Валерия Вербинина

Ледяной сфинкс

Памяти моей матери

Пролог

Он взбежал по лестнице. Не постучав, вошел в дверь.

За дверью его уже ждали.

– Это произойдет первого марта, – выпалил он.

– О чем вы говорите? – изумился находившийся в комнате человек.

Вошедший перевел дыхание. Торопясь на встречу, он почти бежал, и в боку у него теперь кололо, отчего пришла досада на себя за свою слабость.

– Заговорщики все подготовили, изучили его привычки, – горячо продолжил мужчина. – Первого марта… У них во дворце свой человек, его зовут Грановский, там у него другое имя… И этот человек все им рассказал. Да они и сами вели наблюдение… Первого марта будет воскресенье, он должен быть в Михайловском манеже на разводе караулов гвардии. Потом должен вернуться в Зимний дворец, и у него только две дороги, вы понимаете, о ком я говорю…

– Вы волнуетесь, – участливо произнес собеседник. – Может быть, вам лучше сесть?

Но вошедший только упрямо покачал головой.

– У нас мало времени. Я все узнал… все, что мог. Куда бы он ни поехал, его будут ждать. На Малой Садовой улице заговорщики сняли помещение в подвале… хотят устроить взрыв, если он будет ехать мимо в карете. А на другой дороге, на Екатерининском канале, его будут ждать несколько человек с бомбами. Это чудовищно, просто чудовищно…

– Прежде всего я прошу вас успокоиться, – внушительно проговорил человек, показавшийся в комнате, – и сесть, потому что мне трудно разговаривать с людьми, когда они стоят.

Прибывший сел. По опыту он уже знал, что его собеседник будет задавать множество уточняющих вопросов, так что и в самом деле не имело смысла оставаться на ногах. Колотье в боку прошло, но на смену ему явилась мучительная тоска и еще какое-то тягостное чувство, которое мужчина затруднялся определить. Впрочем, в эти дни, полные тревоги, он почти забыл о том, что есть и другие чувства, благодаря которым мир окрашивается в светлые тона. Может быть, потом… Потом, когда все кончится. А кончиться все должно хорошо, он был уверен.

– Мне хотелось бы узнать, насколько верны ваши сведения, – проговорил собеседник, устремив на него пытливый взор.

– Я готов рассказать вам все, что знаю, – поспешно ответил прибывший.

– Начнем с Малой Садовой. О какой именно квартире идет речь?

– Этого я пока сказать не могу. Одно знаю точно: найти ее будет легко. Это подвал, откуда заговорщики прорыли подкоп, который собираются заминировать. Для того чтобы не привлекать внимания, они сделали вид, что намерены торговать сырами.

– Хорошо, – пробормотал его собеседник, – очень хорошо. А что-нибудь еще вам известно?

Мужчина немного подумал.

– В подвале должны проживать двое – человек, похожий на купца, и особа, которая выдает себя за его жену. Их имена, к несчастью, мне неизвестны. Если я их узнаю…

– Хм, – задумчиво протянул его собеседник, – вряд ли это что-то изменит. Как я полагаю, они все равно поселились по подложным бумагам… А что с Екатерининским каналом?

Посетитель глубоко вздохнул и начал объяснять:

– Если карета отправится через канал… Там поворот, и кучеру придется придержать лошадей, те пойдут почти шагом… Тогда они и начнут бросать бомбы. Число убийц пока мне неизвестно, но, скорее всего, их будет не менее трех… Если бомбы не сработают или император не пострадает, заговорщики решили, что еще один из них будет стоять с кинжалом наготове. Этот человек должен будет броситься к карете и заколоть его величество.

– Равальяк, – усмехнулся собеседник.

– Что, простите? – удивленно вскинулся прибывший.

– Так Равальяк заколол когда-то Генриха IV, французского короля, – пояснил человек в комнате, иронически улыбаясь. – Похоже, наши господа учитывают уроки истории, вам не кажется? Хотя у Равальяка не было ни бомб, ни динамита…

– Безумцев необходимо остановить, – прошептал посетитель.

Беспокойство, внезапно понял он, вот какое чувство тяготило его сейчас. Тяготило настолько, что хотелось поскорее уйти из этого дома, уйти и не видеть пыльную скатерть на столе, часы, которые давно не заводили, старую мебель и умные глаза собеседника, сидящего напротив. За окнами прогрохотала карета, и осведомитель невольно поежился.

– Нам нужны имена и адреса, – сказал ожидавший его здесь человек. – Вы их знаете?

– Да, знаю, – хрипло проговорил мужчина. – Не всех, но многих. И самое отвратительное, что среди них есть и женщины.

– Мы о них позаботимся, – улыбнулся собеседник. – Как и о вас…

Ничего не понимая, прибывший поднял глаза – и успел заметить боковым зрением метнувшуюся к нему тень. Осведомитель вскочил с места, однако было уже поздно. Тугая петля охватила его горло и стала душить.

Человек в комнате равнодушно отвел взор. За окном проехала еще одна карета. Мимо окна промелькнуло что-то белое – это с крыши покатился пласт снега. Ком рухнул в сугроб, взметая снежную пыль, и только тогда осведомитель обмяк в руках того, кто душил его.

– Готов, – доложил убийца, опуская труп на пол.

Не глядя на тело, нелепо распростертое на полу, незнакомец, сидевший за столом, поднялся и сделал шаг к двери. Он знал, что эта жертва необходима для блага его дела, но все равно ему было немного не по себе. Как, впрочем, знал и то, что уже назавтра думать забудет о человеке, вверившем ему свою жизнь, – о человеке, которого он так страшно и так обыденно предал.

– Убери его вниз, – распорядился незнакомец на прощание. – Ни к чему ему оставаться здесь. Потом увези куда хочешь, лишь бы подальше отсюда.

Он кивнул убийце, и дверь за ним захлопнулась.

Глава 1

Нить судьбы

– Эй, красавчик, хочешь погадаю?

Александр Корф остановился.

Перед ним, упершись кулаком в бок, стояла молодая цыганка в широкой шубе, явно сшитой на кого-то другого, кто был раза в два, а то и три крупнее нынешней хозяйки. Из-под шубы виднелись край пестрой юбки, расшитой нестерпимо яркими цветами, и красные стоптанные сапожки. Верхняя пуговица шубы, несмотря на мороз, была расстегнута, и Александр видел, как сверкают на голой смуглой шее ожерелья, унизанные монетками, и тяжелые золотые цепи. Мех шубы был косматый, кое-где уже порядком вытертый. Похоже, шубу сшили из шкуры волка, и, судя по всему, зверь успел на своем веку порядочно побегать, прежде чем получил справедливое воздаяние за украденных овец и задушенных ягнят. Впрочем, возможно, бегать пришлось вовсе не ему, а хозяйке шубы, которая как раз в это мгновение стояла, нахально скаля зубы, и рассматривала Александра с неподдельным интересом.

– Так как, красавчик?

Если Александр и ненавидел что-то больше всего на свете, то именно фамильярность и разговоры о его внешности, в которой сам не видел ничего особенного. Он смерил нахалку ледяным взором и собрался продолжить свой путь. Но избавиться от цыганки оказалось не так-то просто. По блеску его глаз та тотчас же поняла, что совершила ошибку, и приняла самый покорный, самый подобострастный вид.

– Господин офице-ер! – жалобно, нараспев протянула она.

Александр сделал два или три шага прочь, однако цыганка забежала вперед и сделала такое движение, словно намеревалась схватить его за рукав. После фамильярности и разговоров о внешности Александр больше всего не терпел, чтобы его трогали незнакомые люди, и поэтому вновь остановился.

– Господин офицер, – горячо зашептала цыганка, заглядывая ему в глаза, – позвольте вам погадать… пожалте ручку…

Она говорила еще что-то, обычные слова, какими зазывают прохожих ее соплеменницы, и едва не взяла его за руку, но Александр отстранился.

– Тебе нужен мой кошелек? – напрямик спросил он.

Цыганка приняла обиженный вид.

– Господин офицер! Ну что ж такое… такой красивый господин… Ну зачем напраслину-то взводить? Мы люди честные… и гордые…

Каждое новое слово было вызовом здравому смыслу. Гадалка, очевидно, почувствовала это и тряхнула головой так, что зазвенели сережки в ушах.

– Я и без денег могу сказать, что тебя ждет, – сказала цыганка неожиданно, с острым любопытством всматриваясь в его лицо. – Ты кого-то потерял.

– Никого я не терял, – равнодушно откликнулся Александр.

– Но то, что ты найдешь, гораздо лучше, – добавила цыганка. – Ты сегодня встретишь свою жену.

Александр усмехнулся. Как, оказывается, просто открывался ларчик: на самом деле «великая предсказательница» прекрасно осведомлена о его жизни и, уж конечно, не оставила без внимания тот факт, что он помолвлен с княжной Гагариной. Кроме того, как раз сегодня Александр зван в дом к ее родителям, где наверняка должен встретить свою невесту.

– И это все? – иронически спросил он. – Я-то думал, ты мне что-нибудь поинтереснее расскажешь. О том, что я женюсь, мне уже давно известно, представь себе!

И, смерив горе-предсказательницу насмешливым взглядом, шагнул прочь.

– Постой! – крикнула цыганка вдогонку. – Туча за тобой ходит… черная-черная! Опасность тебе угрожает, понимаешь? Большая опасность!

Судя по всему, гадалка поняла, что ее раскусили, и решила действовать иначе: нагнать страху. Александр обернулся.

– Что, это и есть твое предсказание? – задорно воскликнул он. – Глупая ты! Радость надо предсказывать. И счастье. А за несчастья, которые мне угрожают, я не дам ни гроша. И никто другой не даст!

И, посмеиваясь, Александр удалился. Цыганка топнула ногой и обескураженно посмотрела ему вслед. Но тут заприметила молодого человека, по виду явно не бедствующего чиновника, и, звеня сережками, бросилась на штурм.

– Господин! Дозвольте погадать!

А барон Александр Корф тем временем продолжил свой путь и вскоре был уже возле Зимнего дворца. Золотисто-розовый[1] дворец с белыми колоннами блестел в свете февральского солнца и был так хорош, так ослепителен, что Александр окончательно уверился в том, что все предсказания на свете – чепуха, а предсказатели и того хуже.

Взглянув на часы, он убедился, что до его смены остался еще час с лишним, и совершенно успокоился. От природы Александр был пунктуален и не любил опаздывать куда бы то ни было, пусть даже и на службу, которая для людей его круга являлась чистой формальностью.

Часовой отдал ему честь, и барон Корф, миновав ворота, оказался во внутреннем дворе, где стояло несколько карет с гербами на дверцах, суетились лакеи и притоптывали на месте кучера, которые озябли, поджидая хозяев. Из ноздрей лошадей шел пар, благородные животные перебирали ногами и шумно вздыхали.

Александр по привычке скользнул взглядом по гербам на дверцах, тотчас же определил, кто и, возможно, зачем наведался сегодня во дворец. Карета князя Репнина – это, наверное, старая княгиня приехала просить о месте фрейлины для своей некрасивой незамужней дочери. А вот карета графа Панина, сын которого недавно проигрался в пух и прах… Но, уж конечно, не из-за этого граф явился ко двору, а потому, что молодой повеса вдобавок ко всему ухитрился жениться не понять на ком. Чуть ли не на дочке трактирщицы, да-с! Скандал в обществе разгорелся нешуточный, и государь запретил молодому графу показываться ему на глаза. Хотя сам император Александр II, если вдуматься, тоже не без греха. Еще при жизни императрицы Марии сошелся с княжной Долгорукой и детей от нее прижил, а едва жена закрыла глаза, тайно женился на любовнице. А вот карета действительного тайного советника Волынского – настолько тайного, что никто, собственно, не знал, для чего он занимает столь высокое место[2]. Интересно, зачем старый лис явился сегодня во дворец? Уж не готовится ли в Европе очередная война?

– Все спокойно? – спросил Александр у очередного часового, который охранял вход в здание дворца.

– Так точно, ваше благородие, – отвечал тот.

Когда барон вошел внутрь, настенные часы начали бить – и умолкли. Мимо прошмыгнул старый лакей с поджатыми губами, который нес поднос с пустыми чашками, другой лакей помог снять шинель. Скрипнула дверь, потом еще одна. Какой-то генерал…

– А, Александр Михайлович! Как здоровье вашего батюшки?

Барон Корф нахмурился… Еще он не любил досужие расспросы, до которых особенно охочи женщины. Но, бывает, и старые военные тоже дают маху. Что им за дело до его отца? В отставке, скрипит себе помаленьку на пенсии в своем имении недалеко от Петергофа. Скучный человек, хоть и генерал, да и всегда был таким. Ну кому он нужен, в самом деле?

Но Александр был, помимо всего прочего, и хорошим сыном. И поэтому почтительно ответил, что отец находится в имении, много гуляет, думает написать мемуары (старший Корф думал их написать уже лет десять, не меньше, но так и не сочинил ни строчки).

– Горюет небось по прежним-то временам, – вздохнул случайный собеседник.

Молодой человек мог ему ответить, что генерал Корф так устроен, что не горюет решительно ни по чему на свете. Сколько Александр помнил отца, тот всегда мог отлично устроиться в любых обстоятельствах, после чего благополучно забывал обо всем, что находилось за пределами его маленького мирка. Сам Александр данного качества был начисто лишен.

– Простите, Василий Андреевич, дела…

В тоне его при желании можно было прочитать: да, горюет генерал Корф, что остался не у дел, но сын ни за что этого не признает. И собеседник его невольно укрепился в мысли, что генералу Корфу чертовски повезло с сыном – прекрасно воспитанный молодой человек, и невеста у него достойная, деньги не проматывает, ни в каких скандальных историях не замечен…

– До свидания, юноша. Батюшке мой привет передавайте!

Александр покинул словоохотливого генерала и собирался уже юркнуть на боковую лестницу, которая вела прямиком в служебные покои, где можно было без помех передохнуть, почитать книгу или написать письмо. Однако своим острым взором увидел, что сверху по заветной лесенке идут еще двое бывших сослуживцев его отца. Молодой человек облился холодным потом, поняв, что ему вновь придется рассказывать про мемуары и превосходное здоровье батюшки, а потому быстрым шагом удалился. В конце концов, в покои можно пройти и иным путем.

Он миновал анфиладу комнат, где на стенах висели портреты государей и в лучах февральского солнца тускло поблескивала пыльная позолота, и вышел к другой лестнице. Здесь генералов уже не было, зато нашлось кое-что поинтереснее.

Вниз по ступенькам спускалась девушка, тоненькая, белокурая и прелестная. Судя по всему, она находилась в превосходном расположении духа, потому что ее лицо сияло, а губы улыбались, и при взгляде на эту улыбку вас так и подмывало улыбнуться в ответ. Следом за девушкой, почтительно отставая от нее на пару ступеней, двигался дворцовый лакей Козьма, и если обычно он подагрически топал ногами, то сейчас скользил неслышно, как балерина.

– Сюда, сударыня, – прошелестел он учтиво. Похоже было на то, что Козьму приставили к незнакомке, дабы та не заблудилась.

Девушка подняла голову и увидела, что навстречу ей поднимается молодой офицер, красивый, но до невозможности надутый и деревянный, как какой-нибудь англичанин. По крайней мере, здесь, на мраморной дворцовой лестнице, он производил именно такое впечатление.

Девушка прошла мимо, не удержавшись, впрочем, от улыбки, – настолько нелепым и чопорным ей показался офицер. А через несколько ступеней и вовсе забыла о нем.

Что же до Александра, то он видел следующее.

Девушка, которую молодой барон Корф никогда прежде не встречал во дворце, выскользнула из-за поворота лестницы. Незнакомку сопровождала какая-то тень в одежде лакея, но в то мгновение Александр вовсе не обратил на это внимания.

Незнакомка подняла голову, и из-под черных ресниц прямо ему в душу посмотрели карие глаза. В следующее мгновение в глазах заплясали смешинки, похожие на золотистые озорные огонечки, и с Александром произошло то, что вообще-то очень редко с ним случалось, – он смутился. Но у него все же хватило такта, чтобы посторониться, пропуская девушку.

Сверкнув глазами и улыбнувшись, та прошелестела платьем мимо и скрылась из виду в сопровождении лакея. И никто тогда не подозревал – ни девушка, ни Александр, ни даже цыганка с площади, – что этот взгляд, первый, которым они обменялись, останется с ним на всю жизнь и проследует за ним отсюда, из мраморно-золотого великолепия Зимнего дворца, через годы до самого конца – до чужого и чуждого Константинополя, где он будет умирать.

Глава 2

Нефритовый чертог

– Амалия Константиновна!

– Амалия!

– Племянница!

Горничная Даша всплескивает руками, мать всхлипывает и подносит к глазам уголок платка, дядюшка Казимир сияет, как фальшивая монета.

– Вернулась!

– Вернулась!

– Ах, моя дорогая! – И мать от избытка чувств заключает дочь в объятия, впрочем, стараясь при этом не помять ни ее, ни свое платья.

– Яков, вноси вещи… – распоряжается девушка. – Дядюшка! Вы бы помогли ему…

Все кончено, теперь она дома. Впрочем, дома ли? Унылое петербургское съемное жилье, окна смотрят во двор-колодец, а лестничная клетка так узка, что в голову невольно закрадываются мысли о самоубийстве. Денег в семье нет, нет совершенно, а тут еще дядюшка, который не привык ни в чем себе отказывать… Ну, ничего, она привезла хорошие новости, и отныне все будет совсем иначе.

– Тебя так долго не было! – сетует мать, заглядывая ей в глаза.

– Я послала вам телеграмму из Нью-Йорка. Разве вы ее не получили?

Нет, не получили. И мать, Аделаида Станиславовна, запинаясь, объясняет, что это же другая квартира… они ведь переехали – там, где жили раньше, плата была очень высока, и вот теперь…

Теперь кто-то начинает барабанить в дверь. И прорывается в дом, несмотря на то, что старый слуга Яков пытался не впустить незваного гостя. Впрочем, это вовсе не гость, а хозяин той квартиры, которую раньше снимала семья Амалии. Оказывается, что ее домочадцы банально сбежали оттуда, не заплатив.

Бывший домовладелец потрясает кулаком, грозит судом и кричит, что не позволит обирать честных людей. Судя по трем подбородкам и ширине его лица, честность вряд ли ему грозит, так что непонятно, ради кого он хлопочет.

Дядя Казимир, как всегда в щекотливых ситуациях, куда-то исчезает. Нет, он по-прежнему находится в комнате, но его не видно и не слышно точно так же, как если бы он укрылся под шапкой-невидимкой. Аделаида Станиславовна бледнеет. Вот, нате вам, – только что вернулась любимая дочь, и сразу же такое…

Но любимая дочь зовет горничную Дашу, та приносит сумку, из сумки вынимается новехонький бумажник русской кожи, а из бумажника – пачка денег.

– Мы вам должны, милостивый государь? Сколько?

Милостивый государь давится гневной тирадой. Глаза милостивого государя подергиваются масленой пленкой. Он потирает руки, бормочет, кланяется, просит прощения, мол, и в мыслях не имел никого обидеть. Еще три рубля и 10 копеек… Ах, теперь мы полностью в расчете! Позвольте ручку, сударыня… Если угодно, у него есть другие квартиры… Но Амалия обрывает его.

– Яков, проводи гостя!

И старый слуга с чувством огромного удовлетворения провожает домовладельца до дверей. Амалия оглядывается. Мебель старая, из обивки торчат лохматые нитки, потолок в трещинах… В душу закрадывается тоска.

Разве таким должен быть родной дом? Да и не дом никакой это вовсе, а так, скорлупа непонятно чьего существования, в которую они угодили по прихоти судьбы.

– Мы должны переехать отсюда, – объявляет Амалия. – Только сначала рассчитаемся со всеми…

Дядюшка Казимир издает какой-то булькающий звук. Но сестра опережает его.

– Моя дорогая… – осторожно спрашивает Аделаида Станиславовна, заглядывая дочери в глаза. – У тебя по-явились деньги? Откуда?

– Неважно, – отмахивается Амалия. – Главное, что они у нас теперь есть.

Мать морщит лоб. Спрашивает не совсем уверенно:

– Тебе заплатили в твоей… особой службе?

Амалия вздыхает. Ну да, есть такая служба, которая занимается… прямо скажем, особыми делами. Шпионажем, к примеру. Или другими, не менее интересными вещами. Сама Амалия попала туда совершенно случайно, разоблачив великосветского убийцу. Тогда девушке казалось, что ей предстоят захватывающие дух приключения, а вместо этого пришлось искать по всему свету картину Леонардо да Винчи, которую один мошенник продал сразу множеству государей, в том числе российскому императору. Картину Амалия нашла, а заодно и кое-какие другие картины того самого мошенника. И, поскольку никто ей не сказал, что делать с остальными картинами (а она, по правде говоря, и не спрашивала), перед возвращением на родину та их заложила. Впрочем, с возвращением пришлось повременить, потому что Амалия на несколько недель задержалась в Америке, и вот тут на нее обрушилось столько приключений, сколько иному здравомыслящему человеку хватило бы на всю жизнь[3].

– Это долгая история, – наконец говорит Амалия матери и глубоко вздыхает. – Очень долгая. Завтра мне надо ехать во дворец. А пока я хотела бы принять ванну. Даша! Я привезла из Парижа новые платья, одно из них, светлого шелка, подойдет для завтрашней поездки… Надо будет только кое-где его подогнать.

Амалия улыбается, распоряжается, дает денег Якову, чтобы тот купил еды, раздает привезенные подарки, и весь крошечный мир, состоящий из четырех человек, начинает вертеться вокруг нее. И у Амалии странное чувство – словно она маленькая девочка, а играет во взрослую, и все ей поддакивают, все ее слушаются. И даже дядя Казимир только что торжественно поклялся, что больше никогда не будет играть в карты. Впрочем, подобные клятвы он и раньше давал чуть ли не каждый божий день.

– Мама, я так понимаю, что слугам мы тоже задолжали? – спрашивает Амалия вполголоса.

И тут же, на месте, вручает жалованье Даше и Якову. И не только за прошлые два месяца, но и за месяц вперед.

Даша вспыхивает как маков цвет и приседает.

– Ты меня выручила, – шепотом по-польски говорит Аделаида Станиславовна дочери. – У нас совсем дела были плохи… и она еще отказывалась брать… Золотая девушка! А мне было неудобно, ты же понимаешь… У нее ведь поклонник объявился. Ну куда это годится, чтобы девушка совсем без денег была!

– Что за поклонник? – спрашивает Амалия.

– Студент! – Аделаида Станиславовна делает большие глаза.

– Вот как? А она знает, что студентам запрещено жениться?

В Российской империи с учебой дело обстояло строго. Власти (надо признать, не без основания) предполагали, что ученье и семейная жизнь – две вещи несовместные, как гений и злодейство. Да-да, господа, будьте так добры, сначала одно, а потом другое…

– Конечно, знает, – говорит Аделаида Станиславовна. – Да он и не скрывал. Очень, очень приличный молодой человек. И Даша ему нравится, по всему видно, нравится. По-моему, у него серьезные намерения.

– Это хорошо, – роняет Амалия.

От горячей ванны по всему телу волнами расходится тепло. На кухне что-то сладострастно шкворчит, и оттуда доносятся восхитительные запахи. Да уж, их Даша – настоящее сокровище, даром что совсем молодая…

Дзынь – напоминают о себе часы в форме лиры на мраморной подставке. Амалия бросает на них рассеянный взгляд. Часы Аделаида Станиславовна всюду умудряется возить с собой, куда бы семья ни переезжала. Они старые, эпохи не то Людовика XV, не то Людовика XVI, и вроде бы даже не слишком красивые, но это одна из вещей, которая прилепилась к ним и упорно не хочет их покинуть. Аделаида Станиславовна уверяет, что часы принадлежали еще деду Амалии – Браницкому. Деду, у которого были такие же, как у нее, Амалии, карие глаза с золотистыми искорками.

А впрочем, какая разница, принадлежали ли часы ему или это только маленькая семейная легенда. Просто есть часы, к которым Амалия привыкла с детства. И помнила, что они стояли в комнате отца, потом перекочевали к ее брату Константину, а потом… Потом и брат, совсем молодой человек, и отец умерли от чахотки. Тогда-то для семьи настали трудные времена.

Однако часы остались. И там, где эти часы, – ее дом.

Вокруг часов и надо выстроить новый дом. Где будет место и для нее, и для матери, и для Даши с Яковом, и – так уж и быть – для вечно холостого дядюшки, привычной обузы семьи.

Дядюшка Казимир семенит по квартире на цыпочках, и глаза у него – как у преданной собаки. Привычная обуза семьи далеко не глуп, и сейчас он нутром чует благоприятную перемену в своей судьбе. Раньше Казимир был уверен, что charmante Am élie[4] сделает блестящую партию и все их проблемы разрешатся сами собой. Блестящей партии не получилось, зато подвернулась какая-то особая служба с секретными заданиями, и после первого же из них ch ère ni èce[5] вернулась с кучей денег. О том, что будет, к примеру, после двадцатого задания, дядюшка боялся и помыслить. Он мог только подозревать, что семья будет жить в нефритовом чертоге и ходить по золотым полам.

По природе дядюшка Казимир принадлежал к той категории людей, которых принято называть никчемными, потому что они нигде не служат, ничего ровным счетом не делают и всю жизнь посвящают удовлетворению своих прихотей. Таких прихотей у дядюшки набралось три основных – не считая трехсот мелких. К основным стоит отнести то, что он любил перекинуться в картишки, был не дурак выпить и не оставлял своим вниманием прекрасный пол – вплоть до того момента, когда надо было решаться на большее и идти к алтарю. Однако дядюшка Казимир, с виду такой безобидный, добродушный и слабохарактерный, проявлял недюжинную изворотливость, чтобы не довести дело до последнего. Больше всего на свете он боялся двух вещей: оказаться женатым и умереть в богадельне. Впрочем, Казимир обыкновенно затруднялся объяснить, связаны ли эти два опасения между собою или беспокоят его независимо друг от друга.

Со всей прямотой своих восемнадцати лет Амалия дядюшку не любила и неоднократно давала ему это понять. Однако дядюшка Казимир чувствовал себя под защитой сестры, которая души в нем не чаяла, и потому мог не обращать внимания на отношение к нему племянницы.

Кроме того, Казимир вообще по натуре был необидчив. Позолоченный портсигар, который племянница привезла ему из Парижа, он принял с такими изъявлениями восторга, что Амалия почувствовала укол совести из-за того, что могла купить портсигар из цельного золота, но не стала этого делать, ограничившись позолоченным.

– У меня для вас, дядюшка, будет задание, – сказала она.

Казимир приосанился.

– Нам нужна хорошая квартира, – пояснила Амалия. – И вы поможете мне ее найти. Потом мы наймем кухарку и горничную для маман, потому что Даша ведь не может одна со всем справляться.

Казимир немного подумал.

– Тогда мне нужен новый костюм, чтобы разговаривать с домовладельцами, – с апломбом объявил он. – И запонки. Лучше аметистовые. Да!

– Дядюшка!

– Если я явлюсь снимать квартиру в этом, – бойко ответил Казимир, указав на свой видавший виды сюртук и сделав плачущее лицо, – меня даже на порог не пустят.

Амалия мрачно посмотрела на него и с некоторым вызовом в голосе спросила:

– Надеюсь, больше вам ничего не нужно?

– Нужно, – тотчас же нашелся дядюшка. – Мне нужны новая шуба, ботинки и трость. И разные предметы туалета, о которых я не смею распространяться при дамах. К шубе необходима шапка из того же меха. И часы.

– К шубе?

– Нет, – обиженно отозвался Казимир, – обычные, чтобы с собой носить.

– Дядя, но у вас же были часы!

– Мы их продали, – вмешалась Аделаида Станиславовна.

Словом, сразу же и вдруг понадобилась тысяча вещей. Прыткий Казимир, пользуясь моментом, потребовал себе целый гардероб. Аделаида Станиславовна была куда скромнее, но Амалия уже про себя решила, что закажет ей платья у лучших петербургских портних.

– Яков, – скомандовала Аделаида Станиславовна, – неси шампанское!

– Это в честь моего возвращения? – спросила девушка с улыбкой.

– В честь твоего дня рождения, – отозвалась мать. – Хотя 22 февраля уже прошло, но все же…

Несколько дней назад у Амалии случился день рождения, но тогда она еще находилась в дороге. Аделаида Станиславовна крепко обняла дочь и сунула ей в руку пакет. Внутри оказались красивая старинная шкатулка, отделанная перламутром, и вышитые платки. Амалия представила, как мать сидела под лампой, вышивая их, и у нее сжалось сердце… Ведь она могла и не вернуться сюда! Передряги, в которых она побывала, нередко таили для ее жизни настоящую опасность!

– А ты немножечко загорела, – сказала Аделаида Станиславовна, вглядываясь в лицо дочери. Загар в те годы был совершенно не в моде и считался под стать разве что горничным, и то не самым лучшим. – Неужели в Америке такое яркое солнце?

– Да, кое-где, – пробормотала девушка. Чем дальше, тем меньше ей хотелось рассказывать о своих приключениях.

– Ты болела? – настойчиво продолжала мать. – Ты же остригла волосы, я вижу.

Амалия покраснела. Нет, ни за что она им не расскажет, почему так загорела и зачем ей пришлось отрезать волосы!

– Пустяки, буду носить накладку[6] из волос, пока новые не отрастут, – объявила девушка.

– Ты не кашляешь? – Аделаида Станиславовна по-настоящему встревожилась.

– Нет, нет, мама, что ты!

Тут вмешался Казимир и весьма кстати предложил тост за именинницу. А потом еще один, так что необходимость отвечать на неприятные вопросы отпала сама собой.

– Может быть, еще бутылочку? – предложил дядюшка, глядя на женщин умильным взором.

– Только без меня, – отозвалась Амалия. – Мне завтра во дворец.

– Ты увидишь императора? – загорелась Аделаида Станиславовна.

– Может быть. Если он захочет посмотреть картину. Господин Волынский ничего не может обещать.

– То светлое платье, которое ты выбрала, тебе очень идет, – сказала мать. Тут ее осенило. – Если ты увидишь императора, то ведь можешь попросить у него места при дворе?

– Зачем? – с неудовольствием спросила Амалия.

– При дворе же быть куда почетнее, чем в этой твоей особой службе, – бесхитростно объяснила Аделаида Станиславовна. – Ты на несколько месяцев уехала далеко от дома, мы ужасно волновались… А так – находилась бы рядом, и нам стало бы спокойнее. Была бы фрейлиной жены наследника, к примеру…

Казимир поперхнулся. Даже в самых смелых мечтах он не мог себе представить, чтобы их племянница оказалась при дворе, но для сестры, судя по всему, не было ничего невозможного.

– Нет, – заявила Амалия твердо, – я не буду ни о чем просить.

– И правильно, – поддержал ее Казимир, чтобы хоть как-то отработать новый гардероб. – Зачем просить о том, в чем точно откажут?

– Казимир!

– С наполовину польской родословной – конечно, откажут.

Польша в то время входила в состав Российской империи и не доставляла царям ничего, кроме головной боли.

– Не наполовину, а меньше, – поправила брата Аделаида Станиславовна. – Один наш дед – француз, а бабушка – из немецких Мейссенов. Другой дед, хоть и Браницкий, в Польше почти не жил. И жена у него, насколько помню, тоже была немка.

– Адочка, не сердись, – сказал Казимир, целуя руку сестре, – но вряд ли кто-то захочет входить в такие тонкости. – Он вздохнул. – А вообще получается, что я наполовину немец? Странно! Сколько я ни учил этот язык, он мне не давался. Зато француженки мне нравятся.

– По-моему, Казимир, тебе нравятся все! – с неудовольствием заметила Аделаида Станиславовна, отнимая руку. – Я жду не дождусь, когда же ты наконец женишься!

Казимир вытаращил глаза и схватился за бутылку, словно она одна могла спасти его от неминуемого брака.

…На следующее утро Амалия встала пораньше, примерила платье и нашла, что оно действительно очень ей идет. Кроме того, девушка совершила набег на коробку с пудрой, принадлежавшую матери, и вскоре уже ни один человек не смог бы распознать на ее лице следы недавнего загара.

Аделаида Станиславовна показала дочери, как удобнее всего прикреплять накладку на голове.

В назначенное время за Амалией заехал господин Волынский, ее начальник в особой службе, и они отправились в Зимний дворец.

Император и наследник пожелали лично осмотреть картину Леонардо, после чего Александр II попросил Волынского остаться, чтобы поговорить с ним наедине. Что же до Амалии, то ей выделили лакея, дабы тот проводил ее до кареты.

Спускаясь по лестнице, она увидела молодого офицера, который поднимался по ступеням ей навстречу. Офицер был хорошенький, как картинка, но при этом от него веяло ледяным холодом, который, вероятно, сам он считал признаком безукоризненных манер. Амалия едва не рассмеялась вслух – настолько комичным ей показался молодой человек. Впрочем, спустившись с лестницы, она и думать о нем забыла.

А Александр Корф, когда девушка уже прошла мимо, все стоял и смотрел ей вслед.

Глава 3

Тень смерти

«Почему она так на меня посмотрела?»

Справедливости ради следует заметить, что на Александра Корфа смотрели многие девушки, и очень многие красивые девушки, но почему-то именно взгляд незнакомки в светлом платье не давал ему покоя.

«Мы, определенно, незнакомы, иначе я вряд ли бы забыл об этом… Может быть, виделись на каком-то балу?»

Александр вспомнил оживленное лицо незнакомки, ее лучистые глаза, улыбку…

Интересно, она улыбнулась ему – или смеялась над ним? Молодой барон Корф нахохлился.

«И что она нашла во мне забавного?» – уже сердито подумал он.

На всякий случай Александр осмотрел все пуговицы, но те были на месте. Мундир, за которым ухаживал денщик Степка, тоже находился в образцовом состоянии. Александр приосанился, поймал свое отражение в зеркале на стене, показавшее ему голубоглазого красивого блондина с безупречной выправкой, и нельзя сказать, чтобы остался недоволен тем, что увидел.

Мужчины и женщины совершенно по-разному относятся к похвалам своей красоте. Если женщины от комплиментов расцветают, улыбаются и вообще чувствуют себя совершенно счастливыми, то мужчин такие отзывы в их адрес обыкновенно ставят в тупик, озадачивают и раздражают, если не сказать хуже.

С самого раннего детства, от самых разных людей Александр только и слышал:

– Ах, какой хорошенький!

– Совершенно прелестный ребенок у вас растет, Полина Сергеевна! Весь в мать!

– Такой очаровательный мальчик!

Умилялись все: горничные, няньки, лакеи, подруги матери, попутчики на железной дороге, знакомые родителей, дочери этих знакомых и даже суровые городовые. Они гладили Сашу по белокурой голове, норовили всучить ему леденцы (которые он ненавидел) или конфеты (которые еще согласен был терпеть), тискали его, сажали к себе на колени и баловали, баловали, баловали без конца.

Но если лицом Саша действительно пошел в мать-баронессу, красавицу, когда-то блиставшую при императорском дворе, то характер у него оказался совсем иной. Другой ребенок на его месте, возможно, вырос бы избалованным, испорченным, самовлюбленным нарциссом, но не таков был юный Александр.

Как уже упоминалось, он терпеть не мог упоминаний о своей внешности. Более того, любой, кто начинал знакомство с ним с комплимента его красоте, будь то даже женщина, имел все шансы никогда не стать ему другом, не говоря уже о чем-то большем.

Вот и сейчас, увидев себя в зеркале, он был доволен вовсе не собственной внешностью, а тем, что смотрится так безупречно, comme il faut[7].

Своим манерам Александр придавал большое значение. Именно ледяная неприступность помогала ему выстроить дистанцию между собой и остальными людьми с их глупыми восторгами по поводу его красоты. Благодаря этой неприступности он чувствовал себя защищенным, потому что, подобно многим замкнутым людям, плохо выносил посягательства на себя и на свой внутренний мир.

Барон стряхнул с рукава какую-то пылинку, существовавшую только в его воображении, и двинулся к служебным покоям.

«Почему она все-таки на меня так смотрела?» – не удержавшись, вновь спросил он себя через несколько шагов.

Загадка не давала ему покоя, и молодой человек почти обрадовался, когда увидел, что в служебной комнате находится князь Мещерский. Хотя несколькими минутами раньше Александр предпочел бы посидеть в одиночестве, чтобы без помех сочинить письмо отцу.

– Здравствуй, Серж, – сказал он.

Князь Мещерский машинально кивнул, поправил очки и перевернул страницу. Это был кроткий, рассеянный, незлобивый юноша. Товарищи охотно подтрунивали над ним, но любили его и в случае чего всегда были готовы защитить. На шутки сослуживцев, порой грубоватые, Серж никогда не обижался, а наоборот, смеялся вместе со всеми. Сам он, насколько помнил Александр, шутил очень редко и всегда так, чтобы никого не задеть. И вообще князь принадлежал к тем людям, которые за всю жизнь не способны обидеть и муху.

– Что читаешь? – поинтересовался барон Корф, садясь напротив друга.

Прежде чем ответить, князь взглянул на обложку.

– Роман какой-то миссис Ладгроув. Тайны, похищения и готические подземелья, набитые ужасами. Уже со второй страницы понимаешь, что чепуха страшная, но написано так, что не оторваться, – промолвил он почти извиняющимся тоном. И без перехода спросил: – Ты уже был у Андрея Петровича?

– У моего крестного? – поднял брови Александр. – Нет, я видел его в среду, когда приезжал навестить Льва. А что?

По тому, как посерьезнело и без того серьезное лицо Сержа, Александр понял: произошло что-то нехорошее, и весь напрягся.

– Граф Лев умер, – тихо сказал Мещерский. – Сегодня утром.

Вот оно, значит, как… Лев Андреевич, сын сенатора Строганова, на прошлой неделе катался верхом и упал, причем очень неудачно – лошадь рухнула на него. Врачи сначала говорили, что он отделался сломанной ногой, потом, когда выяснилось, что все куда серьезнее, завели речь о повреждении позвоночника, но заявляли – ничего страшного больному не грозит.

Что там говорила цыганка о неминуемой потере? И вот – кудрявый Лев, весельчак Лев, заводила и задира, который еще в среду – боже мой, всего лишь в среду! – уверял его, Александра, что все будет хорошо, и просил передать Бетти Гагариной, что непременно стал бы танцевать с ней на балу мазурку… Ты не ревнуешь, Александр? Все-таки твоя невеста, хоть я и знаю ее с детских лет…

Но не будет ни мазурки, ни бала… Теперь бледный юноша с закрытыми глазами лежит в постели, и руки ему скрестили на груди, а возле кровати стоит гробовщик и под присмотром слуги снимает мерку с тела… И кому теперь интересно, что еще в начале года друзья звали его Леоном, на французский манер, и он всегда был душой самых дерзких выходок, самых несообразных пари…

– Ты не знал? – спросил князь.

Александр мотнул головой.

– Нет. Я ничего такого и подумать не мог! – Он закусил губу. – А что же врачи? Куда они смотрели?

– Говорят, произошло какое-то внутреннее кровоизлияние, которое они не могли предвидеть. – Приятное лицо Сержа исказилось волнением, когда он произносил эти слова. – Он ведь единственный сын был, верно?

– Единственный. И любимый, – механически ответил Александр.

У него из головы не выходило: как же так? Ведь совсем недавно он видел Льва живым, и ничто не предвещало такого страшного, такого быстротечного конца! Сын его крестного отца, близкий друг, может быть, даже ближайший, совсем молодой… Ну куда это годится?

– Мне очень жаль твоего крестного, – искренне сказал князь. – Такая потеря… ужасная… – Серж поколебался. – Послушай, ты бы не мог… когда увидишь графа Строганова, передать ему мои соболезнования? Я буду на похоронах, но если мой отец узнает, что я ходил к графу… – Молодой человек смущенно умолк.

Он мог не продолжать – Александр отлично помнил эту историю. Родители Сергея Мещерского расстались, когда мальчику было всего два года, и мать почти открыто стала жить с графом Строгановым, известным донжуаном. Последующие годы отец и мать князя были заняты тем, что с переменным успехом отвоевывали друг у друга сына, причем имели место все элементы бульварного романа: от неприкрытого шантажа до похищения ребенка. Мало того, отец Сергея еще и дрался с совратителем жены на дуэли. И не один раз, а дважды. В первый раз графу повезло, и он едва не отправил противника на небеса, но во второй раз старший Мещерский прострелил супостату ногу, и граф на всю жизнь остался хромым.

Говорили, что, ранив противника, старший Мещерский подошел к нему и, убедившись, что дуэль не может быть продолжена, сказал секунданту:

– Ce n’est qu’une jambe, quel dommage! Je préférerais un autre membre[8].

О том, какое место имел в виду Мещерский, строились различные версии, но основную, на которой почти все сошлись, можно было передавать друг другу разве что шепотом и намеками. Нет сомнений, что злопамятный князь не остановился бы и вызвал графа Строганова на дуэль в третий раз, но как раз в ту пору умерла княгиня Мещерская. Князь похоронил жену, забрал к себе сына и занялся его воспитанием, но все его усилия не смогли вытравить из памяти мальчика семейные сцены и воспоминания о домашних войнах, заложником которых он был. Если Александра выводило из себя упоминание о его внешности, то Серж вздрагивал от одного слова «семейная жизнь». Узнав, что его друг собирается жениться на княжне Елизавете Гагариной, которую все звали Бетти, Серж поздравил его, но не смог удержаться от вздоха.

– Тебе тоже пора жениться, – поддразнил его Александр. – Посмотри, сколько кругом хороших девушек! Взять хотя бы Мари Потоцкую, подругу Бетти. Или Элен Васильчикову…

– Нет, – кротко ответил Серж, – я никогда не женюсь.

И, когда Александр стал настаивать, юный Мещерский добавил:

– Тебе этого не понять – ты в детстве не видел того, что видел я[9].

Впрочем, все стародавние счеты и ссоры между представителями старшего поколения никогда не мешали молодым людям дружить. Тем более что Лев, хоть и унаследовал от отца донжуанские замашки, никогда не скрывал покровительственного отношения к своему «старику» – отношения, от которого был только шаг до пренебрежения. Со своей стороны, Сергей не настолько уважал своего деспотичного и не слишком счастливого отца, чтобы считаться с его мнением в вопросе о выборе друзей.

– Не беспокойся, я передам графу твои соболезнования, – пообещал Александр князю.

Дверь отворилась без стука, и в комнату вошел востроносый молодой человек со светлыми глазами, русыми волосами и тонкими усиками. Офицеры прекрасно знали его – это был Никита Васильчиков, их сослуживец. С видом полного изнеможения он рухнул на диван и закинул ноги на стул напротив.

– Что, тяжело? – спросил князь.

– Я ей не нравлюсь, – трагическим шепотом ответил Никита.

Словами «она» и «эта» офицеры обыкновенно обозначали новую жену императора, которую во дворце дружно не любили. Трудно через столько лет понять причины подобного отношения, тем более что княгиня Юрьевская держалась ровно и старалась никого не задевать, однако факт остается фактом. Возможно, что в среде, насквозь пропитанной духом снобизма, княгиня казалась тем самым сверчком, который не пожелал знать свой шесток и занял место, которое ему вовсе неподобало. А возможно, дело в том, что император и его вторая жена были абсолютно счастливы, а счастье обладает одной жестокой особенностью – вызывает к себе ненависть тех, кто не может его разделить.

– Три раза гоняла меня сегодня за каплями, – продолжал Никита, иронически покривив рот. – Изволила сделать мне выговор за нерасторопность и за то, что я принес не то, что надо. В конце концов, я разозлился и едва не сказал, что я не прислуга.

– Тогда тебе пришлось бы попрощаться со службой, – хмыкнул Александр.

Никита встревоженно взглянул на него.

– Да, кого-то из наших недавно попросили из дворца, потому что непочтительно с ней разговаривал, – подтвердил Мещерский. – Бутурлина, кажется.

– Ну это же черт знает что такое! – вскинулся Никита. – Я дворянин, в конце концов! Мне что, теперь век у этой быть на побегушках? И чем ей плох Козьма, к примеру? Да и горничные у нее тоже имеются!

Едва он произнес имя лакея, как Александр кое-что вспомнил и потянулся к звонку.

– Чего изволите? – спросил денщик Степка, просовывая в дверь свою лохматую голову.

– Ты Козьму знаешь?

– Как же не знать!

– Тогда спроси у него, что за барышню он провожал, когда я их встретил. Полчаса назад, не больше.

– Слушаюсь! – Степка исчез.

– Ба-арышню? – протянул Никита. – А у нее есть подруга для меня? А еще говорят, что барон скоро женится!

Он засмеялся, но Серж не последовал его примеру, по лицу Александра поняв, что тому не понравилось замечание Васильчикова.

– Ты слышал про Льва? – внезапно спросил Никита, перестав смеяться.

Александр хмуро кивнул.

– Я пришел утром его навестить, а он уже… – Васильчиков запнулся и не стал оканчивать фразу. – Я поднялся к графу. Никогда не думал, что все так будет… что мне придется выражать свои соболезнования. Мы же все были уверены, что Леон поправится!

– Ты видел Андрея Петровича? Как он? – спросил Александр.

– Постарел на глазах. По-моему, это большой для него удар.

«А ведь я мог оказаться на месте Льва», – внезапно понял барон Корф, вспомнив лошадь, с которой тот упал. Они ведь вдвоем к ней присматривались, прежде чем купить, и Александр отступил лишь потому, что ему не понравилось пятнышко на ноге грациозного животного. Лошадь досталась Льву, и Льву досталась смерть.

– А что теперь будет с лошадью? – подал голос Серж.

– Ну, ты же знаешь – лошадь, из-за которой погиб владелец, в живых не оставляют, – пожал плечами Никита.

– Знаю. Но все равно считаю, что это жестоко, – с непривычной для него решительностью сказал князь.

Дверь приотворилась, в комнату заглянул Степка.

– Разрешите доложить? – спросил плут, весело блестя глазами.

– Разрешаю, – отозвался Александр.

Денщик целиком протиснулся в дверь и прочистил горло.

– Кхм… Так вот, барышню зовут Амалия Тамарина. Приехала во дворец в сопровождении действительного тайного советника Волынского. Привезла…

– Как-как? – болезненно переспросил Александр.

Степка на всякий случай вытянулся в струнку и удивленно воззрился на него, не понимая, в чем дело.

– Тамарина, Тамарина… – задумчиво повторил Серж. – Ага, я вспомнил. Та самая, из-за которой приключилась темная история?

– Погиб князь Орест Рокотов, а граф Полонский остался инвалидом, – подхватил всезнающий Никита. – Причем я видел графа, и он до сих пор отказывается говорить, что же там произошло.

– Орест ранил Полонского, а сам застрелился, – отрезал Александр. – Вот что там произошло, прекрасно всем известно. И все случилось из-за этой…

Он хотел сказать грубость, но вдруг опомнился.

– Странно, что такую особу вообще пустили во дворец, – заметил Никита. – Насколько мне известно, ее семья – полное ничтожество.

Апломб, с коим молодой человек произнес последние слова, подразумевал у него самого как минимум княжеский титул и происхождение от Рюриковичей. Однако справедливости ради следует заметить, что Васильчиков не мог похвастаться ни тем, ни другим. Его отец с трудом дослужился до генерал-майора и рано спился, а мать (что Никита тщательно, но тщетно скрывал) была подвержена припадкам сумасшествия и содержалась под постоянным присмотром. Доходов с крошечного имения едва хватало молодому офицеру и его сестре Елене на жизнь, а о том, чтобы сравниться с Корфом или Мещерским, он и вовсе не мечтал.

– С ее стороны большая дерзость – являться туда, где Орест служил и где у него осталось столько друзей, – раздраженно сказал Александр.

– Ты ведь секундантом у него был однажды? – напомнил Серж. – Вас обоих за это чуть не разжаловали.

– А, пустяки, – отмахнулся барон.

Александр наконец-то приискал подходящее объяснение улыбке незнакомки: вызов. Ну, конечно же, та знала, кто он такой, и потому так вызывающе улыбнулась, проходя мимо. И молодой человек решил в глубине души, что просто так ей этого не спустит.

Неизвестно, впрочем, что бы он предпринял, если бы знал правду. А именно, что Амалии Тамариной в тот миг и сам случайно встреченный на дворцовой лестнице офицер, и его решение были совершенно безразличны. Девушка была занята куда более важным делом: выбирала дом.

Глава 4

Приятные хлопоты

– Дядюшка!

– Сейчас, сейчас, еще минуточку…

– Дядюшка, идем!

– Подожди, племянница. Никуда твоя квартира от нас не убежит, слово дворянина!

Амалия топнула ногой и досадливо прикусила губу. Стоит один раз пойти на поводу у дядюшки, и все – пиши пропало. А ведь они зашли к портному лишь на полчасика.

Полчасика растянулись до часа, потом до двух, потому что портной попался знающий свое дело, то есть такой, к которому вы зайдете за галстуком, а выйдете с тремя платьями для жены, турнюром для свояченицы, пятью костюмами и фрачной парой лично для вас, и это не считая мелочей вроде блузок, сорочек и нижних юбок.

Словом, Казимир по всем признакам пал жертвой властелина иголки и наперстка. Он едва не заказал себе костюм из темной ткани, потом передумал и стал склоняться к серому цвету, затем вспомнил про бледно-бледно-бирюзовый, который чертовски к лицу некоторым мужчинам. Разумеется, к числу именно таковых мужчин маленький да кругленький Казимир себя и относил.

Время шло, Амалия теряла терпение, а портной, напротив, терпеливо ждал. Дядюшка как раз рассматривал черную ткань в полоску и вслух рассуждал, что черное ему не идет, хотя дамы не раз ему говорили, что идет. Но ведь в таком деле ни в чем нельзя быть уверенным, n’est, c’est pas?[10]

– А что там за вывеска напротив? – как бы между прочим поинтересовался Казимир.

Хозяин презрительно ответил, что напротив расположился его соотечественник-француз, тоже портной, но шить ему можно разве что чепчики для кукол, потому что все остальное он безнадежно портит.

– Да что вы! – воскликнул Казимир. – Надо будет непременно к нему зайти.

Так ничего и не заказав, он потянул Амалию к выходу. Однако хозяин преградил им путь и, тяжко вздохнув, посулил клиенту солидную скидку, если тот закажет у него хотя бы один костюм.

– Ты не умеешь торговаться, племянница, – философствовал дядюшка, когда они наконец покончили с заказом и портной поклялся, что те два костюма, которые выбрал Казимир, будут сидеть на нем как на короле. – Зайти в магазин, выбрать, расплатиться – что может быть вульгарнее! Покупать надо с умом. К примеру, на женщин почему-то благотворно действует польский акцент. И я…

– То-то я удивляюсь, что вы говорите то с акцентом, то без него, – съязвила Амалия. – Извозчик! На Невский!

– Мне еще нужна шуба, – напомнил Казимир. – И запонки. И…

– Шуба и запонки только после того, как мы снимем хорошее жилье, – твердо заявила его племянница.

– Ну что ж, пожалуйста, – смиренно откликнулся дядюшка и демонстративно покашлял. – Но помни, если я простужусь в моей нынешней шубе и умру, моя смерть останется на твоей совести.

– Интересно, а без запонок вы тоже собираетесь простудиться? – осведомилась Амалия.

Казимир ничего не ответил и отвернулся к окну, всем своим видом выражая христианское смирение.

– А зачем мы едем на Невский? – спросил он.

– Поищем, нет ли там свободных квартир, – пояснила Амалия.

– Это будет стоить недешево, – вполголоса заметил дядюшка. – Ты уверена, что у нас хватит денег?

Амалия промолчала. По ее расчетам, денег должно было хватить на два года, при условии, что широкий образ жизни дядюшки удастся немного сузить. А потом – потом можно будет заложить или продать, к примеру, камень, который она привезла с собой из Америки. С виду камень напоминал сгусток слюды и размером был с небольшой кулак, но только Амалии было известно, что это никакая не слюда, а настоящий алмаз.

И еще, конечно, есть Поспелиха, имение, доставшееся ей в наследство от отца. Не такое уж большое, по правде говоря, уже заложенное и порядочно обкраденное нерадивыми управляющими, но все же какое-никакое имущество. Аделаида Станиславовна несколько напыщенно называла его «твое приданое». Однако это было фамильное достояние, и девушка давно решила, что если и продаст его, то в последнюю очередь.

Они вышли на Невском, и Амалия, оглядевшись, удовлетворенно кивнула. Поток экипажей, витрины лучших магазинов, дома европейской архитектуры – определенно, на такой улице стоило пожить.

И она просто двинулась наугад, расспрашивая дворников, не сдается ли где квартира, в которую можно переехать прямо сегодня. Казимир шел за ней следом, и даже снег скрипел у него под ногами как-то обиженно, словно его тоже ущемили в правах, не купив аметистовых запонок.

Амалия с дядюшкой прошли уже пять или шесть домов, и ни в одном из них не нашлось свободной квартиры. Следующее здание было очень изящно, с небольшими колоннами и фигурами атлантов, которые подпирали балконы, и Амалия сразу же отправилась искать дворника.

– Что это за дом? – спросила у него девушка.

– Дом как дом, барышня. Тут раньше был магазин фортепьянный, а до него жили наследники какого-то графа, запамятовал, какого. Вы квартиру ищете? Во втором этаже как раз одна освободилась.

И вскоре Амалия с Казимиром уже стояли перед домовладелицей, дородной темноволосой дамой с тяжелыми серьгами, которая доходчиво ответила на все их вопросы. Да, дом весьма знаменитый, жившего тут графа в прошлом веке посещали Ломоносов и Сумароков, Державин и Богданович.

– Автор «Душеньки»? – вырвалось у Амалии. – Это же чудная вещь!

Дама слегка улыбнулась. Однако не только литераторы, продолжала она, бывали здесь, но и царствующие особы. Сюда к хозяину приезжала императрица Елизавета Петровна, сюда же к ней привозили для встречи низложенного ею ребенка-императора Ивана Антоновича, в доме бывал почти ежедневно Петр III и позже нередко заглядывала Екатерина Великая. А когда граф, хозяин здания, умер, на следующий день мимо проезжал император Павел, остановился напротив окон, снял шляпу и поклонился.

Словом, это был не просто дом, а дом с историей, стереть которую не смогло даже временное пребывание в нем какого-то фортепьянного магазина.

– Мне сказали, что у вас свободна одна квартира, – проговорила Амалия. – Мы бы хотели на нее взглянуть.

Дама, приподняв бровь, вопросительно посмотрела на Казимира. Про себя она уже определила, что господин средних лет подыскивает уютное гнездышко для себя и своей любовницы. Странно только, почему «любовница» говорила и, судя по всему, принимала решения, а господин средних лет почти все время молчал. И еще глазастая дама приметила, что его ботинки явно знали лучшие времена, как, впрочем, и шуба.

– Ступайте за мной, – наконец сказала мадам Шредер (так звали домовладелицу).

Оказавшись в просторной квартире с саженными окнами и высоченными потолками, Амалия сразу же оживилась и, сбросив пальто, стала ходить по комнатам.

– Так… Это будет моя комната… Здесь будет жить маман… Здесь мы устроим библиотеку… Гостиная… столовая… твоя комната, дядюшка… Одна комната для Даши, одна для Якова. В самый раз!

– Мне больше нравится библиотека, – заартачился Казимирчик. – Моя комната слишком темная.

– Хорошо, как хочешь, – легко согласилась Амалия. – Про библиотеку я так сказала, просто прожект… Я подумываю перевезти из Поспелихи хотя бы часть книг.

Казимир вспомнил шкафы с книгами, которые собирали три или четыре поколения семьи Тамариных, и похолодел. Кипы дамских романов, подшивки «Нивы» и собрания сочинений, военная литература, к коей питал пристрастие генерал, дед Амалии, какие-то справочники по агрономии, накопленные ее отцом…

– Квартира нам подходит, – сказала Амалия, оборачиваясь к мадам Шредер. – Мы ее берем.

Домовладелица довела до сведения новых жильцов, что им следует уплатить за месяц вперед задаток, который не подлежит возвращению, если они вдруг передумают. Казимир всплеснул руками и объявил: в жизни может случиться столько событий… пожар, к примеру… или наводнение… Да мало ли что может заставить их искать другую квартиру? Сейчас говорил с сильным польским акцентом, то и дело сбиваясь, и мадам Шредер сама не заметила, как смягчилась. Кроме того, теперь она точно знала, что Амалия и Казимир собираются жить в разных комнатах, и не сказать, чтобы данное обстоятельство ее сильно огорчило. Как раз наоборот.

– Хорошо. Задаток за две недели, и квартира ваша.

Получив деньги и машинально отметив про себя, что платила опять же девушка, мадам спросила у Амалии, когда они собираются переехать.

– Сегодня же, – последовал ответ.

– Но, Амалия, – пролепетал Казимир, – так быстро не годится!

– Почему?

– Потому что так не принято!

– Дядюшка, кому какое дело, в конце концов? Я просто не хочу там больше оставаться! Да и чего нам ждать? Одной подводы вполне хватит, чтобы перевезти все наши вещи!

Тут мадам Шредер кое-что вспомнила. По чести говоря, ей следовало упомянуть об этом прежде, но, занятая мыслями о роли, которую при странной девушке играл кругленький симпатичный господин лет тридцати пяти, она совсем забыла о главном.

– Должна вам сказать, что в нашем доме существуют определенные правила, – строго проговорила дама. – Скажите, вы часто играете на пианино?

– Почти никогда, – заверила ее Амалия, сразу же сообразившая, куда ветер дует.

– А вы, сударь, не балуетесь скрипкой?

Казимирчик сделал ангельское лицо. Если он чем-то и баловался, то игрой в карты, и притом безо всякого музыкального сопровождения.

– Я была вынуждена отказать от дома одному знаменитому скрипачу, – продолжала мадам Шредер, – потому что его концерты действовали на нервы остальным жильцам. Здесь очень, э… – она поглядела в глаза Казимиру и слегка запнулась, – приличные люди, да. Племянница банкира, кавалергард, полковник в отставке…

Казимир мило улыбнулся, и мадам Шредер смешалась окончательно. «Племянница банкира? Знаем мы этих племянниц! – как будто говорил взгляд мужчины. – Уж не та ли кошечка, которая якобы случайно выглянула из квартиры, когда мы поднимались по лестнице?»

Дядюшка воспрянул духом и решил больше не сопротивляться желанию племянницы перебраться на новое место как можно скорее. Да и вообще, когда сообщаешь свой адрес, «Казимир Браницкий, Невский проспект, дом Шредер», это звучит куда солиднее: чем «Казимир Браницкий, дом не помню какой в Болотной Дыре».

Итак, они вернулись в ту квартиру, местоположение которой Казимирчик про себя непочтительно называл Болотной Дырой, и принялись укладывать вещи. Амалия рассчиталась с хозяином, отдала долги лавочникам (у которых, надо сказать, Браницкие почти все брали в кредит) и велела дворнику, ежели найдется еще кто-то, с кем они впопыхах забыли расплатиться, направлять их в дом Шредер.

– Если меня будут спрашивать, – подала голос Даша, – то передайте тоже, что я переехала с господами на новый адрес.

Амалия сразу же поняла, о ком именно так беспокоилась ее горничная.

– Ты можешь оставить ему записку, – предложила девушка. – Мы подождем.

Даша, краснея, написала записку и наказала дворнику передать ее Николаю Петрову, студенту, когда тот появится.

– Сделаем-с! – отвечал дворник, которому Амалия тут же вручила двугривенный[11], чтобы он не забыл исполнить поручение.

Итак, они переехали и разместились в новом доме. А утром Казимира ждал сюрприз. Аделаида Станиславовна подняла его ни свет ни заря, протянула ему небольшую коробочку, обитую лиловым бархатом, и торжествующе откинула крышку.

– Это мне? – пролепетал брат, таращась на аметистовые запонки в обрамлении сверкающих бриллиантов. И тут же сделал движение, чтобы взять коробку.

Но сестра отвела руку, твердо сказав:

– Никаких карт в ближайшие две недели. Клянись!

– Чем же я займусь? – возмутился Казимирчик, который превыше всего на свете ценил свою свободу – то есть свободу делать то, что ему вздумается.

– Соседкой, – лаконично ответила Аделаида Станиславовна, отдавая-таки коробку. – Той, которую содержит банкир. Сегодня она уже о тебе спрашивала.

– По-твоему, я похож на человека, который способен позариться на чужое добро? – горько вопросил Казимирчик, уязвленный в самое сердце.

– Ну, если добро само к тебе плывет, почему бы и нет? – загадочно ответила сестра и потрепала его по голове, словно он до сих пор был маленьким ребенком, ее ненаглядным младшим братиком.

– После завтрака Леля пойдет за покупками, – продолжала Аделаида Станиславовна. – Будешь ее сопровождать, а мы с Дашей и Яковом пока наведем тут порядок.

И она удалилась, оставив после себя тонкий аромат духов, которые дочь привезла ей в подарок из Парижа.

Казимирчик понял, что свободной жизни ему не видать, поглядел на запонки и покорился судьбе.

Вероятно, судьбе в тот день было угодно посмеяться над ним, сделав из него подобие вьючного животного. Потому что, как только Казимир услышал список совершенно необходимых вещей, которые Амалия собиралась сегодня купить, у него потемнело в глазах.

Список этот включал:

новый самовар

ширмы складные

коробку кофе

сапоги женские (1 пара), без каблуков

фунт зубного порошка

блюдо для визитных карточек

декокт[12] от желудка

утюг

платок пуховой

стеклярусные[13] кружева

мыло миндальное

чулки шелковые

новые романы, две дюжины на выбор…

и еще полсотни Вещей, Без Которых Нельзя Прожить.

– Племянница, но я ничего не понимаю в самоварах! – вскричал Казимир, – не говоря уже о ширмах, чулках и кружевах.

Амалия снова развернула список.

– «Шуба мужская», – прочитала она вслух. – Дядюшка, для кого, по-твоему, я буду ее покупать?

И Казимир покорился судьбе вторично. Но не забыл все же напомнить насчет трости.

– Будет вам и трость, – пообещала ему Амалия. – Но для начала займемся мылом и романами. Парфюмерия и книжный ближе всего к нашему дому, – пояснила она.

И они отправились в поход по магазинам. Однако мыло, которое продавалось по соседству, Амалии не понравилось, приказчик в книжном путал графа Алексея Константиновича Толстого с графом Львом Николаевичем, и с горя Амалия завернула в соседний магазин, где купила пару жакобовских[14] стульев с резными спинками, украшенными фигурами единорогов. Стульев, впрочем, в списке не было, но девушка справедливо рассудила, что вряд ли они помешают теперь, когда семья обзавелась приличной квартирой.

Амалия заплатила за стулья и велела доставить их по новому адресу, а сама вместе с дядюшкой двинулась дальше. Поначалу ей было увлекательно совершать покупки, потом – не слишком увлекательно, а под конец девушка не могла дождаться, когда же все это закончится, хотя три четверти списка еще оставалось впереди.

Казимир безропотно нес то, что они успели приобрести, но, глядя на его страдальческое лицо, всякий мог бы усомниться, что рабство в России уже двадцать лет как отменили. Впрочем, оказавшись в магазине, где продавали трости, дядюшка немного оживился. Он примерился к одной трости, с набалдашником слоновой кости, потом отложил ее и хотел взяться за другую, но тут возле него из воздуха соткался предупредительный приказчик.

– Что вам угодно, сударь?

Казимир не успел даже рта раскрыть, потому что приказчик уже за него решил, что ему угодно купить трость, и стал предлагать самые дорогие из тех, что имелись в магазине.

– Вот французская, набалдашник, как изволите видеть, резной… с аллегорическими фигурами… А эта, не угодно ли, старинная трость. Весьма примечательная вещь – с сюрпризом!

Казимир встрепенулся. Потому что, как ребенок, обожал сюрпризы. Он потянулся к старинной трости, но не успел даже спросить, какого рода сюрприз та скрывает, как неприятный мужской голос возле него произнес:

– Будьте добры, заверните. Я беру.

Амалия, которая тактично отошла в сторону, чтобы не мешать дядюшке, и рассматривала витрину кукольного магазина напротив, в удивлении обернулась.

В нескольких шагах от нее стоял тот самый офицер из Зимнего дворца.

Глава 5

Вырванная страница

Для Александра Корфа прошедший день обернулся чередой сплошных испытаний.

Сначала он столкнулся на дворцовой лестнице с сомнительной особой, которая имела дерзость улыбкой бросить ему вызов, затем узнал, что друг, сын его крестного, скоропостижно скончался. Приличия, честь да и попросту чувство сострадания требовали, чтобы молодой человек выразил безутешному отцу свои соболезнования, но Александр не мог отлучиться из дворца без разрешения. А вечером после дежурства он был зван в гости к семье невесты. Стало быть…

– Ты можешь навестить Андрея Петровича вечером, – сказал Серж Мещерский.

– Тогда я не увижу Бетти, – возразил Александр.

Так на английский манер звали княжну Елизавету Гагарину, его невесту. Это была воспитанная, образованная, изящная девушка, в меру взбалмошная, в меру непредсказуемая, но всегда обворожительная. В свете у нее было множество поклонников, и Александру невольно льстило, что выбрала она именно его. Мать горячо одобрила их брак, отец, как всегда, был не против, знакомые и сослуживцы все, как один, считали, что с будущей женой Александру несказанно повезло. Разочарованными остались разве что отвергнутые поклонники Бетти, к примеру, граф Антон Потоцкий, но он в любом случае не мог выдержать сравнения с блестящим офицером. Княжна Бетти предложила Антону остаться друзьями, однако уязвленный молодой человек отказался и с тех пор избегал встреч с ней. Впрочем, его сестра Мария оставалась одной из ближайших подруг княжны, так что, скажи он хоть слово, сестра приложила бы все усилия, чтобы их помирить.

– Ты можешь написать записку с выражением соболезнований, я передам ее Андрею Петровичу, – предложил Никита.

– Нет, – мрачно ответил Александр, – я хочу проститься с Львом. И вообще отделываться запиской, когда в семье такое горе, хуже, чем моветон.

Князь Мещерский вздохнул и покосился на часы.

– Отпросись, – сказал он негромко. – Объясни ситуацию, я думаю, тебя отпустят. Ничего страшного не произойдет, если тебя сегодня не будет во дворце.

Александр поморщился, поскольку терпеть не мог просить о чем бы то ни было. Кроме того, у него сложилось стойкое впечатление, что начальство по каким-то причинам его недолюбливает, и он был почти уверен, что получит отказ.

– Серж, ты же знаешь старика. Можно изложить ему сотню доводов, он все равно решит, что я собираюсь кутить с актрисами. По-моему, он терпеть меня не может.

– Полно, тебе кажется, – мягко возразил Серж.

– Вовсе нет. К тому же ты забываешь, что старик когда-то служил с моим отцом. Мало ли что они могли тогда не поделить… а теперь все это мне аукается.

Александр заметил, что Никита молчит, переводя взгляд с него на князя и обратно. Наконец Васильчиков кашлянул.

– Ладно, так уж и быть. Но учти: только ради нашей дружбы, – объявил он. И с этими словами он поднялся с дивана.

– Никита, ты что, подменишь меня? – спросил Александр.

– Услуга за услугу, – ответил Васильчиков, блестя глазами. – У меня в воскресенье дела, я жду врача… для матери. – Он покраснел, и Серж, который, как все в полку, был отлично осведомлен о болезни его матери, отвел глаза. – А между тем в воскресенье я должен сопровождать императора в манеж. Ты поедешь вместо меня, а я, так уж и быть, подменю тебя сегодня. Договорились?

Александр кивнул. И крепко сжал руку Никиты.

– Хорошо. Ты и представить себе не можешь, как я тебе благодарен! Сестре привет передавай.

– Конечно, конечно, – заверил его Никита. – Да, собственно, ты сам ее увидишь, ее тоже позвали сегодня к Гагариным.

Таким образом, благодаря тому, что Васильчиков согласился его выручить, Александр сумел улизнуть из дворца и, взяв извозчика, отправился к графу Строганову.

В особняке графа толкались посторонние люди, остро пахло какими-то лекарствами, фальшивым сочувствием и смертью. То и дело звонил звонок, и представительный швейцар Герасим впускал очередного гостя, явившегося выразить свои соболезнования, повздыхать, шаркнуть ножкой и откланяться.

– Андрей Петрович у себя? – спросил молодой офицер, когда лакей принял его шинель.

– Пожалуйте сюда, сударь.

Граф грузно обмяк в кресле у окна, глядя невидящими глазами куда-то вдаль. Ему было лишь немногим за пятьдесят, но сейчас он выглядел изможденным, дряхлым старцем. Александр поздоровался, произнес несколько требуемых приличиями слов, которые потом не мог вспомнить. Его мучило сознание того, что все бесполезно, что самое страшное уже свершилось и никакие слова уже не помогут вернуть того, кто еще вчера улыбался, дышал и радовался жизни.

– Да… – наконец тяжело промолвил граф и поднял голову. – Ты что же стоишь, Саша? Садись.

Александр сел. Почему-то, хотя было безумно жаль графа, ему вдруг захотелось как можно скорее уйти отсюда. Наверное, инстинктивно чувствовал, что истинное горе, как и истинное счастье, не терпит посторонних.

Барон произнес еще несколько фраз о том, что он не ожидал, что он потрясен… и умолк. Сколько раз уже сегодня старый граф слышал эти слова! Разве они могли что-то значить для него теперь?

– Хорошо, что вы дружили, – невпопад проговорил граф и вздохнул. – Как поживает твоя матушка?

Александр сказал, что у нее все хорошо, и не солгал.

– А батюшка? Все в своей деревне? Не могу, право, понять, что хорошего в тамошней жизни. Щи, скверные дороги, общество не самого лучшего разбора… – Строганов поморщился.

За дверями протопали чьи-то шаги, глухо забубнил чей-то бас, потом все стихло.

– Мы никак не ожидали, что все так кончится, – неловко проговорил Александр, имея в виду Льва.

Граф неожиданно остро взглянул на него.

– Что, юноша? Непривычно? Думаешь, что смерть твоя далеко, а она вон где – на вершок от тебя… – Строганов показал этот самый вершок пальцами в воздухе. – И подстерегает! Ты Сержа Мещерского видишь? Знаешь, какими проклятьями его отец меня осыпал, когда… когда жена его оставила? А я, каюсь, грешен, знай посмеивался себе тогда. Сейчас думаю: не зря ли смеялся-то? Не накликал ли? – Лицо графа исказилось. – Никому не дай бог пережить своих детей! Хуже нет, чем такое проклятье…

Александру было нечего сказать, и он промолчал, чувствуя мучительную неловкость.

– Ты ведь к нему пришел? – спросил граф.

– Да, Андрей Петрович.

– Ну, так ступай. – И Строганов махнул рукой, отпуская гостя. – Матушке почтение мое передавай и батюшке тоже. Если они захотят меня навестить, я всегда буду рад.

Чувствуя в душе подобие облегчения, в котором он сам себе стыдился признаться, Александр спустился на первый этаж. Лев жил отдельно, но, когда с ним случилось несчастье, отец настоял на том, чтобы сына перевезли к нему, дабы обеспечить больному наилучший уход, и сюда же, в особняк, доставили все его вещи. Не мешкая, граф пригласил лучших врачей, даже лейб-медика самого государя. Но получается, что если бы не приглашал вообще никого, результат был бы в точности тот же.

«А если бы я купил ту лошадь, – мелькнуло в голове Александра, – то, может быть, Лев бы сейчас точно так же шел ко мне. Бледнел бы, но храбрился… Он как-то раз мне сказал, что не выносит вида мертвых тел».

У входа в комнату Льва маячил высокий, молчаливый лакей Строганова. Александр вспомнил, что лакея звали Аким. Не говоря ни слова, слуга посторонился, и Александр вошел.

Комната как комната, и почти ничего в ней не изменилось с тех пор, как он побывал здесь в последний раз. Лев лежал на кровати, закрытый по шею простыней. Единственное зеркало было занавешено.

Поколебавшись, Александр сел в кресло, которое по-прежнему стояло возле изголовья. Его не покидало ощущение, что он вошел в совершенно чужую комнату, что здесь все только притворялось таким, какое было прежде, и тело на кровати было вовсе не тем человеком, которого он знал и который совсем недавно был его другом.

Александр попытался вспомнить, о чем они со Львом говорили в последний раз, когда друг еще был жив. Совершенно будничный, обыкновенный разговор получился, временами даже пошловатый: актриса Соколовская еще не сменила любовника… Мари Потоцкая все такая же толстая… Бетти передает тебе привет и говорит, чтобы к нашей свадьбе ты непременно выздоровел, хочет, чтобы ты был шафером, чтобы…

Все-таки у него защипало в горле. Александр поднялся с места и сделал круг по комнате, чтобы успокоиться.

В окно были видны черные сучья какого-то дерева с налипшими на них комьями снега, и молодой человек впервые подумал, что Льву с его характером, наверное, было невыносимо, лежа на кровати, видеть за окном эти траурные ветви, одни и те же, день за днем.

Он подошел к секретеру, который придвинули поближе к постели, чтобы Льву было легко до него дотянуться. На столе лежали два романа, которые Александр принес товарищу, чтобы развлечь его. Корф пролистал страницы и убедился, что они разрезаны не дальше первой главы. Страницы второй книги не были разрезаны вовсе.

Александр положил ее обратно на стол и тут только заметил, что один из ящиков секретера немного выдвинут. Машинально сделал движение, чтобы закрыть его, но тот не поддавался. Тогда он выдвинул ящик – может быть, внутри было что-то, что мешает его захлопнуть.

Внутри ящика обнаружились несколько одинарных перчаток без пары, определенно дамских, надушенные платочки, тоже явно дамские, пустой флакон от духов, чья-то подвязка, бальная туфелька и на самом дне – толстая тетрадь с пронумерованными страницами, озаглавленная «Journal de L.»[15].

«Коллекция его завоеваний, – хмыкнул про себя Александр, глядя на забавные мелочи. – А это что, дневник его пассии? Лев что, тоже его присвоил? Однако!»

Он открыл тетрадь, но беглого взгляда хватило, чтобы понять, что это был дневник самого Льва: налицо был его почерк, его манера выражаться. Александр испытал двойственное чувство. Ему хотелось как можно скорее закрыть дневник и вернуть его на место, и в то же время…

В то же время его глаза выхватили на странице выражение «canaille de glace»[16] и через несколько строк «cette canaille que j’admire parfois quoique je sache qu’il ne vaut rien ou du moins ne vaut plus que moi»[17].

Ему было достаточно прочитать лишь пару абзацев, чтобы понять: этой сволочью, по словам автора дневника, был он сам, Александр Корф. Тут уж молодой человек не утерпел.

Он покосился на дверь и, убедившись, что сюда никто не идет и в комнате он по-прежнему один, стал перелистывать страницы дневника. Местами текст был написан по-французски, местами по-русски, а кое-где, очевидно, автор писал после попойки или в жестоком похмелье, потому что строки скакали по странице вверх-вниз и слова становились совершенно неразборчивыми.

Александр прочитал несколько страниц и испытал крайне странное ощущение. Ему казалось теперь, что он и не знал настоящего Льва Строганова. Тот, кто вел дневник, был нарочито груб, циничен, без стеснения описывал анатомические особенности своих любовниц, а товарищей, не стесняясь, ругал на чем свет стоит, стоило им чем-то ему не угодить. Кроткий Серж Мещерский был описан как «манная каша в мундире», Никита – как «маменькин сынок» и «нищее ничтожество, погрязшее в ничтожной нищете», Антон Потоцкий, поклонник Бетти Гагариной, – как «вялая рыба, не то полуживая, не то полудохлая». И тут же:

«Смотрю на себя и думаю: ведь я ноль, ничтожество, каких мало. Ну и что, что блестящий офицер, ну и что, что при дворе? Пустота, прикрытая эполетами! Часовые отдают мне честь. Знают ли они, кому ее отдают? Как глупо все. Хотел застрелиться вчера – и опять не застрелился. Сегодня пили шампанское, две дюжины бутылок, потом вино. Корф один устоял на ногах. Мне бы научиться пить, как этот мерзавец… Серж совсем лыка не вязал и нес чепуху, какие мы замечательные товарищи. Вздор все. Митька принес почту, отец опять написал письмо. Словно за тридевять земель живем, а не в одном городе. Денег снова не дал. Старая сволочь. Порвал письмо, не читая».

И через несколько строк:

«Я не люблю Сержа. Он прекрасный малый, но… всякий раз при виде его я вспоминаю ту глупейшую историю. Не промахнулся бы тогда его отец, убил бы моего, и был бы я богатый наследник и сам себе хозяин. Я знаю, что пишу ужасные вещи, но это было бы справедливо. Мать моя умерла от того, что он творил… жил как хотел, с кем хотел. Он разбил ей сердце. А хуже всего…»

Александр хотел читать дальше, но дальше шло: «Опять дождь, все надоело».

Присмотревшись, молодой офицер заметил, что одна страница из дневника вырвана. Может быть, Льву стало совестно, и он, перечитав написанное, уничтожил самые резкие высказывания? Но на следующей странице Александр вновь увидел слова «мерзавец» и «старый мерзавец» в адрес Андрея Петровича. Значит, дело было в чем-то другом.

«Слава богу, – смутно подумал молодой человек, – что я первым нашел дневник… Если бы крестный прочитал, что его сын о нем писал… это бы убило его».

Он поглядел на заострившийся профиль мертвого Льва и невольно поежился.

В дверь постучали, и через мгновение на пороге возникла молчаливая сутулая фигура Акима. Александр успел спрятать дневник за отворот мундира и обернулся.

– Да, Аким… Я уже ухожу. А что похороны? Я имею в виду, когда?..

Слуга насупился.

– К воскресенью гробовщики, сказывают, не поспеют… Гроб красного дерева, с глазетом, особенный надо сработать, – пояснил Аким. – Вам сообщат, сударь. Вы же у молодого барина, почитай, были ближайший друг…

Чувствуя себя крайне неловко в роли похитителя, к которой он не ощущал ни малейшего призвания, Александр вышел из особняка. У ворот дома напротив две кухарки оживленно обсуждали случившуюся драму. У той, что помоложе, из корзинки выглядывал сникший зеленый лук.

– Единственный сын, Марфа Иванна! Ах, горе-то!

– Дак ведь отец-то богатей? – басом тянула Марфа Ивановна. – Говорят, у него земли видимо-невидимо десятин, дома разные, выезд… Кому ж все енто теперь достанется?

– И, я чай, наследнички найдутся!

«Вот сплетницы, черт бы их побрал!» – в раздражении подумал Александр. Он вспомнил лицо крестного, отчаяние, написанное на нем. У него не было сомнений, что граф Строганов отдал бы все, чтобы его сын остался в живых, и даже колебаться бы не стал. А этим… этим подавай только десятины и дома, ничто больше их не интересует.

«Все-таки я правильно сделал, что забрал дневник… – мелькнула мысль. – Крестный ни в коем случае не должен его видеть».

Александр вернулся к себе на квартиру, зажег лампу и прочитал тетрадь, на этот раз – от начала до конца, ничего не пропуская. Перечитав, убедился, что был прав: графу дневник его сына показывать было нельзя. Да и никому вообще, на самом деле.

В памяти всплывало только что прочитанное…

«Бал. Толстая Мари Потоцкая смотрит на каналью взором влюбленной коровы. Он ее не замечает. Я мысленно аплодирую. До чего она смешна! А всех смешнее ее братец, который пришел под маской, затесался в толпу, смотрит, как каналья танцует с невестой, и кусает губы».

Александр отлично помнил тот бал-маскарад, и у него не было никаких сомнений, что под «канальей» любезный друг разумел именно его, хоть и преувеличивал восторженное отношение к нему сестры Антона.

«Корф женится на Бетти и совершенно счастлив. Посмотрел бы лучше на ее мамашу – ясно же, на кого княжна будет похожа лет через 20. Пока у нее только милое кругленькое личико в обрамлении светлых кудряшек. Потом к нему прибавятся три подбородка и тяжелый взгляд, а волосы поредеют так, что сквозь них будет просвечивать кожа. Фу, гадость! И она будет цедить сквозь зубы, точь-в-точь как княгиня Гагарина: «Alexandre, у меня мигрень, я не в настроении». Бедный Корф!»

Сначала Александр злился, читая все это, потом ему стало противно, а под конец он не испытывал ничего, кроме грусти. Что-то не так было с блестящим Львом, баловнем фортуны, какая-то червоточина притаилась в его душе, если вокруг он видел одно плохое и уродливое. Он был как кривое зеркало, которому доступны только искаженные контуры фигур и лиц и которое не может видеть самое прекрасное лицо таким, какое оно есть на самом деле.

«Купил лошадь. Чертов Корф в последний миг отступился, наверное, почуял, что, если лошадь достанется ему, я тут же, на месте, ее пристрелю».

После этой записи шло всего несколько строк, из которых особенно резанули по сердцу последние:

«Кажется, я сломал спину. Но не может быть, чтобы это был конец. Не может быть!»

Степка еще не вернулся из дворца. Александр помедлил мгновение, покосился на камин. Разжечь огонь поярче и бросить туда тетрадь? Но тут он взглянул на часы и понял, что, если будет уничтожать дневник, то опоздает к Гагариным.

«Успеется», – подумал Корф и запер дневник человека, которого еще этим утром считал своим другом, на ключ в ящик стола.

Глава 6

Друзья и враги

Через час Александр был уже у Гагариных, и отец Бетти, как человек светский, отвел в сторону и шепотом выразил свое сочувствие. Такая ужасная потеря, такой блестящий молодой человек, ах, ах, ах… Сочтя, что сказано достаточно, князь успокоился, поделился мыслями о недавней премьере, уронил даже остроту по-французски и подвел молодого офицера к своей жене.

«Лицемер, – смутно помыслил Александр, целуя руку пухлой расплывшейся княгине. – И вовсе ему не жаль. Но если бы он не был лицемером, – тотчас же добавил он про себя, – наверное, я бы не вынес его разглагольствований».

Корф поймал взгляд толстенькой, некрасивой Мари Потоцкой, которая сидела возле Бетти и воинственно смотрела на него. «И с чего Лев взял, что девица ко мне неравнодушна? – удивился он про себя. – По-моему, наоборот, терпеть меня не может, хотя бы потому, что я помешал счастью ее брата».

– Вы прекрасно выглядите, – не упустила случай уколоть его Мари, когда он подошел. – По вашему виду не скажешь, что вы только что потеряли друга.

Александр мило улыбнулся, а про себя решил, что, как только они с Бетти поженятся, надо будет сделать так, чтобы ноги ее лучшей подруги в их доме не было.

– Сожалею, что мой вид причиняет вам такое неудобство, – насмешливо уронил барон.

Мари вспыхнула до корней волос.

– Не ссорьтесь, – вмешалась княжна Бетти. – Вы же знаете, как я этого не люблю. Тем более в такой день, как сегодня…

Девушка не закончила фразу, но все и так поняли, что она имеет в виду.

– Бедный Леон! – вздохнула Мари.

«Знала бы ты, что он о тебе писал, вряд ли бы так сказала», – усмехнулся мысленно Корф. Но в его лице не дрогнул ли единый мускул.

– А правда, что Леон погиб из-за лошади, которую вы тоже хотели купить? – спросила княжна.

Мари озадаченно нахмурилась.

– К сожалению, да, – подтвердил Александр. И его глаза сверкнули: – Сейчас Мари скажет, как ей жаль, что я не оказался на месте Льва.

– Как вы могли такое подумать! – вырвалось у девушки.

Потоцкая вскочила с места, ее губы дрожали. Прежде чем Александр успел извиниться, она уже выбежала из комнаты.

Княгиня Гагарина вздохнула, послала мужу многозначительный взгляд и, с треском раскрыв веер, вполголоса промолвила:

– Dimitri[18], я же просила вас сделать что-нибудь. Мари – милая девочка, но она все время пытается настроить их друг против друга, это нехорошо. Кроме того, передает Лизе все сплетни о Корфе. Вот уж никуда не годится!

– Что я могу сделать? – с некоторым неудовольствием спросил князь. – Лиза сама принимает решение, с кем ей дружить, а с кем нет. Ты же знаешь, современные молодые люди ни с кем не считаются.

– Но можно хотя бы поговорить с ней!

– Я поговорил. По ее словам, ей просто весело. Мари очень забавная, а сплетням Лиза не верит.

Княгиня перегнулась к супругу через подлокотник кресла, прикрыла рот веером и прошипела:

– Если «забавная» Мари расстроит их свадьбу… Ты меня понял, Dimitri! Я тебя предупредила!

Но тут появились новые гости – Серж Мещерский, а следом за ним Никита Васильчиков со своей сестрой Еленой. Это была милая темноволосая девушка, которую портила разве что излишняя застенчивость. Кроме того, попав в столь блестящее общество, Елена сразу же отметила, что ее простое платье не идет ни в какое сравнение с туалетами присутствующих, и смешалась окончательно. Напрасно брат пытался развлечь ее разговором, она еле слышно что-то отвечала и конфузилась, а когда слуги принесли шампанское, ухитрилась опрокинуть бокал на свое платье. Впрочем, Александр даже не заметил этого, потому что его внимание привлекло новое лицо.

– Смотри, Антуан пришел, – сказал Серж, указывая на вновь прибывшего.

И в самом деле, это был Антон Потоцкий, но при виде его Александру на ум сразу же пришла меткая характеристика, которую дал графу покойный Лев. Как там в дневнике было? «Рыба, не то наполовину живая, не то наполовину дохлая…» Увы, Леон был недалек от истины. В молодом графе, несмотря на приятные и немного безвольные черты, и в самом деле было что-то водянистое. Даже глаза у него были как у рыбы – печальные и немного навыкате.

Завидев счастливого соперника, Антон весь подобрался, но, видимо, сумел себя пересилить и подошел к Корфу.

– Я слышал о вашей потере, – пробормотал он. – Сожалею.

И ладонь у него была безвольная и потная. Скользкая, как рыбий хвост. Невольно Александр почувствовал отвращение. Ему захотелось немедленно вытереть руку, которую только что сжимал Антуан, о что-нибудь, но он преодолел это желание и улыбнулся.

«Боже, какое у него злое лицо! – подумала в смятении Елена в тот момент. – Что бедный Антон ему сделал?»

А Антон смотрел на барона Корфа и думал, с каким бы удовольствием он навсегда стер улыбку с его самодовольной, бесстрастной физиономии. Но тогда Бетти стала бы горевать, а этого бы он не перенес.

– Значит, ты вернулся в общество? – весело спросил у Потоцкого Серж.

Антон смешался.

– Нет, я только за сестрой заехал. Где она, кстати?

Мари вернулась в гостиную с красными глазами, и брат сразу же встревожился.

– В чем дело, Мари? Сударь, это вы? – Он посмотрел на Александра, но встретил взгляд, холодный и блестящий, как клинок. Бедному Потоцкому немедленно захотелось провалиться сквозь землю.

– Полно, Антуан, – подала голос сестра. – Просто я расстроилась из-за… из-за Леона. Он был такой жизнерадостный, такой чудесный! А теперь его больше нет…

– Странно, что это с ним случилось, – пробормотал Антон и смешался окончательно. – Я хочу сказать, он ведь был такой хороший наездник…

– С каждым может случиться, – внушительно заметил князь Гагарин. – В конце концов, все люди смертны.

И хозяин дома самодовольно посмотрел на гостей, словно сказал невесть какую умную вещь.

Александр был почти рад, когда вечер подошел к концу. Прежде и нападки Мари, и присутствие ее брата, который косился на него, как на вора, похитившего у него, Антона, самое ценное, не смогли бы вывести Александра из себя, но в этот день, пропитанный скорбью и полный неприятных открытий, Потоцкие раздражали его. Как раздражали и самодовольный отец Бетти, и ее мать с поджатыми губами. Вообще сегодня все было не так, как надо. Начиная со взгляда девушки в светлом платье там, на лестнице в Зимнем дворце.

Однако все на свете кончается, закончился и этот утомительный, мучительный день. И наступил следующий – суббота, 28 февраля.

У Александра не было дежурства, и он мог делать что ему заблагорассудится, но в действительности ему не хотелось ничего. Никита сидел с матерью, Серж по субботам всегда приезжал к отцу и обедал с ним в огромной, мрачной столовой, причем за едой они обыкновенно не перебрасывались и десятком слов. Будь жив Лев, они бы с Корфом поехали в тир, поупражнялись бы в стрельбе, занялись бы фехтованием, а не то отправились бы в какую-нибудь ресторацию развеяться. Но Льва больше не было, и Александр не знал, чем себя занять.

Разве что навестить Бетти? Но он видел ее совсем недавно, а слишком часто ездить к девушке, пусть даже и невесте, не слишком прилично.

В конце концов, молодой барон решил просто пройтись по Невскому.

По проспекту сновала пестрая толпа гуляющих. Тут были все военные формы, генеральские эполеты, бобровые воротники, заячьи тулупы, соболя дамских шуб. Поток подхватил Александра и понес его за собой. Но вдруг и поток, и проспект, и Петербург перестали существовать, потому что на противоположном тротуаре показалась белокурая особа в светлой шубке, с карими глазами и черными бровями. За особой с видом мученика вышагивал незнакомый господин, нагруженный свертками, и уже по его физиономии Александр понял, что видит прохвоста каких поискать.

Амалия в сопровождении прохвоста завернула в лавку, торговавшую разными мужскими мелочами, и Александр, не утерпев, перешел улицу и тоже вошел в лавку. Едва прохвост выказал желание купить себе трость, как Корф сообразил, как именно он может отыграться.

– Будьте добры, заверните. Я беру.

Амалия, которая, чтобы не мешать дядюшке, рассеянно рассматривала кукол в витрине магазина напротив, в удивлении обернулась. Она на лету схватывала оттенки выражений, а в этих простых словах хоть и не крылось ничего оскорбительного, но тон их отдавал вызовом, да и попросту был неприятен. Если бы она была мужчиной, то решила бы, что незнакомый молодой офицер, определенно, нарывается на ссору.

– Амалия! – простонал расстроенный Казимирчик, видя, как от него навсегда уплывает вожделенная трость с сюрпризом, которую он даже не успел подержать в руках.

Офицер заложил руки за спину и свысока уставился на Амалию. Его лицо дышало такой ледяной враждебностью, что девушка невольно растерялась. Она не могла понять, что сделала, чтобы смотреть на нее так.

– Вы что-то хотите сказать, сударыня? – с убийственной вежливостью осведомился офицер.

Однако, если Амалия и была застигнута врасплох, то сейчас же опомнилась. К тому же она принадлежала к людям, которые никогда не лезут за словом в карман.

– Вам – ничего, – отрезала она тоном царствующей королевы. – Идемте, дядюшка.

– Но трость… – простонал Казимирчик, только что переживший крушение своей мечты.

– Найдем в другом магазине, – отозвалась Амалия по-польски. – Не забудьте наши покупки.

Александр заплатил за трость (которая была ему совершенно ни к чему), приказчик завернул ее в бумагу, аккуратно перевязал, и молодой человек вышел на улицу.

Ему было интересно, куда делась авантюристка, из-за которой погиб его друг Орест. Но авантюристка никуда не ушла – стояла у витрины игрушечного магазина напротив и рассматривала большую нарядную куклу в голубом платье. Возле Амалии с ноги на ногу переминался прохвост, которого она назвала дядюшкой. Наконец девушка не выдержала и потянула спутника в магазин.

Тут вся злость барона куда-то улетучилась, Александр почувствовал себя полным дураком. Хорош же он был – грубить девушке, которая до сих пор играет в куклы!

Ощущая глубокое недовольство собой, Корф сунул трость под мышку и зашагал к набережной Фонтанки.

«В конце концов, – сказал он себе, – я ее совершенно не знаю, и то, что произошло между ней и Орестом, меня не касается. А оскорблять женщину вообще некрасиво и недостойно порядочного человека. Интересно, сколько ей лет? И почему я так уверен, что она покупала куклу для себя? Может быть, у нее есть сестра…»

Тут Александр рассердился на себя и решил, что больше не будет думать об Амалии. Но через сотню шагов не выдержал и вернулся к кукольной лавке.

Ему была неприятна мысль, что он намеренно пытался оскорбить девушку, которая лично ему совершенно ничего не сделала. И решил – нет, не попросить прощения, а извиниться как бы между прочим.

Но уже издали Александр увидел, что сказочная кукла в голубом платье исчезла с витрины вместе со всеми своими запасными нарядами, складным зонтиком, плюшевой собачкой, игрушечным шкафом, трельяжем и чемоданчиками. Амалии и ее спутника нигде поблизости не наблюдалось.

Корф не любил – и не умел – извиняться за что бы то ни было, но сейчас ему стало досадно, что все обернулось именно так. Бесполезная трость оттягивала руку, и он решил взять извозчика.

– Куда прикажете, господин офицер?

Александр мгновение поразмыслил и сказал:

– В Петергоф.

– Это ж тридцать с лишком верст, сударь!

– Ничего, – отозвался Александр, – я заплачу. Трогай!

Глава 7

Накануне

– А постельное белье? – с встревоженным видом спросила Аделаида Станиславовна.

Ее брат рухнул на диван.

– Нет, – промямлил он. – Мы купили шубу с шапкой для меня и решили вернуться.

Аделаида Станиславовна воздела руки.

– Казимир, но так же не годится! А тарелки? А мыло? А самовар?

– Ничего не знаю. Зато она взяла стулья, не знаю для чего, – наябедничал гадкий Казимирчик. – И куклу!

Произнеся эти слова, он обдернул манжету и повернул ее так, чтобы запонка заиграла ярче. Аделаида Станиславовна не могла удержаться от улыбки.

– У нее кукла, у тебя запонки, – заметила она. – По-моему, вы не очень-то и отличаетесь. Все вам игрушки подавай!

Как раз в эти минуты Амалия сидела у себя в комнате на одном из жакобовских стульев, которые только что доставили, и задумчиво смотрела на куклу, которая сидела на втором стуле.

Стул, хоть и безусловно красивый, оказался жутко неудобным – спинка жесткая, а сиденье словно набито кирпичами. Поневоле Амалия начала думать, что она просто не умеет толково распоряжаться деньгами. Вот что сделала с ними, в самом деле? Накупила гору бесполезных вещей, а самое главное забыла. И еще кукла… Но что поделаешь, если маленькая парижская модница в голубом платье оказалась похожа на куклу из ее детства, на ту самую Мими, которую Амалии когда-то подарил ее брат Константин и которая потом при переездах затерялась! И все равно, нелепо покупать куклы, когда тебе уже восемнадцать и ты девушка на выданье…

«Ничего, Даша выйдет за своего студента, у них пойдут дети, и я подарю куклу их дочке», – успокоив себя этим разумным рассуждением, Амалия достала список и посмотрела, что именно не успела купить. Ее охватила тоска.

Как же они будут жить без самовара? А без мыла?

В дверь постучали, и в комнату заглянула Даша.

– Амалия Константиновна, когда на стол подавать?

Хм, что-то новенькое. Обычно Даша спрашивала об этом у ее матери.

– Через четверть часа, я думаю, – ответила Амалия, посмотрев на часы-лиру.

Горничная хотела удалиться, но Амалия задержала ее.

– Постой. Что у тебя с лицом?

– У меня? – сконфузилась девушка.

– Ну да. Сентябрем глядишь, Даша. Что случилось?

Несколько секунд Даша колебалась, но потом, видимо, решилась и хлюпнула носом.

– Николай… Николай Владимирович…

– Студент твой?

Даша кивнула.

– Он тебе что-то плохое сказал? – встревожилась Амалия. Она знала Дашу с детства, относилась к ней как к сестре и сейчас ей очень хотелось помочь.

– Да ничего он не говорил, – удрученно протянула Даша, косясь на куклу. – Третий день его не видно. А ведь обещал, что в четверг заглянет непременно.

– Так мы же переехали, – напомнила Амалия. – Может быть, еще не получил твою записку?

Даша упрямо мотнула головой.

– Мы переехали вчера, в пятницу, а четверг был до того.

Против такого довода решительно нечего было возразить.

– Даша, – мягко заговорила Амалия, – ты же знаешь, в жизни разное может случиться. А на обещания полагаться нельзя. Может быть, молодой человек просто забыл?

– Он вовсе не забывчивый, – возразила Даша, хлюпая носом еще громче. – Он, Амалия Константиновна, такой: если уж обещал, то сделал. Надежный. Да.

Амалия нахмурилась.

– Но в жизни не все от нас зависит. Что, если он просто заболел?

Даша распрямилась и посмотрела на хозяйку широко распахнутыми глазами.

– Вы думаете?

– Конечно, он мог просто простудиться, сейчас же зима, холодно. А тебе сообщать не стал, чтобы не беспокоить.

– Это на него похоже, – кивнула Даша, подумав.

– Ты знаешь, где он живет? – спросила Амалия.

– Конечно, барышня! Только вот… – Горничная замялась.

«Только вот прилично ли незамужней девушке по собственному почину навещать молодого человека», – хотела сказать Даша. Но Амалия и так все поняла.

– Я подумала, – рассудительно промолвила она, взяв в руки куклу и поправляя капор на ней, – что после обеда снова поеду за покупками, а ты поедешь со мной. Ну и… может, мы будем проезжать мимо дома, где живет твой студент. И ты просто сообщишь ему, что мы переехали. Вдруг дворник забудет передать твою записку… или твой друг заболел и не может ее забрать…

Даша просияла.

– В самом деле! Правильно, лучше уж я сама, а то мало ли что…

И, совершенно успокоившись, горничная выпорхнула за дверь.

Пройдясь перед обедом по квартире, Амалия с удовлетворением отметила, что та приобретает все более обжитой и уютный вид. Полы были начищены, окна вымыты, мебель кое-где переставлена так, чтобы было удобно новым обитателям дома. В гостиной Аделаида Станиславовна расставила на комоде фотографические карточки и повесила на стены несколько картин – портреты предков.

– Ну, – торжествующе спросила она у дочери, – что ты думаешь?

Амалия осмотрелась.

– Я думаю, что нам нужен новый ковер. А с люстры надо будет стереть пыль, но это потом. После обеда я снова еду за покупками. С Дашей.

– Мне нужны часы, – тотчас же встрял дядюшка. – И трость. И…

– Казимир, мы уже потратили на тебя рублей пятьсот, не меньше! – тихо напомнила Аделаида Станиславовна.

– Понял, – нахохлился тот. – Всегда знал, что в этом доме меня никто не любит! – Он вздохнул и потер свои маленькие ручки. – Так, а что у нас на обед?

В то время когда дядюшка Казимир уплетал жареного гуся и топил свою печаль в шато-лафите, Александр Корф отпустил извозчика у распахнутых ворот и двинулся дальше пешком. В саду он увидел подвижного и жилистого малого, который расчищал от снега дорожку. Это был Мишка, денщик генерала Корфа. Вокруг него с визгом бегали дети одной из служанок. Завидев Александра, они спрятались за Мишку. Тот всмотрелся в гостя из-под козырька шапки и так удивился, что едва не уронил лопату.

– Здравия желаю, ваше благородие! – весело прокричал Мишка и осклабился. – А мы вас и не ждали! В дом пожалте… Озябли небось с дороги?

– Отец у себя? – спросил Александр.

– Здесь, здесь, где ж ему быть!

Родители Александра давно разъехались – тихо, без ссор и скандалов – и зажили каждый своей жизнью. Мать осталась в Петербурге, где блистала, пока позволяли годы. А они, увы, уже не позволяли, однако женщина упорно не желала с ними мириться. Сын видел ее редко даже в детстве – занималась им она очень мало. Александр вообще подозревал, что был для матери обузой и что та с удовольствием забыла бы о его существовании. Еще бы – нелегко носить открытые платья и молодиться, когда твоему сыну уже за двадцать.

Что касается отца, генерала Корфа, то тоже нельзя сказать, чтобы он докучал сыну своим постоянным присутствием. Но когда был нужен, как-то незаметно оказывался рядом, и оттого Александр инстинктивно доверял ему больше, чем матери. Отцу первому он сказал, что намерен идти в военную службу, и ему первому сообщил, что собирается жениться. Впрочем, особой теплоты в их отношениях не было, и неизвестно, приехал бы Александр сегодня, если бы не воспоминание о вчерашнем, о горе крестного, который многим (да и ему самому, по чести говоря) казался холодным, самовлюбленным человеком. Александр никак не мог забыть, что на месте Льва запросто мог оказаться сам, и был отчего-то уверен, что мать не горевала бы по нему и пяти минут. Другое дело отец. При дворе Корфа-старшего считали ограниченным воякой, но Александру всегда казалось, что его отец – человек куда сложнее, чем кажется. Под простодушной, грубоватой маской генерала Александр нередко обнаруживал тонкий юмор, лукавство и знание жизни, совершенно неожиданные в старом служаке. Иногда у него возникало ощущение, что он так и умрет, не разгадав, каков же его отец на самом деле.

Корф-старший в домашнем халате сидел у камина, читая какую-то книгу, обложка которой была аккуратно завернута в бумагу. Это был высокий, крупный мужчина с большой головой и крупными же, резкими чертами мясистого лица. Завидев Александра, генерал просиял.

– А я уж думал, ты совсем забыл старика, – полушутливо-полусерьезно сказал он и крепко сжал руку молодому офицеру. – Дай-ка на тебя взглянуть… – Отец отошел на шаг и рассмеялся. – Хорош! Молодец!

И вслед за тем прижал сына к груди так, что у того чуть кости не затрещали. Александр был и смущен, и растроган.

– Чаю будешь? Или чего покрепче? – спросил генерал. Затем кивнул на трость: – А что у тебя за палка?

– Э… купил по случаю, – в замешательстве ответил Александр. – Трость. С сюрпризом, – добавил он, вспомнив слова приказчика.

– Да ну? – усомнился генерал.

Александр протянул ему покупку. Отец развязал бечевку, сорвал бумагу, осмотрел трость, и неожиданно его глаза зажглись. Генерал с торжеством посмотрел на сына, нажал на какой-то завиток на рукояти и вынул из трости ослепительно сверкнувшее лезвие.

– Трость со шпагой! – весело проговорил генерал. – Прошлого века, никак? Сейчас такие уже не делают. Да ты садись, садись…

– Если хотите, можете оставить ее себе, – предложил сын, усаживаясь в кресло.

Генерал усмехнулся.

– К чему мне – ворон пугать? – Он вставил шпагу обратно и протянул трость сыну. – Держи. Вещица, конечно, знатная, но для молодых.

Александр забрал трость, поискал, куда бы ее деть, и наконец просто положил на столик в углу, поперек газет.

– Насчет чаю бы надо распорядиться, – буркнул генерал. И возвысил голос: – Мишка!

– Он во дворе, снег разгребает, – пояснил сын.

– А, ну тогда ладно. Стеша! Стеша! Чтоб тебя холера стрескала, где ж тебя черти носят?

Ворча, генерал вышел искать слуг, а Александр поднялся с места и подошел к камину. Поленья потрескивали, и по всему телу разливалось блаженное тепло. Он хотел уже вернуться на место, но тут заметил книжку, которую читал отец, не удержался и взглянул на название. Это был «Справочник биографий всех генералов Российской империи от Петра Великого до наших дней», и молодой барон невольно подумал, что только его отец способен сидеть и читать такую книгу, словно какой-то роман. Александр машинально перелистнул страницы, покрытые в два столбца убористым шрифтом. Мелькнуло знакомое имя – и он замер.

– Что, удивлен, что я читаю всякую чепуху? Небось так ты думаешь, а?

Отец уже вернулся и стоял в дверях. Обычно его шаги были слышны издалека, но уже в детстве Александр заметил, что генерал при желании может подкрадываться и очень тихо. Молодой человек улыбнулся.

– Ничего такого я вовсе и не думал. – Внезапно Александр решился: – Отец, а кто такой Тамарин?

– Тамарин? – удивился генерал.

– Да, его имя тоже есть в справочнике.

Губы генерала под седоватыми щетинистыми усами раздвинулись в улыбке.

– Да служил я когда-то под его началом. А что тебе? Он ведь умер уже давно… сколько я помню.

Вот те раз. У Александра создалось впечатление, что мир порой все же слишком тесен.

– А у него были дети? – спросил он.

Генерал задумался, пожевал губами.

– Дети были, конечно, как же без этого. Пять штук душ. Четверо померли. Один сын остался, по-моему, но он даже до полковника не дослужился, как я слышал. Женился на польской барышне какой-то и вышел в отставку.

«Ух ты, как интересно, – подумал Александр. – Так что ж, получается, Амалия – внучка генерала Тамарина?»

– А что он был за человек? Я имею в виду генерала Тамарина?

Отец сразу же оживился, и по его реакции Александр понял, что генерал был далеко не прост. Ох, не прост!

– Челове-ек! – со вкусом произнес генерал Корф, поднимая глаза к потолку. – Я тебе так скажу: генерал Тамарин был человек. Ух, как мы все его боялись! Строг был, что есть, то есть. Но справедлив. За спинами подчиненных никогда не отсиживался. Как в бой – так впереди всех на вороном коне, с шашкой наголо. Слово скажет – как отрежет. И никого не боялся. Никого, Саша. А время-то было, сам понимаешь… – Генерал скорчил кислую мину. – Дружить с кем надо он не умел. Дипломатничать опять же был не мастак. Для него все ваши парады, смотры, вся прочая такая чепуха была как нож острый. Он вояка был настоящий. Выведешь его, не дай бог, из себя – гроза! Правду в глаза резал, да-с… – Старший Корф вздохнул. – Невзирая на чины и звания. Думаю, это его, в конце концов, и сгубило. Пропал он в гражданской жизни, ох, быстро пропал…

Александр слушал отца, вспоминал воздушную барышню, которая покупала куклу несколько часов назад, и про себя дивился различию между поколениями. И что осталось в белокурой тоненькой Амалии Тамариной от ее грозного деда? Ничего, ровным счетом ничего!

Сдобная Стеша, колыхая телесами, внесла самовар, потом притащила поднос с водкой и закуской.

– Помянем, что ли? – предложил генерал. – Я ведь про приятеля-то твоего уже слышал.

Отец выпил, крякнул, закусил и расправил усы.

– Я был у крестного, – сказал Александр.

– Ну и как он? – довольно равнодушно осведомился генерал.

– Горюет, – ответил молодой человек.

– Ничего он не горюет, – внезапно брякнул отец и снова выпил.

– Но ведь Лев был единственным… – начал Александр смущенно.

– У! – скривился генерал. – Оставь, я ж хорошо его знаю. Думаешь, он сына жалеет? Нет, себя жалеет, что на старости лет один остался, никому не нужный. Шестой десяток, юноша, не шутки! Глупые потаскушки давно померли, умные остепенились, повыходили замуж и знать его не желают. Да-с! Вот где шекспировская-то трагедия… Ну и черт с ним!

И генерал налил себе снова. Голова у Александра уже шла кругом. Вот, значит, как на самом деле думает о Строганове! А ведь было время, принимал графа у себя дома, улыбался и руки жал. В крестные сыну, опять же, пригласил.

– Ты, конечно, жалеешь своего приятеля, – продолжал генерал, утирая губы. – Это правильно. Без жалости человек превращается в скотину. Хороших людей надо жалеть, а плохие без нашей жалости и так обойдутся. – И без перехода спросил: – Ты когда женишься-то? А?

– Бетти приданое собирают, – с неудовольствием ответил Александр. – Маман этим занимается… то есть ведет переговоры с Гагариными. – Умолк и наконец решился: – Она думает, что вы тоже должны принять участие.

Генерал скривился. Затем обронил не без сарказма:

– Скажи твоей матери, что я во всем полагаюсь на ее чуткость. И потом, староват я уже. Мне доктор велел в деревне сидеть, вот я и сижу.

Насколько Александру было известно, не было на свете такого доктора, который мог бы помешать генералу делать то, что ему вздумается. Но вслух молодой офицер ничего не сказал.

– Я Льва в шаферы приглашал… А его теперь нет. – Александр поморщился. – Бетти думает, что это дурная примета. Так мне вчера и поведала.

Скрипнула дверь, в щель просочился поджарый кот, сверкнул глазами на гостя и прокрался куда-то в угол. Через пару мгновений оттуда донесся придушенный писк пойманной мыши.

– Васька – просто чудо что за мышелов, – вздохнул генерал. – А твоя невеста… Скажи ей, что ты согласен на ней не жениться, коли уж она так волнуется. Уверяю, сразу же забудет про все приметы.

– Батюшка! – Александр был шокирован до глубины души.

– Что – батюшка? Пойдешь у глупости на поводу, сам последнего ума лишишься. Это, между прочим, генерал Тамарин говорил. Ты что не пьешь? Закуска кончилась? Стеша! Неси еще закуску!

Пока Александр Корф в Петергофе выяснял подробности биографии ее предков, Амалия вновь отправилась по магазинам, на сей раз прихватив с собой Дашу. Дядюшка Казимир остался дома – любоваться новоприобретенной шубой. Кроме того, по его собственным словам, он адски устал.

– Можем сразу же поехать к твоему студенту, – предложила Амалия.

– Нет, барышня, он далеко живет. Давайте уж сначала самовар выберем, ну… и все остальное тоже.

Делать покупки с Дашей было одно удовольствие: горничная сразу же видела, что подходит, а что нет, где приказчик пытается всучить им лежалый товар, а где действительно хочет помочь с выбором. Когда с магазинами было покончено, Амалия подозвала извозчика.

– Куда едем? – спросила она Дашу.

Девушка заколебалась.

– Мне, право, неловко, барышня… Николай говорил, что у него мать строгая… одна его воспитала… Если даже заболел, ведь она же за ним присмотрит, верно?

Амалия вздохнула, но в глубине души понимала терзания девушки и ее страх нагрянуть не вовремя и не понравиться матери человека, с которым, судя по всему, Даша связывала серьезные надежды.

– Хорошо, – сказала Амалия наконец. – Тогда просто поедем туда, где мы жили, найдем дворника и спросим у него, получил ли Николай твою записку.

Завидев в пролетке румяную, похорошевшую от мороза Дашу, дворник осклабился и подошел. От него пахло дешевой водкой, и Амалия отстранилась.

– Записку передал? – в нетерпении спросила Даша.

– Так точно, – ответил дворник. – Николай Петров, все честь по чести… Отдал ему письмецо ваше, объяснил, что вы переехали.

– Ну, слава богу, он не болен!.. – вырвалось у горничной. – Наверное, просто занят… учится…

Амалия вручила дворнику алтын, поблагодарила его за труды и велела кучеру трогать.

«Какие холодные эти наемные экипажи… – подумала она, ежась, и покосилась на поравнявшуюся с ними роскошную карету, запряженную тройкой белых лошадей, которые изяществом напоминали лебедей. – Надо будет завести свой собственный выезд… Да, только, если я так буду тратить деньги, их и на полгода не хватит…»

Из окна кареты выглянула холеная дама лет сорока, закутанная в соболя, заметила в глубине пролетки два юных девичьих силуэта и едва заметно поморщилась.

– Нет, дорогой князь, – сказала она человеку, который сидел с ней в карете, – я все же нахожу, что лишние триста десятин заливных лугов ничуть не повредят, так что не забудьте включить их в приданое. Ваша Бетти очень милая девушка, они с моим Alexandre такая потрясающая пара!

– Полина Сергеевна… – начал князь Гагарин с неудовольствием.

– Нет, нет! Мы с вами уже договорились, n’est-ce pas? А список гостей составим с вами вместе.

И карета покатила мимо памятника Петру к Английской набережной.

Глава 8

Екатерининский канал

Этот воскресный день Александр будет потом не раз вспоминать во всех подробностях. И, вспоминая, задавать себе один и тот же вопрос: не колола ли его душу смутная тревога? Не было ли у него предчувствия относительно того, как все обернется, того, чем кончится первый день календарной весны?

И откровенно самому себе мог признаться: нет. Ни тени сомнения не было. Ни зловещих снов, ни дурных примет. Ничего.

– Степка, шинель!

Знакомая лестница, ступени, покрытые пыльным ковром, на часах – чуть за полдень. Он спустился вниз и у выхода увидел полицмейстера Дворжицкого, который наравне с прочими занимался охраной особы государя и должен был сопровождать его выезды. Дворжицкий был обходителен, услужлив, неглуп, но и не особо умен, и во дворце с ним не слишком считались. Сквозь зубы поздоровавшись с полицмейстером и отдав честь находившемуся здесь же старому генералу, Александр стал натягивать перчатки.

«Черт знает что такое… – в раздражении подумал он. – Российского царя охраняем от его же народа! И когда только такое было…»

Генерал пристально посмотрел на него.

– Сегодня разве ваша очередь, Корф? – нерешительно спросил он, прервав беседу с Дворжицким.

– Так точно, господин генерал, – без запинки ответил молодой человек.

Генерал, однако, хотел спросить у него еще о чем-то, но их прервал царственный голос:

– Здравствуйте, молодцы!

– Здравия желаем, ваше величество! – гулко прокричали караульные.

Только что показался император. Высокая, величественная фигура в мундире Саперного батальона. Золотые эполеты с вензелем Н – в честь его отца – сверкали на плечах. Возраст, конечно, берет свое – все ж шестьдесят два года царю, но хорош, ничего не скажешь. Александр почтительно вытянулся в струнку.

Государь поздоровался со всеми, и взгляд его больших голубых глаз обратился на молодого офицера.

– А, Корф, – усмехнулся он. – Ну что, едем?

Засуетились лакеи, подали шинель с бобровым воротником, фуражку. Дворжицкий, опередив слуг, кинулся распахивать перед государем дверь, вызвав у того улыбку своей предупредительностью.

– Позже увидимся, – сказал на прощание император генералу, который хотел о чем-то его просить, – когда вернусь.

– Как будет угодно вашему величеству, – отвечал тот.

Снаружи было морозно и пасмурно, под ногами скрипел снег. Карета императора, окруженная шестью конвойными казаками, уже ждала во дворе. Проходя мимо, Александр с завистью покосился на всадников. Его место было на козлах, рядом с кучером Фролом Сергеевым, и нельзя сказать, чтобы среди офицеров его круга считалось честью сидеть возле царского кучера.

– В Михайловский манеж, через Певческий мост, – бросил император кучеру, садясь в карету.

И они поехали, прикрытые казаками со всех сторон, а за каретой императора двинулись сани Дворжицкого, запряженные парой лошадей. Замыкали царский поезд сани начальника охранной стражи отдельного корпуса жандармов капитана Коха, который тоже на всякий случай сопровождал сегодня императора.

От лошадей шел пар, Фрол правил, зорко следя за дорогой. Александру было скучно. Они миновали Певческий мост, затем Театральный, выехали на набережную Екатерининского канала и свернули на Большую Итальянскую. Здесь уже было полно народу, и конные жандармы едва сдерживали толпу зевак, собравшихся поглазеть на приезд царя.

«Вечером к маман… – смутно размышлял молодой человек, косясь на толпу. – До чего же глупы все эти разговоры о приданом, в самом деле… И еще она жалуется, что князь Гагарин под влиянием своей супруги сделался излишне прижимист. Как будто я женюсь на деньгах, право слово…»

Занятый своими мыслями, он и не заметил, как они приехали.

– Тпррру!

«Если бы ехать верхом, тогда другое дело, а на козлах…» Недовольно сморщившись, Александр открыл дверцу кареты. Появление императора было встречено нестройным «ура», которое быстро растворилось в фиолетовом холоде дня.

– Замерз? – неожиданно спросил император у молодого офицера, видя гримасу на его лице. – Ничего, это быстро…

Александру стало стыдно, но он не успел ничего сказать, потому что царя сразу же окружила толпа военных. Разговаривая с ними, государь прошел в манеж, где для развода находились батальон лейб-гвардии резервного пехотного полка и Саперный батальон.

Чувствуя себя совершенно лишним, Корф двинулся следом, стараясь не терять императора из виду. Сразу же увидел, что на развод приехали также наследник и брат царя, великий князь Михаил Николаевич. Наследник, чем-то похожий на крупного, плохо прирученного медведя, громко шутил и смеялся. Император, тоже находившийся, по-видимому, в отличном расположении духа, несколько раз смеялся вместе с сыном. Их согласие могло обмануть кого угодно, но не Александра Корфа, который отлично знал, что во многих вопросах, особенно политических, сын не поддерживает отца.

– Стройсь!

Все это он видел десятки раз, и все это, откровенно говоря, было не слишком интересно. В мыслях было совершенно другое: «Сегодня воскресенье… Прилично ли мне будет заглянуть к Бетти перед тем, как ехать к маменьке?»

Тут Александр вспомнил, что невеста говорила ему, будто собирается сегодня отправиться на каток. Весь вопрос в том, будет ли Бетти еще на катке, когда он освободится.

Развод быстро закончился. Император поговорил еще немного с приближенными и двинулся к выходу в сопровождении брата.

– Куда теперь, ваше величество? – почтительно осведомился Дворжицкий, который все это время переминался с ноги на ногу у входа в манеж.

– В Михайловский дворец, – ответил император.

Во дворце жила его кузина, великая княгиня Екатерина Михайловна. Александр Корф помнил, что ее отношения с царственным кузеном оставляли желать лучшего. Екатерина не одобряла реформаторские устремления императора, но особенно его огорчало то, что она демонстративно игнорировала его вторую жену, княгиню Юрьевскую.

«Все закончится очередной ледяной ссорой, – подумал молодой барон, снова забираясь на козлы и устраиваясь рядом с Фролом. – Без резких слов и упреков, но тем не менее… И какое ему дело до того, кто что думает о его жене? Мне, во всяком случае, совершенно все равно, что, к примеру, думают о нас с Бетти. Я люблю ее, и этого вполне достаточно, а мнение людей меня ни капли не интересует».

В Михайловский дворец кареты императора и его брата Михаила приехали почти одновременно. В парадной гостиной в тонких чашках севрского фарфора дымился чай. Кузина холодно улыбалась.

– Ваше величество…

На камине ожили часы, пробили и умолкли. Александр, сидя возле дверей гостиной, вздохнул. Ему показалось, что прошла целая вечность, а на самом деле… «Бетти, наверное, уже на катке… Или нет?»

Время ползло невыносимо медленно. Но вот ливрейный лакей распахнул дверь, и император быстрым шагом вышел из гостиной.

На пороге он, впрочем, задержался и, почти не оборачиваясь, бросил через плечо дрожащим от гнева голосом:

– Я надеюсь, что вы все же перемените свое мнение!

«Теперь во дворец, – понял Александр. – Всё? Всё».

Другой лакей подал шинель и фуражку, швейцар распахнул дверь.

– Той же дорогой домой, – бросил Александр кучеру. – И побыстрее!

Пар идет изо рта, снег скрипит, скрипит… Обыкновенный день, и даже тень тоски не сжимает сердце.

Карета поехала по Инженерной улице. По-прежнему впереди двигался экипаж царя в сопровождении шести казаков, а сзади ехали сани полицмейстера и сани Коха. Последние, запряженные только одной лошадью, начали отставать, потому что карета ехала очень быстро, и Александр даже придержался рукой за облучок, чтобы ненароком не слететь с козел.

Вот и поворот направо, на Екатерининский канал. Кучер привычно придержал коней.

На канале было мало народу. Пара молодых людей, по виду подмастерья, несли небольшой диван, шла какая-то баба разбитного вида в куцей шубейке, стояли двое городовых, мальчик тащил тяжелую корзину. Последний, завидев царскую карету, с любопытством поглядел на нее, поставил корзину на мостовую, застенчиво потер нос и на всякий случай снял шапку.

– Гляди-кось, – сказал один из подмастерьев второму, – государь!

Засмотревшись на карету, он едва не уронил диван на ногу своему товарищу. Тот подпрыгнул на месте и зашипел, как гусь:

– Смотри, что делаешь!

Возле решетки сада человек средних лет, по одежде военный фельдшер, заметив карету, отдал честь царю. В нескольких шагах от него студент с узелком в руке, совсем еще молодой, с глуповатой улыбкой. Вот карета поравнялась с ним…

А-а-а-аххххх!

Александра подбросило на козлах. Грохот, крики, женский визг, лошадиное ржание…

– Стой! Стой, Фрол!

В первое мгновение Корф не узнал голос императора. Вокруг все заволокло дымом, в лицо попали невесть откуда взявшиеся комья промерзшего снега с острыми ледяными краями. Машинально он дотронулся до щеки – и увидел на перчатке кровь.

– Тпрру! Тпрру! – истошно кричал сзади кучер Дворжицкого. – Господи боже мой, святые угодники…

У Александра все плыло перед глазами. «Царь убит… или ранен?» Он покачнулся и, ища опоры, схватился рукой за козлы.

– Господин барон… – лепетал Фрол. – Да что ж такое делается!

Александр тряхнул головой. Понял: карета остановилась, надо сойти и посмотреть, что с императором; но ноги отказывались повиноваться. Тут он услышал тоненький, жалобный писк, повернул голову – и остолбенел… Мальчик, тот, который нес корзину, лежал сейчас на мостовой в луже крови, слабо перебирая ногами. Его большие глаза были полны ужаса… из них катились слезы боли и застывали на морозе…

– Держи! Держи! – кричали где-то впереди.

Потом уже Александр узнал, что это кричал террорист, тот самый студент с узелком. Он рассчитывал скрыться, подняв тревогу. Но военный фельдшер, находившийся неподалеку, видел, как он бросил узелок с бомбой под карету, и кинулся к нему, за ним, воя.

– Это он! Хватайте его!

Один из двух городовых лежал, раненный. Второй, опомнившись, побежал за террористом, однако тот был моложе и проворней. Если бы не случайный прохожий работяга, который догадался швырнуть студенту в ноги лом, не исключено, что бомбисту удалось бы уйти. Городовой подбежал к преступнику, споткнувшемуся о лом и упавшему.

– Лежать! К-каналья…

Однако лежащий на земле стал вырываться, извиваясь всем телом. Он попытался даже завладеть шашкой городового, и тот вдвоем с подоспевшим на помощь фельдшером никак не мог совладать с хлипким с виду террористом. В каком-то истерическом остервенении, бешено оскалив зубы, преступник брыкался и кусался, и все еще пытался выхватить шашку.

Со стороны Невского проспекта бежали прохожие, услышавшие взрыв. Опередив всех, на месте оказались несколько солдат Преображенского полка. Поняв, в чем дело, они набросились на преступника и скрутили ему руки, а один из них, не удержавшись, ударил его ногой ниже пояса. Задержанный тоненько, по-женски взвизгнул и обмяк.

– Не бить! – грозно крикнул Кох, подбегая к ним.

Вокруг уже начала собираться толпа.

Террорист молчал и только жадно дышал, раскрыв рот. Но, завидев Коха и поняв, верно, что для него самого все кончено, он вдруг приподнялся с земли и крикнул кому-то в толпе:

– Скажи отцу, что меня схватили!

«Хорошенькое дело! – похолодел Кох. – Так этот мерзавец тут не один?»

– Саша! Саша! Саша, ты жив?

Александр мотнул головой. После контузии у него кружилась голова, и он не сразу понял, кто его трясет. Наконец увидел прямо перед собой искаженное лицо императора. «Хорош защитничек, – в порыве ненависти к себе подумал Александр, – расклеился как баба… Меня поставили защищать царя, а я что?»

– Барон Корф, кажется, контужен, – пролепетал Дворжицкий, стоявший где-то сбоку.

Лица его Александр не видел. Но ненависть помогла ему, он вновь почувствовал ноги и попытался сойти с козел. Император придержал его за руку.

– Государь… Вы не ранены? – пробормотал Александр.

– Нет, бог миловал, – ответил император. – Задняя стенка кареты вдребезги, и люди…

Царь не договорил, но, проследив за направлением его взгляда, Александр увидел на снегу позади кареты мертвого казака из конвоя. «А ведь я так хотел ехать сегодня верхом… Черт, как кружится голова…»

– Схвачен ли преступник? – спросил император у Дворжицкого.

– Да, ваше величество… Государь, мои сани… Если пожелаете…

Дворжицкий хотел предложить императору немедленно сесть в его сани (поскольку карета пострадала) и возвращаться во дворец, но Фрол все понял и обиделся.

– Зачем нам сани? Карета может ехать, ваше величество!

Государь, не слушая его, отвернулся. Оставшиеся в живых казаки давно спешились и окружили своего повелителя.

– Покажите мне преступника, – потребовал император. – Идем, Корф! – И добавил вполголоса, сжав его руку: – Обещаю тебе, он будет повешен за то, что сотворил.

Они успели сделать всего несколько шагов, и тут государь поскользнулся на ледяном тротуаре, на мгновение повиснув на руке Корфа. Но услужливый, обходительный Дворжицкий и кто-то из казаков успели подхватить императора и не дали ему упасть.

Еще шаг, и еще, и еще… И ногам идти все легче, и голова почти уже не кружится… Александр дернул щекой.

И тут увидел своего убийцу.

Хлюпик, понял молодой офицер. Безусый, невзрачный, с одутловатым лицом… Тьфу! Плюнь на него, он и переломится.

Преступника по-прежнему держали, вокруг стояла настороженная, взволнованная толпа. Разбитная баба в куцей шубейке, та самая, которая шла навстречу экипажу, что-то взахлеб рассказывала соседкам… Но Александр смотрел не на нее, а на своего врага. Террорист отчаянно пытался казаться дерзким, кривил губы в улыбке, но в глазах его метался страх.

Должно быть, государь тоже растерялся, увидев такого тщедушного, хлипкого преступника, потому что сказал только:

– Хорош!

И вслед затем обратился к Коху:

– Кто он?

– Говорит, что мещанин Вятской губернии, – ответил жандарм.

Император покачал головой и отвернулся.

– Идем, – сказал он своим спутникам.

– Государь, мои сани… – снова дрожащим голосом пролепетал Дворжицкий, – если вам угодно…

Царь, не отвечая, посмотрел на бледное лицо Александра, затем перевел взгляд на мальчика, который больше не корчился в агонии, на мертвого казака.

– Ваше величество, – пробормотал Александр, – в самом деле, лучше ехать отсюда…

– Да, – задумчиво ответил император, – ты прав.

И добавил еще несколько слов, которые Александр не расслышал. Затем двинулся по направлению к своей карете, окруженный казаками. Корф шагал справа, Дворжицкий – несколько впереди. В это мгновение все и случилось.

От решетки канала отлепилась мужская фигура в пальто с меховым воротником и, широко размахнувшись, бросила в ноги царю какой-то сверток.

Прогремел взрыв такой силы, что все, кто находился в нескольких метрах от царя, упали как подкошенные. «Это конец», – успел только подумать Александр.

Дым, какие-то пятна перед глазами, железистый привкус во рту… Он завозился, почувствовал, что лежит на земле. Кто-то кричал, мужчины и женщины, но крики доносились до Александра как сквозь вату. Его шинель была вся в снегу, и от холода он сразу же почувствовал, что половина рукава оторвана, но почему она оторвалась, не имел ни малейшего понятия. Левую руку выше локтя пронзала острая боль.

– Са…ша… Помоги…

Сначала Александр увидел, как в обожженной, изорванной шинели корчится на земле Дворжицкий, пытаясь подняться. Но Дворжицкий никогда не посмел бы назвать его Сашей… Тогда он перевел взгляд поближе – и увидел императора, который правым боком лежал на снегу, вытянув одну руку. Фуражка свалилась с его головы, лицо было залито кровью, губы вздрагивали, во взгляде больших голубых глаз читалась нечеловеческая мука.

– Государь…

Александр попытался подползти к императору, но левая рука мешала, и он только теперь заметил, что из предплечья у него торчит заостренный осколок металла. Бешенство придало офицеру сил. Содрав перчатку с правой руки, он вцепился в осколок и вытащил его из раны. Хлынула кровь. Кусая губы, Александр голыми пальцами стал загребать снег и тереть им лицо, чтобы прийти в себя.

– Государь ранен! – в отчаянии простонал Дворжицкий.

Вокруг них лежали, стонали, пытались подняться люди, пострадавшие при взрыве. Среди снега, грязи и крови виднелись обрывки одежды, оторванные эполеты, куски мертвых тел и битое стекло – от стоящего вблизи газового фонаря, покореженного взрывом.

«Только не терять сознания… только не сейчас!» Александр ударил себя по лицу и кое-как сел. И сразу же увидел, что император умирает. Его ноги были раздроблены, шинель, кроме разве что воротника и верхней части, превратилась в лохмотья. Из ран струями текла кровь, окрашивая снег алым.

Чувствуя в душе одну невыразимую, страшную пустоту и безмерное отчаяние, Александр все же нашел в себе силы взять императора за руку. Белая замшевая перчатка императора была вся в крови. Рука шевельнулась, Александр поймал нить пульса – и немного воспрянул духом.

Он не слышал, как истерично, нервически смеется оставшийся сзади первый убийца, которого по-прежнему держали и не выпускали. Студент хихикал, дергался всем телом, кривил рот… И Кох, который притом что жандарм, считал ниже своего достоинства поднимать руку на кого бы то ни было, не выдержал, подошел и размахнулся – но не ударил. Лицо его было страшно, и, увидев это лицо, студент поперхнулся смешком, съежился, умолк.

– Государь… – прошептал Александр.

Голубой глаз (второй оставался неподвижен) обратился в его сторону, и офицер едва не разрыдался. Из последних сил император попытался улыбнуться.

– Холодно… – прошептал умирающий. – Холодно…

– Государь, – простонал Дворжицкий, – вас надо перевязать…

Голова императора качнулась.

– Нет… домой… домой… Катя… у нее на руках… – Он замолчал, но потом все же закончил фразу: – Умереть. Она обещала… не оставлять меня… никогда…

Из его глаза покатилась слеза. Тряхнув головой, Александр поднялся.

– Вы куда? – встревожился Дворжицкий.

– Я убью эту сволочь, – сквозь зубы ответил офицер.

Но убивать сволочь никакой необходимости не было. Сволочь умирала сама, убитая той же бомбой, которую бросила в царя-освободителя. Александр угрюмо посмотрел на террориста, лежащего в луже крови, и отвернулся.

– Дорогу! Дорогу великому князю!

Брат императора Михаил, услышавший взрывы, примчался из дворца Екатерины Михайловны. Увидев, что произошло, он охнул, побелел и бросился к императору.

– Саша!

Государь уже не отвечал.

– Саша, ты меня слышишь? – Михаил встал перед братом на колени, заглянул в лицо. – Боже мой… Боже мой! Будь проклята эта проклятая страна! Саша!

Должно быть, его крики на мгновение привели умирающего в чувство, потому что он приоткрыл глаз.

– Домой… – прошептал император. – Скорее…

Это были его последние слова. Государь потерял сознание.

Глава 9

Свидетель

Утром 1 марта Казимир Браницкий проснулся в мягкой постели, в просторной комнате и сразу же почувствовал, что это и есть то существование, для которого он рожден, и что деньги – очень, очень хорошая вещь.

Он полюбовался на новые запонки, открытую коробочку с которыми оставил перед сном возле постели, удовлетворенно вздохнул и решил, что, если не будет совсем уж неприличного мороза, надо бы обновить шубу и прогуляться в ней хотя бы до площади.

С такой мыслью он умылся, побрился и отправился завтракать.

Даша, чем-то вчера огорченная, сегодня выглядела совершенно успокоившейся и даже напевала себе под нос.

– Ты не знаешь, на улице холодно? – спросил у нее Казимир.

– Как и должно быть в это время года, – ответила вместо горничной сестра.

Казимир надулся, но тут ему пришло в голову, что мех на морозе выглядит еще авантажнее. Он представил себя на Невском – в новой шубе, шапке и с тростью – и мысленно залюбовался сам собой. Правда, трость у него увел незнакомый офицер с неприятными манерами, но остальное все же оставалось при нем.

– Между прочим, – напомнила Аделаида Станиславовна, когда Амалия вышла из-за стола и удалилась к себе, – ты обещал не играть в карты.

– Я помню, – кивнул Казимир. – Но я просто хочу прогуляться.

Он нацепил запонки, облачился в шубу, надел новую шапку, повертелся перед зеркалом и понял, что жизнь удалась. Его уверенность была так заразительна, что сестра, Даша и даже старый ворчун Яков еще долго улыбались уже после того, как Казимирчик ушел, хотя ни один из них не смог бы объяснить причин своей улыбки.

Казимир прогулялся по проспекту, зашел в кондитерскую, съел пирожное, выпил чашку горячего кофию и окончательно погрузился в нирвану. Если бы при нем была еще и красивая трость, он вообще счел бы себя счастливейшим из людей.

Наконец вышел на улицу. Мимо него проезжали экипажи, шли юнкера, подмастерья, дамы, чиновники, просто гуляющие.

– Господин! Позвольте вам погадать… пожалте ручку…

Перед ним стояла цыганка в шубе и красных сапожках. Казимир покосился на видавшую виды шубу, судя по всему, волчью, и приосанился.

– Ну и что ты мне скажешь? – спросил с любопытством.

Цыганка блеснула глазами, сверкнула зубами.

– Удача тебя ждет, большая удача! – бойко объявила она. – Сегодня ты встретишь свою жену!

Казимир побледнел и попятился. Цыганка озадаченно моргнула.

– Ну, конечно, неприятности у тебя тоже будут, как же без этого, – продолжила гадалка. – Дай денежку, господин хороший, и я тебе еще много-много расскажу!

– Не надо, – хрипло ответил Казимир. – Я… кажется, я забыл дома кошелек.

И он удрал с максимальной скоростью, какую только позволяли приличия и его коротенькие ножки. Цыганка обескураженно посмотрела странному господину вслед.

Чтобы успокоиться, он свернул с Невского на первую попавшуюся улицу – это оказалась Михайловская – и по Большой Итальянской вышел к Екатерининскому каналу. Народу здесь было гораздо меньше, и Казимирчик зашагал медленнее, размышляя о том, что если бы ему попалась еще одна цыганка, которая предсказала бы ему скорую женитьбу, то последствия могли оказаться самыми непредсказуемыми.

Довольный удачным каламбуром, Казимир перешел через мост на другую сторону канала, собираясь вернуться на проспект через Конюшенную площадь и Большую Конюшенную. Но тут его начало покалывать какое-то смутное беспокойство. Вселенная недвусмысленно посылала ему сигналы: что-то было не так.

Он ощупал карманы, проверил, на месте ли кошелек, и наконец определил источник тревоги. Ему показалось, что левая манжета как-то провисает. Он ощупал ее под рукавом шубы и – заледенел.

Запонки на месте не было.

Ужас, который ощутил Казимирчик в то мгновение, не поддается описанию. Нирвана обернулась густейшей болотной жижей, и свет померк в его глазах.

«Потерял!!! Как?! Когда?! Только вчера подарили… Адочка! Племянница! Ну, я хорош… Ах, черт возьми!» – скакали его мысли.

Казимир чуть не расплакался, но справедливо рассудил, что слезы не помогут вернуть потерянную запонку, поэтому попытался отрешиться от эмоций и принялся размышлять. Однако в его состоянии это было не так-то легко.

Итак, когда он сидел в кондитерской на Невском, запонка совершенно точно была на месте, он даже тайком с гордостью ее потрогал. Стало быть, потерялась уже после того, как покинул кондитерскую. Может быть, до сих пор лежит где-то на тротуаре… И если ее никто не нашел…

Казимирчик с тяжким вздохом повернулся и последовал обратно в точности тем же путем, каким шел сюда. Он наклонил голову, внимательно рассматривая, не блестит ли где на снегу драгоценная запонка, и едва не налетел на какую-то особу. Та ойкнула и отскочила.

– Прошу прощения, сударыня, – произнес галантный Казимирчик, кланяясь и прижимая руку к сердцу. – Надеюсь, я не ушиб вас?

Хотел прибавить еще что-то, но «сударыня» метнула на него неприязненный взгляд и отошла.

«Тоже мне, недотрога», – подумал Казимир. Особа, которой он отдавил ногу, была совершенно не в его вкусе – маленькая и некрасивая, с мышастыми волосами и веснушчатым, напряженным лицом.

Казимир был уже на мосту через канал, когда из-за поворота показалась карета, окруженная конными казаками. Следом за каретой летели друг за другом двое саней. Звенела сбруя, кони потряхивали гривами и выдыхали струи пара.

А потом…

Бабах!

Казимир вытаращил глаза и прикипел к месту. И цыганка с ее грозным предсказанием насчет свадьбы, и даже потерянная запонка мигом вылетели из его головы.

Он смотрел на карету, из которой, распахнув дверцу, вышел взволнованный государь, на несчастного мальчика, случайного прохожего, который корчился на снегу в смертной агонии, на раненого городового, на убитого казака – и не верил, что это происходит здесь и сейчас, в европейской столице, в просвещенном XIX веке. Может быть, Казимир был человеком излишне легкомысленным и не то чтобы очень религиозным, но он твердо знал одно: людей нельзя убивать, и тем более – так.

«А ведь я совсем недавно шел по той стороне канала… Совсем недавно!» От мелькнувшей жуткой мысли у него на лбу выступил пот. Казимир обернулся и увидел, что особа, на которую он совсем недавно налетел, стоит на том берегу, взволнованно глядя на происходящее. И выражение ее лица ему безотчетно не понравилось.

Император, судя по всему, направился к своей карете, но тут к нему подскочил второй террорист и бросил бомбу прямо в ноги государю.

Казимир отшатнулся – и то, что происходило в следующие несколько минут, он не мог забыть до конца своих дней. Кто-то голосил, кто-то рыдал, женщины причитали… а на окровавленном снегу лежал человек с раздробленными ногами – русский царь! – и истекал кровью.

Подъехала карета великого князя Михаила. Брат царя выбежал наружу, схватился за голову, растолкал своих сопровождающих и кинулся к императору. Тот, судя по всему, потерял сознание, и было решено везти его на санях.

Казаки, солдаты, случайные прохожие, оказавшиеся поблизости, подняли тело императора и понесли его в сани. Рука царя безвольно свисала, почти касаясь земли, и уже по одному ее виду Казимир понял: это конец.

Когда сани тронулись с места, он проводил их взглядом и только тогда нашел в себе силы удалиться. Но никакая сила в мире теперь не смогла бы заставить его вернуться на Невский проспект по той стороне канала.

На улицах собирался народ, встревоженные люди спрашивали друг у друга, чего ради вздумала не вовремя палить пушка в Петропавловской крепости. (Первый взрыв был таким громким, что его приняли за привычный удар пушки, отмечавший полдень, – удар, по которому обыкновенно все сверяли часы.)

Нигде не останавливаясь, Казимир быстрым шагом вышел на Невский и вскоре был у своего нового дома. Внизу его встретила встревоженная мадам Шредер.

– Сударь, что происходит? Прибежала служанка госпожи Филимоновой, которая утверждает: случилось что-то страшное…

Госпожа Филимонова была той самой миловидной содержанкой банкира, которая жила напротив них, но сейчас Казимиру не было дела ни до нее, ни до хозяйки дома, которая, говоря с ним, машинально поправляла волосы. Он криво улыбнулся, пробормотал – с ужасающим польским акцентом – что-то насчет потерянной запонки, улизнул от мадам Шредер, с неожиданной для его комплекции стремительностью взлетел по лестнице и постучал в дверь.

Ему отворила Даша.

– Все дома? – выпалил Казимир.

– Да, Казимир Станиславович.

«И что это с ним случилось?» – встревожилась девушка, глядя на его бледное, потерянное лицо. Не снимая шубы и обуви, как был, Казимир прошел в гостиную.

Аделаида Станиславовна стояла посреди комнаты, критическим взором оглядывая только что начищенную хрустальную люстру. Казимир оперся обеими руками о стол и попытался отдышаться. А затем выпалил:

– Государь убит.

– Что?! – вырвалось у его сестры. – Ты шутишь, Казимир?

– Нет. Только что. На канале. Бомбой.

Аделаида Станиславовна ахнула и закрыла рот руками.

– Что случилось, дядюшка? – спросила Амалия, показываясь на пороге гостиной.

– Милая, тебе лучше сесть… – пролепетала мать. Не выдержала и всхлипнула. Наконец вымолвила: – Казимир говорит, что государя больше нет.

– Как – нет? – Карие глаза Амалии обратились на дядюшку. – Умер? От чего?

– Террористы… – обронил Казимир. Подошел к графину, который стоял в углу на одноногом столике, и налил себе стакан воды. – Бросили две бомбы. Императора увезли во дворец.

И, как был, в сапогах, в шубе, повалился на стул, стал нервно растирать лицо.

– Я подумал, что вы должны знать, – проговорил он, волнуясь. – Ведь особая служба… ведь ты попала туда только по его распоряжению. И вообще… кто знает, как сейчас все сложится.

Амалия не отвечала. Только позавчера она видела императора, и он был так любезен, так очарователен. Спросил, между прочим, любит ли она искусство, и пообещал как-нибудь быть ее гидом в коллекциях Эрмитажа. Конечно, то была простая любезность, но… но… Но теперь девушка не могла отделаться от мысли, что потеряла в своей жизни что-то очень важное. Амалия родилась, когда Александр Освободитель уже был императором. Она не помнила ни времена до освобождения от рабства, ни времена других правителей. И теперь ей было по-настоящему горько.

– Как это случилось?

– Государь ехал в карете. Студент бросил бомбу. Я… – Казимир тяжело вздохнул. – Нет, не могу сейчас об этом говорить.

– Дядюшка, – Амалия изменилась в лице, – так вы что, были там?

– На другой стороне канала, к счастью. На той, где был царь, погибло много народу. В том числе один ребенок.

– Что за канал?

– Екатерининский, там, где поворот. Я…

– Даша! – крикнула Амалия.

Горничная тотчас же показалась из передней. Лицо у нее было белое, губы дрожали – судя по всему, она все слышала.

– Даша, мое пальто!

– Амели, ты куда? – простонала Аделаида Станиславовна.

– Во дворец!

– Ты сошла с ума! Тебя не пустят! Куда ты идешь? Я не хочу, чтобы ты выходила из дома! Мало ли что может произойти! Эти нигилисты только в книжках сущие рыцари, а на самом деле, если они убивают детей, они – звери!

Амалия резко повернулась и посмотрела на мать так, что та даже отступила на шаг.

– Я должна знать, что происходит, – отчеканила девушка. – Наша семья не видела от императора ничего, кроме добра. Может быть, он еще жив!

И Амалия поспешила к себе в комнату – одеваться.

Аделаида Станиславовна посмотрела на брата, но тот отлично понимал, что отговаривать племянницу бесполезно, и только покачал головой.

– Так… – промолвила старая дама, постепенно обретая спокойствие духа. – Даша! Ты идешь с моей дочерью.

– Мне никто не нужен! – крикнула Амалия из своей комнаты. – Сама справлюсь!

Она вышла в переднюю, кое-как убрав волосы и не приколов накладку. Даша подала ей ботинки, шляпку, помогла надеть пальто. Амалия едва не ушла на мороз без перчаток, но в последний момент горничная все-таки вспомнила о них и, выбежав за дверь, догнала госпожу на лестнице.

– Амалия Константиновна! Перчатки!

И, подавая перчатки, несмело добавила:

– Я, Амалия Константиновна, буду молиться за государя. Может быть, все еще обойдется и он останется жив. Ведь на него уже несколько раз покушались!

– Молитва – это хорошо, – кивнула девушка. – Но я бы сейчас отдала все, чтобы не случилось того, что случилось.

На улице Амалия хотела взять извозчика и сразу же ехать к Зимнему дворцу, но обнаружила, что впопыхах забыла дома кошелек. Мгновение она размышляла, вернуться за ним или нет, но, в конце концов, махнула на все рукой и быстрым шагом двинулась к Дворцовой площади.

Однако добраться до Зимнего оказалось не так просто – часть Невского, примыкающего к площади, была запружена народом, а на самой площади яблоку было негде упасть. Тут же были конные жандармы, сдерживавшие толпу, и гвардейцы с растерянными лицами.

Люди переговаривались, возмущались, иные злорадно ухмылялись, большинство же, как обыкновенно бывает, пришло только поглазеть.

– Как же так можно? – обиженно говорила какая-то женщина, по виду – жена мелкого чиновника. – Бомбу в… царя!..

– Позвольте, сударыня! – тотчас же встал в позу стоящий рядом студент в очках. – В царя, значит, нельзя, а в других можно? Так, что ли?

– Морду бы тебе набить, – мрачно откликнулся стоящий рядом мастеровой с огромными кулаками.

Студент испуганно оглянулся на него и стих.

– Жаль, театры, верно, закроют…

– Да ничего еще неизвестно…

Амалию сейчас до крайности раздражали все эти разговоры, которые она находила глупыми и неуместными. Кроме того, она поняла, что при таком количестве зевак добраться до Зимнего ей удастся не скоро, а девушка хотела во что бы то ни стало попасть туда, и как можно скорее. Поэтому Амалия свернула на набережную Мойки и по Гороховой вышла к морскому министерству. Обогнув здание министерства, вышла на Адмиралтейскую набережную, а затем на Дворцовую, где тоже было довольно людно. Бросив взгляд на штандарт на Зимнем, Амалия почувствовала, как у нее забилось сердце: флаг по-прежнему реял по ветру. Если бы император скончался, штандарт был бы спущен.

Теперь надо было попасть во дворец. Амалия поправила волосы, глубоко вздохнула, приняла надменный вид и поспешила к тому входу, через который позавчера она въехала в карете Волынского. На ее счастье, там стоял все тот же часовой – простоватого вида малый, который к тому же совершенно растерялся, потому что со всех сторон его атаковали любопытные.

– Да не знаю я, что там происходит! – плачущим голосом твердил парень. – Нам ничего не говорили! Сударыня, куда вы? Не велено!

– Ты что, меня не помнишь? – холодно смерила его взглядом Амалия. – От действительного тайного советника Волынского! Ты же пропускал нас позавчера!

Однако часовой оказался не лыком шит и настороженно спросил:

– И где же его высокопревосходительство?

Но Амалия и тут нашлась:

– Карета его высокопревосходительства застряла в толпе, он прибудет позже, а меня послали вперед, потому что каждая минута на счету. – Часовой заколебался. – Кстати, как тебя зовут? Его высокопревосходительство не любит, когда задерживают его людей!

Судя по всему, часовой очень не хотел называть свое имя, а потому посторонился и пропустил Амалию во дворец.

– Однако! Если у господина Волынского такие подчиненные, я был бы не прочь оказаться на его месте! – заметил какой-то острослов, ставший свидетелем этой маленькой сценки.

В других обстоятельствах его слова вызвали бы у Амалии улыбку, но сейчас она не обратила на них ни малейшего внимания. Ее занимало другое – как бы узнать, что с императором, и при этом так, чтобы ее не разоблачили и не выставили из дворца.

«Господи, сделай так, чтобы государь остался жив!» – молилась про себя девушка.

Амалия всего лишь второй раз в жизни была в Зимнем дворце и плохо ориентировалась среди комнат, но в этот день словно невидимые нити напряжения, натянутые в воздухе, вели ее. У первого же лакея, который попался ей, девушка спросила:

– Господин Волынский уже приехал? Он приказал мне ждать его во дворце.

– Нет, сударыня, – пробормотал растерянный лакей, – я его не видел.

– А государь?

Лакей указал ей направление, и Амалия, милостиво кивнув ему, двинулась туда.

И тут она увидела потеки темной крови на мраморе лестницы и прямо по крови отпечатки сапог. У нее потемнело в глазах, но девушка поняла, что именно сюда, этим путем несли раненого. Вцепившись в перила лестницы так, что побелели пальцы, и изо всех сил стараясь не наступить в кровь, Амалия стала подниматься.

До нее донеслись всхлипывания, причитания, гул мужских голосов, и она пошла на голоса, вдоль кровавых пятен, которые вели по коридору, указывая путь.

Двери кабинета были распахнуты, в них стоял – с опрокинутым, ошеломленным лицом – кто-то, кажется, адъютант наследника. Во всяком случае, лицо было знакомое, Амалия видела этого человека, когда привозила во дворец картину Леонардо. Мужчина вытаращился на нее, надменно выпрямился, и ей стало понятно: все кончено, сейчас ее выведут отсюда. Но в тот момент мимо мелькнула женская фигура в чем-то светлом, белом или розовом, и бросилась в дверь, крича:

– Саша! Саша!

– Сударыня! – заверещал адъютант протестующе и попытался схватить женщину за локоть. Но та вывернулась, оттолкнула его с неженской силой и бросилась в кабинет. Оттуда через мгновение показался великий князь Михаил.

– Что вы себе позволяете? – прошипел брат царя адъютанту, сверкая глазами. – Она же все-таки его жена!

Адъютант ничего не ответил и отошел, делая вид, будто вообще тут ни при чем. И тогда Амалия смогла заглянуть в дверь.

Кабинет был заполнен народом. Здесь находились духовник, растерянные великие князья, их жены, наследник, несколько приближенных. Государя положили на диван возле стола. Он был без сознания, врачи метались, пытались перевязать раны, но тщетно. Княгиня Юрьевская стояла на коленях у тела, рыдала и целовала руки умирающего.

– Саша! Саша!

Жена попыталась обнять царственного супруга, ее пеньюар был весь в крови… Духовник начал читать отходную. Напротив дивана стояла какая-то молодая женщина, возможно, жена цесаревича. Она только что вернулась с катка и в ужасе прижимала к груди коньки.

– Сударыня…

Амалия обернулась на шепот и увидела своего старого знакомого, лакея Козьму, который торжественно вел за собой подростка в матросском костюмчике. У мальчика был испуганный вид, он часто-часто мигал, но изо всех сил старался сдержать слезы. Его ботинки были все в крови – он тоже поднимался по той самой лестнице. Молча Амалия посторонилась, и Козьма, удовлетворенно кивнув, повел маленького Николая Александровича за собой в кабинет.

Часы в кабинете пробили половину четвертого. Через несколько минут доктор, слушавший пульс умиравшего, посмотрел на бледного как смерть наследника и бережно отпустил руку.

– Кончился, – сказал он и поглядел на часы.

Княгиня Юрьевская вскрикнула и упала, потеряв сознание. И Амалия, которая всегда подмечала даже самые несущественные мелочи, машинально отметила про себя, что из всех женщин, стоявших в комнате, только одна из чувства сострадания сделала к княгине движение, чтобы поднять ее с пола, но тотчас же остановилась.

«Что же ждет ее теперь? – задумалась Амалия. – Еще Орест говорил, что во дворце княгиню все ненавидят… И теперь, когда единственный человек, который мог ее защитить, умер… И она даже не может называть себя его вдовой…»

Доктор закрыл императору глаза. Кто-то все же поднял княгиню, усадил в кресле, и члены семьи молча встали на колени вокруг смертного ложа. Амалия бросила последний взгляд на тело, лежащее на диване, и отошла от дверей.

Вспомнилось:

– Сударыня, благодарю вас, вы превосходно сделали свое дело… Полагаю, что в особой службе вас ждет блестящее будущее!

Это он говорил только позавчера. Любезный, образованный, воспитанный человек, настоящий европейский государь, который покончил с унизительным рабством, который провел реформы, позволившие России стать на путь цивилизованных государств, – и такой страшный, такой незаслуженный конец.

А в кабинете сын убитого, только что ставший царем Александром Третьим, молча погладил по голове маленького сына в матросском костюмчике и притянул его к себе.

– Распорядитесь опустить штандарт, – угрюмо сказал новый император дяде Михаилу. – Привезите художника… Пусть сделает его последний портрет.

– Маковского?

– Все равно.

Он посмотрел на мрачного, бледного Александра Корфа, который стоял в углу. Барон был одним из тех, кто привез умирающего царя во дворец, и его одежда была вся в крови. В левую руку ему попало несколько осколков бомбы, но он отказался от врачебной помощи и остался в кабинете.

– Господин Боткин, займитесь господином бароном, – распорядился новый император.

Александр поднял глаза.

– Если бы он сразу же уехал с канала… Если бы…

– Полно, полно, – сразу же оборвал его новый император, который по натуре был человеком сугубо практическим и терпеть не мог всяких «если бы». – Вы ни в чем не виноваты. – Он прищурился. – Скажите-ка, Корф… Дворжицкий упоминал, что мой отец пообещал вам повесить террористов. Это правда?

Нехотя Александр кивнул.

– Что ж, – проговорил новый император, играя желваками. И повторил, вдохнув: – Ну что ж… Поправляйтесь, Корф. Вы нам нужны.

Глава 10

Ассистент доктора

Карета сенатора графа Андрея Петровича Строганова, еле пробившись сквозь толпу на Невском, подъехала к Зимнему дворцу. Лакей, замешкавшись, не сразу отворил дверцу. Наконец граф вышел. При ходьбе он опирался на трость и заметно хромал.

Молодой лакей с тоской предвидел, что ему придется в тысячу первый раз отвечать на расспросы вновь прибывшего о случившемся, и не ошибся.

– Экий ты нерасторопный, – недовольно заметил Строганов. – Ну что? Правду ли говорят, что государь убит?

– Его раненого во дворец привезли, – отвечал лакей. – Больше я ничего не знаю.

Он сделал движение к карете действительного тайного советника Волынского, которая только что показалась во дворе, но Строганов удержал его.

– А что случилось-то? Я хотел проехать на канал, где, сказывают, все и произошло, но там столько людей собралось… Кучер не смог даже приблизиться.

– Я слышал, все из-за бомб стряслось, – шмыгнув носом, отвечал лакей. – Людей поубивало видимо-невидимо. Одних прохожих человек десять и сопровождающих лиц.

Количество пострадавших в пересказах, как и бывает со слухами, с каждым мгновением неуклонно росло.

– Неужели?

– Да, ваше превосходительство. Казаки почти все полегли. И барон Корф.

– Что? – оцепенел старый граф. – Что ты говоришь?

– Барон Корф сопровождал государя сегодня, – авторитетно пояснил лакей. – Ну, его и разорвало. В клочья.

Строганов пошатнулся и схватился рукой за грудь, а лакей, довольный тем, что от него наконец отвязались, подошел к карете Волынского и распахнул дверцу.

– Черт знает что такое! – проворчал старый советник, выбираясь наружу. – Нельзя ли было побыстрее?

– Никак нет-с, – отвечал лакей. – Сами изволите видеть, сколько сегодня народу понаехало.

Волынский смерил его неприязненным взором, но тут увидел хватающего воздух ртом Строганова, который стоял с пепельными губами, и встревожился.

– Андрей Петрович! Что с вами?

– Корф убит, – прошептал граф. – Боже мой! Что же я скажу его матери?

– Ах, какое несчастье, – вздохнул Волынский. – Он ведь ваш крестник, верно? Жаль, очень жаль! Такой подающий надежды молодой человек! А что государь?

Пока старые вельможи разговаривали во дворе, лейб-медик императора доктор Боткин вел Александра в служебную комнату для перевязки, придерживая офицера за здоровую руку. Уезжать из дворца молодой человек отказался наотрез.

– Так-с… Ближе к окну, чтобы было больше света… Благодарю вас. Сначала снимем верхнюю одежду, чтобы ее клочья не попали в рану…

Боткин помог раненому снять шинель, придвинул кресло поближе к столу и подстелил на него кусок марли, чтобы не запачкать мебель.

– Садитесь, господин барон… Руку, если вам не трудно, положите на стол.

Доктор ножницами разрезал насквозь пропитанный кровью рукав мундира и нахмурился.

– Я вытащил осколок, – объяснил Александр, – мне нужна только перевязка.

– У вас в руке еще два мелких осколка, – ответил Боткин. – И их необходимо вытащить.

Он стал искать в чемоданчике пузырек с обезболивающим, но его не оказалось на месте. Доктор вспомнил, что, скорее всего, оставил склянку на столе в кабинете, когда сам и другие врачи еще пытались бороться за жизнь умирающего императора.

– Я оставил морфий в кабинете, – объяснил Боткин. – Сейчас пошлю за ним кого-нибудь.

Он несколько раз дернул за звонок, но никто не шел.

– Вытаскивайте так, – предложил Александр.

Глаза Боткина сверкнули.

– Молодой человек, я врач, а не живодер! – отрезал он. – Зарубите себе на носу! И куда подевались все эти бездельники?

Медик выглянул за дверь и тут увидел грустную молодую даму, которая шла по коридору. Боткин подумал, что перед ним одна из фрейлин, и решился.

– Прошу прощения, сударыня, но время не терпит… У меня здесь офицер, раненный во время покушения, а я оставил морфий в кабинете покойного императора. Не будете ли вы так добры принести его сюда? Вы меня этим чрезвычайно обяжете.

Дама подняла голову, на ее лице отразилось колебание. Боткин был почти уверен, что получит отказ, но неожиданно девушка сказала: «Хорошо», – и удалилась.

– Морфий будет, – сообщил успокоенный Боткин, возвращаясь к больному.

Александр ничего не ответил. Он долго держался из последних сил, но теперь они покинули его. Барон откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Открыл их, когда что-то звякнуло, и сразу же натолкнулся на взгляд Амалии. Стоя возле двери, девушка протягивала склянку доктору со словами:

– Я могу вам еще чем-нибудь помочь?

Александр хотел провалиться сквозь землю, а Боткин, подумав, сказал, что ему нужно, чтобы кто-нибудь держал руку, пока он будет вытаскивать осколки, и если барышня не боится вида крови…

– Нет, – решительно заявила Амалия, – не боюсь.

Затем она сняла шляпку, и доктор, спохватившись, помог девушке снять пальто.

Тут Александр сильно пожалел, что сразу не согласился на предложение Боткина ехать в госпиталь, но делать было нечего. Больше всего он мучился от того, что сидит перед Амалией грязный, окровавленный, с отрезанным рукавом, с левой рукой, покрытой ранами, из которых течет кровь, – все это было настолько не comme il faut, что барон был готов умереть на месте от стыда.

Молодой человек отвернулся и стал старательно рассматривать узоры на обоях, чтобы не встречаться взглядом с Амалией. Что-то снова звякнуло, левая рука немного онемела, но он почувствовал, как ее сжали теплые пальцы, и весь подобрался.

– Больно?

– Что? – Ему все-таки пришлось повернуть голову и посмотреть ей в глаза.

– Вам больно?

– Нет! – сердито ответил Корф и отвернулся.

По правде говоря, разглядывать обои было совершенно неинтересно. Но вот Боткин кашлянул и отодвинулся. Не утерпев, Александр скосил глаза и увидел, что тот изучает извлеченные из его руки осколки.

– Куски жести, – задумчиво проговорил доктор. – Жестяная оболочка. Это значит, что бомба, скорее всего, была самодельная. – Он вздохнул. – Мне придется забрать их, господин барон, и передать тем, кто будет вести следствие.

– Как вам угодно, господин лейб-медик.

Боткин перевязал руку, и Александр сделал движение, чтобы подняться, но у него потемнело в глазах, и он опустился обратно в кресло.

– Сударь, сударь, – вмешался врач, – не так скоро!

– Я принесу воды, – сказала Амалия.

Александр позеленел, но возмутился:

– Не надо мне никакой воды!

Однако вода была принесена, и ему пришлось ее выпить, после чего он и в самом деле почувствовал себя немного лучше.

Хлопнула дверь, и в комнату без стука влетел Серж Мещерский. Завидев Александра, князь застыл на пороге.

– Ты жив! Боже мой!

– Да, – мрачно ответил Александр, дернув щекой. – Не повезло.

– Мне сказали, что ты погиб! Что тебя разорвало на части! Тебя ранили? Ты… – Серж хотел добавить еще что-то, но тут заметил Амалию и осекся. – Прошу прощения, сударыня. Князь Сергей Мещерский. – Молодой человек светски поклонился. – Из-за этих ужасных событий мы все просто голову потеряли.

– Простите, князь, – подал голос Боткин. И обратился к Александру: – Завтра я жду вас, чтобы осмотреть руку. Советую вам покой в ближайшие два-три дня, потому что, хотя раны ваши не так уж опасны, крови вы потеряли порядочно. – Он обернулся к Амалии. – Благодарю вас, сударыня. Вы проявили отменное самообладание!

– Вы слишком любезны, сударь, – ответила Амалия. – Я просто сделала то, что сделал бы на моем месте любой человек.

Девушка потянулась за перчатками, и Серж с поклоном помог ей надеть пальто. А затем спросил:

– Приказать подать вашу карету, сударыня?

Амалия внимательно посмотрела на него, и глаза ее сверкнули.

– Не трудитесь, она уже у подъезда. Прощайте, господа!

Улыбнувшись князю, попрощалась с доктором, который собирал свои инструменты, и удалилась.

– Кто это? – требовательно спросил Мещерский, оборачиваясь к Александру.

– Она, – коротко обронил тот.

– Кто?

– Амалия Тамарина, – нехотя буркнул молодой офицер.

– Вот как? А что она делает во дворце?

– Не знаю. – Барон поднялся на ноги и пошатнулся. Серж поддержал его.

– Тебе надо домой, – сказал князь. – Я позову Степку.

– Не стоит, – поморщился Александр. – У его родственников в семье крестины, и я отпустил его утром.

– Не очень-то удачный день выбрали для крестин, – усмехнулся Серж. – Ладно, тогда я тебя отвезу. Идем!

Мещерский засуетился, кликнул своего денщика, велел ему принести запасную шинель и помог Корфу надеть ее. Левая рука побаливала, и Александр не стал просовывать ее в рукав, а накинул шинель сверху.

Молодые люди спустились по служебной лестнице. Во дворе, прервав разговор с Волынским, к ним бросился граф Строганов.

– Мальчик мой! Ты жив? А мне наговорили бог весть что! Какое счастье, что все обошлось!

Граф сделал попытку обнять Александра – и, как нарочно, задел раненую руку.

– Осторожнее, – вмешался Серж, – он ранен!

– Ради бога, прости, – поспешно сказал сенатор, отстраняясь. – Я могу чем-нибудь помочь?

– Я бы хотел отвезти его домой, – сказал Мещерский. – Если вас не затруднит дать вашу карету…

– Да-да, конечно!

Строганов захромал прочь – распорядиться насчет кареты, а Александр увидел Амалию, которая только что показалась из другого выхода, натягивая перчатки. Волынский удивленно посмотрел на нее, но она, по-видимому, даже не заметила его. Девушка смотрела на черно-желтый императорский штандарт, который медленно полз вниз по флагштоку.

С площади донесся гул – находившиеся на ней люди поняли, что императора Александра Освободителя больше нет. На глазах у Амалии выступили слезы, и она смахнула их рукой.

– Сударыня…

Неловко, прихрамывая, к ней подошел Александр.

– Я хотел бы поблагодарить вас… – Барон запнулся. Говорить под этим открытым, прямым взглядом было особенно тяжело.

– Не стоит благодарности, – довольно сухо промолвила Амалия. – Я ничего не сделала.

– Я так не думаю. – Девушка повела плечом, словно показывая: неважно то, что думает он, а важно как раз то, что думает она. – Мой крестный предоставил свою карету, – продолжал Александр. – Если вам угодно, мы можем доставить вас до дома.

Амалия равнодушно поглядела на него, на Сержа, который маячил позади, стараясь не пропустить ни слова из их разговора, на старого графа Строганова, который приблизился, тяжело опираясь на трость. Потом, покачав головой, произнесла:

– Нет. Нам не по пути.

И ушла.

Глава 11

Сожаления

«Если бы я тогда была на канале…»

С этой мыслью Амалия уснула и с нею же проснулась на следующее утро.

«Если бы я оказалась там в то время, когда все случилось…»

Ей не давала покоя мысль, что если бы она была рядом, то сумела бы повлиять на происшедшие события. Хотя, по совести говоря, что она могла сделать?

«Если бы наша полиция работала лучше… Если бы угрозу вовремя вычислили и обезвредили этих безумцев… Ах, щучья холера!»

Ее мучило глубокое недовольство, словно она упустила что-то важное, словно в ее власти было что-то изменить, – но Амалия не воспользовалась предоставленной ей возможностью. Наконец она поняла, что именно было не так. И эта особая служба, о которой столько говорят… Если бы она занималась настоящими делами, а не всякими глупостями вроде какой-то картины…

Амалия была не права – картина Леонардо вовсе не может считаться глупостью, хотя, поскольку в мире все относительно, всегда можно найти большую ценность, чем это полотно. Если, конечно, очень захотеть.

Однако нашу героиню не покидало ощущение, что пока она искала Леонардо и впутывалась на краю света в глупейшие приключения, здесь, в ее стране, назревало нечто неизмеримо более важное, к чему она оказалась совершенно не готова. И теперь уже ничего, ничего нельзя изменить.

Амалия вышла к завтраку расстроенная, бледная и несчастная. На столе было всего два прибора.

– А где дядюшка? – спросила Амалия.

– У себя, – ответила Аделаида Станиславовна. – Он не пожелал выходить.

На ней было траурное платье, и Амалия сразу же вспомнила, что последний раз мать надевала его, когда умер отец.

– Я послала Якова за газетами, – добавила Аделаида Станиславовна.

И Яков явился, вздыхая и шаркая ногами, принес целую стопку пахнущих типографской краской газет.

Амалия жадно схватилась за них, но всюду на белых страницах натыкалась на одни трескуче-безликие казенные фразы: «Погиб порфироносный страдалец…». «Русский народ не может принять на свою голову этого позора, он всецело падает только на отверженцев русской земли…». «Адский умысел совершил свое адское дело. Глава государства пал жертвой злодейской руки…». «Россия в трауре. Не стало великого царя-освободителя. Адские силы совершили свое темное злодейское дело…»[19].

Яков взял поднос с едой и отправился в комнату Казимира и вскоре вернулся – уже без подноса.

– Казимир Станиславович просит взглянуть на газеты, – откашлявшись, возвестил старый слуга.

– Возьми, – буркнула Амалия, подавая растрепанную стопку. – А ты-то сам что думаешь? – неожиданно спросила она.

– Я, барышня? – удивился Яков. – Да что тут думать-то! Злодейство беспримерное. Посудите сами, статочное ли дело, законного государя убивать?

– А Павла Первого что, не убили? – в пространство спросила Амалия. – А Петра Третьего? А как насчет Ивана Антоновича, которого младенцем в крепость заточили и в ней же убили много лет спустя? Тоже все законные были государи, между прочим!

Аделаида Станиславовна взглянула на дочь с тревогой. Хотела что-то сказать, но сдержалась. Яков вытаращил глаза, не нашелся что ответить, взял газеты и зашаркал прочь.

– Леля, – тихо проговорила мать, когда дверь захлопнулась, – я тебя не узнаю.

– Я хотела лишь сказать, – проговорила Амалия, глядя куда-то в сторону, – что те смерти – другое дело. Совсем другое! Рядом всегда были люди, желавшие захватить власть, которые плели заговоры, но в случае неудачи могли и сами поплатиться. А то, что произошло вчера, это… – Амалия сморщилась, как от физической боли, – убийство ради убийства. Бесполезное в конечном итоге, потому что власть убийцам не захватить. А еще безумие, потому что во имя каких-то отвлеченных идей заговорщики становятся врагами собственной страны, своими действиями расшатывают ее устои, сеют смуту и хаос. А ведь нет ничего хуже русской смуты. – Девушка взяла чашку с чаем и тотчас же отставила ее, даже не пригубив. – Что на улицах? Кто-нибудь уже выходил наружу?

– Даша выходила, – ответила Аделаида Станиславовна. – За провизией. Военных – видимо-невидимо, и чем ближе ко дворцу, тем больше. Аничков дворец тоже окружен войсками. И студентов бьют.

– Солдаты? – удивилась Амалия.

– Нет, обыватели. За то, что они царя убили. О втором бомбисте, который погиб, еще ничего не сообщали, а первый, кого задержали, точно студент.

– Их наверняка было больше, – мрачно сказала Амалия.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что бомбы были самодельные. Их же кто-то сделал… и потом, царя ждали именно там, где он должен был проехать. Значит, они следили за ним. Для этого тоже нужны люди. – Амалия вздохнула и поднялась с места. – Пойду проведаю дядюшку, – пояснила она в ответ на вопросительный взгляд матери.

Дядя Казимир лежал в постели, листая газеты. У него был страдальческий, нахохленный вид. Возле кровати стоял нетронутый поднос с едой.

– Дядя, – без обиняков начала Амалия, – я знаю, что ты что-то видел.

Казимир бросил на нее встревоженный взгляд и промямлил:

– С чего ты взяла?

Если бы племянница ответила, что на ее памяти он никогда не пропускал завтрак и вообще во всех обстоятельствах отличался завидным аппетитом, не исключено, что Казимир обиделся бы и замкнулся в себе. Поэтому Амалия пошла на хитрость.

– Потому что ты, дядя, вовсе не глупый человек, – ответила она доверительным тоном, присаживаясь на край постели. – И ты был поблизости, когда убивали государя.

Казимир шмыгнул носом, ответил слабым голосом:

– Из этого еще ничего не следует. И вообще я стоял далеко.

– Дя-дя!

– И потом, я ни в чем не уверен, – поспешно добавил Казимир. – Мало ли что мне могло привидеться!

– Дядюшка, – наклонилась к нему Амалия, – когда произошло такое ужасное преступление, долг каждого честного человека – помочь следствию. Если ты…

Но слово «следствие» повергло Казимира в такой ужас, что он отшатнулся и энергично замахал своими коротенькими ручками.

– Нет, нет, племянница, ни за что! И не проси! Ты хоть понимаешь, чего ты от меня добиваешься? Эти мерзавцы убили царя, которого охраняли день и ночь! А я что, по-твоему, царь? Кто станет меня охранять, если мои показания им не понравятся? Да они укокошат меня за милую душу и даже раздумывать не будут!

Амалия принялась убеждать его, уговаривать, увещевать, но все без толку. Казимир упорно отказывался идти в полицию, давать показания и вообще сообщать кому бы то ни было о том, что видел. У дядюшки Амалии всегда отлично был развит инстинкт самосохранения, а сейчас, когда на подмогу инстинкту пришла трусость, Казимир вообще разошелся и не желал ничего слушать. Наконец племяннице пришла в голову счастливая мысль.

– Послушай, дядюшка, – сказала Амалия, сделав серьезное лицо, – ты же сам понимаешь, что в особую службу меня взяли по приказу покойного императора. Кто знает, как все сложится теперь, при новых властях… – Казимир встревоженно распрямился. – Мне надо будет рассказать им что-нибудь такое, что даст им понять, насколько я для них важна. И то, что ты видел, может мне очень помочь. – Казимир заколебался. – Обещаю, тебя никто не будет вызывать в суд, и вообще никто о тебе не узнает. Я даже имени твоего называть не стану. Но мне надо знать, что ты видел!

– Хорошо, – промямлил дядюшка, поколебленный доводами племянница. – Но учти, что я… гм… ни в чем не уверен. – Тут его осенило. – Кстати, – небрежно продолжал он, – я тогда потерял запонку. Ты мне закажешь другую взамен нее?

У утонченной, воздушной Амалии так и чесались руки накостылять дядюшке по шее, но девушка сдержалась и кивнула, не унижаясь до выяснений, каким образом тот ухитрился потерять запонку уже на следующий день после того, как ему был сделан подарок.

– Ну, раз так… – Казимир глубоко вздохнул. – В общем, я всю ночь размышлял, и одна вещь показалась мне подозрительной. К тому же это было недалеко от канала.

– Что было? – терпеливо спросила Амалия.

– Блондинка, – объяснил дядя.

«Ну, кто бы сомневался», – мелькнуло в голове у раздосадованной Амалии, но она решила не перебивать и до-слушать до конца.

– То есть не блондинка, а довольно серенькая особа, по правде говоря. Я наступил ей на ногу, когда шел по другой стороне канала, но на самом деле я уже видел ее раньше, на Михайловской улице.

– Так ты впервые заметил ту особу на Михайловской улице?

– Да, племянница.

– И что с ней было не так?

– Собственно, ничего. Только, знаешь ли, странно. Она остановилась на самом видном месте, оглянулась, достала платок и стала сморкаться.

– Ну, дядя, – вырвалось у Амалии, – тут нет ничего странного!

– Ну да, – покладисто согласился Казимир. – Только вот через минуту она внезапно опустила платок, этак воровато оглянулась и махнула им в воздухе. А потом я встретил ее на канале, против того места, где все произошло. Я наступил ей на ногу, извинился, отошел, но та особа так и осталась стоять там, – медленно проговорил Казимир, – словно чего-то ждала. Чего она могла ждать? Смотрела-то в ту сторону, откуда должен был показаться царь, значит, ждала именно его. И знала, что должно произойти, я теперь просто уверен.

Слушая рассказ дяди, Амалия потемнела лицом.

– И ты ее не задержал! – с упреком проговорила она.

– Я был в ужасе от того, что увидел, – объяснил Казимир. – И потом, я не сразу сообразил, что уже встречал ее на Михайловской улице. Только позже вспомнил.

Амалия задумалась.

– Видное место, белый платок… Думаешь, она подавала кому-то сигнал?

– Я бы не удивился, – кивнул Казимир.

– Как она выглядела?

Дядюшка скривился. (А вы бы что сделали, если бы вас попросили описать человека, которого вы видели не больше минуты?)

– Молодая. Моложе тридцати. Некрасивая, маленькая, лицо веснушчатое. – Он сконфуженно посмотрел на Амалию. – Но перчатки хорошие, а воротник пальто лисий. И сапожки очень пристойные.

– А какого она, по-твоему, звания?

– Не крестьянка, – сразу же ответил Казимир. – Думаю, что дворянка, хотя изо всех сил пыталась выдать себя за мещанку.

– Ты так из-за перчаток решил? – с любопытством спросила племянница.

– Не только. Хотя, когда имеешь дело с вами, женщинами, нет ничего важнее мелочей, – пояснил дядюшка. – Платок у нее, кстати, тоже был дорогой, расшитый кружевом. И пальто вроде как простое, но простота обманчивая, которая встречается только у очень хороших портних.

– Все это очень хорошо, – согласилась Амалия, – но по такому описанию вряд ли можно кого-то найти. Подумай, может, у нее были какие-то особые приметы?

– Никаких, племянница, клянусь тебе. Уверен, в другой день я бы вообще прошел мимо нее, не обратив внимания.

– Все равно, – покачала головой взволнованная Амалия, – то, что ты заметил ее и описал, может оказаться очень ценным. Больше ты ничего не видел?

Дядюшка потупился. Затем нехотя буркнул:

– Видел. Карету.

– Что за карета?

– Старая. Обшарпанная, – вздохнул Казимир. – Стояла у тротуара на другой стороне канала. Стояла и… тоже словно чего-то ждала.

– И что в ней было такого, что ты ее запомнил? – поинтересовалась Амалия.

– Племянница, – терпеливо промолвил Казимир, – я могу тебе сказать только то, что видел. Ночью, когда я перебирал в уме разные детали, мне показалось, что с каретой что-то было не так, но ничем доказать этого не могу. Просто… – он поморщился, – было странно, что она стояла там и чего-то ждала. Да, и еще она уехала после того, как случился второй взрыв.

– Сразу же?

– Нет. Тогда, когда кто-то начал кричать, что царь ранен, и поднялась суматоха. Я смотрел туда, потом обернулся… Я стоял на мосту, и мне все было отлично видно, – пояснил Казимир. – Так вот, пока я смотрел на тот берег, карета исчезла.

Амалия задумалась. Блондинка, которая махала белым платком и стояла на мосту… Странная карета…

– Так, может быть, блондинка села в карету? – спросила племянница.

Но Казимир отрицательно покачал головой.

– Нет. Та особа ушла позже, я помню.

– А ты видел в карете кого-нибудь?

– Там точно кто-то был, – твердо ответил Казимир. – Но он не показывался.

– Дядюшка, ты просто чудо! – серьезно промолвила Амалия.

И (что случалось очень редко) поцеловала его в щеку, чем совершенно выбила Казимира из колеи.

– Если ты еще что-то вспомнишь… – начала Амалия, вставая.

– Расскажу, конечно. Но только тебе! – крикнул дядюшка ей вслед. – В полицию я не пойду ни за что! И на суде выступать тоже не буду! А про запонку не забудь! – добавил он, когда Амалия уже переступила порог и готовилась закрыть дверь.

Пока Казимир рассказывал племяннице о том, что ему удалось заметить накануне, Александр Корф пробудился от сна в довольно скромной квартире, которую снимал в Петербурге, на Офицерской улице.

Он открыл глаза – и левая рука тотчас же напомнила о себе болью. Мысленно выругавшись, Александр повернулся в постели.

Картины того, что случилось вчера, мгновенно воскресли в его воображении, но было среди воспоминаний одно, особенно неотвязное, – лицо княгини Юрьевской за занавеской, ее взгляд, которым она провожала своего мужа. Александр заметил ее, когда карета императора уже выезжала со двора.

Теперь ему казалось, что княгиня была печальна, словно ее сердце сжимало тревожное предчувствие. И вновь в его ушах зазвенел ее пронзительный крик: «Саша! Саша!» – с которым она бросилась к телу умирающего.

Черт побери!

Александр скрипнул зубами и закрыл глаза.

– Степка!

На кухне что-то загремело, загрохотала опрокинутая посуда, и денщик, бледный от волнения, возник на пороге спальни.

– Александр Михайлович, вам нехорошо? Вызвать доктора?

– Степка, я ведь не барышня, в конце концов, чтобы со мной нянчились, – угрюмо сказал офицер. И поморщился. – Мне померещилось сквозь сон или кто-то заходил?

– Два десятка человек заходили, не меньше, – доложил преданный Степка. – Карточки оставили, но я никого не пускал, как вы велели. Были от генерала, не помню, как его, просили вас дать показания насчет вчерашнего, как только вы поправитесь. – Денщик поколебался. – Еще из газеты приходили. Очень вежливые господа, просили о встрече.

– К черту!

Александр поднялся с постели и стал одеваться, но без содействия слуги это оказалось сделать не так легко. Степка тотчас же пришел на помощь и помог вдеть раненую руку в рукав.

– Как крестили? – спросил офицер.

– Кого? – тупо спросил денщик.

– Да племянницу твою. У вас же крестины были?

– Ах, это, ваше благородие! – Степка просиял. – Катериной назвали. Все честь по чести. Сестра моя, значит, дочку хотела, потому как у нее четверо детей, и все мальчишки. И вот…

Александр перестал слушать. Катерина, значит. И Екатерининский канал. Все одно к одному.

– Вы в порядке, Александр Михайлович? – опасливо осведомился Степка, видя его лицо.

– Похоже, случайное приобретение мне пригодится, – невпопад ответил Александр, глядя на трость с сюрпризом, прислоненную к стене.

Голова до сих пор болела, тело словно сделалось чужим и отчаянно сопротивлялось каждому движению. «Последствия контузии», – мелькнуло в голове у Александра. Он взял трость, сделал несколько шагов, опираясь на нее. «Совсем как крестный… Эх! Вот, оказывается, как легко стать развалиной…»

Вчера он отправил три письма – одно матери, к которой не смог приехать, второе отцу, чтобы опередить возможные слухи о его, Александра, кончине, и третье Бетти. Сегодня, когда он вспоминал, не забыл ли кого-нибудь, его это поразило. Три письма. Всего три человека, которые что-то значат в его жизни.

И из этих трех, если уж говорить начистоту, по-настоящему был важен только один.

Вернее, одна.

Глава 12

Девушка его мечты

– Alexandre!

– Дорогой Александр, как я рада видеть вас у нас! Прошу вас, присаживайтесь!

– Бедный, что вам, наверное, довелось пережить!

На три голоса: Бетти, ее мать и Мари Потоцкая. Причем последняя, кажется, даже без намека на иронию, к которой Корф привык.

Он пришел к Гагариным, чтобы поговорить с невестой, но не тут-то было. Оказалось, что в гости к княгине набилась едва ли не вся Английская набережная, и, завидев интересно бледного контуженного, который опирался на трость, присутствующие дамы сразу же хищно оживились. Они ахали, усаживали гостя на лучшее место, вполголоса осведомлялись о его здоровье, громко сочувствовали, вздыхали, возмущались нигилистами и выражали надежду, что новое правительство непременно с ними покончит.

– Покойный император развел слишком много либерализма, – говорила статс-дама графиня Толстая таким тоном, словно либерализм есть нечто вроде злокозненного растения, сорняка, который необходимо вырвать с корнем. – Но новый император, к счастью, совсем не таков!

– О да! – поддержала ее графиня Потоцкая, мать Мари. – У него решительный характер. Что как раз и нужно сейчас России!

– Да, необходима твердая рука, – глубокомысленно изрек хозяин дома. – Иначе все кончится анархией и всеобщим бунтом.

– Никакого бунта не будет, – тотчас же встряло в беседу влиятельное газетное перо, из тех, что горазды пролезть не то что в великосветскую гостиную, а и вообще в любую щель. – Народ против цареубийства. Вчера я своими глазами видел на Дворцовой площади, как толпа чуть не линчевала вольнодумцев, которые вслух выражали сочувствие террористам. – Перо зашлось тихим, сипловатым смехом. – Представьте себе, была уже откуда-то извлечена веревка, и неосторожно высказавшихся едва не повесили на фонаре!

– И что же? – млея от ужаса, спросила Толстая.

В ее фамилии ударение скорее следовало делать на первом слоге – так она больше отвечала внешности статс-дамы. Тоненький голос Толстой, который льстецы находили ангельским, а люди более реалистичные – попросту писклявым, составлял занятный контраст с ее объемистой тушей.

– Представьте, гвардейцы их спасли, – со смешком отвечало перо. – Какова картина: армия спасает вольнодумцев от расправы разъяренного народа, который сами же вольнодумцы ставят, если верить их демагогии, превыше всего. Так что, если эти господа рассчитывали на жакерию[20], они сильно просчитались.

– Ах, какие ужасы вы говорите! – пролепетала одна из присутствующих дам.

– Никакой жакерии не будет, – вмешался хозяин дома. – Бог хранит Россию.

– О да, – иронически отозвался граф Строганов, поигрывая тросточкой. В свете сенатор любил надевать маску циника до мозга костей, которая его самого, судя по всему, немало забавляла. – Какая жакерия, в самом деле! У нас в деревнях ни одного Жака днем с огнем не сыщешь.

– Нам нужно вернуться к основам, – заявила графиня Толстая. – То, что делал покойный император… – Она покосилась на Александра и повела плечом. – Я не хочу ни о ком дурно говорить, конечно…

– Тогда и не начинайте, – сказал Александр с недоброй улыбкой.

– Нет-нет, мне было бы интересно узнать ваше мнение, графиня, – галантно произнес сенатор, целуя руку графине.

Та порозовела.

– Вы меня смущаете, Андрей Петрович… Я хочу сказать, что принципы, которыми руководствовался покойный император, были не совсем… верными. И его беспорядочная личная жизнь, да еще столь странный брак… («Так, началось бабье сведение счетов, куда же без них», – с досадой подумал тут Александр.) Иногда мне кажется, что его смерть была… не то чтобы воздаянием, конечно…

Графиня запнулась, и в наступившей тишине все услышали громкий, четкий голос барона Корфа:

– Тогда вашего мужа тоже должно разорвать бомбой. Раз уж он отнюдь не хранит вам верность.

Александр отлично понимал, что нарывается на гнусный, липкий, дурно пахнущий скандал, но сидеть и терпеть этот вздор было положительно выше его сил. Графиня ахнула и залилась – до заплывших жиром плеч – густейшей клюквенной краской… Княгиня с упреком посмотрела на будущего зятя, князь задумчиво разглядывал портрет деда на стене, написанный госпожой Виже-Лебрен[21]. Газетное перо ликовало: наконец-то хоть какое-то развлечение!

– Александр, дорогой, – произнес сенатор с притворной строгостью, хотя его глаза смеялись, – если всех неверных мужей наказывать так, как вы предложили, то никаких бомб не напасешься. Полно, господа!

И он рассыпался в комплиментах таланту госпожи Потоцкой, побудил ее сесть за рояль, польстил голосу хозяйки, услал по делам газетное перо, осыпал похвалами графиню Толстую, тысячу раз поцеловав ей руку, похожую на кусок желе, извинился за своего крестника, нервного молодого человека, который совсем недавно едва избежал гибели, пожурил мужа графини, посочувствовал ее тяжкой доле – словом, ловко разрулил инцидент, прежде чем тот перерос в настоящий скандал.

– Ах, Александр, – проговорила с упреком Бетти, когда молодые люди отделились от основной группы гостей и устроились в углу комнаты, – зачем же вы так сказали?

– Я сказал то, что всем отлично известно, – сдержанно ответил молодой офицер. – Разве нет?

– Но ведь нехорошо! – надулась девушка. – И… у людей может сложиться мнение, что вы дурно воспитаны. Александр, это столь непохоже на вас!

– Бетти, твой жених вчера едва не погиб, – вполголоса заметила Мари. – По-твоему, ему должны были прийтись по вкусу намеки графини на то, что покойный император заслужил свою судьбу?

– По крайней мере, можно было промолчать, – с досадой возразила Бетти. Она была тщеславна, и ее самолюбие страдало от того, что близкий ей человек осмелился попрать правила приличия.

Александр наклонился к ней.

– Одно ваше слово, и я больше никогда ни слова не скажу, – проговорил он, влюбленно глядя на девушку.

Увы, Александр недооценил разное действие, которое попытка пошутить производит на женщину (особенно пребывающую в состоянии раздражения) и на мужчину. Он думал, что его слова помогут ему помириться с невестой, но вместо этого Бетти обиделась еще больше.

– Можете говорить что угодно, – холодно сказала она, – мне все равно.

И, отодвинувшись, нарочно завела с Мари Потоцкой глупейший разговор о каких-то лентах, о парижских модах и роскошном бале, который собиралось дать французское посольство, но который, наверное, теперь отменят.

– Ах, из-за траура, наверное, целый год балов не будет! – вздыхала Бетти.

И продолжала щебетать с подругой о разных дамских пустяках – предмете, в котором ее жених заведомо не разбирался, а потому никак не в состоянии был принять участия в разговоре.

Александр не мог похвастаться тем, что принадлежит к числу людей, наделенных ангельским терпением. Он чувствовал себя не очень хорошо, но решил, что во что бы то ни стало навестит сегодня человека, который (как он верил) был ему ближе всех на свете. Однако вместо того общения, в котором он так нуждался, вместо простой, задушевной беседы с Бетти получилось столкновение с великосветскими знакомыми ее родителей, обвинение в дурных манерах, мини-скандальчик (о котором он ни капли не жалел) и еще бог весть что. Сидя рядом с княжной, которая, похоже, упорно решила игнорировать жениха за его выходку (которую считала крайне дерзкой и вообще солдафонской), видя только ее профиль, обращенный к нему, Александр чувствовал себя как человек, которого мучит жажда и которому не дают выпить воды.

Словом, он чувствовал себя несчастным. А Александр Корф был так устроен, что ненавидел чувствовать себя несчастным. Будь молодой барон, скажем прямо, похитрее и знай женщин немного лучше, он бы в пять минут нашел, как умаслить Бетти, – рассыпался бы в извинениях, смиренно признал бы свою вину (которой не чувствовал), выставил бы себя несчастной жертвой вчерашнего покушения (что было более чем близко к истине) и добился бы прощения. И потом непременно сказал бы о толстой графине какую-нибудь колкость, и, сидя в углу, жених с невестой вдвоем дружно посмеялись бы над ней.

Вместо этого княжна решила – ради его же, Александра, блага, как она полагала, – его проучить, а барон Корф самым плачевным образом недооценил ее заботу. Думая, что ему не рады, и справедливо полагая, что две девушки могут разговаривать о лентах и шляпках до бесконечности, он поднялся, неловко поклонился и был таков.

Александр брел по улице, тяжело опираясь на трость, и чувствовал себя стариком. Это было совершенно новое ощущение, он никогда прежде не испытывал ничего подобного. А потому впервые задумался о том, что ему делать, если контузия не пройдет и тело по-прежнему будет вести себя как чужое.

«Придется оставить службу… И кому я буду нужен тогда?» – пришла в голову грустная мысль.

Пока Александр в гостиной Гагариных пикировался с фрейлиной, взволнованная Амалия ожидала приема к его высокопревосходительству. Наконец величавый лакей пригласил ее войти.

– Что вам угодно? – довольно сухо спросил Волынский.

Торопясь и сбиваясь, Амалия рассказала, что ее дядя по чистой случайности стал свидетелем убийства императора и как свидетель может предоставить весьма ценные показания. Во-первых, он видел на месте происшествия некую особу, которая за несколько минут до покушения подавала знаки платком. И во-вторых, за убийством наблюдали некие люди в странной карете.

Выслушав свою юную сотрудницу, Волынский сделал такую гримасу, словно только что съел нечто кислое, оказавшееся вдобавок и горьким.

– Сударыня, – сказал он, – этим делом занимаются лучшие чины полиции, подотчетные высочайшей особе. Мы, если вы вдруг запамятовали, называемся особой службой, и наша компетенция не распространяется на подобные происшествия, какими бы прискорбными они ни были.

– Я полагала, что долг каждого честного человека… – в смущении начала Амалия.

– О да, – устало кивнул его высокопревосходительство, откидываясь на спинку кресла, – я понимаю ваши мотивы, сударыня. Однако, полагаю, вам неизвестно то, что творится в городе со вчерашнего дня. Простолюдины бьют студентов и слушательниц женских курсов, тащат их в полицейские участки и обвиняют во всех смертных грехах. Каждый второй столичный житель вдруг обнаружил, что его сосед занимается конспирацией, и с усердием доносит на сего соседа куда следует, вместо того, чтобы просто заниматься своим делом. Участки переполнены добровольцами, гадалками и ясновидцами, которые предлагают свою помощь в поимке убийц государя, и всей этой чепухе не видно конца. Газетчики…

– Ваше высокопревосходительство, – нетерпеливо перебила Амалия, – я говорю не о каком-то шарлатане, а о моем родственнике, за которого могу поручиться как за саму себя. Я…

Если бы Казимир присутствовал при беседе, то в этом месте он бы не преминул напыжиться и выпятить грудь – так высоко племянница еще никогда его не ставила.

– А я вам говорю, – все тем же размеренным, равнодушным голосом проговорил Волынский, – что дело об убийстве императора не в нашей компетенции. Сударыня! Ну, ей-богу, вы же не маленькая, должны понимать… – Он покосился на озябшего воробья, который прыгал на подоконнике с той стороны окна. – Это все равно как если бы вы пришли в писчебумажный магазин и потребовали продать вам… чижика, – вдохновенно закончил его высокопревосходительство.

Чувствуя себя глубоко, до слез на глазах, оскорбленной (хотя начальство не сказало ни единого по-настоящему обидного слова), Амалия откланялась и удалилась. А Волынский после ее ухода выдвинул ящик стола, открыл особую книжечку, в которую вписывал имена агентов на сокращение, и мелким, аккуратным почерком занес туда ее имя.

– Навязали мне бог весть кого… – Ничего, недолго вам осталось казенные-то деньги проедать… – сокрушенно молвил он, качая седой головой. – Сэкономленные казенные деньги его высокопревосходительство рассчитывал втихаря приписать к своему, и так не маленькому, жалованью.

Если бы Волынский знал, что Амалия думала о нем, покидая кабинет, то, вне всяких сомнений, уволил бы барышню Тамарину сей же час, не дожидаясь удобного момента. Потому что она сочла, что ее начальник – обыкновенный старый осел, которого не волнует ничего, кроме его собственного спокойствия. Амалия была нетерпима к дуракам, какое бы место те ни занимали и сколько бы им ни было лет; а потому решила, что обойдется и без него.

Но что она могла сделать, к кому пойти, чтобы передать увиденное дядюшкой и понять, представляют ли эти сведения хоть какую-нибудь ценность? Ведь, в конце концов, Казимиру вполне могли померещиться и блондинка с платком, и загадочная карета. Или же, размышляя над случившимся, он невольно придал значение тем фактам, которые вовсе того не заслуживали. Мало ли какая карета могла стоять на Екатерининском канале, ожидая, к примеру, седока…

– Сударыня! – подбежал к ней мальчишка, торгующий газетами. – Купите газету! Душераздирательные подробности цареубийства! День 1 марта навсегда войдет в историю! Купите, не пожалеете!

Амалия решительно покачала головой, и бойкий торговец историей тотчас же переключился на другого прохожего.

– Господин офицер! Душераздирательные подробности цареубийства! Манифест нового императора!

Амалия бросила рассеянный взгляд на «господина офицера», вокруг которого вьюном вертелся мальчишка с пачкой газет под мышкой, и тотчас же узнала вчерашнего раненого, чье имя она так и не успела выяснить.

Глава 13

Его превосходительство

Больше всего Александра поразило, когда он вышел сегодня на улицу, что там ничего не изменилось. Жизнь продолжалась своим чередом: швейцары по-прежнему с поклонами открывали двери особняков, проносились по проспекту элегантные экипажи, куда-то спешили хорошенькие женщины. Словом, все было в точности как всегда. Разве что мальчишек, продающих газеты, было раза в два больше, и на их мордочках застыло счастливое сознание того, что сегодня они продадут куда больше газет, чем обычно, а значит, их собственная выручка окажется гораздо выше. И молодому барону было невыносимо ощущать это равнодушие вселенной – сейчас.

– Купите газету, господин офицер! – надрывался мальчишка. – Только у нас! Признания террориста!

– Что, он уже начал давать показания? – буркнул Александр.

– Конечно, сударь! – заверил мальчишка, глядя на офицера честнейшими глазами.

Амалия покосилась на заголовок газеты и вспомнила, что уже видела ее сегодня утром.

– Неправда, – не удержалась она. – Тот, кого задержали, ничего не сказал.

Александр, который уже сунул руку в карман за мелочью, остановился и с удивлением поглядел на нее. Мальчишка фыркнул, надув губы, и тотчас же умчался вприпрыжку, вцепился в следующего прохожего.

– Я… – начал Александр. – Добрый день, сударыня.

Он увидел совсем близко ее загадочные золотистые глаза и окончательно смешался.

– Меня зовут Амалия, – сказала девушка. – Амалия Тамарина. А вы…

– Барон Александр Корф, – поспешно представился офицер.

– Как ваша рука? – спросила Амалия.

– Гораздо лучше, благодарю вас. Вы очень добры. Значит… – он поколебался, – вы уже читали газеты?

– Все или почти все, – кивнула Амалия, и они медленно двинулись по улице. – Ничего нового там нет. А вы знаете, кто ведет следствие?

Александр поморщился.

– Да, мне уже прислали вызов. Просят зайти и дать показания, когда буду чувствовать себя лучше.

– О… – протянула Амалия. – А меня вряд ли вызовут, хотя у меня есть сведения, которыми я желала бы поделиться.

– Вот как? – неопределенно отозвался Александр.

– Да. Один мой знакомый оказался поблизости и видел все, что произошло. Ему кажется, что он заметил нечто важное, но он не хотел бы… скажем так, давать показания официально. Я уже была у Волынского, но его высокопревосходительство сказал, что особая служба не занимается расследованием.

Александр немного подумал.

– Если вы хотите, мы можем сейчас навестить генерала Багратионова. Он – один из тех, кто как раз уполномочен расследовать… – барон запнулся, – убийство. Именно ему я должен давать показания, и думаю… нет, я уверен, что он пожелает выслушать и вас.

– Вы меня очень обяжете, – искренне проговорила Амалия.

«И почему она мне так не нравилась? Как нехорошо получилось, что я задирал ее тогда, в лавке, – подумал Александр, поглядывая на спутницу. – Впрочем, он не стал задерживаться на этой мысли, а сразу перешел к следующей: – И грусть ей очень к лицу».

Они дошли до старинного, массивного особняка, и Александр попросил служащего предупредить генерала Багратионова, что барон Корф явился для дачи показаний, а с ним – еще одна особа, у которой есть важные сведения по поводу покушения.

– Боюсь, они не такие уж важные, – призналась Амалия, когда служащий ушел. – И тем не менее я считаю своим долгом их сообщить.

Александру понравилось то, как просто и вместе с тем твердо она говорила. За словами угадывалось ее отношение к тому, что случилось, – без напыщенных фраз, без мелодраматических восклицаний, без намеков на личную жизнь покойного и его политические взгляды. Александр уже сейчас понимал – или предчувствовал, если хотите, – что эта девушка далеко не проста. Да, была в ней какая-то определенность, которая пришлась ему по душе. Она не выдавала черное за белое, но вместе с тем и не пыталась свести к белому и черному весь мир.

Генерал принял их в своем кабинете, и Амалия машинально отметила про себя, что кресло, в котором он сидит, явно ему тесновато. Судя по всему, Багратионова спешно назначили со стороны, чтобы помог вести следствие.

Впрочем, генерал сразу же показал себя с самой выгодной стороны.

– Я понимаю, господин барон, – внушительно заговорил он, – что вам, должно быть, крайне тяжело вспоминать о вчерашнем. Поэтому вот вам отчет, составленный на основе показаний других свидетелей… нечто вроде хроники событий, так сказать. Ознакомьтесь с ней и выскажите мне свои соображения, что не так, или какие детали мы упустили.

Чувствуя в душе огромное облегчение, что не придется вновь погружаться во вчерашний день и часами отвечать на тысячи обстоятельных вопросов, Александр взял бумаги и отсел к окну, а генерал отечески улыбнулся Амалии.

– Я вас слушаю, сударыня. Кстати, – Багратионов прищурился, – я правильно помню, что вы состоите в особой службе?

– С недавних пор, ваше превосходительство, – ответила Амалия.

– А! Гм, гм… очень хорошо. Ну-с, я слушаю вас.

Амалия рассказала, что ее дядя случайно оказался на мосту через канал в момент покушения государя. Поскольку он наблюдал происшедшее, так сказать, со стороны, то заметил некую молодую особу, которая прежде подавала знаки платком на Михайловской улице, а также видел карету, из которой, кажется, наблюдали за происходящим. Возможно, это всего лишь совпадения, но…

Но Багратионов как-то посерьезнел, закручинился, вызвал к себе секретаря и шепотом приказал ему принести какой-то протокол.

– Стало быть, блондинка… гм… гм… – Генерал побарабанил пальцами по столу. – И она ушла?

– Дяде показалось, что так, но уже после того, как уехала карета.

Багратионов пристально посмотрел на девушку.

– Вы уже говорили об этом господину Волынскому? – внезапно спросил он.

– Я пыталась, – сдержанно ответила Амалия. – Но его высокопревосходительство сказал, что расследование убийства императора не входит в компетенцию особой службы.

– В самом деле? – со значением протянул Багратионов.

Но тут растворилась дверь, и вбежавший секретарь подал генералу черную папку.

– Вот-с, ваше превосходительство.

– Хорошо, ступай.

Генерал открыл папку и стал перебирать какие-то протоколы.

– Значит, лет тридцати, пальто с лисьим воротником… И по виду не крестьянка…

Амалия улыбнулась.

– Дядя утверждает, что на ней были очень хорошие перчатки. Модные и дорогие. И платок у нее был кружевной.

– И все это ваш дядя успел разглядеть за несколько секунд? – проворчал генерал.

– Мой дядя – большой знаток женщин, – дипломатично ответила Амалия. – И в том, что их касается, он мало что упустит.

Генерал вздохнул. У окна Александр, лишь для виду держа бумаги, напряженно прислушивался к его с Амалией разговору.

– Судя по описанию, – раздумчиво проговорил Багратионов, – ваш дядя и впрямь видел на канале фанатичную особу, чье имя мы пока не можем установить. И, похоже, она действительно принимала участие в убийстве государя.

– Женщина? – угрюмо спросил Александр.

– Да, господин барон. Вы уже ознакомились с отчетом?

Александр поморщился. Было крайне мучительно читать о себе в третьем лице фразы вроде «барон Корф обмяк возле кучера, и было непонятно, то ли он убит, то ли тяжело ранен».

– Вряд ли я смогу что-либо добавить, ваше превосходительство, – сказал молодой человек, волнуясь. – Тут, впрочем, утверждается, что государь, после того как взглянул на первого террориста, захотел осмотреть и яму, оставшуюся от взрыва. Лично я ничего такого не помню. По-моему, император велел сразу же возвращаться во дворец. И еще… – Александр пробежал глазами строки. – Будто бы государь сказал после первого взрыва: «Слава богу, я уцелел, но…» – и показал на раненых, а террорист дерзко ответил: «Еще слава ли богу?» На самом деле ничего такого не было, террориста схватили и держали в нескольких десятках шагов от нас, и тот просто не мог слышать, что говорит… что сказал государь.

– Вряд ли это сейчас существенно, – вздохнул Багратионов. – Но я попрошу секретаря занести в протокол ваши замечания. Иван Иваныч!

И Иван Иваныч тотчас явился, выслушал барона, наклонил голову набок, как ученый попугай, и стал прилежно скрипеть пером.

– Ваше превосходительство, – заговорила Амалия, сжимая и разжимая руки, – мне бы хотелось… если вы позволите… принять участие в расследовании. В каком угодно качестве.

Генерал поднял голову и неожиданно улыбнулся.

– Вряд ли ваше начальство одобрит, если я вдруг стану давать вам задания, – сказал он шутливо. Но заметил, как вытянулось лицо девушки, и посерьезнел. – Нет, Амалия Константиновна. Мы уже напали на след, арестовали причастных к покушению, лучшие следователи их допрашивают, и не сегодня завтра мы возьмем и последних виновников.

– Если они не успеют скрыться, – сердито обронила Амалия.

Но Багратионов покачал головой.

– Поверьте моему опыту, сударыня: земля маленькая, бежать некуда. Должен сказать, я ценю ваше желание помочь, но вы должны доверять и нам. Обещаю вам, что справедливость обязательно восторжествует, и от души благодарю вас, что вы пришли рассказать о том, что видел ваш родственник.

«Ничего особенного он не видел, – с досадой подумала Амалия. – И его показаниям, если хорошенько вдуматься, – грош цена. Другое дело, если бы дядюшка заметил на канале лично ему знакомую Марусю Финтифлюшкину, подававшую странные знаки, и доложил бы о ней куда следует или если бы опознал кучера странной кареты, а по кучеру в два счета вычислили бы и неизвестного наблюдателя. А так – была на мосту блондинка, которая нервничала, и стояла карета, которая взялась неизвестно откуда и укатила невесть куда. Вот и все».

– Извольте проверить, господин барон, – сказал Иван Иваныч, потея от желания угодить.

Александр прочитал дополнение к отчету, составленное с его слов. Следовало бы, по совести говоря, упомянуть и об обещании императора повесить покушавшегося (этого момента в отчете свидетелей не было), но офицер не стал настаивать и поставил свою подпись.

По правде говоря, ему хотелось как можно скорее уйти отсюда.

– Я провожу вас? – спросил Александр Амалию, когда они покинули мрачный особняк. – Если позволите.

Ему хотелось хоть чем-нибудь загладить свою вину перед девушкой, и, к его облегчению, Амалия не стала колебаться.

– Хорошо, – сказала она. – Я живу недалеко отсюда, на Невском.

Глава 14

Исчезновение

Аделаида Станиславовна разложила пасьянс, но не успела даже толком взяться за него, когда ее прервал звонок в дверь. Вспомнив, что Даша только что отлучилась за солью, а Якова послали к ювелиру – заказывать новую запонку для Казимира, старая дама вздохнула и поднялась с места.

На пороге обнаружилась Амалия – однако она была не одна. Рядом с ней стоял молодой офицер, статный и синеглазый, но бледный и какой-то потерянный, словно совсем недавно на его долю выпало тяжелое потрясение. Одна щека у офицера была покрыта мелкими порезами, левую руку он держал на весу, как раненный, а правой опирался на дорогую лакированную трость.

– О! Амели! – всплеснула руками Аделаида Станиславовна. – Девочка моя, как хорошо, что ты вернулась! А кто это с тобой?

– Барон Александр Корф, – представился офицер, кланяясь. – Я только проводил Амалию Константиновну до дома. Не извольте беспокоиться, сударыня, я уже ухожу.

– Ну, Амели, куда это годится? – сказала Аделаида Станиславовна по-польски. – Пригласи ребенка, пусть он пообедает с нами.

Александр, может быть, не слишком хорошо говорил по-польски, зато отлично понимал все, до последнего слова. Услышав, что в двадцать с лишним лет кто-то еще называет его ребенком, он так удивился, что у него даже перестала болеть голова.

Амалия покосилась на него, и ее глаза сверкнули.

– Мама приглашает вас у нас отобедать, – перевела она.

– В самом деле! Заходите же, господин барон, – сказала Аделаида Станиславовна, очаровательно выговаривая слова на польский манер.

Надо сказать, что мать Амалии умела пользоваться польским акцентом не хуже брата. Обыкновенно, впрочем, Аделаида Станиславовна говорила по-русски (да и на любом другом языке, который она знала) без малейшего намека на иностранное происхождение.

И прежде чем Александр успел вспомнить о приличиях, пробормотать какое-нибудь совершенно ненужное извинение, заставить себя упрашивать или сделать еще какую-нибудь нелепость, вселенная уже все решила за него. А именно: она как-то очень ловко переместилась, так что Александр оказался (сам не заметив, как) в передней квартиры. Дверь, торжествующе щелкнув, захлопнулась.

– Все друзья Амалии – наши друзья, – объявила Аделаида Станиславовна.

– Право же, я не знаю, – пробормотал Александр, смутившись. – До обеда еще далеко…

– Почему же? – удивилась мать Амалии. – Самое время.

Акцент ее то пропадал, то появлялся вновь.

– У нас в Петербурге принято обедать в семь вечера, не раньше, – пояснил молодой офицер.

– Ах, это… – отмахнулась Аделаида Станиславовна. – Ну, а у нас принято обедать гораздо раньше. Впрочем, если вы настаиваете на семи, мы подождем!

Александр заверил ее, что ни на чем не настаивает и что в любом случае он счастлив познакомиться с семьей мадемуазель Тамариной, которая не далее как вчера почти что спасла ему жизнь. Аделаида Станиславовна изумилась и потребовала объяснений, которые Александр с готовностью ей предоставил. Но тут хлопнула дверь черного хода – вернулись Даша, а за ней Яков, и хозяйка, извинившись, отлучилась, чтобы дать указания прислуге. Амалия тоже куда-то скрылась, и Александр на минуту остался в гостиной один.

Барон подошел к окну. Странное дело, он должен был смотреть на эту семью как на совершенно неправильную – поляки, значит, католики и бунтовщики, и к тому же мать не стеснялась сама открывать дверь гостям; однако она носила траур по убитому императору (в отличие от дам, которых он встретил утром у Гагариных), и манеры у нее были простые, без чванства, а обхождение самое сердечное. Он подумал еще, что в молодости (да и теперь, если уж на то пошло) Аделаида Станиславовна была красавицей и что Амалия явно пошла в нее. Но она лучше.

Александр повернулся и увидел, что Амалия, которая успела переодеться в розовое платье с белым рисунком, стоит и смотрит на него. На ее лице была написана смесь любопытства, лукавства и какого-то детского озорства, которая его озадачила. Молодой барон и не подозревал, что все его ощущения тоже написаны у него на лице (кроме разве что того, что он подумал об Амалии) и что девушка прочитала его мысли так же легко, как читала в открытой книге. Амалия сама отлично знала, что ее семья не такая, как у всех, но у нее не было ни малейшего желания скрывать или как-то приукрашивать данный факт.

– Надеюсь, вам понравится у нас. Мы только недавно переехали, так что… – произнесла она и шутливо развела руками, словно извиняясь за громоздкую, не слишком красивую мебель и тяжелые, скучные шторы на окнах.

– Вы давно живете в столице? – ухватился Александр за предложенную тему.

– Нет, – ответила Амалия. – Прежде мы жили в Москве, а еще раньше – то в имении, то в Полтаве.

– У вашей матушки имение недалеко от Полтавы?

– У отца, – поправила девушка.

– И чем занимается ваш отец?

Александр увидел, как сверкнули карие глаза, и тотчас же пожалел, что задал этот вопрос.

– Мой отец умер, – коротко ответила Амалия. – От чахотки.

– Простите, – искренне сказал Александр, – я не знал.

Он заметил на комоде фотографии в серебряных рамках и подошел, чтобы их рассмотреть. Ну конечно, господин с усами и остроконечной бородкой – ее отец. А девочка с бантом, которая сидит на скамейке рядом с худощавым подростком…

– Это я, – засмеялась Амалия, – и мой брат Константин. Он тоже умер от чахотки.

Картина вырисовывалась совсем невеселая. Но тут вмешалась судьба в образе Казимира, который как-то потерянно плелся через комнаты в неизвестном направлении. В гостиной дядюшка был пойман племянницей и представлен офицеру. Казимир меланхолически пожал руку гостю, всмотрелся в его лицо – и оторопел.

– Сударь! Так это вы были там, на канале… рядом с императором? То-то ваше лицо показалось мне знакомым…

– О чем вы тут разговариваете? – полюбопытствовала Аделаида Станиславовна, величаво вплывая в комнату.

И, узнав, что речь зашла о вчерашнем происшествии, вполголоса сделала брату замечание на родном языке – не мучить «ребенка» расспросами о том, что случилось, – после чего увлекла всех в столовую.

– У меня нет аппетита! – простонал Казимир, повязывая салфетку.

– Значит, ты умрешь, если не будешь есть, – пожала плечами сестра.

Александр не смог удержаться от улыбки. Сам он с некоторым смущением обнаружил, что проголодался. Вторым открытием, удачно дополнявшим первое, оказалось то, что у хозяев была чертовски вкусная еда.

– Наша Даша – просто сокровище! – объявила Аделаида Станиславовна. – Еще кусочек?

И беседа, господствовавшая за столом, была какая-то приятная и ненавязчивая, хотя, может быть, не слишком блестящая. Позже, когда Александр вспоминал этот обед и пытался понять, в чем же был секрет царившей на нем атмосферы, он решил, что хозяева дома ни капли не рисовались. Бонвиван Казимир не строил из себя интеллектуала, Аделаида Станиславовна не пыталась поразить гостя знанием света, а Амалия… Амалия по большей части молчала и улыбалась. И даже когда гость обмолвился – так, на всякий случай, а то мало ли какие надежды таят эти люди, – что он счастливо помолвлен с княжной Гагариной, обращение с ним хозяйки ничуть не стало хуже или лучше.

А потом раздался звонок в дверь, и Даша пошла открывать, да так и не вернулась.

– Кажется, пора нести пирожные, – сказала Аделаида Станиславовна и поднялась с места. – И куда же Даша запропастилась?

Она поглядела на офицера, с удовлетворением отметила, что тот уже не так бледен и на его щеках наконец-то появился здоровый румянец, и выплыла из комнаты.

Наступило молчание. Амалия опустила глаза и рассеянно играла ложечкой. Александр покосился на противоположную стену и, заметив в углу, в полумраке, портрет военного, спросил:

– Это, случаем, не генерал Тамарин, ваш дедушка? Мой отец мне много о нем рассказывал.

Казимир поперхнулся. Возможно, он недолюбливал родственников своего бофрера[22], а возможно, кусок филе просто стал ему поперек горла. Во всяком случае, подоплека сего в высшей степени загадочного происшествия навсегда осталась тайной для потомков.

– Нет, – сказала Амалия, – это мой прадедушка с материнской стороны. Он был наполеоновский генерал.

– И пятый муж прабабушки, – вполголоса наябедничал по-польски Казимир. Затем покосился на невозмутимое лицо Александра и отпил воды из стакана.

– По-моему, шестой, – с сомнением возразила Амалия.

Но им так и не довелось углубиться в дебри семейной родословной, потому что дверь приоткрылась, и в столовую заглянула встревоженная Аделаида Станиславовна.

– Простите, господин барон. Леля… Можно тебя на минуточку?

Амалия поднялась с места, но забеспокоившийся Александр был уже на ногах.

– Я могу чем-то помочь? – спросил он. Ему невольно пришло в голову, что генерал Багратионов, известный своей решительностью, приказал на всякий случай учинить обыск в доме свидетеля происшествия на Екатерининском канале и вина за это лежит в том числе и на нем, Александре.

– О, я не думаю, – с сомнением отозвалась Аделаида Станиславовна, – тут скорее личное дело.

Однако молодой человек все же вышел вслед за Амалией в гостиную и, оказавшись там, с облегчением перевел дух.

Посреди гостиной стояла Даша, вся розовая от волнения, а в двух шагах от нее на краешке дивана примостилась немолодая женщина с сухим, невыразительным лицом.

– Четвертый день его нет, – причитала женщина, комкая в руках платочек, – четвертый день! Дворник его не видел, в институте ничего о нем не слышали… Пропал, как есть пропал!

– Простите, сударыня, – вырвалось у офицера, – вы кто?

Женщина обернулась к нему, но офицерские эполеты, судя по всему, произвели на нее впечатление, потому что она тотчас же ответила:

– Петрова я, Настасья Ивановна. А Петров Николай – сын мой. Он к их горничной неровно дышал, – посетительница указала на Дашу, которая потупилась и залилась краской. – Николай – студент, учился хорошо, от институтского начальства на него нареканий не было… И пропал!

Женщина всплеснула руками в вязаных митенках[23], и Александр успел заметить, что руки у нее были красные, грубые – словом, трудовые руки.

– Очень странно… – медленно проговорила Амалия. – Видите ли, сударыня, мы, когда переезжали, оставили на прежнем месте записку. И Николай ее забрал. Это было позавчера.

Женщина взволнованно подалась вперед.

– Вы его видели? Так вы видели его? – спросила она.

– Нет, – ответила Даша и шмыгнула носом, – я его не видела. Но если он забрал записку… – Девушка замолчала.

Тинн… – важно сказали часы и умолкли. В дверях показался Казимир, бросил удивленный взгляд на посетительницу на диване и кашлянул. Сестра вполголоса объяснила ему ситуацию.

– В каком институте учится ваш сын? – спросил Александр.

– В Горном, сударь.

– Что ж… – Корф нахмурился. – Полагаю, если он пропал, наилучшим выходом было бы обратиться в полицию.

От него не укрылось, что Настасья Ивановна как-то напряглась.

– Так полиция же вся… – начала она и не договорила. – У них же дело… сами знаете, какое… Что им мой сын?

– Ему случалось пропадать так раньше? – подала голос Амалия.

– Нет, сударыня. Никогда! То есть, может, он где и бывал, по молодости-то, но ужинал всегда дома. Всегда!

– А вы спрашивали у его друзей? – вмешался Александр. – Может быть, они могут вам сказать, где ваш сын?

– Спрашивала, – уныло кивнула Настасья Ивановна. – Но никто из них уже несколько дней его не видел. Словно он в воду канул. – Женщина всхлипнула и затряслась всем телом. – Николай ведь непьющий у меня, примерный. Ума не приложу, что с ним могло случиться!

У Александра были кое-какие соображения по поводу того, что могло случиться с примерным студентом, но он решил оставить их при себе. Прежде всего студент исчез аккурат накануне убийства императора и не объявлялся дома. Затем, тот учился в Горном институте, а из материалов отчета, которые он читал сегодня у Багратионова, Александру стало известно, что первый террорист – который, к слову, молчал не так уж долго – оказался студентом того же самого учебного заведения. Тут уже открывалось широкое поле для предположений – слишком широкое, по правде говоря.

Что, если Николай Петров замешан в покушении на императора?

Что, если он был, к примеру, вторым террористом, тем, который сейчас лежал в мертвецкой и чью личность до сих пор не могли установить?

Что, если…

Амалия села на стул напротив Настасьи Петровой и сделала Даше знак сесть тоже.

– Настасья Ивановна, – мягко заговорила девушка, – мы были бы рады вам помочь, но не можем. Даша не видела вашего сына столько же, сколько и вы. Если он забрал записку, значит, два дня назад с ним все было хорошо. Уверена…

– Я не знаю, – простонала гостья, – не знаю, кто забрал записку-то! Я же вас тоже искала и дворника вашего прежнего расспросила. Так вот, он сказал, что записку забирал низенький молодой человек в черном пальто, а мой сын высокий, и пальто у него коричневое.

Ага, гулко сказал кто-то в голове у Александра. И записку не сам забирал, значит! Все одно к одному!

– Тогда надо идти в полицию, – решительно заявила Амалия. – У вашего сына есть какие-нибудь приметы? Во что он был одет, когда вы видели его последний раз?

– Я же говорю, в пальто коричневое, – повторила Настасья Ивановна. – Он высокий, шатен. Часы у него были при себе, серебряные. Сапоги…

– А особые приметы? – перебил Александр.

– Да какие особые приметы? Разве что шрам на правой руке, возле большого пальца. Его в детстве собака укусила…

Дядюшка Казимир, услышав последние слова женщины, как-то странно, с сиплым присвистом, втянул в себя воздух, подошел к столу, на котором лежала кипа газет, и стал перебирать номера. Нашел то, что искал, перечитал, вздернул брови и протянул газету офицеру.

Александр посмотрел на его посерьезневшее лицо, затем на открытую страницу происшествий и прочитал короткую заметку, на которую указывал пальцем Казимир:

«УЖАСНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ НА ОКРАИНЕ

Вчера вечером рабочий Макар Дерюгин, проживающий на Фаянсовой улице, обнаружил на пустыре неподалеку от дома тело, принадлежащее молодому человеку неизвестного звания. Рабочий побежал к дворнику Еремею Панкратову, который сразу же дал знать в полицию. Нашей газете стало известно, что речь может идти только об убийстве, так как погибший был задушен. У жертвы не найдено при себе никаких документов, которые позволили бы установить ее личность. Приметы жертвы: молодой человек лет 22–25, росту выше среднего, волосы каштановые, чисто выбрит, без усов и бороды, на правой руке старый шрам неровной формы. Одет в коричневое пальто и поношенный, однако же, чистый костюм. Всех, кто имеет сообщить что-либо по поводу жертвы или обстоятельств ее гибели, просят обращаться в полицию Александро-Невской части».

– Что такое, дядя? – спросила Амалия по-польски, заметив взгляды, которыми обменялись Казимир и гость.

Александр, который считал, что юным девушкам ни к чему читать про убийства, хотел успокоить ее, но его опередил куда менее чуткий Казимир, который по-польски пересказал племяннице содержание заметки. Аделаида Станиславовна ахнула. Настасья Ивановна, почувствовав неладное, забеспокоилась.

– Вы что-то знаете? – простонала она, комкая платочек. – Вы что-то скрываете от меня? Скажите мне, умоляю! Вам что-то известно о моем сыне?

Амалия подошла к Александру, взяла у него из рук газету и прочитала заметку.

– Скажите, Настасья Ивановна, ваш сын брился? – спросила девушка. – Я хочу сказать, у него не было ни бороды, ни усов?

– Нет! – Мать Николая Петрова встряхнула головой. – Он пытался отрастить бороду, но она у него плохо росла, как-то клочковато… Ну, он сердился, а потом все и сбрил. А почему вы спрашиваете?

И тут Александр удивился вторично, потому что Амалия вполголоса промолвила по-польски:

– Мама, неси нюхательную соль. Дядя, готовься принести воды. – И уже потом обратилась по-русски к гостье: – Видите ли, в сегодняшней газете есть заметка… На окраине города найдено тело. По приметам погибший похож на вашего сына, но пока это только предположения, хотя… Дядя! Воды!

Глава 15

Визит к Харону

– Нет, этого не может быть! – были первые слова несчастной матери, когда она пришла в себя. – Вы что-то путаете!

– Мы ничего еще не знаем, – мягко сказала Амалия, чтобы хоть немного успокоить ее. – Приметы, конечно, схожи, но такие приметы…

Настасья Ивановна решительно затрясла головой:

– Нет! Это не может быть мой сын!

Очевидно, женщина принадлежала к числу людей, которые думают, что, если что-либо упорно отрицать, оно перестанет быть сбывшимся фактом. Однако Амалия все же сделала попытку воззвать к здравому смыслу гостьи.

– Для того чтобы узнать, ваш это сын или нет, надо взглянуть на тело, – терпеливо растолковывала она. – Если это не он…

– Да что ему делать на Фаянсовой улице? – возмутилась Настасья Ивановна. – Это ж фабричная окраина, там одни пьяницы и живут! А мой сын не такой! Ни к чему ему было водиться… со всяким… не понять с кем! С отребьем!

И она неприязненно покосилась на Дашу, хотя бедная горничная тут явно была ни при чем. Губы у девушки дрожали, она пыталась сказать что-то, но не могла.

Казимир, как всегда бывало в сложных ситуациях, словно растворился в воздухе, и, хоть он и присутствовал в гостиной, так сказать, материально, его все равно что здесь не было. Тогда Настасья Ивановна обратилась к офицеру:

– Вот хоть вы им скажите, сударь! Зачем моему Николеньке ходить на Фаянсовую-то? Что он там забыл?

Александр только собирался ответить в своей отстраненно-учтивой манере: «Я не имел чести знать вашего сына, сударыня, и понятия не имею о том, где и что он мог делать», – однако Настасья Ивановна, судя по всему, вовсе не нуждалась в его словах.

– А все вы! – зачем-то напустилась гостья на Дашу. – Голову ему вскружили! Предупреждала я его, чтобы он за горничными-то не бегал! Дело известное… Что хорошего может от горничных быть-то! Одни неприятности…

Даша разразилась рыданиями и выбежала из комнаты, по пути едва не опрокинув кресло. Аделаида Станиславовна сконфуженно поглядела ей вслед. И тут Александр сильно изумился. Амалия подалась вперед, ее глаза сверкали.

– Вы, как вас там, – прошипела девушка, – не смейте оскорблять Дашу! – Она поискала, что бы еще такое сказать, и гордо добавила: – В моем доме! – словно это имело какое-то значение.

«Да, генерал Тамарин был с характером…» – смутно подумал Александр, посмотрев на пылающее лицо девушки. И, странное дело, Настасья Ивановна сразу же как-то съежилась, подобрела и залебезила. У нее и в мыслях не было обидеть горничную уважаемых людей… Она не хотела… Но материнское сердце! И Николенька пропал… Она не знала, что и подумать…

– Сейчас, – отрезала Амалия, поправляя завиток волос, выбившийся из прически, – надо прежде всего установить, является ли погибший вашим сыном, и если это не так, пойти опросить его друзей, чем он занимался в последнее время. Может быть, мы вообще зря беспокоимся. – Щеки ее все еще полыхали от недавней вспышки гнева.

Но Настасья Ивановна категорически отказалась идти в полицию, просить, чтобы ее допустили в мертвецкую, и кого-то там опознавать. Это не Николенька, ее сердце почуяло бы. Она наверняка зря беспокоится и очень сожалеет, что сама побеспокоила порядочных людей. Прежде чем Амалия успела ее удержать, Петрова уже была у дверей, откуда ловко отступила в переднюю и была такова.

– Да… – тяжело вздохнула Аделаида Станиславовна и, подойдя к камину, машинально поправила вазу на нем, чтобы та стояла ровнее.

– Какая странная особа! – уронил Александр.

– Что бы с ней ни случилось, она не имела права оскорблять Дашу, – твердо проговорила Амалия. – А теперь… – Девушка поморщилась, словно отгоняя неприятную, но крайне неотступную мысль.

– Все это очень плохо, – вполголоса промолвила Аделаида Станиславовна по-польски. – Ты же знаешь Дашу, студент Петров был ее первой любовью. А первая любовь, – дама вздохнула, – стоит сотни следующих. Такие вещи могут наложить нехороший отпечаток на всю жизнь человека.

– Но мы даже не знаем, он является жертвой или не он, – ответила Амалия по-русски, хмурясь. – А установить можно только одним способом.

Не глядя на Александра, словно даже забыв о его присутствии, девушка вышла из комнаты. Казимир, ненавидевший любого рода дрязги, улизнул еще раньше, причем никто даже не заметил, когда именно, и в гостиной остались только офицер и мать Амалии.

– Наверное, нам стоит вернуться за стол, – светским тоном проговорила Аделаида Станиславовна. – Простите, что так получилось, но Даша для нас – как член семьи.

Этого Александр тоже не понимал – чтобы прислуга считалась частью семьи – и в глубине души не одобрял, хоть и считал, что ни Амалии, ни ее родным нет дела до его одобрения или неодобрения. Однако странная семья…

Они с Аделаидой Станиславовной вернулись в столовую, не перемолвившись больше ни словом. Настроение у Александра было тяжелое. Он уловил доносящиеся откуда-то всхлипы и понял, что плачет Даша, которую утешает Амалия. Дряхлый лакей принес пирожные и разлил чай.

В сущности, теперь барон Корф мог откланяться и уйти, но тут дверь в столовую отворилась, и вошла Амалия. Александр заметил, что девушка сейчас в том же темно-синем платье, в котором была, когда он ее встретил на улице, и сжимала в руках перчатки.

– Мама, мы уезжаем, – без обиняков сообщила Амалия.

– Куда? – удивилась Аделаида Станиславовна.

Амалия лишь двинула бровями, и мать сразу же поняла, что дочь не говорит, чтобы не портить им аппетит.

– Надо же положить конец недоразумению, – уклончиво отозвалась девушка. – Где нашатырь? Я возьму его с собой.

– Возьми лучше нюхательную соль, – посоветовала мать.

Амалия покачала головой.

– Ее может не хватить там, куда мы едем, – вполголоса ответила она по-польски.

– Простите, – вмешался Александр, крайне удивленный. – Я правильно понимаю, что вы собираетесь опознавать тело?

Нотки его голоса крайне не понравились Амалии – что-то в них было такое… снисходительно-покровительственное, чего она терпеть не могла, а в своем нынешнем состоянии – тем более.

– Да, вы правильно понимаете, милостивый государь, – отчеканила девушка. – Я поговорила с Дашей, и она согласна со мной: оставаться в неизвестности куда ужаснее. Одну я ее не пущу, значит, придется поехать с ней.

Александр нахмурился.

– Боюсь, вы плохо представляете, что вас может там ждать, – сдержанно проговорил он. – Мертвецкая не место для молодых барышень.

– Я не боюсь покойников, если вы об этом, – холодно откликнулась Амалия.

Тут Александр окончательно убедился, что у нее в роду точно был генерал, и даже не один. Была, была у нее некая военная тяга к четкости, некая привычка называть любые вещи своими именами, что отличало барышню Тамарину от многих женщин, которые, напротив, обожают подпустить туману да ходить вокруг да около. И пока Александр не мог решить, нравится это ему или нет. Пожалуй, он бы предпочел, чтобы Амалия вела себя иначе, обнаружила бы больше слабости – которая, может быть, позволила бы ему проявить себя галантным рыцарем.

Впрочем, посмотрев в лицо девушки, для себя барон Корф все уже решил. И поднялся из-за стола.

– Я провожу вас, – сказал он.

Амалия не возражала. Аделаида Станиславовна вздохнула и положила нетронутое пирожное обратно на тарелку. Она даже не пыталась отговаривать дочь, потому что знала, что та все равно поступит по-своему.

– Мы будем ждать тебя к ужину, – только и сказала мать.

На улице они взяли извозчика. Медленно начал падать снег, и одна пушистая снежинка приземлилась на черные ресницы Амалии, да так и осталась там. Даша была бледна и молчала. Александр тоже не проронил ни слова, пока они не приехали на место.

Однако дальше его присутствие только пошло девушкам на пользу, потому что полицейские, увидев, что имеют дело с офицером, сразу же сделались любезны и прямо-таки млели от готовности оказать любую помощь. Да, труп неизвестного отвезен в мертвецкую при военном госпитале. Почему туда – так уж получилось, они не могут дать иного объяснения. Разумеется, посетителей туда пустят, и чиновник сразу же выпишет им пропуск, на всех троих. Что? Документы? О, господин офицер, это вовсе не обязательно… Когда именно вам угодно ехать в морг – прямо сейчас?

Добыв пропуск, троица отправилась на другой конец города. Однако здесь их ждало нешуточное испытание. Военный госпиталь находился совсем рядом с Екатерининским каналом, и туда – поглазеть на место покушения – сбежалось множество зевак. Городовые охрипли, пытаясь образумить их и заставить уйти с канала, но тщетно.

– Господа! Проходите, господа! Не задерживайтесь! Куда прешь, кому говорят?!

Дворники под присмотром оцепивших канал жандармов забрасывали снегом черные пятна крови, оставшиеся на дороге, и шикали на бродячих собак, которые вертелись поблизости, – псы чуяли кровь, и их так и тянуло на место убийства. Животных отгоняли, но они возвращались снова и снова, шерсть на их загривках стояла дыбом. Самая ловкая дворняжка, желтая с коричневыми пятнами, все-таки прорвалась за оцепление и пару раз лизнула кровавое пятно в том месте, где лежал убитый казак из охраны государя.

– Господа, проходите! Не задерживайтесь! – безнадежно кричал городовой.

Дворник махнул тяжелой лопатой и стукнул ею дворняжку. Видимо, он перебил собаке хребет, потому что она упала и стала извиваться на снегу, жалобно визжа.

– Вот тварюга, – совершенно беззлобно, как-то сокрушенно даже молвил дворник. И, прежде чем пес успел отползти, добил его ударом по голове.

Александр побелел как полотно, все поплыло у него перед глазами… Видя это, Амалия поспешно взяла его за руку и сжала его пальцы.

– Поезжай! – крикнула она кучеру, который никак не мог выехать из затора, образовавшегося на канале.

Александр не помнил, как они доехали до госпиталя, настолько ему было нехорошо. Но вот экипаж дернулся под гулкое «тпррру» бородатого извозчика, барон узрел перед собой карие глаза Амалии – и окончательно пришел в себя.

– Простите, ради бога, – прошептал он, сгорая от стыда. И выбрался наружу, чтобы помочь выйти спутницам.

Амалия расплатилась с извозчиком, велела ждать здесь же, и они втроем двинулись к зданию госпиталя. От Александра не укрылось: вот только что девушка держала его за руку, пытаясь как-то ободрить, а теперь крепко взяла за руку Дашу, которая едва передвигала ноги.

– Простите, сударыня, вы к кому? – настороженно спросил часовой на входе.

Интересно, подумал про себя Александр, как именно тот определил, что их привела сюда именно она, что она тут главная? Очевидно, что-то ее выделяло среди них, даже на его собственном, мужчины и офицера, фоне.

– В мертвецкую, – ответила Амалия. И, оглянувшись на Дашу, добавила: – Есть основания думать, что один из тех, кто там лежит, – ее жених.

Горничная кивнула с испугом на лице. По чести говоря, у Александра создалось впечатление, что Даша вовсе не рвалась сюда, но, побежденная волей хозяйки, была вынуждена уступить.

– А у вас есть дозволение?

Откуда-то сбоку на них наплыло облако удушливого парфюма, и из этого облака вынырнул тоненький, как игла, молодой человек в штатском, с непропорционально маленькой головой.

«Это еще что?» – похолодел Александр. По парфюму барон сразу же вспомнил говорящего – определенно, он видел его недавно в приемной генерала Багратионова.

– У нас пропуск, – сообщила Амалия, доставая из сумочки бумагу.

– Ах, вот как! – почтительно склонилась «игла». – Тогда извольте следовать за мной.

И они последовали – вокруг главного здания к низенькому неказистому строению на задворках, выкрашенному в желтый цвет, где на входе тоже стояли часовые.

Александр мало что запомнил о самом здании, но зато он долго не мог забыть царящее внутри амбре – этакая смесь духоты, склепа, «ароматов» аптеки и еще какой-то пахучей дряни, которая не то что заглушала остальные запахи, а напротив, только подчеркивала их. Даша побледнела и пошатнулась, и барон поддержал ее. Покосившись на Амалию, Александр отметил про себя, что та немного изменилась в лице, но держалась молодцом.

– Нас интересует молодой человек, найденный на Фаянсовой улице, – скороговоркой промолвила Амалия, когда они оказались внутри.

Человек-игла сбился с шага (который, несмотря на штатское платье, все равно выдавал в нем военного).

– На Фаянсовой? – переспросил молодой человек с некоторой растерянностью и даже, как показалось Александру, с неудовольствием.

– Именно так, милостивый государь.

Явился седой служитель в каком-то буром балахоне, и сопровождающий сказал ему что-то вполголоса. Служитель ответил: «Есть!» – и исчез.

– Не угодно ли вам присесть? – спросил человек-игла, кося одним глазом на Амалию, а другим – на Александра, который застыл у окна, тяжело опираясь на трость.

Амалия покосилась на продавленные стулья, поставленные специально для посетителей, и ответила отказом. Барон Корф отвел глаза. В глубине души офицер досадовал на то, что все здесь так скверно, гадостно устроено, что пол давно нечищен и грязен донельзя, и окна в толстой стене, как тюремные, забраны решеткой, так что сквозь них едва сочится скупой петербургский свет. Все это возмущало его, а еще больше, казалось Александру, должно было оскорблять Амалию, которая – одна ее королевская осанка чего стоила! – не должна была иметь ничего общего с этим отвратительным местом.

Но вот скрипнула дверь, и вернулся служитель. За ним другой, молодой, служитель вез каталку, накрытую простыней в темных пятнах, похожих на кровь.

– Прошу-с, – произнес пожилой служитель и неизвестно зачем улыбнулся в усы.

Даша дрожала всем телом. Молодой служитель откинул простыню – и Александр похолодел.

На каталке лежал второй террорист с канала. Глаза у него были открыты, вокруг рта с безвольно отвисшей нижней челюстью запеклась кровь.

– Кого ты привез, дурачина? – в раздражении, брызгая слюной, закричал человек-игла. – Я же сказал: тело с Фаянсовой!

– Виноват-с, – вроде как с неудовольствием ответил старик и опустил простыню на тело погибшего. Но глаза у него при этом как-то странно блеснули.

И Александр понял. Так вот для чего находился тут человек-игла – следить, кто именно явится опознавать труп убийцы, и, уж конечно, доложить куда следует о результатах, а может, даже и арестовать любопытных. Наверняка приход хорошо одетой барышни со спутниками, интересующихся каким-то задушенным с окраины, возбудил подозрение, и поэтому человек-игла решил с наскоку ошеломить их, предъявив им не то тело.

– Сударыня… – пролепетала Даша, привалившись к стене, – мне… мне нехорошо.

И Амалия тотчас же метнулась к ней, и сунула ей нашатырь, и стала вполголоса успокаивать ее:

– Даша, если нам посылаются такие испытания, из них надо выходить с честью… С честью, понимаешь? А прятаться – от этого ничего хорошего не будет…

– Кто это был, сударыня? – дрожащим голосом промолвила горничная. Она все еще не могла опомниться.

– Не знаю, Дашенька. – Амалия неловко погладила ее по руке.

– Я знаю, – подал голос Александр. – Нам показали второго мерзавца, из-за которого вчера все случилось и который едва не убил меня. – Произнося эти слова, барон в упор посмотрел на человека-иглу, словно на самом деле считал мерзавцем его.

У того забегали глаза, он растерялся и, пробормотав извинения, вышел. Через минуту вернулись служители с каталкой, которая на сей раз была накрыта почти чистой простыней. Александр подошел ближе. Простыня поднялась…

Молодой человек, лет двадцати трех или около того, лицо, очевидно, в жизни было симпатичным и открытым, но теперь его черты были искажены и представляли малоприятное зрелище. «Потому что его душили», – вспомнил Александр. Но тут Даша сдавленно ахнула, пошатнулась, и он едва успел подхватить ее.

– Это ничего, это бывает, – сочувственно сказал старый служитель. – Ефим! Позови-ка доктора, тут барышне дурно.

Пришлось усадить Дашу на один из грязных стульев, и Амалия стала хлопотать вокруг нее. Наконец горничная открыла глаза.

– Он? – тихо спросила Амалия.

Даша кивнула и залилась слезами.

– Ступайте, – сказал Александр служителям, – вы больше не нужны.

Каталка заскрежетала прочь. Даша, сникнув на стуле, тихо плакала. Амалия стояла возле нее, и выражения ее лица Александр не понимал. В дверь вошел доктор, распространяя вокруг себя резкий запах табака.

– А, уже пришли в себя… Так-с… Позвольте вашу ручку, барышня.

Он посчитал пульс и кивнул с ученым видом.

Даша хлюпнула носом:

– За что же его, Амалия Константиновна? Он такой хороший был… Неужели, чтобы ограбить? Да у него при себе разве что часы были… серебряные…

Доктор кашлянул.

– Никаких часов на теле не обнаружено, – сообщил он. – Равно как и денег.

Даша сдавленно застонала.

– Я обязан спросить об имени, – продолжал медик. – Надо известить родных, сообщить в полицию…

– Николай Петров, – ответила за Дашу Амалия. – Проживал в… Даша, где он жил?

– Васильевская часть, – прошептала Даша. – Средний проспект, дом Берни… или Бернье… не помню… – Девушка снова залилась слезами. – Его мать Настасья Ивановна, спросите, там все ее знают… У нее лавочка… шляпки и перчатки… Господи, за что же ей такое наказание? Ведь сын у нее один был…

Александр молчал, чувствуя себя совершенно лишним. Шляпки и перчатки… Один сын… И опять, опять молодого человека резануло по сердцу, что он постоянно оказывается в тех местах, где мог бы находиться в совершенно другом качестве, повернись все чуть-чуть иначе.

Ведь и его труп мог бы лежать на каталке под грязной простыней… И уж, конечно, никакая невеста не пришла бы его опознавать. Мать бы лежала в обмороке… она бы, разумеется, никуда не поехала… Пришлось бы улаживать формальности отцу, и тот стоял бы тут, сняв фуражку… с дрожащими губами… и отвечал бы на вопросы того же доктора или другого, какая разница… А гробовщики бы наперебой предлагали ему свои услуги, едва он вернулся бы в гостиницу… В точности как это происходило со Львом.

– Боюсь, если вы лишь его невеста, а не супруга, ваше свидетельство могут не принять во внимание, – серьезно и мягко говорил Даше доктор. – У него есть родные? Я имею в виду, кровные?

– Только мать. – Даша стала искать платок, чтобы вытереть слезы, и не находила.

Амалия поспешно подала ей свой.

– Лучше, чтобы мать приехала опознать тело, – сказал доктор. – Ей придется ответить на разные вопросы. Все-таки три дня… – Медик осекся.

– Что три дня? – Амалия обратилась в слух.

– Молодой человек был убит три дня назад, не меньше, – пояснил доктор. – А тело обнаружили только вчера.

– В газете этого не было, – удивленно заметила Амалия.

Доктор улыбнулся.

– В газетах много чего нет, барышня… Должен сказать…

Однако Амалия не дала Александру дослушать, попросив его проводить Дашу до экипажа.

– А как же вы, сударыня? – спросил офицер.

– Я буду через минуту. Мне надо кое о чем спросить у доктора.

«О чем?» – едва не вырвалось у Александра, но он посмотрел на бледное лицо Даши и понял, что и в самом деле пора уходить.

Снаружи барон наконец-то смог вздохнуть полной грудью. Ворона, кружившая над желтым зданием, печально каркнула и опустилась на ветку росшего поблизости дерева. Ветка качнулась, с нее посыпался снег.

«А все-таки жить хорошо, – подумал Александр. – Да, хорошо…»

Даша всхлипнула. Но вот заскрипели шаги по снегу, и на дорожке показалась мрачная Амалия, которая на ходу натягивала перчатки.

– Извозчик! На Невский! Только не мимо канала, не то мы снова там застрянем, – добавила она, садясь в экипаж.

Извозчик кивнул и хлестнул лошадей.

Глава 16

Обещание на закате

Все смешалось в Северной столице, все смешалось в доме Браницких.

В городе полицейские, переведенные на чрезвычайный режим, трудились день и ночь, устраивали облавы и аресты, вели следствие и допрашивали информаторов. А в квартиру на Невском проспекте пришло горе, село у порога и не хотело оттуда уходить.

Скорчившись на постели в своей комнате, Даша рыдала, а вокруг нее метались встревоженные домочадцы. Казимир носил воду, Амалия гладила горничную по голове, а Аделаида Станиславовна уговаривала, успокаивала, но под конец не выдержала и заплакала вместе с ней.

Яков побежал за врачом и приволок-таки полного, добродушного немца в золотом пенсне, который немного удивился, что его позвали всего лишь к горничной, но все же прописал Даше какие-то капли, посоветовал сон, покой и пообещал, что «это пройдет».

Однако то, что сидело на пороге, хорошо знало свое дело, и это никак не желало проходить.

– За что… за что же… – стонала бедная Даша. – Боже мой! Бедный… бедный… И всего лишь из-за каких-то часов! Из-за обычных серебряных часов, боже мой!

– Даша, – наклонилась к ней Амалия, – Даша, я тебе обещаю, даю тебе честное дворянское слово, что их поймают. Ты меня слышишь? – Горничная умолкла и вперила в нее бессмысленный взгляд. – Клянусь тебе, их поймают! И я сама сделаю все, чтобы призвать их к ответу!

Но Даша только покачала головой.

– Амалия Константиновна… Что мне это? Его же не вернешь, понимаете… Не вернешь…

И, отвернувшись, снова зарыдала в подушку.

Из аптеки Яков принес капли, и Дашу заставили их выпить, после чего девушка стихла и забылась тревожным сном. Аделаида Станиславовна осталась дежурить возле нее, а Амалия вышла в гостиную, где возле комода с фотографиями стоял напряженный, как струна, барон Корф.

По совести говоря, ему давно уже следовало удалиться, как того требовали приличия, но Александр будто стерег порог этого гостеприимного, мирного дома и понимал: нельзя оставлять его обитателей наедине с таким.

– Как ужасно все получилось, – подавленно произнесла Амалия. – Знаете, я до последнего надеялась, что это будет не Дашин жених. Я лишь хотела избавить ее от страха, а теперь мне стыдно. – Девушка умолкла и поежилась. – Есть такие узколобые люди, которые всегда поступают правильно. И хотя они вроде бы поступают правильно, вы видите: все делается не так, как надо. И сейчас у меня возникло ощущение, что я стала одной из этих людей. Вы понимаете меня?

Александр отлично ее понимал. И уж тем более понимал, что еще никто и никогда не разговаривал с ним так.

– Вы хотели как лучше, – возразил он, – и не вправе себя винить.

– О нет, – как-то странно усмехнулась Амалия. – Я еще не забыла, куда именно вымощена дорога… благими намерениями, я имею в виду. А ведь нам еще надо сообщить матери. Если бедная Настасья Ивановна узнает о смерти сына от равнодушных полицейских, то… – Амалия не договорила и поморщилась.

Говоря «нам», она, конечно, имела в виду себя и свою семью, но Александр понял ее выражение несколько иначе. Ему показалось, что «нам» означает ее и его, барона Корфа.

– Я готов сопровождать вас, – с поклоном промолвил он. – Если вам будет угодно.

Амалия немного подумала, сказала, что вернется через минуту, и удалилась к себе в комнату. Там, на письменном столе, сидела купленная вчера кукла в модном голубом платье. Несколько мгновений Амалия смотрела на нее, потом неизвестно к чему вслух промолвила «Да!», решительно отодвинула куклу в сторону, села и открыла нижний ящик стола. Из него хрупкая мадемуазель Тамарина извлекла завернутое в платок нечто, что при ближайшем рассмотрении оказалось американским револьвером последней модели. Достав из того же ящика коробку патронов, Амалия откинула барабан револьвера и деловито принялась его заряжать…

А сквозь щель в неплотно прикрытой двери за ней наблюдал ошеломленный барон Корф.

Нет, Александр, конечно, знал, что на свете существуют револьверы, и уж тем более знал, что на свете существуют хорошенькие барышни. Однако существование барышни, без труда управляющейся с револьверами, явилось для офицера совершенной новостью. Он был растерян, поражен, заинтригован, не знал, что и подумать. К тому же он не забыл, что студент, учившийся в одном институте с первым бомбистом, исчез как раз накануне убийства императора, и именно этот студент был поклонником горничной Амалии. А ведь дядя Амалии, между прочим, оказался свидетелем убийства, и хотя само по себе это ничего не доказывало, но в свете предыдущего обстоятельства выглядело прямо-таки подозрительно. Что же до самой Амалии, то ловкость, с которой она управлялась с револьвером, могла таить в себе какие угодно зловещие тайны.

Впрочем, Александр решил пока придержать свои соображения при себе и посмотреть, что будет дальше. Чутье подсказывало ему: если дело пойдет таким чередом, впереди его ждет еще немало удивительных открытий.

Заметив, что Амалия спрятала револьвер в сумочку, он поспешно отвернулся, как будто все время глядел в окно.

– Мама, – крикнула девушка, – можно я возьму твой pince-nez?[24] Обещаю, я скоро верну!

«Зачем ей пенсне?» – растерялся Александр. Но тут вошла Амалия, и, хотя она улыбалась, барон не мог не отметить, что вид у нее решительный и даже самую малость злой. Аделаида Станиславовна не возражала против того, чтобы у нее взяли на время ее собственность, и молодые люди вышли из дома. Где-то за Невой садилось красное, больное солнце. Офицер кликнул извозчика.

– Сначала в Васильевскую часть, – распорядилась Амалия, – а потом едем на Фаянсовую.

Александр мог возразить, но возражать не стал. Ему и самому сделалось любопытно, куда этот день его приведет.

А день привел сначала в небольшую лавку на Среднем проспекте, где из витрин робко выглядывали шляпки и перчатки, и уже по лицу Амалии, по тому, как она те шляпки с перчатками посмотрела, Александр понял, что они дурного вкуса и, вероятно, такого же дурного качества.

Амалия подергала дверь – та была заперта. На лице девушки отразилась досада.

– Закрыто, закрыто! – оживился дворник, который стоял неподалеку, опираясь на метлу. – Вы Настасью Ивановну ищете? Обойдите дом и поднимитесь по ступеням. Она над лавкой живет, вместе с сынком своим.

«Сын здесь больше не живет», – едва не вырвалось у Александра, но он сдержался и последовал за Амалией. Та поскользнулась на обледеневшей дорожке, но молодой человек успел ловко поддержать ее за руку – и смутился.

– Благодарю вас, – едва слышно обронила Амалия.

Они позвонили в дверь, но впустили их не сразу, а потом еще заставили ждать в прихожей, пока краснощекая служанка докладывала об их приходе. Наконец хозяйка соблаговолила их принять.

Настасья Ивановна смотрела враждебно, исподлобья и все так же комкала в руках платочек, как и в гостиной Браницких. Как можно мягче Амалия сообщила, что Даша узнала в убитом на Фаянсовой ее сына и что теперь…

– Да, – кивнула Настасья Ивановна, – я знаю. Мне уже сказали. Я…

Все-таки женщина заплакала и не смогла продолжить.

– Нам очень жаль, – искренне проговорила Амалия. – Даша была так привязана к вашему сыну. Мы собирались выделить ей хорошее приданое…

«И зачем сейчас говорить об этом?» – с досадой подумал Александр. Но оказалось, что он недооценил свою спутницу. При слове «приданое» Настасья Ивановна перестала всхлипывать, глаза ее блеснули. Она покосилась на краснощекую служанку и несколько запоздало предложила гостям чаю.

– Не откажемся, Настасья Ивановна, – с лучезарной улыбкой отозвалась Амалия. – Вы не скажете, с кем дружил ваш сын?

– А зачем вам? – сварливо спросила хозяйка.

Амалия вздохнула.

– Он как-то спросил в долг денег для кого-то из них, а Даша фамилию-то и запамятовала. Хотелось бы, знаете ли, вернуть долг, а то…

«Неужели мы приехали сюда из-за подобной мелочи?» – рассердился про себя Александр. Он кусал губы и смотрел на часы с кукушкой, висевшие на стене.

– Может быть, Алексей Сипягин? – несмело спросила Настасья Ивановна. – Они на одном курсе были. Такой вежливый молодой человек, он раза два к нам приходил.

Амалия подняла глаза к потолку и с явным сожалением промолвила:

– Нет, не Сипягин. Вы еще кого-нибудь помните?

– Был еще Андрей, Ивощук по фамилии, – охотно поделилась хозяйка. – Он приезжий, из села какого-то.

– Тоже однокурсник?

– Тоже, сударыня. Еще я знала… как же его? Ах да, Митя. Имя помню, а фамилию нет, хоть убей. Наташка! – обратилась Настасья Ивановна к служанке, которая только что внесла чай, пахнущий веником. – Помнишь, как кудрявого-то звали? Тоже в институте учился, на именинах у нас был…

– Не помню, – ответила служанка и непонятно к чему хихикнула.

– А больше у него и друзей-то не было, – промолвила хозяйка. – А что ж ваша горничная столь легко деньги-то в долг дает? Денежка счет любит, а не такое безалаберное отношение.

– Учим все, учим, а она нас не слушается… – сокрушенно покачала головой Амалия. И вид у нее при этом был такой мещанский, такой меркантильный и мелочный, что Александр тут же возненавидел девушку до глубины души.

– А Николенька ведь жить с ней собирался, чувства серьезные питал, – вздохнула Настасья Ивановна. – Какая же из нее после этого хозяйка?

– Он вам сам сказал про чувства? – поинтересовалась Амалия невинно.

– Да нет, я в письме вычитала, – улыбнулась женщина.

– В письме? В каком письме?

Рука Настасьи Ивановны с чашкой замерла в воздухе, а кончик носа порозовел, как у пойманной с поличным.

– Николай оставил Даше письмо? – допытывалась Амалия, и сейчас никакой меркантильности в ее облике не было. – Где оно?

Однако мадам Петрова уже опомнилась.

– Ну что вы, сударыня… Нехорошо ближних-то подозревать! Какая разница, что за письмо-то? Я ему мать, имею право все знать…

Амалия, не отвечая, холодно смотрела на собеседницу.

– А если бы и ей письмо, что за дело? – перешла в атаку Настасья Ивановна. – Тоже мне, герцогиня выискалась… Я не для того своего мальчика растила, чтобы он попался… не понять кому…

– Где письмо? – вмешался Александр. – Если оно было адресовано Даше, вы обязаны его отдать.

Настасья Ивановна посмотрела на его решительное, недоброе в данный момент лицо, перевела взгляд на Амалию, но и в той не встретила ни капли сочувствия.

– А нет письма, – хмыкнула хозяйка. – Я его порвала.

И она с торжеством покосилась на незваных гостей: что, мол, скушали, господа хорошие?

– Что же там было, в том письме? – мрачно спросила Амалия. – И почему Николай не успел его отправить?

– Дак я случайно его отыскала, – обрадовалась хозяйка. – И надпись меня смутила: если буду, мол, отсутствовать более трех дней, передать Дарье Кузнецовой, в собственные руки. При чем тут она? А мать как же? Ну, я и… не утерпела и открыла.

«Черт бы тебя побрал! – с досадой подумал офицер. – Однако и я хорош! А Амалия-то… Актриса, одно слово – актриса! И какой у нее противный был вид – деньги должен, видите ли. А на самом деле просто выспрашивала, с кем он дружил…»

– И ничего там особенного не было, – продолжала Настасья Ивановна уже обидчиво. – Мол, если с ним что случится, он просит поминать его в молитвах, не забывать и всякое такое. Она-де была светлым лучом в его жизни. Каково?! Ну и всякое в том же роде. Что он мечтал соединить с ней свою судьбу, что она замечательная дальше некуда. – Хозяйка осуждающе покривила губы. – Вот и все!

– И вы его уничтожили? – вскипел Александр. – Вы порвали письмо, которое ваш сын написал своей невесте, несчастной девушке? Да знаете, кто вы после этого?

Настасья Ивановна вжалась в спинку кресла.

– Чегой-то сердитый вы какой, – проговорила она, сейчас в ее речи от волнения проступил явный простонародный говор. – А с чего бы, собственно? Мы в своем праве! Мало ли кто какие письма писал… Вот и дописался! Оставил меня одну на старости лет… Не умнее отца, право слово! – Женщина всхлипнула. – Тот тоже сгинул ни за что, на строительстве дороги железной надорвался… А я как будто виновата! В чем, спрашивается? Что в последнем себе отказывала, лишь бы сына на ноги поставить? А он все по горничным… Не удивлюсь я, если узнаю, что ваша Даша тут замешана! Я в полиции так и скажу! – заявила вдруг Настасься Ивановна.

Александру было и жалко ее, и противно. Жалко, потому что он сидел напротив женщины, потерявшей сына, а противно потому, что она не вызывала в нем ничего, кроме отвращения. Есть такие ограниченные натуры, которые неприятны и в радости, и в горе, и похоже, что мать студента Петрова принадлежала именно к ним.

– Вы вольны говорить полиции все, что угодно, – ледяным тоном промолвила Амалия, – но наказания за клевету еще никто не отменял.

И, так и не притронувшись к чаю, не сказав и слова на прощание, поднялась с места. Александр последовал ее примеру.

– Скатертью дорога! – проворчала Настасья Ивановна, когда гости уже вышли из дома и не могли ее слышать.

И тут случилось нечто странное. Из-за двери, которая вела в другие комнаты, показался человек. Судя по всему, он простоял там все время, пока Амалия и офицер находились в гостях у Настасьи Ивановны.

– Уж насилу их спровадила, – пожаловалась ему хозяйка. – Но я ничего им не сказала, как вы и просили.

И женщина с надеждой посмотрела в лицо ненакомцу. А тот шутливо погрозил ей пальцем и с укором спросил:

– Про письмо-то вы зачем, а? Ну как они догадаются, что в то письмо вложено?

– Да, про письмо неловко вышло, – призналась хозяйка. – Но откуда же им догадаться-то? Письмо ведь у вас, я отдала его, как вы и велели.

В ее тоне, в лице, даже в подобострастной позе чувствовалось явное желание угодить.

– Хорошо, – улыбнулся незнакомец, – будем надеяться, что все обойдется. А касаемо всего остального, сударыня, можете не беспокоиться. Обещаю, мы позаботимся о вас.

Глава 17

Следы

– А теперь, – сказала Амалия, – едем на Фаянсовую улицу.

Когда они покинули Средний проспект, был уже шестой час. Снег больше не падал, и в окно экипажа Александр видел уплывающие назад дома, прохожих, которые спешили по своим делам, и унылые газовые фонари. Все это было совершенно неинтересно, и потому он оглянулся на свою спутницу, которая, признаться, занимала его куда больше всех петербургских пейзажей, вместе взятых. Оказалось, что за то время, пока они ехали, Амалия успела как-то по-другому приладить шляпку и вдобавок ко всему нацепила пенсне своей матери, которое сразу же прибавило ей лет десять. Надув губы, девушка критически разглядывала себя в небольшое карманное зеркальце, которое извлекла из сумочки.

– Нет, – промолвила она наконец с явным сожалением, – не получится из меня синего чулка и ученой эмансипе. А жаль!

– Признаться, сударыня, – в некотором смущении начал Александр, – я не понимаю…

– А что тут понимать? – усмехнулась Амалия, убирая зеркальце. – Мне надо побеседовать с Макаром Дерюгиным и Еремеем Панкратовым, которые обнаружили тело, и осмотреть место преступления. Как, по-вашему, я могу это сделать?

– Полагаю, вы можете найти их и задать им все интересующие вас вопросы, – сдержанно ответил офицер.

– Вы правы, – кивнула Амалия. – Но только, если я буду действовать от своего имени, еще неизвестно, захотят ли они разговаривать со мной. А так – барышня из «Петербургского вестника» выполняет редакционное задание, ищет сенсационные подробности, пристает ко всем с расспросами, и никто не станет задумываться, почему она здесь и какую цель преследует.

– И какую же цель вы преследуете? – улыбнулся Александр.

– Найти человека или людей, которые убили Николая Петрова, и добиться их наказания, – спокойно ответила Амалия.

– Вы это серьезно? – изумился ее собеседник.

– Да. Я дала Даше слово и намерена его сдержать.

– Но вы не можете заниматься этим! – вырвалось у офицера.

– В самом деле? – Глаза Амалии сверкнули. – Что-то я не припомню среди законов Российской империи такого, который воспрещал бы мне отправиться, когда я хочу, на Фаянсовую улицу и пообщаться с местными жителями.

По ее тону Александр понял, что отговаривать девушку бесполезно, и предпочел смириться. Впрочем, он еще не оставлял надежды, что та делает все это лишь для очистки совести.

– Вряд ли вам придется по вкусу общение с ними, – проворчал Александр. – И что, собственно, вы собираетесь найти? В заметке и так сказано все, что вы хотели знать.

– Нет, не все, – отрезала Амалия. – И главный вопрос, который меня интересует, – почему тело лежало на пустыре три дня и никто не обратил на него внимания? Есть еще и другие вопросы, но с ними, вероятно, я уже пойду в полицию. К примеру, сколько случаев, похожих на этот, имели место в данной части города, какие подозрительные личности там промышляют, где они могут сбывать краденое, и так далее. И еще две вещи меня интересуют: свидетели и следы. Потому что мы живем не на Луне, и всегда есть кто-то, хоть что-нибудь да видевший. Ну а следы остаются всегда, надо только уметь их распознать.

У Александра возникло впечатление – кстати сказать, превратное, – будто он только что услышал монолог из какого-нибудь популярного авантюрного романа. Конечно, эта девушка просто вообразила себя героиней очередного «Рокамболя» и по молодости даже не подозревает, что жизнь и книги – два совершенно разных мира. Но если в книге ей легко сойдет с рук, что она пытается разоблачить убийцу, то в реальности с ней могут произойти крупные неприятности. И, так как Александр видел, что ему не удастся переубедить спутницу, он решил просто держаться поблизости и прийти на помощь, если в ней возникнет нужда.

Карета миновала Дворцовый мост, проехала весь Невский проспект и покатила по Шлиссельбургскому проспекту вдоль Невы. Это была уже окраина Петербурга. Позади остались купола Александро-Невской лавры, домов, и прохожих становилось все меньше и меньше. Мелькнул кабак, из которого доносились звуки разбитой гармоники и пьяный смех. Александр нахмурился. Ему очень не нравилось это место.

– Тпрру! Приехали, сударыня, Фаянсовая.

– Жди нас здесь, – распорядилась Амалия, соскакивая на землю.

– А долго ли? – спросил возница, с надеждой косясь в ту сторону, где остался кабак.

– Недолго, – успокоила его Амалия. – Если что, за ожидание заплачу вдвое.

– Вот это дело, сударыня! – тотчас же повеселел возница. – А что у вас за интерес-то на Фаянсовой улице? Может, я помочь могу? У меня брат родной тут живет.

Все складывалось куда удачнее, чем думал Александр. Брат был вскоре поднят из-за стола и доставлен пред карие очи петербургской корреспондентки. Дальше больше: оказалось, что брат лично водил знакомство и с рабочим, который нашел тело, и с дворником, вызвавшим полицию. Оба сейчас находились в кабаке, но, как заверил брат возницы, к этому часу они еще не пьяные и вполне пригодны для беседы. Тогда Амалия посулила ему гривенник, если мужчина приведет обоих.

Дворник Еремей Панкратов оказался простого вида мужичком в рваном тулупе, а рабочий Макар Дерюгин – бородатым детиной на голову выше Александра, с широченными плечами. Достав записную книжку и карандаш, Амалия стала морщить лоб и задавать вопросы. Она хотела знать все: где находится пустырь, на котором обнаружили тело, как именно его обнаружили, что сказал полицейский, когда увидел убитого, и все прочее в таком же роде. Для оживления памяти обоим конфидентам также было обещано по гривеннику, если, конечно, те вспомнят что-нибудь интересное.

– Да что тут вспоминать, сударыня? – басил Макар, возвышаясь над хрупкой Амалией. – Вечером-то первого марта кабаки все закрыли из-за известного события… вот оно как. А выпить хочется, душа, понимаете, просит… И я пошел, значит, напрямик через пустырь, хотел к куму завернуть на Хрустальную – тут у нас поблизости Хрустальная улица, значит, и на ней тоже наши, заводские, живут. Шел я, значит, к куму и вдруг вижу – человек лежит. Я было решил, что пьяный, но он такой бледный был, и на шее у него полосы… синие, да. Тут я и смекнул: явно скверное дело случилось, ох, скверное! Ну и побежал за Еремеем. Потом мне в полиции разные вопросы задавали…

– Ты убитого знал? – спросила Амалия.

– Я? – Макар выпучил глаза. – Вы не обижайтесь, сударыня, но вы точь-в-точь такой же вопрос мне задали, как и господин квартальный… Да ничего я его не знал! И в глаза не видел…

– Я потом с народом говорил, – вмешался дворник. – Никто его тут не видел, совсем! Вроде чужой какой-то, должно быть.

– А что, на тот пустырь никто не ходит? – с невинным видом спросила Амалия. – Раз он несколько дней там лежал, как говорят…

Однако дворник стал категорически отрицать, что Николай Петров мог пролежать на пустыре три дня.

– Это, сударыня, никак невозможно, потому что дети днем постоянно там играют – в любую погоду, им и родители не указ. Да и я тоже, бывает, через пустырь хожу на Хрустальную. За день до того ходил – никакого мертвого тела не было.

Но Амалия на том не остановилась, а потребовала привести детей, которые играют на пустыре. Поговорила и с ними и дала им несколько копеек на пряники. Дети, впрочем, подтвердили то, что раньше сказал дворник: никакого тела днем первого марта на пустыре не было.

– Так… – задумалась Амалия, поправляя пенсне, которое придавало ей чрезвычайно ученый вид.

– А кто помнит, не появлялась ли на Фаянсовой улице вчера, ближе к вечеру, какая-нибудь телега? Или экипаж, или повозка незнакомая, я хочу сказать. Может быть, она заворачивала в сторону пустыря? А ехала, я так полагаю, со стороны Шлиссельбургского проспекта, – добавила Амалия, подумав.

Макар и Еремей изумленно переглянулись и сказали, что они ничего такого не помнят. Но один из ребятишек, застенчиво поковыряв в носу, сообщил, что вчера вечером он сидел дома и видел сквозь метель, как по улице проехала какая-то карета. Только она была очень старая и вся обшарпанная. И вообще в другое время он бы не обратил на нее внимания.

– Так-так, – быстро сказала Амалия. – То есть это было до того, как обнаружили тело на пустыре?

– Вроде да, – отвечал местный гаврош. – Я помню, потом бабка прибежала и стала голосить, что раньше у нас только по пьяни дрались, а теперь совсем люди креста не имут – убили человека молодого, и хоть бы что.

– Правда? – спросила Амалия у дворника. – То есть у вас раньше не было убийств, подобных этому?

– Да тихо у нас тут, сударыня, – смущенно отвечал Еремей. – Разве что по пьяни кто подерется. Или муж жену вразумляет…

– Или она его, – добавил огромный Макар и почему-то шумно вздохнул.

«Уж не тебя ли? – подумал Александр. – Однако!»

– А чтоб такое, то есть убили, чтобы обчистить, подобного отродясь не водилось, – продолжал Еремей. – Да и что у нас возьмешь-то, по правде говоря…

– Ну ладно, – сказала Амалия, дала пятак мальчишке, видевшему карету, и два гривенника вместо одного Макару. – Еремей! Отведи-ка меня на пустырь, где его нашли.

– Экая у вас, барыня, работа-то тяжелая, – уважительно сказал Еремей, но спорить не стал.

Так как уже стемнело, он зашел к себе, взял фонарь и повел Амалию с Александром в интересующее их место, расположенное между Фаянсовой и Хрустальной улицами. Потом, когда офицер вспоминал это приключение, ему казалось, что они минут десять продирались сквозь сугробы различной величины, но Амалия словно ничего не замечала.

– Вот, – доложил Еремей и остановился, пыхтя от напряжения.

Амалия огляделась. Где-то жалобно завыла собака, но вскоре умолкла.

– То есть там, – указала Амалия на покосившиеся домишки в сотне шагов от них, – Фаянсовая улица, а поперек идет Хрустальная?

– Так точно, сударыня. Ближе к проспекту – Глазурная, ежели вам угодно знать… И еще Стеклянная.

Амалия повернулась спиной к огням, которые один за другим загорались в домах. Впереди были только ветер и тьма, в которой раскачивались редкие деревья, похожие на озябших драконов.

– А там ничего нет, – объяснил Еремей. – Мы ж на самой окраине… Там, – дворник махнул рукой куда-то в сторону, – железная дорога. Станция Второй Петербург, но от нас до нее ой как далеко…

– Quod erat demonstrandum, – буркнула Амалия.

– Что? – удивился Еремей.

– Ничего. Идем.

Они пошли обратно на Фаянсовую улицу, и под фонарем Амалия достала кошелек. Мелочи в нем больше не оказалось, но она не стала колебаться и дала дворнику полтину.

– Возьми… Не стану говорить, чтобы ты выпил за мое здоровье, лучше купи что-нибудь жене или детям… полезное.

Еремей открыл рот, но тотчас же опомнился и бросился открывать перед Амалией дверцу экипажа.

– Сударыня… ежели что, мы завсегда…

Он кричал еще какие-то бессвязные слова, но Александр не вслушивался в них. Амалия попросила кучера везти их на Невский, и как можно скорее.

– Вы не замерзли? – спросил Александр «корреспондентку».

– Что? – Девушка сняла пенсне и удивленно посмотрела на него. – Ах, это! Нет.

– Вы сказали «что и требовалось доказать», – напомнил Александр латинскую фразу, которую она процитировала. – Вы знали, что Николая Петрова убили в другом месте, перевезли на окраину и оставили там?

– Нет, – покачала головой Амалия, – я не знала. Но подозревала. Промежуток между убийством и обнаружением тела сразу же меня насторожил. Но ведь могло быть и так, что Петрова убили там, где его бы не сразу нашли. Потом, когда я разговаривала с доктором, он сказал, что Петров не ожидал нападения и что его душили сзади. Вроде бы вполне характерно для грабителей, так что я засомневалась и решила все посмотреть на месте. Однако вы сами слышали, что говорили свидетели. И еще эта карета…

Девушка поморщилась. По правде говоря, карета беспокоила ее больше всего – ведь точно такую же старую, не привлекающую внимания карету дядя Казимир видел совсем недавно на Екатерининском канале.

Получается, Петров как-то причастен к убийству императора? Милый юноша, всегда ужинавший дома? А что, почему бы и нет… Жизнь научила Амалию, что человек по природе своей невероятно противоречив. Настолько, что, если вдруг встречаешь цельную личность, это должно вызывать подозрение.

– И что вы намерены предпринять теперь? – поинтересовался Александр. – Пойдете в полицию?

– Сейчас? – усмехнулась Амалия. – Вряд ли они станут сейчас мне помогать. Нет, я собираюсь все сделать сама.

– Каким же образом?

– Навещу друзей Петрова, узнаю, что студент делал в последние дни. Выслушаю сотню подозрений, тысячу сплетен и десять тысяч глупостей, но хоть что-нибудь среди них укажет мне правильный путь. Кроме того, придется еще раз навестить мать Петрова, попытаться разговорить ее. Вот это будет очень непросто, потому что сегодня я не сдержалась. Но меня так разозлил ее поступок… то, что она уничтожила письмо…

Александр поймал себя на мысли, что говорить «разозлил» – не самый лучший тон, потому что приличные люди не злятся или, во всяком случае, если и злятся, то не показывают этого. Бетти бы, наверное, сказала «фраппировал», «изумил» или что-нибудь подобное. Впрочем, Бетти бы никогда не поехала на рабочую окраину, чтобы выяснить подробности, касающиеся пропавшего жениха ее горничной.

– О чем вы думаете? – спросила Амалия.

Барон так растерялся, что почувствовал, как краска бросилась ему в лицо.

Нет, это просто поразительно! Неужели она не понимает, что нельзя задавать подобных вопросов? Вообще нельзя!

– Я думал о своей невесте, – неловко проговорил Александр, дабы не прослыть невежей.

– Ах… – со значением протянула Амалия. – Так ее и вижу: она родовита, из богатой семьи и, конечно же, красавица.

– Вы с ней знакомы? – удивился офицер.

– Ну, конечно же, нет!

И девушка засмеялась. Самолюбивому барону вновь показалось, что она смеется над ним, и невольно Александр обиделся.

– Вряд ли вы достойны чего-то другого, – добавила Амалия, перестав смеяться.

Положительно, она выбивала его из колеи. Причем, начал он подозревать, нарочно, потому что ей явно нравится его дразнить.

– Я ее недостоин, – проворчал он. – К тому же сегодня я имел несчастье огорчить ее.

– О! Вы поссорились?

Александр вспыхнул. Амалия наклонилась к нему.

– Ну так я научу вас, как быстрее всего помириться. У вашей невесты есть лучшая подруга?

– Есть, – нехотя признался Корф. – И что?

– При следующей встрече, – объявила Амалия, – общайтесь только с подругой. И будьте с ней полюбезнее, а на невесту не смотрите. Ручаюсь, она очень быстро вас простит.

– Не вижу связи, – тоном ледяного сфинкса промолвил Александр. – Почему девушка должна простить меня, если я буду любезен с ее подругой?

– Она простит вас, если вы будете любезнее с ее подругой, чем с ней, – уточнила Амалия. – Правда, тут важно не перестараться, потому что иначе она может всерьез с вами поссориться. Просто женщины очень, очень загадочные существа.

И спутница барона вновь беззастенчиво рассмеялась.

– И к тому же хитрые, – не удержался Александр, косясь на нее.

– Нет, нет, об этой маленькой хитрости мне рассказал мой брат, – пояснила Амалия. Облачко набежало на ее лицо. – Впрочем, довольно давно.

Ну конечно, подумал Александр, она оттого и выглядит умнее своих лет, потому что ей довелось уже видеть смерть. Столкнувшись с ней, человек по-иному начинает смотреть на многие вещи. И сам он разве не переменился после того, что случилось с ним вчера?

Амалия вышла возле своего дома, а кучер повез Александра дальше, на Офицерскую. И хотя при расставании молодой человек не дал никаких обещаний и вовсе не обязался помогать Амалии дальше в ее расследовании, у него было такое чувство, словно он бросает ее на произвол судьбы.

Девушка взбежала по лестнице. Звонок, из раскрытой двери наплывает волна тепла… А у Аделаиды Станиславовны, стоящей на пороге, вид озадаченный и радостный одновременно.

– Амалия… там письмо… для Даши. Угадай, от кого оно?

Глава 18

Вавилонские толки

– Россия – держава, не похожая ни на какую иную страну мира. У России свой, особый путь, и этого нельзя отрицать.

– Нет, милостивый государь, Россия – это Европа! Или, по крайней мере, должна быть Европой. Всякий иной путь для нее губителен.

– «Является» и «должна быть» – разные вещи, милостивый государь!

– Господа, господа, о чем вы спорите? Посмотрите на карту, и вам сразу же все станет ясно. Больше половины территории страны приходится на Азию! Вот данный факт точно нельзя отрицать.

– Сударь, если вы собираетесь повторять европейские байки вековой давности, что в России одни дикари и по улицам ходят медведи, то можете не утруждать себя. Сегодня, слава богу, всякий может к нам приехать и убедиться, что мы – вполне цивилизованная страна.

– Да уж, цивилизованная… Особенно после того, что случилось…

– Не надо торопиться с выводами, сударь. Полагаю, все присутствующие считают Францию, к примеру, цивилизованной страной? А ведь Орсини тоже пытался взорвать Наполеона III. Я уж не говорю об их бесконечных революциях и этой… Парижской коммуне, которая у них случилась совсем недавно.

– Нет уж, господа! Лучше жить по-нашему, без всяких, прости господи, революций и прочих пертурбаций.

– Кто бы спорил, дорогой князь! А вы что скажете, Андрей Петрович?

Граф Строганов, который слушал присутствующих, положив руки на набалдашник своей трости, улыбнулся.

– Боюсь, мое мнение вряд ли может быть вам интересно, – сказал он. Однако глаза его блеснули как-то особенно колюче, и князь Гагарин на всякий случай поудобнее устроился в кресле, предвкушая, как его старый знакомый сейчас «отделает» всех этих доморощенных философов.

Поднялся хор нестройных возгласов:

– Андрей Петрович! Господин граф! Право же, нехорошо скрывать свое мнение, когда все уже высказали собственную точку зрения!

– В самом деле, – томно протянула хозяйка, княгиня Гагарина, и, раскрыв веер, стала им обмахиваться.

– Ну что ж, господа, – с притворным смирением начал граф Строганов, – я люблю факты, поэтому, с вашего позволения, начну с них. Итак, что мы имеем? – Он задумчиво прищурился. – Империя Российская располагается на колоссальной, без преувеличения, территории. Спросим себя: является ли эта территория сильной стороной нашей страны? Увы, нет. На севере страшные морозы, на юге пустыни, в обеих столицах снег лежит едва ли не по полгода. Сурова к нам природа, чего уж скрывать! Идем далее: как обстоит дело с нациями, населяющими эти странные, ни на что не похожие территории? И тут мы можем насчитать более ста пятидесяти наций с разными языками, разными религиями и разными обычаями – наций, которые зачастую с трудом уживаются между собою. Как поляки, к примеру, и русские. Но оставим в стороне вечные споры славян и взглянем на историю. Неандертальцев и прочих кроманьонцев я, с вашего позволения, оставлю без внимания, потому что нас интересует то, что ближе. И что же мы имеем? Из девятнадцати веков после Рождества Христова почти десять мы жили без христианства, два века с лишним были колонией татар, если называть вещи своими именами, а в оставшееся время по большей части либо цапались между собой, либо притязали на то, что мы держава всем на зависть, вот только никто почему-то признавать этого не хотел. Я уж не говорю о том, что до недавнего времени Россия являлась страной рабов и рабовладельцев, где владеть другим человеком считалось в порядке вещей. Правда, рабство из деликатности именовалось крепостничеством, но сути дела сие не меняло.

– Андрей Петрович, – довольно сухо вмешался поборник особого пути Российской империи, – мне кажется, я уловил вашу мысль. Вы…

– Дорогой мой! – перебил его граф. – Дорогой друг, я старый ретроград и думаю, что заслужил право говорить то, что хочу. Нет в истории особого пути! И прежде чем гордиться своей непохожестью на других, стоит как следует подумать о том, в чем эта непохожесть выражается. Может быть, в том, что у нас богатая страна, чьи жители уверены в своем завтрашнем дне? Или в том, что наша армия – самая сильная в мире и нам нет нужды считаться ни с чьими интересами, кроме наших? А может быть, в том, что наши литература и искусство задают тон в Европе? Но ведь ничего этого нет! Так в чем же наша непохожесть, а, господа? Уж не в том ли, что если мы толкнем кого-нибудь на улице, то даже не подумаем извиниться? Или же в том, что мы испокон веков думаем одно, говорим другое, делаем третье, и всё, заметьте, совершенно искренне? А может быть, наша отличительная черта в том, что у нас всюду лихоимство, самое неприкрытое воровство и, главное, святая уверенность, что так и должно быть, потому что Россия большая и ее богатств на всех хватит? Чем еще мы можем похвастаться, господа? Тем, что жизнь человека, его человеческое достоинство у нас не стоит ничего? Тем, что наши люди никому и ничему не верят, что у нас нет ни общественного мнения, ни личностей, способных его разбудить, а только более или менее продажные писаки? Что законы у нас издаются, но не выполняются, и это совершенно никого не волнует? – Строганов повернулся к другому спорщику, который утверждал, что путь России должен лежать строго на Запад. – И вы хотите с таким вот багажом прибыть в Европу, где законы уважаются, где человеческая жизнь считается величайшей ценностью, где хаос, проистекающий из всеобщего равнодушия и наплевательства, не подменяет собой порядок? Вы просто смешны, милостивый государь!

– А вам, получается, прямой путь в Азию! – перешел в атаку побагровевший западник.

– Нет, нет, – усмехнулся граф. – Похоже, господа, вы еще не поняли. Мы застряли между Азией и Европой, но мы не Европа и не Азия. Может быть, намерения у нас вполне европейские, но беда в том, что мы можем осуществить их только по-азиатски. Вот в чем и дело! Потому что мы – настоящий Вавилон. Мы обречены вечно строить Вавилонскую башню и вечно доказывать, и историей своей, и свершениями, и климатом, в котором ни один другой народ не смог бы выжить, что невозможное возможно. И наш путь – он не особый вовсе, а вавилонский. Мы скорее займемся выращиванием дынь на морозе, чем станем сажать картошку, а когда мы положим всю жизнь и вырастим-таки дыню, которая нам так была нужна, то даже не станем ее есть. И так, господа, у нас абсолютно везде и во всем! Нам проще выиграть тяжелейшую войну, имея в подчинении голодных и разутых солдат, чем самое легкое сражение, когда у нас все под рукой. Всегда и во всем мы мыслим по-вавилонски, а не по-человечески. Подавай нам грандиозные свершения вроде тех же самых башен и дынь, а о том, чтобы заставить служанку подмести переднюю, мы даже не подумаем – ведь это так низко, так обыкновенно! Куда уж нам опускаться до…

Александр перестал слушать. В сущности, сегодня он пришел к Гагариным вовсе не для того, чтобы выслушивать витийства крестного, а для того, чтобы увидеть невесту. Однако Бетти все еще дулась на него за вчерашнее и, казалось, не склонна была менять гнев на милость. Девушка едва перемолвилась с ним парой слов с тех пор, как он пришел в особняк Гагариных, и Корф уже не знал, что ему сделать, чтобы заслужить ее прощение.

Серж Мещерский с сочувствием покосился на него:

– Бетти сегодня такая странная. Может быть, мне стоит с ней поговорить?

Но Александр отказался. Ему не хотелось, чтобы кто-то третий, пусть даже из самых лучших побуждений, занимался делом, которое касалось только его и невесты.

– Где ты вчера был? – спросил Никита. – Я искал тебя, хотел поздравить.

– С чем? – равнодушно спросил Александр.

– С отпуском. И наградой.

Вернувшись вчера к себе на квартиру, Александр узнал, что высочайшим повелением ему предоставлен внеочередной отпуск – для поправки здоровья, как было указано в бумагах. Кроме того, он получил весьма значительную сумму денег, на которую мог купить не то что квартиру, а и целый дом на Невском. Однако Александр был скромен и решил, что потратит деньги на свадьбу, чтобы Бетти была счастлива. Он знал, что его невеста честолюбива и особенно ценит, когда у нее все гораздо лучше, чем у остальных.

– Правда, где ты был? – повторил Серж.

Но Александр не испытывал ни малейшего желания рассказывать приятелю о странной девушке с американским револьвером в сумочке, которая возила его по всему городу, от военного госпиталя до рабочей окраины, а потому ответил уклончиво:

– Так, гулял.

– Между прочим, я тоже гулял, – проговорил возле него голос, звенящий от скрытого напряжения.

Александр повернулся и увидел Антона Потоцкого. (Как потом рассказывал Серж, Антон был прямо-таки зеленый от ревности.)

– Какое совпадение, – холодно уронил Александр. Предчувствие говорило ему, что упоминанием об одной только прогулки Потоцкий явно не ограничится, и оно его не обмануло.

– A propos[25], что за девица была с тобой в экипаже? – перешел в атаку Антон.

Однако барон Корф слишком хорошо владел собой, чтобы его можно было пронять подобными замечаниями.

– Какая еще девица?

– Которую ты высадил на Невском, – мстительно напомнил Антон. – Уже забыл, Корф?

Сквозь толпу гостей к ним спешила встревоженная Мари Потоцкая.

– Ах, это, – усмехнулся Александр. Болезненная ревность соперника и забавляла его, и самую малость раздражала. – Это была та самая девушка, которая помогала доктору Боткину вытаскивать из меня осколки бомбы. Я предложил ее подвезти.

Как говорил в свое время генерал Тамарин, «если уж тебя приперли к стенке, говори правду… но необязательно всю». Александру не было известно изречение строптивого генерала, однако будем считать, что он пришел к тем же выводам.

– Судя по реакции Антуана, девица была хорошенькая, – посмеиваясь, предположил Никита.

Мари была уже возле них.

– Антуан, ну что такое? – с упреком сказала она брату. – И добавила по-польски: – Барон Корф едва не погиб. Может быть, ты оставишь его в покое?

Александр поймал безразличный взгляд Бетти, которая у камина беседовала с какой-то старухой в бриллиантах. На личике невесты застыло такое выражение, словно она всю жизнь готовилась именно к этому разговору, важнее которого не было ничего на свете, и молодой человек, рассердившись неожиданно, спросил у Мари:

– Вы танцуете, графиня?

Та порозовела и посмотрела на него, словно не веря своим ушам. Прежде он никогда даже не заговаривал с ней о танцах.

– Да, я… Конечно же!

– Позвольте пригласить вас, милая графиня. – И, взяв ее руку, Александр поцеловал некрасивые – толстенькие и короткие – пальчики.

Подняв глаза, он сразу же поймал взгляды окружающих – удивленный Никиты, полный спокойного любопытства Сержа и ошеломленный Потоцкого, который явно не понимал, что происходит. И где-то в глубине зала зажегся еще один взгляд, ради которого, собственно, все и затевалось.

«Если ей угодно дуться, ради бога… – мелькнуло у Александра. – Но я не стану просить у нее прощения. Не за что его просить».

Все балы были отменены по случаю траура, но никто не мог воспретить, к примеру, князю Гагарину пригласить к себе в особняк небольшой оркестр и послушать музыку, в то время как молодые гости сановника изобразят на паркете пару несложных па. Впрочем, князь старался больше для своей дочери, которая обожала танцы, и теперь он с некоторым неудовольствием смотрел на то, как будущий зять идет танцевать с Мари Потоцкой.

И, само собою, возле князя тотчас же материализовалась пышущая негодованием супруга:

– Я тебя предупреждала, Dimitri! Она уже ведет его танцевать! В нашем доме! И он даже не смотрел на Бетти!

– Полно, дорогая, – отвечал князь, хотя сам был слегка встревожен, – молодые люди наверняка поссорились из-за какой-нибудь глупости, и барон решил ее проучить. Иначе не выбрал бы бедную Мари. Она же танцует как слоненок!

– Хорошо, если так, – немного успокоилась княгиня и, размахивая веером, как опахалом, отправилась пытать дочь, какая кошка пробежала между ней и бароном Корфом.

– Ты что-нибудь понимаешь? – внезапно спросил Антон у Никиты. – Я – ничего!

– Я тоже, – отозвался Никита, ухмыляясь, и пошел приглашать на танец барышню Чижову, за которой не водилось никаких достоинств, кроме дяди-министра и двадцати тысяч рублей годового дохода. Что касается внешности, то мадемуазель Чижова более всего смахивала на самовар, у которого отпилили ручки.

Князь Гагарин подошел к графу Строганову, который, разбив наголову всех своих противников, сидел в кресле и спокойно пил оранжад.

– У вас очаровательный дом, князь, – заметил Строганов с обычной своей тонкой улыбкой, которая вроде бы показывала, что в каждую свою фразу он вкладывает какой-то дополнительный смысл и в каждом его высказывании таится второе дно. Однако на сей раз улыбка была всего лишь данью привычке – граф имел в виду ровно то, что сказал.

– Было бы жестоко лишать молодежь удовольствий. – Князь все же почувствовал необходимость оправдаться за это подобие бала. – Последние печальные события… Вы были вчера в соборе? Янышев произнес прекрасную проповедь. Когда он закричал: «Государь не скончался, он убит!» – все зарыдали.

– Я, князь, так устроен, что не доверяю ни слезам толпы, ни ее веселью, – спокойно промолвил сенатор. – Вот слезам вдовы я сочувствую.

– Ах да, бедная женщина, – рассеянно кивнул князь. – Что же теперь с ней будет?

– Насколько я знаю, вряд ли ей позволят остаться в Петербурге, – усмехнулся Строганов. – Полагаю, ей придется уехать.

– Покойный император обошелся с госпожой Нелидовой[26] не в пример любезнее, – не удержался Гагарин. – Он даже разрешил ей остаться во дворце.

– Покойный император был слишком добр, – вздохнул Строганов. – Это его и сгубило.

– Значит, Вавилон не любит доброты? – поддел его хозяин дома.

Сенатор приподнял брови.

– Полно, князь. Когда я в ударе, то докажу что угодно, хоть то, что человек произошел от черепахи. А если говорить серьезно… Основная беда России в том, что никто на самом деле не знает, что она такое. Если вы спросите нашего знаменитого писателя графа Толстого, что такое Россия, он вам скажет одно, какой-нибудь архангельский крестьянин – другое, Катков – третье, западник – четвертое, и каждый будет иметь в виду одну и ту же страну. А ведь все суждения, по правде говоря, исключают друг друга.

– Но вряд ли это мешает нам тут жить, – улыбнулся князь. – Скажите, граф, – хозяин дома оглянулся и понизил голос, – как продвигается расследование?

Андрей Петрович вздохнул и поглядел на свой стакан, словно ища на его дне ответ на вопрос собеседника.

– Продвигается, – с расстановкой промолвил он.

И более не добавил ни слова.

– Уже выяснили, кто они? Что они? – с нетерпением спросил князь.

– Выясняют, – поправил сенатор. – Полагаю, дело окажется обыкновенное. Просто кучка бездельников возомнила себя благодетелями человечества, которое, замечу, вовсе не просило оказывать ему благодеяний. Обычно люди в солдатики играют в детстве, а эти решили поиграть в революционеров и террористов.

Князь нахмурился.

– Я слышал, – буркнул он, – государь заперся в Аничковом дворце и почти не выходит оттуда.

– Что ж, разумная мера предосторожности, – одобрил Строганов. Замолчав, он снял с подноса почтительно приблизившегося лакея еще один стакан оранжада, обронив: – Спасибо, голубчик.

Граф придерживался правила всегда быть вежливым в обращении с прислугой. Впрочем, некоторые находили, что его вежливость отдает убийственным равнодушием, что, однако, ничуть не влияло на то, что везде, где он бывал, графа всегда бросались обслуживать одним из первых и стремились угадать любые его пожелания. Вот и сейчас лакей подошел прежде, чем сенатор сделал ему знак, и машинально хозяин дома отметил это.

– В какое время мы живем, в какое время… – сокрушенно молвил он и покачал головой.

Строганов с прищуром поглядел на него, и прищур его мог значить многое. Но через мгновение черты сенатора разгладились, он улыбнулся.

– В прекрасное время, – объявил он. – Лично я не променял бы его ни на какое другое. – Граф пригубил оранжад. – Полно вам, Дмитрий Иванович. Выкладывайте, в чем дело.

– А… – Князь замялся. – Видите ли, с вами я могу говорить откровенно. Полина Сергеевна… запросила большое приданое. И не то чтобы я был против, но…

Строганов вздохнул. На лице его появилось выражение скуки.

– Дайте ей все, что она просит, – сказал он. – Я заплачу.

– Андрей Петрович! Как вы могли подумать! – вырвалось у Гагарина. – Он и в самом деле хотел всего лишь, чтобы крестный Александра поговорил с его матерью и убедил ее умерить аппетиты.

– Нет, нет, дорогой князь, – отмахнулся сенатор. – Вы должны понимать, что все мое имущество так или иначе достанется крестнику, теперь, когда мой сын… – Граф дернул щекой и не закончил фразу. – К чему какие-то счеты между нами? Когда я умру, Александр и так получит все.

Гагарин остолбенел – однако ж не настолько, чтобы не произвести в уме кое-какие подсчеты. И по подсчетам выходило, что его зять будет непристойно, просто анафемски богат, и не исключено, что он, князь, сумеет при таком раскладе выкупить кое-какие заложенные земли и отреставрировать фамильную усадьбу, не говоря уже о делах менее значительных.

– То есть я могу… – пробормотал он, плохо соображая, что говорит.

Строганов кивнул.

– На днях я перепишу завещание, – уронил граф. – Впрочем, содержание его вам уже известно. Кое-что, конечно, я оставлю слугам, но это даже не капля в море – песчинка.

– Да-да, конечно, – пробормотал хозяин дома. – А ваши родственники? Ведь у вас есть близкие? Они, вероятно… – Князь замялся.

– Обойдусь как-нибудь без них, – ласково промолвил сенатор.

И, поглядев ему в лицо, Гагарин понял, что тот действительно обойдется. «Ай да Сашка! Вот так удача!» – мысленно восхитился князь. Затем извинился перед гостем, попросил чувствовать себя как дома, заверил графа в своей преданности и отправился искать жену, чтобы сообщить ей грандиозную новость.

– Саша – наследник сенатора! – выпалил он ей в ухо.

Брови княгини поползли к линии волос, а веер на мгновение замер в руке. Впрочем, она тотчас же опомнилась и милостиво кивнула Антону, который танцевал с Бетти.

– Ты уверен? – прошептала княгиня, прикрывая веером рот.

– Граф сам мне сказал! – объявил муж, глядя на нее сияющими глазами. – Понимаешь, после того, как умер Лев… А почему Лиза с Антуаном? – забеспокоился Гагарин.

Княгиня произнесла много бессвязных слов, в которых жаловалась на непостоянство молодого поколения, на неблагодарность дочери, на мигрень, на нынешние времена, а также сетовала на родительскую долю. Князь послушно кивал как китайский болванчик. Вздумай он усомниться хотя бы в одном слове супруги, его ждала бы неминуемая гроза с громом и молниями, которые все обрушились бы на его плешивую голову. Соглашаться с княгиней было куда безопаснее.

«Кажется, они сердятся, – подумала Бетти, скользнув взглядом по родителям. – А почему папа такие оживленные? Что-то случилось?»

Лиза почувствовала, как потная ладонь Антуана чуть сильнее сжала ее руку, и поморщилась. Бетти льстило его обожание, но в то же время она находила его любовь глуповатой и pas comme il faut[27]. Впрочем, как известно, если мужчине угодно изображать из себя коврик для вытирания ног, вряд ли женщина станет с ним церемониться. Невольно она покосилась на Александра. Вот уж кто никогда не станет так унижаться!

Потоцкий перехватил ее взгляд.

– И что вы в нем нашли? – умоляюще прошептал Антон. Этот вопрос, который молодой человек задавал в сотый, в тысячный, в миллионный раз, не давал ему покоя. – Не человек, а… какой-то истукан!

А истукан Александр, словно почувствовав, что говорят о нем, внезапно сбился с такта. В зал только что вошла – нет, величаво вплыла – его мать, однако вовсе не от ее появления он вдруг перестал слышать музыку и едва не наступил Мари на ногу.

Барон подумал, что, пока он здесь танцует, говорит и слушает чепуху, где-то на другом конце Петербурга девушке с карими глазами, может быть, угрожает опасность. Подумал, что та, наверное, опять куда-то поехала что-то узнавать, кого-то расспрашивать, играть в следователя, пытаться найти хоть какую-то зацепку. И еще Александр подумал, что, по совести, ему не должно быть до нее никакого дела, у него своя жизнь, у него невеста, обязательства… Но вдруг увидел перед собой вопрошающие глаза Мари – и очнулся.

– Ваша матушка здесь, – сообщила Потоцкая, и молодые люди вышли из круга танцующих.

…Александр с неудовольствием предвидел, что маман не преминет заключить его в объятия, – так и получилось. Ей шел пятый десяток, но она отчаянно молодилась, носила платья по последней моде и в одежде предпочитала светлые, девичьи цвета. Однако вовсе не из-за этого сын так ее не любил – потому что Александр действительно не любил ее, хотя и избегал сам себе признаться в этом. Между ними не было по-настоящему родственных уз, тех, которые создаются не только кровью, но и искренней привязанностью, бескорыстным участием, общностью интересов, наконец. Мать казалась ему чужой и чуждой. Он не ощущал себя ее сыном и иногда мог неделями не вспоминать о ее существовании. Что же до Полины Сергеевны, то у Александра создалось впечатление, что и она с охотой не вспоминала бы о нем годами, если бы не приличия.

А ведь в свете их отношения считали образцовыми – еще бы, мать, несколько увядшая, но все еще эффектная блондинка, и сын, такой похожий на нее и красивый как картинка. Молодой барон Корф видел, что им завидуют, что ими восхищаются, но это оставляло его равнодушным. (И еще, по правде говоря, заставляло не слишком лестно думать об окружающих, если уж их так легко провести.)

И вот мать в шаге от него произносит своим красивым, глубоким голосом какие-то хорошо поставленные французские фразы, шаблонные слова о том, как она волновалась и как рада, что ее дорогой Alexandre почти не пострадал, и, вы знаете, она сидела у его постели, молилась, она…

«Александр ее ненавидит», – с трепетом подумала Мари, видя, как у ее спутника сжались губы.

Но это была вовсе не ненависть – он просто ощущал скуку от всей этой лжи. И ему стало еще более скучно, когда он подтвердил, что да, мать сидела у его изголовья, что не оставляла его своей заботой и что у него нет слов, дабы выразить свою признательность.

– Бедный мой мальчик, ему довелось пережить такое! – воскликнула Полина Сергеевна, обращаясь к присутствующим.

Фраза резанула слух Александра своей театральностью. Однако остальные явно сочли, что все comme il faut и что это возглас, идущий из самого сердца. И ему вдруг неодолимо захотелось уйти. Даже так: бежать.

Александр плохо переносил, когда его переживания выставляли на всеобщее обозрение, а мать, похоже, решила за его счет поправить свое реноме. Она блестела глазами, расточала улыбки, сыпала французскими фразами, и в то же время ее по-женски острый взгляд уже приметил, что Бетти сейчас с другим, а ее сын почему-то с Мари Потоцкой. И тотчас же Антуан был как-то незаметно оттерт, да что там – стерт в порошок и перестал существовать, Мари же была послана с каким-то поручением, которое, разумеется, нельзя было доверить прислуге. Полина Сергеевна взяла сына под одну руку, Бетти – под другую и заговорщически улыбнулась.

– А мне говорили, ты теперь с тростью ходишь, – сказала она Александру, не заметив, что последней этой фразой выдала себя с головой.

Трость Александр оставил в передней – сегодня он чувствовал себя гораздо лучше и решил, что сможет обходиться без нее. Но объяснять все это было совершенно неинтересно, и он, по своему обыкновению, промолчал. Мать поглядела на его лицо и нахмурилась.

– Ты был сегодня у Боткина? Он поменял тебе повязку? Что доктор сказал о твоей руке? Рана не серьезная?

…Александр видел мать вечером первого марта, когда та заехала к нему на несколько минут. Причем послала вперед себя горничную, желая убедиться, что сын не сильно ранен и не шокирует ее своим видом. И он слышал за дверями взволнованный голос матери, казавшийся более высоким, чем обычно: «Вы же знаете, Этьен, что я не выношу вида крови!»

(Этьеном Полина Сергеевна именовала его денщика Степана.)

«А если бы мне раздробило ноги, то не вошла бы?» – подумал тогда Александр и сморщился. Как от физической боли.

– Нет, маман, – ответил он сейчас, – рана не серьезная.

И Полина Сергеевна тотчас же успокоилась.

– Теперь в Петербурге будет не слишком весело. Но откладывать свадьбу на год… мне кажется, это чересчур, – сказала она, обращаясь скорее к Бетти, чем к сыну. – И улыбнулась своей будущей невестке: – Вы еще не думали, куда поедете в свадебное путешествие? Мне кажется, месяцы траура вполне можно будет провести за границей, тем более что Александр получил отпуск.

Бетти вспыхнула и расцвела. Княжна даже не думала о том, что они могут уехать за границу, а ведь действительно так просто – ускользнуть от траура, от черных платьев и кислых лиц, которые неминуемо испортят любые воспоминания о первых месяцах супружеского счастья. И Полина Сергеевна, всегда тонко чувствовавшая момент, приостановилась и вложила руку своенравной глупышки в руку сына. Она прослышала о размолвке влюбленных и потому явилась сама, чтобы их помирить.

– Александр, – умоляюще спросила Бетти, – неужели это возможно?

– Я думаю, да, – отвечал тот со смущенной улыбкой, которая так красила его обычно замкнутое лицо.

Полина Сергеевна с умилением вздохнула и, отлично понимая, что тут лишняя, скользнула прочь. В дверях комнаты к ней подошел граф Строганов.

– Они очаровательны, не правда ли? – заметил сенатор, кивая на молодых людей.

– О, вы известный льстец! – отозвалась баронесса, грозя ему пальчиком.

– И прекрасно подходят друг другу, – задумчиво продолжал граф. – Идеальная пара.

Однако, как показали последующие события, он ошибался.

Глава 19

Трещина

«Все-таки мне не стоило танцевать. Я не настолько еще хорошо чувствую себя, чтобы…» – Мысль Александра оборвалась, едва наметившись.

С просвечивающего голубизной мартовского неба смотрело холодное петербургское солнце. И все-таки это было солнце, и он был рад ему.

«Какой нелепой вышла наша размолвка, хорошо, что все позади…»

Нет, шепнул внутренний голос, нехорошо.

Нехорошо?!!

Вздор!

И все же что-то подспудно мучило его, что-то не давало ему покоя. Будь Александр Корф человеком другого склада, он бы приказал себе забыть – и забыл бы немедленно. Но в том-то и дело, что он привык анализировать свои ощущения и не успокаивался, пока не добирался до причины.

И теперь тоже нашел причину, но та пришлась ему не по душе. Ему казалось, что он никогда до конца не знал Бетти, что между ними всегда оставалось словно тонкое стекло, и от их размолвки по стеклу поползла уродливая трещина. И теперь была видна не только она, но и стекло целиком.

«Надо меньше читать романов… И при чем тут какое-то стекло?» – усмехнулся он про себя, подняв голову, увидел на тротуаре у дома напротив Амалию Тамарину. Девушка переминалась с ноги на ногу, и вид у нее был обиженный. Так, во всяком случае, решил Александр и, не раздумывая, перешел улицу.

– Добрый день!

Ему почудилось, что Амалия вздрогнула.

– Ах, это вы! Ну да, добрый день… иначе его и не назвать, конечно…

«Что еще у нее на уме?» – с некоторым беспокойством подумал Корф.

– Вы что-то ищете? Позвольте помочь вам.

– Не что-то, а кого-то. – Девушка надулась. – Я не могу добиться, чтобы он принял меня. А у меня очень важные сведения.

Ну да, она так и не прекратила играть в следователя, но ее искреннее волнение нравилось Александру. На всякий случай, впрочем, молодой человек все же уточнил, что за «он» имелся в виду.

– Его зовут Адриан Спиридонович Горохов, – объяснила Амалия. – Я должна передать ему письмо.

– От кого?

– Вы не поверите, – усмехнулась девушка. – От Николая Петрова.

Александр посмотрел ей в лицо – и сразу же поверил. Но ему захотелось знать подробности.

– Вчера нам принесли письмо.

– Кто принес?

– Друг убитого, Митя. Помните, мать Николая о нем говорила… Его зовут Дмитрий, а фамилия Звонарев. Оказалось, Николай оставил письмо ему с просьбой передать невесте, если он вдруг исчезнет и не будет подавать о себе вестей хотя бы три дня. Дмитрий сначала пришел по нашему старому адресу, там узнал новый, отправился к нам, и вот…

– Постойте, – встрепенулся Александр. – Но ведь убитый оставил такое же письмо и дома. Так?

– Так.

– Очень странно… – медленно проговорил офицер. – И что было в письме, которое вы получили?

Амалия поморщилась.

– Думаю, то же, что было в том, о котором сказала Настасья Ивановна. Может, не теми же словами, но содержание похоже. Личное, – пояснила она. – А еще в письмо был вложен конверт с указанием передать его Адриану Спиридоновичу Горохову, проживающему по этому адресу. – Девушка вздохнула. – И тогда я совершила некрасивый поступок.

– Вы открыли вложенное письмо, – закончил за нее Александр. – Потому что думали, что оно может иметь отношение к убийству жениха вашей горничной.

– Оно имеет отношение, – отрезала Амалия, которой не понравилось, что чужой человек назвал Дашу горничной, словно та была только служанка, и больше ничего. – И теперь мне нужно срочно передать его Горохову, однако меня не пускают. Я была у него на службе, но меня не приняли. Даже когда я…

– А где служит этот таинственный господин? – поинтересовался Александр.

– В полиции, – ответила Амалия. – Прежде числился по Третьему отделению, но его ведь больше нет, распущено.

Так, так, помыслил Александр, весьма любопытно все складывается. Студент, который учился в одном институте с террористом, исчез за несколько дней до покушения, а теперь оказывается, он еще и письма в полицию писал. Оч-чень любопытно!

А Амалия тем временем решилась на неприкрытый шантаж.

– Если вы проведете меня к Горохову, – внезапно объявила она, – я покажу вам письмо.

Александр насупился:

– Почему вы думаете, что я…

– Я думаю, – ответила Амалия, глядя куда-то поверх его плеча, – что вас оно тоже касается. Я бы даже сказала, непосредственно. Да!

Надо сказать, что Александр терпеть не мог, когда его шантажировали, тем более какими-то туманными тайнами. И сейчас помыслил: надо бы все-таки объяснить барышне Тамариной, что он взрослый мужчина, что с ним не годится так обращаться, и вообще неплохо бы помнить о правилах приличия, которые вообще-то не поощряют ее поведение. Но Амалия в нетерпении стукнула ножкой, обутой в узкий длинноносый сапожок, о тротуар, а в следующее мгновение Александр услышал свой собственный покорный голос:

– Хорошо, давайте попробуем найти этого Горохова.

Тут же заметил, что девушка смотрит на него как на неразумного, но даже не смог обидеться.

– Его не надо искать, – терпеливо растолковала Амалия. – Он уже вернулся со службы и находится дома. Мне надо, чтобы он меня принял!

И хотя сама она считала себя барышней чрезвычайно рассудительной, в последней ее фразе прозвучало столько капризной уверенности избалованного ребенка, что Александр не мог удержаться от легкой улыбки.

Амалия заметила эту улыбку и сердито сверкнула на офицера глазами.

– Он вас примет, слово чести, – пообещал Александр, изо всех сил стараясь сохранить серьезность.

И вместе с Амалией направился к дому.

«Надо будет все-таки ей указать на ее поведение, только так, чтобы не обидеть, – смутно размышлял Александр, когда полная, представительная горничная, выслушав, что к ее хозяину явился барон Корф, попросила их обождать и ушла. – В конце концов, ей больше к лицу играть в куклы, хоть она и взрослая барышня… Понятно, что хочет помочь девушке, дела которой принимает близко к сердцу, но…»

Но тут вернулась горничная и сказала, что хозяин их примет.

В гостиной, обставленной очень просто, даже по-мещански, их ждал невысокий усатый господин в штатской одежде, которая, впрочем, плохо ему шла. Глаза у него были желтые, больные, а вид несколько помятый, словно сегодня его долго разрывали на части, но до конца все-таки не дорвали. Впрочем, манеры обличали в нем человека светского, потому что поклонился он вполне непринужденно, а завидев Амалию, украдкой пригладил волосы, чтобы скрыть плешь на макушке. Когда хозяин дома заговорил, голос у него оказался по-армейски хрипловатый, словно сорванный командами, которые ему приходилось отдавать.

– Адриан Спиридонович Горохов. Э… чем могу служить?

Александр объяснил, что сопровождает барышню Тамарину, у которой есть для него важные сведения. Взгляд у господина сделался затравленный, как будто он только-только надеялся отдохнуть, но даже дома его настигли барон Корф и барышня, явившиеся опять же с самыми раздирательными намерениями.

– Право, я не понимаю… – начал Горохов с неудовольствием.

– Николай Петров, – вмешалась Амалия. – Студент Горного института. Он ведь был вашим осведомителем, не так ли?

Адриан Спиридонович покосился на хорошенькую, взволнованную девушку, на невозмутимое лицо барона Корфа, покорился судьбе и сел – точнее, повалился на стул.

– Гм… – Он побарабанил пальцами по столу, и в его взгляде Александр, который тоже умел читать людей как книги когда хотел, увидел настороженность и желание не выдать больше, чем они могли бы знать сами. – Право же, я затрудняюсь… Такая распространенная фамилия…

– Вам известно, что его убили? – без обиняков спросила Амалия.

Лицо Адриана Спиридоновича помрачнело.

– К сожалению… Подобные происшествия в нашей практике случаются, несмотря на… Он ваш жених? – быстро спросил он.

Александр сделал вид, что не заметил, как Амалия кивнула. Горохов забормотал слова соболезнования, но девушка перебила его.

– Николай Петров оставил письмо для вас. Прошу прощения, что позволила себе его вскрыть. Полагаю, данные, которые в нем указаны, представляют для вас первостепенный интерес.

Она извлекла из сумочки мятый конверт и протянула его Горохову. Поколебавшись, тот взял его.

– Здесь указаны, – продолжала Амалия, – приметы лиц, причастных к цареубийству, и их имена – не все, потому что все Петрову известны не были, к тому же эти господа предпочитали конспирации ради обходиться кличками. Кроме того, в письме содержатся подробные сведения о готовящемся покушении, так что, если бы Петрова не убили… – Облачко набежало на лицо девушки. – Возможно, он помог бы предотвратить то, что случилось, – тихо закончила Амалия.

– Да! – зачем-то горестно уронил Горохов и, развернув письмо, углубился в чтение. По мере того как глаза его скользили вдоль строк, лицо приобретало все более и более сосредоточенное выражение.

Александр едва мог усидеть на месте. Теперь он горько жалел, что не поддался искушению и отказался читать письмо, предназначенное другому. «Что же там такое может быть?» – думал молодой офицер.

– Вы подтверждаете, что Петров был вашим осведомителем? – подала голос Амалия.

Горохов поднял голову.

– Полагаю, из письма это и так ясно, – довольно желчно ответил он.

– Тогда к чему его слова в начале письма, что он пишет вам, несмотря на то, что перестал доверять? – спросила Амалия. – И еще странная фраза, что он все же рассчитывает на вашу порядочность, потому что уже не знает, где враги, а где друзья?

Адриан Спиридонович поморщился.

– Петров узнал, что в полиции у террористов есть свой человек, – буркнул он. – Кое-кто из них хвастался, что у них везде есть свои люди. Обычное вранье, конечно, но Петров заволновался. Не знаю, как он мог подумать, что тем человеком мог быть даже я… Однако подумал, – сердито прибавил Горохов. – И с тех пор перестал приносить мне сведения. Я пытался его образумить…

– Как я поняла из письма, вы даже пригрозили ему, что разоблачите его в глазах террористов, – сухо обронила Амалия.

Усы Горохова дернулись.

– Ну, пригрозил! – сердито сказал он. – А как еще я мог его заставить? Он был, знаете ли, из таких людей, у которых душа нараспашку, то есть производил подобное впечатление… И его не боялись. При нем языки-то хорошо развязывались… И сведения он приносил ценные! Но если вы думаете, что я и впрямь мог… выдать моего агента… Это была бы верная для него смерть!

– Но ведь его и убили, – напомнил Александр. – Не исключено, потому, что его разоблачили. Почему бы не с вашей помощью?

Горохов мрачно посмотрел на него.

– Я месяца три не имел о нем вестей, милостивый государь! А погиб Петров совсем недавно. Захоти я его выдать, зачем мне столько ждать?

Тут было решительно нечего возразить.

– Можете не сомневаться, сударыня, я возьму дело о его убийстве под особый контроль. Смерть молодого человека не останется неотомщенной!

– Боюсь, это его не вернет, – вздохнула Амалия. – А что насчет человека в полиции, который был у террористов? Неужели он существовал только в воображении Николая Петрова?

Адриан Спиридонович заколебался.

– Нам вы можете сказать, – вмешался Александр. – Как вам должно быть известно, я находился рядом с государем, когда все произошло.

И его веское слово оказало свое действие: Горохов перестал колебаться и осторожничать.

– Ну хорошо, – вздохнул он. – Да, у них был свой человек. Но он уже арестован.

«Вот тебе и кучка бездельников! – в смятении подумал Александр. – Даже разведкой в стане врага не преминули обзавестись».

– Он мог знать о Петрове? – быстро спросила Амалия.

Однако Горохов решительно покачал головой:

– Исключено. Своих осведомителей я всегда веду сам и не сообщаю никому их имена. Сами понимаете, осторожность в нашем деле превыше всего.

– Понимаю, – спокойно кивнула Амалия. – Потому что сама состою в особой службе. А те люди, которые перечислены в письме? Что вы можете сказать о них? К примеру, там назван часовой в Зимнем, который сообщал обо всех перемещениях покойного государя. Вы уже нашли его? Потому что, если тот человек еще на свободе, не исключено, что он может попытаться убить нового императора.

Адриан Спиридонович беспокойно шевельнулся.

– Мы его найдем, – пообещал он. – Должен сказать, сударыня, я крайне признателен, что вы принесли письмо ко мне, а не к господину Волынскому. Потому что, хотя мы нашли другое письмо, детали, указанные здесь… – Полицейский запнулся.

– Что значит – нашли другое письмо? – насторожился Александр.

По облачку, которое набежало на лицо Горохова, он догадался, что тот уже жалеет о вырвавшихся у него словах. Но Адриан Спиридонович, очевидно, понял, что отступать некуда, и продолжил:

– Петров успел направить донесение перед смертью. Прямиком в полицию. К сожалению, он не знал, что адресаты поменялись… Чтобы письмо прочитали в первую очередь, надо писать условному адресату, – пояснил Горохов. – А его письмо попало в общую кучу. Чиновник, который читал, оказался нерасторопен, потому что его почтенный возраст… Словом…

Александр взвился с места.

– Вы хотите сказать, – крикнул он, – что этот несчастный написал письмо, где описал все, что случится 1-го числа? Что это письмо было вовремя доставлено в полицию, но из-за какого-то болвана… старого болвана…

Молодого человека душила ярость. Он посмотрел на Амалию, опомнился и, рубанув воздух рукой, сел.

– Я понимаю ваше негодование, – тихим голосом промолвил Горохов, и сейчас как-то особенно стало заметно, что у него под глазами синяки от недосыпания, а лицо бледное от усталости. – Тот чиновник уже уволен.

– Проку-то, что он уволен! – зло выкрикнул Александр.

– Милостивый государь, – вздохнул Горохов, – я никого не оправдываю, но вы должны войти и в наше положение. Ежедневно в полицию приходят груды чудовищной чепухи – жалоб на соседей, кляуз, доносов или просто писем от всяких сумасшедших, которые, к примеру, доводят до нашего сведения, что в деревне Ахинеевка Забытой волости Лиходейского уезда появился антихрист и неплохо бы полиции принять по данному поводу меры. Все это читать… мало кто возьмется, по правде говоря. Тот чиновник виноват лишь в том, что не обратил должного внимания…

Горохов говорил еще что-то, но понял, что посетители его не слушают, и замолчал.

– Это ужасно… – прошептала Амалия. – Просто ужасно! Получается… Николай пытался принять столько мер предосторожности… написал в полицию, оставил письма матери и другу да еще простился так, словно понимал, что может погибнуть… и ничего, ничего… И все зря! – безнадежно закончила она.

– Нет, не зря, – твердо ответил Горохов. – Поверьте мне, не зря. Такие жертвы не проходят бесследно. Вы думаете, наверное, – в его голосе внезапно прорезались простые, человеческие нотки, – что это все слова… Но это не слова. Жизнь складывается из поступков, а Николай Петров совершил очень мужественный поступок. И пошел до конца.

Амалия мрачно посмотрела на собеседника. Глаза ее потухли.

– Сколько человек из тех, что перечислены в письме, вы уже арестовали? – спросила она. – Не берем террориста, который сам погиб, и того, который кинул первую бомбу. – Девушка бросила взгляд на письмо. – «Гениальная голова», как писал Петров, тот, кто сделал эти бомбы, арестован?

– Нет. Но…

– А блондинка, по описанию та, что наблюдала за убийством и, судя по всему, распоряжалась на месте? Она была на канале.

– Мы их ищем, – раздраженно проговорил Горохов. – Ведь так просто все не делается, сударыня!

– Петров написал, что видел у нее дорогое бальное платье, которое она распорядилась продать, – упорно гнула свою линию Амалия. – Когда Николай спросил у молодой женщины, которая занималась у террористов хозяйством, краденое ли платье, та сказала, что его прислала блондинке мать. А еще эта загадочная особа как-то раз упоминула, что ее дядя – камергер двора. Может быть, он тоже замешан?

– Сударыня! – Горохов вытаращил глаза.

– Иначе к чему эти слова Петрова в письме вам, что «нити этого дела, думается мне, тянутся куда дальше, чем мы полагаем, и что тут замешаны не только превратно понятые представления народного счастья и демократии, но и совершенно иные интересы»?

– Послушайте, – уже сердито заговорил Адриан Спиридонович, – я не знаю, зачем говорю вам все это, но… Тот террорист, которого арестовали, – Горохов бросил взгляд на Александра, словно задержание состоялось только благодаря ему, – несовершеннолетний, ему всего девятнадцать[28]. Мальчишке заморочили голову, что он не подлежит наказанию, даже если его схватят… Но когда он увидел, к каким последствиям привел его чудовищный поступок, юношу охватило раскаяние…

«Мерзавец!» – в ожесточении подумал Александр. Само слово «раскаяние» показалось ему неприменимым по отношению к тому, из-за кого погибли люди, включая ни в чем не повинного мальчика. Офицер помыслил еще что-то крайне ругательное, но тут на его руку легла теплая ручка – Амалия, заметив состояние своего спутника, призывала его успокоиться.

– И он изъявил желание рассказать нам все, что знает, – меж тем сообщил Горохов. – С его слов нам стало известно, что дама, которую они называли «блондинкой», похоже, и в самом деле принадлежит к очень уважаемой семье, но давно покинула ее.

– Постойте… – медленно проговорил Александр. – Уж не хотите ли вы сказать, что эта особа является дворянкой?

– Боюсь, что так, – ответил Адриан Спиридонович, выдержав паузу.

И тут Александр окончательно почувствовал, что его век, сойдя с рельсов, потерпел крушение, и время глыбами обвалилось вокруг него, оставив одного в зияющей пустоте. Он-то всегда считал, что мужчина должен быть храбрым, а женщина милосердной, что настоящий дворянин не может идти поперек своей чести и не может способствовать убийству человека, хладнокровному и обдуманному. И вот храбрый студентик с ясной улыбкой бросает в вас бомбу… вот милосердная особа, и, между прочим, дворянка, командует убийством российского самодержца, лично наблюдая, так ли все идет, как она задумала… И в который раз Александр горько пожалел, что не погиб тогда на Екатерининском канале. Ему было противно думать, что он обречен дышать одним воздухом с этими людьми и ходить с ними по одной земле – с людьми, в которых сам он не видел ничего человеческого…

– Следствие ведется, – продолжал Горохов, – и я могу заверить вас, что все, замешанные в деле 1 марта, будут задержаны. Не исключено, что благодаря некоторым деталям, указанным в этом письме, – полицейский посмотрел на конверт, – мы быстрее найдем оставшихся террористов.

– Полагаю, что отыскать особу, чей дядя является камергером двора, – проще простого, – уронила Амалия. – Камергеров не так уж много, в конце концов.

– Если только она не солгала, чтобы прибавить себе весу, – горько отозвался Адриан Спиридонович. – О, сударыня, вы не представляете, что это за народ! В голове самые высокие интересы, на устах самые возвышенные слова, а всех подозревают, никому не верят и готовы лучшего друга прирезать, если он не разделяет их взглядов.

Как во сне Александр увидел, что Амалия поднялась с места, и последовал ее примеру.

– Что касается Николая Петрова… – Горохов замялся. – Я распоряжусь, чтобы его семье выделили пенсию, и прослежу, чтобы она ни в чем не нуждалась. Если бы у него была жена, деньги отошли бы ей, а так, полагаю, их будет получать его мать. Насколько я помню, отец Николая давно умер.

Этой витиеватой речью Адриан Спиридонович хотел дать Амалии понять, что если невеста явилась к нему в расчете на пенсию за убитого агента, то просчиталась. Вот будь она женой, тогда другое дело.

– Я не сомневаюсь, что вы не оставите мать Николая Петрова своей заботой, – спокойно ответила Амалия. – Всего доброго, милостивый государь.

Девушка ушла в сопровождении барона Корфа, а Горохов взял принесенное ему письмо, поглядел на него, на часы, в волнении взъерошил волосы и задумался. Из внутренних покоев показалась жена.

– Адриан, ужин стынет… Сколько можно отрывать тебя, в самом деле! И зачем приходил господин барон?

– Неважно, матушка, неважно, – забурчал Горохов. И возвысил голос. – Катька! Давай-ка мой мундир и скажи Пашке, чтобы кликнул извозчика. Да поживей!

– Адриан, что происходит? – Жена явно встревожилась. – В чем дело? Ты опять уезжаешь? Куда?

– По делу, матушка. А то как же… работа, чтоб ее! Досталась мне, должно быть, за грехи мои тяжкие… Катька! Поторапливайся!

Глава 20

Выстрел

Ступени лестницы Александр преодолел как сомнамбула.

– Что с вами? – удивленно взглянула на спутника Амалия.

Ему не хватало воздуха. И опять, опять стала болеть голова. Амалия отметила, как смертельно побледнело его лицо, как тяжело Александр шел, опираясь на трость, и заволновалась.

– Вам нездоровится, – объявила она. – Давайте я отвезу вас домой.

– Нет, – упрямо выдохнул офицер, – я не хочу.

Ей показалось, что он вот-вот упадет, и девушка поддержала его под руку. Продолжение получилось совсем неожиданным: Александр сжал ее пальцы посмотрел ей в глаза и прошептал:

– Вы… вы – честный человек. Благодарю вас.

По правде говоря, Амалия нечасто слышала такие слова в свой адрес, да и вообще – говорить подобные вещи вслух как-то не принято, но она справедливо рассудила, что вырвавшаяся у молодого человека фраза была связана с какими-то его мучительными мыслями. Отрицать, что ты честный, неловко, подтверждать, что собеседник не ошибся, самонадеянно, и потому Амалия просто улыбнулась. И от ее улыбки у Александра немножко потеплело в груди, и он поймал себя на том, что улыбается ей в ответ.

– А ведь я его подозревал, – признался Корф.

– Кого?

– Студента. Думал, что он может быть причастен к…

– Я тоже подумала, представьте себе, что это вполне вероятно, – заметила Амалия. – Просто я так устроена, что ничему не верю без доказательств.

– Как по-вашему, Петров всерьез полагал, что в убийстве замешан кто-то еще? – спросил Александр. – Кому еще могло быть выгодно, чтобы… – Закончить фразу оказалось выше его сил.

– Да кому угодно, на самом деле, – пожала плечами Амалия. – Англичанам, к примеру. Или немцам. Или, – облачко набежало на лицо девушки, – хотя бы полякам.

Александр не стал развивать эту тему. Вместо этого спросил:

– И что вы собираетесь предпринять теперь?

– Я думаю, – ответила Амалия просто. – Если Николай Петров был настолько предусмотрителен, что послал письмо в полицию и оставил еще как минимум два послания для страховки… Может быть, он оставил что-то еще?

– Что же?

– Да хотя бы дневник. Чтобы понять, кто его убил, мне надо знать перемещения молодого человека в последние дни. Если студент вел дневник…

«Верно, – подумал Александр, – дневник. Что тут особенного? Многие ведут дневники, в самом деле. Или вели?..»

– Ну вот, вы опять побледнели, – отметила Амалия, пристально наблюдая за ним.

– Нет, это не то, – упрямо проговорил Александр. – Просто вы заговорили о дневнике, и я кое-что вспомнил.

– Что именно?

– Один мой друг недавно умер, – пояснил Александр. – И я нашел его дневник. Он там писал… – Корф сделал над собой усилие, – писал ужасные вещи. Обо мне, о наших знакомых, о своем отце. А я считал его своим другом. Я думал, мы друзья… – Его голос дрогнул.

– Мне кажется, я знаю, о ком вы говорите, – сказала Амалия.

Александр хотел возразить, что она не знала Льва Строганова, но девушка продолжала:

– Это, наверное, был человек глубоко несчастный. Есть, знаете, такие люди, которым плохо, но они никогда не станут в том признаваться. Им проще чернить все, что они видят, записывать какие-то сплетни, злословить… Внешне они могут казаться всем довольны, могут даже блистать в свете, но это ничего не значит. Если тот человек ни о ком не написал доброго слова, можете быть уверены: он был очень несчастен. Его можно только пожалеть.

Александр растерялся. Потому что никогда еще не думал о Льве под таким углом, потому что совершенно не знал эту его сторону. И впервые задал себе вопрос: был ли тот действительно несчастен – или Амалия Тамарина просто слишком добра?

Во всяком случае, хорошо уже то, что он вспомнил о дневнике Льва, о котором из-за последних событий совершенно забыл. «Сегодня же, – решил Александр, – я вернусь домой и уничтожу его».

– Я все-таки полагаю, что мой друг… кого я считал своим другом… не был несчастен, – с сомнением сказал молодой человек. – Блестящий офицер, из богатой семьи…

Амалия едва заметно поморщилась.

– Я о душе говорю, а не о том, сколько у него было денег, – тихо сказала она.

Положительно, у нее был талант ставить его в тупик, поэтому барон счел за благо умолкнуть. И только через несколько шагов спросил:

– Куда мы идем?

– Не знаю, – призналась Амалия. – Я все же думаю, что вам надо вернуться к себе, а я поеду к Настасье Ивановне.

– Я с вами, – тотчас же вызвался Александр и остановил извозчика.

Голова у него почти перестала болеть. Он понял, что Амалия хочет отыскать дневник студента, и поэтому даже не стал возражать, когда ему предложили следующий план.

– Мы объявим ей о пенсии, которую обещал Горохов, и скажем, что взамен надо предоставить все бумаги Николая. Будем надеяться, дневник среди них. Он сильно облегчил бы мою задачу, – прибавила Амалия.

Однако, когда они подъехали к лавке, ее окна и окна наверху не светились.

– Может быть, хозяйка ушла в гости? – предположил Александр. – Или уже уснула?

– Может быть, – с сомнением отозвалась Амалия. – Девятый час уже. Хотя…

Молодые люди обошли лавку и постучали в знакомую дверь. Из-за нее раздалось мяуканье, но больше никаких звуков не последовало.

– А я и не знал, что у них есть кошка, – удивился Александр.

– Конечно, есть, – подтвердила Амалия. И в ответ на удивленный взгляд спутника пояснила: – В прошлый раз я видела блюдечко с молоком в углу.

Ее ответ наполнил Александра умилением. Она была такая умненькая, такая милая, такая правильная. И к тому же с ней совсем не было скучно.

– Дверь открыта, – внезапно сказала Амалия.

– Не может быть! – вырвалось у офицера.

Амалия толкнула створку, и та подалась. Петли издали звук, похожий на сладкий зевок. По прихожей с озабоченным видом сновала бело-рыжая кошечка. Завидев людей, она мяукнула и ускользнула в дверь, которая вела в комнаты.

– Может быть, служанка вышла? – предположил Александр. – Настасья Ивановна! Настасья Ивановна!

В ответ где-то закашляли часы, пробили четверть и умолкли.

Чувствуя, как у нее взмокли виски, Амалия двинулась к гостиной. Половицы скрипели под ее шагами. Еще шаг, другой, дверь гостиной приоткрыта – и…

Свет от уличного фонаря проникал в окно и, повторяя искаженные очертания рамы, падал вниз неровным прямоугольником. Острый взгляд Амалии сразу же выхватил в этой полосе света свешивающуюся с кресла неподвижную руку. Вокруг тела металась испуганная кошка.

– Мяу!

Александр подошел, посмотрел поверх плеча Амалии, хотел что-то сказать – может быть, удержать ее, чтобы не ходила туда, – но его спутница уже решительно толкнула дверь и вошла. Она наступила на какие-то листы и только теперь заметила, что все ящики стола и комода выдвинуты, все бумаги высыпаны из них, словно здесь кто-то что-то долго и отчаянно искал.

– Зажгите свет, – велела Амалия, стаскивая перчатки. – Только осторожно.

И когда свет зажегся, прежде всего подошла и посмотрела на полосы на шее убитой хозяйки.

– Надо искать дневник, – проговорила девушка. – Заодно неплохо бы проверить, на месте ли деньги.

– Думаете, это ограбление? Может быть, Настасью Ивановну ограбила служанка? – выдвинул версию Александр.

– Нет, – ответила Амалия. Кошка подошла и потерлась о ее платье. – Ее задушили, точно так же, как и ее сына. Если я права, денег на месте не окажется. Ведь серебряные часы ее сына тоже исчезли.

– Для отвода глаз, – усмехнулся Александр. – Думаете, убийцы искали дневник?

– Меня бы это не удивило. Но вот что странно… – Амалия умолкла. – Женщина сидит в точности так, как сидела вчера, когда мы приходили к ней. Неужели…

– Наверное, кто-то пришел сразу после нас, – предположил Александр, беря в руки пачку счетов и старых писем.

Амалия принялась помогать ему. Вдвоем они пролистали все бумаги в гостиной и перешли в соседнюю комнату, где обнаружили труп служанки. Очевидно, та, более крепкая физически, чем хозяйка, пыталась защищаться, потому что часть мебели в комнате была опрокинута.

– А ее зарезали, – мрачно констатировал Александр.

– Да, – откликнулась Амалия. – Судя по всему, задушить себя она не дала.

Молодые люди осмотрели комнату, очевидно, бывшую спальней хозяйки, затем перешли в следующую – судя по всему, принадлежавшую сыну. Здесь неизвестные искали еще более упорно, чем в остальных комнатах. Учебники были сброшены с полок, а у некоторых оторваны обложки. Конспекты лекций изодраны, газеты, которые, вероятно, читал несчастный молодой человек, разбросаны по полу…

– Похоже, тут все перевернули, – подал голос Александр.

– Да, – рассеянно подтвердила Амалия, глядя на разбитую рамку на полу. В нее была вставлена фотография Даши, которая улыбалась во весь рот, счастливая, как никогда. Амалия подняла рамку, стряхнула осколки стекла и вытащила фотографию, надеясь, что та даст ей какую-нибудь зацепку. Но ничего подобного – всего лишь снимок, подаренный девушкой влюбленному в нее молодому человеку. Судя по всему, у него это действительно было не просто увлечение, потому что он спрятал под фотографией Даши свою собственную.

– А денег нигде нет, – подал голос Александр.

– Нет, – рассеянно подтвердила Амалия, села на стул и задумалась. – Знаете что, посмотрите пока в других комнатах и в лавке. Мне надо кое-что понять.

Александр не стал возражать и вышел.

Амалия посмотрела на фотографию Даши, которую держала в руке. Скрипнула дверь, девушка напряглась – но вошла всего лишь бело-рыжая кошечка и, стоя у двери, умоляюще поглядела на незваную гостью.

«Если убийцы нашли дневник, все бесполезно… – размышляла Амалия, – а если нет… Интересно, кто же пришел вчера после нас?»

Убрав обе фотографии в сумку (ей не хотелось, чтобы портрет Даши попал на глаза полиции, а фото Николая еще могло ей пригодиться), она вновь стала перебирать и ощупывать каждый предмет. И когда осматривала один из двух чернильных приборов, стоящих на столе, обратила внимание, что в нем нет чернил.

Заглянув внутрь, Амалия увидела, что там что-то блестит, и не без труда извлекла наружу ключ. Самый обыкновенный с виду ключ от неизвестного замка – но девушка воспрянула духом. Ай да Николай… На самом видном месте! И ведь никто, никто не догадался бы туда заглянуть!

Амалия спрятала ключ и еще раз осмотрела комнату, но больше ничего интересного не обнаружила. Вскоре вернулся Александр.

– Деньги из лавки пропали, – сообщил он. – Дневника я не нашел. Очевидно, если он и был, то, судя по тому, что в комнатах все вверх дном, его унесли.

Корф и сам не заметил, что стал выражаться точь-в-точь как Амалия – этакими взвешенными, логически закругленными фразами.

– Вы ничего не нашли? – спросил он.

Амалия горестно покачала головой и вздохнула:

– Ничего.

Кошка, отлично видевшая, как белокурая барышня чуть нос себе не прищемила, когда и так, и эдак пыталась залезть в чернильницу с завинчивающейся крышкой, протестующе мяукнула. Александр наклонился и взял ее на руки.

– Жалко зверя, пропадет…

По правде говоря, офицер не слишком любил кошек, но ему очень хотелось показаться в глазах Амалии галантным рыцарем. Животное прижалось к нему и блаженно сощурило свои медовые глаза.

– Да, пожалуй, кошку надо забрать, – нерешительно сказала Амалия.

– А полиция?

– Что?

– Мы ведь вызовем полицию?

И тут храбрая барышня Тамарина как-то сконфузилась, забормотала, что тогда ей будут задавать вопросы… а она не в настроении отвечать… ее семья только переехала, у них такой строгий дом… И если к ней начнут ходить полицейские, да еще по поводу двойного убийства, не исключено, что семье придется искать другую квартиру… На самом же деле Амалия хотела как можно скорее заняться таинственным ключом и не желала, чтобы ей мешали. Хотя, конечно, ей было немножко стыдно лгать своему спутнику.

Александр не стал настаивать.

– По правде говоря, я и сам не слишком расположен общаться с полицией сегодня, – признался он. – К тому же уже поздно.

Молодые люди потушили свет, затворили дверь и вышли. Однако, прежде чем удалиться окончательно, Амалия заглянула к дворнику, довела до его сведения, что они стучали к Петровой, но им не открыли, и спросила, не уезжала ли хозяйка вчера куда-нибудь.

– Нет, не уезжала, – отвечал дворник.

– А может быть, к ней кто-нибудь приходил?

– Да, окромя вас, никого и не было, – подумав, сообщил дворник. – Ну и народ в лавку заходил, конечно. Дамы разные, пара господ…

За свою откровенность он получил гривенник (серебряный) и улыбку Амалии (бесценную). Как и все практические люди, мужчина оценил совсем не то, что надо, и при виде монеты довольно осклабился.

– Сударыня! Век готов служить… Ей-богу!

Александр с кошкой ждал Амалию неподалеку – как она объяснила, чтобы дворник не заинтересовался, почему чужой человек уносит кошку, принадлежащую Настасье Ивановне. И Александру отчего-то очень понравилось, что его спутница стремится предусмотреть любые мелочи.

– Вы позаботитесь о ней? – спросила девушка, кивая на кошку.

Офицер заверил, что сделает все от него зависящее и даже больше, и они взяли извозчика. И как-то до обидного быстро тот довез их до Невского проспекта, хотя Александр был вовсе не прочь, чтобы путешествие затянулось.

Вскоре он был уже на Офицерской. Прижимая раненой рукой кошку, а в здоровой неся трость, направился к себе – и, как назло, у дома столкнулся с товарищами.

– А мы тебя искали! – воскликнул Серж.

– Думали, куда ты пропал… – подхватил Никита. – Откуда кошка? Надо же, какая рыжая!

Молодой человек хотел потрепать ее по голове, но та отвернулась, всем видом выражая свое кошачье презрение.

– У тебя же рука болит, – забеспокоился Серж. – Помочь?

– Нет, – ответил Александр, отчего-то улыбаясь. – И рука у меня почти уже не болит. А впрочем, спасибо за заботу.

Он выслушал предложение Никиты ехать с ними «к балеринкам» поразвлечься, тем более что скоро женится и надо же хорошенько оторваться напоследок, – но ответил вежливым отказом, сославшись на то, что неважно себя чувствует.

– Ты же говорил, у тебя ничего уже не болит, – поддел его Никита. – Ну, Корф! Ну, человек!

– Выпейте там за меня, – ответил Александр, удаляясь.

Степки дома не оказалось. «Наверное, опять побежал к своей зазнобе», – подумал барон и поморщился. Открыл дверь своим ключом, вошел и…

– Мяу! – сердито сказала кошка в темноте.

От неожиданности офицер дернулся, и в следующее мгновение раздался выстрел.

Глава 21

Сильные мира сего

Пуля скользнула по волосам Александра и ушла в стену. Какая-то тень метнулась во мраке, опрокинув стул, и бросилась в окно.

– Стой… Стой! – закричал молодой человек, все еще не веря, что это происходит с ним самим, наяву и в собственной его квартире. – Стой, каналья!

Барон подбежал к окну. Всего лишь второй этаж… Но Александр был не в том состоянии, чтобы с легкостью выскакивать в окна. Убийца же мчался с фантастической быстротой, миг – и в конце переулка был виден уже только его силуэт. Схватив револьвер, Александр кинулся в дверь.

Внизу он налетел на Сержа и Никиту, которые услышали выстрел и прибежали узнать, что случилось.

– Корф, в чем дело?

– Он стрелял в меня! – крикнул Александр. – Он пытался убить меня!

– Кто? – пролепетал Серж. – Террорист?

– Не знаю! Я не видел его лица!

Втроем они кинулись по следу стрелявшего, но, конечно, никого не догнали. Человек, который пытался убить Александра, уже давно затерялся в лабиринте петербургских улиц.

– Надо что-то делать, – объявил Серж. – Но идти в полицию…

Мещерский не договорил. Среди аристократии полиция пользовалась единодушным презрением, и обращаться туда считалось ниже собственного достоинства.

– Мы можем сказать старику, – вмешался Никита. – Старик знает, что делать.

Стариком они звали между собой командира своего полка.

– Да, это будет лучше всего, – с облегчением согласился Серж.

И завертелась карусель. Дали знать Старику, тот взвился на дыбы, подключил свои связи, вытащил из постели лучшего следователя, который только собрался вздремнуть, и повез его к Корфу, а по пути захватил и доктора – на тот случай, если барон был ранен. Доктор осмотрел молодого человека, покачал головой, уронил, что дюймом ниже – и все, и еще упомянул что-то о везении. Старик – князь, весь в медалях за боевые действия везде, где Российская империя воевала в последние лет сорок, – топал ногами, тряс седой бородой, брызгал слюной и ругался.

– Черт знает что! Нигилисты! Прохвосты, мать их за ноги!

Вернулся Степка и был немедленно обруган сначала Стариком за то, что пропадал невесть где, затем Никитой – просто так, чтобы поддержать начальство, и напоследок следователем, на чьи бумаги денщик едва не уронил чай. Часы пробили час ночи. Следователь записал показания, прилежно скрипя пером, осмотрел окно, в которое выпрыгнул неизвестный злоумышленник, изучил дверной замок, обошел вокруг дома, потоптался в переулке, вернулся и снова потребовал чай.

– Ну, что? – набросился на него Старик.

– Странно не то, как злоумышленник вышел, а то, как вошел сюда, – объяснил следователь и строго посмотрел на Степку. – Послушай, любезный, ты дверь-то запер, когда уходил?

Степка заморгал, стал клясться и божиться, что он никогда…

– Или же у него был ключ, – добавил следователь, дуя на горячий чай, – потому что надо быть Понсон дю Террайлем[29], чтобы вообразить, будто некто смог бы на морозе каким-то образом забраться по стене к вам в окно, господин барон.

Александр нахмурился. Он вспомнил, что иногда давал товарищам ключ для романтических свиданий, когда находился на дежурстве и квартира была не нужна ему самому. Однако нелепо было бы думать, что Лев, Никита или Серж могли иметь какое-то отношение к ночному нападению – по той простой причине, что Льва уже не было в живых, а двое остальных находились снаружи, когда в него стреляли.

– Советую вам прежде всего сменить замки, – продолжал следователь, – и не выходить без надобности из дому. Просто дружеский совет, поверьте. Возможно, кто-то охотится за вашей семьей, потому что в свете того, что случилось с вашей матушкой сегодня…

Александр похолодел. И спросил хриплым, чужим голосом:

– Что с ней произошло?

– А вы еще не знаете? – удивился следователь. – Впрочем, это же случилось всего несколько часов назад… Ее ограбили. Кто-то украл несколько драгоценностей из ее особняка и, насколько я понял, фамильные бумаги. Госпожа баронесса была так расстроена… И плакала, – добавил следователь словно про себя.

На душе у Александра сделалось совсем скверно. Сын никогда еще не видел мать плачущей. Наверное, она была очень привязана к тем безделушкам. И молодой человек дал себе слово, что завтра же нанесет ей визит.

Наконец все удалились. Последним ушел Серж – он замешкался, чтобы предложить Александру перебраться, пока творятся все эти странности, в особняк его отца. Однако Корф, поблагодарив друга, ответил категорическим отказом.

– Ну, как знаешь, – вздохнул Мещерский.

Кошка уже устроилась в самом удобном кресле и безмятежно посапывала, свернувшись калачиком. Степка, который затворял дверь за князем, вошел и стал переминаться с ноги на ногу.

– А дверь я запер, – пробубнил денщик. – Только бы напраслину на людей возводить…

– Что ты говоришь? – спросил Александр.

– Я говорю, что дверь-то запер, когда уходил, – объяснил Степан. – Зря их благородие мне не поверили.

– Замки надо будет сменить, – буркнул Александр. – И разбитое стекло.

Он посмотрел на кошку, которая очень вовремя почуяла во тьме чужака. Расскажи кому, что мяуканье спасло ему жизнь, – не поверят же. Куда проще все списывать на везение, как тот доктор с хмурым лицом.

Тяжело ступая, барон удалился к себе в спальню и, вспомнив кое-что, открыл запертый ящик стола, в котором лежал дневник его друга. Тут же, не поверив своим глазам, поспешно открыл другой ящик, третий, стал рыться в бумагах… Все было напрасно.

Дневник Льва Строганова исчез.

Пока Александр Корф в своей квартире на Офицерской улице припоминал самые энергичные из известных ему слов и ломал голову, кому мог понадобиться дневник несчастного Льва, одинокая карета проехала по петербургским улицам к Невскому проспекту, а точнее – к расположенному там Аничкову дворцу, и остановилась. Дворец цесаревича, всего несколько дней назад сделавшегося императором, был окружен усиленными нарядами часовых, и во многих окнах, несмотря на позднее время, горел свет.

В одном из кабинетов за массивными дубовыми дверями сидел сам Александр III и, морщась, читал очередной отчет графа Лорис-Меликова[30] о том, как продвигается следствие по делу о цареубийстве. Рот Александра подергивался, под глазами лежали черные тени. Изредка он поднимал голову и смотрел на часы напротив, чей маятник со стуком ходил туда-сюда. Это были легкомысленные, может быть, даже глуповатые часы, украшенные позолоченными амурчиками и психеями, но вид их отчего-то успокаивал императора, он вселял надежду посреди тех тревог, что одолевали его в страшные последние дни.

Для понимания характера Александра стоит сказать несколько слов особо. Александр не был старшим сыном в императорской семье. Престол должен был отойти к его старшему брату Николаю, юноше красивому, умному, образованному, в котором все, знавшие его, предчувствовали образцового правителя. В противоположность ему Александр был неуклюж, походил на медведя и, что гораздо хуже, не обнаруживал решительно никаких талантов. Он был упорен, но не слишком умен, не хватал звезд с неба и вообще не блистал ни в какой области. Когда Николай умер от костного туберкулеза (поговаривали, что болезнь развилась у него после одного из шуточных единоборств с братом), большинство придворных восприняли перемену наследника как трагедию. Александр казался совершенно не подготовленным к той роли, которую ему отвела судьба.

И теперь, уже взрослым человеком тридцати семи лет от роду, он унаследовал престол, залитый кровью его отца. Пробегая глазами строчки отчета, новый император думал сейчас о том, желала ли его судьба возвысить – или наказать, сделав царем. А еще он задавал себе вопрос, не предпочел бы он себе и детям совсем иной, менее известной участи. Страна, которой он призван был управлять, не внушала ему ни капли доверия.

Недалеко от императора в широком кресле сидел граф Строганов и ждал, когда государь закончит чтение. Александр позвал к себе сенатора, чтобы посоветоваться с ним по чрезвычайно важному делу, которому он придавал первостепенное значение. Строганова государь знал давно и понимал, несмотря на его образ жизни в прошлом, что на него можно положиться. В другом кресле расположился генерал Багратионов, который доставил отчет Лорис-Меликова. Багратионов хотел сразу же после этого удалиться, но царь попросил его остаться.

– Н-да… – буркнул наконец Александр и, сложив отчет, бросил его на стол. – Значит, вы нашли квартиру, на которой делали бомбы? – На его скулах ходуном заходили желваки, он хотел добавить что-то резкое, но сдержался.

– Да, – ответил Багратионов. – Хозяйка квартиры арестована, мужчина, живший с нею вместе, покончил с собой. Квартира на Тележной улице, дом номер…

– Я читал, – оборвал его Александр. – Затем за квартирой установили секретное наблюдение и задержали молодца, который туда явился. Что ж ваши люди были так нерасторопны, что дали ему открыть стрельбу из револьвера? Шесть пуль выпустил! А если бы он всех поубивал, что тогда? – сердито спросил император у психеи на часах.

– Не поубивал бы, государь, – почтительно, однако же с легкой улыбкой возразил Багратионов. – Револьвер был тульский.

Про дешевые тульские револьверы ходила поговорка: «Вот уж оружие! Захочешь застрелить неверную жену – попадешь себе в лопатку».

– А! Гм, ну тогда…

Александр кашлянул, попытался принять строгий вид, но не выдержал и рассмеялся. Смех, впрочем, получился нервный, однако император почувствовал некоторое облегчение.

– Квартиру, как я понял, нашли благодаря показаниям этого… выжившего бомбометателя? – отрывисто бросил он.

– Да, государь. Сначала-то юноша запирался, он-де несовершеннолетний, не подлежит наказанию и ничего не скажет. Но Адриан Спиридонович ему быстро разъяснил, что его действия подпадают под определение «государственный преступник», а это уже другая статья, и пощады там не жди. Тогда студент сбавил тон. В девятнадцать лет умирать не хочется, сами понимаете… Ну и Адриан Спиридонович ему папироску предложил, заговорил как с заблудшим дитем…

Как видим, версия генерала Багратионова существенно отличалась от того, что сам Адриан Спиридонович Горохов рассказал Амалии. Судя по всему, никакого раскаяния террорист вовсе не испытывал.

– Помилование, верно, посулил, – усмехнулся до того молчавший сенатор.

– Разве что забывшись, я полагаю, – отвечал Багратионов с тонкой улыбкой. – Не в его власти решать подобное, Андрей Петрович.

– А если бы террорист молчал? – бросил император. – Что тогда? Как бы вы вышли на его сообщников?

Багратионов вздохнул.

– Некая дама из особой службы доставила нам сегодня сообщение от осведомителя, – сказал он. – По нему мы бы все равно их нашли.

– Что за дама? – буркнул Александр. – И почему осведомитель не смог явиться сам? Чего испугался?

– Он не в том состоянии, чтобы бояться, государь, – спокойно ответил Багратионов. – Его убили.

Император насупился.

– Если дама из особой службы, то почему принесла сообщение вам, а не Волынскому? – допытывался он.

– Я полагаю, нелишне будет задать сей вопрос ему самому, ваше величество, – мягко отозвался Багратионов. – Особенно в свете данного письма…

В сущности, он приберегал этот удар для другого раза, но сейчас случай представился уж больно подходящий. Багратионов вытащил из кармана мятое письмо с адресом, написанным по-французски, и положил его на стол перед Александром.

– Донесение от парижского агента о готовящемся покушении на вашего отца, – пояснил Багратионов спокойно. – Господин Волынский прочитал его, скомкал и бросил в мусор, где я впоследствии его и нашел.

Александр, не отрываясь, смотрел на говорящего.

– И еще. Дама, которую я упоминал, дважды была у господина Волынского. Один раз – чтобы рассказать о свидетеле покушения, предоставившем чрезвычайно ценные сведения, другой – по поводу письма осведомителя. Оба раза господин Волынский… – тут Багратионов сделал крохотную, но, однако же, весьма эффектную фразу, – не проявил интереса.

– Действительный тайный советник Волынский, – доложил появившийся в дверях лакей.

И Багратионов развалился в кресле, ожидая, чем закончится маленькая партия, в ходе которой он, не сказав ни слова лжи, представил Волынского нерадивым, скверным слугой и вообще личностью, недостойной занимать то место, на котором она сидит.

Несмотря на военное звание, Багратионов не любил армию вообще и военных в частности, считая их прямолинейными и туповатыми. Куда больше его манила особая служба с ее хитросплетениями, где один удачно проведенный маневр мог обеспечить будущее Европы на много лет вперед. Но честолюбивому Багратионову вовсе не улыбалось мыкаться всю жизнь рядовым сотрудником. Генерал метил куда выше.

– А, здравствуй, Петр Еремеевич, – сказал император только что вошедшему советнику. Милостиво улыбнулся, однако же письмо развернул, быстро прочитал его и положил на стол поверх отчета Лорис-Меликова.

– Что-то вы подзадержались, Петр Еремеевич, – заметил сенатор, поглядев на часы.

– Это из-за охраны – герб на карете в темноте не разглядели, – отозвался Волынский. – Но я не в обиде. Лучше перестараться, чем плохо стараться. – И он насмешливо покосился на Багратионова, которого недолюбливал. – Когда ваше величество намерены перебраться в Зимний?

Даже если бы Волынский сделал это нарочно, он не смог бы найти более неудачного вопроса. Александр вздрогнул и переменился в лице.

– В Зимний я не поеду, – отрубил император. – Ни за что!

– Но ведь вы не можете оставаться в Аничковом, – заметил Волынский, удивленный горячностью государя.

– Почему не могу? – огрызнулся Александр. – Я тут у себя дома!

Из-за старости Петр Еремеевич перестал чувствовать некоторые нюансы, иначе он вообще не завел бы разговор на эту тему. Конечно, Зимний дворец является резиденцией царствующего императора и его семьи, но как, как Александр может переезжать туда, где в кабинете еще лежит тело убитого отца, которое готовят к похоронам, туда, где по комнатам бродит безутешная вдова – почти обезумевшая, несчастная женщина, как бы сам он к ней ни относился? И царь повторил:

– Я не поеду в Зимний! По крайней мере, сейчас.

Граф Строганов шевельнулся.

– Это вполне разумно, – одобрил он. – Мы не можем утверждать, что следующей целью террористов не является особа вашего величества. Так, генерал?

Багратионов важно кивнул. И добавил:

– Поэтому никакие меры безопасности не будут излишними. Может быть, вашему величеству лучше пока вообще покинуть Петербург?

Александр подскочил на месте.

– Что? Уехать из столицы? Из столицы своей страны? Что же дальше? Может, мне вообще уехать за границу? Отречься и бежать? Как последнему трусу?

Император явно не владел собой. Он вскочил на ноги, его лицо кривилось, борода дергалась, изо рта вылетали брызги слюны.

– Вашему величеству стоит подумать не только о себе, – сказал свое веское слово сенатор, – но и о ваших детях. Если с вами что-то случится, им придется крайне тяжело. Крайне, – подчеркнул граф.

Теперь Александр походил на шар, из которого выпустили воздух. Покачнувшись, он медленно опустился в кресло.

– Я полагаю, что резиденция в Царском Селе… – начал Багратионов.

– Нет, – перебил его Строганов. – Гатчина. Этот замок похож на крепость, там есть рвы и сторожевые башни. Полагаю, в Гатчине вы будете в безопасности.

Александр содрогнулся. Гатчина, построенная Павлом, вновь наводила на мысли об убитых царях.

– А вы что скажете, Петр Еремеевич? – спросил у Волынского.

– Россия не должна потерять двух государей в течение года, – отвечал тот. – Полагаю, вы должны поберечься, государь. Ибо осторожность не есть трусость, а всего лишь признак хладнокровия.

И снова тайный советник резонерствовал не к месту – потому что теперь Александр отчетливо понял, что именно боится. И боялся он не за себя и даже не за власть, а за свою семью и больше всего – за маленьких детей.

– Нет, – отрезал император, – я никуда не поеду. Черт возьми, я турецких пуль не боялся! А теперь мне бегать… от шайки революционеров? Черт знает что!

Однако граф Строганов, хорошо знавший императора, взглядом успокоил присутствующих. Александр знает, отлично понимает, что они правы. Ничего страшного: поломается и согласится, никуда не денется. Петербургу доверять нельзя.

– А впрочем, – добавил император, – я позвал вас сюда вовсе не за тем. Надо решить, что делать с этими… с этими мерзавцами.

– Вы разумеете участников покушения, государь? – подал голос Волынский. – Дело, мне кажется, совершенно ясное. Для таких вещей есть военно-окружной суд, который вынесет приговор за сутки.

– Боюсь, Петр Еремеевич, вы не понимаете. – Теперь Багратионов решил открыто атаковать своего противника. – Суд над цареубийцами есть дело не простое, а государственное. Второпях такие вещи не делаются.

– Прекрасно, – с величайшей язвительностью согласился Волынский. – Так давайте устроим открытое слушание, дадим злодеям возможность публично проповедовать свои губительные взгляды, и пусть молодежь вдохновляется их примером. Вы этого хотите?

– Петр Еремеевич, дорогой, – улыбнулся сенатор, – не будем горячиться. Вы по-своему правы, но генерал прав тоже. Для подобного преступления одного военно-окружного суда недостаточно. Полагаю, речь должна идти о… – граф вздохнул, – о суде сената.

И, поглядев на лицо Александра, Строганов убедился, что угадал: именно затем император и пригласил его сюда.

– Разумеется, – поддержал его генерал, – в зал не будут пускать кого попало.

– Ну уж само собой, – проворчал Александр. – Как вы считаете, Андрей Петрович?

Граф задумался.

– Полагаю, – сказал Строганов наконец, – при надлежащей охране нам нечего опасаться эксцессов. Кроме того, суд сената означает, что разбирательство будет проходить при стечении публики, и тогда уже никто не будет иметь повода утверждать, что безвинных мучеников свободы повесили без следствия, осудив лишь формально.

– Это все декорум, уступка глупцам, для которых любой суд все равно лишь щекочущее нервы зрелище, – холодно произнес Волынский. – Полно, господа! Уверен, вы, как и я, полагаете, что террористов необходимо истреблять как отребье рода человеческого. Терроризм можно искоренить лишь террором, а для сих господ и военный суд – непозволительная роскошь. Их следовало бы повесить безо всякого суда за то, что они сделали.

– Я чрезвычайно уважаю ваши взгляды, Петр Еремеевич, – вкрадчиво промолвил Багратионов. – Без сомнения, такой опытный борец с террором, как вы, сумеет объяснить, почему же, получив из Парижа точные сведения о грядущем покушении, вы бросили их в мусор и никому не стали о них сообщать.

И генерал с торжеством поглядел на своего противника.

– Точные сведения? – презрительно повторил Волынский. – Кто-то кому-то где-то сказал… С какой стати я должен заниматься подобной чепухой?

– Не думаю, что это была чепуха, – внезапно сказал император и поднял со стола мятое письмо.

С опозданием Волынский сообразил, что Багратионов ищет повода его утопить и что письмо из Парижа от агента, чьи сведения по большей части представляли собой вранье, перемешанное с просьбами о деньгах, было выбрано, дабы погубить его в глазах царя. И надо же было, чтобы один-единственный раз донесение агента оказалось верным от начала до конца и именно таким, которое нельзя было недооценить!

– Ваше величество, – пробормотал Волынский, – я могу объяснить… Этот человек питает пристрастие к женскому полу и постоянно клянчит у меня деньги на удовлетворение прихотей своих любовниц. За все месяцы нашего сотрудничества он прислал так мало сведений, которые стоили того, чтобы обратить на них внимание, что я… Я решил, что передо мной очередная фантазия. Государь, я глубоко сожалею о своей ошибке и молю меня наказать, как вы сочтете нужным. Вне всяких сомнений, генерал поступил честно и правильно, украв письмо из моих бумаг. Полагаю, он руководствовался исключительно совестью и долгом, а также государственными интересами. Ваше величество…

– Полно, полно, Петр Еремеевич, – заворчал сконфуженный император. – Что уж теперь говорить…

Граф Строганов уже не жалел, что оказался посреди ночи в Аничковом дворце и стал свидетелем столь любопытного разговора. Он знал цену Волынскому, равно как и его качествам, не последнее место среди которых занимала невероятная изворотливость. Так что сенатор наслаждался происходящим как хорошим спектаклем. Ах, какой глупый вид сделался у генерала, как только он понял, что старый лис обвел его вокруг пальца! И как обвел – вроде бы смиренно выставив себя кругом виноватым! Ну, милый мой, не видать тебе особой службы как своих ушей…

– Кажется, мы отвлеклись, – продолжал император. – А что касается суда, то Андрей Петрович прав. Пусть будет суд сената.

И, приняв наконец решение, он совершенно успокоился.

– Есть еще один вопрос, который меня волнует, – помедлив, признался император. – Народ.

Сенатор кивнул.

– Полагаю, теперь уже очевидно, что мы можем не опасаться новой пугачевщины, – сказал он.

– Хотя террористы, по-видимому, на нее рассчитывали, – добавил Багратионов.

Генерал не смотрел на Волынского, отлично понимая, что проиграл. И еще он понимал, что если проиграл, имея на руках все козыри, то теперь свалить старика уже и не удастся.

– Вашему величеству нечего опасаться, – подал голос Волынский. – Народ возмущен случившимся, скорбит и негодует.

Александр поднялся из-за стола, чтобы размять затекшие ноги, и подошел к часам.

– А что говорят в гостиных? – внезапно спросил он, глядя на улыбающегося позолоченного амурчика.

Строганов и Багратионов промолчали, поскольку знали, что в гостиных говорили разное, и пересказывать те разговоры сейчас сыну убитого было бы жестоко. Но император круто повернулся на каблуках и уставился на присутствующих, заложив руки за спину. Молчание опасно затягивалось.

– Его императорское величество погиб как мученик, – сказал Волынский. – Сердца подданных обливаются кровью.

– Как мученик, значит? – странным, придушенным голосом повторил Александр. – Вот как! Он освободил тридцать миллионов рабов, вел войны за освобождение славян, провел реформы в стране, не видел в жизни ни минуты покоя… Может быть, в чем-то и заблуждался, но это был мой отец, я знал его, и намерения у него были всегда самые честные. И такова награда ему за все, что он совершил? Мученический венец? Все, чего он заслужил? – С каждым словом Александр распалялся все больше и больше. – А может быть, надо было совсем иначе? Не реформы проводить, не освобождать, а… – Тут император с размаху ударил кулаком по столу так, что подскочила чернильница. – И никому не давать воли! Потому что сядут на шею и еще ноги свесят! Скоты!

Лицо Александра побагровело, поперек лба вздулись жилы, ноздри раздувались. Сенатор отвел глаза.

– Государь… – пролепетал совершенно растерянный Волынский.

Может быть, если бы тайный советник ничего не сказал, ничего бы и не случилось; но раздражение царя искало выхода – и нашло. Письмо, найденное Багратионовым, все еще лежало на столе.

– А вы – свободны! – рявкнул император. – Свободны, Петр Еремеевич! Можете идти!

И Александр махнул рукой, указывая на дверь. Это означало не просто изгнание – это был крах карьеры Волынского, окончательный и бесповоротный. Это была отставка. Багратионов тихо торжествовал.

– Вы свободны! – в бешенстве повторил император.

В тоске, не чуя под собой ног, Волынский откланялся и сгинул – в тяжелую дверь, затем по коридорам и по мраморным ступеням во тьму, в которой и исчез.

Больше его никто никогда не видел, а если и видел, то в упор не замечал. Что, в сущности, есть одно и то же.

Sic transit gloria mundi[31] в Российской империи.

Глава 22

Бумаги пропавшие и найденные

– Ах, Александр, я так несчастна!

Такими словами встретила сына Полина Сергеевна, когда утром 4 марта он явился с визитом к ней в особняк.

– Мои кольца! И брошка! И полицейские… ужасные люди, дурно воспитанные… смели задавать мне вопросы… И Лизавета! – так звали горничную баронессы. – Вообрази, полицейские решили, что она могла иметь какое-то отношение к пропаже! И Лизавета грозила мне сегодня, что уйдет! – Полина Сергеевна всплеснула руками, на лице ее было написано самое искреннее отчаяние. – Она, видите ли, не привыкла, чтобы ее обвиняли! Как все это ужасно!

Баронесса всхлипнула и поднесла к глазам платочек.

– Маман, что именно исчезло? – спросил Александр.

Полина Сергеевна вздохнула. А затем сообщила будничным тоном:

– Два кольца и брошка. Они остались на столе, потому что я решила не надевать их, когда шла к Гагариным. Одно кольцо с сапфиром, другое с синим агатом… помнишь, ты еще любил играть им в детстве… И кто-то посмел их присвоить! Это просто невероятно!

Александр поморщился. Он знал за матерью привычку разбрасывать украшения где ни попадя и потому ни капли не удивился тому, что случилось.

– Я, конечно, сразу же подумала на прислугу. О чем и сказала следователю…

«Так-так, – помыслил Александр. – Получается, у Лизаветы был все же повод сердиться на свою хозяйку. Кому приятно, что его обвиняют в воровстве, да еще при полицейских…»

– Горничная, конечно, все отрицала, и в ее вещах он ничего не нашел. И вообще оказалось, что вор забрался в окно на первом этаже.

Еще один любитель окон, мелькнуло в голове у Александра. Уж не тот ли, что стрелял в него вчера? Молодой человек почувствовал беспокойство. Еще не хватало, чтобы все это коснулось его матери!

– Его кто-нибудь видел? – спросил офицер, стараясь хранить безразличный вид.

– Нет, никто, – с сожалением ответила Полина Сергеевна. – Какой ты бледный, Alexandre! А верно, что в тебя вчера кто-то стрелял? Просто возмутительно, что правительство не принимает никаких мер! Скоро на улицу будет невозможно выйти!

Но у Александра не было никакого желания беседовать о вчерашнем происшествии.

– Два кольца и брошка – не такая уж большая потеря, – сказал он. – А что с бумагами?

Ему показалось, что Полина Сергеевна насторожилась.

– Какие бумаги? Alexandre, о чем ты? – Тон ее был настолько фальшив, что не обманул бы и младенца.

– Мне сказали, что у вас пропали какие-то бумаги, – пояснил Александр, пристально глядя на мать. – Что в них было?

– Ах, право же, пустое. Даже не стоит и говорить. – Баронесса рассмеялась деланым смехом и взяла сына за руку. – Ты слышал последние новости? Будто бы на Малой Садовой открыт подкоп с бомбами! Хотели взорвать царя, если бы он поехал не через канал, а другой дорогой. В какое время мы живем!

Однако от Александра было не так-то просто отделаться. Раз задав вопрос, молодой человек желал получить на него ответ (в чем, кстати, был схож с Амалией).

– Мама, что это были за бумаги? – серьезно повторил он.

Полина Сергеевна отстранилась, и выражение лица у нее сделалось хитро-противное, как у ловкой воровки, которая уверена, что ее нипочем не поймают с поличным. Такое выражение ее лица сын особенно не любил, но теперь по нему понял, что, каково бы ни было содержание украденных бумаг, мать ему все равно ничего не скажет.

– Письма, – обронила та, скомкав платочек, – просто письма. Ума не приложу, кому они могли понадобиться…

Александр помрачнел и спросил напрямик:

– Вас могут ими шантажировать?

– Александр! – Полина Сергеевна отшатнулась, изобразив на лице ужас и непонимание. – Ты смеешь подозревать свою мать? В чем? Боже мой, как я несчастна!

И женщина опять принялась всхлипывать, стонать и жаловаться на судьбу. И чем больше она жаловалась, тем меньше сын испытывал к ней сочувствия. И это его мучило, потому что он чувствовал себя каким-то моральным отщепенцем. Молодой человек и хотел бы любить и уважать свою мать, но – не мог.

Александр сидел, смотрел в сторону и ждал, когда баронесса сочтет, что пора оканчивать спектакль, и прекратит всхлипывать. Полина Сергеевна украдкой покосилась на его безразличное, замкнутое лицо, всхлипнула последний раз и убрала платочек.

– Я понимаю, что ты беспокоился о драгоценностях, – сказала она. – Но то, о чем ты думаешь, не пропало.

«О чем я думаю?» – удивился Александр.

Полина Сергеевна поднялась с места, взяла со стола плоскую коробку, обитую темно-синим бархатом, подошла к сыну и с гордостью сказала:

– Здесь наши фамильные драгоценности. Старший сын всегда дарит их своей невесте, а потом, спустя много лет, они передаются следующей женщине, которая входит в нашу семью.

Все-таки баронесса не удержалась и погладила коробку, словно та была живым существом. Александр смутился. Помнится, отец когда-то что-то рассказывал об этом, но, по правде говоря, ему никогда не было дела до их фамильных безделушек.

– Они очень пойдут Бетти. – Мать наконец решилась и протянула сыну коробку. – Возьми.

Он поднялся с места, смутно чувствуя, что именно этого требовал ритуал передачи драгоценностей, и взял коробку.

– Можно посмотреть?

– Конечно. – И мать добавила, не удержавшись от вздоха: – Они теперь твои.

Александр открыл коробку. Внутри лежала изумрудная парюра – без сомнения, старинная и дорогая, с крупными камнями в обрамлении бриллиантов, которые тускло блестели на пыльном бархате. Ожерелье, два браслета, небольшая диадема, брошка, держатель для букета, который крепится к платью, и кольцо. Молодой человек припомнил, что портрет матери в этих украшениях висит в ее спальне, и почувствовал неловкость. Может быть, лучше все-таки заказать для Бетти отдельную парюру?

– Нет, нет, – сказала мать поспешно, уловив его намерение. – Все знают, что эти украшения должна носить твоя невеста, так что было бы невежливо… Ну, ты понимаешь.

И она сама закрыла коробку, этим жестом словно отрекаясь от парюры навсегда. Потом спросила:

– Как твоя рука, лучше?

– Я как раз собираюсь идти к Боткину, – ответил сын. – А что вы говорили о подкопе?

– Ах, это просто невероятно, просто чудовищно!

Полина Сергеевна оживилась и принялась описывать, что в доме на Малой Садовой была будто бы сырная лавка, а на самом деле там жили террористы, которые сделали подкоп под улицу и заминировали его. И если бы 1 марта государь поехал не через Екатерининский канал, а другим путем, он бы неминуемо оказался на Малой Садовой, и последовал бы взрыв.

…Александр не помнил, как попрощался с матерью, не помнил, как оказался на улице и взял извозчика, чтобы ехать к Боткину, – двигался как сомнамбула. И только боль вернула его к действительности, когда доктор снял повязку и стал осматривать раненую руку.

– Какие-то безумцы… – прошептал офицер. – Они охотились на него как на дикого зверя!

Боткин удивленно посмотрел на него.

– Вы бледны, Александр Михайлович… Голова у вас не кружится?

– Нет! – отрезал барон Корф. – Ну вот вы, доктор, умный человек. Вот объясните мне: они убили государя. И чего этим добились?

– Сложный вопрос, – усмехнулся доктор. – Видите ли, прежде всего добились того, что о них говорят. Их считают силой после того, что они совершили. Террористы внушают страх. А в нашей стране – так уж сложилось – кто внушает страх, тот имеет власть. Над людьми вообще или только над душами, в данном случае неважно… Ну вот, вы опять побледнели, голубчик. Куда это годится…

А Александр задумался. Власть страха… Ну да, все верно: запугать, чтобы почувствовать себя сильными. Он вспомнил один из душераздирающих романов миссис Ладгроув, где было описано фантастическое существо, которое питалось чужими страхами и жило за их счет. Тогда, в мгновения блаженного ничегонеделанья, образ показался ему чепухой, фантазией в гофмановском духе, однако теперь молодой человек так уже не думал.

«Ну уж нет! – со злостью решил барон. – Они могут убить меня, но запугать себя я им не дам!»

Кроме того, офицер вспомнил еще одного человека, который, по-видимому, тоже был твердо намерен не дать себя запугать, и сразу же от Боткина поехал к Амалии. Но Аделаида Станиславовна сказала ему, что дочь ушла куда-то, кажется, к модистке, и обещала вернуться не скоро.

Полный смутного недовольства, которое он затруднялся себе объяснить, Александр вернулся домой и застал у себя князя Мещерского и Никиту Васильчикова.

– Я думал, ты на дежурстве, – сказал Александр Сержу.

– Старик меня отпустил, чтобы я за тобой присматривал, – объяснил тот. Александр вспыхнул. – Кстати, ты слышал новость? Двор перебирается в Гатчину.

– Сейчас? – удивился Корф.

– Петербург ненадежен, и государя уговорили, хотя он до последнего отказывался уезжать, – отозвался Никита. – Но когда стало известно о подкопе на Садовой…

– Под улицу действительно была подведена мина? – быстро спросил Александр.

– Да, – кивнул Никита. – До сих пор к ней не решаются притронуться, вызвали лучших саперов. Говорят, мина снаряжена по последнему слову взрывного дела.

– Тебе повезло, что вы ехали не через Садовую, – добавил Серж. – Иначе бы жертв было куда больше.

– Ты называешь это везением? Черт возьми! – не сдержавшись, вспылил барон. Отвернулся и в волнении сделал несколько шагов по комнате.

– Послушай, Корф, – вмешался Никита, – в конце концов, мы твои друзья. И как друг, я скажу тебе вот что: если что-то произошло, то все уже бесполезно. Ты понимаешь? Прошлого не изменить.

– Ты о чем? – хмуро спросил Александр.

– Мы же видим, что происходит, – ответил за Никиту Серж. – Ты казнишь себя за то, что не смог спасти государя. Ты был там, и тебе кажется, что все могло повернуться иначе. Но тебе не в чем себя винить, и никто… слышишь, никто… не обвиняет тебя в том, что случилось. Это судьба, понимаешь? А другое ее имя – рок. Против рока ты ничего не можешь поделать.

– Вот как? – усмехнулся Александр. – Значит, надо просто покориться? Плыть по течению? И если какой-то мерзавец захочет меня убить, получается, такова воля рока? А если я убью его первым, как насчет рока? Может, тогда покорится он сам, а?

Никита покосился на Сержа и развел руками.

– Что ты хочешь доказать? – серьезно спросил князь.

– Только то, что все списывать на судьбу глупо, – отрезал Александр. – Надо действовать, а не искать оправданий.

В сущности, той же точки зрения придерживалась и Амалия Тамарина.

Раздобыв вчера ключ от неизвестной двери, она прежде всего показала его Даше и спросила, не видела ли та его прежде. Но горничная ответила, что ключ ей незнаком, и тогда Амалия, сказав матери, что идет заказывать себе платья, отправилась искать друзей Николая Петрова.

Она поговорила с Андреем Ивощуком, потом нашла Алексея Сипягина, который в свободное время давал частные уроки, и расспросила его также. Но Амалии не удалось узнать ничего нового, кроме того, что покойный Николай был скромный, приятный, обаятельный юноша, хороший товарищ и вообще душа-человек. Более того, у Амалии сложилось впечатление, что Петров не мешал работу и настоящую дружбу. Оба – и Ивощук, и Сипягин – утверждали, что в кругу их знакомых преобладали весьма умеренные взгляды, и полиция никогда никого из них не беспокоила. О том, что Николай являлся осведомителем, друзья его даже не подозревали.

– А с кем еще он общался? – допытывалась Амалия. – Где бывал?

Андрей Ивощук призадумался и сказал, что Петров общался со многими студентами и бывшими студентами, но у него, Андрея, сложилось впечатление, что все эти знакомства мало что значили. Сипягин подтвердил слова Ивощука и добавил, что Николай мог быть довольно скрытным, но сам Алексей никогда не имел повода усомниться в его честности и с легкостью доверил бы ему что угодно, да хоть даже свою невесту. А вообще Николай много читал, ходил в библиотеки, любил театр… Правда, однажды он удивил Алексея. Сипягин шел по Гончарной улице и увидел идущего ему навстречу с какой-то дамой Николая, так тот сделал вид, что не признал друга. Но Алексей на него не в обиде – вдруг у дамы строгие родители, к примеру, и Николай не хотел ее компрометировать?

– А что это была за дама? – заинтересовалась Амалия. – Случаем, не веснушчатая невысокая блондинка?

– Она, она, – обрадовался Алексей. – Вы ее знаете?

У Амалии так и вертелся на языке ответ: «Век бы с ней не встречаться». Но девушка пересилила себя и, задав еще несколько вопросов, простилась с Алексеем.

Итак, Николай был на Гончарной улице и предпочел не узнать друга, когда тот шел ему навстречу. Тут Амалия вспомнила, что квартира террористов находилась неподалеку, на Тележной улице. Что, если Николай снимал, к примеру, комнату на Гончарной, чтобы быть к ним поближе? И что, если ключ, лежащий сейчас в ее кармане, именно от той комнаты?

И Амалия отправилась на Гончарную улицу. В первой попавшейся лавке она разменяла несколько рублей, чтобы иметь под рукой запас мелочи, и принялась опрашивать дворников. Говорила всем, будто ее жених куда-то пропал, и она подозревает его в измене, потому что общие знакомые видели его на этой улице с какой-то блондинкой. Рассказывая свою жалостную историю, Амалия показывала фотографию Николая, хлюпала носом и весьма похоже изображала полное крушение надежд.

Уже в третьем доме ей повезло.

– Господин Петров месяца четыре снимает у нас флигель, – сообщил дворник, с сочувствием глядя на безутешную хорошенькую девушку. – Он студент, говорил, что дома очень шумно, много братьев и сестер, а ему заниматься надо… Здесь бывал днем, ночевал обычно дома. Хороший жилец, спокойный. И обхождения приятного. Прежде являлся сюда, почитай, каждый день, а сейчас его что-то совсем не видно.

– С блондинкой приходил? – Амалия для пущей убедительности хлюпнула носом.

– Одно время к нему разные люди захаживали, – доложил дворник. – А потом перестали. И никакой блондинки я с ним не видел.

– А что за люди?

– Да так, – уклончиво ответил дворник. – Не сказать, чтобы важные господа, по правде говоря. По виду больше мещанского звания.

Амалия поблагодарила дворника, вручила ему гривенник и сделала вид, что уходит. Но, стоило тому скрыться из виду, что есть духу поспешила в направлении загадочного флигеля, который снимал Николай Петров. У двери девушка с сильно бьющимся сердцем достала ключ, подумав: «Надо будет сказать Горохову об этой квартире… Судя по всему, его люди еще не нашли ее, раз полицейские не появлялись…»

Замок щелкнул, дверь отворилась. Амалия вытащила ключ из скважины, скользнула внутрь, закрыла за собой створку и замерла на месте, напряженно прислушиваясь.

По тому, какая густая тишина царила во флигеле, она сразу же поняла, что тут никого нет, и немного успокоилась.

Девушка сделала шаг, и половица скрипнула под ногой. Тут сердце ее рухнуло в пятки, потому что где-то под полом зашебуршилось, пискнуло, и вслед за тем раздался топоток маленьких лапок.

«Мыши! Ах, чтоб вас!» – рассердилась Амалия.

Она вошла в комнату, и первое, что бросилось ей в глаза, были какие-то темные бутыли и жестянки из-под керосина. Амалия сразу же вспомнила куски жести, которые доктор Боткин при ней вытаскивал из руки Александра, и похолодела.

«Оболочка бомбы… Вот оно, значит, что!»

На подоконнике лежали стопки старых журналов и газет, на столе остались несколько учебников и тетрадей. Возле дивана стоял чемодан, и вид у него был такой, словно он очень много путешествовал, куда больше, чем следует. В шкафу пылились кипы французских романов, в углу лежали треснувшие калоши, и из трещины выглядывал любопытный мышиный нос. Впрочем, не калоши интересовали Амалию. Прежде всего она подошла к очагу и потрогала его, но он оказался совершенно холодным. Значит, во флигеле никого не было как минимум несколько дней, и это успокоило девушку.

Амалия стянула перчатки, сбросила пальто и шляпку, развязала шарф, глубоко вздохнула и принялась за дело. Для начала она осмотрела поверхность стола, но в тетрадях оказались всего лишь самые обыкновенные конспекты. Тогда наша героиня стала залезать в ящики стола и в одном из них обнаружила пачку революционных прокламаций, а в другом – женский гребешок без одного зубца. Дедукция, интуиция, а также память на всякие мелочи тотчас же подсказали Амалии, что гребешок был Дашин, влюбленный студент, наверное, стащил у нее на память. На всякий случай Амалия бегло просмотрела журналы и газеты, но то, похоже, был хлам, оставшийся от предыдущих жильцов.

«Итак, Петров снял флигель, чтобы быть поближе к тем, за кем наблюдал… Судя по всему, заговорщики ему доверяли, раз кое-что даже перенесли к нему. – Амалия покосилась на бутыли. – С некоторых пор Николай стал понимать, что дело может кончиться для него плохо, и оставил дома одно письмо, а другу – второе. Предположим… Предположим, дополнительно он записывал свои наблюдения в дневнике… то есть, конечно, мне хотелось бы, чтобы это было так. При его характере – вполне вероятно. Но если дневник велся, то… Весь вопрос в том, куда студент его спрятал!»

И Амалия взялась за чемодан, в котором не нашлось ничего, кроме груды не очень чистых вещей. Одного взгляда на книги в шкафу ей хватило, чтобы понять: их давно никто не трогал.

Обыскав гостиную, Амалия двинулась в спальню, а оттуда – на кухню, где перетрясла и ощупала каждый предмет, который попадался ей на глаза, обстучала стены и полы – напрасно. Тогда девушка вернулась в гостиную и принялась простукивать полы и стены там. Она испачкалась пылью и грязью, порвала юбку недавно купленного платья и успела обидеться на весь свет, но ничего не нашла, кроме куска засохшей колбасы, мертвого мотылька и чайника, который выглядел так, словно в нем пытались варить еще и суп.

В изнеможении рухнув на продавленный стул, Амалия чихнула от холода, завела за ухо прядь волос, которая выбилась из прически, и задумалась. Мысли ее, надо сказать, были весьма причудливы. Больше всего ей хотелось сейчас, чтобы спиритизм не был шарлатанством и чтобы в самом деле можно было вызвать дух Николая, чтобы спросить у него, вел ли студент дневник, а если вел, то куда его дел.

«Потому что я могу гадать сколько угодно, но все самые тонкие соображения бессильны приблизить меня к истине… – вздохнула девушка. – И вообще, когда имеешь дело с людьми, полагаться на логику крайне неразумно. Если бы Николай… если бы он мог подать мне какой-нибудь знак… Ах, что за глупости у меня в голове!»

И тут произошло нечто весьма и весьма странное. А именно: из спальни вылетел мотылек (возможно, тот самый, которого она несколько минут назад сочла мертвым), покружил возле стены и… исчез.

Амалия в отличие от многих барышень вовсе не была суеверной, и в своих мемуарах она позже напишет, что, конечно, это было обычное совпадение, которое просто в силу обстоятельств произвело на нее сильное впечатление. Поднявшись с места, девушка подошла к стене (которую ранее простукивала) и тут только обратила внимание, что мотылек летал возле очага, который она не догадалась осмотреть. Верх очага был декорирован широкой полосой фальшивого мрамора, чтобы придать ему сходство с камином, и, простукав ее, Амалия убедилась, что внутри, определенно, имеется пустота.

А через несколько минут наша сыщица уже держала в руках дневник Николая Петрова – толстую тетрадь, три четверти которой были исписаны размашистым, порой трудно читаемым почерком. Присев за стол, Амалия стала в нетерпении переворачивать страницы, выхватывая то отдельные фразы, то целые абзацы.

Но не успела дойти до конца. Краем уха она уловила в прихожей какой-то шорох и, подняв голову, встретилась взглядом с незнакомым молодым человеком, который стоял в дверях. И, хотя тот был недурен собой и к тому же улыбался самым сердечным, самым непринужденным образом, у Амалии сразу же как-то нехорошо похолодело в груди.

На то, чтобы захлопнуть тетрадь левой рукой и потянуться правой к сумке, в которой лежал револьвер, у нее ушли какие-то доли секунды, но и этих долей оказалось слишком много. Потому что второй незваный гость, подкравшийся сзади, с размаху нанес ей удар кулаком в голову. Комната заплясала вокруг девушки, внезапно превратившись в гигантского мотылька, который обхватил ее своими крыльями и понес за собой. Амалия полетела куда-то в головокружительную пустоту и немоту…

Глава 23

Огненный ангел

Гарь.

Жар.

Крик.

– А-а!

Крик переходит в сдавленный стон и смолкает. Запах гари становится все сильнее, и слышно, как где-то с печальным, почти хрустальным звоном разбивается стекло.

Надо открыть глаза…

Надо поднять голову…

Надо встать, но голова словно расколота на тысячу осколков. Жар уже пышет в лицо…

– Амалия! Амалия!

Зачем так кричать? А голова меж тем раскалывается уже на две тысячи осколков, потому что Амалию хватают и тащат куда-то.

– Пустите… – бормочет она. – Не смейте…

Огненным змеем взвилась полыхающая занавеска, и тут девушка почти пришла в себя.

– Амалия! Дом горит! Вы слышите меня?

Александр попытался поднять ее на руки, но она оттолкнула его.

– Дневник!

– Какой днев… – начал он в изнеможении.

– Тетрадь! Где она?

Флигель полыхал, огонь уже перекинулся на стены. Приподнявшись, Амалия увидела возле очага какую-то темную груду и, присмотревшись, поняла, что это человек в луже крови. Возле его руки лежал дневник Николая Петрова.

– Вон та тетрадь? – вырвалось у Александра.

В следующее мгновение с потолка на убитого обрушилась пылающая балка. Одним концом она упала на дневник и придавила его.

– А, черт! – в отчаянии выкрикнул Александр и, кинувшись к балке, принялся выдирать из-под нее дневник. Он ухватил только кусок тетради, когда на нем загорелась шинель. Дым ел глаза, но Александр собрал все силы и вырвал из-под балки еще один кусок.

– Бросьте! – закричала Амалия, поняв, что еще немного – и они сами сгорят тут. – Не надо!

Офицер сбил с себя огонь и, весь в саже, в крови, кинулся к ней, схватил в охапку и потащил наружу, на воздух. Возле дверей к нему подбежали Серж Мещерский с Никитой и помогли вывести Амалию. Едва они сделали несколько шагов, изнутри раздался взрыв, а за ним еще один, поменьше силой.

Александр упал в снег, но тотчас же поднялся. Флигель горел теперь весь, и из окон вырывались языки огня. Барон посмотрел на Амалию и увидел, что ее поддерживает, не давая упасть, Серж Мещерский. Девушка была без пальто и без головного убора, и Корф, отряхнув снег со своей шинели, молча принялся стаскивать ее.

– Что это было? – наконец проговорил Никита.

Александр набросил шинель на плечи Амалии. Вдоль виска у нее змеилась струйка крови, смертельная бледность залила лицо, но отчего-то, увидев ее глаза, офицер успокоился.

– Он пытался убить вас? – спросил Александр.

Амалия немного подумала и проговорила:

– Они. Думаю, их было двое. Если не больше. А тот, который там лежал… – Девушка запнулась. – Что с ним случилось?

Александр усмехнулся.

– Когда я вбежал туда, он держал в руке револьвер и выстрелил. Выбора у меня не было, и я просто проткнул его шпагой.

– Шпагой? – переспросила озадаченная Амалия.

– Ну да. Трость с сюрпризом…. – Молодой человек посмотрел на испачканные сажей страницы, которые держал, и вложил ей в руку со словами: – Вот. Это все, что я смог спасти. Так студент действительно вел дневник?

Амалия кивнула.

– Но я не успела его дочитать… – Она залилась слезами. – Не успела…

– Ничего, ничего, – пробормотал Александр, – не надо плакать.

Серж, как человек воспитанный, тотчас же полез за платком и вручил его Амалии, чтобы девушка могла вытереть слезы. Тем временем к месту пожара стекались дворники, кухарки, обычные зеваки. Приехали и пожарные, но к тому моменту флигель уже сгорел дотла. Появились полицейские, так как надо было дать объяснения относительно обгоревших костей, которые обнаружили среди черных балок и повалившихся стен. И Александру вновь пришлось разговаривать с уже знакомым следователем, которого он видел в своей квартире всего несколько часов назад. Разговор дался ему вовсе не легко, потому что следователь хотел знать мельчайшие детали: кто такая Амалия Тамарина, кем она приходится Александру, что делала во флигеле и как барон сумел ее отыскать?

– Мы беседовали с Сержем и Никитой…

– Серж – это князь Мещерский?

– Да. – Александр нахмурился. – И Серж завел речь о… о ней. Он видел ее в это утро с каким-то студентом, который дает уроки сыну его соседа. То есть они живут в одном доме… с соседом, я хочу сказать. И я…

Молодой человек окончательно запутался и умолк. Ему очень не хотелось признаваться малознакомому мужчине, что он забеспокоился, поняв, что Амалия пошла вовсе не к модистке, и отправился на ее поиски. Друзья присоединились к нему, и втроем они нашли студента Сипягина, от которого узнали о доме в Гончарном переулке. Пришли туда, Александр увидел дым, шедший из флигеля, и побежал со всех ног.

– Очевидно, злоумышленники подожгли здание, чтобы скрыть следы. Когда я вбежал внутрь, Амалия Тамарина… лежала на полу, а какой-то человек поливал керосином занавески. Он увидел меня и…

Тут Александр вспомнил, что Амалия настоятельно просила никому не говорить о дневнике Петрова, и закусил губу, опять замолчав. Незнакомец увидел его, отбросил жестянку с керосином и кинулся к тетради, которая лежала на столе. Одной рукой сгреб тетрадь, а другой выхватил револьвер.

– Он достал оружие, – наконец выдавил из себя Александр. – У меня ничего с собой не было, кроме трости, а в трости спрятана шпага. Так что я защищался тем, что оказалось под рукой… – Корф помедлил. – Скажите, вам удалось установить его личность?

– И как вы себе это представляете, господин барон? – поднял брови следователь. – От вашего противника остались одни кости, а криминальная наука еще не зашла так далеко, чтобы по столь незначительным деталям узнавать, кому именно они принадлежали.

– Я думал, может быть, какие-нибудь документы… – начал Александр.

Но следователь только покачал головой:

– Нет, господин барон. Если при нем и был, к примеру, вид на жительство, то наверняка сгорел.

Помучив Александра еще немного, следователь наконец сжалился над ним и отпустил. Что касается Амалии, то барышня переволновалась и едва держалась на ногах, следователь объявил, что навестит ее позже.

Не без труда Александр избавился от общества друзей, которые во что бы то ни стало хотели помочь ему доставить мадемуазель Тамарину домой. Он и сам не мог объяснить, почему его так раздражало их присутствие, и желал сам сопровождать Амалию на Невский.

Когда молодые люди остались вдвоем в наемном экипаже, Александр проговорил, волнуясь:

– Я должен попросить вас оставить это дело, которое становится слишком опасным. Вы должны подумать о своей матери… и о своих родных.

Амалия молчала.

– Если бы я сегодня не нашел вас…

– Но вы же меня нашли, – кротко возразила девушка.

Против этого ему решительно было нечего возразить.

– Так вы не отступитесь? – спросил он, не зная, сердиться ли ему на ее упрямство или, напротив, восхищаться им.

Амалия вздохнула.

– Я не знаю, – промолвила она, затем закрыла глаза.

Александру показалось, что девушка совсем плохо себя чувствует, и он не стал мучить ее дальнейшими расспросами. На самом деле Амалия, конечно, еще не оправилась от происшедшего, но одновременно думала о тысяче вещей. О том, что осталось в обрывках дневника, которые спас для нее Александр, о том, что он очень хороший человек, хоть и выглядит порой сущим истуканом, и еще о том, как она, должно быть, сейчас ужасно выглядит – с растрепавшейся прической и в испачканном сажей платье. К тому же у нее жутко болела голова.

Шинель соскользнула с плеча девушки, и Александр машинально поправил ее, чтобы Амалии не было холодно. Та открыла глаза и посмотрела на него. Ее лицо, длинные ресницы были так близко, что барон невольно смутился.

– У вас есть сестры? – спросила она.

Смутившись еще сильнее, офицер признался, что является единственным ребенком в семье.

– Жаль, – вздохнула Амалия. – Я бы гордилась таким братом, как вы.

Тут Александр растерялся окончательно, потому что понял: быть братом Амалии ему почему-то совсем не улыбается. Однако не успел додумать опасную мысль до конца, потому что они приехали и надо было выходить.

Мысленно барон Корф приготовился к тому, что когда Аделаида Станиславовна увидит, в каком состоянии вернулась ее дочь, то непременно упадет в обморок, а дядюшка Казимир окажется способен разве что бессмысленно суетиться, метаться и задавать глупейшие вопросы. Но Аделаида Станиславовна, завидев дочь в чужой шинели, лишь вскинула брови и спросила:

– Леля, что такое? А где твое пальто?

– Сгорело, – честно ответила Амалия. И добавила: – Я была на пожаре.

Аделаида Станиславовна открыла рот, посмотрела на Александра и решила, видимо, приберечь свои вопросы до другого раза.

– Ах, хорошо, что это был всего лишь пожар, а не наводнение. Нет ничего хуже ледяной воды в холодный день, – сказала мать.

И сразу же кликнула Дашу, поручив дочь заботам горничной. Амалию увели в ее комнату, а Александр, поколебавшись, все же решил рассказать Аделаиде Станиславовне, что произошло, и попросил больше никуда Амалию не отпускать.

– Боже, боже… – вздохнула Аделаида Станиславовна. – Господин барон, и как вы себе это представляете? Вы думаете, я скажу ей – не делай то-то и то-то, и она меня послушается? Моя дочь всегда все делает по-своему, всегда! А если я стану ей перечить, возненавидит меня. Такой уж у нее характер. Уж не знаю, в кого она такая пошла, может быть, в отца моего мужа, или в моего деда, или в бабушку Амелию. Наверное, в бабушку, ведь у них даже имена одинаковые. – Женщина поглядела на портрет молодой неулыбчивой женщины в пудреном парике, с розой в руке и вздохнула. – Будете пить с нами чай?

Барон собрался было сказать, что ему совестно их обременять, но Аделаида Станиславовна угадала его намерение и легонько дотронулась до его руки.

– Нет-нет, у нас все по-простому, без церемоний. И потом… – раздумчиво добавила хозяйка дома, – как знать, может, дело все-таки дойдет до наводнения и вам опять придется ее выручать. Так что на вас вся моя надежда!

Александр с улыбкой заверил женщину, что готов спасать ее дочь хоть каждый день, и Аделаида Станиславовна удалилась распоряжаться насчет чая. В дверь шмыгнул дядюшка Казимир, заметил офицера, ни капли, судя по всему, не удивился и, доведя до его сведения, что на улице прекрасная погода, но что немного весны этому городу не повредит, улетучился. Зазвенел звонок, Аделаида Станиславовна хотела позвать Дашу, так как Яков был занят чаем, но вспомнила, что та находится с Амалией, и сама пошла открывать.

На пороге обнаружился импозантного вида немолодой господин с тросточкой, заметно припадающий на одну ногу. Шуба на господине лоснилась и искрилась, и уже по шубе этой было ясно, что участь ее хозяина – почет и процветание. Тем более странным и, прямо скажем, загадочным оказалось то, что господин с первого же взгляда не понравился Аделаиде Станиславовне. Она смерила его величавым взором, какой должен быть всегда наготове у королевы для, допустим, продавца утюгов, дерзнувшего вломиться в ее замок, и, отступив на полшага назад, спросила:

– Что вам угодно, сударь?

– Я ищу моего крестника, барона Александра Корфа, – объявил господин. – Он у вас?

– Да, – ответила Аделаида Станиславовна.

– Граф Андрей Петрович Строганов, – представился господин, прохромав в переднюю. – А вы…

– А я – хозяйка этого дома. – И, назвав гостю свое имя, женщина протянула ему руку для поцелуя.

Стоит сказать, что в молодости Аделаида Станиславовна обожала ставить несимпатичных ей людей в неловкое положение и вообще проказничать. А поскольку гость сразу же ей не понравился, она не стала колебаться. Впрочем, если граф и растерялся, встретив хозяйку вместо горничной, то только на мгновение, и ручку поцеловал, причем весьма учтиво.

– Значит, вы мать Амалии Тамариной? – спросил он. И улыбнулся: – Весьма рад нашему знакомству. Я приехал за Александром, крестника ждут у его невесты. Вы, должно быть, уже слышали о ней. Княжна Елизавета Гагарина, такая очаровательная девушка…

– В самом деле? – промямлила Аделаида Станиславовна, широко улыбаясь.

Она сразу же сообразила, куда ветер дует. Надо сказать, что в жизни мать Амалии придерживалась двух принципов. Первый заключался в том, что ее дочь – самая лучшая на свете, а второй – в том, что никто не смеет усомниться в пункте первом. И граф Строганов, с многозначительным видом роняющий легко расшифровывающиеся намеки по поводу какой-то посторонней княжны и к тому же невесты, сразу же перешел для нее в разряд врагов.

– Неужели вы не знали о ней? – довольно сухо спросил сенатор.

– О, я вовсе этого не говорить, – возразила Аделаида Станиславовна, которая как раз в это мгновение по неизвестной причине основательно подзабыла русский язык. – Я понятия не иметь, что она очарователен.

– Тем не менее вы должны согласиться, что все выглядит довольно странно, – после секундной паузы проговорил Андрей Петрович. – Александр слишком часто стал бывать в вашем доме. Могут пойти весьма нежелательные толки, которые губительно скажутся на репутации молодой девушки.

– Вы говорить о княжна? – с умным видом вопросила Аделаида Станиславовна. – О да! Свет безжалостен!

Граф Строганов весьма изумился тому, что его не поняли, и попытался объяснить, что имел в виду не Бетти, а Амалию. Но, на его беду, хозяйка окончательно забыла русский и перешла на смесь польского с французским, а потом и вовсе ускользнула, оставив его терзаться сомнениями – то ли она и в самом деле непроходимо глупа, то ли имела прискорбное намерение выставить дураком его самого.

Узнав от Аделаиды Станиславовны, что за ним приехал крестный, Александр извинился, попросил передать Амалии его наилучшие пожелания, получил от Даши обратно свою шинель и вышел в переднюю. Уже по лицу графа молодой человек понял, что тот крайне недоволен, но, пока они шли по лестнице вниз, сенатор сдерживался и дал волю своему раздражению, только когда сели в карету.

– Что за глупое мальчишество! И я должен от посторонних… от бог весть кого узнавать, что ты едва не погиб, спасая какую-то барышню! Нет, ты можешь мне объяснить, что на тебя нашло?

– Если вам угодно упрекать меня за то, что я спас человеку жизнь… – начал Александр.

– Вот как? А домовладелица сообщила мне, что ты чуть ли не каждый день бываешь в этом доме! В чем дело, Александр? Ведь если Бетти узнает…

– Но ей ведь необязательно знать, – уже сердито перебил крестник. Больше всего офицера выводило из себя то, что его заставляли оправдываться, хотя, в сущности, он не сделал ничего плохого.

– Если Бетти узнает, – упрямо гнул свое Андрей Петрович, – это может разбить ей сердце. Она станет задавать себе вопросы… разные вопросы! Нет, вот объясни мне как другу, что ты тут забыл?

Александр молчал, и сенатор перешел в атаку:

– Дядя – картежник, мать – полячка. Отец, правда, был достойный человек, но… Я уж не говорю о том, что они попросту нищие, их имение заложено и перезаложено! И из-за этой вертихвостки, между прочим, уже погиб твой знакомый!

– Мне неизвестны обстоятельства того дела, – отрезал Александр. – И я далек от мысли обвинять кого бы то ни было.

Что-то такое появилось в его тоне, отчего сенатор поперхнулся начатой фразой и пристальнее посмотрел ему в лицо.

– Послушай, – заговорил после паузы Андрей Петрович, – на своем веку я видел достаточно блестящих молодых людей, которые губили свою жизнь и карьеру из-за нелепого увлечения. Поверь: тебя просто завлекают. Я знаю людей, и я знаю женщин.

– Так же, как покойную княгиню Мещерскую, или лучше? – Александр увидел возможность нанести удар, и нанес его, не задумываясь.

– Щенок! – вспылил сенатор. – Как ты смеешь!

– Ваше счастье, – холодно произнес Александр, – что вы мой крестный отец. Любого другого я за подобные слова вызвал бы на дуэль.

И офицер отвернулся, показывая, что разговор окончен.

– Не понимаю… – помолчав, пробормотал сенатор. – Не понимаю, чем я прогневил господа? – Граф покачал головой. – Я всегда относился к тебе как к сыну, а теперь – тем более. Я переписал завещание, назначил тебя своим наследником. Я готов сделать все, что ты попросишь, при условии, конечно, что твоя просьба будет разумна. И что я получаю взамен? Дерзости! Да что там – прямое оскорбление! Неужели так трудно понять, что я радею только о твоей пользе, что у меня нет и не может быть никакого другого интереса? Скажи, почему ты обращаешься со мной как со злейшим врагом?

Это было неправдой. Александр вовсе не считал крестного врагом, но его задело то, в каком виде граф представил Амалию. Она храбрая, упрямая, с обостренным чувством справедливости, сказала ему, что хотела бы видеть его своим братом, – а Андрей Петрович изобразил все так, словно девушка была вульгарной мелкой хищницей, обыкновенной охотницей на женихов. Корф перебрал в памяти все свои встречи с Амалией. Нет, нет, та никогда не пыталась ему понравиться, да что там – похоже, вообще согласна была терпеть его лишь постольку, поскольку он ей не мешал. И еще Александр подумал, что ни разу не видел ее в непринужденной обстановке – на балу, на званом вечере. Интересно, а она любит танцевать? И какой ее любимый танец?

– Мы проехали особняк Гагариных, – проговорил молодой человек, по-прежнему глядя в окно.

Сенатор махнул рукой.

– Я просто хотел тебя увезти. Мне не нравятся эти люди. И мне не нравится этот дом.

Александр усмехнулся. Значит, вместо того чтобы мирно пить чай с родственниками Амалии под фамильными портретами, он будет скучать у себя на Офицерской. Спасибо, крестный, удружил!

– Льва завтра хоронят, – продолжал граф. – Надеюсь, ты придешь на отпевание. Оно состоится в той церкви, которая…

– Я знаю, – мрачно кивнул Александр, – мне Серж уже сказал. Да, конечно, я буду.

Сенатор шевельнулся, переложил трость из одной руки в другую.

– В городе неспокойно, а в тебя вчера стреляли… – В голосе крестного прозвучали непривычные для него умоляющие нотки. – Может быть, ты пока переберешься ко мне? Поверь, мне бы не хотелось, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Если даже не принимать в расчет, что жизнь под боком у сенатора сильно ограничила бы его свободу действий, все равно – находиться в том же доме, где умирал Лев, видеть те же вещи, которые видел он перед смертью… Александр содрогнулся и сказал:

– Благодарю вас за заботу, но я никого не боюсь.

– Я должен понимать твои слова как «нет»? – проворчал Андрей Петрович. – Но ты можешь хотя бы пообещать мне, что больше не будешь ходить на Невский?

– Не могу, – спокойно ответил Александр. – Невский проспект слишком велик и является главной улицей нашей столицы.

Молодой человек отлично понимал, что крестный имел в виду вовсе не улицу, однако не собирался уступать давлению. И граф, казалось, предпочел смириться.

– Хорошо, – вздохнул он, – будем надеяться, ты знаешь, что делаешь.

Глава 24

Ссора

Александр собирался через день-другой заглянуть к Амалии, справиться о ее самочувствии, но получилось так, что его закружил водоворот обстоятельств, который не оставил времени для того, чтобы наведаться в дом с атлантами на Невском. Сначала хоронили Льва Строганова, потом наведался следователь, который сообщил ему о том, что он уже знал, – об убийстве матери Николая Петрова и служанки, и пришлось отвечать на множество вопросов, а при этом следить, как бы ненароком не выдать себя и не возбудить ненужных подозрений. Еще Александра вызывали к генералу Багратионову – уточнить кое-какие детали события 1 марта, а заодно спросили у него, не имеет ли он каких-либо сведений о часовом Зимнего дворца Тимофее Звякине, который бесследно исчез.

– Мы полагаем, – добавил Багратионов, – что он был заодно с террористами и поставлял им разные сведения. Скажите, вы не замечали в его поведении ничего подозрительного?

Но Александр ничего такого не смог припомнить, даром что хорошо знал Звякина (то есть, конечно, думал, что знал) и не забыл, что именно этот часовой стоял на посту в тот день, когда он во второй раз встретился во дворце с Амалией. Тем не менее Багратионов вызвал его еще раз – для проверки каких-то малозначительных обстоятельств. А потом состоялась церемония переноса тела убитого императора в Петропавловскую крепость, и Александр счел своим долгом в ней участвовать. От церемонии у него осталось крайне гнетущее впечатление, потому что поставили охранять мосты казаков с пиками, опасаясь нового покушения. Казалось немыслимым, что даже похороны царя не могут обойтись без усиленной охраны.

В крепости он впервые увидел престарелого графа Головкина, которому перевалило за сто лет и который, наверное, последним из живущих мог похвастаться, что мальчиком видел саму Екатерину. Крошечный согбенный граф, с головой даже не седой, а покрытой чем-то вроде белого пуха, стоял, опираясь на руку правнука, и его маленькие глазки без ресниц так и шныряли, не упуская ни малейшей детали.

– Распустили народец… – бормотал он себе под нос. – Попробовали бы при покойном государе Николае Павловиче бомбами кидаться… Распустили! Никакого порядка не стало! Эх…

Граф вздыхал, спрашивал у присутствующих о своих старых знакомых, которые все давно уже умерли, изумлялся и спрашивал снова. Александр смотрел на него и думал: вот человек, проживший такую долгую и, наверное, интересную жизнь, многое повидавший на своем веку и, судя по всему, вполне собою довольный. Но хотел бы он сам тоже дотянуть до ста лет, на зависть недругам и к отчаянию своих наследников?

«Нет, – решил Алексадр. – Это уже не жизнь».

На другой день он взял из ящика стола коробку с парюрой, которую собирался вручить невесте, и поехал к Гагариным. Однако горничная сказала ему, что Бетти уехала вместе с Мари Потоцкой и Сержем.

– Куда? – спросил Александр.

Оказалось, Бетти отправилась навестить заболевшую знакомую, кажется, француженку, потому что ее звали Амалией. По крайней мере, в разговоре между собой Серж и княжна так ее называли.

Барон сразу же понял, какую именно знакомую отправилась навестить невеста. Среди всех, кого он знал, только одна девушка носила такое имя.

«Но зачем это Бетти надо?» – неприятно удивленный, подумал Александр.

Ларчик, разумеется, открывался проще простого: княжне наскучили разговоры о странной барышне, которую ее жених то спасет, то катается с ней в карете, и она решила, так сказать, взглянуть врагу в лицо.

Забегая вперед, скажем, что лицо сие не произвело на Бетти никакого впечатления, потому что Амалия лежала в постели с сотрясением мозга и выглядела не самым лучшим образом. Может быть, поэтому сама Амалия столь не любила впоследствии вспоминать данный эпизод.

Будь дома Аделаида Станиславовна или Казимир, может быть, она и уговорила бы не пускать к ней незнакомых людей, но мать и дядя куда-то ушли, а Яков так благоговел перед титулами, что не посмел отказать князю Мещерскому в просьбе проведать его знакомую. И вскоре смущенный Серж нарисовался на пороге ее комнаты, а следом за ним показались две барышни. Увидев их лица, Амалия сразу же поняла: они ей не друзья и никогда друзьями не станут. Потому что женщины такие вещи чувствуют сразу же и бесповоротно.

Нет, вы представьте себе комнату, где на столе между графином с водой, флаконами духов и булыжником непрезентабельного вида (между прочим, настоящим алмазом) устроилась кукла в голубом платье, где находятся три стула, один из которых жакобовский, а два остальных не пойми какие, где на покрывале кровати кипа газет, под подушкой спрятаны обгорелые клочки чужого дневника и…

В общем, обстановка была совершенно не comme il faut. И она не сделалась лучше, когда Бетти царственно опустилась на один из стульев и уверенно захватила нить беседы в свои цепкие ручки. Она столько слышала об Амалии! К слову, почему ее зовут Амалией? Странное имя… Ах, в честь прабабушки? Очень мило! А чья это кукла? Какая прелесть!

Серж, чувствуя себя не в своей тарелке, время от времени пытался напомнить, что Амалия, верно, устала и гостям пора откланяться, но не тут-то было. Княжна была в ударе, а Мари поддерживала ее, разбавляя беседу светскими замечаниями. Потом в передней прозвенел звонок, и через минуту на пороге появился барон Корф. Взгляд, который он метнул на Сержа, говорил сам за себя.

– Ах, Александр, и вы здесь! – прощебетала княжна. – А мы вас не ждали!

И как ни в чем не бывало продолжила разговор о театральных премьерах, которые она посещала, о балах и раутах, о придворных и прочих важных лицах, которые навещали ее родителей. И после каждой фразы не забывала спросить у Амалии, не была ли она на таком-то представлении (не была, потому что в то время не жила в Петербурге), не знает ли фрейлину такую-то (не знает, потому что далека от двора) и что думает о портнихе такой-то (ничего, потому что понятия не имеет о ее существовании). Княжна сияла, княжна улыбалась, княжна чувствовала себя на седьмом небе. Ей казалось ужасно уморительным, что она так легко ставит на место эту выскочку, которая пыталась отнять у нее Александра. И была уверена, что выставляет Амалию ограниченной, провинциальной, недалекой и вообще ничтожной, раз та не знает фрейлину Д. и не подозревает о войне, которую ведет французская портниха Мерель с русской модисткой Лавровой.

Амалия чувствовала, что ее хотят унизить, этак между прочим указать ей на ее место, и в любое другое время не спустила бы такое обхождение, но сегодня она чувствовала себя не лучшим образом, и ни одна остроумная, ни одна жалящая реплика не приходила ей на ум. Кроме того, девушка заметила, что Бетти и Мари атакуют ее с двух сторон, и обиделась. Мари время от времени смиренно вставляла замечания вроде: «Ну ты же понимаешь, дорогая Бетти, мадемуазель Тамарина просто не может этого знать», однако Амалия отлично знала цену подобным фразам якобы в ее защиту. И, так как она ничего не могла поделать, ей оставалось только терпеть и дожидаться, когда мучительницы уйдут.

Что касается Сержа, тот испытывал неловкость и мучительное сожаление, что сдался-таки на уговоры княжны Гагариной и согласился познакомить ее с Амалией. А Александр чувствовал то же самое, что и любой мужчина, которому приходится наблюдать, как женщины словесно сводят счеты между собой. Его раздирали досада, раздражение и грусть, и к тому же он ощущал себя совершенно беспомощным, видя, как две здоровые, обаятельные, умные девушки издеваются над третьей, больной и несчастной, от чего внутри у него все переворачивалось. Несколько раз Александр пытался вмешаться – и терпел поражение. А тогда замкнулся в угрюмом молчании и так же, как Амалия, стал ждать, когда все это кончится.

Исчерпав весь свой запас колкостей и ядовитеньких насмешек, Бетти наконец поднялась с места и сказала, что они и так слишком долго были в гостях, а теперь больной, наверное, пора отдохнуть. Чувствуя неимоверное облегчение, Серж тоже поднялся. Но тут увидел лицо Александра и содрогнулся.

«Что-то будет!» – в смятении подумал князь Мещерский.

И гроза не замедлила разразиться. В прихожей, не обращая никакого внимания на присутствие старого слуги, барон Корф повернулся к невесте и ее подруге и отчеканил:

– Это было отвратительно!

Бетти, довольная тем, что сумела с лихвой поквитаться с жалкой особой, которая посмела посягнуть на ее жениха, сделала непонимающее лицо.

– Александр, я не понимаю вас. Разве мы не могли навестить вашу знакомую? Или вы нарочно прятали ее от нас? Тогда простите, что нарушила вашу тайну!

И она с видом заговорщицы улыбнулась Мари.

– Вы! – тотчас же набросился на ту Александр. – От вас я ничего другого и не ожидал! – Затем смерил невесту взглядом: – Но вы…

Мари Потоцкая растерялась, почувствовав, что, возможно, они и впрямь перегнули палку и перестарались со своими колкостями. Однако Бетти решила встать в позу и обидеться:

– Что ж, если вам угодно так трактовать наши самые дружеские намерения…

Княжна упорно делала вид, будто ничего не случилось, словно издеваться над больным и беспомощным человеком в порядке вещей. Александр вспыхнул, застегнул шинель и, простившись сквозь зубы, быстрым шагом удалился.

Он дошел до памятника Екатерине и только тут заметил, что забыл коробку с парюрой у Тамариных. Об украшениях он ни капли не беспокоился, но ему хотелось избежать повторной встречи с невестой и ее неразлучной подругой. Поэтому он подождал некоторое время, прежде чем вернуться.

Яков, открывший дверь, сообщил, что князь и его спутницы уже удалились.

– Я забыл здесь коробку, – пояснил Александр, и Яков с поклоном подал ее. – А, – барон замялся, – Амалия Константиновна не согласится меня принять? Я хотел бы извиниться перед ней… за их вторжение.

Кстати, еще вчера он, наверное, сказал бы не «их вторжение», а «наше вторжение». В любом случае перемена местоимения говорила о многом.

Яков удалился и, вернувшись, объявил, что мадемуазель Амалия согласна его видеть, но недолго, потому что визит его друзей порядком ее утомил.

«Они мне не друзья», – с ожесточением подумал Александр.

Он сел на стул у изголовья девушки и произнес довольно сумбурную речь, полную извинений и сожалений. Амалии было неловко, но волнение барона ее тронуло, и она заверила Александра, что ничуть не сердится на колкости его знакомых.

– У бедной Мари несносный характер, – проговорил Александр. – Меня Потоцкая тоже никогда не жаловала. Видели бы вы, как она надо мной смеялась! – Молодой человек хотел добавить, что Мари, верно, заразила своим насмешничаньем подругу, но тут Амалия задумчиво произнесла:

– Вот как? Наверное, она в вас влюблена.

Александр выпрямился. На ум ему сразу же пришли строки из дневника покойного Льва, где тот утверждал, что Мари к нему неравнодушна. Тогда он счел это фантазией, но вот уже второй человек приходил к такому же выводу, а у Александра создалось впечатление, что Амалия ни о чем не судит понапрасну.

– Но я никогда… И Мари… – Барон глубоко вздохнул. – Могу я спросить, – проговорил он наконец, – почему вы так решили?

У девушки сверкнули глаза, но она тотчас же отвернулась и задумчиво разгладила складку на одеяле.

– Думаю, при всех своих достоинствах графиня Потоцкая вряд ли могла рассчитывать на то, что вы будете испытывать к ней какие-либо чувства, помимо дружеской привязанности. А когда девушка ощущает, что у нее нет шансов, она сердится и начинает… э… задирать предмет своей любви. И еще в этом есть желание хоть как-то обратить на себя внимание, конечно.

Амалия с торжеством покосилась на Александра.

– Вы меня не убедили, – проворчал тот.

– И она все время смотрит на вас, – добавила девушка. – Все время ищет вас глазами, а так делает только человек влюбленный. Просто вы таких вещей не замечаете.

– Вы меня смущаете, – сердито сказал Александр. – Вот скажите, вы бы стали задирать человека, который вам нравится?

Амалия уставилась на потолок, но вид у нее был донельзя лукавый.

– Видите ли, – призналась девушка, – мне в отличие от графини никогда не было нужды прибегать к подобному приему.

– Охотно верю. – Он все-таки не смог удержаться от улыбки. – Просто странно, что и вы, и Лев говорите одно и то же.

Амалия заинтересовалась, и тогда Александру пришлось подробнее рассказать о пропавшем дневнике. К его удивлению, ее очень заинтриговал этот случай.

– Кроме дневника, ничего не пропало? – спросила она.

– Нет, ничего.

– А похититель трогал бумаги в других ящиках? Может быть, искал где-то еще?

– Нет, – ответил Александр. – У меня сложилось впечатление, что он взял только дневник из запертого ящика.

– А… – протянула Амалия. – Значит, это был кто-то, кто видел или заметил, куда вы спрятали дневник.

– Когда я прятал его, – твердо ответил Александр, – никого не было.

– Ну, тогда он мог, к примеру, видеть вас в окно. Или… – Амалия мгновение подумала. – Или еще проще: знал, куда вы обычно прячете бумаги, потому сразу же сумел отыскать дневник. В любом случае это был кто-то очень к вам близкий.

– Вы хотите сказать, что тот, кто напал на меня, принадлежит к кругу моих знакомых?

– Мы не можем быть уверены, что дневник взял именно тот, кто напал на вас, – возразила Амалия. – Вполне вероятно, дневником завладело одно лицо, а напало на вас другое, и события никак между собой не связаны, хотя в вашем представлении они произошли почти одновременно. Но вы не видели дневник несколько дней, и он мог исчезнуть когда угодно.

– Я не могу понять, – поколебавшись, признался Александр, – зачем вообще понадобилось похищать дневник. Хотя…

И, не удержавшись, барон рассказал Амалии, что кто-то украл у его матери несколько украшений и письма, о содержании которых та не хочет говорить.

– Боюсь, – медленно проговорила Амалия, – что данное происшествие действительно не связано с нападением на вас. И вообще все сильно похоже на шантаж… вернее, на приготовление к нему. Полиция сумела что-нибудь найти?

– Вы же знаете, у полиции сейчас совсем другие заботы – поимка террористов, – усмехнулся Александр. – Но я все же не могу понять, почему вор украл именно дневник Льва.

– Может быть, он думал, что дневник на самом деле ваш, – заметила Амалия. – А когда понял, что обознался, решил наведаться к вашей матушке. Но меня лично смущает кража украшений.

– Почему? Вор охотился за письмами, увидел на столе украшения и решил взять их тоже. Разве нет?

– Так-то оно так, – с сомнением протянула Амалия, – только вот любые украшения – это след. Куда бы грабитель ни понес их продавать, скупщик может его выдать, и даже если он решится продавать оправу и камни по отдельности, ему будет непросто. Словом, хлопот не оберешься… Так что возможно, что вор-шантажист к тому же еще и новичок. Или настолько самонадеян, что уверен: его нипочем не найдут. Или…

Тут Александр поймал себя на мысли, что ему ужасно нравится слушать рассуждения Амалии. И вообще приятно сознавать, что он может поговорить с ней о чем угодно, причем на равных, и услышать дельный совет. Тут молодой человек наткнулся взглядом на внимательные глаза собеседницы и очнулся.

– Вы меня не слушаете, – укоризненно сказала Амалия.

– Вовсе нет, – возразил он. – А что с дневником Николая Петрова, который вы нашли? Вы сумели узнать из него что-то новое?

Глава 25

Дом номер 6

Амалия залезла под подушку и вытащила оттуда обгоревшие клочья дневника, завернутые в шаль.

– Прежде всего, – сказала девушка, разложив шаль на покрывале и бережно перебирая спасенные Александром обрывки, – Николай Петров был очень чистый человек.

Бросив взгляд на лицо Александра, она заметила на нем сомнение и продолжала:

– Конечно, вы думаете, что раз он был осведомителем, то делал это ради денег. Вовсе нет. Помните, мы с вами были у Адриана Спиридоновича Горохова? Он еще произвел на нас такое приятное впечатление – открытый человек, прямодушный служака и так далее. – Амалия помолчала. – А теперь я думаю, то есть не думаю, а знаю, что он сумел нас обмануть. Потому что на самом деле Адриан Спиридонович – великий ловец душ. И я знаю, как полицейский поймал Николая, – на его порядочности. Ведь студент Петров, как честный человек, был противником насилия, хаоса и террора. И Адриан Спиридонович ему внушал, что он будет доносить, следить и внедряться не ради самого Адриана Спиридоновича и даже не ради государя, а ради самого Николая, ради его любви к Даше и их будущего. Вот так он его и поймал. – Амалия вздохнула. – И Петров стал осведомителем. Нет, он был не настолько простодушен, чтобы Горохов сумел провести его окончательно. По его дневнику видно, что молодой человек колебался, мучился, хотел все бросить. Но потом случайно, как часто и бывает, через каких-то знакомых приблизился к террористам. Мало-помалу узнал об их планах, и они его ужаснули. И тут произошло очень важное событие. – Говоря, Амалия складывала обгоревшие клочки уцелевших страниц. – Николай узнал, что террористы пользуются серьезной поддержкой, что у них есть свой человек в полиции, который разоблачил нескольких внедренных агентов, и тех убили. – Девушка умолкла. – Студент слышал разговоры, что кто-то дал деньги на бомбы и ежедневные расходы, очень большие деньги. Женщина, по описанию – та самая блондинка с канала, как-то упоминала при нем, что их не найдут, потому что за ними сила, которая тоже хочет избавиться от государя. Но когда Николай попытался расспросить ее подробнее, она обратила все в шутку.

– Может быть, потому что никакой силы на самом деле не было? – предположил Александр.

– Может быть. Но Петров решил выяснить все до конца. Примерно в то же время он встретился с неким могущественным человеком, который сказал ему, что входит в тайную организацию, охраняющую государя. Вам что-нибудь известно о такой?

Александр нехотя кивнул.

– Ходили слухи. Но вообще-то обыкновенное сборище болтунов. По-моему, все, чего они хотели, – лишний раз заявить о своей верноподданности и получить деньги.

– Только Николаю, очевидно, не было известно об этом, – заметила Амалия. – Потому что тот человек показал ему какие-то знаки охранного союза и заодно предостерег против Горохова. Причем не просто предостерег, а представил некие доказательства, будто тот нечист на руку. Словом, Петров перестал верить Адриану Спиридоновичу, а когда полицейский пригрозил ему разоблачением, окончательно разочаровался в нем. И стал носить сведения тому самому могущественному человеку, который говорил ему, будто охраняет императора.

– Что это был за человек? – мрачно спросил Александр.

– Не знаю, – с сожалением призналась Амалия. – В той части, которую я успела прочитать, и в сохранившихся фрагментах его имени нет. Раз в неделю Николай встречался с ним в неком доме, где никто не жил. Если бы возникла надобность в срочной встрече, то Петров должен был подать знак – переставить горшок с цветком из окна того дома на другую сторону. А потом что-то произошло, не знаю что. Возможно, Николай заразился всеобщей подозрительностью и перестал доверять тому человеку тоже. Полагаю, именно тогда он написал письма на случай своей смерти, отправил письмо в полицию и вдобавок оставил сообщение для Горохова. И я думаю, – медленно произнесла Амалия, – подозрения студента были не беспочвенны. Он был убит 27 февраля, именно в тот день, когда у него должна была состояться очередная встреча с таинственным господином. Возможно, молодой человек пришел на свидание в тот самый дом, и там его убили. А это значит, что либо Николай как-то выдал себя и его выследили террористы, либо таинственный господин был на самом деле с ними заодно и играл с Николаем как кошка с мышкой. В таком случае следует обратить особое внимание на его фразу об интересах в письме Горохову. Кто-то, определенно, помогал террористам, и, если наш странный господин знал о тайной организации, которая охраняла государя – или делала вид, что охраняет его, – раз мог предъявить знаки данной организации, раз знал подноготную Горохова, получается, что он должен стоять достаточно высоко. Мы можем строить какие угодно предположения, но прежде всего надо найти этот дом.

– Вам что-нибудь о нем известно? – быстро спросил Александр. – Улица, номер или, может быть, кому он принадлежит…

– Только номер, – вздохнула Амалия, показывая ему обрывок с нацарапанной на нем цифрой «6». – Часть листка с названием улицы, увы, сгорела.

Александр потер лоб. Затем произнес:

– Должен сказать, в Петербурге улицы отнюдь не короткие, и почти на каждой есть дом номер шесть.

Амалия кивнула.

– Верно, поэтому придется пойти другим путем. В одной из записей Николай упоминает, что видел в церкви Дашу, а потом пошел на встречу с тем самым господином. Пошел, заметьте, а не поехал на извозчике или на конке. Получается, – продолжала девушка, – что дом, где Николай встречался с таинственным господином, находится не так далеко от церкви, куда ходила Даша. Я расспросила ее и узнала, что церковь расположена по соседству с квартирой, которую снимали мои родные раньше. Стоит еще принять во внимание, что Николай был здоровым молодым человеком и, как сказала Даша, любил ходить пешком. Одним словом, нам придется осмотреть шестые дома улиц той части Петербурга, которая замкнута между реками Малая Нева, Малая Невка, Большая Невка и Большая Нева, а это довольно большая территория. Прежде всего осмотрим улицы за Кронверкским проспектом и возле Большой Пушкарской, находящиеся невдалеке от церкви, а когда найдем дом, поищем свидетелей. Может, кто-то что-нибудь видел или знает.

Амалия с некоторым неудовольствием отметила, что Александр, хотя вроде бы и слушает ее, мыслями где-то бесконечно далеко. На самом деле мысли молодого человека касались куда более близкого предмета. Точнее, что в тот день, когда он забеспокоился и отправился искать Амалию, добравшись наконец до злополучного флигеля, им был сделан самый правильный выбор в жизни. Потому что, если бы он поступил иначе, девушка погибла бы, чего он никогда бы себе не простил.

И когда Амалия спросила, будет ли барон помогать ей в поисках, Корф, конечно же, ответил утвердительно.

– Только я прошу вас, – добавила она, – никому не говорить о том, что именно мы ищем, не говорить о дневнике и, по возможности, вообще не упоминать о Николае Петрове.

Александр заверил, что Амалия может на него положиться, поцеловал ей на прощание руку и ушел.

Он принес домой парюру, открыл бархатную коробку и долго смотрел на нее. В голове у него вертелся обрывок какой-то фривольной песенки. И вертелся только потому, что Александр не хотел думать о словах, сказанных Амалией, – кто мог знать, куда он спрятал дневник Льва и, следовательно, имел возможность украсть его? А не хотел Александр думать об этом человеке потому, что тогда вновь, как и в случае с засланным часовым, получалось: он совершенно не разбирается в людях.

Вошел Степка и почтительно осведомился, будет ли Александр обедать вне дома или, может быть, стоит заняться приготовлением еды сейчас.

– Да я еще не знаю точно, – беспечно отозвался молодой человек. – Степка, подойди-ка сюда!

Когда денщик подошел, господин барон схватил его за горло и прижал к стене. Степка захрипел, лицо его налилось кровью… Но отбиваться он не посмел.

– Где дневник? – без всяких объяснений вопросил Александр.

– Какой дневник? – выпучил глаза бедный Степка.

– Который ты вытащил из ящика моего стола, – ласково ответил Александр и перехватил горло слуги поудобнее, по лицу Степки поняв, что тот намерен все отрицать и отпираться до последнего.

Денщик и выполнил бы свое намерение, но – посмотрел в глаза господина, прочел в них смерть свою и покорился.

– Я взял… ваше благородие…

Больше он ничего не сказал, потому что Александр внезапно отпустил его. Согнувшись в три погибели, кашляя и судорожно ловя воздух ртом, Степка принялся растирать шею. И бормотал будто себе под нос:

– Я и не знал, что это дневник… там почти все не по-нашему написано… Он сказал: принеси – ну, я и принес…

– Кто «он»? – дернув щекой, спросил Александр.

– Аким, слуга Андрея Петровича…

Так, так, подумал Александр. Занятно, однако, выходит. Слуги, значит, столковались и решили шантажировать своих господ. Интересно, а к матери тоже Аким залез? Или сам, верный, честный и преданный Степка?

– Ему слуга Льва Андреича доложил, что пропала какая-то тетрадка… мол, хозяин в нее писал, а она куда-то делась. Андрей Петрович и велел Акиму во что бы то ни стало тетрадку вернуть… А Аким вспомнил, что вы были у покойного… спросил, не могли ли вы тетрадку взять-то… Я сказал, что не могу знать, но он… – Степка умоляюще посмотрел на Александра, – к графу меня вызвал, и крестный сразу же синенькую на стол выложил.

Стало быть, за пять рублей Степка согласился забраться в стол… Очаровательно, подумал Александр. Просто очаровательно!

И все же он был рад, что дело оказалось вовсе не в шантаже. Но на всякий случай спросил:

– К моей матери тоже ты залез?

– Я? – испугался Степка. – Господь с вами, Александр Михайлович! Да я бы никогда! Только ваш крестный меня смутил… зачем, говорит, твоему барину тетрадка, которая мне принадлежит по праву… – Денщик сбивчиво выговорил еще несколько фраз и умолк.

– Дурак, – устало сказал Александр. – Ты дурак, Степка. Сказал бы мне, мол, так и так, Андрей Петрович о тетрадке беспокоится. Я бы сам ему ее отвез. – Подумал мгновение и добавил: дал бы тебе не пять рублей, а целую десятку. Теперь же, видишь, как скверно получилось. Я отныне знаю, что тебе доверять нельзя. Нехорошо ведь!

Услышав о десятке, Степка вытаращил глаза, стал каяться и чуть не бухнулся барину в ноги. Он, мол, боялся побеспокоить Александра Михайловича, хотел как лучше, и вообще Аким на пару с Андреем Петровичем так его застращали, что мочи нет, последний разум потерял.

– Ладно, – проворчал Александр, – но в другой раз, если что меня касается, всегда говори мне, и внакладе не останешься. Ступай займись обедом.

Барон махнул рукой, отпуская Степку. Тот вышел, пятясь и кланяясь на каждом шагу. От усердия даже стукнулся затылком о дверь, охнул, виновато улыбнулся и исчез.

Итак, одно таинственное происшествие разъяснилось, но это вовсе не проливало света на все остальное – на покушение на самого Александра, на исчезновение писем его матери и уж тем более – на неизвестное лицо или лиц, которые поддерживали террористов и, судя по всему, вели какую-то свою тонкую игру.

Александр спрятал коробку с парюрой, достал письма, которые получал в последние несколько лет и кои хранил все до единого, и стал разбирать их. Затем извлек большую карту Петербурга, расстелил ее на столе и принялся изучать ту часть города, которую они с Амалией собирались прочесать.

Ближе к вечеру наведался Никита Васильчиков.

– Учти, я понятия не имею, что там у тебя произошло с Сержем, – весело блестя глазами, заявил приятель. – Но Мещерский каялся так, словно совершил страшное преступление, за которое ты имеешь полное право его четвертовать. Просил передать, что очень сожалеет и что кругом виноват в том, что сегодня случилось.

– Хватит глупости болтать, – отмахнулся Александр. – За что мне его четвертовать? Было недоразумение, но теперь оно исчерпано.

– Фу, слава богу! – воскликнул Никита. – А то бедный Серж так переживал, что я, ей-богу, решил: дело плохо. Кстати, он звал тебя к Дюссо.

Ресторан Дюссо на углу Большой Морской и Кирпичного переулка был одним из излюбленных заведений среди гвардейских офицеров.

– По какому случаю? – буркнул Александр.

– Старик подал в отставку. Прощальный ужин или что-то вроде того.

Корф откинулся на спинку стула. Нельзя сказать, чтобы он любил командира полка – скорее уважал, но теперь ему было грустно, словно целая эпоха его жизни уходила в прошлое.

– А по какой причине? – спросил Александр. – Почему именно сейчас?

Никита вздохнул.

– Видишь ли, причина самая простая. Старик никогда не жаловал наследника и считал его олухом. А теперь наследник – император, ну и…

– Я приду, – просто сказал Александр.

– И правильно, – кивнул Васильчиков. – Все наши там будут.

В восьмом часу вечера Александр ехал в наемном экипаже вдоль Большой Морской по направлению к памятнику Николаю I[32]. Извозчик миновал Мариинскую площадь и остановился у ресторана Дюссо, известного всему Петербургу, объявив:

– Тридцать копеек, ваше благородие!

Александр не стал торговаться, заплатил и двинулся к ресторану. И тут его словно кольнуло острым холодом. Не раздумывая, что бы это значило, он резко обернулся и увидел на той стороне Кирпичного переулка человека, который прятался за углом дома, подняв воротник пальто. Поняв, что его заметили, незнакомец вытащил револьвер и трижды выстрелил в Александра.

Глава 26

Поэзия и проза

– Он в тебя влюблен, – сказала Аделаида Станиславовна.

– И вовсе нет! – покраснела Амалия. – Барон просто помогает мне искать человека, который убил бедного Николая Петрова.

– Помнится, – уронила в пространство мать, – твой отец никогда не любил поэзию.

– При чем тут это? – спросила Амалия уже сердито.

– Притом, – наставительно ответила Аделаида Станиславовна, – что как-то ему захотелось прочитать Адама Мицкевича, и он попросил меня быть его наставницей в польском языке. Кончилось все тем, что я вышла за него замуж.

– Мама, – проговорила Амалия, – я не понимаю…

– Я к тому, – объявила неугомонная полячка, – что господину барону Николай Петров нужен так же, как твоему отцу Адам Мицкевич. По-моему, – задумчиво прибавила дама, – мы так и не продвинулись дальше двух первых строф.

И она победно поглядела на дочь.

– Мама, – в изнеможении проговорила Амалия, – но у него уже есть невеста!

– О да, – фыркнула Аделаида Станиславовна, – барышня, похожая на общипанную индюшку.

Амалия прыснула: ее мать и в самом деле точно уловила сходство.

– Кстати, у меня тоже был жених, и даже не один. Подумай над этим!

И Амалия думала над этим полночи, ворочаясь с боку на бок. И додумалась до того, что у нее опять заболела голова.

Впрочем, на следующий день все запуталось еще сильнее, потому что Александр явился навестить ее и как бы между прочим сообщил, что вчера в него опять стреляли и пытались убить. Одна из пуль разбила витрину за его спиной и ранила приказчика, но, в общем, ничего страшного не случилось, потому что он заметил стрелявшего и успел увернуться.

– Его схватили? – заволновалась Амалия. – Вы видели его лицо?

Александр признался, что как раз лицо разглядеть не успел, потому что было уже довольно темно. На улице поднялась суматоха, и, пользуясь ею, стрелявший скрылся.

– Это все очень странно, – призналась Амалия. – Я имею в виду, теперь, когда многие из террористов схвачены, у оставшихся должно быть на уме, как бы поскорее скрыться, не привлекая лишнего внимания. Какой интерес может представлять для них ваша смерть?

– Вы забываете, – ответил Александр, дернув щекой, – что я был там, когда все случилось.

– Там были многие, – возразила Амалия, – а между тем я не читала в газетах, чтобы их так преследовали, как вас. Нет, в этом деле у террористов должен быть свой резон. Может быть, вы видели что-то, что представляет для них угрозу? Может быть, именно поэтому они боятся вас и готовы на все, лишь бы заставить вас замолчать?

Александр задумался.

– Боюсь, я видел то же, что и все. Единственное, я знаю в лицо часового, который был пособником террористов и успел скрыться. Но ведь видел его тоже не я один. Серж… я хочу сказать, князь Мещерский тоже мог бы опознать его с легкостью. Равно как и Никита, и многие другие офицеры и солдаты.

– Нет, – настаивала Амалия, – раз вас так преследуют, значит, вы, именно вы, знаете что-то, представляющее для них опасность. Иного объяснения я предложить не могу.

У него на языке вертелся вопрос: «А если меня убьют, вы станете жалеть обо мне?» Но говорить о таких вещах с молодой барышней было не то что невежливо, а попросту неприлично. И тут Амалия сказала:

– Берегите себя, Александр Михайлович. Мне будет очень жаль, если… если с вами что-нибудь случится.

И молодой человек сразу же воспрянул духом. И условился с Амалией, что послезавтра, в среду, когда девушка будет чувствовать себя лучше, они начнут поиски загадочного дома номер 6.

– Я еще раз просмотрела весь дневник Петрова и вспомнила все, что успела прочесть, – продолжала Амалия. – Если бы Николай оставил хоть какие-то приметы… Но мы знаем лишь, что дом нежилой, что на окне стоит цветок, и, возможно, там есть погреб.

– Он так написал? – удивился Александр.

– Нет, – ответила Амалия, – это лишь моя догадка. Видите ли, ведь тело обнаружили только через три дня после убийства. Возможно, его оставили в погребе того же дома, где Николай был убит, а потом перевезли на Фаянсовую улицу. Доктор сказал мне: на волосах у студента была земля, а ведь нашли его в снегу.

Тут Александр поймал себя на том, что ему ужасно хочется расцеловать сообразительную и логичную барышню, что было более чем нелогично, если учесть предмет их беседы. И вообще офицер был готов слушать ее речи о чем угодно, лишь бы девушка разрешила ему сидеть здесь, возле ее кресла, и смотреть на нее.

«Как он странно на меня смотрит! – в смятении подумала Амалия. – Неужели мама права?»

По чести говоря, Амалия считала свою мать не слишком рассудительной и, скажем так, довольно-таки легкомысленной. Однако по-своему Аделаида Станиславовна была вовсе не глупа. Она просто считала, что ни к чему показывать лишний раз свой ум, если его можно потом с успехом использовать против тех, кто никак этого не ждет.

– Меня недавно следователь навестил, – сообщила Амалия. – Хотел знать, как я сумела найти флигель Николая. И еще расспрашивал, не видела ли я там каких бумаг. Я ему ответила, что нашла какую-то тетрадь, но не успела ее прочесть, потому что на меня напали, а потом тетрадь сгорела. Впрочем, не уверена, что он мне поверил.

Тут Александр вспомнил, что Серж и Никита видели, как он отдавал Амалии то, что удалось спасти от дневника Петрова. Приятели вполне могли проговориться, и Корф сказал об этом Амалии.

– Не думаю, что следователь вернется с разрешением на обыск, но все же… Если в полиции они считают, что бумаги представляют ценность…

– Ничего, – решительно заявила Амалия, – я спрячу их так, что никто не найдет. Мне не хочется, чтобы остатки дневника пропали, как записки вашего друга.

– Можно считать, что его-то дневник и не пропадал, – отозвался Александр и рассказал, как было дело. (О том, каким образом удалось заставить Степку признаться, впрочем, умолчал.)

Он остался у Тамариных на обед и, будь его воля, задержался бы и дольше, но правила приличия не позволяли сидеть в гостях целыми днями, и барон откланялся с тяжестью в душе.

По дороге домой Корф зашел в оружейную лавку и приобрел лучший револьвер из имевшихся в наличии. С таким оружием офицер почувствовал себя гораздо увереннее, и к тому же ему хотелось думать, что он сумеет защитить Амалию, если поиски заведут их слишком далеко.

Дома Александр узнал от Степки, что пришли десятка два писем от знакомых, которые на все лады выражали свое сочувствие после вчерашнего покушения и надежду, что злодей вскоре будет пойман. Молодой человек пробежал глазами верхнее письмо и отложил остальные, почти не читая, когда в дверь позвонили и Степка доложил, что графиня Потоцкая просит принять ее.

– С горничной приехали, – объявил денщик, ухмыляясь.

Александр понял, что Мари захватила с собой горничную, чтобы о ее визите не пошли ненужные толки, и сказал, что готов ее принять. Впрочем, он догадался, что графиня приехала лишь потому, что об этом попросила ее подруга. После вчерашней размолвки Бетти решила выдержать характер и, наверное, не изменила бы себе, даже если бы Александр был серьезно ранен.

– Ужасное происшествие! – заговорила Мари, в волнении сжимая и разжимая руки. – Мы были счастливы узнать, что вы все же не пострадали! Но чего добиваются эти негодяи? Чего хотят от вас?

– Понятия не имею, дорогая графиня, – пожал плечами Александр. – А их не так-то легко найти, чтобы напрямую спросить у них.

Он улыбнулся, но лицо Мари оставалось серьезным.

– Бетти просила передать… – Девушка замялась, – что искренне сожалеет, если огорчила вас вчера. Она и в мыслях не имела…

– Полагаю, – перебил ее Александр, – сегодня это уже не имеет никакого значения.

Тон его вроде бы был дружелюбен, однако Мари насторожилась.

– О, я так рада! Ужасно, знаете ли, когда друзья ссорятся. Тем более такие близкие друзья, как…

Потоцкая замолчала, потому что из ящика стола Александр достал письма невесты, которые отобрал вчера, и протянул ей всю связку. Мари застыла на месте, не веря своим глазам. Ведь возврат писем всегда означал разрыв, окончательный и бесповоротный.

– Боюсь, я недостоин княжны Гагариной, – спокойно промолвил Александр. – Передайте ей мои искренние пожелания всяческого счастья.

Негнущейся рукой Мари приняла письма и оглянулась на горничную, словно только та могла ей объяснить, что происходит. Однако горничной, судя по ее равнодушному, невыразительному лицу, было все равно.

– Я не понимаю… – прошептала девушка. Теперь она была смертельно бледна, словно не Бетти, а сама лично получила отказ.

– Думаю, вы все понимаете, – с обычной для него учтивостью ответил Александр.

Они обменялись еще несколькими ничего не значащими фразами, и Мари удалилась в сопровождении горничной. Однако Александр слишком хорошо знал свет и понимал, что это только начало. Уязвленный князь Гагарин не преминет отомстить ему за расторжение помолвки, сплетники и сплетницы будут перемывать косточки ему и бывшей невесте, а какую бурю поднимет мать, которой нравилась Бетти, трудно даже вообразить. Впрочем, оказалось, что был еще кое-кто, кому происшедшее пришлось крайне не по нраву.

– Ты сошел с ума! – вскрикнул Андрей Петрович, вызвавший вскоре крестника к себе. Сильно хромая, граф мерил шагами свой кабинет. – Что на тебя нашло? Зачем ты обидел Бетти? Вчера, получив обратно свои письма, она проплакала целый вечер!

– Думаю, ей скоро помогут осушить слезы, – ответил Александр. – И, мне кажется, я даже знаю, кто.

– И все из-за той девицы? – рассердился Строганов. – Я так и знал, так и знал! Только учти, – подошел он к Александру вплотную. – Я лишу тебя наследства. Я не желаю, чтобы мои деньги достались… бог знает кому!

– Мне не нужны ваши деньги, – отрезал Александр. Стоило ему уловить малейший недоброжелательный намек на Амалию, как он превращался в ледяного сфинкса. – И вы вправе оставить их кому хотите, мне все равно.

Услышав, что Александру безразлично, будет он его наследником или нет, сенатор отчего-то разобиделся пуще прежнего, стал кричать, брызгать слюной и вообще разошелся не на шутку. И чем больше ярился граф, тем спокойнее становился молодой офицер.

Ему пришлось после этого выдержать и объяснение с матерью, которая во что бы то ни стало хотела знать, чем княжна Гагарина не угодила сыну.

– Она злая, ограниченная и бессердечная, – отозвался Александр. – А так, конечно, всем хороша.

– Ах, как ты можешь так говорить! – воскликнула Полина Сергеевна, крайне расстроенная. – После того, как я столько времени договаривалась о приданом!

Как последнее средство мать и крестный вызвали из Петергофа отца, чтобы хоть тот образумил Александра. Судя по всему, им пришлось приложить нешуточные усилия, потому что заставить генерала покинуть его уютный домик было не легче, чем вытащить черепаху из ее панциря. Старый генерал возник под вечер в квартире сына на Офицерской, с тоской покосился на город за окном и разгладил усы.

– Это правда, что ты расторг помолвку? – с любопытством спросил он.

– Да, отец.

– Шуму-то теперь, наверное, будет… – предположил генерал. – Кто в тебя стрелял, кстати?

– Нигилисты, я полагаю, – пожал плечами Александр.

– Так… – Отец вздохнул. – А что, если тебе перебраться пока ко мне, а? В имении у меня хорошо, тишь да гладь, божья благодать. Потом нигилистов повесят, и ты вернешься обратно.

– Так ведь суда еще не было, – отозвался сын.

– Их все равно повесят, – твердо заявил генерал. – Ну что? Приедешь к старику?

Александр покачал головой.

– Я не привык бегать от опасности, отец.

– Н-да… – буркнул генерал и побарабанил пальцами по столу. – Полина Сергеевна сказала, что ты отказался от наследства крестного. Как это понимать?

И он туда же, с неудовольствием подумал Александр. Неужели все эти взрослые, опытные, умные вроде бы люди не понимают, что есть вещи куда важнее денег?

– Андрей Петрович стал угрожать, что лишит меня наследства, – объяснил молодой человек, – ну, я и сказал, что его деньги мне не нужны.

– Кхм… – Генерал почесал щеку. – Так прямо и сказал?

– Да, отец.

И тут, к своему изумлению, Александр услышал, как его отец залился веселым, добродушным смехом.

– А ты молодец, – неожиданно объявил генерал, перестав смеяться. – Ей-богу, молодец! Давай-ка выпьем. Как бишь твоего малого зовут?

– Степка.

– Степка! Неси чего-нибудь горячительного. И закуски. – И генерал снова рассмеялся. – Право слово, молодец! – Старший барон Корф похлопал сына по плечу. – А если передумаешь насчет приезда, – продолжал он, становясь серьезным, – то завсегда милости просим.

– Нет, – твердо ответил Александр, – я не могу сейчас уехать из города. У меня… – он замялся, – у меня здесь дела.

– Ну, как знаешь, – кивнул старый генерал.

Глава 27

Старая знакомая

На следующий день, 11 марта, Александр явился к Амалии в условленное время и застал в квартире на Невском небольшой переполох. Оказалось, что за Казимиром явился полицейский, и Казимира во что бы то ни стало хотят куда-то отвезти. Особо подозрительным, кстати, был тот факт, что сам дядюшка куда-то бесследно исчез.

– Я барон Александр Корф, – сказал молодой офицер полицейскому. – А в чем, собственно, его вина?

Полицейский почтительно ответил, что никакой вины, насколько ему известно, за господином Браницким не числится, просто ему велели доставить господина Браницкого, дабы тот опознал некую особу. Александр начал догадываться, в чем дело.

– Уж не ту ли, что стояла на противоположной стороне Екатерининского канала и руководила террористами? – спросил он.

Полицейский медлил с ответом.

– Мне вы можете сказать, – внушительно прибавил Корф. – Я сам сопровождал в тот день покойного государя.

Аделаида Станиславовна, млея от восхищения, смотрела, как господин офицер быстро поставил на место их незваного гостя, который до того наотрез отказывался сообщить хозяевам квартиры, зачем ему понадобился Казимир и куда он собирался его везти. Александру же полицейский не посмел перечить и смиренно сообщил, что да, господин Браницкий нужен как раз для опознания, потому что вчера вечером особа, о которой идет речь, была задержана на Невском против памятника Екатерине. Некоторые другие лица, а именно дворники и лавочница, уже узнали ее, но требуются показания именно Казимира, потому что он единственный видел ее на канале и может засвидетельствовать, что это именно она.

– Куда вы должны его привезти? – спросил молодой офицер. – Не к генералу ли Багратионову?

Оказалось, что Казимира потребовал к себе другой знакомый Александра, Адриан Спиридонович Горохов.

– Можете не волноваться, – сказал Александр. – Ступайте к себе, я даю вам слово, что привезу Казимира Станиславовича, как только он объявится.

И не успел полицейский опомниться, как его уже выставили за дверь.

– Александр Михайлович! – воскликнула Аделаида Станиславовна, молитвенно слагая руки. – Вы просто спасли нас! Потому что я так испугалась, не попал ли мой брат в какую историю…

Амалия промолчала, но по ее виду Александр понял, что та считала дядюшку вполне способным попасть в какую угодно историю.

– А где он, кстати? – спросил молодой человек.

– Ах, вот и я ломаю голову! – призналась мать Амалии. – Только что был здесь, а потом ушел и не вернулся.

– Надо спросить у мадам Шредер, – вполголоса заметила Амалия, глядя в сторону. – Раз его шуба на вешалке, наружу он не выходил.

– У домовладелицы? – удивилась Аделаида Станиславовна. – А она-то тут при чем?

Однако дама согласилась послать Дашу к мадам Шредер на разведку. Но вернувшаяся Даша сообщила, что дядюшка Казимир сегодня к мадам Шредер не заходил.

«Любопытно, – подумала изумленная Аделаида Станиславовна, – и когда они успели подружиться?»

А поскольку она была особой весьма практичной (иногда), то решила в случае, если дружба между Казимиром и домовладелицей окажется достаточно нежной, попросить снижения квартирной платы.

– Мне кажется, я знаю, где он, – вздохнула Амалия.

И через минуту девушка уже звонила к очаровательной соседке – той самой, которая состояла на содержании у некоего банкира.

Казимир разлегся на софе красного дерева (купленной банкиром вместе со всей обстановкой) и курил оставленные банкиром же сигары, каждая из которых была стоимостью в двухнедельную зарплату рабочего. Вокруг Казимира порхала хорошенькая мадемуазель Филимонова, которую банкир в хорошем настроении называл «моя Фифи». На Фифи были голубой пеньюар и голубые туфельки, отороченные лебяжьим пухом. Если бы вы вместе с Амалией и Александром вошли в квартирку Фифи и увидели бы там Казимира, а точнее – то, с каким обожанием Фифи смотрела на него, у вас могло сложиться превратное впечатление, что это именно Казимир купил Фифи обстановку, платит за квартиру, дарит драгоценности, духи, платья и выполняет каждое ее пожелание. Но, увы (или, напротив, к счастью), старый лысый банкир был далеко, в своем банке, а Казимир нежился на его софе, без зазрения совести курил его сигары и вообще пользовался всем, что банкир предназначал для себя. Не исключая, кстати, и мадемуазель Фифи, господа циники! Да-да, вот так ужасно несправедлива жизнь: что бы вы ни приберегали для себя, другой непременно наложит на это лапу[33].

Услышав, что его хотят выдернуть из уютного гнездышка, оторвать от теплого тела мадемуазель Фифи и потащить на свидание к какому-то полковнику, Казимир состроил мученическую гримасу.

– Я никуда не пойду, – капризно объявил он. – И потом, меня же обещали не трогать!

– Я поеду с вами, – вызвался Александр. – Думаю, Горохов не станет требовать от вас показаний по всей форме. Полицейские просто хотят быть уверенными, что это и есть та женщина, которую вы видели на канале.

– Молодой человек, – промямлил Казимир (разница между ними была около 10 лет), – вам легко говорить. Вы, – господин Браницкий покосился на шинель собеседника, – военный, для вас смерть – пустой звук. А я, надо вам сказать, существо штатское и совершенно мирное. Я не люблю бомб, смертоубийства и прочи… – Казимир повел рукой, в которой держал сигару, и та нарисовала в воздухе весьма хаотичное облако, очевидно, как нельзя лучше выражавшее мысль чувствительного мужчины о том, что претит его натуре. – И прочих треволнений, – закончил фразу дядюшка. – Если террористы узнают, что я свидетельствовал против них…

Александр и Амалия на два голоса стали уговаривать его, что террористы ни о чем не узнают, что его имя нигде не всплывет, что на суд его не вызовут и вообще, раз он человек мирный, то должен быть заинтересован в том, чтобы положить конец безобразию. Казимир ныл, дымил и тянул время. Наконец Амалии надоело, и она скороговоркой выпалила:

– Запонки! Обещаю вам новые запонки, если вы пойдете к Горохову.

Казимир учуял, что его хотят купить, и приободрился. Однако торговаться он умел и вовсе не собирался продаваться задешево.

– Что запонки? – протянул господин Браницкий, косясь на мадемуазель Фифи, которая в то мгновение как раз кокетливо поправляла пеньюар, – ведь я же жертвую собой, в конце концов. Вот если бы часы…

– Золотые? – спросила Амалия, покоряясь судьбе.

– Вместе с запонками, – уточнил бессовестный дядюшка. – И еще трость. Не забудь, я подвергаюсь смертельной опасности!

– Все будет, – кивнула Амалия.

Признав доводы племянницы неотразимыми, Казимир поднялся-таки с софы, поцеловал Фифи ручку, потом другую, потом снова первую, пообещал, что скоро вернется, и в наилучшем расположении духа проследовал в квартиру Тамариных, где принялся одеваться.

Затаившись на лестнице пролетом выше, зеленая от злости мадам Шредер смотрела, как Казимир вышел из квартиры «этой поганки Филимонихи», вошел к себе, а через несколько минут исчез в сопровождении молодого офицера.

«А банкиру я повышу квартирную плату, – помыслила мадам Шредер мстительно. – Вдвое».

Забегая вперед, скажем, что свое намерение мадам так и не исполнила, потому что Казимир навестил ее вечером, поймал вазу, которую она в него швырнула (ваза, впрочем, была все равно старая и уродливая, ее давно следовало разбить), сделал большие глаза в ответ на обвинения и заверил домовладелицу, что убежал к мадемуазель Фифи лишь потому, что его искал полицейский. А он не любит полицейских и опасается неприятностей для своих родных, иначе бы к мадемуазель ввек не приблизился, потому что та ему никогда не нравилась.

Самое интересное, однако, заключается в том, что мадам Шредер, которую все, решительно все считали умной женщиной, ему поверила. Хотя, возможно, Казимир сумел привести какие-то особенные доказательства того, что говорил правду и ничего, кроме правды, – доказательства, которые были сильнее голоса разума.

Что касается его поездки к Горохову, то он вернулся домой примерно через два часа, бодрый, как никогда. Но Амалия сразу же увидела, что сопровождавший Казимира Александр необыкновенно мрачен.

– Что случилось? – спросила девушка.

Молодой офицер ответил не сразу.

– Я знаю женщину, – наконец сказал он. – Вернее, знал. У нее и в самом деле дядя – камергер при дворе, а ее отец, действительный статский советник, был губернатором Петербурга. Помню, в детстве, на каком-то празднике… – Молодой человек замолчал. – Она никогда не умела смеяться, и ее не любили, потому что ее серьезный вид портил все веселье. И с ней никто не дружил, она всегда была одна.

Амалия видела, что Александр подавлен, и решила не растравлять его рану. А спросила, обернувшись к Казимиру:

– Дядя, ты ее узнал? Это она была на канале?

Казимир утвердительно кивнул.

– А полковник… забыл, как его зовут… был очень любезен, – сообщил тут же. – Согласился не заполнять никаких бумаг. Ее просто провели мимо меня, будто бы в другую комнату… А вообще он забавный человек, конечно. Пошутил: «От Екатерининского канала до памятника Екатерине – недалеко же дамочка убежала». Один из околоточных хотел получить премию за ее поимку, взял с собой хозяйку молочной лавки, которая знала ее в лицо, пообещал поделиться наградой, и они ходили вместе по городу. Когда ее задержали, она предложила взятку в тридцать рублей, чтобы ее отпустили, но награда была больше, и таким вот образом ее и поймали.

Амалия поморщилась. Она была человеком, который превыше всего ставил здравый смысл, и ее не оставляло ощущение нелепости случившегося.

– Почему же женщина не убежала? С такими родственниками, если бы захотела, она бы легко скрылась за границу. Десять дней прошло после гибели царя… чего заговорщица ждала? Или готовила новое убийство?

– Похоже на то, – усмехнулся Александр. – А еще Горохов сказал, что она не могла бросить в беде своего любовника. Они вместе готовили цареубийство, но его арестовали еще 27 февраля. Помните, в газетах писали о заключенном, который после 1 марта признался, что руководил террористами и только из-за ареста не смог принять участие в деле? Вот он и есть.

– Да, да, признался еще, что готовилось не только это покушение на царя, но и несколько предыдущих, которые сорвались, – сердито сказала Амалия. – Жаль, что его арестовали до 1 марта. Вот увидите, Александр, адвокат без труда добьется его помилования, раз он не участвовал. И ту, которую вы знали в детстве, тоже оправдают, потому что она женщина, дворянка и не бросала бомбы. Физически она никого не убивала, понимаете? Даже если и была на канале, даже если и руководила террористами, все равно доказать это невозможно. Сколько их всего замешано? Я имею в виду, непосредственно.

– Семеро, – ответил Александр. – Двое руководителей, затем изобретатель, который создавал бомбы. Он до сих пор на свободе, но Горохов уверен, что его найдут. Потом первый бомбист, студент, который остался в живых, второй бомбист, который сам был убит… – молодой человек закусил губу. До сих пор ему было мучительно вспоминать о происшествии на мосту. – Еще один, крестьянин, которому не пришлось бросать бомбу. Позже, когда его арестовали, он пытался отстреливаться, и это отягчающее обстоятельство. Да, и была хозяйка квартиры на Тележной, которая все знала об их делах и помогала им.

– Они все отделаются тюрьмой или ссылкой, – возразила Амалия. – Я не адвокат, но даже я помню законы. Непосредственный убийца погиб. Изобретатель сам, так сказать, лично, никого не убивал, и даже если его найдут, то ничего не докажут. Руководители – мужчину арестовали еще до 1 марта, а вторая – женщина. Хозяйка квартиры – тоже женщина и не принимала непосредственного участия в деле. Первому бомбисту всего девятнадцать, он дал массу показаний, и его наверняка помилуют. Тот крестьянин, который отстреливался, все-таки никого не убил. Правда, могут открыться дополнительные обстоятельства – что кто-то из них, к примеру, задушил Николая Петрова или пытался застрелить вас. Но все равно им грозит только тюремное заключение.

– Дети, – тактично вмешалась Аделаида Станиславовна, стоявшая в дверях, – может быть, вы сначала пообедаете?

– Мама, – возмутилась Амалия, – тебе бы только о еде говорить! Кстати, – спросила она у Александра, – Горохов сказал вам что-нибудь о тех, кто покушался на вас? Нашли кого-нибудь?

Корф поморщился.

– Да, я спрашивал Адриана Спиридоновича. По его словам, террористы отрицают, что стреляли в меня и что именно они убили Петрова и его мать. Правда, следователь говорил, что добиться от них чего-то вообще сложно, потому что народ они дерзкий и к откровениям не склонный. Таковы его собственные слова. И еще. Я спросил у Адриана Спиридоновича, не оказывал ли террористам помощь кто-нибудь, имеющий другие интересы, но тоже желающий устранения императора и нестабильности в государстве. Предположим, англичане или… Молодой человек запнулся, покосился на Аделаиду Станиславовну и вместо «поляки» сказал «немцы». – Так вот, Адриан Спиридонович уверял, что в ходе расследования ничего подобного замечено не было.

– Он мог умолчать о фактах, которые ему известны, – заметила Амалия. – В интересах следствия.

– Я тоже так подумал, – согласился Александр. – Но у меня создалось впечатление, что он говорил искренне.

– Я думаю, дети, – снова подала голос Аделаида Станиславовна, – что все-таки пора обедать. И не спорьте!

И дети покорились, дети пообедали, а потом долго совещались о чем-то с картой в руках и затем ушли.

В тот день они предполагали прочесать улицы за парком, окружающим Арсенал. Перед ними промелькнули Введенская, Белозерская, Кронверкская и множество других улиц, включая ту, что носила прозаическое имя Грязная. На всякий случай проверили Большую и Малую Дворянские, Архиерейскую, даже Большую Монетную и Каменноостровский проспект. Но нужного дома номер 6 нигде не оказалось.

На следующий день Амалия и Александр продолжили поиски. Лахтинская, Гатчинская, улица Бармалеева, Широкая, Ораниенбаумская, Большая и Малая Разночинные и еще тьма-тьмущая улиц, переулков и закоулков… Были Песочная улица, и Аптекарская набережная, и Ботанический сад, и какие-то казармы, гимназии и лицеи. Не было лишь дома номер 6, о котором писал Николай Петров.

– Может быть, мы зря ограничили место поисков реками? – предположил Александр. – Что мешало Петрову перейти, к примеру, через Тучков мост в Васильевскую часть?

И на третий день они занялись Васильевским островом, где почти не было улиц, а были только линии – Кадетская и Первая, Вторая и Третья, и так далее.

– Где-то я допустила ошибку, – вздохнула Амалия, когда вечером третьего дня, уставшие и измотанные, они возвращались на извозчике домой.

В руках у нее была карта, где она тщательно отмечала каждую проверенную улицу, каждый закоулок, каждую линию. Александр смотрел на ее милое, сосредоточенное лицо и ни капли не жалел, что поиски оказались напрасными. По правде говоря, он был согласен искать пропавший шестой дом хоть целую вечность.

Однако вечности у них в запасе как раз и не было. И события разворачивались куда быстрее, чем наши сыщики могли предположить.

Глава 28

Записка

Вечером 13 марта Александр был близок к тому, чтобы считать себя счастливейшим из людей, а утром 14-го его жизнь рухнула. И виной всему была полученная от Амалии записка.

Это было милое, учтивое, рассудительное письмо, в котором Амалия извещала, что не может более ездить с ним куда бы то ни было и вообще общаться, потому что его поведение компрометирует ее и создает вокруг нее двусмысленные слухи. Кроме того, она искренне огорчена его размолвкой с невестой, но верит в его рассудительность и желает им обоим счастья.

Признаться, Александр подозревал, что все должно закончиться чем-то подобным, но предполагал, что вмешаются мать Амалии или дядюшка, который, по своему положению единственного мужчины в семье, должен был заботиться о добром имени всех ее членов. Кроме того, молодой человек почувствовал глухое раздражение, как всякий мужчина, которого пытаются вынудить к решительному объяснению, к которому он не готов.

И тем не менее барон Александр Корф переступил через свою гордость (один бог ведает, чего ему это стоило!) и отправился на Невский, чтобы попытаться, с одной стороны, успокоить Амалию – или ее родню, которая заставила ее написать письмо, а с другой – избежать обещаний чего бы то ни было, в особенности – обещания связать свою судьбу с девушкой столь неопределенного положения и не самого выгодного происхождения.

Однако тут Александра ждал удар – Амалии дома не оказалось. А когда он спросил у Аделаиды Станиславовны, не передавала ли ему что-нибудь ее дочь, старая дама лишь повела плечом и уронила:

– Велела вам передать, что ни в коем случае не желала бы стать причиной вашего несчастья.

Александр не стал более ничего спрашивать и ушел. Все и так было ясно: Амалия более не хотела его видеть или считала их встречи невозможными для себя.

«Или же, – сказал офицер себе, – она такая же, как все эти востроносые девицы на балах, которые изо всех сил пытались меня поймать, то кокетничая, то отталкивая от себя. Ну уж нет!»

В голову ему теперь лезли одни только обидные и оскорбительные мысли. Александр думал о том, что дядя Амалии, определенно, пройдоха, что полякам вообще нельзя доверять и что сама Амалия должна быть такая же, как и ее родственники. И уже жалел, что раскис, поддался на теп-лое обращение Аделаиды Станиславовны и выставил себя в смешном свете.

Барон был так поглощен своими мыслями, что не сразу услышал, как его окликают. А наконец, расслышав и подняв голову, увидел крестного, который махал ему рукой из кареты.

– А я только что из сената, – сообщил Андрей Петрович. – Ты куда? Тебя подвезти?

Идти молодому человеку было, в общем-то, некуда, но он подумал и сказал, что хотел бы поехать к Борелю. Ресторан Бореля располагался неподалеку от ресторана Дюссо, но у Бореля бывало меньше знакомых офицеров, Александр же находился в таком взвинченном состоянии, что не хотел никого видеть.

– Как скажешь, – обронил Андрей Петрович и, когда крестник сел в карету, принялся рассказывать о том, какие приготовления делаются к суду над террористами. – Право же, поразительно! Получается, что главный обвинитель господин Муравьев прекрасно знал руководительницу убийства в детстве. Государю сие не понравилось, но я поручился, что на исход дела их знакомство не повлияет. Александр! Ты совсем меня не слушаешь!

– Простите, – мрачно сказал Александр, – но все это мне неинтересно.

Сенатор вскинул брови.

– Неинтересно? – повторил с удивлением. – Боже мой, негодяи едва не убили тебя – и тебя это не волнует?

– Всем же ясно, что они отделаются ссылкой или тюремным заключением, – отозвался Александр с раздражением. – Непосредственный убийца погиб. Чего же боле?

– Ах, – саркастически улыбнулся сенатор, – на тебя, кажется, подействовали глупые толки в гостиных. Как же, сам философ Соловьев ратует за всепрощение и говорит, что надо проявить величие души и вообще нельзя платить злом за зло. И граф Толстой, само собой, туда же. Легко проповедовать непротивление злу, когда оно ни в малой мере тебя не касается.

– Мне казалось, вам нравятся сочинения графа Толстого, – заметил Александр.

– Видишь ли, – отозвался сенатор, – я придерживаюсь того мнения, что каждый должен заниматься своим делом. Писатель должен писать, философ – философствовать, судья – судить. А когда писатель мнит себя философом и заодно судьей, или когда философ считает себя вправе решать проблемы правосудия – а господин Соловьев, между прочим, уже подходил ко мне и говорил, что если я допущу гибель этих несчастных, то он мне руки не подаст, и также прочий подобный вздор, – то есть когда, коротко говоря, сапожник начинает печь пироги, ничего путного не выходит. Вообще, мой мальчик, наша интеллигенция слишком много себе позволяет. Или окружающие ей позволяют, что в данном случае одно и то же. Я еще не утомил тебя своими рацеями?

– Нет, Андрей Петрович.

– Потому что о нашей интеллигенции я могу рассуждать очень долго, – со вздохом сказал граф. – В сущности, это сборище надменных, юродствующих, дурно воспитанных крикунов и полузнаек. Они ни в чем толком не разбираются, но обо всем с готовностью судят. И чем меньше делают, тем больше гордятся собой. Кроме того, они всерьез считают, что вся мировая культура, литература и наука принадлежат только им одним и готовы защищать свое мнимое право с рвением собаки, охраняющей огород с капустой, которую сама собака ни в жизнь не станет есть. У них нет чувства юмора, широты души, они зачастую лишены ощущения реальности, зато с готовностью перегрызут тебе глотку за идею, которая существует только в их воспаленном воображении. И самое скверное, мой мальчик, заключается в том, что, хоть я и презираю этих людей, остальные-то ведь еще хуже. Наши дворяне обнищали и потихоньку превращаются в полнейшее ничто, наша буржуазия сплошь состоит из людей, которым ни один уважающий себя человек руки не подаст, а наши крестьяне спиваются и губят себя непосильным трудом. И что будущее нам готовит, ведомо только одному всемогущему Богу… А вот и твой ресторан!

Сенатор пристально посмотрел в лицо Александру, который, судя по всему, снова не слушал его.

– Может быть, поедем лучше ко мне? – предложил крестный. – Посидим, поговорим. Я знаю, что в прошлый раз был не прав и в запальчивости наговорил тебе много лишнего. Завещание остается в силе, что бы ты ни надумал. Я просто хочу, чтобы у тебя все было хорошо.

Но Александр уже вышел из кареты. Он не желал выслушивать очередные рассуждения об интеллигенции и дворянстве, которые в данный момент нисколько его не занимали.

– Я уговорился встретиться у Бореля с приятелем, – солгал молодой человек. – До свидания, Андрей Петрович. Верьте, я очень ценю ваше отношение, но сегодня никак не могу.

Сенатор кивнул и сделал кучеру знак трогать.

«Зря я его обидел, – смутно подумал Александр, глядя на удаляющуюся карету. – Он ведь теперь совсем один, да еще старик… Конечно, ему должно быть грустно. Когда в жизни ничего нет, кроме работы…»

Но тут Амалия самым нахальным образом влезла в его мысли и заставила забыть о крестном и о жалости к его старости.

«Не хочу о ней думать… Она такая же, как все. И даже хуже».

Успокоив себя этим рассуждением, Александр вошел в ресторан и спросил отдельный кабинет. Есть ему не слишком хотелось, но надо же было где-то провести время. Однако оказалось, что отдельные кабинеты все заняты. Подавив раздражение, он уселся за столиком в углу, рассчитывая на то, что там его никто не побеспокоит. Однако не тут-то было.

– Корф! Господа, это же Корф!

И тотчас же его обступили знакомые кавалергарды и стали наперебой расспрашивать, кто в него стрелял, как он чувствует себя после того несчастья на канале, зачем расторг помолвку и вообще, почему его давно не было видно. Антон Потоцкий, сидевший вместе с кавалергардами, к сопернику не подошел и предпочел остаться в стороне, кусая губы. Через несколько минут в зале ресторана появился Серж под ручку с дамой, а за ними шел смеющийся во все горло Никита Васильчиков. Когда Серж увидел друга, лицо его просияло.

– Александр! А я-то голову ломал, куда ты запропастился! От твоего денщика ничего нельзя было узнать.

Все это были знакомые люди – и даже более того: люди, которые в массе своей были Александру симпатичны, но отчего-то именно сегодня его все раздражало. И простодушный вид Сержа, и дама, повисшая на его руке, и громкий смех Никиты, и насупленная физиономия Потоцкого, которого барон вообще терпеть не мог. И оттого, что Александр был раздражен, он стал особенно неприятным, говорил дерзости там, где хватило бы обычной дружеской шутки.

– Княгиня Гагарина уверяет, что ее дочь слишком молода для брака, – высказался кавалергард Лаевский, маленький, вертлявый человечек, уже с плешью на макушке, несмотря на молодые годы. – А ее супруг вроде бы обмолвился, что ты не сошелся с ними в приданом. Мы и не знали, Корф, что ты такой сребролюбивый!

– Да ты что, Лаевский? – отвечал Александр с кривой усмешкой. – Я думаю о деньгах так же мало, как твой брат.

Родной брат Лаевского недавно посватался к мадемуазель Чижовой, похожей на самовар без ручек. Ее приданое, впрочем, наводило на куда более приятные мысли. Кавалергард смешался.

– А что касается княжны Гагариной, – добавил Александр, – то я желаю ей счастья. Она прекрасная девушка и, без сомнения, заслуживает самой лучшей доли.

Кавалергард Спасский кашлянул в кулак. Это был высокий глуповатый малый, с громким смехом и развязными манерами.

– То есть она заслуживает Антуана? – уточнил он, подкрутив усы. – Так, что ли?

Антон Потоцкий поднял голову, нахмурившись еще больше:

– Да, я сделал княжне Гагариной предложение. И ничуть этого не стыжусь.

– А предложение было принято? – поинтересовался Никита.

Потоцкий порозовел.

– Оно будет принято, – объявил он звенящим голосом. – Потому что я в отличие от господина барона намерен действительно составить ее счастье. И я не собираюсь променять ее на… – Антон запнулся.

– О, говорят, тут замешана некая польская панна! – протянул Спасский и с многозначительным видом закатил глаза.

Потоцкий сам был наполовину поляк и не имел привычки оскорблять соотечественников. Но Александру не было дела до подобных тонкостей. Для него оскорбление и намек на оскорбление значили одно и то же. Глаза его сузились, рот сжался. Серж поглядел на друга и нахмурился.

– Что-то еду долго не несут, – вмешался он. – Господа! Идите за свой стол. Александр, ничего, если мы с мадемуазель Траппе сядем с тобой? И Никита тоже.

– Не перебивай! – оборвал его Александр. – Так что там с обменом, Антуан? Я, признаться, ничего не понял.

– Не хочу сказать ничего такого, господа, – миролюбиво промолвил Антуан, – но мне кажется странным, что княжна Гагарина, особа столь выдающихся достоинств, была принесена в жертву…

– На заклание, – сострил кто-то из кавалергардов. Сострил пошло, плоско и глупо, но все покатились со смеху.

– В любом случае, – добавил Потоцкий, – я должен быть тебе благодарен.

Серж всмотрелся в лицо Александра и с облегчением понял, что тот уже не так напряжен. Фу, черт, пронесло! Мещерский отлично знал своего друга и помнил, что его вспышки гнева могут быть крайне непредсказуемы.

– Да не за что, – равнодушно бросил Александр Потоцкому. – Если уж тебе так нравится питаться моими объедками…

Через несколько секунд ошеломленный, с вытаращенными глазами официант примчался к хозяину ресторана и доложил, что внизу господа офицеры убивают друг друга. Хозяин вздохнул, поглядел в зеркало, поправил галстук, пригладил усы, стряхнул ниточку с манжеты и спустился вниз. Он жил в России давно и успел привыкнуть к нравам этих «fous Russes»[34]. Кроме того, по собственному опыту ресторатор понял, что всегда надо дать господам выпустить пар и только тогда появляться в поле их зрения, иначе не миновать беды.

Впрочем, когда он спустился вниз, оказалось, что делать ему почти что нечего. Ни одно зеркало не было разбито, ни один официант не пострадал. Были опрокинуты стол и пара стульев, да, вцепившись в князя Мещерского, истошно визжала дочка француза-балетмейстера. Но хозяин отлично понимал, что визг мадемуазель Траппе, равно как и саму мадемуазель Траппе, в счет не поставишь. И вообще он был почти разочарован тем, что на сей раз все обошлось.

– Я требую сатисфакции! – крикнул Антон. Их с Александром растащили и удерживали в нескольких метрах друг от друга. – Ты подлец!

И, не сдержавшись, Потоцкий топнул ногой и обругал Корфа по-польски.

– Отпусти меня, – сказал Александр Никите, который держал его. Поколебавшись, Васильчиков разжал пальцы. Улыбаясь, барон стал поправлять наполовину оторванный воротник. – Драться так драться. Как оскорбленная сторона, я имею право выбирать оружие.

– Постойте, – вмешался Лаевский, – но первым оскорбили Антуана вы!

– А он хотел дать мне пощечину, – парировал Александр. – Серж! Что на этот счет сказано в дуэльном кодексе?

– Собственно говоря… – начал его друг.

– А, плевать! – оборвал его Александр. – Будешь моим секундантом.

– Отлично! Тогда я беру в секунданты господина Васильчикова! – крикнул Антон.

– Не дайте ему выставить себя оскорбленной стороной! – заволновался Лаевский. – Вы знаете, как он стреляет из пистолета?

– Я и фехтую неплохо, – заметил Александр с недобрым прищуром.

– Мне все равно, – отрезал Потоцкий. – Пусть секунданты договариваются обо всем.

Он знал, что идет на колоссальный риск, потому что Александр Корф не принадлежал к тем людям, которых можно вызвать на дуэль безнаказанно, но странным образом чувствовал невероятное облегчение. Антон внезапно понял, что всегда хотел этого – убить соперника, чтобы тот не стоял между ним и Бетти. Даже теперь Бетти отказалась дать ему окончательный ответ, выйдет она за него или нет. Мерзавец Корф бросил ее, а она все еще его любит. И Потоцкий решил, что сделает все, чтобы избавиться от него.

– Господа, – тактично вмешался хозяин ресторана, – прошу прощения, вы заняты столь важным делом, но… Кто будет платить за сломанную мебель?

…Вечером, уладив наконец все формальности, Александр сидел в своей квартире на Офицерской улице и мысленно подводил итоги хлопотного, неприятного дня. В глубине души он не жалел ни о чем – вернее, барон Корф вообще был так устроен, что считал любые сожаления излишней тратой времени. Конечно, если бы Амалия не послала ему ту злополучную записку, он бы не пошел куда глаза глядят, не встретил бы крестного и не попросил бы отвезти себя в ресторан Бореля, не столкнулся с Потоцким. Но, если уж дошло до ссоры и вызова на дуэль, надо было довести дело до конца.

В дверь кто-то поскребся, затем она приотворилась, и в образовавшуюся щель просунулась лохматая голова Степки.

– К вам пришли, – доложил денщик.

После разоблачения со Степкой стали происходить удивительные метаморфозы. Если раньше он громко топал по квартире, не стеснялся насвистывать себе под нос и хлопал дверьми, то теперь передвигался, аки бесплотный дух – бесшумно и незаметно. Улыбаться, кланяться и вообще всячески выражать свое почтение он тоже стал раза в два чаще, чем прежде.

– Кто? – осведомился Александр. Зажав в руке апельсин, он несколько раз подбросил его.

– Графиня Потоцкая.

Апельсин упал на ладонь, и офицер машинально сжал пальцы.

– Старшая? – спросил мрачно, предвидя нелегкое объяснение по поводу ее сына.

– Нет. Марья Сигизмундовна.

Александр положил апельсин на стол, буркнув:

– Проси.

В конце концов, какая разница, мать или сестра, обе могли явиться к нему только по одной-единственной причине. И, увидев взволнованное некрасивое лицо Мари, барон сразу же понял, что объяснение и впрямь выйдет нелегким.

– Александр Михайлович… – прошептала Мари, как только Степка вышел, – я все знаю. Вы… вы будете стреляться с моим братом! Боже мой!

Девушка заломила руки и залилась слезами. Александр смотрел на нее и чувствовал себя мерзавцем, разумом понимая, что Мари безумно беспокоится, что Антуан – ее единственный брат, но его сердцу не было до этого никакого дела. По натуре он был таков, что, если человек был ему несимпатичен, Александр не мог заставить себя сопереживать ему. И если он кого-то вычеркивал из своей жизни, то забывал его на следующий день. Бетти была ему теперь совершенно безразлична, а Мари он согласен был в свое время терпеть лишь потому, что его невеста с ней дружила. Обе девушки больше ничего для него не значили, и неуместное вторжение Мари заставляло его испытывать глухую досаду, поскольку понимал, что та пожелает требовать невозможного, а он не сможет ничего ей обещать.

– Брат все время хотел поссориться с вами, – продолжала Мари, – и никто не подозревает, каких усилий мне стоило его удерживать… А сейчас… – Графиня вытерла слезы и с мольбой взглянула на офицера. – Александр Михайлович, скажите, вы ведь не убьете его? Мама не переживет… и отец…

Александр не выносил романов с мелодраматическими сценами, а сейчас с неудовольствием сознавал, что стал героем как раз подобного романа. Еще не хватало, чтобы Мари бросилась перед ним на колени! И, чтобы лишить ее такой возможности, отвернулся, отошел к окну. А она все говорила и говорила:

– Вы же добрый человек, я всегда знала… Наверное, за это я и полюбила вас. Я…

Мари запнулась и покраснела – так густо, что если бы Александр не видел все своими глазами, то никогда бы не поверил, что можно так краснеть.

– Вы – меня – любите? – проговорил он с расстановкой.

И сразу же вспомнил все – и записи в дневнике своего товарища, и слова Амалии. Ладно Лев, тот-то знал их обоих, но Амалия! Ведь она видела Потоцкую всего полчаса!

– Вы всегда смеялись надо мной, – буркнул молодой человек, все еще не веря.

– Вы не понимаете, вы ничего не понимаете, – залепетала Мари, теряя голову. – Каково мне было видеть, что у меня нет ни единого шанса против нее… только потому, что Бетти такая хорошенькая и у нее отец не католик… Конечно, мне было обидно! А вы и внимания на меня не обращали… Вы чаще с горничной разговаривали, чем со мной, – оскорбленно прибавила графиня, выпятив губы, и окончательно сделалась похожа на обиженную пухлую девочку.

Александр растерялся. Он так привык считать Потоцкую неприятной, насмешливой особой, что ему было трудно смириться с тем, что на самом деле та совсем другая. Корф понимал, что стоит ему сейчас, в это самое мгновение, пальцем ее поманить, и Мари забудет честь, забудет родных, забудет все на свете… Но эта самоотверженность со стороны человека, которого он не любил, не вызывала в его душе никакого отклика. Потому что Александр не любил унижаться и не любил, когда при нем унижались другие. И еще у него мелькнула мысль, что Амалия, которую он очень хотел забыть, никогда не стала бы так себя вести.

– Я думала, я себя выдала, когда стала смеяться над вашей знакомой, – прибавила Мари. – Помните, когда она лежала в постели, а мы с Бетти напросились к ней… Бетти, наверное, ревновала, я ревновала тоже, и мы ее не пощадили. Вы тогда сказали мне очень злые слова, – у нее задрожали губы, – я потом всю ночь не могла заснуть… Но я так была счастлива, когда вы порвали с Бетти… Смотрела на ее слезы и радовалась, ведь мне-то пришлось плакать во много раз больше…

То, что Мари оказалась влюблена в него, Александр еще мог понять, но что она могла искренне радоваться слезам лучшей подруги, ускользало от его разумения. У него немедленно закололо в виске, и молодой человек невольно поморщился.

Ах, эта женская дружба! Вот уж черт побери, в самом деле!

А Мари меж тем подошла близко к нему, опасно близко – и Александр, не отдавая себе в том отчета, сделал шаг назад.

– Чего вы от меня хотите, графиня? – задал он единственный разумный вопрос, который, по его мнению, можно было задать в этой ситуации.

И Мари, к его удивлению, покраснела еще гуще, еще отчаяннее.

– Я знаю, что отменить дуэль невозможно… Но я умоляю вас, как честного, доброго человека… – «Опять она со своей добротой», – с досадой подумал Александр. Сам-то он вовсе не считал себя добрым. – Не убивайте Антуана! Брат сам жалеет о том, что случилось… И вы стреляете гораздо лучше его, я знаю… Не убивайте его, умоляю вас! Даже если он оскорбил вас, он сделал это не со зла… Но если его кровь ляжет между нами… – Она проговорила еще несколько бессвязных фраз и умолкла.

Конечно, сообразил Александр, Мари все еще надеется, что ей удастся каким-то образом растопить его сердце и выйти за него замуж. Как в каком-нибудь английском романе, где герой неизменно ухаживает за красавицей, а женится на дурнушке с добрым сердцем. Но если он убьет ее брата, то Мари даже не сможет мечтать об этом.

По правде говоря, Александр отчетливо сознавал, что ни в коей мере не является героем английского романа. Но ему сделалось стыдно, и он скрепя сердце пообещал Мари, что постарается сделать все от него зависящее. И, хотя барон не сказал ничего особенного и даже не упомянул, что не станет стрелять насмерть, Мари приняла его слова за согласие и расцвела.

– Вы такой добрый! Я всегда знала, что могу на вас положиться!

Александр понял, что еще немного – и девушка или бросится ему на шею, или станет целовать руки, или в экзальтации сделает еще что-нибудь подобное, о чем, возможно, сама потом не будет жалеть, но вот ему будет неловко и досадно. Поэтому он быстро отступил за большой стол и не выходил из-за него, пока розовая от смущения Мари не удалилась. На прощание, впрочем, все равно успела поблагодарить его тысячу раз за то, что он не станет отнимать у нее брата.

– Степка! – крикнул Александр.

Когда денщик появился, офицеру показалось, что тот ухмыляется.

– Подслушивал? – спросил Александр.

Степка сделал виноватое лицо и замигал глазами.

– Такая чувствительная барышня… – Денщик заметил, что у барина потемнели глаза, и поспешно отступил. – И родители у нее богатые, – на всякий случай добавил Степка. – Я уже давно заметил, что она к вам… того… неровно дышит… Глаз с вас не сводила, и вообще…

Ну вот, пожалуйста, подумал оскорбленный Александр, мало того что Лев и Амалия – даже какой-то денщик все заметил, в то время как сам он оставался в неведении.

Или, может быть, просто предпочитал ничего не знать? Потому что, в конце концов, ему было совершенно безразлично, любит его Мари или ненавидит.

– Степка, завтра я уезжаю сам знаешь куда… До утра меня не беспокоить. И никого больше ко мне не пускать!

Глава 29

Дуэль

– Никакой дуэли не будет, – твердо сказала Бетти.

– Почему? – удивилась Мари.

Разговор происходил на следующее утро в гостиной особняка Потоцких, куда княжна Гагарина приехала, чтобы навестить подругу.

– Слишком много народу знало про то, что сегодня твой брат и Корф собрались стреляться, – объяснила Бетти. – Кто-то сказал графу Строганову, и он принял меры.

Мари затрепетала.

– Их арестовали? – неуверенно спросила она.

– Их ждут на Вороньей Балке, куда они поехали стреляться, – отозвалась княжна. – Как только дуэлянты там появятся, их арестуют вместе с секундантами.

– И что же с ними будет? – пробормотала Мари.

– Конечно, в крепость их не посадят, – успокоила ее Бетти. – Отправят на гауптвахту и будут держать там, пока они не раздумают стреляться.

– Боже мой! – простонала Мари, хватаясь за голову. – Антуан мне никогда этого не простит!

– При чем тут ты? – высокомерно осведомилась княжна.

– Ты не понимаешь! Я вчера была в ужасе, когда узнала о дуэли… Я пыталась его отговорить! Он решит, что это я сказала графу, и не захочет больше со мной разговаривать… А Александр… – Девушка представила себе, что о ней будет думать Александр, если его арестуют, и схватила княжну за руки. – Мы должны их перехватить!

– Ты сошла с ума? – сердито спросила Бетти, высвобождая руки и демонстративно поправляя складку на платье. – Дуэль – мужское дело. Сенатор Строганов уже позаботился принять меры. Я не понимаю, о чем ты беспокоишься?

Но Мари, не слушая ее, уже вызвала горничную.

– Цецилия, – спросила она по-польски, – брат давно уехал на Воронью Балку?

– Я не знаю, госпожа графиня, – отвечала удивленная горничная. – Я слышала, как он приказал кучеру ехать в Желтый Овраг. А Воронья Балка совсем в другой стороне.

В самом деле, поскольку господа офицеры отлично знали, что дуэли не поощряются, и понимали, что хоть кто-нибудь из очевидцев ссоры непременно проболтается, они договорились через секундантов, что в ответ на расспросы знакомых будут называть одно место, а на самом деле поедут в совершенно другое.

Поняв, что их всех провели, Мари объявила: надо срочно ехать в Желтый Овраг.

– Я не понимаю, – сказала изумленная Бетти. – Если они стреляются в Желтом Овраге, значит, им ничего не грозит – их не арестуют, по крайней мере сейчас. Что мы будем там делать?

Но Мари уже охватила жажда деятельности, она не могла усидеть на месте. Кроме того, значит, опасалась, что при виде противника ее брат скажет что-нибудь такое, что заставит Александра забыть о своем обещании и барон убьет Антуана или смертельно ранит его, что поставит крест на всех ее надеждах.

А может быть, ее воодушевляли романы, где прекрасные дамы смело бросались под дуло пистолета и мешали двум близким людям свести счеты. И пылкая романтическая девушка уже жалела, что не додумалась до этого раньше.

– Ты как хочешь, – заявила она Бетти, – а я еду!

Дорога выдалась ужасно долгой, а княжна, если и раскрывала рот, то только для того, чтобы цедить сквозь зубы неприятные или совершенно не подходящие к обстановке фразы. Мари нервничала и подгоняла кучера. Но вот карета свернула, и Мари увидела впереди, на некотором расстоянии от дороги, знакомый экипаж брата, а поодаль – еще два.

– Ты так беспокоишься о брате?

Потоцкая услышала ревнивый голос княжны и повернула голову. Бетти зорко наблюдала за ней, пытаясь прочесть ее мысли, и глаза у княжны сделались – как у злой феи в книжке сказок, которую Мари читала в детстве.

«И зачем я взяла ее с собой?» – в смятении подумала бедная девушка.

Она выбралась из экипажа и, сделав несколько шагов, услышала выстрел. Какие-то птицы снялись с деревьев и с пронзительными криками закружились над ее головой.

Мари оцепенела… Она не могла сделать ни шага и дрожала всем телом, у нее подкашивались ноги.

– Ты так побледнела, – с участием проговорила Бетти, подойдя к ней. Теперь ей было стыдно, что она поверила словам матери и решила, будто лучшая подруга, толстая и славная Мари, и впрямь имеет какие-то виды на ее бывшего жениха. – Пожалуйста, не волнуйся! Не убьет же он в самом деле твоего брата…

Мари всхлипнула и побежала. Платье неожиданно сделалось тяжелым, как свинцовый саван, и тянуло ее назад, но она бежала и бежала – туда, за деревья, откуда несколько мгновений назад донесся первый выстрел. И, когда она почти уже добежала, до нее донеслось эхо второго выстрела.

Задыхаясь, девушка вбежала на поляну и сразу же увидела ошеломленное лицо Никиты, побледневшего Сержа Мещерского, своего брата, который стоял, сжимая в руке пистолет, и Александра, который лежал на снегу, не двигаясь.

– Что здесь случилось? – пролепетала она.

– О боже, графиня! Ради бога, уведите ее! – крикнул Серж.

На нее надвинулись какие-то фигуры, может быть, слуги, может быть, доктор, но она вырвалась, бросилась к Александру и сразу же увидела красное пятно, расплывавшееся у него на груди.

– Что ты наделал? – пронзительно закричала Мари, обращаясь к брату. – Я ненавижу тебя! Чтоб ты умер, да, умер!

Александр на мгновение пришел в себя в экипаже – от острого запаха лекарств. Но вокруг были только смутные очертания и искаженные лица, такие странные, что он предпочел закрыть глаза и провалился в небытие.

Потом хлопали двери, его куда-то несли, кто-то держал за руку, там, где прощупывается пульс, кто-то говорил по-немецки. И был еще кто-то, кто рыдал в соседней комнате, были торопливые шаги, и звяканье ложки о стакан, и еще какая-то мутная, вязкая чепуха, от которой Александр никак не мог избавиться, и что-то все время давило на сердце и не давало вздохнуть. Потом барон все же очнулся, увидел возле себя женские лица, Бетти и Мари, и глаза у обеих были неправдоподобно огромные и испуганные, но присутствие девушек ему не понравилось, он предпочел бы, чтобы их здесь не было. И дернул рукой, сорвал с себя повязку, отвернулся к стене – и опять потерял сознание.

Когда Корф очнулся, за окнами плыл лиловый, волшебный петербургский вечер, а у изголовья сидел Серж.

– Так… – промолвил Мещерский, видя, что он открыл глаза. Затем кашлянул и попытался напустить на себя суровый вид, что, впрочем, не вполне ему удалось. – Ты меня слышишь?

По выражению глаз раненого Серж понял, что слышит. Правда, Александр был так слаб, что у него не было сил даже кивнуть.

– Больше не будешь срывать с себя повязку? – все тем же суровым тоном осведомился Серж.

– Я сорвал повязку? – прошептал Корф, вспоминая.

– Доктор был очень сердит, – продолжал князь. – Сказал, что если такое повторится, ты просто истечешь кровью, и он не сможет тебе помочь.

Александр вздохнул. Скользнул взглядом по незнакомым предметам, по обстановке, которой прежде не видел.

– Где я? – одними губами спросил он.

– В особняке моего отца, – объяснил Серж. – Я взял на себя смелость перевезти тебя к нам после дуэли. Я тоже пока перебрался сюда, а доктор живет в соседнем доме, я знаю его много лет. И я спокоен, что за тобой тут присмотрят как следует.

Александр закрыл глаза. Верно, дуэль. Он дрался на дуэли с этим… с Антуаном Потоцким. Почувствовав боль в груди, барон поморщился.

– Я промахнулся? – спросил, не открывая глаз.

– А ты разве не помнишь? – В голосе Сержа прозвенело удивление. Впрочем, было там не только удивление, но и какая-то другая нотка. Напряжение? Да, пожалуй.

– Что там было? – с усилием спросил Александр, открывая глаза.

От него не укрылось: Серж как-то смутился.

– Не уверен, что тебе надо вспомнить об этом именно сейчас, – буркнул тот. Но, заметив, как блеснули глаза Александра, сдался. – Ты выстрелил и легко ранил его. В плечо. Мы объявили, что дуэль окончена. Антуан не имел права стрелять, – проговорил Мещерский, волнуясь, – знал, что не имеет права, потому что ты уже уходил. И ты не ожидал такого, но… Но он подобрал пистолет и выстрелил. Я не знаю, что на него нашло, никогда не думал, что он способен на подобное. Теперь ни один уважающий себя человек не подаст ему руки. Потоцкий поправляется в придворном госпитале, но считается под арестом до окончания дела. Впрочем, эполеты с него уже сняли. Антуан поступил бесчестно, выстрелив в тебя. А его родители просто убиты всей этой историей. Ты же знаешь старого Потоцкого, граф заявил, что предпочел бы потерять сына, чем терпеть такой позор.

– Дурак, – отчетливо произнес Александр.

Серж встрепенулся – в его присутствии Александр редко позволял себе бранные слова.

– Что ты сказал?

– Я дурак. Поддался на уговоры его сестры, которая умоляла его не убивать, – очень просто объяснил Корф. – Не стоило мне слушать ее.

– Да, Мари… – пробормотал сконфуженный Серж. – Это вообще отдельный разговор. Если бы ты видел ее там, если бы слышал, что она говорила брату…

Александр поднял руку.

– Довольно, – проговорил, прикрывая глаза. – Мне нет дела до Потоцких, и я не желаю больше слышать ни о ком из них. Ни о ком. Скажи мне лучше: я умру? Вот что меня беспокоит сейчас.

– Доктор сказал, если ты будешь соблюдать его предписания, то почти наверняка поправишься, – уверил князь. – А что касается дуэли, не думаю, чтобы у тебя были из-за нее серьезные неприятности. Все тебя жалеют, все говорят, что ты ни в чем не виноват.

– А как ты? – спросил Александр.

– Что я? – Серж улыбнулся. – Я под домашним арестом. Вернее, меня попросили не уезжать из столицы. Никите приходится куда хуже – он ведь согласился стать секундантом Антона, а тот стрелял в тебя не по правилам. Бедный Васильчиков пытался доказать, что ничего не знал о намерении Потоцкого, но его отпустили, кажется, только сегодня утром.

– Где Степан?

– В соседней комнате. Если меня не будет рядом, а сиделка отлучится, можешь вызвать его звонком.

Александр подумал, о чем бы еще спросить, но мысли путались.

– А кошка? – наконец проговорил он.

– Не волнуйся, мы забрали ее тоже. Слуги отца за ней присмотрят.

– А… – Александр собрался с мыслями. – Ты моих родителей видел?

Серж кивнул.

– Твой отец приезжал. Говорил с доктором, обещал еще вернуться. Крестный заезжал каждый день, хотя ему нелегко сейчас приходится – из-за суда. И твоя мать была. – Мещерский поколебался, но все же сказал: – Говорила, что твое поведение ее сильно расстроило.

– Ну конечно, – вяло усмехнулся Александр. – Она ненавидит черное, а если бы я умер, ей бы пришлось носить траур. Разумеется, мать бы этого не пережила.

– Что ты говоришь такое! – вскинулся Серж.

– Знаешь, – продолжал Корф все тем же ровным, монотонным голосом, – я в детстве завидовал круглым сиротам. Нет, правда. У них не было никого, и им не надо было притворяться, что совершенно чужие, по сути, люди для них родные.

– У тебя жар, – решительно заявил князь. – Прими-ка лучше лекарство.

Потянулись скучные, никчемные, заполненные слабостью и болезнью дни. Александр словно застыл в каком-то оцепенении. Ему ничего не хотелось – ни жить, ни умирать. Он ни о чем не жалел, ничего не желал, ничего не ждал. Но молодость и крепкий организм исподволь делали свое дело, и через несколько дней Александр уже смог вставать с постели. Пока ему разрешали лишь передвигаться по комнате, и то в сопровождении Степана или сиделки, которой оказалась бывшая нянька Сержа. От посещений родственников или знакомых он отказался наотрез, и Мещерский смягчил его слова, объяснив, что их визиты волнуют раненого.

Однажды в солнечный мартовский день Александр устроился у окна, а Степка сел возле него и принялся читать вслух газеты, весьма живописно сопровождая их своими замечаниями.

– «Соучастник злодеяния, который был арестован на Лиговке…» Ага! Это, стало быть, тот, кто бомбы-то делал… Нашли его, ваше благородие! Тут еще сообщается, что он сын священника. Вона как! Был студентом Института инженеров путей сообщения…

– Не по тому пути пошел, – угрюмо сострил Александр, покосившись на свою руку. Он уже знал, что шрамы от осколков бомбы останутся у него на всю жизнь.

– А еще в Медико-хирургической академии учился, – доложил Степка, пробежав глазами заметку. – Большие таланты, говорят, проявлял. И чего ему не хватало? Стал бы врачом, деньги бы зарабатывал, женился, как все люди…

Александр отвернулся, не желая продолжать в высшей степени бессмысленный разговор, – и тут заметил на противоположном тротуаре фигуру, которая крайне его заинтересовала. Степка продолжал болтать, выдирая то из одной, то из другой заметки по фразе и простодушно их комментируя, но барон уже не слушал его, а лишь молился про себя, чтобы фигура никуда не исчезла.

– Степка, – сказал он наконец, – ты не принесешь мне кофе? Только сделай покрепче, как я люблю. И газеты оставь, я почитаю, пока тебя нет.

Но едва денщик удалился, положив рядом газеты, Александр повел себя в высшей степени странно. А именно, поднялся с места и, цепляясь за стены, двинулся к лестнице. На ступенях у него закружилась голова, но он сам себе дал пару пощечин, чтобы не упасть в обморок, встряхнул головой и упрямо зашагал вниз, держась за перила.

Лакей Мещерских, ошивавшийся у дверей, вытаращил глаза и попятился, но Александру не было до него дела. Барон сам распахнул дверь и, шатаясь, вышел на улицу.

– Амалия Константиновна!

Она обернулась, застыла на месте, не веря своим глазам… Но потом подбежала к нему и схватила за руки, чтобы молодой человек не упал.

– Боже мой! Как же вы вышли наружу без шинели? Вы же простудитесь! Давайте я помогу вам вернуться обратно в дом.

Девушка была рядом, совсем близко, и от запаха ее волос у Александра сладко кружилась голова. Но прежде всего он хотел кое-что выяснить.

– Амалия, зачем вы послали мне ту записку? – прошептал он.

– Какую записку? – изумилась она и всмотрелась в его лицо. – Я ничего вам не посылала. Это же вы мне написали…

– Я написал? – Теперь настал его черед изумляться.

Амалия посмотрела ему в глаза, затем, очевидно, решилась и вытащила из сумки конвертик с гербом Корфов в правом верхнем углу.

– Вот, вы мне прислали… Не помните?

Александр посмотрел на нее, потом на конверт, взял прямоугольник из ее рук и вытащил письмо. Это был простой листок, аккуратно исписанный его почерком – да, его почерком, хотя он прекрасно знал, что ничего подобного никогда не писал. И сам текст, надо сказать, был вполне в его духе – надменно-учтивый и безупречно-ледяной. В строках письма не было ни единого по-настоящему прямого оскорбления, но подтекст, который за ними стоял, был ужасен и, конечно, должен был произвести на Амалию самое отталкивающее впечатление. Совершенно ошеломленный, молодой человек выронил письмо и схватил ее руку.

– Амалия… прошу вас… – Александр и сам не заметил, как прижал ее руку к своему сердцу. – Богом клянусь, клянусь чем хотите, но я никогда не писал и не посылал ничего подобного! Напротив, мне пришло письмо от вас… и я решил, что вы не хотите меня больше знать… Амалия…

Из особняка выскочил Степка, таща шинель, заметался, подбежал к барону и накинул ее ему на плечи.

– Александр Михайлович! Ваше благородие! Доктор фон Берк меня убьет, он мне уже посулил чертей немецких, когда вы повязку сорвали… Вернитесь в дом!

– Это он принес письмо? – спросил Александр, кивая на денщика.

Амалия посмотрела на Степку и покачала головой. Проговорила очень мягко.

– Не надо клясться, я вам верю. Идемте в дом, иначе вы простудитесь.

Серж Мещерский, которому уже доложили об исчезновении раненого, пулей вылетел из особняка, хотел сказать, судя по выражению лица, много разного и чрезвычайно любопытного, но увидел Амалию и язык прикусил. Вместе со Степкой они помогли Александру вернуться обратно в дом, где Серж все же напустился на друга.

– Ты же еще ходить не можешь! Боже мой! А если у тебя будет воспаление легких, что тогда? Амалия Константиновна, скажите ему!

И его стали пичкать лекарствами, и уложили в постель, и послали за врачом, который объявил: то, что раненый уже ходит самостоятельно, ist gut[35], но вот то, что без пальто выскакивает в коварный мартовский день, – как раз наоборот. И он, доктор фон Берк, не может ручаться за таких больных, которые пренебрегают своим здоровьем, а впрочем, завтра все равно будет видно. Амалия пожурила Александра и сказала, что сама посидит с ним и проследит, чтобы раненый не вздумал снова бродить где вздумается. А Александру уже хотелось жить, хотя бы для того, чтобы видеть карие глаза Амалии, и еще для того, чтобы найти того мерзавца, который пытался столь ловким маневром их разлучить. Как, как он вообще мог поверить той записке?

– Вероятно, обе записки сочинило одно и то же лицо. По крайней мере, можно утверждать, что обе они служили одной цели, – рассуждала вслух Амалия. – У этого человека должен быть доступ к вашим конвертам, кроме того, он знает ваш почерк, знает мой и является мастером подделки. И еще, вероятно, он лучше знает вас, чем меня, потому что записка якобы от вас была длиннее, а та, которую вы получили будто бы от меня, куда короче. Ясно, что автор боялся неверной фразой или интонацией выдать себя.

– Я пришел тогда к вам, чтобы спросить, что случилось, – пробормотал Александр.

– Знаю, – кивнула Амалия. – Но я обиделась и попросила сказать вам, что меня нет.

– А что с вашими поисками? – спросил барон. – Вы нашли дом, в котором Петров встречался с таинственным незнакомцем?

– Я пыталась, но… – вздохнула Амалия. – Но за эти дни произошло много разных событий. И потом, когда вас ранили, я уже ни о чем не могла думать. Я каждый день приходила к особняку господина Мещерского и… – Девушка смутилась и замолчала.

Александр воспрянул духом. Значит, он ей небезразличен, если она так себя вела; и то, что даже забросила свое расследование, говорило о многом.

– Я была у господина Горохова, – продолжала Амалия, – спрашивала, как продвигается следствие по поводу убийства Николая Петрова и его матери. Но Адриан Спиридонович сказал мне, что у него по-прежнему нет никаких данных, хотя ясно – к делу причастны террористы. Я пыталась расспросить его об их сообщниках, но он дал мне понять, что никакой иностранный след или что-то подобное им обнаружить не удалось. И все же, – задумчиво добавила Амалия, – я чувствую: тут есть что-то еще. Вернее, за всем этим стоит кто-то еще. Иначе как был бы проделан фокус с куклой?

– Какой фокус? – заинтересовался Александр.

Девушка слегка покраснела.

– Я прятала остатки дневника Петрова в куклу. Помните, она еще сидела у меня на столе, такая очаровательная особа в голубом платье? Ну так вот. Как-то раз, когда я ушла, в квартиру наведались монашки. Будто бы собирали что-то для костела Святой Екатерины. Я вам говорила, что моя мать – католичка?

– Я догадался, – кивнул Александр. – Кажется, я понимаю, что было потом. Одна из монашек ловко отвлекла ваших домашних, а другая украла дневник Петрова. Так?

– Вместе с куклой, – обиженно произнесла Амалия, и ее ресницы дрогнули. – Это мне наука, никогда не стоит считать себя умнее всех на свете! Я была уверена, что никто не догадается искать бумаги там, и вот…

– Вы наводили справки в костеле? – настаивал Александр. – Он ведь находится на Невском проспекте. Может быть, кто-то знает тех монашек?

– Конечно, наводила, – надулась Амалия. Судя по всему, она до сих пор переживала, что кто-то сумел обвести ее вокруг пальца. – И, конечно, мне сказали, что не посылали никаких монашек собирать пожертвования.

– А это не могли быть люди Горохова? – медленно спросил Александр.

– Не думаю. Откровенно говоря, Адриан Спиридонович коварен, но не настолько. Кроме того, зачем ему выдумывать столь сложную комбинацию, которая предполагает, во-первых, мое отсутствие, во-вторых, знание характера моих родных и еще тысячу вещей, – так вот, зачем ему тратить столько сил, когда он просто мог послать своего человека с разрешением на обыск? Нет, действовал кто-то, кто очень хотел остаться незаметным… и уж явно не господа террористы, у которых совершенно другие методы. Впрочем, кто бы это ни был, все равно он ничего не добился, потому что я помню то, что было написано в дневнике. И, кроме того, я поняла, где мы допустили ошибку.

– И где же? – спросил Александр.

Амалия наклонилась и поправила ему подушку.

– Номер дома, – сказала она, – который уцелел на обгоревшем клочке. Помните его?

– Номер 6, – ответил Александр. И вдруг встрепенулся: – Послушайте, а что, если это на самом деле цифра не 6, а 9? Что, если мы неправильно повернули обгоревший клочок?

– Нет, нет, – улыбнулась Амалия. – Я, конечно, в свое время думала об этом, но там на обороте был текст, и он допускает только одну возможность прочтения цифры на другой стороне листа. Нет сомнений, это именно шестерка. Но бумага впереди обгорела, и мы не можем знать, было ли там пустое место или…

– Другая цифра! – вырвалось у Александра.

– Или цифры, – вздохнула Амалия. – Так что надо искать пустовавший в конце февраля дом номер 16, или 26, или 36, и так далее, включая 116, 126 и тому подобные, – словом, кончающийся на 6. После цифры «6» в дневнике значился пробел и начиналось новое слово, так что можно смело утверждать, что 6 все-таки последняя цифра, а не, к примеру, средняя.

Девушка хотела убрать свою руку, которая лежала на одеяле, но не тут-то было – раненый, словно в рассеянности, завладел пальцами Амалии и улыбнулся.

– Я вас подвел, – прошептал он. – Я знаю, что вы не остановитесь, пока не отыщете тот дом. И мне не по себе от мысли, что вы можете найти его и… и с вами там опять что-нибудь случится, а меня не будет рядом. Это убивает меня.

Амалия посмотрела на его умоляющее лицо – и не стала отнимать руку.

– Кое-что я уже нашла, – сказала она. – Хотя номер дома мы, судя по всему, вначале определили неверно. Просто шестые дома оказались такие забавные! Где почта, где табачная лавка, а где ссудная касса. – Она вздохнула. – Помните, вы рассказывали мне о драгоценностях, которые украли у вашей матери? Среди них еще было кольцо с синим агатом.

– Да, – ответил Александр. – Камень, конечно, не дорогой, но это семейная реликвия… то есть была. Там под камнем спрятана прядь кого-то из наших предков, но я, честно говоря, уже не помню, чья именно.

Амалия собиралась потянуться к своей сумочке, но ей не хотелось отнимать руку у бедного раненого, который смотрел на нее с таким обожанием. Поэтому она поднялась с места и одной рукой все же сняла сумку со стола.

– Вот, – сказала Амалия, вынимая кольцо, завернутое в носовой платок. – Это оно?

И девушка развернула платок.

Александр посмотрел на нее, на кольцо, нахмурился, взял украшение и нажал на едва заметный выступ в оправе. Камень откинулся в сторону. Под ним оказалась крошечная прядь волос.

– Оно, – мрачно произнес Александр. – Значит, вор отнес его в ссудную кассу? И что сказал, когда закладывал? Какое имя назвал, какой адрес?

– Он взял деньги, которые хозяин предложил ему, и больше не возвращался, – сказала Амалия. – Поэтому хозяин выставил кольцо на продажу. В учетные книги он записал то, что ему было сказано, – несуществующий дом на Перинной улице и, конечно, имя несуществующего Сидорова Степана Игнатьевича. Мне повезло, что хозяин любит деньги, поэтому он согласился за дополнительную мзду вспомнить еще кое-что. Кольцо принес, по его словам, молодой человек в партикулярном платье, но с военной выправкой. Особых примет владелец лавки не запомнил, по его словам, для него что одно лицо, что другое – все едино. Зато у него оказалась хорошая память на вещи, и от него я узнала, что пальто и перчатки на незнакомце были поношенные, а мизинец на левой перчатке аккуратно зашит. И воротник на пальто из бобра, но польского[36].

– Рваная перчатка, польский бобр… – Александр нахмурился. – Нет, это нам не поможет его отыскать. Да еще фамилия…

– Конечно, имя выдумал, – кивнула Амалия, – а хозяин не стал спрашивать документ. У меня вообще создалось впечатление, что он предпочитает не задавать лишних вопросов.

– Сколько я вам должен, Амалия Константиновна? – спросил Александр.

– Нисколько, – удивленно ответила Амалия.

– Но вы же выкупили кольцо и подкупали того прохвоста. Я…

Но тут она сжала его пальцы и посмотрела ему в глаза.

– Когда я говорю «нисколько», я не люблю, чтобы мне перечили, – ласково, но твердо сказала девушка.

И Александру сразу же расхотелось с ней спорить.

Глава 30

Друг или враг

Доктор фон Берк терялся в догадках.

Сначала раненный на дуэли молодой барон Корф находился между жизнью и смертью, обнаруживая вдобавок самоубийственные устремления в виде срывания повязок. Потом он ухитрился выйти из дома в таком состоянии, когда большинство больных на его месте не покидало бы пределов комнаты, и вообще пошел на поправку семимильными шагами, так что доктор отчаялся за ним угнаться. Однако вскоре раненому снова сделалось хуже, он почти перестал вставать с постели и потребовал перевести его на первый этаж, чтобы не ходить лишний раз по лестницам. При этом, правда, обнаруживал исправный аппетит, а также полное отсутствие лихорадки и прочих симптомов, которые могли бы насторожить почтенного эскулапа. Тот хмурился, выстукивал, осматривал, прописывал рецепт за рецептом и только наедине с собой осмеливался сказать:

– Не понимаю! Gott im Himmel[37], я ничего не понимаю!

И безнадежно заключал:

– Наверное, всему виной женщины. О! Они способны на многое!

Доктор фон Берк считал, что разбирается в женщинах, хотя был женат только раз и никогда не изменял супруге. Впрочем, притом что он и в самом деле прекрасно знал женскую анатомию, психологию, физиологию и прочее, в данной ситуации доктор все же был не прав. Если говорить начистоту, Александр Корф вел свою особую игру, в которую до поры до времени никого не собирался посвящать.

Однажды он сказал князю Мещерскому:

– Послушай, Серж… Завтра ведь начинается суд, верно? И в зал будут пускать публику. Ты бы не мог сходить туда?

– Я не любитель судов, – отвечал с неудовольствием Серж. – Кроме того, до меня дошли слухи, что все билеты уже разобраны и их вообще дают далеко не всем.

– Понимаешь, – сказал Александр, – мне сложно это объяснить, но… Я бы пошел туда сам, но не могу. Мне бы хотелось узнать, как все будет проходить, от тебя, а не читать отчеты в газетах. Они будут либо слишком сухие, либо станут умалчивать о частностях, которые увидит любой зритель…

Серж молчал, и Александр решился на крайнее средство:

– В конце концов, я чуть не погиб там, на канале. И я имею право знать, чем все это закончится.

– Если ты так хочешь, я пойду, – сдался князь. – Но билет…

– Обратись к моему крестному и скажи, что я тебя попросил об услуге. Уверен, он тебе поможет.

– А почему бы тебе не спросить у него самого, как все пройдет? – вырвалось у Сержа. Ему по-прежнему до смерти не хотелось идти на заседание особого присутствия правительствующего сената и видеть лица людей, которые будут доказывать, что убивали исключительно ради блага, свободы и справедливости. Люди эти были ему крайне не по душе, но умом Мещерский понимал, что они обречены, и у него не было никакого желания видеть их агонию.

Услышав предложение друга, Александр поморщился.

– Это будет совсем не то. Крестный ведь избран в число судей, и его версия будет… слишком профессиональная. Кроме того, ты ведь знаешь, каков он. Граф будет насмешничать и отделываться остротами, а я хочу понять, что они собой представляют и какое впечатление производят. Ну и вообще я на тебя полагаюсь. Ты ведь у нас наблюдательный.

– Хорошо, – вздохнул Серж, – попытаюсь быть твоими глазами и ушами. Хотя, если говорить начистоту, я бы с охотой провел время с куда большей пользой.

– С мадемуазель Траппе? – с невинным видом поинтересовался Александр.

– Мы всего лишь беседовали о балете! – вскинулся Мещерский.

– О да, – хитро улыбнулся Александр, – это неоспоримая польза.

– По крайней мере, это интереснее, чем смотреть на какие-то… отбросы общества! – парировал князь, и он отправился к графу Строганову просить о билете для допуска в зал суда.

– Ну, что? – спросил Александр у друга, когда тот вернулся.

– Твой крестный был очень любезен, – усмехнулся Серж. – Билет мне сделали сразу же. Белый, для особо почтенной публики. Менее почтенные дамы и господа будут проходить по коричневым билетам.

И он продемонстрировал Александру плотный картонный четырехугольник, на котором значились его имя, фамилия, звание, стояло несколько подписей и красовалась внушительная сургучная печать с двуглавым орлом.

– Не знаю, понравится тебе это или нет, – прибавил Серж, – но, по-моему, половина светского Петербурга пришла к твоему крестному просить о билете. Особенно, кстати сказать, усердствовали женщины. Лично я их не понимаю.

– Именно поэтому я тебя и ценю, – серьезно ответил Александр. – Крестный что-нибудь сказал?

– Передавал приветы, желал выздоровления, спрашивал, нельзя ли тебя навестить. И вообще он был очень сердечен.

– Доктор говорит, что мне беспокойство от визитов ни к чему, – уронил Александр.

Серж промолчал. Он отлично помнил, что Амалия навещала барона каждый день, и уже догадался, что есть визиты, которые беспокоят его друга, а есть такие, которые… словом, совсем наоборот.

– А о суде крестный что-нибудь говорил? – спросил Александр.

– По словам Андрея Петровича, для разбирательства понадобится всего несколько дней, тем более что подсудимые вовсе не отпираются. Хотя не исключены и сюрпризы. Их главарь уже написал в особое присутствие бумагу о том, что не признает суд сената законным, и потребовал суда присяжных. Граф, кстати, нашел это обстоятельство весьма примечательным.

– Какое? – не понял Александр.

– Что люди, убившие государя, который ввел в России суд присяжных, теперь требуют суда присяжных для себя, – усмехнулся Серж.

– А суд присяжных под давлением общества мог бы их оправдать, – задумчиво заметил Александр.

– О, они прямо так и написали, что надеются на это. И еще имели наглость прибавить, что суд не только оправдает их, но и непременно выразит им признательность за их деяния.

– Серж, – сухо сказал Александр, – это не смешно. Если даже Андрей Петрович так пошутил…

– Какие шутки! – возмутился Мещерский. – Я своими глазами видел прошение, и именно так в нем и написано, черным по белому.

– Значит, они уверены, что их все-таки оправдают, – пробормотал Александр, думая об Амалии. – Иначе не стали бы вести себя столь вызывающе.

– Или наоборот, – возразил Серж, – знают, что все кончено и что терять им нечего. Конечно, кого-то сошлют на каторгу, кто-то получит двадцать лет, а еще есть отдаленнейшие места Сибири и места не столь отдаленные, и…

– Довольно, – сказал Александр, закрывая глаза. – Поговорим лучше о мадемуазель Траппе. Или о балете, мне все равно.

Спровадив из дома под благовидным предлогом Сержа, который мог помешать его планам, Александр заявил, что больше не нуждается в сиделке, настоял, чтобы при нем оставался только его денщик, и стал принимать визиты. Родители, крестный, друзья, знакомые сменяли друг друга у его изголовья, и фон Берк с изумлением констатировал, что его больной опять пошел на поправку. Бывшему полковому командиру Александр сообщил, что не собирается заводить дело против Потоцкого и согласен, чтобы происшедшее замяли. Матери он пообещал, что постарается никогда более не драться на дуэли, если его к тому не вынудят, а Мари Потоцкой, которая приехала в сопровождении Никиты Васильчикова и долго и бессвязно просила у него прощения, сказал, что никого ни в чем не винит, и завел речь о нерасторопном Степке, который не принес вовремя чай.

– Это, наверное, из-за того, что он за свою крестницу беспокоится, – заметил Александр. – Девочка болеет, и я отпустил его сегодня на весь вечер.

– О, вы так добры! – пролепетала Мари.

Когда Степка наконец явился, Александр попросил его приоткрыть окно, пояснив, что в комнате довольно душно, он задыхается.

– Впрочем, уже завтра я переберусь наверх, – добавил барон.

Вечером Корф выслушал вернувшегося из суда Сержа, который рассказал ему последние новости, поблагодарил его и лег спать. А ночью в особняке Мещерского произошло нечто весьма примечательное.

Некий человек, крадучись, вышел из соседнего переулка, воровато оглянулся и довольно ловко перемахнул через ограду. Обойдя дом, он без труда отыскал приоткрытое окно на первом этаже и, растворив его пошире, забрался в него.

Подойдя к постели, на которой спал раненый, неизвестный достал из кармана длинный острый нож и несколько раз ударил им лежащего. В следующее мгновение зажегся яркий свет, и тотчас же послышался щелчок взводимого курка револьвера. Неизвестный попятился, закрываясь рукой…

В кресле возле стены сидел живой и невредимый Александр Корф, держа в руке оружие, а на кровати лежали скрученные простыни, имитирующие человеческое тело.

– Ну, здравствуй, Никита, – сказал Александр. – Может быть, ты объяснишь мне, что все это значит?

Глава 31

Ловушка

Некоторое время Васильчиков молчал, не двигаясь, и только нервно облизывал губы.

– А ведь у меня мелькнула мысль, что тут может быть ловушка, – наконец промолвил он с подобием смешка. – Слишком уж удачно все складывалось: ты спишь на первом этаже с открытым окном, и денщик, как нарочно, куда-то уехал…

– Ты пытался меня убить, – жестко проговорил Александр. – За что? Ты обворовал мою мать, украл ее украшения и продал их. Зачем?

– Зачем? – взорвался Никита. – Затем, что я ненавижу тебя! Всех вас! Сытых, довольных, которые не знают, что такое бедность! Не знают, что такое жить в одном доме с… с умалишенной! И видеть, как сестра мучается и не может… ничего не может себе позволить! Ни платьев, ни выезда, ни кавалеров! А ведь ей только двадцать лет, боже мой! – Васильчиков схватился за голову. – И у меня никого нет, кроме нее! А вы… Помнишь прошлогодний кутеж у Дюссо? Полторы сотни бутылок шампанского! Лаевский напился до положения риз и принялся все крушить вместе с остальными… Какой счет хозяин вам выставил, а вы его оплатили, даже не глядя! Ненавижу!

– И давно ты с террористами? – ледяным тоном спросил Александр.

– С террористами? Нет, я сам по себе! К чему мне эти дураки? Их же сразу поймали! Ничтожества! Хотя один раз они могли мне помочь, не скрою. Если бы ты только умер… Все бы переменилось, старому мерзавцу Строганову пришлось бы назначить себе другого наследника! И мы наконец вздохнули бы спокойно.

– О чем ты говоришь? – растерялся Александр.

…По описанию Амалии барон сразу же узнал в человеке, который заложил кольцо его матери, Никиту Васильчикова. Ведь несуществующий Степан Игнатьевич Сидоров носил не только имя денщика Александра, но и отчество командира их полка – очевидно, Никита назвал часто встречающуюся фамилию и первые имя и отчество, какие пришли ему на ум. А описание одежды продавца укрепило Александра в мысли, что это и есть Васильчиков. Он отлично помнил и зашитую перчатку приятеля, и его пальто с поддельным воротником.

Александр был почти уверен, что Никита как-то связан с нигилистами, а потому решил на всякий случай расставить ловушку и посмотреть, не попадется ли в нее его друг, ставший врагом. Он когда-то давал ключ от своей квартиры Никите, и тот мог сделать дубликат и вручить его какому-нибудь террористу, который выстрелил в Александра. Что же до второго покушения, возле ресторана Дюссо, то Александр вспомнил, что Никита появился там после того, как стрелок скрылся с места преступления, поэтому не исключено, что сам же стрелком и являлся. И вот теперь версия Александра разваливалась. Но оказалось, он поторопился с выводами, и хотя Никита и впрямь хотел убить его, убеждения тут были ни при чем.

– Полно тебе притворяться, Корф! – вспылил Никита. – В жизни не поверю, что ты не знал, что Строганов – вовсе не крестный тебе, а отец. Точнее, один из кандидатов в отцы. Потому что твоя мать… – Васильчиков употребил слово, каким в их кругу обозначались женщины известного звания. – Конечно, она всегда любила, чтобы все было шито-крыто, но при дворе ее видели насквозь. И когда покойный государь охладел к жене, поторопилась его утешить, думая, что займет место фаворитки. Она так этого хотела! А еще хотела сохранить при себе графа Строганова, который был ее любовником. Да, да, Корф, хватит морщиться! Только вот сведущие люди быстро доложили государю, как все обстоит на самом деле. Конечно, ему это не понравилось, и твоя предприимчивая маменька осталась ни с чем, государь больше не желал ее знать. Говорят, она хотела заставить Строганова развестись и жениться на ней, но граф отказался и вскоре нашел себе новую любовницу. А чтобы замять скандал, твою маман выдали замуж за генерала Корфа, которому она была нужна как прошлогодний снег. Но карьерные соображения заставляют людей идти на многое.

– Ты сошел с ума! – крикнул Александр. – Как ты смеешь?!

– Что, не нравится? Да перестань! Всем было все равно в конечном счете! Эка невидаль, что ты носишь фамилию человека, к которому не имеешь никакого отношения, при дворе и не такое случается! Графу Строганову не было до тебя дела, пока его сынок не сломал себе спину. И о ком же он в первую очередь вспомнил? Конечно, о тебе! А мог бы и о других, между прочим!

– Уж не о тебе ли? – с кривой усмешкой спросил Александр. События оборачивались куда драматичнее, чем он предполагал.

– Нет, – ответил Никита, резко мотнув головой, – я в отличие от тебя законный сын своего отца. Но моя мать была романтическая, мечтательная женщина. Уж не знаю, что там напел ей мерзавец Строганов, как нашел к ней подход, но мой отец сразу же понял, что Елена не его дочь. И стал пить просто ужасно, а в перерывах избивать жену и нас, потому что никогда не посмел бы вызвать графа на дуэль. И моя мать повредилась в рассудке. Твой крестный, – Никита скрипнул зубами, – твой так называемый крестный сломал жизнь моей матери и нам с Еленой. Сломал играючи, походя и жил после этого как ни в чем не бывало, довольный собой. А на мою долю достались нищенские похороны отца, когда он окончательно спился, и безумная женщина, с которой я живу под одной крышей. И пока ты жив, ничего бы не переменилось.

– Теперь я понимаю, – хрипло проговорил Александр. – Ты думал, что если я исчезну, граф назначит твою сестру своей наследницей. Так?

– Это было бы справедливо, – кивнул Никита. – Говорят, деньгами нельзя искупить причиненное зло, ну а мне искупления не нужно, я лишь хочу пожить по-человечески. Не считать копейки и не бояться, что меня зарежет ночью собственная мать, приняв за кого-то другого. Поэтому, когда Лев упал с лошади, я ходил к нему каждый день. Он угасал на глазах, и я не сомневался, что конец близок. Я был так предупредителен к старику, постоянно говорил с ним о Елене… Я ведь не знал о тебе! Да, тогда не знал. Но когда Лев умер, я вспомнил, что он остался мне должен денег, полез искать – ему они все равно были уже ни к чему – и увидел его дневник. Если бы ты знал, как он там тебя описывал! Он ведь все о тебе знал, все! И ненавидел тебя, как ненавидят более удачливого и блестящего брата.

– Я читал его дневник, – сказал Александр, неожиданно обретая спокойствие. Что бы еще Никита ни сказал, теперь это уже не могло застать его врасплох. – Но там нет ничего о моей матери. А, наверное, было на той странице, которую ты вырвал, – догадался он.

– Да, – криво усмехнулся Никита. Он засунул руки в карманы и насмешливо покосился на своего противника. Нож остался на кровати, застряв в простынях, изображавших тело. – Я хотел сначала все обдумать. Но граф после смерти сына не послал за Еленой, и я понял, что мы проиграли. И когда я узнал о том, что готовится убийство государя, сообразил, что ты должен заменить меня в его охране.

– Мерзавец! – вспыхнул Александр. – Ты сделал это нарочно? Ты знал обо всем и послал меня на смерть?

– О, если бы тебя разорвало бомбой, все мои проблемы были бы решены! – прошипел Никита. – Но ты остался жив и почти не пострадал! Тогда я надумал поискать доказательства того, сын ты Строганову или не сын. Забрался к твоей матери за ее старыми письмами, увидел заодно украшения и не удержался. Нашел несколько занятных бумаг и послал их графу вместе с вырванной страницей из дневника Льва. И ведь я знаю, что он получил все эти бумаги! Но сенатор по-прежнему желал назначить тебя наследником!

Барон Корф усмехнулся. Вот, значит, почему старого графа так беспокоила судьба пропавшего дневника… И вот почему он потребовал от Степки отдать его…

– В тот же вечер на меня напали, – напомнил Александр. – Что, ты подговорил кого-то из знакомых? Я же помню, сам ты не мог стрелять, потому что находился внизу вместе с Сержем.

– Я тут ни при чем, – отозвался Никита. – Это Антуан Потоцкий, сойдя с ума от ревности, пытался тебя убить. Я просто не стал ему мешать.

– А ключ? Ты ему дал? Ты сделал второй ключ, верно?

– Я ничего ему не давал, он сам его украл. И если ты спросишь Антуана, тот подтвердит, что я ему не помогал.

– Но второй раз все-таки стрелял ты? – настаивал Александр. – Ты же знал, что я собирался к Дюссо!

– Знал, – подтвердил Никита. – И решил, что пора с тобой покончить. Ты был рядом с государем на канале, и преступление наверняка списали бы на нигилистов. Но мне опять не повезло. И вообще, по правде говоря, я не убийца. Я очень рассчитывал на твою дуэль с Антуаном и был рад, когда он тебя подстрелил. Но ты опять выкарабкался. А потом с тобой находились то сиделка, то Серж, и я никак не мог к тебе подобраться.

– Никита, – с укором посмотрел на Васильчикова Александр, – я же считал тебя своим другом! Ты же был моим другом, черт побери!

– Другом? – Васильчиков саркастически улыбнулся. – Не смеши меня. У тебя нет друзей. На балах ты никогда не приглашал Елену, потому что она была бедно одета, и едва снисходил до беседы с ней. Ты такой же, как этот мерзавец Строганов, отец он тебе или только крестный, неважно. Вы проходите по жизни, как победители, вы не снисходите до людей, забираете себе все самое лучшее, ни с кем и ни с чем не считаясь, и глупцы вами восхищаются. Вот почему граф назначил тебя своим наследником, хотя ты, быть может, вовсе не его сын, а государя, – потому что в тебе видит себя! Но иногда и такие, как он, терпят поражение и остаются одни, никому не нужные и всеми презираемые. И ты когда-нибудь потерпишь, помяни мое слово!

С этими словами Никита рванулся к столу, схватил стоявший там графин с водой и швырнул в Александра. По правде говоря, тот с легкостью мог бы выстрелить в Васильчикова, но не стал, а спокойно смотрел, как его старинный друг, а вернее, как выяснилось, злейший враг выскакивает в окно.

Вытерев воду с лица, Александр спрятал револьвер и дернул шнурок звонка.

– Степка, помоги мне одеться, – сказал он босому, зевающему денщику, когда тот появился на пороге.

Степка (который, разумеется, никуда сегодня не уезжал) вытаращил глаза, услышав приказание господина.

– Ваше благородие… Второй час ночи ведь! И доктор запретил… Куда вы?

– Черт с тобой, – буркнул Александр. – Зови Сержа! Пусть поедет со мной.

И, когда ошеломленный Серж в халате спустился к нему, вкратце рассказал о том, что случилось. Но, само собой, ни словом не обмолвился, что узнал о своей матери.

– Гм, – пробормотал Серж, – ты знаешь, все так странно… Но если ты говоришь… Конечно, то, что Потоцкий пытался застрелить тебя в темноте, вполне согласуется с тем, что позже, на дуэли, он выстрелил в тебя, когда не имел на это права. Однако Никита… – Мещерский поморщился и сжал руками виски. – У меня в голове не укладывается. Что вообще ты намерен предпринять?

– У него могли остаться кое-какие письма моей матери, которые он украл, – сдержанно ответил Александр. – И, возможно, ее украшения. Я хочу при свидетеле заставить его вернуть их.

– Но если Никита хотел тебя убить, – взволнованно проговорил Серж, – этого нельзя так оставлять!

– Я посоветуюсь с графом Строгановым, – ответил Александр, морщась. – Сначала Потоцкий, затем Васильчиков… Два таких скандала в гвардии сразу – пожалуй, уж слишком.

«И почему я считал, что Корф холодный и бессердечный? – думал меж тем удивленный Серж. – Вовсе нет… Он способен на великодушие, ведь сказал же, что не будет преследовать Потоцкого… И теперь эта история с Никитой…»

Однако дело тут было вовсе не в великодушии. Александр страдал от всех тех позорных тайн, которые обрушились на него сегодня, и больше всего на свете хотел избежать того, чтобы имя его матери смешивали с грязью.

«Предложу Никите мое молчание взамен на его, заберу письма… И попрошу Андрея Петровича быть снисходительным к Елене. Если она его дочь… Почему бы графу не помочь ей и ее семье?»

Друзья не сразу нашли извозчика. Лошади были старые и такие же измученные, как душа Александра, экипаж еле-еле тащился по петербургским улицам. Где-то надрывался пьяный, пытаясь изобразить песню, потом извозчик выехал на набережную. В черной воде Невы колыхались льдины, смутно белеющие во мгле. Мимо промчался всадник в военной форме и пропал из виду.

– Приехали, господа хорошие… На чай бы не помешало… согреться маленько…

– Скажи ему, чтобы подождал нас, – попросил Александр Сержа, который расплатился за них обоих.

У дверей бедного, опрятного домика, где жила семья Никиты, князь Мещерский нерешительно потоптался на месте.

– Может быть, – несмело начал он, – все-таки подождать утра? Поздно уже…

– Ну, Никита же нанес мне визит ночью, – усмехнулся Александр.

Барон хотел как можно скорее покончить с этим скверным, гнусно пахнущим делом. Письма, обещание молчания – и все.

Не найдя звонка, Серж хотел постучать, но тут дверь распахнулась, и наружу вывалилась в пальто, наброшенном на ночную одежду, совершенно обезумевшая Елена Васильчикова. Девушка увидела князя и вцепилась в него.

– Боже мой… Боже мой, это вы! Вас бог послал, не иначе…

Елена тряслась всем телом, на ее лице застыл ужас.

– Я боюсь… Я не знаю, кого надо звать! Она все-таки сделала это… Боже мой!

Девушка зарыдала.

– Что случилось? – вмешался Александр.

Елена подняла на него глаза.

– Она… она убила его. Мать убила его. Мать убила Никиту! – отчаянно закричала девушка. – Доктор нам сказал, что к этому идет… что она становится опасной, предложил поместить ее в лечебницу… Но Никита не хотел… говорил, что там ее будут бить, будут мучить… И она его убила!

– Александр, не ходи туда! – вырвалось у Сержа, но барон отодвинул друга в сторону и вошел.

Вот как, оказывается, пахнет бедность: запустением, и пылью, и тоской…

Корф никогда не бывал у Васильчиковых прежде и едва не запутался среди темных незнакомых комнат, но заметил под одной из дверей полоску света и двинулся туда.

Не вынимая руки из кармана, где лежал револьвер, свободной левой рукой Александр толкнул створку и сразу же увидел Никиту, полусидящего, полулежащего в старом кресле с протертой обивкой, а возле него – взлохмаченную немолодую женщину с бессмысленными глазами. Губы ее кривила безумная, жуткая улыбка. В груди у Никиты торчал нож, всаженный по самую рукоять.

На глазах у Александра сумасшедшая вынула этот нож из раны с такой легкостью, словно это была спичка, провела пальцем по лезвию, слизнула с пальца кровь, обернулась к молодому человеку, который застыл на пороге, и хихикнула.

Тогда Александр понял, что Серж был прав и что ему действительно нечего здесь делать, пока по комнатам ходит это.

На всякий случай держа безумную в поле зрения, он попятился, ударился спиной об угол какого-то шкафа, но даже не почувствовал боли. Выскочив из дома, Корф подошел к Сержу, который тщетно пытался успокоить рыдающую Елену, и обронил:

– Надо звать полицию. И доктора.

Остаток ночи он провел как во сне, потом мог вспомнить только всхлипы Елены, пронзительные крики сумасшедшей, которую пытались связать, и почему-то – тиканье часов. Александр смотрел на них и думал, что в другом квартале этого беспокойного города, в комнате девушки с карими глазами, тоже стоят часы, и вообще где-то совсем недалеко есть другой мир, где нет такого количества грязи, боли и безумия. Тот мир, в котором он хотел существовать вместе с Амалией до последнего своего вздоха – если, конечно, та позволит ему.

– Я услышала какой-то вскрик… – шептала Елена немолодому седоусому следователю, стиснув руки. – И шум, словно что-то хлопнуло… Поднялась с постели… Матери не было на месте. В последние дни мы стали ее привязывать на ночь, потому что она… Словом, иначе было нельзя. Я так испугалась, когда увидела, что ее нет… В комнате Никиты горел свет, и, войдя туда, я увидела мать там. Она стояла возле тела и… и смеялась… – Девушка не смогла дальше продолжать и разрыдалась.

Наконец под утро полицейские ушли, удалился и доктор, которому Александр более чем щедро заплатил за труды. Единственная служанка, бывшая нянька младших Васильчиковых, отправилась вместе с Еленой к ее тетке, к которой девушка согласилась на время перебраться. Во всем доме остались только Александр и Серж.

– Как все это ужасно, – проговорил князь, волнуясь.

Барон не видел смысла ему возражать. Серж остался в гостиной, а Александр вернулся в спальню Никиты, где тот был убит и где до сих пор на обивке кресла осталась его кровь.

Стараясь не глядеть в сторону, Александр осмотрел ящики стола и очень скоро обнаружил то, что искал. Пачку писем, кокетливо перевязанных лентой, которую не так давно разорвала чья-то нетерпеливая рука, и брошь матери. Второе кольцо, которое Никита украл, исчезло. Очевидно, он успел его продать.

– Ты нашел? – спросил Серж, когда Александр вернулся в гостиную. Тот кивнул. – Елена отдала мне ключи. Надо будет запереть дверь.

В особняке Мещерских, прежде чем лечь в постель, Александр развернул пачку с письмами и прочитал их все. Это были черновики писем его матери к неизвестному лицу, к графу Строганову и редкие, крайне сдержанные ответы последнего. У Александра сложилось впечатление, что граф нарочно писал так, чтобы ни одно его слово не могло быть использовано против него на возможном суде.

Дочитав последнее письмо, Александр почувствовал разочарование. Он мог бы понять, если бы его матерью руководила слепая страсть к графу – а если бы мог понять, то не исключено, мог бы и простить. Однако в каждой строке ее черновиков сквозили лишь нелепое тщеславие, неуемная жажда удовольствий и – молодой человек откровенно признался себе в этом – попросту глупость. Есть люди, у которых и тщеславие, и жажда удовольствий выглядят по-иному, значительно и интересно. Полина же Сергеевна была легкомысленна, самонадеянна и неумна – настолько, что в письмах одному любовнику открыто хвасталась властью, какую будто бы забрала над другим. Вряд ли графу Строганову могло понравиться подобное, и неудивительно, что, в конце концов, он ее бросил.

Просмотрев скупые и ироничные ответы графа, Александр вернулся к черновикам писем Полины Сергеевны к ее второму любовнику. По обращению и некоторым фактам, упомянутым в тексте, он сразу же понял, что Никита сказал правду. Тон этих писем был другой – не то чтобы заискивающий, но словно направленный снизу вверх, к некоему недосягаемому светилу, и чрезвычайно почтительный. Каждый эпитет, каждая фраза была переписана по несколько раз, и особенно восхитила Александра пометка на полях одного из черновиков: «NB. Ajouter des traces de larmes»[38].

Он представил себе, как мать капала водой на переписанное набело послание, имитируя следы слез, и уже не знал, плакать ли ему самому или смеяться. Александр спрятал письма вместе с найденной брошкой и на пару часов погрузился в беспокойный сон. Пробудившись, поел, огорошил почтенного доктора сообщением о том, что ночью выезжал в город, выслушал очередное предостережение и отправился навестить мать.

Его приняли не сразу, словно он был одним из докучных просителей, от которых не знают, как избавиться. Наконец появилась мать, нарядная, надушенная, протянула ему руку – и забеспокоилась, заметив, что сын остался стоять на месте и не попытался ее поцеловать.

– Я пришел, чтобы вернуть вам кое-что, – холодно произнес Александр. – То, что у вас украли.

И он протянул ей связку писем и брошь.

Не обращая внимания на украшение, Полина Сергеевна схватила письма, просмотрела их и подняла на сына глаза. Хотя женщина и пыталась держать лицо и по-прежнему вести себя en grande dame[39], теперь ее вид наводил почему-то на мысль о воровке, которая попалась с поличным.

– Здесь не все, – проговорила баронесса, и ее голос дрогнул.

– Да, – подтвердил Александр. – Но человек, который украл их, послал несколько писем крестному. Полагаю, если вы спросите у Андрея Петровича, он по старой дружбе все вам отдаст.

Полина Сергеевна не привыкла к упрекам, пусть даже скрытым, и ей безотчетно не понравилось, как сын произнес слова «старая дружба». Она надменно вскинула голову и ледяным тоном промолвила:

– Должна сказать вам, Александр, что читать чужие письма грешно, а письма матери – тем более.

Однако сын не хуже ее владел искусством обращаться в лед, причем в лед, способный ранить одной интонацией.

– О, – усмехнулся он, – если мы будем обсуждать наши грехи, то можем зайти очень далеко. В сущности, сударыня, я пришел сюда, чтобы задать вам только один вопрос.

– Какой же? – с беспокойством спросила баронесса.

– Кто мой отец? Полагаю, я имею право знать это.

В гостиной повисло тяжелое молчание. Всю свою жизнь Полина Сергеевна думала – да что там, была совершенно уверена! – что подобные сцены могут случаться только во французских романах. У нее немного закружилась голова, но тотчас же она оправилась. Срочно надо было выбирать линию поведения. Что лучше – слабые упреки в жестокости, обморок и слезы, пока сын не попросит прощения, либо громкое отрицание, праведное возмущение, пощечина и, в конце, величественно указать на дверь?

Но тут баронесса увидела безжалостные глаза сына и поняла, что его ничем не проймешь, что Александр не уйдет, пока не получит ответа, что он из породы тех отвратительно упрямых мужчин, с которыми у нее никогда не получалось оставаться собой, то есть носить маску, к которой она привыкла. Тем не менее Полина Сергеевна не собиралась сдаваться просто так. И начала язвительной фразой:

– А что, генерал Корф уже перестал тебя устраивать?

Однако у Александра сделалось такое злое лицо, что женщина испугалась, поняв: еще одно слово, и сын оскорбит ее, оскорбит так же ужасно, как некогда жена графа Строганова.

…Тогда был прекрасный летний вечер, они вышли из театра, графиня любезно пригласила ее в свою карету, Полина Сергеевна села, весело подумав: как приятно, что жена твоего любовника совершенная дурочка. Но когда дверца кареты захлопнулась, лицо Строгановой исказилось, и она прошипела: «Шлюха! Потаскуха!» Это графиня-то, утонченная особа, которая всегда предпочитала говорить по-французски, а не по-русски! Мало того, она, совершенно как какая-нибудь крестьянка, вцепилась Полине Сергеевне в волосы, стала бить ее куда ни попадя и тыкать в нее своим острым веером! А деваться было некуда, карета ехала быстро, Полина Сергеевна задыхалась от слез, закрывалась руками, лепетала жалкие, никчемные слова. И вот они все-таки приехали, Строганова посмотрела на нее и улыбнулась. Подошел лакей, открыл дверцу.

– Голубчик, – ласково сказала мегера, тотчас же вновь обращаясь в изысканную светскую даму, – что-то Полине Сергеевне нездоровится, вы уж проследите за ней!

Графиня обмахивалась веером, ее лицо горело торжеством, и она с улыбкой следила, как ненавистная соперница уходит. Да что там уходит – та убегала, отворачивая покрытое синяками лицо, чтобы не видеть страшную женщину, супругу любовника, которая не пожелала делать вид, что ничего не замечает и ни о чем не догадывается. Но самое ужасное было другое. Стоило Полине Сергеевне намекнуть любовнику, что его жена способна на все, и рассказать, что графиня била ее в карете, как Андрей Петрович залился обиднейшим хохотом и объявил, что она наговаривает и что он всегда знал – у нее безграничная фантазия. Полина Сергеевна показала ему следы от острых пластин веера, повторила слова, которыми графиня честила ее, – тщетно: граф был уверен, что она солгала, ведь его кроткая Оленька не способна ни на что подобное.

Почему, почему баронесса именно сейчас вспомнила о том моменте своей жизни, который считала самым унизительным? И тут же ей пришел на память другой момент, когда ей казалось, что она потерпела окончательное поражение. Какая-то комната с невыносимо желтыми штофными обоями, посередине стоит Андрей Петрович, равнодушно скрестив на груди руки, и смотрит на свою любовницу. Только вчера Полина Сергеевна с ужасом поняла, что находится в положении, и пришла требовать от него, чтобы он развелся с женой и женился на ней.

– Милая, – сказал Строганов самым неприятным своим тоном, какой приберегал обычно для крайне несообразительных слуг, – голубушка, к чему мне воспитывать чужих детей?

Она растерялась, забормотала оправдания, стала давать клятвы, одну опрометчивее другой, а граф взирал на нее с совершенным равнодушием. И, воспитанный человек, не преминул-таки ее добить.

– Поленька, – сказал Андрей Петрович, – я тебя предупреждал, что надеяться на брак со мной напрасно. Жена должна быть половиной карьеры. Моя жена доставила мне связи и приданое, и к тому же она порядочная женщина, на ее поведение я пожаловаться не могу. Бросать ее и Льва я не стану. И вообще, душа моя, на таких, как ты, не женятся, уж хотя бы это ты должна понимать.

– Что же мне делать? – окончательно потеряв голову, пролепетала Полина Сергеевна.

Строганов пожал плечами.

– У тебя же много поклонников. Что, так трудно найти дурака, который согласится повести тебя к алтарю?

И граф отвернулся, показывая, что разговор окончен.

Ей хотелось его убить – но она прошептала какие-то требуемые приличиями слова на прощание и, даже не заплакав, на негнущихся ногах вышла из дома.

Вообще-то ей хотелось дойти до реки и броситься в воду. Но она не бросилась в воду, и не умерла, и никого не убила, а вышла замуж за скучного генерала Корфа, быстро отдалилась от него и зажила как хотела, решив больше никого и никогда не впускать в свое сердце и внешне вести себя так, чтобы никто не смог ее ни в чем упрекнуть. И даже графа Строганова почти простила и общалась с ним вполне сердечно, тщательно следя за тем, чтобы держать между собой и им должную дистанцию. А потом баронесса увидела его на похоронах Льва, постаревшего, убитого горем, и ужаснулась: «Боже! Как он стар!» И еще смутно подумала: «И как я могла любить это?»

И вот теперь, когда, казалось, она окончательно от всех освободилась, даже от призрака своей первой любви, к ней пришел сын – требовать ответа – и разом напомнил обо всем, что Полина Сергеевна так стремилась забыть…

– Я хочу знать, – повторил Александр. – Так кто мой отец?

Баронесса смешалась и опустила глаза.

– Я… я не знаю, – ответила она еле слышно.

– Андрей Петрович или тот?

– Я не знаю, – повторила мать, и это было правдой. Ноги не держали ее, она села.

– Почему Андрея Петровича выбрали моим крестным? – медленно спросил Александр. – Вы попросили его?

– Я ни о чем его не просила, – сердито сказала Полина Сергеевна, глядя в сторону. – Граф очень хотел стать политиком, занять высокую должность. А государь ему не доверял, хоть и знал, что он умен.

– Не доверял из-за вас? – уточнил Александр.

– Андрей Петрович так думал, – дернула плечом баронесса. – И решил, что если станет твоим крестным, то… то как бы отведет от себя подозрения. В конце концов, слухи ходили, но никто же ничего толком не знал… А твой отец… я хочу сказать, барон Корф… вел себя безупречно…

Так безупречно, подумал Александр, что сидит теперь безвылазно в своем имении и знать никого не хочет. Там у него любовница-служанка, по двору бегают дети, подозрительно похожие на генерала, там у него настоящая семья. Впрочем, в другой семье, которую все недальновидные люди считали настоящей, генерал никогда не позволял себе ни слова упрека. Ни женщине, на которой женился, ни ее ребенку, который не имел с ним ничего общего. «Какой же он терпеливый человек, – в смятении подумал Александр. – Я бы так не смог… Да, не смог».

– На вашем месте, – последовал кивок на пачку писем, – я бы сжег их… Не стоит хранить такие бумаги, потому что мало ли кто еще может пожелать извлечь из них выгоду.

Он поцеловал матери руку, коротко попрощался и ушел.

Глава 32

Суд

Пока Александр готовил ловушку для человека, который хотел его убить, и пытался разобраться со своими родственниками, Серж Мещерский, приняв всерьез его просьбу о посещении суда, целыми днями пропадал в особом присутствии сената.

Впоследствии, когда князь вспоминал об этом, ему казалось, что заседания шли никак не меньше полутора недель. На самом же деле суд проходил всего четыре дня, с 26 по 29 марта, и вызвал в обществе небывалое оживление.

С белым билетом для избранной публики Серж вошел 26 марта в подъезд, расположенный на Шпалерной улице. Тех, кто явился с коричневым билетом, пропускали через вход с Литейного проспекта, и там охрана прямо-таки свирепствовала. Коричневые билеты проверяли трижды: на входе, в аванзале и непосредственно у входа в зал заседаний. Что же до белобилетников, то их билеты проверяли всего два раза, с соответствующим почтением, и сразу же указывали их обладателям места, которые те могли занять. Серж оказался как раз напротив сенаторов и сословных представителей, которым надлежало вынести по этому делу приговор, и мог прекрасно видеть все происходящее.

Шум, гомон, шарканье ног, любопытствующие взоры, шуточки репортеров, для которых тоже выпросили места в зале… У входа для публики попроще громко рыдает дама, которую почему-то не пускает судебный пристав. Но вскоре все разъясняется, и дама проходит, торжествуя, и мысленно подбирает слова, какими она начнет описывать завистливым приятельницам суд над «этими животными»…

– Мещерский! И ты здесь?

Само собой, рядом оказываются знакомые, и среди них – сияющий кавалергард юный граф Р. с невестой. Невеста тоже пожелала видеть суд. Оба садятся и принимаются болтать, не умолкая, отпускать глупейшие замечания, хихикать, обмениваться влюбленными взглядами… Они назойливы, ужасны, просто невыносимы. Кроткий Серж, которого окружающая обстановка заставляет нервничать, ловит себя на вполне нигилистической мысли о том, что с удовольствием бы придушил кавалергарда, хоть ничего против него лично не имеет. Причем придушил бы вместе с невестой…

Но вот публика оживляется, и по ее оживлению князь понимает, что только что ввели подсудимых. Их шестеро – четверо мужчин и две женщины. Больше всего любопытство публики возбуждала веснушчатая блондинка, особа весьма кроткого вида и безупречных манер. Это была дочь бывшего петербургского губернатора, ныне убежденная революционерка, которая руководила убийством государя. Рядом с ней стоит ее сообщник, бородач, который возглавил несколько предыдущих покушений и попался еще до 1 марта. Третьим был изобретатель, делавший бомбы, молодой человек с задумчивым лицом не то философа, не то мечтателя. Четвертым – круглолицый безусый юноша-студент, который затравленно озирался по сторонам. Пятым оказался огромный, неуклюжий крестьянин, который на Екатерининском канале должен был метнуть одну из бомб. И, наконец, последней шла испуганная еврейка с огромными, вполлица, глазами – молодая женщина, которая вела хозяйство в квартире, где шли приготовления к цареубийству, и дружила с остальными обвиняемыми. Едва эти шестеро в окружении жандармов показались в зале, как началось нечто невообразимое.

– Мерзавцы! – очень громко произнес какой-то офицер в первых рядах. – И зачем таких судить? Только время зря тратить!

Публика хищно обрадовалась. Одни скопом стали на сторону офицера и тоже начали высказываться, другие с любопытством следили, чем дело кончится. Почтенный сенатор Фукс, которого назначили председателем, нервничал, стучал молотком, просил публику успокоиться, но его просьбы только разжигали толпу. Присутствующие дамы почему-то особенно нападали на двух женщин среди подсудимых, отпуская в их адрес самые оскорбительные, самые жестокие замечание.

– Боже! Как подумаешь, что это женщины…

– И не говорите! Какие-то чудовища!

– Неужели она себе никого получше найти не могла? Дворянка все же… – недоумевала какая-то дама. – Зачем же так опускаться?

О дочке губернатора было известно, что та находилась в связи с высоким, черноволосым бородачом, которому помогала организовывать все покушения. О нем говорили, что он крестьянин, но Мещерский заметил, что на крестьянина мужчина не походит ни капли. Для суда бородач надел корректный черный костюм и накрахмаленную рубашку. Губы его кривила ироническая улыбка – он то ли бравировал, то ли действительно не боялся расходившейся толпы, которая осыпала его со товарищи оскорблениями.

– Господа! – крикнул Фукс, выходя из себя. – Если не будет тишины, я прикажу очистить зал!

Граф Строганов, сидевший в числе судей, насмешливо улыбнулся. Однако угроза председателя оказала свое действие: зрители умолкли.

– Благодарю вас, сударь, – с достоинством произнесла блондинка.

И заседание суда началось.

Когда Серж пересказывал потом Александру события этих четырех дней, он не мог отделаться от ощущения некой театральности, печать которой лежала на всем происходящем. Здесь, в унылом казенном зале, решалась судьба шести человек, и судьи, в число коих были назначены пять сенаторов и трое сословных представителей, имели власть отправить подсудимых на виселицу, – но все эти люди словно играли роли, с большей или меньшей непринужденностью делая то, что от них ожидала публика. Председатель Фукс нервничал и иногда говорил так тихо, что его едва было слышно; граф Строганов, подперев щеку указательным пальцем, щурил глаза и изредка бросал вполголоса сидящим рядом сенаторам какие-то реплики; подсудимые пускались в длинные речи, объясняя точку зрения партии, к которой они принадлежали; защитники изворачивались и взывали о снисхождении, не забыв при этом сослаться на соответствующую статью какого-нибудь закона. Прокурор Муравьев, приятной наружности господин тридцати одного года от роду, о котором шла молва, что в детстве он прекрасно знал обвиняемую блондинку, много улыбался, много кланялся, но в формулировках был точен и безжалостен, а в ответах стремителен и находчив, так что присутствующая публика не раз аплодировала ему.

«Как он может? – думал огорошенный Серж. – Ведь в самом деле ее знал… Как можно судить человека, которого ты знаешь? Не понимаю…»

Но больше всего его беспокоили подсудимые. Князь, по правде говоря, ожидал увидеть отребье, которое должно получить заслуженную кару и о котором не стоит и жалеть, но перед ним были абсолютно приличные с виду люди, образованные, вежливые и даже внушающие уважение. Они действовали только от себя, не являлись орудием в чьих-либо руках и не надеялись на вознаграждение; они рисковали жизнью во имя светлого будущего и убили государя, потому что, по их представлению, тот тому самому будущему мешал, равно как и весь самодержавный строй. Программа их была простой, логичной и, с точки зрения логики, вроде бы неуязвимой, но Сержа было не так легко провести, и он беспокоился – именно потому, что не верил этой логике, этой обманчивой простоте. Мещерский помнил лицо Александра, вернувшегося с умирающим царем, помнил потеки крови государя на ступенях лестницы, которые долго потом не могли оттереть, и все его существо отвергало убийство как способ достижения чего бы то ни было, пусть даже такого светлого будущего, когда все, решительно все станут братьями и наступит золотой век. Молодой человек не верил, что обагренными кровью руками можно сделать что-то хорошее, и уж точно был уверен, что нельзя построить храм светлого будущего на чужой крови, потому что кровь призывает кровь, потому что убивать, в сущности, несложно, и если сегодня кажется, что светлому будущему мешает один человек, завтра выяснится, что мешающих уже сто, послезавтра – миллион, и от всех надо избавиться, потому что светлое будущее важнее любых жизней, оно вроде бы выше их.

В то время как в голове князя Мещерского проходили все эти мысли, мучительные, но неизбежные, в нескольких рядах от него репортер «Петербургской газеты», позевывая тайком, зарисовывал в тетрадь профили подсудимых и думал о том, скоро ли кончится нудная канитель, которую он вынужден терпеть исключительно ради денег и ради семьи, которую надо кормить.

Но канитель еще только начиналась, потому что у подсудимых стали по протоколу спрашивать их имена, звания и прочее. Бородач дерзил, а юноша с одутловатым лицом, елозивший на скамье подсудимых, отвечал еле слышно, и ему приходилось повторять ответы несколько раз. Затем был оглашен отказ бородачу, который требовал суда присяжных, и началось чтение обвинительного акта. Был этот акт, ввиду многочисленных противоправных действий обвиняемых, длинен, как дорога в рай раскаявшегося грешника. В нем в подробностях описывались обстоятельства цареубийства, перечислялись прошлые преступления подсудимых, в частности, несколько предыдущих покушений на жизнь государя, не обходилось вниманием и сопротивление здоровяка крестьянина при аресте, а также прочие отягчающие обстоятельства.

– Неслыханное по гнусности своей и бедственным последствиям преступление… Взрывы были произведены двумя брошенными снарядами, заключенными в жестяные оболочки, причем заряд каждого состоял приблизительно из 5 фунтов ударного состава и взрывчатого вещества, по-видимому, нитроглицерина… Конспиративная квартира, то есть такое помещение, в котором собирались злоумышленники и производились приготовления к преступлению 1 марта…

В этом месте кто-то из обвиняемых насмешливо фыркнул. Читающий даже не поднял глаз и монотонно продолжал бубнить. Серж вздохнул и покосился на профиль кавалергардовой невесты, который показался ему похожим на овечий. «И зачем жениться на девушке с таким профилем?» – с досадой подумал Мещерский.

– Когда же было приступлено к производству у него обыска, то он, выхватив из кармана револьвер, сделал шесть выстрелов в задержавших его полицейских чинов… Обезоруженный и вследствие описанного сопротивления связанный, неизвестный человек был доставлен в управление санкт-петербургского градоначальника…

Ага, сообразил Серж, стало быть, дошли уже до задержания здоровяка. Ну что ж…

– Был обнаружен подкоп под улицу Малую Садовую… Взрыв, от которого должна была образоваться среди улицы воронка до двух с половиной сажен в диаметре, а в соседних домах были бы вышиблены оконные рамы и могли бы обвалиться печи и потолки…. Проживали в меблированных комнатах, где дочь хозяина видела у них на столе сторублевые кредитные билеты…

Серж уже потерял нить повествования и только надеялся, что обвинительный акт когда-нибудь неминуемо подойдет к концу. Впрочем, дело двигалось быстрее, чем он думал.

– Все указания для совершения злодеяния были даны ею, она начертила на конверте план местности и каждому из участников указала на нем назначенный ему пункт…

Блондинка застыла на месте, словно речь шла вовсе не о ней, а о ком-то другом. Большой лоб, некрасивое, упрямое лицо… «Нет, она не фанатичка… Или фанатичка? До чего же это все противно…» Мещерскому вдруг захотелось уйти, и князь ушел бы, если бы ранее не дал слово другу.

– Партия «Народная воля» считает террор одним из средств предпринятой ею политической борьбы: во-первых, для охранения революционного движения; во-вторых, для того, чтобы доказать народу силу; в-третьих, как ответ на строгие репрессивные меры правительства…

Серж встряхнулся. Нет, это не выступление защиты или громогласного бородача, это все еще читают обвинительный акт.

– Служит делу народного освобождения и принадлежит к партии, которая считает уничтожение правителей одним из средств активной борьбы для достижения своих целей… Подав сигнал, обвиняемая вышла на Невский проспект и затем по Казанскому мосту обошла на противоположную сторону Екатерининского канала для того, чтобы оттуда наблюдать за действием метательных снарядов. Во время обоих взрывов она находилась на противоположной стороне Екатерининского канала и по совершении их удалилась…

Мещерский снова посмотрел на блондинку и увидел на ее лице полное безразличие. Сам Серж был кротким человеком, но тут он все же разозлился. Возле него кавалергардова невеста вздохнула и переместилась в кресле. Обвинитель, перечислив преступления блондинки, перешел уже ко второй подсудимой.

– После того как называвшийся мужем ее был, по выражению обвиняемой, «отозван по делу», она вместе с… который под чужим именем назывался также ее мужем…

Публика оживилась, в зале вспорхнул смешок, потом кто-то громко засмеялся, со всех сторон понеслись фривольные замечания. Молодая черноглазая женщина на скамье подсудимых съежилась и покраснела.

– Интересно, сколько у нее было мужей?

– А они ими менялись? Или у них все общее? Хи-хи!

Шутки становились все оскорбительнее, все развязнее, и председатель снова напомнил о том, что имеет право потребовать очистить зал.

– Шалишь, – пробормотал себе под нос скучавший репортер, – вам же нужно показать, что законность соблюдена… а для сего потребны свидетели…

Меж тем акт уже подходил к завершению.

– Стремиться к ниспровержению существующего государственного строя путем политической борьбы, вернейшим средством которой должны были служить повторяемые, в случае неудачи, покушения на цареубийство… Плодами такой решимости явились последовательные покушения на жизнь Его Императорского Величества: 18 ноября 1879 года близ Александровска Екатеринославской губернии; 19-го того же ноября близ города Москвы, на линии Московско-Курской железной дороги и наконец 5 февраля 1880 года посредством взрыва в Зимнем дворце… От имени своей так называемой партии дерзостно заявляли о твердом намерении своем продолжать дело крови, бунта и цареубийства…

И наконец спасительное:

– По вышеозначенным обвинениям предаются суду Особого присутствия правительствующего Сената с участием сословных представителей[40].

В публике зашевелилась и заговорили. Председатель, понимая, что все порядком утомились, объявил в заседании перерыв.

– Ах, как это скучно, – капризно протянула невеста кавалергарда. – Я-то думала, будет веселее…

«Веселее?!» – оторопел Серж. Он в принципе не мог понять, как суд, который имеет все шансы окончиться смертным приговором, может казаться кому-то веселым.

А суд продолжался, и заседание плавно перетекло на другой день, потом на третий, на четвертый… Вызывали свидетелей, опрашивали экспертов, и защита упорно пыталась подловить последних на мелких неточностях, цепляясь к каждому слову. Допрашивали подсудимых, и тут особенно ярко выявилось разнообразие их характеров: студент вновь рассказал все, что ему было известно; здоровяк грубо, упорно все отрицал; хозяйка квартиры тоже пошла путем отрицания всех обвинений; остальные отделывались невразумительными краткими ответами. Граф Строганов иронически щурился, и по-прежнему из зала в адрес подсудимых то и дело доносились нелестные замечания, Фукс призывал к порядку. Когда дело дошло до речи обвинителя, прокурор Муравьев не упустил случая блеснуть:

– Господа сенаторы, господа сословные представители! Призванный быть на суде обвинителем величайшего из злодеяний, когда-либо совершившихся на русской земле, я чувствую себя совершенно подавленным скорбным величием лежащей на мне задачи. Перед свежею, едва закрывшейся могилою нашего возлюбленного монарха, среди всеобщего плача Отечества, потерявшего так неожиданно и так ужасно своего незабвенного отца и преобразователя, я боюсь не найти в своих слабых силах достаточно яркого и могучего слова, достойного того великого народного горя, во имя которого я являюсь теперь перед вами требовать правосудия виновным, требовать возмездия…

Но он, конечно, скромничал. И нашел все слова, которые были ему нужны, чтобы доказать вину обвиняемых и окончательно пригвоздить их к позорному столбу. Муравьев был великолепен, он держал внимание своей речью несколько часов, и публика внимала ему с благоговением.

– На нашу долю, – рокотал импозантный прокурор, – выпала печальная участь быть современниками и свидетелями преступления, подобного которому не знает история человечества. Великий царь-освободитель, благословляемый миллионами вековых рабов, которым он даровал свободу, государь, открывший своей обширной стране новые пути к развитию и благоденствию, человек, чья личная кротость и возвышенное благородство помыслов и деяний были хорошо известны всему цивилизованному миру, словом, тот, на ком в течение четверти столетия покоились все лучшие надежды русского народа, – пал мученическою смертью на улице своей столицы, среди белого дня, среди кипящей кругом жизни и верного престолу населения.

Муравьев продолжал дальше в том же духе, завораживая периодами, рассыпая эпитеты, привлекая на свою сторону все силы классического красноречия. И даже когда бородач, которому, по-видимому, надоели все эти витиеватые, обдуманные фразы, разразился хохотом, чтобы сбить с прокурора спесь, тот ни капли не смутился.

– Так и должно быть, дамы и господа, – заявил он, пожимая плечами. – Когда люди плачут – нелюди смеются.

– Браво! – крикнул чей-то бас, и зал разразился рукоплесканиями.

Бородач смолк и стиснул челюсти, но взгляд, который он бросил на прокурора, говорил о многом.

Прокурор вновь обрисовал все печальные события 1 марта и делал это настолько искусно, что иные дамы полезли за платками, чтобы утереть слезы.

– Государь пал не только как мученик жертвой жесточайшего по орудию своему цареубийства: он пал и как воин-герой на своем опасном царском посту, в борьбе за Бога, Россию, ее спокойствие и порядок, в смертельном бою с врагами права, порядка, нравственности, семьи – всего, чем крепко и свято человеческое общежитие, без чего не может жить человек… Когда пораженная Россия опомнилась и пришла в себя, ее естественною, первою мыслью было: кто же виновники страшного дела, на кого должны пасть народные проклятия и пролитая кровь, где же цареубийцы, опозорившие свою родную страну? И я считаю себя счастливым, что на этот грозный вопрос моей родины могу смело отвечать ее суду и слушающим меня согражданам. Вы хотите знать цареубийц? Вот они!

И Муравьев величественным жестом указал на скамью подсудимых, после чего перешел к непосредственной роли каждого из обвиняемых в цареубийстве.

– Пора, – продолжал прокурор, – пора сорвать маску с этих непрошеных благодетелей человечества, стремящихся добыть осуществление излюбленной ими химеры кровью и гибелью всего, что с нею не согласно!

Он повернулся к креслам, в которых сидели сенаторы и сословные представители, исполняющие роль судей.

– Моя задача подходит к концу. Скоро настанет торжественный час исполнения вашей великой судебной обязанности, и в совещательной комнате перед вашим умственным взором вновь предстанет все, что послужит основанием вашего приговора, все, что вы видели и слышали на суде. На основании всей совокупности данных судебного следствия, на основании приведенных мною доказательств виновности подсудимых я имею честь предложить вам произнести о них безусловно обвинительный приговор.

И, весьма довольный собою и своей блестящей речью, на составление которой он потратил не один день, Муравьев сел.

Слово взяли защитники, и первым вызвался говорить присяжный поверенный, защищавший юношу-бомбометателя:

– Господа сенаторы, господа сословные представители! Я понимаю, что очень многим приходит в голову то, что защита по настоящему делу совершенно невозможна, что защиты быть не может…

И поверенный тут же довольно ловко доказал, что защита быть может, сослался на юность подсудимого, на его беспорочное прошлое и, в конце концов, объявил, что «его участие в преступлении было чистою случайностью».

Защитник здоровяка напирал на то, что участие его подзащитного не было доказано в полной мере, а показания юноши нельзя принимать во внимание, потому что мало ли кого он мог оговорить, и вообще его подзащитный уже по своей неотесанности и простоте не подходит для такого страшного дела, как цареубийство.

Защитник женщины с черными глазами настаивал, что та всего лишь вела хозяйство на конспиративной квартире, но участия в убийстве не принимала никакого.

Защитник изобретателя все время препирался с председателем и утверждал, что у его подзащитного не было найдено никаких бумаг, которые указывали бы на его связь с террористами.

– Когда я явился к нему, меня прежде всего поразило, что он был занят совершенно иным делом, ничуть не касающимся настоящего процесса, – погружен в изыскание, которое делал о каком-то воздухоплавательном снаряде, и жаждал, чтобы ему дали возможность написать свои математические изыскания об этом изобретении. Он их написал и представил по начальству. Вот с каким человеком вы имеете дело! – патетически воскликнул защитник.

«Какое отношение это имеет к убийству государя? – сердито подумал Серж. – Кто ж ему мешал заниматься своими аппаратами? Вот и делал бы их, а не бомбы для убийства людей…»

Защитник блондинки выставил ее невинной жертвой обстоятельств и не забыл напомнить о том, что она женщина и дворянка.

Ее любовник, отказавшийся от адвоката, взахлеб произнес длинную пропагандистскую речь, которую то и дело вынужден был прерывать председатель, просивший говорящего не отвлекаться.

Было поздно, за окнами уже чернела ночь, но никто не хотел уходить. Всем было интересно увидеть последний акт этого спектакля. Подсудимые сказали последнее слово. Теперь их судьба больше от них не зависела.

– Особое присутствие удаляется для постановки вопросов! – объявил председатель.

«Какой странный суд, – думал Серж. – Сами задают себе вопросы и сами на них отвечают… – Князь тряхнул головой. – Впрочем, что я говорю? Не невиновных же, в конце концов, судят, схваченных по ложным доносам. Они все замешаны… и все понесут наказание…»

Было уже три часа ночи, когда члены особого присутствия вернулись из совещательной комнаты в зал заседания, и председатель зачитал проект вопросов, на которые предстояло ответить суду. Никто уже не возражал, всем хотелось как можно скорее развязаться с этим неприятным делом. Утвердив вопросы, сенаторы и сословные представители вновь удалились в совещательную комнату, чтобы дать по ним окончательный ответ.

Репортеры клевали носом, публика перешептывалась, но никто не уходил. Обвиняемые казались мрачными и собранными и почти не смотрели друг на друга. Но вот наконец растворилась дверь совещательной комнаты, и от Мещерского не укрылось, что обе женщины на скамье подсудимых вздрогнули.

Председатель взял в руки опросный лист, бросил на него взгляд и едва заметно нахмурился. И, хотя Серж ни в малой мере не сочувствовал подсудимым, у него на мгновение сжалось сердце.

Откашлявшись, сенатор Фукс набрал воздуху в легкие и начал читать длинный, очень длинный перечень вопросов о степени виновности каждого из обвиняемых. Почти на каждый ответ оказался – «да, виновен». Из 24 пунктов на 20 был дан утвердительный ответ.

«Что же это значит?» – холодея, подумал князь Мещерский и поправил очки, чтобы лучше видеть.

Председатель положил бумагу, повернулся к прокурору и тихим, усталым голосом предложил Муравьеву подытожить усилия прошедших дней и объявить, какое наказание заслужили подсудимые на основании решения особого присутствия.

И все услышали:

– Приговором особого присутствия правительствующего сената все подсудимые признаны виновными в преступлениях, предусмотренных 241, 242 и 249-й статьями уложения о наказаниях. – Прокурор сослался еще на несколько статей и заключил: – На основании изложенного подсудимые должны быть приговорены к лишению всех прав состояния и к смертной казни.

Какая-то дама громко ахнула, по залу пробежал недоверчивый шепот… Защитник студента пытался протестовать, напомнил, что его подзащитный еще несовершеннолетний, привел все возможные статьи из заграничных кодексов по поводу несовершеннолетних. Но ему не удалось поколебать прокурора, который сослался на какую-то туманную закорючку и потребовал оставить его решение в силе.

Однако это был еще не конец, потому что особое присутствие должно было вынести окончательный приговор.

Шел уже седьмой час утра, когда сенаторы и сословные представители в последний раз вернулись в зал из совещательной комнаты. Они подтвердили правильность решения прокурора: лишение всех прав состояния и смертная казнь для всех без исключения.

Вконец разбитый, Серж вернулся домой и сразу же отправился к Александру, который спал сном младенца.

– Ты хотел знать, чем кончится дело… Так вот: Муравьев настоял на своем. Их повесят.

– Всех? – изумился Александр. – И женщин тоже?

– Да.

Корф немного подумал. И через некоторое время сказал:

– Не может быть. Их помилуют на эшафоте. Такой суровый приговор был вынесен нарочно, чтобы государь имел возможность проявить милосердие и расположить к себе общество.

– Думаешь? – недоверчиво спросил Серж. – Все-таки они убили его отца.

Александр отвернулся. Когда он заговорил, его голос звучал странно.

– Если бы речь шла о моем отце, я бы ни за что не стал их миловать. Даже если бы знал, что за это меня убьют. А впрочем, что толку гадать… – Барон зевнул и подтянул на себе одеяло. – Что будет, то будет, и им того не миновать. Скажи мне лучше вот что: если я решу жениться, ты будешь моим шафером?

Глава 33

Воздушный корабль

– Господин граф, – могу ли я поговорить с вами о свадьбе? – спросил Сигизмунд Потоцкий.

Этот разговор происходил 30 марта на вечере у графа Потоцкого, куда явился также и сенатор Строганов. Андрей Петрович раскланялся со всеми, обменялся любезностями с дамами, которые с его помощью получили белые билеты, удачно отразил несколько колкостей либералов, которые были не прочь поддеть его как судью нашумевшего процесса, и поставил на место некоего философа, который патетически восклицал:

– Приговор, который вы вынесли, просто ужасен! Поймите же, смертная казнь не в духе нашего народа!

– Если не в духе, то никто и не придет, – парировал сенатор, насмешливо улыбаясь. – А если Семеновский плац будет забит до отказа, значит, очень даже в духе. Впрочем, – добавил Строганов, – у осужденных есть еще время, чтобы подать прошение о помиловании. Ну а там уж как решит государь.

– Я слышала, что их всех должны помиловать на эшафоте, – вмешалась взволнованная графиня Потоцкая. – Царствование, которое начинается с казней, не может хорошо закончиться.

– Графиня, – обворожительно улыбаясь, промолвил Строганов, – что толку сейчас рассуждать об этом? Ничего ведь еще не произошло.

Однако хозяина дома волновали дела куда более интересные, на его взгляд, чем возможное помилование каких-то висельников. Как поляк, он никогда не одобрял действия русского правительства, но как человеку чести, ему претило убийство из-за угла. Под каким-то предлогом он отвел сенатора в сторону и спросил, может ли поговорить с ним о свадьбе.

– Вы можете говорить со мной о чем угодно, дражайший Сигизмунд Августович, – объявил сенатор. – Чья именно свадьба имеется в виду?

– Возможная свадьба, – уточнил Потоцкий, волнуясь. – Речь идет о счастье моей дочери, а вы знаете, граф, когда дело касается детей, я способен на все.

– Я вас слушаю, – промолвил Строганов после паузы.

Хозяин дома объяснил, что Мари любит Александра Корфа, причем это не простое увлечение, дочь призналась, что уже давно неравнодушна к нему. Так вот, господин сенатор, поскольку ваш крестник разорвал помолвку с княжной Гагариной, можно ли рассчитывать на… на то, что у дела будет благополучный исход?

Господин сенатор принял глубокомысленный вид, и, заметив это, Потоцкий поторопился объяснить, каково приданое у его дочери. Оказалось, гораздо больше, чем можно было получить за княжной Гагариной. Однако сенатор знал, что в подобных делах никогда нельзя давать прямого ответа сразу.

– Дело ведь не только в приданом, – напомнил он. – Ваша дочь, сколько я помню, придерживается католической веры.

– Она уже сказала, что перейдет в православие.

По лицу графа Строганов понял, что тема ему не слишком приятна, и не стал углубляться в нее. Впрочем, жена самого графа была русской, и сенатор не сомневался, что в случае чего всегда можно будет рассчитывать на ее поддержку в таком тонком вопросе, как переход дочери в другую конфессию.

– Если бы все зависело только от меня… – многозначительно промолвил он и легонько коснулся рукой локтя Потоцкого.

Тот отлично знал, что подобные жесты значат в свете, и воспрянул духом.

– Но вы же знаете современных молодых людей, – продолжал сенатор, убирая руку. – Хорошо. Я поговорю с Александром и передам ему ваше предложение.

Дома он еще раз взвесил все выгоды союза с Потоцкими и решил, что его нельзя упускать. Конечно, Мари не слишком хороша собой, но если она без памяти любит Александра и будет смотреть на него снизу вверх, то у них будет идеальный брак.

С этой мыслью Строганов заснул, а на другой день отправился в особняк князя Мещерского, проведать своего крестника. Однако Степка огорошил его сообщением, что Александр ушел, а куда – неизвестно.

Барон Корф вернулся только вечером, поужинал с Сержем и его отцом и отправился в свою комнату. Вскоре Степка доложил о повторном визите графа Строганова.

«Что ему надо?» – неприязненно подумал Александр. Но не решился сказать, что не принимает.

– Зови, – буркнул он и, взяв газету, стал просматривать последние сообщения.

Андрей Петрович вошел, бодро постукивая тростью, и, увидев хмурого молодого человека с газетой в руках, улыбнулся.

– Я хотел поговорить с тобой об одном деле, – сказал он после того, как мужчины обменялись общими фразами. – Граф Потоцкий сделал мне занятное предложение.

И сенатор пересказал Александру содержание этого предложения, не забыв упомянуть и о его выгодах. Однако ответ крестника его огорошил.

– Нет, – коротко сказал Александр, – я женюсь на внучке генерала Тамарина.

Строганову понадобилось некоторое время, чтобы вспомнить, что внучка генерала Тамарина и есть та самая Амалия, которая ему никогда не нравилась. Даже ее имя было ему не по душе, потому что «амалиями» и «камелиями» в те годы нередко называли дам из веселого дома.

– Ты уже сделал ей предложение? – спросил граф сухо.

Молодой человек бросил на него раздраженный взгляд.

– В эти дни? Чтобы потом она говорила: «Помнишь, ты сделал мне предложение, как раз когда вешали убийц государя?» Зачем нам такое воспоминание? Пусть их повесят или помилуют, все равно, но не тогда, когда решается такой вопрос в моей жизни.

Строганов изумился. Раньше, по правде говоря, он не замечал за Александром подобной деликатности. Напротив, ему всегда казалось, что молодой человек склонен идти напролом, не считаясь ни с чьими желаниями.

– Мой дорогой мальчик, – вздохнул сенатор, – жена должна быть половиной карьеры любого здравомыслящего человека. А Амалия Тамарина…

Граф увидел устремленные на него в упор злые глаза – такие злые, что из голубых сделались светло-серыми, – и продолжение фразы замерло у него на губах.

– Что-то не припомню, чтобы я спрашивал вашего мнения, – отчеканил Александр.

Строганов не любил терпеть поражение, тем более от какой-то девчонки, которую сам он ни в грош не ставил. Но тут ему оставалось только смириться. Он поднялся, выразил надежду, что Александр знает что делает, и удалился.

Вскоре Александр услышал стук в дверь, и на пороге показался старый князь Мещерский.

– Что ему было нужно в моем доме? – даже не пытаясь быть вежливым, спросил князь.

– Крестный хотел предложить мне выгодный союз, – сказал Александр. – Если я вас стесняю…

Но князь только махнул рукой.

– Нет-нет, оставайся здесь сколько хочешь. Надеюсь, он тебя не обидел? У тебя сейчас такое лицо… Помню, в былые времена, когда мне приходилось иметь с ним дело, у меня всегда было ощущение, что я потерпел поражение. Даже если я знал, что одержал над ним верх. Но едва он уходил, я понимал, что проиграл. И даже наша дуэль ничего не изменила.

Слушая его, Александр чувствовал беспокойство. Он еще не забыл подложные записки, с помощью которых его пытались разлучить с Амалией. Их автора они так и не нашли. А что, если им был граф Строганов?

«Да нет, – успокоил себя Александр, – крестный на это не способен… Он просто старый резонер, который пытается казаться грознее, чем есть на самом деле. – И жестоко заключил про себя: – Потому что дни его все равно сочтены».

Куранты на колокольне Петропавловской крепости пробили полночь, когда старая обшарпанная карета подъехала к дому предварительного заключения на Шпалерной улице, в котором содержались осужденные на казнь. Здание было наводнено охраной на случай, если террористов попытаются освободить. Однако старую карету почему-то пропустили, почти не задерживая.

Человек, приехавший в карете, показал коменданту снабженную печатью бумагу и был беспрепятственно допущен внутрь. В сопровождении коменданта он прошел по грязному коридору первого этажа, провонявшему щами, солдатскими портянками и тоской. Часовой возле камеры взял на караул, и комендант самолично отомкнул дверь.

– Благодарю вас, – кивнул человек и вошел. Дверь за ним захлопнулась.

Это была тесная, смрадная одиночка. На узкой кровати сидел растрепанный бородач. Лицо у него было желтое и измученное, глаза красные и воспаленные. Гость с сочувствием посмотрел на него и положил на стол коробку папирос, обронив:

– Курите.

– Здесь нельзя, – огрызнулся бородач.

– При мне можно, – веско парировал гость.

Бородач посмотрел на него и по выражению лица понял, что гость вправе отменить все тюремные распоряжения, и никто даже пикнуть не посмеет. Мужчина схватил пачку, вытащил папиросу. Гость протянул ему спички.

– За папиросы благодарствую, – сказал бородач, жадно затянувшись. – Хоть вы и мерзавец.

Гость укоризненно поднял брови.

– С чего вы так решили?

– Вы обещали нам полную поддержку, – взволнованно напомнил бородач. Гость выразительно покосился на дверь, и, вняв его молчаливому призыву, заключенный заговорил тише. – И что? Петля! – Бородач с ожесточением рубанул свободной от сигареты рукой поперек шеи. – Всем! Даже женщинам! А ведь, между прочим, мне на суде задавали вопросы, и если бы я только сказал о вас, вам бы не поздоровилось. Ведь я знал! И моя женщина тоже знает о вас!

– Но остальные ведь не знали?

– Нет. Я ничего не говорил им, как вы и просили. А теперь жалею, что не упомянул о вас на суде. Представляю, какая физиономия сделалась бы у этого хлыща Муравьева! И у остальных тоже!

– Вы слишком нервничаете и теряете способность соображать, – усмехнулся гость. – Заметьте, я пришел к вам сегодня, потому что вовсе не забыл о вас. То, что могу, я делаю, но от меня зависит не столь уж много. Впрочем, один из вас на эшафот не пойдет, так что ваши упреки бессмысленны.

– Один из нас? – пробормотал бородач. – Студент и крестьянин подавали прошения о помиловании, но их отклонили!

– Хозяйка квартиры, – веско сказал гость. – Женщина находится в положении. Поэтому остается в тюрьме, и ее не повесят. Что же до вас пятерых, то вам нечего бояться. Вы взойдете на эшафот, на вас наденут веревки и в самый последний момент прочитают указ о помиловании. Просто там, – посетитель указал глазами на потолок, намекая на высшие сферы, – считают, что это выглядит куда эффектнее, чем помилование без угрозы казни. Дальнейшее будет зависеть только от вас. Конечно, легкой жизни я не обещаю, но тюрьма или даже двадцать лет каторги все равно лучше, чем смерть, а побеги случаются не так уж редко.

– Понимаю, – пробормотал бородач. Нахмурив брови, он машинально продолжал курить и остановился только тогда, когда сигарета догорела и обожгла ему пальцы.

– Впредь, кстати, – заметил гость, – попрошу вас и ваших сообщников не разбрасывать сторублевые купюры где попало. О них даже на суде упоминали, и если бы на данный факт обратили должное внимание, задались бы вопросом, откуда у нищих революционеров такие деньги и почему достаются им с такой легкостью, что сторублевки бросают на виду у всех…

– Хорошо-хорошо, – пробормотал пристыженный бородач, – я понял. Обещаю, впредь мы будем аккуратнее обращаться с вашими деньгами. – Он улыбнулся. – А воздушный корабль?

– Какой еще корабль?

– Наш изобретатель только о нем и говорит. Все уши нам прожужжал, – пояснил бородач. – Он улыбался, его глаза блестели, и сейчас было видно, что в этом человеке скрывается недюжинное обаяние. Должно быть, потому его сообщники и пошли за ним с легкостью, хоть и понимали, что могут погибнуть. – Он уже представил властям бумаги по своему изобретению. Вы не представляете, но он мечтает трудиться на славу России. По его словам, за воздушными полетами большое будущее.

«И за строительством воздушных замков тоже», – помыслил про себя гость. Однако вслух этого не сказал.

– Только не успел закончить все необходимые расчеты, – продолжал бородач. – Конечно, после помилования сможет и в тюрьме завершить свой корабль, но меня беспокоит, обратят ли власти внимание на проект человека… выражаясь вашим отвратительным языком, замаранного. – Глаза его потемнели. – А ведь он очень, очень талантлив!

– Не беспокойтесь, – отозвался гость, лучезарно улыбаясь, – я сделаю все от меня зависящее. У вас есть еще какие-нибудь просьбы?

– Нет, – подумав, ответил бородач. – Все, что мне надо, я от вас узнал. И… спасибо вам за все, что вы для нас сделали. Без вас мы бы никогда не прикончили тирана!

Гость поднялся.

– Это еще не конец нашего сотрудничества, – снова улыбнулся он, пожимая руку бородачу. – Папиросы оставьте себе. Только спрячьте, чтобы комендант не заметил.

Когда он удалился, бородач вспомнил, что посетитель не оставил ему спички, а без них папиросы были совершенно бесполезны. Так как настаивать на возвращении гостя было бессмысленно, заключенный лег на свою узкую койку, прикрылся худосочным одеялом и впервые за несколько дней спокойно уснул.

Глава 34

Последнее слово

Третье апреля.

Проснувшись, Александр сразу же вспомнил, что это за день. Во рту у него сделалось горько, словно он имел к назначенной на сегодня казни непосредственное отношение. Морщась, молодой человек повернулся и посмотрел на часы.

Восемь утра, только восемь… Ну почему, почему бы ему не проснуться в десять, когда все уже закончилось бы?

За дверью раздались шаги, потом створки приотворилась, и в комнату осторожно заглянул Степка. Вид у него был растерянный. Но, увидев, что барин не спит, денщик приободрился.

– Александр Михалыч, вас там спрашивают… Горничная ейная, говорит…

– Даша? – удивился Александр. – А в чем дело?

Барон быстро оделся и вышел в гостиную. Даша, даже не снявшая пальто, уже ждала его там.

– Амалию Константиновну отравили! – выпалила девушка и разрыдалась.

Чувствуя, что у него подкашиваются ноги, Александр опустился на стул. Только вчера они с Амалией ездили по городу, искали тот самый дом, номер которого оканчивается на цифру «6»…

– Не до смерти, – уточнил Степка где-то за спиной и шмыгнул носом.

И Даша, плача, принялась рассказывать, что вчера во время ужина Амалии Константиновне что-то в еде не понравилось, и она не доела порцию, а вскоре ей стало нехорошо. Вызвали доктора и тут только заметили, что кухарка, которую они наняли несколько дней назад, куда-то исчезла вместе со своими вещами. Доктор осмотрел остатки еды и обнаружил, что в пищу, предназначенную именно для Амалии, был подмешан яд. О пропавшей кухарке уже дали знать в полицию, а Амалия строго-настрого запретила сообщать Александру, но Аделаида Станиславовна решила иначе.

– Я сейчас же иду к ней, – взволнованно сказал Александр. – Что за кухарка была у вас в доме?

Оказалось, что кухарка хорошая. Фамилия ее Саввина, и рекомендации она представила великолепные. Только вот бумаги оказались поддельные, потому что Аделаида Станиславовна сразу же послала Казимира на поиски беглянки, и тот, вернувшись, сообщил, что в названных домах никто никакую Саввину не знает и в глаза не видел. Больше всего Даша убивалась, что все случилось из-за нее – после смерти Николая у девушки все валилось из рук, и добрая Аделаида Станиславовна взяла в дом кухарку со стороны.

– Полно, Даша, – успокоил горничную Александр, открывая ящик стола, – вы ни в чем невиноваты.

Однако, сопоставив в уме кое-какие факты, он сразу же сообразил, почему пресловутые монашки так легко сумели проникнуть в квартиру и, главное, добрались до тайника в кукле. Конечно, у них был наводчик внутри дома – эта самая кухарка, которая все узнала и передала им. Вчера она подсыпала яд Амалии и, судя по всему, решила, что настало время ей исчезнуть. «И мы наверняка никогда ее не найдем». Барон стиснул челюсти.

Затем вынул из ящика бархатную коробку, аккуратно завернул ее в бумагу, чтобы не привлекать внимания, а из другого ящика достал револьвер и сунул его в карман.

– Даша, идемте!

Едва оказавшись на улице, молодой человек понял, что им придется нелегко, потому что особняк князя Мещерского находился недалеко от Семеновской площади, на которой должна была состояться казнь, и уже в этот час все подъезды и подходы к площади оказались забиты толпами народа. Взять извозчика тоже не представлялось возможным, потому что улицы перегородили. Кое-как барон с Дашей добрались до Кабинетской улицы, но там стояло оцепление из жандармов, которые никого не пропускали. Ругаясь про себя на чем свет стоит, Александр в сопровождении Даши вернулся на Николаевскую улицу – и тут он их увидел.

Это были две скрипучие телеги с высоченными помостами метра четыре высотой, которые на официальном языке высокопарно именовались «позорными колесницами». Каждую телегу волокли две лошади унылого арестантского вида, словно их тоже поставили сюда отбывать наказание. На первой телеге, надежно пристегнутые со всех сторон ремнями, спиной к кучеру сидели двое осужденных, на второй – трое. На мужчинах были черные арестантские шинели и черные шапки, на блондинке – платье в мелкую полоску, черная шляпа наподобие капора и черный армяк. У каждого на груди висела черная доска с жирно выведенным белыми буквами словом «цареубийца». Мужчины были бледны, юноша тихо всхлипывал. Застывшее лицо женщины казалось восково-желтым, и по ее губам время от времени пробегала нервная улыбка, похожая на судорогу. Колесницы медленно продвигались вперед, окруженные барабанщиками, которые выбивали неумолчную зловещую дробь, и таким плотным конвоем, какого Александр ни до, ни после уже никогда не видел. Здесь были жандармы, казаки, ощетинившиеся пиками, полицейские и даже гвардейцы. А день стоял прекрасный, и с ясного неба безмятежно светило солнце.

– Нам тут нечего делать, – бросил Александр Даше. – Идем!

Зеваки так рвались хоть одним глазком увидеть необычное зрелище, что многие взбирались на тротуарные тумбы, на ограды и даже на фонарные столбы. Кое-как Александр с Дашей выбрались из плотной толпы, и тут кто-то неожиданно схватил барона за руку.

– Корф! Вот так встреча! Ты тоже пришел? Но на площадь ты уже опоздал! Хочешь, я тебя подвезу?

Подняв глаза, он увидел перед собой молодого кавалергарда Р., который сидел рядом с Сержем во время суда. У Александра сложилось мнение, что Р. успел чем-то крупно насолить князю, но подробностей тот не рассказывал. Кавалергард держал под руку свою невесту, жеманящуюся девушку с невыразительным овечьим профилем.

– Кстати, Натали дала мне поручение раздобыть кусочек веревки! – объявил кавалергард, сияя.

– Какой еще веревки? – вырвалось у Александра.

– Конечно же, веревки повешенного, – хихикнула невеста. – Ведь веревка повешенного приносит счастье!

И двое влюбленных увлекли Александра с Дашей за собой, не дав ему даже рта раскрыть и высказать все, что он думал об этих глупцах с их суеверными куриными мозгами и ничтожным счастьем.

– Почему барабаны так шумят? – спросила невеста, когда они уже сидели в карете.

– Это чтобы помешать им говорить и подстрекать толпу, – охотно объяснил кавалергард и поцеловал ее ручку с некрасивыми пальчиками.

Александра передернуло. Он уже понял, что раньше одиннадцати к Амалии не попадет, но, в сущности, Даша все равно сказала ему, что доктор предписал бедняжке спать и набираться сил. Про себя молодой человек решил, что улизнет с площади до начала казни, но оказалось, что сделать это вовсе не просто. Потому что Р. выхлопотал для себя место на помосте для привилегированной публики – совсем рядом с эшафотом, и уйти оттуда не было никакой возможности.

– Сударь, – пролепетала растерянная Даша, – я не хочу туда…

– Оставайся в карете, – велел он. – Скоро все кончится, и мы уедем.

Огромная площадь была покрыта талым снегом, и кое-где уже образовались большие лужи. Посередине выстроили черный эшафот с черными же перилами, высотой всего в шесть ступеней. На эшафоте стояли позорные столбы с цепями и виселица с шестью железными кольцами, с которых свисали веревки. Метрах в трех от эшафота построили отдельный помост для особых зрителей – военных, аристократов, судейских чиновников высокого ранга и, как ни странно, журналистов. Основная часть зрителей сосредоточилась за шпалерами войск, которые не подпускали толпу слишком близко к месту казни. Сам эшафот окружали казаки и конные жандармы, а внутри их цепи располагалась еще одна, состоящая из гвардейцев Измайловского полка.

«Зачем я здесь? – горько подумал Александр. – Она будет презирать меня за это. Ведь еще вчера она сказала, что ни за что не пошла бы смотреть на казнь».

Толпа заколыхалась, и Александр догадался, что колесницы показались на площади. Подъехав к эшафоту, телеги остановились, и палач вместе с помощниками приступил к делу. Он отвязал осужденных с первой колесницы и передал их помощникам, которые под руки проводили их на эшафот, после чего палач занялся остальными. Когда все пятеро оказались на эшафоте, выяснилось – позорных столбов-то всего три. Седовласый генерал рядом с Александром, тот самый, которому государь утром 1 марта обещал вскоре вернуться, шумно вздохнул.

– Я так и знал. В этой стране не умеют даже казнить как следует, – вполголоса уронил он.

Трех осужденных приковали к столбам, другие остались стоять возле них, и обер-секретарь начал зачитывать приговор. Все присутствующие при этом обнажили головы. Обер-секретарь так волновался, что бумага ходила ходуном в его руках, а невыразительный голос не было слышно уже в нескольких шагах от него.

Невеста кавалергарда приподнялась на цыпочки.

– Они разговаривают! – не то с удивлением, не то с возмущением проговорила девица, указав на осужденных.

И в самом деле, блондинка повернулась к своему любовнику и, кивая на толпу, которая пришла смотреть на их агонию, горько спросила:

– Что, это и есть народ, ради которого мы пожертвовали собой?

Бородач поморщился.

– Нас помилуют, – сказал он, однако голос его звучал неуверенно.

– И ты ему веришь? – настойчиво спросила блондинка. – Я не верю ни единому его слову!

Совсем тихо она произнесла еще несколько фраз. Стоя на помосте напротив эшафота, Александр видел, как шевелятся ее губы.

Но вот чтение кончилось, и на эшафот поднялись священники, пять человек. Они осенили осужденных крестным знамением, и те поцеловали крест. Одутловатое лицо юноши исказилось отчаянием, он плакал, уже не таясь. Барабаны забили мелкую дробь, и палач начал надевать на осужденных длинные балахоны висельников, по-особому скроенные, чтобы закрывать голову, но оставлять открытой шею. Затем палач в красной рубахе приступил непосредственно к казни. Первым он повесил изобретателя, который умер сразу. Второму, здоровяку-крестьянину, не повезло – веревка лопнула, и осужденный сорвался. Толпа закричала от ужаса, кто-то взывал о помиловании, но палач потребовал новую веревку, которую тотчас же принесли его помощники, и повесил здоровяка снова. И вновь лопнула веревка, так что пришлось вешать крестьянина в третий раз – и для верности палач подтянул еще одну веревку, ту, которая предназначалась для квартирной хозяйки. Затем повесили блондинку и ее любовника, который долго бился в агонии, последним – юношу с одутловатым лицом.

Но на все это Александр уже не смотрел, потому что невеста Р., к счастью для него, упала в обморок, и барон помогал приводить ее в чувство. Барабаны перестали бить, в толпе стали шумно переговариваться, и вскоре тела казненных стали снимать с виселицы и укладывать в заранее приготовленные гробы.

– Ах, Филипп! – пролепетала невеста, открывая глаза. – Не забудьте же про веревку!

…Когда Александр наконец оказался в квартире Тамариных на Невском, то долго не мог прийти в себя.

– Она ждет вас, – сказала Аделаида Станиславовна, заглянув в гостиную.

Корф вошел к Амалии, увидел ее бледность, черные круги под глазами – и мысленно дал себе слово, что пойдет на все, лишь бы избавиться от человека, который угрожает ее жизни. Молодой человек изо всех сил пытался быть любезным и даже пошутил пару раз, но у него не шло из головы то, о чем он догадался, стоя на помосте для почетных зрителей. И это было ужасно.

Но все же Александр как бы между прочим рассказал, что когда мужчина из рода Корфов сватается к девушке, он передает ей фамильную парюру. А потом и протянул Амалии бархатную коробку, по-прежнему завернутую в белую бумагу.

– Что это? – удивилась девушка.

Барон взял ее тонкие пальцы и попросил:

– Дайте мне слово, что откроете сверток, когда я уйду.

– Это книга? – Амалия была озадачена.

– Нет, – сказал Александр, поднимаясь, – это лучше, чем книга, поверьте мне.

На проспекте он взял извозчика и велел везти себя на Грязную улицу, к дому номер 16.

Это было ветхое, унылое, необитаемое жилище, и только в одном окне виднелся горшок с невзрачным, чахлым цветком. Пошевелив в кармане револьвер, Александр толкнул дверь, но та оказалась заперта. Тогда он обогнул дом, нашел дверь черного хода и, не без труда отворив ее, вошел.

Молодой человек увидел голые стены, с которых свисали лоскутья обоев, бедную мебель, часы, давно стоявшие, пыль на полу и осыпавшиеся с потолка куски известки. Осторожно передвигаясь, Александр осмотрел все, что только было можно, но не обнаружил того, что искал, и решил спуститься в погреб.

И вот там сразу же увидел женский труп. Преодолев отвращение, Александр обыскал его и нашел бумаги на имя Саввиной Ольги Ивановны. Значит, это и была та самая кухарка, которая пыталась отравить Амалию.

Осмотрев погреб, Александр нашел в углу еще кое-что – недорогие и к тому же разбитые серебряные часы с инициалами Н.П. на крышке.

«Амалию отравили, – бежали мысли барона, – потому что вчера мы оказались совсем близко от Грязной улицы, а сегодня собирались вернуться в этот квартал и неминуемо нашли бы 16-й дом… С погребом и цветком в окне, как она говорила… А тот, кому дом принадлежит, ни в коем случае не мог позволить, чтобы его нашли…»

Барон сунул часы в карман и стал выбираться из погреба, но вверху на него надвинулась чья-то угрожающая тень. Не колеблясь, не тратя время на посторонние размышления, молодой человек выхватил револьвер и трижды выстрелил. Нападавший упал и больше не двигался. Александр подошел взглянуть на его лицо и, узнав, ни капли не удивился.

– Браво, – произнес сзади насмешливый старческий голос.

Александр обернулся и увидел в дверях графа Строганова.

Эпилог

– Ты лишил меня верного слуги, – укоризненно промолвил граф, глядя на труп огромного Акима. – Зачем?

– И не только его одного, – усмехнулся Александр. – Я еще проткнул шпагой вашего клеврета в горящем флигеле.

– Тот не в счет, это мелочь, – вздохнул граф. – А вот Акима мне будет не хватать. Таких слуг теперь не найти.

– Кухарку задушил он? – напрямик спросил Александр. – Случаем, не в той же комнате, где вы до того убили несчастного Петрова?

Рука графа, опирающаяся на трость, дрогнула. Некоторое время он всматривался в лицо крестника, прежде чем дать ответ.

– Это всего лишь старый дом, – произнес Андрей Петрович почти извиняющимся тоном. – Один из множества домов, которые принадлежат мне в славном городе Петербурге. Со временем все они отойдут к тебе. Не понимаю, с чего ты решил, что я могу быть причастен к какому-то убийству.

– Здесь на пыли и известке везде следы вашей трости, – отрезал Александр. – Очень заметной трости с красивым резным наконечником, вы еще хвастались мне когда-то, что другой такой ни у кого нет. Конечно, вы были здесь. И приказали убить студента Петрова и кухарку. Это так же верно, как то, что именно вы убили государя.

– По-моему, ты бредишь, – спокойно ответил сенатор. – Убийцам государя я сам, лично, вынес смертный приговор.

– Да, чтобы окончательно замести следы. Но они выдали вас.

Лицо графа дернулось, словно в нервном тике, он облизнул губы, и Александр убедился, что оказался прав.

– Я стоял против эшафота, совсем близко, и видел, как они говорили о вас. По губам я понял, чье имя назвала блондинка. И все сразу же стало на свои места. Дом на Грязной улице под номером 16, где вы встречались с Петровым, и, уверен, не только с ним одним, принадлежит вам. Именно здесь студент был убит, и тело на всякий случай спрятали в погреб. После случившегося на канале труп отвезли на другой конец города, чтобы никто никогда не обнаружил истинное место убийства. Но несчастный Петров был только статистом в вашей большой игре. Наверное, как и покойный Васильчиков, который узнал о покушении на императора и решил заодно спровадить на тот свет меня. Откуда же еще Никита мог знать о покушении, как не от вас?

Граф помрачнел.

– Васильчиков уже понес кару за то, что сделал. Я даже предположить не мог, что этот негодяй подслушает кое-какие мои разговоры и обо всем догадается. Он постоянно вертелся возле Льва, такой услужливый, такой сочувствующий, ну и… я недооценил гадину.

– Вы собирались послать его на смерть. Ведь именно Никита должен был сопровождать государя в тот день, – жестко напомнил Александр. – Вам было все равно, кто погибнет, а Васильчиков решил, что если уговорит меня подменить его, то сумеет от меня избавиться. Потом, когда я прижал его, он проговорился, что давно пытался меня убить, но я был так взвинчен, что не обратил внимания на главное. Я не спросил у него, откуда Никита узнал о готовящемся покушении. Это ведь не мать его убила, верно? Опять постарался ваш верный Аким?

– Ты никогда ничего не докажешь, – улыбнулся сенатор. – Но признай, что получилось все на редкость удачно… сынок.

– Я вам не сын! – вскинулся Александр.

– Конечно, сын, – отозвался граф. Чем больше Александр выходил из себя, тем спокойнее делался Строганов, и тем насмешливее становилась его улыбка. – Или твоя мать еще тебе не сказала? Ты не имеешь никакого отношения к своему так называемому отцу.

Однако сенатор недооценивал Александра, если думал, что его можно сразить так просто.

– И что? – с ожесточением спросил молодой человек. – Что дальше? Вы, чужой человек, подходите ко мне, говорите, что вы мой отец, – и чего вы ждете? Чтобы я разрыдался от счастья? Чтобы кинулся вам на грудь? Что вы сделали, чтобы заслужить это право – право называться моим отцом? Не считая того, что жили с моей матерью… Но и тут вы были не один, и прекрасно это знаете!

– Ты мой сын, – твердо сказал Строганов. – Говори что угодно, но у тебя мое упорство, мои черты характера. Ты такой же злопамятный и такой же привязчивый, как я. – И граф пустил в ход последний довод: – Неужели ты думаешь, я стал бы тратить столько усилий на совершенно постороннего человека?

– Думаю. Особенно когда впереди нет ничего и никого, а околевать в одиночестве совсем не хочется. Ведь не хочется же, а? – мстительно прибавил Александр, заметив, как дрогнули черты графа. – Почему бы вам не признать свою дочь, Елену Васильчикову? Почему это должен быть именно я?

– Дочь умалишенной? – презрительно уронил граф. – На что она мне? Конечно, я выделю ей содержание, в пределах разумного, но…

Александр расхохотался. Потом посмотрел на револьвер, который до сих пор держал в руке, и сунул его в карман.

– Положительно, я счастливый человек! – с вызовом проговорил молодой человек. – У меня трое отцов, и я имею право выбирать родителя, хотя считается, что это невозможно. – Его глаза сверкнули. – Ну так вот, зарубите себе на носу, граф: вы – последний, кого я согласился бы признать своим родственником. Первый мой отец – генерал Корф, который меня воспитал, который дарил мне солдатиков, играл со мной и сидел рядом, когда я болел. Второй отец – покойный государь, который никогда не делал мне ничего плохого и за которого я отдал бы свою жизнь до последней капли крови. А вы мне никто, я вас презираю и отрекаюсь от вас. И вы ничего не сможете с этим поделать!

– Ты от меня отрекаешься? – возмутился сенатор. – Мальчишка! Что за вздор? Постой, ты что, всерьез решил, что я хотел тебя убить? Но я же только и делал, что защищал тебя! И если бы Аким задержал тебя сейчас, неужели думаешь, что я позволил бы ему причинить тебе хоть малейший вред?

– Нет, – отрезал Александр, – вы не меня защищали. Вы предатель и заговорщик, вы составили заговор против государя, использовав наивных, восторженных людей, которые вам поверили. Вы убили несчастного Петрова, который вам доверился, сочтя вас честным человеком. Вы убили его мать и ее служанку, вы убили Никиту, отделались от кухарки Саввиной, если таково ее настоящее имя, вы хладнокровно послали на казнь исполнителей вашей воли и, уверен, до последнего убеждали их, что они отделаются легким наказанием. Вы пытались убить Амалию, – барон стиснул челюсти, – причем не один раз. И удивляетесь, почему я не хочу иметь с вами ничего общего? Вы мне отвратительны! Я скорее признал бы родным отцом последнего крестьянина или какого-нибудь пьяницу лакея, но не вас!

– Постой, – пробормотал Строганов в явном волнении, – погоди! Дай же мне наконец… – Граф рассмеялся надтреснутым, старческим смехом. – Я имею право на защиту? Черт возьми, даже у этих гнусных нигилистов, которые чуть не убили тебя, были защитники!

– Они чуть не убили меня, потому что вы послали их, – возразил Александр. – Вы стояли за ними и тайно их направляли. Зачем? Что такого вам сделал покойный государь?

– Зачем? – взвился Строганов. – А зачем дворянство разорено? Зачем старые крестьяне втихомолку вздыхают о крепостных временах? Зачем всякие хамы рвутся в миллионщики, а потом, разбогатев, лезут во власть и заводят такие порядки, что от них тошнит? Это все сделал он, Александр Николаевич! Он освободил крестьян и тем самым разорил дворян, он завел либерализм, от которого никакого проку, он дал хамам власть! И если бы он прожил дольше, бог знает, до чего бы мы дошли! Думаешь, я один желал его смерти? Ну так вот, ты очень сильно заблуждаешься! Нас много, и куда больше, чем думают!

– Замечательно, – презрительно промолвил Александр. – Давайте теперь стенать о временах рабства, когда людей продавали как скотину. А я почему-то склонен верить, что человек не скотина.

– Еще один либерал… – пожал плечами Строганов. – Господи, да когда же вы все наконец поймете, что эта страна проклята Богом и что тут никогда ничего не бывает, как у людей? Черт возьми! Кто и что было у Европы – Наполеон, Жанна д’Арк, Римская империя, Столетняя война, Возрождение, морские открытия, рыцари, замки, наконец! А у нас – татарское иго, рабство, лень, воровство и неистребимое холуйство. Но и тут можно жить, уверяю тебя, и прекрасно, если уважать в рабах их желание быть рабами, не требовать трудолюбия от лодырей, а воров наказывать не слишком строго. Потому что у хаоса есть свой порядок, который обычному порядку не понять!

Лицо графа побагровело, он задыхался от волнения. Но на Александра все его слова не произвели никакого впечатления. Голос его, когда молодой человек заговорил, звенел металлом:

– И во имя вашего хаоса вы убили великого государя, студента Николая Петрова, которому было всего двадцать с небольшим, его мать, их служанку, пятерых нигилистов, по крайней мере, один из которых проявлял недюжинные способности в науках, Никиту Васильчикова, а теперь Саввину? Что вы пытаетесь мне доказать? Что их жизни ничего не стоят? Что они сами виноваты в том, что доверились вам? Что вы имели право? Вы никогда мне этого не докажете, потому что я видел, как умирал государь, я только что видел, как кончили свою жизнь несчастные, обманутые вами люди. Да за то только, что вы пытались сделать с Амалией, вы заслужили куда худшей участи, чем они!

– Уверяю тебя, я тут ни при чем! – с жаром воскликнул Строганов. – Я даже не подозревал…

– Неужели? Хотите сказать, не вы приказали Саввиной отравить Амалию, понимая, что вскоре мы с ней отыщем вот этот дом? Не вы изобрели фокус с подложными записками, чтобы нас разлучить?

– С какими еще записками? – изумился сенатор, и изумился так искусно, так искренне, что его крестник чуть не дрогнул. Но преждевременная искра торжества, мелькнувшая во взоре Строганова, выдала его.

– Вы подлец, – с горечью сказал Александр. – Но довольно. Один раз вы торжествовали, когда государь вышел из кареты. Ему надо было сразу же после первого взрыва возвращаться во дворец, но он велел остановиться. Потому что испугался, но не за себя, а за меня. – Молодой человек закусил губу. – Вам повезло, бесчестный вы человек, что в тот день государя сопровождал я. Иначе вы бы не добрались до него. Но я не дам вам добраться до Амалии. Слышите? На сей раз вам придется отступиться!

– Так это все из-за нее? Послушай, мой мальчик, я никогда не думал, что эта особа так тебе дорога. Честное слово…

– Не смейте так ее называть! – вскипел Александр.

– Хорошо, – пожал плечами граф, – я больше не буду вам докучать. Но ты должен убедить мадемуазель Тамарину оставить ее расследование. Генерал Багратионов не был нашим сторонником, а теперь он глава особой службы, и если Амалия пойдет с рассказом о своих подозрениях, о дневнике осведомителя и 16-м доме, мне придется принимать меры.

– Нет, – холодно сказал Александр, – меры приму я. В подвале я нашел часы убитого Николая Петрова. Когда вы прятали там его труп, то не заметили, как раздавили их, и они остались лежать на полу. Эта улика способна упечь вас на каторгу, потому что, если дойдет до суда, я первый дам против вас показания. Подумайте над моими словами хорошенько и не смейте докучать ни мне, ни моей жене, ни ее родным. Более того: я не желаю больше никогда вас видеть. Ваши деньги мне не нужны и никогда не были нужны. Можете завещать их хоть китайскому мандарину, хоть варшавскому раввину, мне все равно. И благодарите бога, что вы когда-то были дороги моей матери, не то я обошелся бы с вами куда круче. Так, как вы заслуживаете!

И, сочтя, что все уже сказано, Александр двинулся к двери.

– Ты делаешь большую ошибку, – бросил Строганов ему вслед. – Как ты думаешь, кто будет в ближайшие годы править Россией? Я разумею не нашего нового императора, потому что по способностям своим он не годится и на то, чтобы командовать полком, а того, кто будет действовать за него из-за его спины. Лорис умен, но он не русский, и его не любят при дворе. Победоносцев еще хуже – безбожно глуп, ему в лицо говорят, что он человек XVI века, чего тот даже и не отрицает. Ну так кто, по-твоему, станет новым Ришелье? И неужели ты не хочешь заручиться дружбой этого человека?

Александр остановился и медленно повернулся к своему собеседнику. На его губах играла скептическая улыбка.

– Так я и знал, – сказал он. – Все ваши разговоры про хаос, обездоленных дворян и прочее были лишь пустые слова. Как, впрочем, и все остальные ваши речи. Вы все затеяли ради власти, да? Убили государя, потому что хотите править сами? Но ведь полное же безумие!

– А что мне было делать? – возмутился Строганов. – Конечно, ты не понимаешь, каково это – чувствовать в себе силы, ум и знания, достаточные, чтобы управлять Европой, – и быть всего лишь сенатором, от которого, по большому счету, ничего не зависит. Ничего! – Рот графа злобно, по-стариковски кривился, из него вылетали брызги слюны. – Кого угодно он приближал к себе, но только не меня! Потому что до конца не простил мне… Поленьку. Думаешь, у тебя была такая блестящая военная карьера, потому что ты из хорошей семьи и твой номинальный отец генерал? Черта с два! Он никогда не упускал тебя из виду. Сомневался, но не упускал. Боже мой! – Строганов схватился за голову свободной рукой, его правая рука, опирающаяся на трость, дрожала. – Я мог бы быть министром, премьером, я ворочал бы судьбами всего мира – но связь с легкомысленной… хорошо, связь с твоей матерью разрушила мою карьеру… Все разрушила, все! Одна ничего не значащая интрижка! А он не забыл. Потому что он ничего не забывал! Забыл только, что человек, если его загнать в угол, начинает изобретать другие пути. И я их нашел!

Образ бешеного честолюбия… Или что-то в этом роде. Сколько раз Александр читал подобные слова в романах – и вот бешеное честолюбие в облике человека, который вдобавок притязал на то, чтобы быть его отцом, стояло в нескольких шагах от него.

– Мне безразлично, что вы нашли и что потеряли, – оборвал он сенатора, вскинув голову. – Мои слова остаются в силе. Я не желаю вас больше видеть. И чтобы ноги вашей не было в моем доме и доме моей жены!

Барон уже второй раз машинально назвал Амалию своей женой, хотя даже не знал, поняла ли девушка смысл его подарка. Но почему-то он не сомневался в ее согласии.

Мгновение молодой человек поколебался, поворачиваться ли к Строганову спиной, прежде чем уйти. Александр был вовсе не глуп и понимал: что, если отчаявшийся старик, несмотря на будто бы существующие между ними кровные узы, захочет от него избавиться, он может решиться напасть со спины. Однако ему не пришлось делать мучительный выбор. Потому что Строганов неожиданно захрипел, согнулся в три погибели и, выронив трость, повалился на пол.

Александр посмотрел на него – и, поняв, что произошло, поспешил прочь. Во дворе стояла старая, обшарпанная карета – вне всякого сомнения, та самая, которую дядя Амалии заметил на Екатерининском канале, куда Строганов приехал наблюдать за тем, что должно было там произойти. На козлах сидел знакомый кучер и лениво жевал кусок хлеба. Увидев Александра, он убрал хлеб и несмело отдал офицеру честь.

– Федор, кажется? – спросил Александр, который не помнил имени кучера. Однако тот кивнул, с удивлением глядя на него. – У господина графа случился апоплексический удар. Отвези его домой, и пусть позовут доктора… Хотя я сомневаюсь, что доктор ему поможет, – добавил он как бы про себя.

И Александр Корф навсегда ушел от дома номер 16 к Неве, а через нее по Биржевому и Дворцовому мостам перешел на другую сторону реки, туда, где наискось через столицу летел неугомонный, пленительный, прекрасный Невский проспект.

Примечания

1

Первоначальная окраска дворца, которую можно видеть на картинах XIX века. В настоящее время дворец окрашен в зеленый цвет, который ему не идет. (Здесь и далее – примечания автора.)

2

Действительный тайный советник – чин II класса, один из высших чинов Российской империи.

3

Обо всех этих событиях рассказывается в романах «Отравленная маска», «В поисках Леонардо» и «Леди и одинокий стрелок». – Издательство «Эксмо».

4

Очаровательная Амалия (франц.).

5

Дорогая племянница (франц.).

6

То есть шиньон.

7

Именно так, как надо (франц.).

8

Жаль, что это только нога. Я-то метил в другое место (франц.).

9

О том, выполнил ли князь Мещерский свое обещание, можно прочитать в рассказе «Белая сирень в декабре». – Издательство «Эксмо».

10

Не так ли? (франц.)

11

20 копеек.

12

Лечебный отвар.

13

Стеклярус – разновидность бисера, короткие стеклянные трубочки.

14

Стиль французской мебели из красного дерева, инкрустированной полосками латуни.

15

«Дневник Л.» (франц.).

16

Ледяная сволочь (франц.).

17

Эта сволочь, которой я порой восхищаюсь, хоть и знаю, что он ничего не стоит или, во всяком случае, не лучше меня (франц.).

18

Дмитрий (франц.).

19

Точные цитаты из газет, вышедших 2 марта 1881 года.

20

Здесь: крестьянская война, всеобщее восстание.

21

Элизабет Виже-Лебрен – знаменитая портретистка конца XVIII века, любимая художница французской королевы Марии-Антуанетты.

22

Beau-frére (франц., произносится «бофрер») – общее название для некоторых отдаленных родственников мужского пола. Здесь: муж сестры.

23

Перчатки без пальцев.

24

Пенсне (франц.) Во французском слово «пенсне» мужского рода, поэтому Амалия говорит «твой».

25

Кстати (франц.)

26

Фрейлина Варвара Нелидова, о которой идет речь, была многолетней любовницей Николая I.

27

Не такой, как следует (франц.).

28

Совершеннолетие в Российской империи наступало в 21 год.

29

Французский писатель, знаменитый в то время автор приключенческих романов.

30

Лорис-Меликов – крупнейшая фигура последних лет царствования Александра II. Ему были приданы полномочия фактически диктатора, в том числе в области полиции. Кроме того, Лорис-Меликов являлся одним из авторов проекта конституции, который не был претворен в жизнь.

31

Так проходит мирская слава (лат.).

32

Памятник стоял на Мариинской площади, на пересечении Большой Морской и Вознесенского проспекта.

33

И не только лапу. (Специальное примечание для самых отъявленных циников.)

34

Сумасшедших русских (франц.).

35

хорошо (нем.)

36

Польским бобром в то время именовался такой бобр, который к этому животному не имел никакого отношения, а проще говоря – поддельный.

37

Боже мой (нем.).

38

Внимание: прибавить следы слез (франц.).

39

Как великосветская дама (франц.).

40

Все выдержки из обвинительного акта, речей обвинения и защиты даны по документам.

Content

Валерия Вербинина
Ледяной сфинкс

Пролог

Глава 1 Нить судьбы

Глава 2 Нефритовый чертог

Глава 3 Тень смерти

Глава 4 Приятные хлопоты

Глава 5 Вырванная страница

Глава 6 Друзья и враги

Глава 7 Накануне

Глава 8 Екатерининский канал

Глава 9 Свидетель

Глава 10 Ассистент доктора

Глава 11 Сожаления

Глава 12 Девушка его мечты

Глава 13 Его превосходительство

Глава 14 Исчезновение

Глава 15 Визит к Харону

Глава 16 Обещание на закате

Глава 17 Следы

Глава 18 Вавилонские толки

Глава 19 Трещина

Глава 20 Выстрел

Глава 21 Сильные мира сего

Глава 22 Бумаги пропавшие и найденные

Глава 23 Огненный ангел

Глава 24 Ссора

Глава 25 Дом номер 6

Глава 26 Поэзия и проза

Глава 27 Старая знакомая

Глава 28 Записка

Глава 29 Дуэль

Глава 30 Друг или враг

Глава 31 Ловушка

Глава 32 Суд

Глава 33 Воздушный корабль

Глава 34 Последнее слово

Эпилог

Примечания