся прогулкой.

– Не получается, – призналась Маруся.

– В конце концов нас же учили абстрагироваться от проблемы и расслабляться.

– Учили… – эхом отозвалась она. – Но сейчас это получается плохо.

– А ты попробуй, я помогу. Иногда я утром принимаю позы из йоги, и хороший заряд бодрости на весь день обеспечен.

– Ты занимаешься йогой?

– Угу. И еще тхэквондо.

– Как же ты дошел до жизни такой?

– Хороший вопрос. Просто однажды я шел с девушкой…

При этих словах Маруся почувствовала легкий укол ревности. Здесь она ошибиться не могла. Она ревнует Марка? Это открытие так удивило Марусю, что она даже остановилась, и Марк чуть не налетел на нее.

Она всегда воспринимала Марка слишком отвлеченно. Прекрасно знала, что он был заправским донжуаном, остроумцем. Любимцем шефа, человеком, который всегда распутает самые сложные дела и вообще выйдет с честью из любого положения. Невозмутимый, холеный, уверенный в себе, безукоризненно элегантный и застегнутый на все пуговицы. Маруся привыкла к его насмешливому тону, вечным подтруниваниям и целой веренице женщин и девушек, которые тянулись за ним шлейфом. Обычно он оставлял их за пределами офиса, и его личная жизнь никак не пересекалась с работой, но все же иногда случалось, что подружки просачивались и на работу. Это выражалось в звонках шефу, где они, всхлипывая, объясняли, что Марк поступил с ними не совсем по-мужски. Правда, до шефа это доходило редко. Секретарша Ирина стояла на страже покоя Владлена Сергеевича и отсекала такие звонки еще на дальних подступах. Но если все же какими-то неведомыми путями они доходили до босса, тот с удивлением крутил головой.

– Даже не знал, сколько дурочек у нас обитает. Всегда считал, что женщина двадцать первого века – существо самодостаточное. А здесь клюква какая-то. Чистый детский сад. Ты что, Марк, обещал жениться или сбежал в первую брачную ночь? – Обычно шеф говорил это в их уютной кухне во время перерыва, чтобы подчеркнуть статус – милые семейные разборки, вот по какому разряду это проходило.

– Я? – При этом брови Марка картинно-театрально взлетали вверх, словно он вообще слышал о чем-то подобном в первый раз. – Конечно, нет! Как вам такая мысль вообще могла прийти в голову? Я? Жениться? Что за бред! – В этом месте Марк обычно издавал звук, похожий на смешок или фырканье добродушного тюленя.

– Да-да, я, конечно, знаю, – продолжал шеф, вертя круглой головой – Ты и брак – понятия несочетаемые. Но что же ты мог сказать этой курице, что она так крепко в тебя вцепилась и еще намекает на некие обязательства? – В этом месте Марк глубоко задумывался, словно вспоминал все свои огрехи. – Может быть, ты уже намекнул ей, что она будет хозяйкой в твоей квартире?

– Ничуть. Если честно, я не помню даже, как ее зовут. – При этом в ответ обычно раздавался взрыв хохота.

– С девушкой… – повторила Маруся.

– Да, шел с девушкой, и вдруг появилась стайка гопников, и я почувствовал, как моя спутница подобралась. Подобрался и я. И это было для меня невыносимо противно, что вот я, умный самостоятельный молодой человек, должен испытывать почти животный страх от того, что какая-то группа подонков может внезапно подойти к нам и пристать к моей девушке. Я шел, чувствовал легкую испарину на лбу и молился, чтобы все обошлось… Опасность миновала, но свое состояние я запомнил и решил сделать все, чтобы его больше не испытывать. Так я стал заниматься борьбой. Это был лучший выход из положения. Иначе я бы больше не смог спокойно гулять с девушками, – улыбнулся Марк.

– А она? – вырвалось у Маруси.

– Кто?

– Та девушка? Что с ней сталось?

– Девушка… влюбилась в другого.

– Ясно.

– Вот и наша гостиница.

– Ты уже устал?

– Нет, готов гулять хоть всю ночь, но завтра нам рано вставать, и голова должна быть свежей, а физическая кондиция – выспавшейся и крепкой.

– Марк, – сказала Маруся. – Я вспомнила про Мятлева, помнишь, я тебе рассказывала о своем визите к нему. Специалист по американской истории. Входит в предвыборный штаб Королькова. Думаю, что интересно обратиться к нему и спросить про связь Кеннеди с Шотландией. Может быть, он тоже что-нибудь скажет…

– Ты хочешь позвонить ему сейчас?

– Почему бы и нет? Но у меня телефон разрядился. Ты мне свой не дашь? Номер у меня в блокноте записан.

– Пожалуйста. Звони.

Глава одиннадцатая

Тайна в его руках

Вера в бессмертие родилась из жажды ненасытных людей, безрассудно пользующихся временем, которое природа отпустила им. Мудрый найдет это время достаточным, чтобы обойти весь круг достижимых наслаждений… Для мудрого достаточно одной человеческой жизни, а глупый не будет знать, что ему делать с вечностью.

Эпикур

Лондон. Наши дни.

Мятлев

Он сел в машину. Соня была за рулем. Зазвонил телефон. Он посмотрел на экран. Номер был незнаком. С минуту он колебался, брать или не брать. Наконец ответил. Это оказалась Маруся Громова. И по странному стечению обстоятельств она тоже была в Лондоне. Он даже не удивился, потому что с некоторых пор понял – судьба иногда может выткать довольно причудливый узор событий. Почти не удивило и то, что Марусю интересовало, как связан Кеннеди с Шотландией. Нужно было все обдумать. Он ответил, что перезвонит при первой возможности…

Когда отъезжали от дома, где жил отец, ему страстно хотелось обернуться, посмотреть, запечатлеть, но он сидел прямо и смотрел на дорогу.

Соня ехала быстро, иногда сворачивала и петляла по незнакомым улицам, иногда – тащилась едва-едва. Она молчала и смотрела на дорогу, плотно сжав губы.

Отель, куда Соня привезла его, находился на окраине Лондона. Проводила в номер и кратко кивнула на прощание.

Мятлев остался один. Он бессильно сел на кровать и провел рукой по лбу. События последнего времени измотали его. Перелет в Лондон, встреча с отцом, прочитанные документы – все это могло вывести из душевного равновесия и более стойкого человека. А он суперменом не был. Кинувшись ничком на кровать, он какое-то время лежал и прислушивался к звукам. Где-то проехал автомобиль, далеко в коридоре раздавались чьи-то голоса…

Он хотел позвонить отцу, но подумал, что уже поздно и тот спит.

«Позвоню утром», – подумал он.

Хотелось пить. В холодильнике был набор напитков, он открыл кока-колу и залпом выпил. Тонкая струйка потекла по подбородку, он вытер ее. Но несколько капель упали на светлую рубашку. Мятлев пошел в ванную, чтобы застирать ткань. Открыл кран и посмотрел на себя в зеркало. В отражении был измученный человек с всклокоченными волосами и покрасневшими глазами. Он прибавил холодную воду и сунул голову под кран. Стало немного легче. Вытершись полотенцем, он подумал, что нужно постараться уснуть. И поспать хотя бы несколько часов. А утром встать и позвонить отцу… Почему-то страшно хотелось услышать его голос и убедиться, что все случившееся – не сон.

Сквозь сон, тяжелый, беспокойный, он услышал, как пискнула эсэмэска. С трудом вынырнув из сна, Мятлев протянул руку к телефону. Номер незнакомый, но сообщение было от отца: «Дорогой мальчик! Когда ты будешь читать это сообщение, меня уже не будет в живых. Я попросил Соню отправить его точно в это время. Дело в том, что я болен раком и жить мне осталось считаное время… Ты, наверное, заметил, как я ослаб. На меня уже вышли или вот-вот выйдут. И я решил сыграть на опережение. Поджечь свой дом вместе со мной, чтобы сложилось впечатление, что все сгорело. И я сам, и все, что было в доме. Играть надо всегда на опережение и предугадывать замысел противника. Прощай, Игорек. Поцелуй от меня Люсю. Но лучше ей оставаться в неведении. Ни к чему смущать ее покой. P.S. Это телефон Сони. Если понадобится помощь – звони ей… Твой отец».

Слезы капали и капали. Он перечитывал сообщение, пытаясь найти в нем что-то еще. Какой-то подтекст, неизреченное и потому оставшееся за кадром. Воскресить образ отца. Но в голове был туман…

Теперь ему надо выбираться отсюда. И ехать в Россию.

Лондон. Наши дни.

Маруся

После звонка Мятлеву Маруся с недоумением посмотрела на Марка.

– Что такое? – откликнулся он.

– Разговор получился какой-то странный… Мятлев говорил рассеянно, словно был болен или плохо себя чувствовал. Я таким его не видела. И еще фоном шла иностранная речь, кажется, радио.

Марк взял телефон. Провел с ним какие-то манипуляции.

– Действительно, странно, – сказал он, прищелкнув языком. – Дело в том, что Мятлев в настоящий момент находится не так далеко от нас. Он в пригороде Лондона.

– Как ты узнал?

– У меня на сотовом есть одна программка определения местонахождения человека по звонку. Думаю, что завтра тебе нужно позвонить ему снова. Почему бы не встретиться, раз уж мы все оказались в одном месте? И, скорее всего, не случайно… – усмехнулся Марк. – Не верю я в такие совпадения.

– Ладно. Позвоню. – Маруся обхватила себя руками. Ей внезапно стало холодно.

Марусе не спалось. Бывает так, что ничего не помогает: ни настойчивое «сплю, сплю, я хочу спать…», ни подсчет слоников – излюбленное средство бабушки Елизаветы Федоровны. Слоники из темного полированного дерева, стоявшие на комоде и шествующие один за другим, подняв хоботы. В детстве Маруся до изнеможения считала этих слоников, пока они странным образом не начинали оживать, и тогда хоботы мерно раскачивались, а поступь слонов незаметно убыстрялась, и вот уже они почти бодрым шагом шли один за другим, призывно трубя… Когда раздавался трубный возглас, она обычно уже проваливалась в сон. Это был странный, удивительный контраст – ревущий звук и блаженный невесомый сон, куда она погружалась. Слоники в этот раз не помогали, Маруся злилась, что не может заснуть и завтра будет разбитой, никуда не годной.

Она лежала и вспоминала сегодняшний день, прогулку по вечернему Лондону, и вдруг ее осенило. Маруся села на кровати. Это же о ней рассказывал Марк! Об их прогулке весной три года назад!

Она тогда только пришла на работу, и он стал за ней активно ухаживать, но это было бесполезно. Марк не зацепил ее. Но все же несколько встреч и прогулок в актив Марка записаны были. Маруся ценила Марка как собеседника, но он ее не привлекал как мужчина, впрочем, в глубине души она просто страшно робела перед ним. Та прогулка была апрельским вечером, они уже подходили к ее дому, Марк вызвался ее проводить. И перед тем как они нырнули под арку и оказались во дворе, показалась стайка ребят; они шли и о чем-то весело гоготали. Маруся вздрогнула, а Марк шепнул «все в порядке» и взял ее за руку. Ей показалось, что его рука тоже чуть дрожит, но, может быть, это был ветер. Дул страшный ветер. Как странно, столько времени Маруся об этом не помнила, а сейчас все всплыло в памяти: колючий, мокрый ветер, от которого слезились глаза, ее ладонь в руке Марка. Они разминулись с компанией и оказались во дворе… И когда подошли к подъезду, Марк шутливо спросил: «Ну, может быть, по чашке вечернего чая?» Он стоял и смотрел на нее с шутливой улыбкой на губах. А глаза были серьезными. Он был готов к любому повороту дела. Губы готовы были все переиграть, свести к необязательной шутке. А глаза – надеялись, просили, ждали… И чего ей стоило? Но она не хотела этой игры в поддавки, когда один любит, а другой принимает любовь. И если честно, она ничего не испытывала к Марку, и чтобы окончательно в этом убедиться, она дотронулась до его руки, словно это была последняя лакмусовая бумажка, которая должна была что-то прояснить… Так и есть – ничего. Рука Марка описала в воздухе полукруг и сжала в ответ ее руку. Она попыталась освободиться. Но он держал крепко, словно испытывая на прочность. Ее руки всегда отчаянно мерзли, но и рука Марка тоже была холодной. Ее это поразило. Он поднес ее руку к губам, и теплые мягкие губы стали целовать ее пальчики, так нежно, как будто бы они были невесомы и могли в любую минуту рассыпаться от слишком грубого или резкого прикосновения. Теплые мягкие губы… Маруся сглотнула, что-то шевельнулось в сердце, но вместе с тем зазвучал сигнал тревоги. Это же был Марк! Насмешливый, ироничный донжуан! И чем все потом обернется, если она поддастся минутной слабости? Маруся невольно отпрянула и выдернула руку. Свет от фонаря упал на лицо Марка. Он выглядел не просто огорченным, он выглядел как человек, убитый горем. Но это было всего лишь мимолетное виденье, через секунду губы Марка раздвинулись в привычной усмешке.

– Я тебя не съем, – услышала она. – Просто решил проявить заботу и помочь девушке согреться, раз уже не удалось самому напроситься на теплый чай. Добросердечием ты не страдаешь. Брошенные собачки, кошечки и птенцы, выпавшие из гнезда, явно прошли в детстве мимо твоего внимания.

Невольно она рассмеялась.

– Марк, ты в своем репертуаре. Пока. – Она приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щеку.

И вот сейчас она вспомнила этот эпизод и думала, как получилось, что она-то обо всем забыла, а Марк помнил всегда!

Утром Мятлев не откликнулся на звонок. Маруся нахмурилась.

– Не отвечает. И где же он?

– Может быть, спит, отдыхает, наслаждается жизнью, – предположил Марк. Они позавтракали в отеле, а сейчас поднялись в номер к Марусе.

– И что будем делать? Ждать?

Внутри нее рождался страх. Он шел по пятам с той самой поры, когда она увидела этот страх в глазах Виолетты Сергеевны: он то сворачивался клубочком, то раскрывался и больно царапал изнутри… Ждать, ждать, ждать…. Как будто бы капала сверху вода.

Марк отрицательно качнул головой.

– Нет, ждать бессмысленно.

Еще одно слово, которое ничего не объясняло, Маруся потерла виски и закрыла глаза. Ну почему все так путано и безнадежно?

– Надо поехать туда, на место, и попытаться выяснить, в чем дело. У нас же есть координаты, откуда он звонил. Сейчас возьму машину в аренду и съезжу туда. Немедля!

Маруся вскинула на него глаза.

– Я поеду с тобой. Я прошу тебя, – проговорила она быстро, отчего получилось: япрошутебя.

– Конечно! – кивнул Марк. – Все будет хорошо, ты только не поддавайся!

– Чему?

– Всему.

– Я не буду, Марк, – тихо ответила она. – Не буду поддаваться.

– Ну вот и замечательно. – Он подошел к окну и потер лоб. – А теперь – поехали. Забираем вещи и едем.

– Да, сейчас. Только кофе выпью еще. Правда, он невкусный.

– Лучше купим по дороге.

* * *

Он обвел номер глазами, как будто бы видел его впервые. Нужно было уезжать отсюда. Отец мертв. А у него важные материалы, которые необходимо сохранить во чтобы то ни стало…

Он набрал номер Сони.

В трубке послышался какой-то едва различимый треск, потом гудки.

– Алло! – раздался женский голос. – Алло!

– Соня, это я.

– Да.

– Соня… – он хотел сказать что-то еще, но запнулся, потому что с какой-то ужасающей ясностью понял, что это была не Соня.

Бывает так, что в минуту опасности все чувства и инстинкты обостряются. Так случилось и с ним.

– Это была не Соня! – повторил он вслух.

Значит, засекли! И как же ему отсюда выбраться? Он окинул взглядом свой багаж. Чемодан и сумка. Нужно съезжать из этого отеля как можно скорее. Успеет ли он забронировать билет? Или данные уже пробиты по всем базам данных, и билет он взять не сможет? Все эти мысли с космической скоростью проносились в голове. Было ясно только одно! Из отеля нужно уходить! Срочно!

Он спустился вниз, улыбнулся девушке на ресепшене. Она дежурно-механически улыбнулась в ответ. Он сдал ключи и пошел к выходу.

В никуда.

Взяв такси, Мятлев поехал в аэропорт. Водитель – высокий негр – вел машину, как ему показалось, слишком медленно. Но поторопить его он не рискнул.

На автозаправке он оглянулся по сторонам. И опять же странное шестое чувство заставило его пристальней взглянуть на мужчину, стоявшего через машину. Ничем не примечательный тип. Плотный, небритый, в спортивном костюме. На подбородке щетина. Темные очки. Таких вокруг пруд пруди. Почему же именно этот заставил его напрячься и сглотнуть слюну? В нем проснулись гены разведчика? Что за чушь, хотел фыркнуть кто-то прежний внутри него. Но другой немедленно осадил: «Будь начеку!»

Он вернулся в такси, машина тронулась. И он, наклонившись к водителю вперед, доверительно прошептал:

– За мной гонятся, пожалуйста, оторвитесь от них. Триста фунтов!

Наверное, водителя лондонского такси трудно было чем-то удивить, он кивнул и прибавил скорость, потом резко свернул и начал петлять по улицам.

А он стал звонить в аэропорт, пытаясь узнать ближайший рейс. Самолет вылетал через три часа…

– Никого нет, – улыбаясь, проговорил водитель, – все чисто.

Он выдохнул, но выдох застрял в середине груди, когда он увидел, как машина, стоявшая на тротуаре справа, двинулась за ними.

– Нет, – прохрипел он, – не чисто…

– Попробую оторваться, но…

– Еще триста!

– О’кей, – сказал водитель.

Он откинулся назад. Ему казалось, что с ним просто играют в кошки-мышки. И его минуты сочтены…

Но он ошибался в водителе. Парень виртуозно уходил от погони, однако полностью оторваться никак не мог. Машина все время следовала за ними на расстоянии. И тут его осенило, он вспомнил книги, фильмы про шпионов. Его запеленговали по сотовому! Он открыл окно и выкинул мобильник прямо на асфальт. И здесь раздался звонок. Резкий, требовательный. Он слышал его, удаляясь…

– Слушайте, док! – почему-то водитель обратился к нему так. – Там едут профи. Суперпрофи. И мне от них не отвязаться. Но я могу дать вам пять-семь минут форы. Успеете – дело ваше, нет так нет… Ну что, рискнете?

Как будто бы у него был выбор? Он только и смог, что кивнуть.

– Тогда держитесь!

Такси нырнуло в лабиринт узких улиц, вокруг тянулись яркие вывески с надписями, сделанными арабской вязью, китайскими иероглифами… Все вокруг сливалось в одну пеструю ленту. У него кружилась голова. Наконец водитель заехал в какой-то тупик и сказал:

– Через два дома – проход. С улицы его не видно, просто толкните дверь и пройдите магазин насквозь, затем пойдете по левой стороне и увидите надпись «Лавка Амана». Зайдете туда и скажете – от Зики. Вам все сделают, что попросите. Запомнили?

Он кивнул и вытащил триста фунтов.

– Там, док, вам придется еще раскошелиться.

– Я понял.

– Удачи! Время пошло…

Он выскочил из машины, взял чемодан и рванул к указанной двери. Так быстро он еще никогда не бегал…

– Лавка Амана, от Зики, – повторял он на ходу. – Лавка Амана, от Зики…

Все казалось сюрреалистическим бредом, но тем не менее это было с ним…

* * *

Они ехали медленно, автомобиль скользил по дороге, обсаженной с двух сторон деревьями. Одинаковые домики шли в ряд. Тихий спокойный пригород Лондона. Около одного обгоревшего дома с рухнувшей крышей стояли полицейские машины.

Они посмотрели друг на друга, и Марк кивнул.

– Не будем останавливаться, – шепнул он. – Едем мимо.

– Конечно, – едва слышно ответила Маруся.

Стаканчик с кофе дрогнул в руке, и темное пятно появилось на брюках.

– Теперь не ототрешь.

Она смотрела на пятно на брюках, чтобы только на чем-то сфокусировать внимание. Ей было страшно поднять голову и увидеть полицейские машины.

– Руська! – услышала она шепот. – Выше голову. Уже проехали.

– И что там было? – прошелестела она.

– Думаю, нам стоит заехать в бар и узнать местные новости. И не дрейфь!

– А кто мы? Что мы скажем про себя?

– Что? – На минуту Марк задумался. А потом вытащил из ее сумки путеводитель. – Мы – туристы, которые изучают окрестности. Возьми в руки карту, под мышку путеводитель и сделай умное сосредоточенное лицо. Ты же можешь!

В местном баре народу было немного. Работал телевизор, по которому передавали трансляцию футбольного матча.

Появление Марка и Маруси прошло незамеченным.

– Что будешь? Пиво? Колу? Кофе?

Голос у Маруси сел, и она только и могла, что мотнуть головой.

– Все ясно, берем по бокалу пива. Эй, не теряй присутствия!

Свободное место нашлось ближе к окну. Марк пил пиво, рассказывая Марусе какой-то давний случай из офисной жизни. Она слушала рассеянно, ужасно хотелось обвести глазами зал, но было страшно. Она боялась, что выдаст себя и все поймут, что она никакая не туристка… Голос Марка звучал ровно, успокаивающе.

– Перестань! – сказал он и накрыл ее руку своей. – Сиди тут. Сейчас я подойду к людям и узнаю, в чем дело. Сиди спокойно, все будет хорошо. Руська, ты мне такой не нравишься!

Она подняла на него глаза. Марк улыбался.

В горле встал комок, и Маруся только и смогла, что кивнуть.

Она пила пиво как кофе – мелкими глотками. Краем глаза видела, что Марк подошел к стойке бара и о чем-то заговорил с высоким мужчиной.

«Карл у Клары украл кораллы, – говорила про себя Маруся, чтобы успокоиться, – а Клара у Карла украла кларнет».

Марк вернулся минут через пятнадцать. Он с шумом отодвинул стул и сел.

– Изображаем подвыпивших веселых туристов. Допиваем пиво и уходим.

– Что случилось? – выдавила она, боясь поднять глаза.

– Сегодня ночью был пожар. Сгорел одинокий девяностолетний старичок. Из Австралии. Не то поляк, не то венгр, как утверждают в баре. Майкл Давидовски. Он сгорел во сне.

– И что теперь?

– Ничего! – сказал он почти сердито. – Я же сказал: изображаем пьяных и уходим. Неужели непонятно?

Марк подал ей руку, и они пошли к двери. По дороге он обнял ее за талию и укусил за мочку уха.

– На нас смотрят! Вот и приходится изображать влюбленного, – ухмыльнулся он.

– Ты поосторожней, – раскраснелась Маруся, – а то ухо откусишь.

– Не боись…

Они вышли на улицу и сели в машину, Маруся приложила ладони к щекам, они горели.

– Выезжаем медленно…

– А почему не быстро?

– Классика жанра! Быстро бегут только преступники с места преступления.

Они ехали вдоль домов, как казалось Марусе, с черепашьей скоростью.

– Остановимся в каком-нибудь отеле, а потом подумаем, куда двигать дальше. Возвращаться в наш лондонский отель не будем.

* * *

Его обступили и загалдели, он не разбирал ни слова, все говорили между собой на незнакомых языках. Ему казалось, что сейчас он вот здесь, сию минуту, потеряет сознание… Но он держался. Изложил свою просьбу: ему нужна другая одежда, и срочно, а потом нужно покинуть эту лавку через черный ход и найти какой-нибудь неприметный отель. И вот теперь они обсуждали его просьбу. Шло время.

– Мне срочно! – сказал он громко.

Все замолчали. Невысокий темнокожий мужчина в пестрой рубашке подошел к нему.

– Пятьсот фунтов, – сказал он низким голосом.

– Хорошо.

– Сразу.

Он достал кошелек и отсчитал пять бумажек по сто фунтов. На секунду ему показалось, что бумажник сейчас вырвут у него из рук.

– Я из России, – почему-то сказал он и тут же улыбнулся про себя. Ну все, сейчас его обчистят как липку. Все в Лондоне знают о баснословных русских олигархах.

Но невысокий человек в пестрой рубахе хлопнул его по плечу.

– Ленин, – сказал он и улыбнулся. – Мой отец – коммунист. Сейчас он в Нигерии. У него два портрета в доме. Ленин и Брежнев. Пошли за мной… Я – Амимбола, – ударил он себя в грудь.

В полутемной комнате Мятлеву выдали тряпье. Брюки были велики, и он подпоясал их ремнем. Рубашка тоже свисала. Еще дали шляпу. И темные очки. Откуда-то достали бороду и приклеили на подбородок. Подвели к зеркалу.

– Ну как?

На него смотрел несостоявшийся Усама Бен Ладен. Он усмехнулся. Маскировка была отличной. Никто бы не узнал в этом незнакомце почтенного профессора, специалиста по американской истории.

– Отлично, – сказал он.

И вспомнил про мобильник.

– Мне еще нужен сотовый. Новый…

Его собеседник понимающе кивнул.

– Хорошо. Еще двести фунтов.

Без слов Мятлев отстегнул деньги.

Ему протянули сотовый. И сразу пришло понимание, кому можно позвонить…

* * *

Они остановились в небольшой гостинице. Почему-то в комнате было холодно, и еще от слабого света на стенах плясали тени, извиваясь и сплетаясь друг с другом.

– Ты хочешь кофе, Руська? – почему-то шепотом спросил Марк.

– Кофе – да. А где ты его найдешь?

– Не проблема! Спущусь вниз и принесу. Ну как?

– Давай…

Он пришел с чашкой горячего кофе, Маруся обхватила ее руками.

– Спасибо!

– Я это сделал для себя, – улыбнулся Марк. – Люблю, когда после чашки горячего кофе, которую ты обхватываешь руками, у тебя розовеют ладошки. Они сразу становятся такими беззащитными, детскими. Мне все время хотелось взять твои руки в свои и почувствовать их тепло…

Голос Марка таял в воздухе.

Маруся тихо вздохнула:

– Сейчас темно, и ты вряд ли увидишь мои ладони.

– Разгляжу, не волнуйся…

Кофе был допит, тени по-прежнему чертили странные силуэты на стенах, Маруся молчала, Марк сел рядом, вытащил из ее рук чашку, поставил на стол.

Ее руки безвольно лежали на коленях. Он взял одну и приложил себе ко лбу.

– Горячая, – хриплым голосом сказал он.

Маруся молчала. Он притянул ее к себе.

– Как хорошо, – прошептал он. – И мы совсем одни.

Марк покрывал нежными поцелуями ее лицо и шею, а она вспоминала… Костю. А Марк прошептал ее имя с такой обреченной нежностью и легкостью, что перехватило дыхание.

– Русечка…

И было это слово легким, как облачко, нежным, как несмышленый птенец, который только-только вылупился и покрыт пушком. И Маруся заплакала, сама не зная почему, прижалась к плечу Марка…

– Почему ты плачешь?

– Просто так…

Потом они лежали рядом, Марк накрыл ее одеялом.

– Прости, – сказала она безжизненно.

– За что?

– Наверное, нам не стоило этого делать.

– Что «делать»? – спросил он немного сердито.

Марусе хотелось уткнуться в его плечо и просто поплакать. Она уже поняла, что это очень уютное и теплое плечо, к тому же вкусно пахнущее каким-то сложным запахом, но вместо этого она сказала:

– Я тебя обманула.

– В чем?

– Все это зря! – Вот теперь она словно прыгнула с размаху в воду и била изо всех сил по воде руками и ногами, надеясь не утонуть.

– Я… в общем…

– Ну? – поторопил Марк.

– Ничего не испытала, вообще…

– И что? – Он провел рукой по ее волосам. Пальцы замерли на затылке – теплые, как нагретые на солнце камешки. – Ты думаешь, что мужчины такие страшные звери и не способны ничего понять?

– Нет, не думаю. – Ей стало немного легче. – Я иногда похрапываю во сне, – непонятно почему призналась она.

– Не похрапываешь, а сопишь – тоненько, как мышонок. У меня когда-то в детстве была мышь декоративная, вот она так же посапывала. Тоненько и жалобно.

– Марк!

– А? – Его пальцы скользнули от затылка к шее.

– Мы справимся?

– Угу! Мы же головастики, как называл нас шеф.

– Спасибо!

– За что?

– За все!

Кажется, она только уснула, как Марк ее разбудил. Звонил Мятлев. Он назначил встречу через сорок пять минут.

– Ты уверен, что все понял правильно? – допытывалась Маруся.

– Уверен!

– И он назначил нам встречу на этой улочке?

– Да.

– И больше ничего не объяснил?

– Не, Марусь, не объяснил. Наверное, все расскажет при встрече. А нам, кажется, пора выходить, – Марк посмотрел на часы.

– Ты хоть знаешь, где находится эта улочка?

– Сейчас посмотрим по карте. Три минуты на осмотр. Поджимает время.

– Может быть, это вообще на другом конце города… – проворчала Маруся.

– Сейчас разберемся.

Улочка была не так далеко от их отеля.

– Успеем? – спросила Маруся.

– Должны успеть. Без вопросов.

Марк остановил машину и посмотрел на Марусю.

– Точно здесь? – спросила она.

– Да. Выходим!

В небольшом прямоугольном сквере народу почти не было. Прогуливался пожилой джентльмен с газетой в руках, и сидел на скамейке бродяга в темных очках, неопрятный, брюки явно не по размеру, нелепая рубаха. Он сидел, свесив голову, и как будто бы грелся на солнышке. Неприятный бородатый тип. Внезапно он поднялся со скамейки и направился к ним.

– Не найдется пары фунтов? – спросил он хрипло. А потом тише добавил: – Пожалуйста, идите за мной и не задавайте никаких вопросов.

Маруся с Марком послушно пошли за типом, в котором Маруся с удивлением узнала Мятлева. Все трое пересекли узкую проезжую дорогу и нырнули в маленький магазин.

Там Мятлев распрямился.

– Прошу прощения за невольный маскарад. Но это было необходимо. Это ваш друг? – спросил он Марусю тихо.

– Да.

– Вы ему доверяете?

– Как самой себе.

– Это хорошо. Времени у нас практически нет. Я отдаю вам на хранение чемодан с очень важными документами. Его нужно вывезти в Россию и спрятать в одном месте. Сейчас я напишу адрес, куда надо его доставить. Это очень, очень важно…

– Мы сделаем это, – поспешно сказала Маруся.

– Благодарю.

Мятлев написал адрес на листке, вырванном из записной книжки, и протянул Марусе:

– Вот. Надеюсь, вы все поняли?

– А вы? Что будет с вами?

На его лице появилось некое подобие улыбки.

– Как говорится, буду пробиваться с боями. Если… – Мятлев помедлил, – если удастся, встретимся в России, если нет… – и он развел руками.

– Может быть, вам стоит обратиться за помощью? – спросил Марк. – В полицию? В консульство?

– Помощи не будет. А мы теряем время.

Он обратился к девушке, стоявшей за прилавком, и она выкатила большой черный чемодан.

– Вот… – Мятлев взял чемодан и передал его Марусе. – Вверяю вам.

– Спасибо за доверие.

– Боюсь, у меня нет выхода, но я рад, что все в надежных и хороших руках. Ребята, у вас две пары рук, две головы, два сердца… Надеюсь, что вы все сделаете как надо. Удачи!

– Постойте! – сказала Маруся. – Но вы можете хотя бы в двух словах рассказать, что происходит?

– В двух? Можно. Тем более вы внучка человека, причастного к этой тайне, вы имеете право знать.

Маруся нервно сглотнула.

Он отвел Марусю и ее молодого человека в угол магазинчика и, понижая голос до шепота, постарался рассказать все. Всю историю длиной в десятилетия, опуская лишь кое-какие детали. Это, по его мнению, лишнее….

– Вот и все. А теперь идите. Выходите первыми, а я уйду через несколько минут.

– До свидания! До встречи! – сказала Маруся.

– До встречи, – отозвался Мятлев, но был не уверен, что им придется еще встретиться.

* * *

Он знал, что обречен и его смерть – вопрос времени. Сейчас он думал только о том, что ему все-таки удалось передать материалы в надежные руки. И надеялся, что документы будут доставлены по назначению.

Когда он подумал о сохранности материалов «по Кеннеди», еще там, в России, после разговора с Кориным в больничном сквере, ему пришла в голову мысль обратиться за помощью к сестре Люсе.

Десять лет назад после смерти мужа сестра удалилась в монастырь. Детей у них не было. О своем решении Люся сказала брату мимоходом по телефону, как будто бы она шла за покупками в магазин, а не прерывала все связи с миром. После смерти отца, как он тогда думал, сестра была единственной родственной душой в целом мире. Не сказать, что они были особенно близки или часто виделись, но ему было приятно знать, что Люся есть. Он был потрясен. «Люся! – чуть не сорвалось с языка, – ты что…». Но по голосу сестры он понял, что все возражения и увещевания бессмысленны. Сестренка всегда была крепким орешком, гораздо более крепким, чем он. Маленькая Люся с прозрачными светло-голубыми глазами, так напоминавшими глаза матери.

Из монастыря Люся звонила ему два раза в год – под Новый год и в день рождения. Видимо, для Люси, как и для него, Новый год был самым светлым и самым замечательным воспоминанием из детства.

Стоило ему закрыть глаза, и он сразу вспоминал Новый год. У них всегда была живая елка с запахом хвои, который сразу наполняет весь дом, а еще запах мандаринов. Смешно сказать, но он уже давно не покупал мандарины – слишком горько-счастливое воспоминание о той поре, которая уже никогда не вернется. Вообще привкус слова «никогда» понимаешь только с годами, его горечь и неотвратимость…

Люся звонила, поздравляла его и снова уходила, ныряла в свою раковину-кокон, и снова полгода он ничего о ней не знал. Каждый раз он задавал ей вопрос: «Как ты?», и каждый раз слышал в ответ: «Все нормально, все хорошо, на все воля Божья»… Тогда как ему хотелось сказать ей так многое. Странное дело – в детстве он воспринимал Люсю как досадную помеху в своей жизни. Разница в восемь лет казалась не просто большой, а огромной… Когда они разошлись каждый в свою жизнь – с Люсей общались редко, но он всегда знал: если что – всегда можно обратиться к сестре. С годами Люся становилась все рассудительней и умней, как ему казалось. Она даже пугала его своей мудростью, умением дать такой совет, который ему и не приходил в голову, но потом оказывался самым действенным….

И теперь он нуждался в Люсе, ее советах, рассуждениях-размышлениях… Но легко сказать, а как найти этот монастырь? Он ничего не знал, кроме названия. И самое ужасное, что никакой канал обратной связи Люся ему не оставила… Она только прибавила, что искать ее бесполезно, она сама выйдет на связь, когда это будет угодно Богу.

Но сейчас она была нужна ему. Без нее он напоминал сам себе поезд, который стоит на заброшенном полустанке, и только Люся могла указать правильную дорогу, куда бы поезд мог с грохотом помчаться вперед.

Он помнил, что монастырь находился на Севере… А вот конкретно…

Но в Интернете он нашел это место и подумал, что не может терять ни одного дня. Ему необходимо поехать туда. Он торопился – от этого ответа зависело так многое…

Северное небо поражало кристальной ясностью, казалось, оно было выше, объемней и не такое яркое, как везде.

Он прошел в монастырь. Его остановили на входе, он объяснил, в чем дело. Его выслушали, предложили подождать. Но не объяснили, сколько ждать. Впрочем, для него это уже не имело значения. Он был готов ждать сколько угодно: час, два, три, день, неделю. Почему-то весь мир сейчас сконцентрировался в этом месте. Ему неожиданно стало жарко. Узнает ли он Люсю? Столько лет не виделись… Пять? Семь? Изменилась ли она? Конечно, изменилась, сказал он сам себе. Интересно, насколько она сейчас другая…

Он стоял в проходной. Внезапно стало трудно дышать.

– Простите, можно мне на воздух…

Женщина-смотритель с любопытством окинула его взглядом.

– Да, конечно. Побудьте во дворе.

В прямоугольном дворике высилась часовня, повсюду были холмики клумб. Больше всего его поразил небольшой пруд с белыми и черными лебедями. Он подошел ближе. Засмотрелся. Красавцы плавали не спеша, оставляя позади себя красивые четкие линии на темной воде…

И все-таки он проглядел ее. Боковым зрением увидел, как на него надвигается что-то маленькое и черное. Не успел он отпрянуть, отодвинуться, перед ним появилась сестра.

– Люся!

– Игорь! – Она смотрела на него без любопытства или радости. Пытливо, внимательно. И все же отсутствие радости кольнуло его. Он протянул к ней руки, и она энергичным движением пожала их, не дала обнять. Руки у нее были маленькие, сухие. Она и сама словно уменьшилась в росте, черты лица заострились, и только глаза остались прежними. Прозрачно-голубые.

– Как ты, Люся?

Она повела плечами, словно ей стало зябко.

– Все хорошо, Игорь. На все воля Божья. Здесь мне спокойно и уютно, не то что в миру. Там я бы жить не смогла, особенно после смерти Лени. Вы погрязли в грехе и разврате.

Ему стало не по себе, как будто в чем-то непристойном обвиняли лично его.

– Да-да, – подхватил он, пытаясь все свести к шутке. – Совершенно погряз, несмотря на мои седины.

Сестра даже не улыбнулась, просто стояла рядом – близкая и одновременно чужая. Ему стало не по себе. И он неожиданно понял, что весь этот путь он проделал совершенно зря. Не получит он от Люси ни вразумления, ни совета. Между ними пролегли годы, ее монастырская жизнь, мысли, которые были настроены совершенно на другой лад в отличие от его мыслей. Все, что их связывало, осталось далеко позади, в другой жизни.

Он почувствовал, как взмокла его рубашка. Он приехал утром, но сейчас солнце уже поднималось все выше и выше. Белесый туман на траве испарялся, и легкое марево реяло в воздухе. Он посмотрел на лебедей. Птицы неподвижно, как статуи, застыли на воде.

Внезапно он решился:

– Люсь, прости, что потревожил. Просто не знал, к кому обратиться за советом. Но теперь понимаю, что это плохая идея. Еще раз прости, сестренка. Желаю тебе, Люсь… – он запнулся: ну чего можно было ей пожелать – любви, благости, тишины и спокойствия? Слова застряли в горле. Сестра взяла его за руку.

– Ты, наверное, с дороги голодный? Пойдем, я тебя покормлю, у нас здесь замечательные пирожки пекут.

Она провела его в трапезную, где никого не было. Принесла откуда-то поднос с пирожками, вкусный квас и черный чай. Поставила перед ним и улыбнулась:

– Ешь, Игорек.

И от звука ее голоса, такого забытого и родного, что-то дрогнуло в нем и растеклось блаженным теплом в груди. В горле стоял комок. И вместо того, чтобы поблагодарить, он лишь поспешно, кратко кивнул.

Пирожки таяли во рту, где-то совсем рядом слышались напевные голоса. Как шелест волн. Люся сидела напротив, подперев щеку рукой, и тихо улыбалась.

– Вкусно?

– Еще как! – отозвался он с набитым ртом. – Вкуснятина. Давно таких не ел.

– Я рада тебя видеть. А как жизнь вообще? Все хорошо?

Ее голос проникал в самое сердце. Вспомнилось, как он катал Люсю на санках – пыхтел, а вез, тянул… А она, непоседа в светлых кудряшках, торчащих из-под шапки, только подстегивала его:

– Давай, давай!

– Люсь, а ты наше детство вспоминаешь? – спросил он, понизив голос, как будто бы их кто-то мог услышать. – Или ты уже… в другом мире? И тот, наш, остался в прошлом?

– Глупый, – укоризненно покачала головой сестра. – Какой ты глупый, Игорек. Я все помню, даже лучше, чем раньше. Там, в миру, и подумать некогда, каждый день мелькает один за другим, как черные точки. Ни остановиться, ни поразмышлять. А здесь наоборот. Времени много, – протянула она, взмахнув рукой. – И голова не такая пустая. Бог радость дает, а с радостью все и вспоминается по-другому. Ты-то как? Молишься?

– Редко, – признался он. – Иногда хожу в церковь. Надо бы чаще, понимаю…

– Вот-вот, ты разумей это. Только сердцем, а не головой. Тогда и к Богу придешь… Поел?

– Да. И квас вкусный. Сейчас чай попью… Поговорить надо, Люсь.

– Ты допивай-доедай. И на воздух выйдем. Там у нас лесок небольшой рядом. Там и поговорим.

Навстречу им попадались монашки. По двое-трое. Они смотрели на него украдкой. Искоса, глазами старались не встречаться. А если встречались, то сразу отводили.

Небольшой лесок был за воротами. Они ступили на дорогу, а потом свернули на тропинку, петлявшую между высоких деревьев. Под ногами тропинка приятно пружинила. Невольно он поднял голову вверх. Раскидистые кроны сосен уходили в небо.

– Как хорошо! – вырвалось у него.

Люся обернулась.

– Да. Жаль, что всю эту красоту ты в городе не замечаешь.

Он промолчал.

– А куда мы идем?

– Увидишь.

Дальнейший путь они шли в молчании. Он хотел что-то сказать, но слов не было…

Место, куда сестра его привела, оказалось красивейшим: высокая трава, деревья, кусты шиповника, раскидистые клены. Кирпичная арка, а за ней – аккуратная дорожка, по обе стороны которой – могилы с мраморными и деревянными крестами.

– Наше монастырское кладбище, – пояснила Люся, поправляя темный платок. – Побудешь здесь, и благодать снизойдет. Найдешь ответы на свои вопросы… Ты только прислушайся к себе, и ответ придет. Как бы сам собой…

Они прошли за ограду. На кладбище никого не было. Где-то совсем рядом заливалась птица. Он ощутил, как на него сверху снисходит покой. Именно снисходит. Не приходит, не появляется, а спускается сверху. Осеняет.

Они дошли до конца кладбища и вернулись обратно. Люся указала на скамеечку, которую он раньше не заметил. Деревянная, потемневшая от времени.

– Там мы можем поговорить, – указала на нее Люся. – Никто нам не помешает. Да и с мыслями ты, наверное, собрался…

После разговора с Люсей ему стало легче. Они обо всем договорились, и сестра поддержала его. Раз нужно сохранить эти материалы – нет проблем.

– У меня они будут в полной сохранности, можешь даже не волноваться. Побудут пока здесь, а там – как ты решишь.

«Почему я раньше не приезжал сюда? – подумал он. – Ведь это так просто – получить поддержку и помощь от близкого тебе существа. По сути, у меня сейчас никого нет, кроме Люси. Единственная родная мне душа…»

Кровная ниточка. Даже когда Люся скрылась за монастырскими стенами, он какое-то время стоял и смотрел на эти стены, словно посылая сестре слова прощания.

В последние минуты Люся осенила его крестом и поцеловала в лоб.

– Все будет хорошо, Игорь, – твердо сказала она. – Обо всем остальном не кручинься. Рада была тебя увидеть, хотя ты и исхудал. Я помню тебя таким плотным…

– Ну, это было давно, – улыбнулся он, хотя было невесело.

«Место, что ли, на меня так подействовало? – подумал он. – Действительно, какая-то неземная благодать. Давно я такого умиротворения не испытывал. А теперь надо расставаться и с этим».

Уходить не хотелось. Так бы стоял и стоял здесь. Как блудный сын пред вратами рая.

Какой-то шорох в кронах деревьев заставил его поднять голову. До вечера было еще далеко, но его приближение уже ощущалось в воздухе: длинные косматые тени ложились на освещенные участки земли. Поле, которое ему надо было перейти, чтобы выйти к дороге, тоже было залито теплым золотистым светом, уже не ярким, а растопленным – предвестником заката.

С усилием Мятлев вернулся к сегодняшнему дню. Такой же закат был сейчас в Лондоне. Мягкий, умиротворяющий. Он бродил по городу, прикидывая, удастся ли ему выскользнуть из расставленной ловушки. Может быть, все-таки он уцелеет? Он щупал бумажник и прикидывал, в каком отеле лучше остановиться.

Но решил сначала взять билет. Прямо в аэропорту Хитроу. И если будет ближайший рейс – улететь на нем. Он больше не хотел оставаться в Лондоне.

Он зашел в ближайший магазин и купил себе костюм. С отвращением сложил тряпье и бороду в пакет и выбросил в мусорный контейнер. Настроение немного улучшилось.

Зашел в кафе, съел сэндвич с кофе. Он без конца прокручивал разговор с отцом и его слова.

В аэропорту без проблем купил билет и сел в зале ожидания. До отлета было пять часов. Выходить в город не хотелось.

Объявили регистрацию. Перед тем как встать в очередь к стойке, он решил заглянуть в туалет.

Он мыл руки, предварительно капнув на них жидкого мыла, и неожиданно почувствовал острую боль в спине. Падая, боковым зрением, когда все внутри уже плавилось от боли, увидел темный силуэт, метнувшейся к двери. И последнее, что предстало перед ним, было лицо Люси, монастырь и блаженная тишина. И эта тишина была с ним, когда он падал в вечное невообразимое для смертных великое Ничто.

Глава двенадцатая

Седьмое счастье

Есть два способа жить: вы можете жить так, как будто чудес не бывает, и вы можете жить так, как будто все в этом мире является чудом.

Альберт Эйнштейн

– Теперь, похоже, все нужно объяснить по порядку, – Марк встал напротив Маруси. – Систематизировать. Восстановить события. Вспомни, что нам успел сказать Мятлев…

Она отвела взгляд в сторону. Почему-то ей сейчас не хотелось встречаться с ним глазами. Маруся сама не знала, почему.

Они вернулись в Бретань. Из Англии во Францию через Ла-Манш, потом поездом до Ванна. И сейчас сидели на террасе маленького уютного отеля.

– Если честно, даже не знаю, с чего начать… – протянул Марк. – Слишком здесь все перепутано и переплетено. Убийство президента Кеннеди давно обросло слухами, мифами и легендами. И многим оно не дает покоя до сих пор… И это вполне объяснимо. Слишком много загадок, слишком много тайн… Джон Кеннеди был избран президентом, и с этого момента события стали приобретать стремительный характер. Все началось с того, что Кеннеди решил изменить курс страны и повести ее другим путем. Трудно сказать, что было бы в случае успеха. На самом деле его политику и конкретные действия сложно назвать эффективными. Слишком мощное противодействие он встретил на своем пути. И слишком много проектов и преобразований так и остались на бумаге или носили половинчатый характер. Не надо забывать и международную обстановку: острое соревнование двух систем – капиталистической и социалистической. Период «холодной войны» вступил в горячую фазу – под боком США образовалась красная Куба. Вовсю шла гонка вооружений, разворачивалось соперничество в космической сфере. Что-то неординарное ожидалось на этом фоне… Так и произошло. И здесь ключевую роль сыграли разведки.

Маруся поежилась.

– Холодно? – мгновенно отвлекся Марк.

– Нет.

– Возьми плед.

Он подошел и накинул ей на плечи плед.

– Сейчас лучше?

– Намного, – улыбнулась она.

Марк сел рядом.

– Все так, – тихим монотонным голосом сказала Маруся. – Разведки к тому времени изобрели новый способ психологического воздействия. Манипулирование психикой на расстоянии. Естественно, все эти методы и способы держались в строжайшем секрете. Освальд Ли Харви, видимо, прошел полное тестирование по этой программе и был признан годным для выполнения спецзадания. Возможно, он был просто идеальным кандидатом. Не пришлось использовать матерого разведчика, можно было взять «чистый лист», каким являлся Освальд, и писать на нем что угодно. В свою очередь, он тоже мог «записывать» нужную информацию. – Она замолчала.

– Ну да! – кивнул Марк. – Я читал его дневник, который ты мне дала. Легенда прикрытия Ли Харви была до смехотворности проста и нелепа. Простой американский парень из бедной семьи, увлекшийся идеями марксизма, разочаровавшийся в американском образе жизни, решил поехать в Советский Союз, чтобы воочию увидеть социализм, братство и равенство трудящихся своими глазами. Как говорится, не придраться… И это с самого начала озадачило советских «коллег». Они наверняка решили, что американцы подложили какую-то свинью, и принялись решительно выяснять, в чем дело. Проблема состояла в том, что появился новый тип разведчика – разведчик-«передатчик» – магнитофонная лента, на которую записывались данные. Скорее всего, во время пребывания Освальда в СССР рядом с ним всегда находился человек, контролировавший его. Куратор. Но его имени мы уже не узнаем. Освальд работал на заводе, у него были контакты со многими людьми. Он не замыкался в себе, напротив, вел довольно активную жизнь, и поэтому решить, кто именно выполнял роль куратора, сейчас, по прошествии стольких лет, трудно… Можно сказать одно – это был человек, не привлекавший к себе внимания. – Марк замолчал.

Маруся плотнее закуталась в плед.

– Итак, Освальд приехал в СССР, – она вскинула взгляд на Марка. Он серьезно смотрел на нее. Маруся отвела взгляд в сторону. – Очевидно, имея определенную задачу – его должны были завербовать советские гэбисты. На это рассчитывали американцы. Но сначала Освальда, как понимала американская сторона, должны были хорошенько прощупать. Но поскольку тот был психологически манипулируемым, то считать с него могли только ту информацию, которую было «позволено» считать. Нет сомнений, что советские «чекисты» Освальда прорабатывали вдоль и поперек. Видимо, ничего не нашли… С нашей стороны его плотно опекал «Алекс». То есть Корольков-старший. В СССР резонно решили, что для чего-то Освальд был послан и его нужно «проверить». Освальда стали «пасти»… Но, судя по всему, все-таки на тот момент американская разведка оказалась сильнее. Или есть еще один вариант. Кто-то впоследствии слил информацию американской стороне на самом верху. Поэтому они и переиграли наших. Иначе не произошли бы все те следующие события…

Возникла пауза…

– Отойдем назад, – предложил Марк. – Когда Джон Фицджеральд Кеннеди стал всерьез входить во власть, в СССР была создана группа по его «изучению». В эту группу вошли специалисты из разных областей. Так в ней оказались и две девушки – перспективные молодые ученые. Одна из них была твоя бабушка Елизавета Федоровна. Другая – Виолетта Сергеевна. Теперь мы переходим к очень интересному моменту… – Маруся приложила руку к горлу, как будто бы ей стало трудно дышать. Ей и правда стало трудно.

Марк бросил на нее встревоженный взгляд, но она кивнула ему в ответ. Мол, все в порядке. Но мысли какое-то время еще путались, пока она не вспомнила то, что узнала за последнее время.

– Момент интересный, да. Ты прав…

Для этой группы были организованы занятия наподобие семинаров, где они должны были разрабатывать материалы по «Кеннеди». Именно твоя бабушка обратила внимание на сходство семьи Кеннеди с шотландцами, подумала о глубоко законспирированной связи между ними. Она высказала предположение, что Кеннеди принадлежат к шотландскому клану и их воцарение на американском престоле – нечто большее, чем просто правление очередного президента. В кельтской мифологии очень популярна легенда о приходе нового короля Артура, мессии, который должен спасти мир. Миф о мессии – вечный миф. Это и Христос, и Митра, и король Артур… Клан Кеннеди хотел видеть этим Артуром своего Джона.

– Я даже не знаю, как к этому относиться – с одной стороны, кажется невероятным, с другой… вдруг в этом что-то есть.

– Ты права. Это все имеет некоторый налет мистики, но следует признать, что иногда она в нашей жизни имеет место быть… – Маруся сидела в плетеном кресле, а Марк то шагал по террасе, удаляясь от нее, то приближался к ней и тогда говорил, понизив голос.

– Советская группа исследователей объединяла наиболее талантливых людей, с ними контактировали и разведчики, которые временами тайно, под ложными именами и по глубоко законспированным каналам посещали Москву.

– Одним из таких разведчиков был Корольков-старший, – рассуждала Маруся. – Ему дали задание опекать Освальда Ли Харви. Он был знаком с моей бабушкой. И, судя по всему, между ними был краткий роман, который оборвался так же внезапно, как и возник. Но оставил в душе разведчика глубокий след, недаром он запомнил фразы и слова, которые любила употреблять моя бабушка.

Маруся перевела взгляд на небольшую зеленую лужайку, простиравшуюся сразу за верандой. Сбоку алели-розовели яркие цветы.

– Впоследствии группа была расформирована, материалы, которые они изучили и исследовали, переданы в руки уже другим людям, непосредственно курировавшим ученых. Наверняка к их числу относился и отец Игоря Мятлева. – Маруся замолчала.

– Твоя бабушка и Виолетта Сергеевна не просто состояли в этой группе. Они были непосредственно приставлены к Освальду Ли Харви. В качестве переводчиц и сопровождающих. Он был для них объектом для изучения. К тому же это были очень внимательные и наблюдательные девушки, – усмехнулся Марк. – Но вернемся к нашему герою, Освальду. Он побыл в СССР, потом засобирался домой… Это выглядело, как будто бы он выполнил задание и теперь мог ехать… Итак, Освальд вернулся в Америку и оказался под плотным наблюдением ФБР, ЦРУ и наших спецслужб. Он находился под трехслойным колпаком. Сам он справедливо полагал, что, выполнив задание, может рассчитывать на вполне пристойную и безбедную жизнь. Он надеялся, что получит приличное пособие или его трудоустроят и обеспечат. Но он жестоко просчитался. Это не входило в задачу его американских «кураторов». Им нужно было взвинтить клиента до нужного градуса кипения, чтобы он постоянно находился в раздерганном состоянии – так было легче управлять им. Так его психика поддавалась разного рода манипулированию. И началась свистопляска, которая и любого нормального человека довела бы до бешенства. ФБР и ЦРУ упорно делали вид, что не знают друг друга, и посылали Освальду разных агентов, что выводило его из себя. Плюс перманентная безработица, безденежье, скандалы с матерью и женой, переезды из города в город… Все действия Освальда хаотичны и бессмысленны. Но это на первый взгляд. На самом деле в них проглядывает определенная неумолимая логика.

Марк встал и подошел к столику.

– Ты не хочешь вина?

– Можно.

– Бокал хорошего красного вина никогда не помешает. Особенно сейчас, – прибавил он, понизив голос. – Тебе нужно расслабиться. А может быть, вообще закончим пока этот разговор?

– Нет. – Марусю бил легкий озноб, и чувствовала она себя не очень, но ей хотелось узнать все до конца, даже если слушать тяжело. – Продолжай, пожалуйста.

Марк пододвинул второе кресло к столу и подал Марусе бокал.

– Прошу!

– Спасибо.

Маруся сделала первый глоток. Вино отдавало корицей, медом, виноградом… запахами лета…

– Продолжай.

Но Марк молчал. Он сидел, погрузившись в себя, словно не слышал ее. А Маруся боялась нарушить молчание. Тишина показалась ей очень хрупкой, словно, сказав слово, она нарушит что-то очень важное, сломает…

Минуты текли – медленные, тягучие. Маруся держала бокал в руках, и солнце играло, зажигая вино темно-рубиновым светом.

– Итак, – встрепенулся Марк, снял очки и потер переносицу. – Зрение падает, – пожаловался он.

– Ну что ты, Маркуш, – тихо откликнулась Маруся. – Следи за своим здоровьем, пожалуйста…

В ответ он улыбнулся, накрыл ее руку своей и продолжил:

– Освальд Ли Харви все больше нервничал и становился уязвимей. Семья бедствовала, переезжала с места на место. В окружении Освальда появился весьма загадочный и темный тип Мореншильд, тесно связанный с кланом Бушей. Именно при нем Освальд прошел своеобразное боевое крещение – покушение на генерала Уоллеса, откровенного расиста. Вот здесь-то и следует задуматься тем, кто считает Освальда убийцей Кеннеди. Политические взгляды Освальда – равноправие, свобода… Ему не могла не импонировать политика Кеннеди, который стремился к тому же и который тем самым навлек на себя ненависть крайне правых кругов в Америке. Какая же здесь прослеживается логика? Освальд покушается на Уоллеса, а потом убивает Джона Кеннеди? Но ведь Кеннеди как раз проводит тот курс, который не может не нравиться Освальду. То есть здесь существует явное противоречие. И почему-то мало кто обратил на него внимание.

Марк встал. Теперь он стоял спиной к Марусе. И ей снова стало холодно. Хотелось, чтобы он повернулся к ней. Она плотнее укуталась в плед.

– Освальда вели, как агнца на заклание, – продолжила она. – Вот только он этого, естественно, не понимал.

– Не понимал, – кивнул головой Марк. – Исходя из той информации, которая у нас имеется, а также из логики и анализа, и если включить еще серые клеточки мозга, то можно догадаться, что Освальду Ли Харви пообещали в случае выполнения последнего важного задания кучу денег и спокойную жизнь. Ему также объяснили, что это задание суперважное и нужное. Для всей страны, для всего мира…

– Когда я читала его дневник, размышляла над ним, его поведением, меня поразило, что он был по жизни каким-то неприкаянным. Несчастливое детство, сплошные переезды с места на место, деспотичная властная мать… Те, кто взял его в оборот, умело использовали все его страхи и комплексы… Освальд, неуверенный в себе, ранимый, издерганный, увидел в этом возможность прославиться и стать чуть ли не национальным героем. Ему нужно было спасти Кеннеди, застрелив его убийц. И он повелся на это, его психика к тому времени была уже полностью контролируема.

– И что еще важней, – перебил ее Марк, – те, кто опекал Освальда со стороны советских спецслужб, были уверены, что он действительно будет стрелять в Кеннеди, и полностью сосредоточились на Освальде, тогда как он выступал в роли классической приманки-обманки. Им отвлекали внимание от событий, которые должны были произойти совсем в другом месте. Думается, что советские спецслужбы были уверены, что они полностью контролируют ситуацию и сумеют вовремя вмешаться, чтобы предотвратить покушение на Кеннеди. Действительность была куда суровей. Кроме того, Освальд Ли Харви отлично ложился на алтарь разжигания антикоммунистической и антисоветской пропаганды. Как же, президента застрелил тот самый тип, который побывал в Советском Союзе и проникся опасными идеями…

– Как ты? – внезапно повернулся Марк. – Я тебя не утомил?

Маруся поставила бокал на стол.

– Ты не обращай на меня внимания, Марк. Мне хорошо, – быстро проговорила она. Ей не хотелось, чтобы Марк решил, что она капризничает – то ей холодно, то ей жарко.

– Как это – не обращай? – весело удивился он. – А на кого мне тогда обращать внимание? На старушек в отеле?

Ей стало смешно.

– Нет, на старушек не надо.

Он подошел к ней, аккуратно, бережно, словно разворачивая хрустящую бумагу с подарка, снял плед. Поднял Марусю с кресла и прижал к себе.

– Я боюсь, что тебе не очень-то приятно все это слушать…

Она слабо шевельнулась в его объятиях. Марк пах морем, солнцем и еще медом. Или это был запах вина? Но при чем здесь вино? Это пахло летом…

Маруся закрыла глаза и улыбнулась. Он поцеловал ее в кончик носа.

– Может быть, пройдем прогуляемся? Проветримся. Я вообще люблю гулять пешком.

– Ты? Марк? – не поверила своим ушам Маруся. – Я думала, что ты прирожденный автомобилист. И представляю тебя только в автомобиле. Никак иначе. Ты всегда о марках авто говорил с таким придыханием, как о… – она осеклась.

– Как о любимой девушке? – закончил Марк. – Ты права… Но здесь другое. И вообще я – другой. Не такой, каким ты меня представляла. У каждого человека несколько лиц, которые он меняет время от времени. Но это не двуличие и не трехличие. Или как там назвать еще… Просто иногда удобно показывать какую-то часть тебя – ту, какую от тебя ждут. Искренность – она ведь наказуема. А на самом деле я люблю гулять, особенно по парку. Быстрым шагом. Не медленным, а именно быстрым, рассекая воздух, в такт ветру… И чтобы ветер шумел в волосах. А гулять по берегу моря – вообще красота! Еще и море шумит в волосах.

– Марк, да ты романтик!

– Ты думала, что Варкушин – черствый и грубый? Да, я романтик в душе. Только не будешь же это каждому показывать…

– Не будешь, – согласилась Маруся.

Хотя еще недавно она была другой. Жила слишком нараспашку, слишком напоказ. И это неправильно. Надо жить тише. Жить для своих. Не для всех. Не пускать каждого в свой внутренний мир. Пусть тот, кто претендует на него, сначала пройдет проверку, тест. А то жить с протянутыми ладонями и распахнутым сердцем – страшно. Страшно и неудобно… Как это было с ней еще недавно. Когда она с Костей… И тут же ярость взметнулась в ней. Нет! Она больше не будет его вспоминать. Никогда. Он – это прошлое!

Она вцепилась в Марка и прошептала чуть слышно:

– Продолжай!

– Мы же хотели прогуляться… Там и продолжим. На улице.

Через несколько минут они вышли из гостиницы.

– Ветер здесь знатный, – сказал Марк, поднимая воротник ветровки.

– А мне нравится!

Они пошли к центру города.

– Освальда вели прямиком к гибели, а он был уверен в обратном – что он идет к славе. Советские спецслужбы думали, что у них все под контролем и роковой выстрел сделан не будет. Они сумеют его предотвратить. Или сообщить кому надо. И представить все как неудавшееся покушение. Мы же не знаем до конца игры шпионов, эти игры разума, которые они затевают между собой… Освальд все больше и больше отдалялся от жены Марины, что тоже являлось частью игры.

Маруся остановилась, Марк посмотрел на нее.

– А его фотография с ружьем – вообще песня! – тихо сказала она.

– Документальное свидетельство агрессивности и настроя будущего убийцы президента Кеннеди. Вот он, полубезумный Освальд, готовый стрелять в любой момент. И как же вовремя потом обнаружили эту фотографию. Все та же Рут Пейн, тесно связанная с Мореншильдом. Ты прав, все эти детали, мелочи… Паутина вокруг Освальда затягивалась все туже. Замечал ли он это? Судя по всему, совсем дураком он не был. Но поверил тому, что впереди его ждет САМОЕ ГЛАВНОЕ ЗАДАНИЕ, после которого он сойдет со сцены и заживет нормальной частной жизнью…

– Попал в сети, – тихо откликнулась Маруся, уворачиваясь от ветра. Ей нравилось бродить просто так вместе с Марком, слушать его. Перед ней разворачивалось удивительное полотно одной из драматичнейших страниц истории.

– Вряд ли на него всерьез делали ставку в деле убийства. Не тянул Освальд на роль хладнокровного киллера, да и стрелком был никудышным. С самого начала он был одновременно и жертвой, и «завесой прикрытия» других дел и событий. Был приманкой-пустышкой, которая отвлекала внимание от настоящего заговора. Это и не секрет, что внутри спецслужб идет конкурентная борьба, постоянная дезинформация с помощью агентов-«кротов», а также двойных и тройных агентов. И все это контролировалось на самом верху американских спецслужб. А низы, возможно, тоже были дезинформированы. Так было лучше для дела. Для устранения Кеннеди. Никто никогда не поверит, что убить президента возможно без участия спецслужб. В версию об одиночке Освальде Ли Харви никто всерьез и не верил, несмотря на гигантские усилия пропагандистской машины. Зайдем в кафе? Выпьем по чашке кофе, а то у тебя руки замерзли.

– Они всегда мерзнут, – сказала Маруся. – При любой погоде.

– Теперь я их буду согревать…

Марк взял ее за руку.

– Может быть, завтра посмотрим на берег розового гранита. Красивейшее место.

– Ты там тоже был? – В ней шевельнулся червячок ревности. Маленький, слабый, но ревности. Трудно отделить любовь или ее зарождение от чувства собственности. Ведь хочется, чтобы любимый человек принадлежал только тебе одной…

– Был. И один, – улыбнулся Марк, словно предвосхищая ее вопрос или угадывая мысли.

Маруся вспыхнула.

– Я не о том, – сказала она, освобождая руку. Еще не хватало, чтобы он подумал о ней как о девушке, которая устраивает сцены ревности на пустом месте.

– Я знаю. Просто хочу сказать, что был там один. А теперь хочу показать эти места тебе. Разделить их с тобой. Если ты, конечно, не против.

– Не против. А когда мы туда едем?

– Завтра с утра.

– Кстати, Катя прислала мне письмо. Пишет, что все в порядке. Может быть, мы когда-нибудь навестим ее в Австралии, когда она туда переедет?

– Может быть, – улыбнулся Марк.

Ветер был прохладным. Но эта прохлада освежала и бодрила. Ветер пел в Марусиных волосах, и она чувствовала себя счастливой.

– Марк! А ведь ты не все рассказал мне из того, что понял в этой истории.

– Конечно, не все, – сразу откликнулся он. – Остальное на десерт, то есть на потом. Информацию нужно выдавать дозированно.

– А откуда пошло название «Берег розового гранита»? Или это тоже дозированная информация?

– Ничуть. Но здесь тот же принцип: всему свое время, – улыбнулся Марк. – И ничего не поделаешь.

– Зато я определенно знаю, чему сейчас время. На горизонте вырисовываются кафе и магазин.

* * *

Маруся и Марк лежали в темноте, их руки переплелись. За окном простиралась угольно-черная ночь, и где-то далеко раздавались тихие звуки ночного города.

– Ты спишь? – спросил Марк.

– Нет. Думаю.

– О чем?

– Обо всем…

– И я…

– Странно…

– Да.

– Я хочу тебя спросить, Марк.

– Давай все разговоры – завтра…

И он закрыл ей рот поцелуем. В темноте его глаза блестели влажным, печальным блеском.

– Марк, я ужасно рада!

– И я…

И прежде чем провалиться в томительное блаженство, она вспомнила одну фразу: «Жизнь – коротка, но в ней есть длинные ночи»…

Раннее утро было молочно-розовым, прохладным.

– Еще по чашке кофе?

– Давай!

Он выглядел сосредоточенным и деловым, словно собирался не на прогулу, а в офис на переговоры. На подбородке был свежий порез.

– Торопился? – Маруся дотронулась до красной полосы пальцем. Но Марк ничего не ответил.

Они вышли из отеля. Доехали до берега за полчаса и вышли из машины. Им предстояла пешая прогулка. Марк шел впереди, Маруся следом. Присели на камни и долго смотрели на океан.

– Пора теперь перейти ко второй части, – мягко проговорил Марк. И теперь Маруся поняла, почему он был так строг и сосредоточен. Эта часть касалась непосредственно ее бабушки, Елизаветы Федоровны, и ее самой, Маруси… Волна нежности обдала ее с такой силой, что ей стало трудно дышать, Маруся стиснула пальцы Марка.

– Начинай, – прошелестел ее голос.

– Когда Кеннеди победил на выборах, стало ясно, что это яркий, многообещающий политик, способный перевернуть мир. В СССР заволновались, для более подробного изучения Джона Кеннеди была создана группа из специалистов, причем там были не только разведчики, аналитики, но и специалисты по истории, психологии… Была привлечена и твоя бабушка.

– Да, я уже поняла, но почему она? Бабушка была так молода, не имела никакого опыта. Она была неподготовленным специалистом.

– Так же, как и Виолетта Сергеевна. Но дело не в этом, а в том, что есть такое понятие, как «дремлющие гены». Хотя большинство людей относятся к этому скептически, на самом деле в генетике еще много белых пятен, и механизм функционирования тех или иных генов в разных поколениях не изучен до конца. Так же, как «родовая память».

– Моя прапрабабушка училась в Сорбонне у знаменитого мистика Папюса.

– Вот видишь… это не могло не записаться в «ленте» рода. Если мы внимательно просмотрим историю СССР, то увидим, что Советы привлекали к сотрудничеству в сфере науки, искусства, технологий старых спецов, понимая, что без них невозможно стать державой номер один.

Я давно, с детских лет увлекался историей. На самом деле в ней масса загадок, которые не разгаданы до сих пор… В твоей бабушке увидели потенциал, возможность раскрыть загадки там, где обычные люди бессильны. Строго говоря, она могла сочетать научные данные с тем, что называют «предвидением», «интуицией», «внутренним зрением»… – Марк помолчал, а потом продолжил: – Была создана группа, которую условно можно назвать «Кеннеди». Они же занимались впоследствии изучением дневника Освальда Харви. Игорь Мятлев входил в эту группу. В этот штаб, или аналитический отдел, назвать можно как угодно, входили люди разных специальностей, но они были объединены одним делом – рассматривали «Кеннеди», его клан, эпоху, окружение, Ли Харви с разных точек зрения. Все эти документы… – Он замолчал, а потом взял камешек и кинул в воду. Камешек подсек волну и упал на дно…

– Эти документы остались. За ними и велась охота.

Маруся тоже взяла гальку и кинула в воду. Камешек упал с легким плеском, недалеко от берега.

– Алекс, то есть Эдуард Корольков, передал эти документы моей бабушке. Помнишь, Игорь Мятлев нам успел сказать об этом. Он понимал, что в любой момент разведчиков могут засветить. И хотел подстраховаться. Поэтому и передал документы человеку, которому доверял. То есть моей бабушке.

Маруся замолчала. Марк поднялся и подошел ближе к воде.

– Она, в свою очередь, посчитала, что лучше поделиться со своей подругой, с которой вместе работала, – сказал Марк, стоя к ней спиной. – Так, по ее мнению, было надежней. И если что-то случится с ней, то часть документов сохранится в другом месте. И так как эти материалы обладали убийственной информацией, то женщины решили их не копировать, а разделить. А если кто-то посторонний найдет их, то полной картины не восстановит: в его руках будет только часть материалов. Они все продумали.

По телу Маруси прошла дрожь. Она вдруг поняла, что мировая история гораздо ближе, чем это кажется на первый взгляд. Ее родная милая бабуля была причастна к самым захватывающим тайнам века и хранила эти тайны, ни разу не обмолвилась о них Марусе. Она не хотела ее беспокоить Она ее любила.

Маруся всхлипнула. Марк подошел к ней и снова сел рядом. Она прижалась к Марку.

Ветер взметнул ее волосы, и прядь упала на лоб.

– Продолжать? Или оставить?

– Продолжай! Пожалуйста…

– Именно твоя бабушка высказала мысль, что Джон Кеннеди и его предки, возможно, принадлежат к клану шотландских Кеннеди. И это меняло всю картину полностью. Здесь прослеживается связь с древними мистериями, чашей Грааля… В это сложно поверить, но ведь в последнее время и наука признает, что не все можно в нашем мире объяснить с помощью сухих фактов и логики. А интерес к этой теме недавно возник вновь на волне популярности «Кода да Винчи» и других книг Дэна Брауна. Твоя бабушка, Елизавета Русакова, ездила в Шотландию и встречалась с Хелен. Они разговаривали и обсуждали это… Итак, группа, работавшая по Кеннеди, распалась. Свою задачу на тот момент она выполнила. Но отец Мятлева решил сохранить документы, потому что понимал, что они могут частью пропасть, частью исчезнуть при очередной смене власти или руководства разведки. Там тоже существуют свои игры. Что-то из документов было копиями, что-то оригиналами… Он вообще решил исчезнуть, выйти из игры. Для этого провернул инсценировку собственной гибели и скрылся в Лондоне под другой фамилией. Как говорится на языке разведчиков, под другой легендой. Вместе со всеми документами. А Елизавета Федоровна и Виолетта Сергеевна вернулись к своей обычной жизни. С них взяли подписку о неразглашении… Но они и сами хорошо понимали, что им грозит, если они нарушат молчание. Другие члены группы, видимо, тоже вернулись к своим прежним обязанностям. Когда наступила эпоха перестройки и спецслужбы подверглись атаке со всех сторон, над документами нависла опасность. А бывший разведчик Алекс решил, что он в безопасности. Он сменил имя-фамилию, сделал себе пластическую операцию. Осев в волжском городе, решил заняться политикой и выдвинуть своего сына в мэры.

– Как же он всполошился, – вставила Маруся, – когда я вдруг решила в предвыборной кампании его сына задействовать имя Кеннеди. Он не знал, что и думать! Он устроил мне разнос по полной и сказал, что отныне все свои идеи и концепции я должна предварительно присылать ему на просмотр. Рвал и метал.

– Теперь понятно, почему? Но в любом случае у тебя и у Королькова жизнь была веселенькой из-за конкурентов на политическом поприще. Никто не собирался пускать чужака в свой огород.

– Ты знаешь, – перебила Маруся, – сначала со мной профилактическую беседу провел некий Протасов, представитель старой гвардии. В этот же день на меня нападают… мне кажется, что это Корольков меня так предупредил. По-доброму, в кавычках. Мол, уматывай отсюда, девушка, вместе со своими проектами и концепциями и не путайся у меня под ногами. Хотя он сказал в последнем разговоре со мной перед тем, как я уехала в Москву, что это дело рук конкурирующей фирмы, то есть действующего мэра. Но только сейчас мне в голову пришла мысль, что вдруг он это все придумал, чтобы отвести от себя подозрения – раз и навсегда. Я же все знаю только с его слов…

– Могло быть и так, – усмехнулся Марк. – С этим старым перцем ничего нельзя знать наверняка.

– Я про себя звала его «Повелитель бурь».

Они замолчали. Солнце нежно окрашивало камни в розовый свет. Ветерок лохматил волосы.

– Интересно, вода теплая? – спросила Маруся.

– Нет. Здесь теплой воды не бывает в принципе. Атлантический океан.

– Жаль! Хотелось искупаться.

– И чего же? Даешь экстрим!

– Уговорил. Но не сегодня.

– Оттягиваешь неизбежное?

Маруся придвинулась ближе к Марку.

– Мы остановились на том, что на меня напали…

– Следующие события имели еще более жесткий оттенок. На тебя и сына Королькова было устроено покушение. Вы чуть не погибли в автокатастрофе.

Маруся шевельнулась, Марк крепко прижал ее к себе.

– Да, это был настоящий ужас. Корольков-старший вызвал меня к себе, и вот во время нашего последнего разговора, в очередной раз услышав от него слова, которые любила вставлять в разговоре моя бабушка, я заподозрила, что они были близко знакомы. В поисках ответов я рванула в Москву. К Виолетте Сергеевне.

Резким движением Маруся поднялась с камня. Сняла туфли и зашла в воду… Прохладная вода…

Марк подошел к ней…

– Продолжим?

– Продолжим, – эхом откликнулась Маруся. Вышла из воды и стала надевать туфли, балансируя на одной ноге. Марк поддержал ее.

– И вот каким-то образом произошел провал агентуры. Вскрылись имена людей – тех, кто работал по этому делу… По «Кеннеди». И все завертелось. Началась охота за людьми и документами.

– Первой жертвой стала Виолетта Сергеевна. Мой визит привел ее в шоковое состояние. Когда я показала ей фотографию, где был Алекс, еще молодой, до пластической операции, она не верила своим глазам… несмотря на «пластику», сходство, почти неуловимое, осталось. И поэтому он мне показался знакомым… Видимо, Виолетта думала, что Алекс давно в прошлом и залег на дно. И она никак не ожидала моего рассказа о нем, о том, что он не просто жив-здоров, но и активно участвует в общественно-политической жизни. Она позвонила кому-то, кто был связан с этой группой. Кому – мы уже не узнаем. И засветилась. Ее убрали в тот же день, точнее – в ночь. Переворошили все в квартире в поисках нужных документов. Вышли на меня… На мой след напали еще в Бретани. Когда я была с Катей, за нами уже вели слежку. Агент ждал Катю в лаборатории, но его случайно убил марокканец, торговавший наркотиками и который, по словам Кати, использовал для хранения лабораторию. Естественно – негласно и подпольно. На наш след напали, но у нас была небольшая фора во времени. Мы с Катей разъехались. Она скрылась в Африке, а оттуда собирается в Австралию. Я засекла слежку в отеле, но мне удалось ускользнуть от контроля. Я позвонила тебе, попросила о помощи…

– Думаю, они тебя потеряли. Дальнейшее известно.

– Но почему за этими документами идет такая охота? – спросила Маруся.

Волны накатывали на берег и обдавали их легкими брызгами.

– Группа подняла слишком много тем и вопросов, нити тянутся не только в прошлое, но и в будущее. Там есть данные и факты, которые могут сыграть против ныне здравствующих политиков. Мы же прочитали о связи Освальда Ли Харви с Джорджем Бушем-старшим. Возможно, там есть компромат и на других, кто сейчас творит на авансцене американской истории. А может быть, и не только американской. Эти материалы, обладающие убойной силой, нужны тем, кто вершит дела в мировом политическом закулисье, а всех причастных к событиям минувших лет хотят уничтожить…

– Значит, уже не осталось тех, кто знает все эти тайны?

– Кажется, мы с тобой живем в стране, где популярна фраза «рукописи не горят», – улыбнулся Марк. – Так что все возможно… Нам нужно отдать все материалы Людмиле, сестре Мятлева. Нужно возвращаться в Россию, в Москву…

– Побудем здесь еще какое-то время?

– Конечно!

– А как ты думаешь, что будет с Корольковым и его сыном?

– Что-то мне подсказывает, что вывернутся. Или скоро мы узнаем, что они исчезли, скрылись в неизвестном направлении. Такой старый лис, как Алекс, вывернется всегда…

Какое-то время они еще посидели, глядя на океан, а потом пошли гулять по берегу. Скалы имели самый причудливый вид.

– Много лет назад, – шутливым голосом завывал Марк, – еще в доисторические времена здесь было море, потом оно отхлынуло, и остались эти скалы. Как напоминание о том времени, когда здесь бродили динозавры, а затем – древние люди.

– Ой, Марк, – отмахивалась Маруся, – уморил! Древние люди, динозавры… А место и правда красивое, – согласилась она. – Волшебное…

Она подняла камешек и зажала в руке.

– Я возьму его на память.

– Ну конечно.

– А мы приедем сюда еще раз?

– Если ты захочешь, – улыбнулся Марк.

Прежде чем повернуться и уйти с этого удивительного берега, Маруся зажала в руке камешек и посмотрела на Марка. В его зрачках уже плавилось солнце, щедрое, но не жгучее, скорее ласковое, томительное. Волны, набегавшие на берег, пространство, расчерченное теплом и растрепанными от ветра облаками… Все такое высокое, вечное… Все люди, с которыми они столкнулись за последнее время, живые и тени, кого уже не было, словно растворились в этом пространстве, чтобы потом опять вернуться облаками, розовыми камнями, океаном. И все повторять опять и снова…

– Ох, Марк, – выдохнула Маруся, – я так счастлива, что просто… У нас с тобой сейчас седьмое счастье. Знаешь, у моей бабушки в комнате стоят семь слоников. И она всегда говорила, что нужно глядеть на слоников и загадывать желания. А на седьмого слоника нужно загадать счастье. Не расшифровывая, что в него входит. Я думала, что, когда буду счастлива, обязательно вспомню об этих словах.

Марк взял Марусю за руку. Солнце, плескавшееся на волнах, отражалось в их глазах, сумасшедших от счастья…

– Перед нами океан любви, – тихо проговорил Марк. – Что ж! Пожелаем нам счастливого плавания!

Эпилог

Мужчины не принимают легких решений.

Роберт Кеннеди

США. Даллас.

Склад школьных учебников.

22 ноября. 1963 год

Он поднялся наверх и быстрым взглядом окинул присутствующих. Слабак Ли однажды сказал, что его дразнили «кроликом Оззи». Он и был таким – кроликом, запуганным и никчемным. Обычным парнем, попавшим в необычный переплет. Его долго вели, но сегодня все должно закончиться. Так, как надо. Кеннеди будет жив, а неудавшееся покушение еще больше поспособствует его популярности. Президент – молоток, умный парень, при котором Америка пойдет далеко вперед.

– Алекс, ты? – шепчет Освальд.

– Я! Все в порядке, герой.

– Я так рад, – взволнованно говорит кролик Оззи.

– Чему?

– Что скоро все закончится. Я получу много денег, и мы с Мариной наконец-то заживем по-человечески. Мы уедем в другой город, а может быть, и в другую страну. А я правда стану героем?

– Конечно! Не сомневайся!

– Алекс! Если что… Мой тайный дневник спрятан… – он торопливо называет место. – Там все записано. Я хочу передать его тебе, он мне уже не нужен. Я начинаю новую жизнь.

– Хорошо, – кивает Алекс.

Освальд сжал винтовку крепче. Вот сейчас раздадутся неудачные выстрелы. Выстрелы мимо. Со стороны это будет выглядеть как попытка убить президента. Другие люди ликвидируют, в случае необходимости, еще одного стрелка-неудачника, если это потребуется. Покушение на Кеннеди будет сорвано.

Он стреляет. Как и полагается – мимо. Рядом тоже стреляют. И Алекс смотрит вниз и не верит своим глазам. Голова президента резко дергается вперед, а потом – назад. От его головы отлетает кусок прямо на бампер «Линкольна». За этим куском черепа лезет Жаклин…

Алекс ничего не понимает. Кеннеди – убит?! Но они же все выполнили как надо! Почему же план сорвался? Почему? Он кусает губы, и ему, хладнокровному человеку-легенде, хочется впервые в жизни плакать. Что случилось? Их все-таки обвели вокруг пальца? Они, разведчики, сражались друг с другом, и их разведка проиграла! Они не смогли уберечь Кеннеди. Противоположная сторона отвлекала до последнего, а снайперов расположили в другом месте? Алекс прикидывает расстояние. Да, стреляли с того травяного холма. А их просто использовали как прикрытие. И где же они совершили ошибку? Ему все это кажется дурным сном. Сейчас он закроет глаза, и все будет как десять минут назад. И все еще можно переиграть. А лучше перенестись на полчаса назад, тогда у него будет время добраться до того тайника на холме и ликвидировать засевших там людей. Без проблем. Ах, если бы он мог перемотать ленту времени!

Но это невозможно. Непоправимое случилось. Джон Кеннеди убит. Вокруг машины шум, возня телохранителей, вдову президента запихивают обратно в автомобиль.

Джон Фицджеральд Кеннеди, тридцать пятый президент США, – мертв! Мертвее не бывает. А это значит, что теперь история пойдет совсем по-другому… И его жизнь тоже…

В эту самую минуту, прежде чем Алекс скрылся и оставил кролика Оззи в покое уже навечно, перед ним с космической скоростью размоталась лента его будущей жизни.

Ему придется бежать из Америки. А потом, через много лет, осесть в России, совсем под другим именем. А потом снова бежать, но уже в глубокой старости. Бежать из России. И закончить свою жизнь в другой стране. Но если бы кто-то сказал, что он чокнутый или провидец, то Алекс бы ответил, что здесь нет никакой его заслуги; просто однажды его отправили к одной шотландской даме, обладавшей даром ясновидения, и она все это предсказала, когда была в трансе. Он тогда сопровождал Лизу Русакову. Ему было дано такое задание – сопровождать ее.

И он не знал – благодарить Хелен или ужасаться открывшейся перспективе. Вот только сегодняшний день она предсказать не могла. Или не захотела.

Он возьмет тайный дневник Освальда Ли Харви, присоединит к нему другие материалы, сделает копию. Отправит Лизе. На сохранение. Между ними возникло чувство. Но он не мог, не имел права… Она поняла, и его просьбу сохранить материалы она выполнит. Он был в этом уверен…

И последнее, что он мог сделать для этого кролика Оззи, для своей разведки, для того, чтобы вставить проклятым американцам палки в колеса, – это послать Освальду последние сигналы, чтобы тот не сдавался, чтобы отрицал свою причастность к убийству президента. И это здорово смажет им всю картину. Потому что они хотели, чтобы Освальд признался в том преступлении, которое не совершал.

Это была битва двух стран, двух разведок – советской и американской. Они проиграли. И не смогли выполнить свою задачу – уберечь Кеннеди. Но и Америка проиграла, потому что больше никогда у нее не будет такого золотого шанса выйти на новый грандиозный виток развития.

Америку ждал золотой век, процветание. Но она выбрала другой путь.

Алекс подавил вздох и еще раз окинул взглядом пространство, людей внизу, толчею, состоявшееся убийство. Он словно пытался вобрать, впитать в себя этот жаркий солнечный день в Далласе. 22 ноября 1963 года.

День, который навсегда изменил развитие мировой истории.

Content

Екатерина Барсова
Грааль клана Кеннеди

Часть первая Петля прошлого

Пролог

Глава первая Обратный отсчет

Глава вторая Письмо неизвестному адресату

Глава третья Тот, кто приходит после

Глава четвертая Урок любви и ненависти

Глава пятая Мосты в никуда

Глава шестая По следам теней

Глава седьмая Стальная бабочка

Часть вторая Истоки легенды

Глава восьмая Грот изумрудного дракона

Глава девятая «Сегодня будет не страшно!»

Глава десятая Соль и мед вересковых пустошей

Глава одиннадцатая Тайна в его руках

Глава двенадцатая Седьмое счастье

Эпилог