Андрей Таран

Земляника на пальцах

Со стен замка Бау армия походила на тучу саранчи, пожиравшую окрестные луга.

– А мы, значит, словно кус сахара лежим на пути сонмища, – пробормотал отец Кабани, маясь от похмелья и страха. – И пусть столь гигантский приз не вместит ни одна глотка… сотни малюсеньких челюстей обгрызут его по крупице. Обслюнявят, значит, и схрумкают…

– И оттого мне нужна ваша горючая вода, дорогой друг! – сказал барон Пампа. – Знаю-знаю: баронесса категорически против. Но мы ведь не станем ее пить! Мы со всей щедростью угостим ею наших новых друзей!

– Не стоило отсылать останки отца Аримы и его собратьев привязанными к телеге в непотребных позах. Каюсь: тогда я сам, учитывая визит в ваши замечательные погреба, счел идею превосходной. Но, в конце концов… они были солдатами Святого Ордена.

Барон насупился и промолчал.

Армия растекалась под стенами замка огромным масляным пятном. В авангарде плелись разномастные толпы рекрутированных арканарцев: вчерашних лавочников, ремесленников, бродяг, мясников, пекарей, зеленщиков, грузчиков и портовых нищих – всех тех, кто не сумел вовремя вывернуться из-под железной длани Святого Ордена. Будто коровье стадо, брели они к месту забоя, и в согнутых спинах, в опущенных головах и вялом разброде всякий опытный воин без труда угадывал одну лишь слепую покорность. Среди этого людского месива, набранного скорее для очистки города, чем для помощи в сражениях, более-менее пристойно выглядели шеренги Патриотической школы и бывших королевских гвардейцев.

Вслед за низким сословием двигался отряд благородных донов. Пестрые вымпелы трепетали на ветру, лихо топорщились усы, плащи – чаще ветхие и в заплатах, реже расшитые жемчугом и золотом – хлопали за спинами бравых всадников. Безлошадные доны, слишком бедные, чтобы позволить себе боевого коня, но слишком благородные, чтобы месить сапогами дорожную грязь, заняли обоз. Их вопли и перебранки перекрыли даже скрип телег, мычание, мекание и блеяние скота, злые окрики возничих и визги пьяных шлюх.

В арьергарде шли роты орденской конницы – три идеальных каре молчаливых черных бойцов, в надвинутых на лица клобуках, с ровными рядами вздернутых к небу пик.

Взглянув на монахов, барон Пампа озабоченно прикусил пышный ус.

– Горючая вода… – отец Кабани вздохнул. – Для произведения веселых фокусов и растопки сырых дров, значит…

В последнее время Антон часто вспоминал Вагу Колесо: как он представлял ночного короля вывезенным на Землю, как видел его пауком в светлой комнате с зеркальными стенами.

Теперь он думал про паука, глядя на свое отражение.

Его не запирали в клетке. Напротив, он был свободен и, по большей части, предоставлен сам себе. Деликатный присмотр Пашки, вчерашнего дона Гуга, почти не докучал; изредка наведывалась в гости Анка; раз в месяц штатный психолог Института назначал Антону сеансы терапии.

Сегодня был как раз такой день. Ненавистный день.

В белоснежной приемной его встретила невысокая тоненькая девушка с иссиня-черным каре. «Новенькая, – подумал Антон. – Еще один человек, который сам для себя вынужден решать, кого он видит: преступника или увечного».

– Маша, – представилась девушка и протянула узкую ладошку. – Доктор сказал провести перед сеансом полное обследование. Вы не волнуйтесь, это быстро.

Антон промолчал. В последнее время он не часто говорил с незнакомцами, и еще реже пожимал руки симпатичным девушкам. Сравнивая себя с пауком, он представлял прозрачную комнату, сквозь стены которой его разглядывают умные, добрые, готовые к прощению лица. Вот только перегородка, как бы незаметна она ни была, никуда не пропадала. Она умница и большая помощница, эта перегородка: с ней просто быть милосердным, не соприкасаясь.

А еще все они экспериментальные историки, ученые, и у них есть собственный бог, имя которому – знание. Ради этого бога сам Антон, в бытность доном Руматой, препарировал психотипы множества диковинных арканарских тварей: убийц, воров, растлителей, садистов, предателей… Так разве он может жаловаться, если бог знания требует изучить его самого? Не покарать, не уничтожить, не простить – а аккуратно разобрать и вывернуть наизнанку, чтобы удалить лишнее и извлечь полезное для будущих экспериментов и экспериментаторов?

Обследование и вправду было недолгим. Антон лег на кушетку, медсестричка пробежала пальцами по виртдисплею, из-под потолка упала паутина из проводков, датчиков и полупрозрачных светящихся конструкций – пара минут, и Маша помогла ему встать и проводила в кабинет.

– Полтора года я наблюдаю вас, – сказала штатный психолог Института, дама с печальными глазами, – и знаете, что вижу? Вы саморазрушаетесь, Антон.

– Намекаете на суицид? Могу заверить, что не собираюсь…

– Вы – нет, но тело говорит о другом. С каждым месяцем показатели все хуже. И означает это только одно: вы не принимаете помощь. Вы, Антон, восстаете против законов Земли и требуете сурового наказания персонально для себя. Вы не согласны на прощение, потому что не готовы простить сами. Как в Арканаре поступают с преступниками?

– В последнее время вешали, иногда – сжигали.

– Что ж, предположу: вы подсознательно требуете очистительного костра. Вы, Антон, жаждете страданий. А я не в состоянии вас переубедить – и никто не сможет – потому что вы глухи к любым доводам. Вы сами вынесли приговор, отказали самому себе в обжаловании и теперь медленно приводите его в исполнение.

«Скорей бы», – подумал Антон. Он всегда любил быстрые решения и презирал колеблющихся. Наверное, поэтому из него вышел отвратительный историк. Там, в Арканаре, он колебался на каждом шагу – но теперь, застряв на другой стороне тьмы, он презирал себя и за это.

– Поэтому я вижу два пути. Мы можем продолжить наши сеансы, даже повысить интенсивность – и рано или поздно ваша тяга к саморазрушению уступит. Правда, я не готова предсказать, сколько вы успеете нанести себе урона, прежде чем излечитесь. Или мы можем удалить раздражитель, так сказать, первопричину. Никакой хирургии, никакого ущерба. Легкое вмешательство в нейронные импульсы мозга, корректировка подпороговых деполяризаций и гиперполяризаций – ваши воспоминания останутся в целости, как неприступный средневековый замок, просто вы перестанете заходить в некоторые комнаты.

– Стирание памяти?!

– Скорее, блокировка проблемных участков, – психолог говорила, растягивая слова, будто объясняла трудный урок первокласснику. – Последние дни на Арканаре, конечно же, и события, которые привели к срыву. Я полагаю, мы закроем год-два, не больше.

Забыть Киру? Отказаться от малыша Уно, отдавшего за него жизнь? Вычеркнуть из памяти мудрого Будаха, неистового и преданного друга барона Пампу, зачеркнуть ночные беседы с отцом Кабани. Забыть про жаркую ненависть к дону-епископу Рэбе… что же от него, Антона, останется?

«Ты уже предал их всех, – зло сказал внутренний голос. – Врал Кире про то, как вам будет здорово в новой сказочной стране. Вещал друзьям про силу духа, а на деле доказал, что вполне хватит просто силы: любой мыслитель или философ не стоит грязи с сапог умелого мечника! Ты умудрился предать даже Александра Васильевича и Пашку, изгадив дело всей жизни. Так по какому праву ты цепляешься за память о преданных тобою?»

Но забыть Киру…

Антон вскинул голову и заметил взгляд медсестры. Маша тут же отвернулась, но ее жалость, будто кислота, плеснула ему в лицо, сжигая мясо и кости. Он умер, он давно уже умер. Человек по имени Антон, он же дон Румата Эсторский, остался лежать бездыханным той ночью в дворцовых покоях, залитых кровью. А здесь и сейчас существовала лишь оболочка, пустышка, каким-то неведомым обманом завладевшая чужими воспоминаниями.

– Я согласен, – сказал Антон.

Шестой день отец Кабани не выходил из винных погребов. И хорошо бы, как раньше: в обнимку с радушным хозяином брести вдоль пузатых дубовых шеренг, петь и вести умные беседы, вскрывать один бочонок за другим, подставляя бокалы под шипучее ируканское, густое коричневое эсторское, белое соанское… Да хоть бы даже под обычное пиво! Но нет: нынче отец Кабани был трезв. Нынче винные погреба пали, оскверненные его спиртогонными агрегатами. Лучшие сорта лились в бездонные утробы «адских машин», чтобы на выходе дать очередную бутыль горючей воды. Что поделать? Брага из брюквы, овса и хмеля не успевала вызревать, а вино, даже легкая ируканская шипучка, после перегонки сжигало орденские осадные машины не хуже, чем небесный огонь.

Никогда еще отец Кабани не чувствовал себя большим святотатцем, чем сейчас.

Он не отходил от агрегатов. Серый, с лицом опухшим более, чем в периоды беспробудного пьянства, он кормил и кормил ненасытных чудовищ.

Дважды в сутки толпы арканарцев шли на приступ. Отец Кабани держал двери открытыми – иначе можно было задохнуться – и приучил себя слышать, как идет сражение. Нарастающий, словно ветер северных морей, гул – это очередной штурм. Лязг, скрежет, свист, лопающееся дерево, вопли умирающих и сквернословие живых – это битва на стенах. Неистовый рев барона – это безумие последнего удара, после которого замок или падет, или перемелет очередную волну вчерашних обывателей Арканара. Радостные вопли вперемешку со стонами – еще несколько часов жизни.

А еще днями и ночами из-за стен доносился перестук топоров и взвизги пил. Осаждающие валили лес и собирали осадные машины. Это извечное грохотание, будто щелканье гигантских метрономов, подгоняло отца Кабани. Стеновые баллисты и требюшеты были давно разбиты, вся надежда оставалась на горючую воду – тайное оружие защитников. Как-то вдруг вышло, что именно от отца Кабани, самого мирного человека в замке, стало зависеть: устоят ли они против орденских монстров, когда тех двинут к стенам.

Нынешний штурм, похоже, подходил к концу. В криках нападающих не было былого азарта и ярости, все чаще лязг сечи прорезали отчаянные заячьи взвизги. Отец Кабани слышал команды баронских десятников: резкие, как лопнувшая тетива, и уверенные, будто артель мясников разделывает коровьи туши. Еще немного, и арканарские толпы покатятся со стен замка, теряя оружие и товарищей. Какой это приступ? десятый? сотый? Ему недосуг было считать, он наполнял очередную бутыль.

Сверху загремел победный клич барона. Его подхватили дружинники, вопль понесся по стенам замка, раскатился по переходам и лестницам, взметнул радость победы к верхушке донжона и… оборвался.

Отец Кабани чуть не уронил бутыль – так непривычна и так страшна была нагрянувшая тишина.

А в следующий миг над замком проплыл горький стон. Зазвучали команды – злые и тревожные, но без прежней уверенности.

Ледяное предчувствие сжало сердце.

– Черные роты пошли на штурм, – раздался за спиной тихий голос. – Командорам надоела вся эта возня.

Отец Кабани выронил бутыль. В последний миг подставил ногу – тяжеленный сосуд отбил голень, скатился по пальцам и увяз в опилках на полу.

– Кто здесь? – выдохнул отец Кабани.

Из тьмы выступила кривая фигура в черной рясе братьев.

– Меня зовут Арата, – сказал незнакомец, откидывая капюшон.

Впервые за долгие годы рука отца Кабани взметнулась, чтобы отогнать святым знамением нечистого. Чужак был страшен. Выпученный правый глаз едва ворочался, под прицелом мутного бельма холодели ноги. Рабское клеймо накрыло лоб печатью дьявола. Пальцы с вырванными ногтями были в беспрестанном движении, будто лапки агонизирующего паука.

– Дон Кондор шлет приветы и рассчитывает, что вы продержитесь этот день. Завтра из Соаны выходит военный флот, герцогство Ируканское вторгнется с суши…

– Как вы сюда попали?

– Неважно. Важно, что к рассвету мы с вами подготовим знатный сюрприз для Ордена. Нынешний штурм – просто разведка. За ночь они доделают осадные башни и тараны, и к утру двинут к замку все силы. Нам нужно, чтобы армия увязла, чтобы святые братья лезли на стены, позабыв обо всем. Вы готовы?

Отец Кабани растерялся:

– Я? Это надо сказать барону… он, значит, главный в замке…

– В другой раз, – Арата ухмыльнулся, и его изуродованное лицо пошло пятнами. – У меня, достопочтимый отец, сложные отношения с золоченой сволочью. Даже с теми из них, у которых есть обручи с изумрудами.

Внезапно над их головами раздались вопли, загрохотали шаги, и в погреб скатился дружинник. Арата отступил в тень и словно растворился. Вояка наткнулся на отца Кабани, повис на нем и, кривя искусанные губы, заорал:

– Дьяволы! Черные дьяволы идут! Я из арбалета – они идут, я в них – они идут! Потом они: залп! залп! залп! Кругом метвецы! А они идут! Надо бежать!..

– Где барон? – закричал ученый, тряся безумца.

– Убит! Все убиты! Черные дьяволы…

За спиной дружинника возник Арата; тускло сверкнуло лезвие, перечеркнув горло, и обжигающая кровь плеснула в лицо отца Кабани.

– Не будем отвлекаться на пустяки: так сколько у нас горючей воды?..

Антон барабанил пальцами по стеклу, следя за воробьиной сварой на дорожке институтского парка. Психолог ждала. Воробьи пушили перья, чирикали, наскакивали друг на друга – вели себя точь-в-точь компания подвыпивших благородных донов.

– Когда я рассказал о вашем предложении друзьям, они сильно разозлились, – Антон улыбнулся. – Анка орала минут сорок. Я даже не подозревал, что она так может.

– Вы передумали?

– Пашка надулся и стал похож на обиженного тюленя. Знаете, он ведь отпустил усы, пока был доном Гугом, – длинные такие, моржовые – и не стал их брить, когда вернулся. Он потащил меня в Институт. Завел внутрь, вывел на экраны записи с Арканара и оставил одного…

Антон снова замолчал. Психолог встала из-за стола и, подойдя к нему, взяла под локоть.

– Что вы увидели? – мягко спросила она.

– Мальчишку. Оказывается, мой бывший особняк пустует. Окна забиты досками, над запертой дверью висит бумажка: дескать, дом сей с имуществом и прочим отписан Святому Ордену и выставлен на продажу такого-то числа… покупателей, по-видимому, не нашлось. Так этот сорванец писал углем на стенах: сначала большие «СВР», потом – «СМК». Черный патруль заметил мальчишку и погнался за ним. Паршивец юркнул в подворотню, а когда монахи сунулись следом – из темноты полетели камни. Много и чертовски метко. И бросали их вовсе не дети. Патруль позорно бежал, а вслед ему неслись крики…

– Какие?

Антон отвернулся от окна и посмотрел психологу в глаза.

– Кричали: «Во имя Святого Воителя дона Руматы!» и «За Святую Мученицу Киру!». Помните, я рассказывал вам о профессиональном мятежнике Арате Горбатом? Он вечно требовал от меня оружие, чтобы извести святош и дворянство. Я отказывал, но он приходил снова и снова… Оказывается, я дал ему такое оружие – собственное имя для легенды. Тот мальчишка и те люди из подворотни – пресловутые первые камешки, которые вскоре сорвут лавину.

– Вы чувствуете личную ответственность за события на Арканаре, потому что кто-то воспользовался вашим именем?

– Разумеется, но не только. Я вдруг подумал, что стирание памяти – это не выход, – Антон, словно не замечая психолога, прошел по кабинету, постучал по спинке дивана, уселся. – Знаете, что самое тяжелое? Ловить тайные взгляды друзей. Настороженные, участливые, добрые, понимающие или просто растерянные – любые. За всеми ними спрятана одна и та же мысль: мы не знаем, Антон, кто ты теперь и что нам с тобой делать. Они замечательные ребята, мои друзья, но никто и никогда не готовил их к встрече со средневековой дикостью. Так что же мне даст стирание? Взгляды никуда не исчезнут, я лишь перестану помнить их причину. Святой Мика! как легко было понять арканарского дикаря! Он примитивен и объясним; максимум, на что хватало его фантазии: убить, изнасиловать, ограбить, сжечь… С ним можно и нужно было бороться, ему так просто было противостоять! Но, черт возьми, как можно спастись от друга, который искренне желает тебе блага? Особенно если ты не помнишь, почему он так хлопочет. Как мне пережить чудовищную жестокость доброты? Но самое странное – я снова чувствую себя убийцей. На этот раз – дона Руматы Эсторского, блистательного имперского кавалера. Я столько времени вытравливал из себя арканарское быдло, убеждал себя и хотел убедить других, что он – всего лишь легенда, маска разведчика, и маска эта не имеет ни малейшего отношения ко мне… И внезапно оказывается, что тысячи человек на Арканаре верят в него! Да что там верят? они сотворили из него кумира! символ борьбы! И выходит, дон Румата Эсторский имеет столько же прав на жизнь, сколько и землянин Антон! А может, и побольше…

– Вам льстит, что вашего протеже возвели в ранг святых?

– Да не в том дело! – с досады Антон ударил кулаком в ладонь. – Просто мне надоело врать! Вам, Анке, Пашке, Институту, себе! Правда в том, что не существует просветленного землянина и невежественного арканарца! Мы живы оба! И у каждого своя правда. Ведь в ту злополучную ночь рубил мечами не вымышленный дон, а я сам и – будем честными! – сделал бы это снова. Ведь когда твои пальцы красны и друг отшатнулся в ужасе – не объяснишь, что это всего лишь сок земляники! Нужно принимать обе правды. Это сегодня сок, а вчера…

Он замолчал. Психолог ждала продолжения, но Антон, не замечая, лишь рвал лист бумаги в хлопья. Хватал огромными пальцами крохотный лоскуток, отдирал – и ронял на стол. Отдирал – ронял, отдирал…

– Ну хорошо, – сказала психолог, – предположим, вы правы. Но прежде чем мы расстанемся, я хочу, чтобы вы посмотрели и мой фильм.

Она не спрашивала его согласия: включила запись, и над журнальным столиком, щедро усыпанным бумажными ошметками, появилась объемная картинка…

…Над Арканаром вставал рассвет. Кайма далекого горизонта налилась пурпуром, невидимое еще солнце прорезало небо первым лучом. На земле лежала мгла, тени тянулись кривыми полосами. Громада замка Бау колыхалась в утреннем тумане. Луга вокруг него напоминали свалку. Чадил ближний лес, вырубленный и сожженный; пепел смешался с грязью и превратил землю в серое месиво, усыпанное обломками и телами. Из землянок и кособоких палаток, из-под навесов и просто с голой земли грозная армия вставала на последний штурм. Кряхтя и проклиная все на свете, воины натягивали холодную промокшую броню, группки страждущих собрались у выгребных ям, кто-то пытался разжечь тлеющие угли. Взревели трубы-бюзины, и тотчас со всех сторон понеслись советы музыкантам «засунуть дудки» в то место, которое является поистине универсальным для любых гуманоидных рас на любых планетах…

– Когда это сняли? – прошептал Антон, боясь отвести взгляд от изображения.

– Институт получил запись позавчера.

– А что барон? Что с баронессой, их сыном, домочадцами?

– Мне сказали: все ушли через подземелья, – ответила психолог. – Директор просил передать, что замок пуст, но нападающие этого еще не знают. Вы смотрите…

…Черные братья сгоняли солдат в шеренги, словно коров в стадо. Бывшие горожане косили недовольно, но виселицы вдоль дороги – наверняка с неудачливыми смутьянами и дезертирами – отбивали всякую охоту протестовать. Кое-как хмурое войско выстроилось в боевой порядок, забили барабаны, и воины сделали первый шаг… еще один… еще шаг… поймали ритм и, толкая перед рядами тяжелые осадные башни, двинули к стенам.

Замок молчал. На стенах не мельтешили силуэты защитников, черные шлейфы зажженной смолы не поднимались в небо, на осаждающих не лился дождь стрел. Воины Арканара поначалу переглядывались с удивлением, а после прибавили шагу, принялись пересмеиваться, побежали, бросив машинерию, завопили нечто разудалое и насмешливое, вскинули топоры и мечи к небу, смакуя нежданную победу…

Замок полыхнул. Не весь – по кромке стен, по надвратной башне, по парапету донжона побежали голубые огоньки, которые слились в один огромный костер, который, казалось, пожрал камень. Огненные языки стекли вниз, будто слюни бешеного зверя, и разлились у подножия замка. А там, где они уцепились за стеновой камень, отчетливо остались рдеть огромные пылающие буквы «СВР».

Армия встала. Самому распоследнему безбожнику стало ясно, что такое вот синее пламя не может гореть само собой, и дело тут не в дровах, и не в смоле, и не в иных хитростях упрямого барона – дело в карающей длани господней, коя простерлась с небес и прихлопнула – или вот-вот прихлопнет – нечестивцев. Или в диаволовом происке, накрывшем вертеп богохульника Пампы. Или в гневе архангелов, которые уже как-то выразили Ордену свое недовольство, но тот отчего-то не уразумел…

И когда с разных сторон раздались вдруг вопли: «Святой Румата! Святой Румата идет!» – армия смешалась и, теряя оружие, помчалась прочь от замка…

– Арата! – с восхищением прошептал Антон, откидываясь на подушки дивана. – И горючая вода отца Кабани! Великий Космос, какие человечищи! Какие молодцы! Вы только вдумайтесь: мы считаем их общество отсталым, нецивилизованным, а среди них есть такие вот… чудотворцы! Как можно не любить этих людей?

Психолог кивала с одобрением. Когда Антон замолчал, она пододвинула ему папку с документами.

– Раз уж вы передумали стирать из своей памяти дона Румату, директор просил проговорить с вами кардинально иное решение. Видите ли, Антон, Институт поставлен в очень и очень затруднительное положение, из которого политика невмешательства нас не выведет. С этим псевдорелигиозным культом имени вас надо что-то делать…

Дон Румата гнал каурого жеребца на север. Трижды черная сволочь пыталась преградить ему путь – и всякий раз он кулаком в латной перчатке вбивал им зубы в глотки. Однажды даже потянулся за мечом – но в тот же миг усовестился: перед глазами встало любимое лицо Киры, с рыжими волосами и веснушками на высоких скулах, тотчас вспомнилось обещание, которое он дал: не проливать крови. Как же трудно сдержать обет, данный мертвым! Будь Кира жива, он бы умолил ее вернуть слово, он покрыл бы ее лицо поцелуями, он шептал бы ей нежности, пока она не согласилась бы… но он вынужден до скончания века держать обет. Хотя твари, убившие ее, заполонили весь Арканар.

Ужасно болела голова. Доктор Будах, выходивший его, объяснил, что виной тому горячка от ран, и со временем боли пройдут. Он провалялся в Пьяной Берлоге три месяца, с того самого дня, как серые гниды подстрелили Киру, а он, не сдержав слова, вырезал половину королевского дворца. Будах говорил, что в суматохе друзья вынесли его израненное тело, а Святой Орден, дабы не позориться, понаплел всяких небылиц вокруг смерти своего поганого епископишки Рэбы… Ничего, вскоре он доскачет до Арканара, вот тогда и разберется во всех монашьих сказках!

Но сначала – к замку дорогого друга барона Пампы.

Впереди засвистели, и на дорогу высыпала ватага лесных молодцов. Самый здоровый вцепился в поводья и заорал:

– Слезовай! Приехали, блага-ародный дон!

Румата выпростал ногу из стремени и с наслаждением впечатал каблук в наглую небритую харю. Главарь рухнул в пыль. Слева кинулись двое, он ударил плетью по глазам. Свистнула стрела и, чиркнув по обручу, сорвала с головы капюшон.

Румата потянулся за мечом: слово словом, но он не собирался подыхать от рук грязных лесных грабителей!

– Обруч! С изумрудом! – услыхал он испуганный шепот за миг до того, как красная пелена затопила мозг. – Святой Румата! Вернулся!

Разбойники пятились к лесу, кланяясь и осеняя себя крестным знамением. Они даже позабыли посреди дороги беспамятного главаря.

Румата подстегнул жеребца. Некогда ему разбираться со всякими глупцами.

Но как же болит голова! Кажется, жилы на висках вот-вот лопнут! Будах сказал, чтобы он ни в коем случае не снимал золотой обруч – тот спасет его от разрыва мозга – но что-то пока эта безделушка не спешила ему помогать. Впрочем, от разбойничьей стрелы уберегла, и то ладно. Румата ухмыльнулся: «Святой!» Ну он им покажет святого, дай только добраться до замка Бау! Сначала он удостоверится, что с добрым другом Пампой все в порядке. Потом отлежится пару деньков: по ночам его беспокоили странные видения про бескрайнюю черную пустоту, и про огромные корабли, плывущие по ней, и про железных чудищ… Будах сказал, что это следствие горячки, пройдет! А потом они вместе с бароном нанесут визит в славный Арканар!

Content

Андрей Таран
Земляника на пальцах