Агата Кристи

Спросите полисмена

© The Detection Club, 1933, 2012

© Cristie Archive Trust, 2012

© Перевод. А. Комаринец, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

Введение. Мартин Эдвардс

Спросите у автора детективов

Сборник «Спросите полисмена», впервые опубликованный в 1933 году, – четвертый в серии совместных изданий, выпущенных членами Детективного клуба. Клуб был основан за три года до выхода этого сборника как элитное и даже тайное сообщество ведущих авторов жанра. Он продолжает процветать по сей день, хотя сегодня среди его членов видные авторы не только классического детектива, но и триллеров, и шпионских романов.

«Спросите полисмена» предшествовали два радиосериала («За ширмой» и «Сенсация!») и полноценный детективный роман «Последнее плавание адмирала». Эти коллективные произведения принесли хороший доход, чтобы Клуб смог снять помещение в Сохо, где, по словам Дороти Л. Сэйерс, члены собирались «главным образом для совместных обедов и бесконечных разговоров о работе».

В начале тридцатых годов детективный жанр пользовался огромной популярностью, и многие писатели относились к детективам как к интеллектуальной игре, в которой соревновались с читателями в остроумии и находчивости. Предполагалось, что важно «играть честно». Преподобный Роберт Нокс, один из основателей Клуба, даже создал шуточные десять заповедей жанра (например, «допускается не больше одной тайной комнаты или тайного хода за раз»), которые он сам и его коллеги благополучно нарушали, когда им это было удобно.

Энтони Беркли организовывал обеды, они привели к основанию Клуба, а Дороти Л. Сэйерс, виднейшая среди его членов, возглавляла группу талантливых писателей, которые хотели исследовать психологию преступников и писать романы, не только развлекательные, но и обладавшие собственными литературными достоинствами. Не забывали они и про интеллектуальные игры, придумывая запутанные головоломки.

Написание детектива-буриме создает проблемы для любой команды авторов, и членам Клуба предстояло решить, как повторить успех «Последнего плавания адмирала». Ответом стала свежая концепция: они напишут сборник, где поменяются друг с другом главными героями. Этот прием позволил участникам пародировать жанр и причуды знаменитых персонажей-сыщиков своих коллег. Но превращение идеи в литературное произведение оказалось сопряжено с многочисленными сложностями, поскольку каждому из авторов по очереди понадобилось развернуть свое повествование. Это объясняет небольшое количество авторов нынешнего сборника: если в «Последнем плавании адмирала» их тринадцать, то в этом – всего полдюжины.

Аннотация на обложке отражает ликование, какое испытывали писатели от своей затеи: «Очаровательная новинка жанра, история, сочетающая расследование с пародией. В каждой из глав ставится одна и та же загадка, она сама по себе пародия на сотни и тысячи детективных историй». Владелец крупной газеты умирает в собственном кабинете, и подозрение падает на архиепископа, секретаря, помощника комиссара столичной полиции, главного партийного организатора правящей партии. Есть и «таинственная незнакомка». Что остается министру внутренних дел, как не призвать на помощь дилетантов? Их четверо, каждый пробует свои силы и предлагает собственную разгадку.

Обстоятельства преступления задал во вступительной части известный писатель Джон Род. Род – главный псевдоним Сесила Джона Стрита (1884–1965), отставного офицера, удостоенного ордена «Военный крест». Самым знаменитым его героем был доктор Ланселот Пристли, аскетичный интеллектуал. Он появлялся в серии романов, но в этом сборнике отсутствует. Род хорошо умел выстраивать сюжет и придумал для сборника идеальную жертву, тирана медиамагната, мотив убить которого имеется у каждого персонажа. В соответствии с модой того времени к его вступлению прилагается план места преступления.

Само действие предваряется обменом письмами между Родом и Милуордом Кеннеди. Кеннеди (1894–1968) также скрывался под различными псевдонимами, а его настоящее имя было Милуорд Родон Кеннеди Бердж. В годы Первой мировой войны он работал в военной разведке и был удостоен французского ордена «Военный крест», позднее сделал карьеру дипломата. Как и Энтони Беркли, Кеннеди стремился раздвинуть границы детективного жанра, и несколько его книг представляют собой эксперименты с формой. У него не было сквозных персонажей, и, вероятно, отсутствие героя-сыщика привело к тому, что слава обошла его стороной. Кеннеди выпала незавидная задача написать заключение для сборника в целом. Одна из скрытых шуток книги в том, что разобраться в убийстве, потребовавшем напряжения всех сил от лорда Питера Уимзи и его знаменитых собратьев, Кеннеди предоставил персонажу, который, как и он сам, состоял на государственной службе. Он с иронией признается в нарушении «Правил, придерживаться которых сделали делом чести мои собратья по Клубу всегда – и я во всех случаях, кроме этого».

Обрисовав обстоятельства, Род передал бразды правления Хелен Симпсон, харизматичной и одаренной уроженке Сиднея. После безвременной кончины Симпсон от рака в 1950 году ее близкая подруга Дороти Л. Сэйерс сказала: «Я никогда не встречала никого, равного ей по яркости личности и острому интересу к людям и событиям». Симпсон попробовала себя в поэзии и драме, потом написала в соавторстве с Клеменсом Дейном роман «В дело вступает сэр Джон», где представила публике сэра Джона Сомареса, актера-антрепренера театра «Шеридан». В этом романе сэр Джон взялся защитить молодую актрису, которую обвинили в убийстве, и проделал он это с таким успехом, что ко времени выхода «Спросите полисмена» они стали мужем и женой. По роману «В дело вступает сэр Джон» снят фильм Альфреда Хичкока «Убийство!». Симпсон сочинила еще два романа в соавторстве с Дейном и несколько книг одна, включая «Под знаком Козерога». Позднее книга также была экранизирована Хичкоком. Когда Симпсон обратилась к политике, то была избрана кандидатом в парламент от острова Уайт, но ее карьеру оборвала серьезная болезнь. Энергия, остроумие и мастерство, с каким она берется описывать расследование миссис Брэдли (образ, вышедший из-под пера Глэдис Митчелл), типичны для ее подхода к жизни.

Глэдис Митчелл была избрана членом Клуба незадолго до написания данного сборника. Она тоже восхищалась Симпсон, которую в интервью В.Э. Пайку описывала как «талантливую, остроумную, очаровательную и высокоинтеллектуальную». Глэдис Митчелл даже позволила Симпсон наделить свою героиню именем Адела. Глэдис Митчелл (1901−1983) сочетала писательскую карьеру с работой учительницы, а миссис Брэдли впервые появилась в довольно нетрадиционном романе «Быстрая смерть» и продолжала расследовать преступления более полувека. В книгах Митчелл немало эксцентричного, но у нее сложился круг преданных читателей, включая писателя и влиятельного критика Филиппа Ларкина, называвшего ее Великой Глэдис. Свою миссис Брэдли, психиатра и психолога-консультанта Министерства внутренних дел, Митчелл наделила внешностью «зловещего птеродактиля», но когда «Тайны миссис Брэдли» транслировали по Би-би-си в 1998−1999 годах, роль сыщицы сыграла Дайана Ригг – решение столь эксцентричное, что оказалось достойно самой ее создательницы.

Энтони Беркли являлся одним из ведущих новаторов жанра. Настоящее его имя было Энтони Беркли Кокс (1893–1971), и он написал немало юмористических статей для журналов, прежде чем вывести на сцену Роджера Шерингема в «Тайне Лейтон-Корта». Первоначально роман был напечатан анонимно. Под псевдонимом Френсис Айлз он сочинял новаторские – и глубоко циничные – романы о преступлениях, в частности «Умышленная злоба» и «Замужем за смертью». Последний был экранизирован Хичкоком под названием «Подозрение». В романах о Шерингеме часто встречаются загадки с хитроумными множественными решениями, самый яркий пример – «Дело об отравленных шоколадках» обыгрывает в этом сборнике Дороти Л. Сэйерс. Беркли любил браться за дилеммы о справедливости, его привлекала фигура неудачливого сыщика. Поэтому в его произведениях преступники иногда избегают наказания, Шерингем не всегда находит верную разгадку преступления, и рисковым сюжетным ходам сопутствует ироничное остроумие. Чтобы взяться за написание новеллы о герое Сэйерс, Питеру Уимзи потребовалось немало смелости, поскольку этой поразительной писательницей восхищались многие ее коллеги по Клубу. Но Беркли это оказалось по плечу, он великолепно воссоздал Уимзи в главе, которая заключает в себе одну из лучших пародий всего «золотого века», равно как и умное решение поставленной Родом задачи. Глэдис Митчелл, ставившая Беркли выше Сэйерс, вспоминала в старости: «То, как Энтони обошелся с лордом Питером Уимзи, доставило внушительной леди что угодно, только не удовольствие». Хотя в более поздние годы две эти сильные и часто пугающие личности все чаще конфликтовали, трудно поверить, будто Сэйерс не оценила чутье и вкус, которые Беркли проявил в своем романе «Спросите полисмена».

Ко времени создания сборника Сэйерс стремилась перевести детективный жанр в новое русло. Уимзи начинался едва ли не карикатурно, хотя и был выведен с любовным юмором в романе «Чье тело?», опубликованном в 1923 году, где читателю сообщают, что «его узкое симпатичное лицо выглядело так, словно спонтанно выросло из цилиндра, как червяк из сыра горгонзола». Но когда Уимзи познакомился с Хэрриэт Вейн, автором детективных романов, обвиненной в убийстве (не вдохновило ли ее на такую мысль первое дело сэра Джона Сомареса?), и влюбился в нее, персонаж начал развиваться. Описание отношений с Хэрриэт задало канон для последующих поколений авторов детективов, предпочитавших создавать не суперменов в духе Шерлока Холмса, а серьезных и правдоподобных героев, жизнь которых меняется по мере того, как идут годы. Сэйерс была застенчиво интеллектуальной, и в своем романе вне серий «Документы по делу», написанном в соавторстве с Робертом Юстасом, размышления о жизни встроены в сам сюжет. Результат Сэйерс не удовлетворил, но сама попытка столь амбициозного предприятия показывала, что жанр детективного романа способен предложить много больше, чем просто любимые всеми интеллектуальные игры. В своей главе для «Спросите полисмена» Сэйерс весьма эффективно выводит Шерингема (с остроумной шуткой, когда он слышит, как двое слуг покойного лорда Коисток отзываются о нем грубо), и если предлагаемая ею разгадка не столь впечатляюща, как у Беркли, это лишь подчеркивает ее попытки сосредоточиться на создании убедительных персонажей.

Однако с началом Второй мировой войны она отошла от детектива, сосредоточившись на переводе Данте и религиозной тематике. Сходным образом Беркли и Кеннеди все больше писали рецензии вместо романов. Однако все трое не утрачивали связи с Клубом, президентом которого Сэйерс оставалась до своей смерти в 1948 году.

Агата Кристи, принимавшая участие в первых трех совместных проектах Клуба, этот сборник пропустила. Однако мы с огромным удовольствием включаем сюда очаровательное эссе, которое она сочинила о своих коллегах. В составе сборника оно печатается впервые, хотя написано было в 1945 году по просьбе министерства информации для публикации в одном русском журнале. Надо полагать, она была уверена, что никто из коллег по Клубу не увидит ее комментариев, а потому высказалась весьма откровенно.

Интересно видеть, как Кристи не одобрила трансформацию Уимзи в «героя-любовника» или заклеймила манеру письма Рода «прямолинейной», а также выразила восхищение способностью Энтони Беркли развлечь читателя. Но также Кристи совершенно ясно дает понять, что упомянутые ею писатели лучшие в своей профессии. Сегодня не только книги Г.К. Бейли, Рода, Кеннеди и многих их современников забыты всеми, кроме небольшого числа энтузиастов, на удивление мало известно о самих членах Клуба. Я удостоился чести стать первым архивариусом Клуба, хотя факт, что и архивов-то практически не существует, довольно характерен для этой необычной и таинственной организации. Ее члены – не только ожидаемые знаменитые авторы детективов вроде Кристи и Сэйерс, но и А.А. Милн и баронесса Орци. Они прославились не столько детективами, сколько как создатели Винни-Пуха и Алого Первоцвета, и сыграли гораздо более значимую роль в развитии массовой культуры двадцатого века, чем ранее признавалось. Печально, но никаких протоколов заседаний Клуба не сохранилось, а немногочисленные воспоминания его ранних членов – классические образчики «ненадежного повествователя». А потому изыскания о ранних годах существования Клуба и биографиях его членов почти так же увлекательны, как многие загадки «золотого века» детектива.

«Спросите полисмена» – сборник, отражающий определенный период в истории развития жанра. Разгадку Кеннеди нельзя отнести к «честной игре» с читателем, но книга полна очарования и юмора и давно ожидала своего переиздания. Известный американский историк детективного жанра Говард Хейкрафт превозносил ее как «бесподобное проявление мастерства», и ее успех подтолкнул многих авторов на пародии классических детективов. Но мало кто из них добился столь же прекрасных результатов, как шесть членов Детективного клуба, собравшихся, чтобы создать эту развлекательную книгу.

Предисловие. Агата Кристи

Авторы английского детектива

Кто читает детективы и почему? Полагаю, это занятые люди, труженики. И те, кто многого достиг в мире науки, даже если не читают ничего больше, тоже находят время для детективных произведений. Вероятно, это происходит потому, что детектив позволяет полностью расслабиться, сбежать от повседневности. Кроме того, он тонизирует своими загадками, заставляя состязаться с автором в находчивости, и развивает ум. Чтобы внимательно читать детектив, нужна сосредоточенность. Чтобы изобличить преступника, необходимы сообразительность и логика. В детективе есть нечто от спортивных состязаний, и он гораздо дешевле ставок на скачках или игры в карты! В его основе четкие моральные устои. Редко преступник оказывается героем книги! Общество смыкает ряды, чтобы вывести его на чистую воду, и читателю дарованы все радости погони – без необходимости вставать с кресла.

Прежде чем перейти к современным английским писателям, я должна воздать должное Конан Дойлу, первопроходцу детективного жанра, и его двум великим созданиям – Шерлоку Холмсу и доктору Ватсону, причем второй, возможно, значительнее первого. В конце концов, у Холмса есть его способности, скрипка, халат, кокаин и прочее, тогда как Ватсон остается просто самим собой – милым, бестолковым, верным, сводящим с ума, гарантированно ошибающимся и постоянно восхищающимся Холмсом! Как всем нам порой нужен собственный Ватсон!

С тех пор значительная часть детективных произведений строилась приблизительно по той же схеме. Сыщик – центральный персонаж. Но частный сыщик стал восприниматься как нечто искусственное. Суть детектива в том, что его персонажи и окружающая их обстановка должны быть естественными. Мой собственный Эркюль Пуаро зачастую вызывает у меня неловкость – не сам по себе, а из-за своего призвания. Обратился бы к нему кто-нибудь за консультацией? Полагаю, что нет. Поэтому с годами его вмешательство в разыгрывающуюся вокруг убийства драму все больше определяется волей случая. С мисс Марпл дело обстоит лучше: эта престарелая любительница слухов из маленькой деревушки сует нос во все, что ее не касается, и делает выводы исходя из своего знания человеческой природы.

В настоящий момент одним из ведущих авторов детективов я назвала бы Марджери Аллингем. Она не только пишет превосходным языком, но мастерски обрисовывает персонажей и обладает удивительной способностью создать нужную атмосферу. Можно почувствовать зловещее влияние за сценой, и ее персонажи еще долго остаются в памяти после того, как книга закрыта. Мрачная и деспотичная миссис Фарадей из «Полиции на похоронах»; добрая и милая красавица в «Смерти призрака» Джимми Сьютен; быстроногий танцор с печальным лицом… Все они необычные, но реальные люди, бесконечно интересные. И через ее книги проходит мистер Кэмпион, на первый взгляд праздный, на деле проницательный, а с ним – верный Лагг (в которого, увы, я не вполне верю!). Приятная «бесцветность» Кэмпиона составляет разительный контраст с подспудными подозрениями и страхом, которые разрастаются к кульминации – особенно в «Цветах для судьи». Порой кажется, будто Марджери Аллингем склонна подчинять сюжет персонажам. Они настолько ей интересны, что разгадка преступления часто оборачивается не разорвавшейся бомбой, а выдохшейся и неизбежной.

Дороти Сэйерс, увы, устала от детективов и обратилась к иным жанрам. Мы все об этом сожалеем, поскольку она была исключительно хорошим автором детективов и притом остроумным. Ее ранние романы «Чье тело?», «Не своей смертью» и «Неприятности в клубе “Беллона”» – лучшее из написанного ею, поскольку в них больше живости и простоты. Ее сыщик лорд Питер Уимзи, чье лицо первоначально было пикантно описано как «спонтанно вырастающее из цилиндра, как червяк из сыра горгонзола», с годами превратился просто во «влюбленного героя». Его поклонники ранних успехов едва ли простят ему привязанность и долгое ухаживание за утомительной молодой особой Хэрриэт. Мы все надеялись, что, женившись на ней, он обретет прежнюю форму, но лорд Питер остается примером того, как можно испортить хорошего человека.

Зато такого не произошло с мистером Форчуном, великолепным персонажем Г.К. Бейли. Реджи Форчун всегда верен себе, и брак с тактичной и очаровательной женщиной никак не отражается на его язвительном характере. Детективные произведения Бейли держатся на мистере Форчуне, и читателя привлекают не столько сами расследования, а то, как их ведет мистер Форчун. Ведь он, без сомнения, человек великий. А назвать человека великим, писать о нем и действительно показать его величие – высшее литературное достижение!

Расследования известного хирурга и консультанта министерства внутренних дел Реджи Форчуна напоминают хирургические операции. Там, где все кажется прямолинейным, он проверяет, прощупывает, замечает какой-нибудь крошечный факт, от которого отмахнулся самодовольный полицейский чиновник, и, как скальпель, проникает в самое сердце проблемы. Его метод – метод этого самого скальпеля, безжалостный и вскрывающий зло. Грубость по отношению к несчастному помощнику комиссара полиции Ломасу невероятна – и заставляет теряться в догадках, не убьет ли однажды измученный Ломас мистера Форчуна.

Повести и романы Г.К. Бейли не столь увлекательны, как его короткие рассказы. Все персонажи склонны говорить особым бейлевским языком – на обрывистом жаргоне. Это эффективно в небольших дозах, как атмосфера операционной. Но атмосфера операционной по сути своей искусственна, специально создана для конкретных целей. Ее невозможно перенести на повседневную жизнь. В лучших рассказах о расследованиях Форчуна показано, как из одного изолированного инцидента вырастает целая злокачественная опухоль. Например, засохшие листья в женской сумочке, в которых мистер Форчун распознает иву арктическую, заставляют его заняться делом о кажущемся очевидным самоубийстве.

Мистер Форчун толст, ленив, невероятно жаден (его упоение сливками и джемом к чаю приносили особое удовольствие от чтения в дни войны!), но под улыбчивой внешностью таится сталь. Реджи Форчун существует ради правосудия, безжалостного и неизбежного. Сочувствие у него вызывают жертвы, а в преследовании преступника он так же безжалостен, как его скальпель во время операции.

Джон Диксон Карр (или Картер Диксон, ведь это один человек) – непревзойденный волшебник. На мой взгляд, только те, кто сами сочиняют детективы, способны по достоинству оценить его ловкость рук. Он замечательный фокусник, король в искусстве наведения тени на плетень. Каждая его книга – гениальный, фантастический, невероятный фокус.

«Следите за моими руками, леди и джентльмены, следите за руками, шляпа пуста, нигде ничего… и оп-ля! Кролик!» Он тоже обладает даром рассказчика: едва откроешь его книгу, просто невозможно оторваться. Чем ближе окончание каждый главы, тем яснее вам видится логичное объяснение, потом, как тропинка «Алисы в Зазеркалье», его нить будто встряхивается и уходит в сторону, вновь сбивая вас с толку. Персонажи у него не слишком хороши, говорят совершенно не так, как в жизни, события – фантастичны. Все это театр, сцена за рампой, но каково представление!

Излюбленный сюжетный ход Карра – невероятная ситуация. Это может быть привычная всем запертая комната или замкнутый круг, или (как в «Убийстве арабских ночей») чисто фантастическая обстановка, набор персонажей, которые ведут себя как явные психопаты. Вскоре встряхивается калейдоскоп! – и вы узнаете причину происходящего. Все совершенно нормально, а потом снова невероятности, и снова логичные объяснения. Для многих читателей подобные сюжетные кульбиты излишне сложны. Разумеется, его можно обвинять, что иногда он играет краплеными картами, но все прощаешь за гениальность, с какой он это проделывает. Подсказки так ничтожны, что это почти нечестно: одна краткая фраза, ввернутая в напряженной ситуации, упоминание автомобильного радиатора на тридцатой странице, которое не согласуется с упоминанием автомобильного радиатора на сто восьмидесятой странице. Вы подобное замечаете? Конечно, нет. Ваш взгляд прикован к подозрительным обстоятельствам, их, как вам кажется, только вы заметили. Опять «отвод глаз».

Группа людей собралась за обеденным столом в «Загадке Красной вдовы». В доме имеется зловещая комната, уже много лет заколоченная. Каждого, кто остается в ней один, находят мертвым. Мужчина входит, запирается там, остальные ждут снаружи. Раз в четверть часа они окликают его, и он отзывается, но когда дверь открывают, человек мертв – в комнате с запертыми ставнями и без единого тайного выхода! – и хуже того, он мертв более часа. Случилось невозможное! Вы никогда не заметите одной-единственной фразы с описанием этого человека за обедом: бледен, нервничает, не ест ничего, кроме супа… Подсказка содержится в последних четырех словах.

Сыщик Диксона Карра – любящий пиво доктор Фелл. Сыщик Картера Диксона – сэр Генри Мерривейл, человек старой школы, бывший глава военной разведки. Из них двоих я предпочитаю второго, но истинная сила гения Диксона Карра в разворачивании истории. Он – Шехерезада в мужском обличье, и уж точно ни одна жестокая императрица не прикажет казнить его, пока не услышит продолжение!

Заслуженной популярностью пользуется Найо Марш. Ее стиль забавляет, персонажи отлично прорисованы. «Объевшись миногами…» – чудесная книга, хотя, читая, так забавляешься семейством Лампри, что забываешь про убийство. «Смерть в экстазе» мастерски рисует кружок поклонников «новой религии», усердно распространяемой дурнославным отцом Гарнеттом. «Маэстро, вы – убийца!» – отличная история про убийство в среде художников. И атмосфера, и персонажи в ней первоклассные.

Еще у нас есть мастер по алиби Фриман Уиллс Крофтс. Его инспектор Френч – доброжелательный внимательный человек, он добивается результатов исключительно тяжелым трудом. Если вам нравятся алиби, то порадуют и старания инспектора Френча. Лучший их образчик – «Бочка», одна из ранних книг Крофтса. В некую лондонскую фирму доставляют бочку, а в ней – разумеется! – оказывается труп молодой женщины. Отсюда можно прослеживать путь бочки до его отправителя и снова в Лондон. Между крышкой и основанием нет ни зазора, ни прорези; ни у кого не было шанса открыть бочку и подменить ожидаемую статую трупом. Однако есть изъян, и наконец медленно, кропотливо выявляется истина.

Хороших детективных писателей много, объем эссе не позволяет упомянуть их всех. Есть талантливый и остроумный Майкл Иннес. Есть прямолинейный Джон Род с его доктором Присти. Есть Глэдис Митчелл с ее замечательной миссис Брэдли, безобразной, как жаба, и вооруженной самыми современными теориями из области психологии. Книги Ричарда Фримена остаются интересным примером научных методов расследования преступлений.

Наиболее полно я охарактеризовала тех писателей, которые у меня вызывают наибольшее восхищение. Их я считаю лучшими в нашей профессии. Но ни один перечень не будет полным без упоминания Энтони Беркли, основателя Детективного клуба, хотя он, увы, вот уже долгие годы молчит. Но какие чудесные книги он сочинял! Расследование и преступление – на пике остроумия, и все его романы были забавными и увлекательными, к тому же он – мастер развязки и неожиданного разоблачения. Его сыщик Роджер Шеридан Шерингем, чуть глуповатый писатель-романист, хотя ему не всегда позволяют блистать. Он неизменно остается талантливым дилетантом, и вне зависимости от того, улыбнулась ему удача или нет, удовольствие читатель получает первоклассное.

А теперь несколько слов обо мне самой. Поскольку я сочиняю детективы вот уже четверть века и имею на своем счету свыше сорока романов, то могу по меньшей мере претендовать на право называть себя плодовитым ремесленником. Одна американская газета наделила меня более аристократическим титулом «герцогиня смерти».

Я получала удовольствие от сочинения детективов и думаю, аскетизм и строгая дисциплина, необходимые в создании крепкого детективного сюжета, полезна для мыслительного процесса. Наш жанр не допускает небрежного мышления. Все должно увязаться, встроиться как частичка тщательно сконструированного целого. Сначала надо иметь набросок, и требуется поистине конструктивное мышление, чтобы превратить его в действующую модель.

Методы, разумеется, меняются. С годами меня больше стало интересовать то, что предшествует преступлению: взаимодействие персонажей и характеров, затаенные обиды и недовольства, которые не всегда выходят на поверхность, но способны внезапно вылиться вспышкой насилия. Я сочиняла беззаботные рассказы об убийствах, и серьезные рассказы о преступлениях, и техничные буффонады в духе «Десяти негритят». Перенесла детективный сюжет в Древний Египет, написала про убийство на пароходе на Ниле. У меня был расхожий «труп в библиотеке», «трупы в самолете», «трупы на кораблях» и «труп в экспрессе». Эркюль Пуаро оставил о себе след в мире и, вероятно, пользуется большей любовью читателей, чем своего создателя! Молодым авторам детективов я дала бы один совет. Будьте очень тщательны, создавая главного героя, – возможно, вам придется провести с ним долгое время!

Вступление к части I

Уважаемый Джон Род!

Узнав, что я пишу детективные романы (ладно, будем честны, когда я об этом говорю), люди спрашивают: «С чего вы начинаете? Придумываете убийство и раскручиваете его или придумываете разгадку, а уже потом исходите из нее?» Полагаю, подобные вопросы неизбежны, но я так и не нашел на них ответа.

В настоящий момент я оказался в необычной ситуации: придумал название – «Спросите полисмена». Несомненно, такое должно наводить на мысль о симпатичном запутанном убийстве. Сами понимаете, с членами кабинета министров, папскими нунциями, библиотеками…

Но самое странное в том, что дальше названия дело не пошло. А как оно вам?

Всегда ваш,

Милуорд Кеннеди.

Уважаемый Милуорд Кеннеди!

Понимаю вас. Я и сам не знаю ответа. Я пришел к выводу, что написание детективных романов сродни любому пороку. Проступок совершаешь без ясного понимания, какое искушение к нему подтолкнуло. Но, должен признаться, обычно я начинаю с чего-то более весомого, чем название. Полагаю, вы втайне надеялись, что я придумаю к вашему заглавию сюжет. Но в моем незатейливом уме название «Спросите у полисмена» вызывает образы не гламурных персонажей, а скорее попытку сбыть украденные часы – или вы слишком молоды, чтобы помнить ту песенку? Кроме того, я не знаком ни с одним папским нунцием. Даже не знаю, о чем бы стал с ним разговаривать, если бы нас представили друг другу. Однако я видел архиепископа – издали. И однажды имел благоговейную беседу с членом кабинета министров, чьим умением разражаться обличительными речами всегда восхищался.

В общем, вот вам сюжет. Как вы сами убедитесь, у вас на выбор будет несколько детективных умов, с кого можно требовать разгадки.

Ваш

Джон Род.

Часть I

Джон Род

Смерть в Хорсли-лодж

По лицу министра внутренних дел нельзя было определить, как именно повлияли на него известия. Этот крупный и грузный мужчина больше походил на фермера, чем на члена кабинета министров. «Панч» любил изображать его в коротких бриджах и подтяжках, с вилами на плече. Можно было предположить, что в кабинете он занимает пост министра сельского хозяйства.

Но знавшие сэра Филиппа Брэкенторпа понимали, какой острый ум таится под неброской внешностью. А в том, что этот острый ум сейчас далеко не бездействует, комиссар столичной полиции нисколько не сомневался. Они сидели в кабинете сэра Филиппа в здании министерства внутренних дел. Из открытого окна доносился приглушенный шум уличного движения Уайтхолла, он единственный нарушал тишину, воцарившуюся после сжатого доклада комиссара.

– Комсток! – наконец воскликнул сэр Филипп. – Он упивался сенсациями, и только уместно, что его смерть станет самой крупной из них. Да, вы совершенно правы, Хэмптон. Мне нужны все факты из первых рук. Эта история непременно всплывет на завтрашнем заседании кабинета министров. Кто у вас тут?

– Боюсь, толпа, сэр, – ответил сэр Генри Хэмптон. – Сомневаюсь, что вы захотите видеть их всех…

– Я встречусь с теми, у кого есть что сообщить по данному делу. Только помните, нужны не спекуляции, а доказательства. Но перед тем как начнем, мне бы хотелось поговорить с Литлтоном, поскольку он будет отвечать за расследование. Он приехал с вами?

Высокий сухощавый Хэмптон напрягся. Вопрос прозвучал гораздо раньше, чем он предполагал. Чертовски неловко получается, поскольку сэр Филипп не из тех, кого можно отвадить увертками.

– С прискорбием должен отметить, что Литлтона не было в его кабинете, когда в Скотленд-Ярд сообщили, – ответил он.

«Незачем вдаваться в детали, – думал Хэмптон. – Литлтон, в должности помощника комиссара возглавлявший отдел уголовных расследований, может вернуться к себе с минуты на минуту и найти записку с приказом немедленно явиться в министерство внутренних дел. А тогда, – мрачно думал Хэмптон, – пусть сам выкручивается. И его история… А эта история – если верить дошедшим до комиссара поразительным слухам о его местонахождении – может оказаться весьма интересной».

Сэр Филипп, вероятно, догадался, что Хэмптон что-то утаивает от него.

– Вы отвечаете за вверенное вам ведомство, – сказал он немного сурово, – и, разумеется, дадите Литлтону инструкции, какие посчитаете необходимыми. Но хочу подчеркнуть, что смерть такого человека, как Комсток, далеко не повседневное событие. Она потребует, скажем так, особых методов расследования. И по причинам, которые едва ли следует вам называть.

По отстраненному взгляду сэра Филиппа можно было предположить, что он мысленно обращается к более широкой и значительной аудитории. Хэмптон подумал, не видит ли начальник перед собой кабинет министров или палату общин. Убийство, если это убийство, такого человека, как лорд Комсток, стало событием мирового масштаба. Газеты, которыми владел миллионер, обладали влиянием, много превосходящим их реальную стоимость. Вдохновленные самим Комстоком, они часто претендовали на роль истинных вершителей судеб Британии как внутри страны, так и за ее пределами. Правительства приходили и уходили, каждое со своей взвешенной политикой. Концерн «Комсток-пресс» покровительствовал им, их игнорировал или обрушивался на них, повинуясь сиюминутной прихоти лорда Комстока. В этом его политика была фиксированной и неизменной.

Такое утверждение, возможно, поразит тех, кто помнит, как стремительно и часто менялось мнение редакции «Утреннего рожка». Но политика лорда Комстока учитывала благополучие не государства и сограждан, а лишь его самого. С непоколебимой настойчивостью она продвигала одну-единственную цель – увеличение стоимости рекламных страниц изданий. Самым надежным путем этого добиться было увеличение тиражей, заманивание читателей покупать издания «Комсток-пресс». А лорд Комсток твердо знал, что прекрасный способ привлечь читателей, – газетная шумиха, причем чем экстравагантнее, тем лучше.

А потому шумихи – с ошеломительной стремительностью – следовали одна за другой. Из поднятых в настоящее время особое внимание привлекали две. Чтобы иметь успех, газетная кампания должна обрушиваться на кого-то или на что-то, желательно незыблемое, ставшее неотъемлемой частью жизни читателя. В качестве первого объекта нападок лорд Комсток выбрал христианство.

Но он был слишком ушлым журналистом, чтобы просто нападать. Его наступление на христианство не имело ничего общего с иконоборчеством большевиков. От христианства следует отказаться не потому, что оно угрожает социализму, а из-за того, что христианская цивилизация потерпела крах. Трясина экономической депрессии достаточно ясно это продемонстрировала. Христианство отменило концепцию республики Платона с ее единственным и логичным решением всех проблем, одолевающих Содружество. «Назад к язычеству!» – таков был лозунг, и «Утренний рожок» ежедневно посвящал немало статей доказательствам того, что единственно этим способом возможно исцелить нынешнюю экономическую депрессию.

Один противник, даже такой внушительный, грозный, как христианство, не мог удовлетворить бунтарского духа лорда Комстока. Он искал второго и нашел его в лице лондонской полиции, – на его выбор повлияло главным образом то, какое уважение вполне заслуженно вызывает данное ведомство. Главным предметом обличений «Комсток-пресс» сделался Скотленд-Ярд. Он, мол, неэффективен, плохо управляется и коррумпирован. Его следует реформировать. Десяток репортеров уголовной хроники и криминалистов «Комсток-пресс», людей, умеющих работать головой, стоят всей столичной полиции и ее изощренного аппарата, которые являются тяжким и бесполезным бременем для налогоплательщиков.

Временами случается, что за совершенным преступлением не следует арест. В этом «Комсток-пресс» увидел свой шанс. Без оглядки на значимость того или иного дела и чувствуя собственную безнаказанность, поскольку правительственное ведомство не может дать отпор, «Утренний рожок» и его вечерний побратим «Вечерний горн» обрушивали потоки брани на отдел уголовных расследований, начиная с помощника комиссара и заканчивая самым скромным его подчиненным. И последняя статья – эхо вызванной ею бури еще клокотало – вспомнилась министру внутренних дел, пока он задумчиво выводил изощренные геометрические узоры на промокашке.

Тень лорда Комстока темным крылом накрыла обоих мужчин, сидевших в кабинете под палящим зноем июньского полдня. Словно в углу притаился невидимый призрак этого человека, властный, презрительный, отравляющий воздух ложью. Факт, что в этот момент он лежит мертвый в своем загородном доме Хорсли-лодж, казался совершенно невероятным, и требовалось время, чтобы его осознать. Отсюда, вероятно, и тишина, снова повисшая в кабинете.

Нарушил ее сэр Филипп.

– Вы знали его лично? – вдруг спросил он, не отрывая взгляда от загогулин, которые все еще выводил.

– Видел довольно часто и говорил с ним раз или два, – ответил комиссар, – но не стану утверждать, что я знал его.

– А я знал, – протянул сэр Филипп. По его тону могло показаться, будто его больше интересуют каракули, чем тема разговора. – Во всяком случае, знал о нем столько, сколько он готов был предать огласке. Не так-то трудно это было. У него имелась только одна тема разговора. Во всяком случае, с мужчинами. Мне дали понять, что его беседы с женщинами были более личного свойства. И тема эта – он сам.

С бесконечным тщанием он провел линию, соединяющую вершины двух треугольников. С явным удовлетворением изучив результат, поднял голову и уже энергичнее продолжил:

– Лорд Комсток любил говорить о себе и своих достижениях, до какого-то момента. Сами можете догадаться. Контраст между тем, кем он был, и тем, кем стал. Слушая, невозможно было им не восхищаться, как бы на самом деле он ни был противен. По-своему, Хэмптон, он был весьма способным человеком, от этого никуда не деться. Способным и сильным, с врожденной безжалостной тягой к успеху. Вы, конечно, знаете, как лорд Комсток начинал?

– Насколько я слышал, с низов, – откликнулся комиссар.

– Его отец работал на заводе где-то на севере. Порядочный и респектабельный человек, насколько я понимаю. Совершенно непохожий на нашего Комстока. Экономил и перебивался кое-как с одной-единственной целью – вырастить джентльмена из своего шалопая-сынка. Ему повезло, что он не дожил до сего дня и не увидел, к чему привели его старания. В общем, отец послал сына в школу в Блэкминстере. Одному богу известно, что это было за пугало, когда он туда попал. Но окончил он ее старостой школы.

– Мозгов ему и тогда было не занимать, – заметил комиссар.

– Мозгов или решимости. Но потом пробел. Комсток исчезает из виду – то есть ничего про себя не рассказывает. Никто не слышал, чтобы он упоминал промежуточные годы. Ступеньки лестницы от нас скрыты. Снова Комсток появляется в ореоле славы как лорд, по слухам, миллионер и владелец нескольких желтых газетенок. К тому же амбициозен. Дело жизни пока не завершено и все такое. А теперь вы говорите, он лежит мертвый в своем загородом доме, в Хорсли-лодж. Никогда там не бывал. Насколько я понимаю, гостей-мужчин там не жаловали.

– Жаловали или нет, сегодня утром их была целая толпа, – мрачно заметил комиссар. – Вот только дом маленький.

Сэр Филипп кивнул. У него вдруг пропало желание предаваться воспоминаниям.

– Ладно, зовите их, – велел он. – Сначала своих людей. Я про полицейских. Пригласите того, кого вызвали первым. Предоставлю вам право извлекать из них информацию.

Комиссар открыл дверь в комнату личного секретаря. Зорко огляделся, надеясь увидеть среди тех, кто сейчас нервно переминался с ноги на ногу, язвительную физиономию своего помощника. Свидетельством его разочарования стала складка на лбу. Он резко поманил к себе троих. Один за другим они остановились перед столом сэра Филиппа, и Хэмптон представил их:

– Главный констебль Шепард, суперинтендант Черчилль, сэр. Оба из Скотленд-Ярда. Это суперинтендант Истон, из местной полиции.

Сэр Филипп взглянул на каждого, каждому кивнул, но сказал лишь краткое «садитесь», обращенное ко всем присутствующим. Они повиновались, рассевшись по рангу: чем моложе, тем дальше от стола министра внутренних дел. Поначалу комиссар занимал большое кресло у самого стола, но по ходу допросов стал перемещаться по кабинету: он то сидел, то стоял, то облокачивался о письменный стол и почти грозил (как казалось неопытному Истону) смести министра внутренних дел и занять уже его кресло. Сэр Филипп снова взялся за карандаш и с усердием рисовал внушительный круг на промокашке.

– Участок Истона включает Хорсли-лодж, сэр, – начал комиссар. – Он находился в участке, когда поступил звонок, и сообщили, что лорд Комсток найден мертвым у себя в кабинете. Это произошло сегодня в тринадцать ноль семь.

Сэр Филипп посмотрел на часы. На них было четырнадцать тридцать пять.

– Он сразу выехал в Хорсли-лодж. Там его встретил секретарь лорда Комстока, мистер Миллс, и провел в кабинет. Ситуация станет понятнее, сэр, если взглянете на план.

Он положил на стол аккуратно нарисованный план дома, и сэр Филипп с любопытством рассмотрел его.

– Откуда он взялся?

– Истон привез его с собой из Хорсли-лодж, сэр, – с ноткой запальчивости ответил комиссар. Ему не терпелось изложить факты.

Сэр Филипп поднял голову и впервые выделил Истона из прочих полицейских. Суперинтендант робел в высшем обществе, в котором очутился. Под взглядом министра внутренних дел он почему-то вскочил и начал переминаться с ноги на ногу и лишь усилием подавил почти непреодолимую тягу отдать честь.

– Очень умно с вашей стороны раздобыть такой план, Истон, – ободряюще произнес сэр Филипп. – Где вы его нашли?

– Мне дал его мистер Миллс, сэр, секретарь, – ответил Истон. Что-то в манере сэра Филиппа помогло ему расслабиться. Дальше он обращался исключительно к нему, словно между ними возникли какие-то таинственные узы симпатии. Даже сделал несколько шагов к столу министра.

– Так вам его дал мистер Миллс? – уточнил министр. – А он его где взял? Нечасто у людей имеется наготове план дома.

– Это копия с плана канализации, сэр, – объяснил Истон. – Просто трубы не нарисованы, и кое-что добавлено. Мистер Миллс сообщил, что в Хорсли-лодж недавно проложили новую канализацию и оставили план на случай, если потребуются какие-то изменения.

– Понятно. Хорошо, Истон. Расскажите, что вы обнаружили в кабинете.

– Это просторная комната, сэр, с большим эркером в южной стене. Окно створчатое, и все створки были распахнуты. Там мало мебели, сэр. Книжные шкафы по стенам и полдюжины стульев перед ними. Один стул был опрокинут и лежал рядом с дверью в холл. Дверей в комнате три. Одна из холла, другая ведет в гостиную и замаскирована под книжный шкаф. Книжный шкаф поворачивается вместе с дверью, если понимаете, о чем я, сэр.

Сэр Филипп кивнул.

– А третья? – спросил он.

– Двойная, сэр. Ведет в комнату, где работает мистер Миллс. В дальнем конце комнаты стоял письменный стол, у самого окна. Позади стола, между ним и окном лежало тело лорда Комстока. Его светлость лежал на правом боку, подтянув колени к подбородку. Я сразу понял, что он мертв, сэр.

– И вы так же быстро установили причину смерти?

– На левом виске у него было маленькое пулевое отверстие, сэр. Такое маленькое, что сначала я подумал, будто это отверстие от какого-то предмета. От толстой шляпной булавки, например.

– Что заставило вас изменить мнение, Истон?

– Посмотрев на стол, сэр, я нашел вот это.

Запустив руку в карман, Истон достал что-то тщательно завернутое в носовой платок. Развернув его, предъявил миниатюрный пистолет, который положил на краешек письменного стола министра. При виде его главный констебль Шоуфорд издал невнятный звук, точно собирался что-то произнести, но взгляд комиссара заставил его замолчать. Сэр Филипп с любопытством посмотрел на оружие.

– Какая жуткая вещица! – воскликнул он. – По вашему, именно из нее убили лорда Комстока? Так, Истон?

– Думаю, да, сэр. Одного патрона в магазине не хватает, и, судя по загрязнению, выпущен он был совсем недавно. Но насколько я смог определить, сэр, отпечатков пальцев нет.

Комиссар встал и подошел к столу.

– Займитесь этим, Шоуфорд, – велел он. – Чем раньше его осмотрят эксперты, тем лучше.

Он собирался забрать оружие, но сэр Филипп возразил:

– Нет, пусть пока полежит тут. Теперь давайте кое-что проясним, Истон. Вы сказали, что лорд Комсток лежал на полу, а пистолет на столе. Вам не пришло в голову, что лорд Комсток мог застрелиться?

– Мне это приходило в голову, сэр. Но если он в момент выстрела сидел, то не понимаю, как пистолет мог очутиться там, где я его обнаружил. А нашел я его на другой стороне стола, сэр.

– Но, вероятно, до вашего приезда в кабинет заходили другие люди. Несколько человек, рискну предположить.

Ответил ему комиссар, которому явно хотелось загладить свою бестактность с пистолетом:

– По меньшей мере двое, сэр. Секретарь Комстока и дворецкий. Они ждут в соседней комнате. Позвать их?

– Позднее, – отозвался сэр Филипп. – Полагаю, Истону еще есть что нам рассказать. Мне бы хотелось лучше понять, мог ли Комсток застрелиться. На пистолете отпечатков не видно. Следовательно, можно предположить, что тот, кто последним держал его в руках, был в перчатках, либо оружие вытерли. В кабинете было так же жарко, как здесь?

– Очень тепло, сэр.

– Надо полагать, да. Сегодня один из самых жарких июньских дней на моей памяти. Не могли бы вы, Хэмптон, переставить на мой стол вон тот подсвечник?

Он указал на каминную полку, на которой стояла пара серебряных подсвечников. Подойдя к ближайшему, комиссар взял его и поставил рядом с пистолетом.

– Благодарю вас, Хэмптон. Теперь вы, главный констебль, посмотрите на подсвечник и скажите, видите ли вы на нем отпечатки?

Осторожно взяв подсвечник, Шоуфорд подышал на него.

– Они отчетливо видны в том месте, где к подсвечнику прикасался сэр Генри Хэмптон, сэр, – торжественно произнес он.

– Думаю, это решает дело, – быстро сказал сэр Филипп. – Если кто-нибудь сегодня утром прикасался к рукоятке пистолета голыми руками, то должен был оставить отпечатки. Комсток не стал бы ходить в перчатках в доме. Ладно, оставим пока это. Что вы сделали, осмотрев кабинет, Истон?

– Позвонил шефу, сэр. Я подумал, он захочет узнать, что тут произошло. После звонка, сэр, я попросил мистера Миллса послать за врачом, которого обычно вызывали к его светлости.

– Под шефом Истон подразумевает главного констебля Саутшира, сэр, – объяснил комиссар. – Полковника Грэхема. Он позвонил мне приблизительно в половине второго и повторил рассказ Истона. Я решил, что вам следует немедленно узнать все обстоятельства, а потому позвонил в Хорсли-лодж. Меня соединили с Истоном, и я приказал ему приехать немедленно и привезли с собой всех имеющихся свидетелей.

Сэр Филипп кивнул.

– Посидите вон там в уголке, Истон, – произнес он. – Вы отлично поработали. Нет, подождите! Еще кое-что. Когда вы приехали в Хорсли-лодж? В час пятнадцать? Так-так. Теперь можете предъявить своих свидетелей, Хэмптон. По одному, разумеется.

Подойдя к двери, комиссар объявил:

– Мистер Миллс, секретарь лорда Комстока.

Вошел молодой человек лет тридцати. Одет он был элегантно, даже чересчур, а его пиджак был скроен так, чтобы намекать на талию. Волосы у него вились и блестели от ароматного лосьона. Его узкие глаза испуганно осмотрели комнату и наконец остановились на застывшем лице министра внутренних дел.

– Садитесь, мистер Миллс, – бодро сказал сэр Филипп. – Расскажите о смерти лорда Комстока. Несколько дней назад я видел его в Лондоне. Долго он пробыл в Хорсли-лодж?

Миллс облизнул губы. Казалось, разомкнул он их лишь с большим усилием.

– Только с позавчерашнего дня, сэр.

– У него имелась веская причина покинуть Лондон в это время?

– Насколько мне известно, нет, сэр. Лорд Комсток часто уезжал в Хорсли-лодж на несколько дней. Он мог там работать без помех.

– Вы всегда сопровождали его в поездках?

Во взгляде Миллса мелькнуло нечто неприятно хитрое.

– Не всегда, сэр. Но на сей раз он велел мне поехать, заявив, что я, вероятно, понадоблюсь ему.

– Понимаю. Теперь, пожалуйста, расскажите своими словами, что именно произошло сегодня утром.

И снова Миллс облизнул красные губы. Он медлил, казалось, не знал, с чего начать. Потом вдруг решился и заговорил быстро и монотонно:

– Лорд Комсток вошел в столовую, когда я заканчивал завтракать, сэр. Я не ожидал увидеть его так рано, поскольку в Хорсли-лодж он редко спускался раньше половины десятого. Когда лорд Комсток вошел, как раз пробило девять. Он спросил, почему я не за работой и, не дожидаясь ответа, сообщил, что пробудет в кабинете все утро и его ни в коем случае не следует беспокоить. Вероятно, ему хотелось обдумать продолжение своей кампании.

– Под которой, полагаю, вы подразумеваете движение «Назад к язычеству» и нападки на полицию? – уточнил комиссар.

– Скорее второе, сэр Генри. Эта кампания сильно занимала его. Вчера он очень расстроился, узнав, что мистер Литлтон отказался предоставить эксперту-криминалисту «Утреннего рожка» некую информацию в связи с делом Литл-Кэдбери. Заявил, что наперекор интересам правосудия полиция намеренно придерживается политики затягивания следствия.

Сэр Филипп взглянул на комиссара:

– Вам что-нибудь об этом известно?

Хэмптон покачал головой, но Шоуфорд, извиняясь, кашлянул.

– Прошу прощения, сэр, но, кажется, я знаю про инцидент, о котором упомянул мистер Миллс. Мистер Литлтон приказал временно не разглашать прессе никакой информации. Дело касается тела девушки, найденного в лесу неподалеку от Литл-Кэдбери, сэр. У нас есть зацепка, которую мы уточняем, но можем добиться результатов только в обстановке полной секретности.

– Понимаю. Вероятно, вы правы, Миллс. Комсток, без сомнения, подыскивал палку, какой можно побить Скотленд-Ярд. Вы сказали, он распорядился, чтобы его не беспокоили. В этом было нечто необычное?

– Вовсе нет, сэр. Как правило, лорд Комсток никого в Хорсли-лодж не принимал, если только сам не посылал за человеком. Иногда звонил одному из своих редакторов по частной линии в «Форт-Комсток» и приказывал немедленно явиться к нему. Но у него очень редко бывали другие посетители, во всяком случае при мне. Тем больше я удивился, когда мне сообщили, что сегодня утром к нему кто-то приехал.

– Минутку, Миллс. Где вы находились, когда лорд Комсток вошел к себе в кабинет?

– В конторе, сэр, она сообщается с кабинетом двойной дверью.

– Итак, вы были в конторе, когда вам сказали, что кто-то желает увидеться с Комстоком. Что вы сделали?

– Через несколько минут после того, как часы пробили половину двенадцатого, в контору явился Фаррент, дворецкий. Я уже сказал ему, что лорд Комсток не желает никого видеть. Но он ответил, что приехал архиепископ Мидлендский и настаивает на встрече с хозяином. Добавил, что провел его гостя в гостиную. Я сразу поспешил туда, сэр. Архиепископ сообщил, что он давний друг лорда. Если позволите сказать, сэр, это показалось мне чрезвычайно странным, ведь я знал, что лорд Комсток питает неприязнь к церкви.

Сэр Филипп улыбнулся.

– Архиепископ Мидлендский! – воскликнул он. – Преподобный Уильям Ансельм Петтифер, доктор богословия. Архиепископы никогда не лгут, и, будьте уверены, в данном случае доктор Петтифер говорил правду. Несомненно, он был давно знаком с Комстоком. Хотя вряд ли в последнее время они часто виделись. Весьма любопытно, а, Хэмптон?

– Боюсь, я не вполне понимаю, – с недоуменным видом отозвался комиссар.

– Разве вы забыли, что многие годы доктор Петтифер являлся директором средней школы Блэкминстера? Он оставил свой пост, став епископом Борнмутским. Разумеется, он знал Комстока еще мальчиком. Продолжайте, мистер Миллс. Что сказал лорд Комсток, когда вы сообщили ему, что его навестил архиепископ?

– Он допустил кое-какие бранные выражения, сэр. Я вошел в кабинет через дверь, ведущую из гостиной, разумеется, тщательно закрыв ее за собой. Лорд Комсток спросил, какого черта я явился, когда меня не звали, а я ответил, что архиепископ ждет. Он был очень раздражен, сэр, просто в ярости. Мне бы не хотелось повторять его слова, сэр.

– Думаю, нам лучше выслушать их, – произнес сэр Филипп. – Сомневаюсь, что собравшихся может что-либо шокировать, даже выражения Комстока.

– Сэр, он сказал, что со стороны старого лицемера дьявольская наглость навязываться. Он говорил так громко, сэр, что, боюсь, его было слышно в гостиной. А потом велел мне передать архиепископу, чтобы тот убирался из дома и возвращался к своим идиотским проповедям. Совсем вышел из себя, сэр.

– Вероятно, – пробурчал сэр Филипп. – Надо полагать, вы не передали это архиепископу дословно?

– Мне вообще не представилась возможность передать что-либо, сэр. Лорд Комсток говорил, когда открылась дверь и вошел гость. Я счел за лучшее оставить их наедине, сэр, и направился к себе в контору.

– Так вы не знаете, что произошло во время беседы между вашим хозяином и архиепископом? Едва ли их беседа была сердечной с обеих сторон, как любят выражаться газеты.

– У меня сложилось такое впечатление, сэр. Из-за толщины стен и двойной двери между конторой и кабинетом я мог слышать только голоса, они говорили на повышенных тонах, сэр. Мне показалось, лорд Комсток произнес: «Чушь собачья». Разговор длился примерно четверть часа, когда в контору вошел Фаррант и доложил о втором посетителе.

– Похоже, у вас выдался напряженный день, мистер Миллс. Кем был второй посетитель?

Миллс немного помолчал, словно размышляя, как воспримут его ответ, и промолвил:

– Сэр Чарлз Хоуп-Фэрвезер, сэр.

Сэр Филипп, который не выпускал из рук карандаш, вывел сложную загогулину, прежде чем прокомментировать поразительную новость, а потом посмотрел на комиссара.

– Круг знакомых Комстока разнообразнее, чем я полагал. Вы знали, что они с Хоуп-Фэрвезером общались? Нет, конечно, не знали. Вы ведь не политик, а полицейский. Но мне представляется странным, что главный партийный организатор правительства ведет дела с человеком, который что ни день обличительно громит политику этого самого правительства.

– Если позволите заметить, сэр, его газеты не меньше места уделяли нападкам на веру, выдающимся защитником которой выступает архиепископ Мидлендский, – многозначительно ответил комиссар.

– Да, но главный парторганизатор? Ума не приложу, что на уме у Хоуп-Фэрвезера. Надеюсь, премьер-министр задаст ему каверзные вопросы, услышав об этом. – Сэр Филипп резко обратился к Миллсу: – Как давно Комсток знаком с Хоуп-Фэрвезером?

– Я… я не знал, что они знакомы, сэр.

– Не знали, что они знакомы? – с нажимом повторил сэр Филипп. – То есть вам неизвестно о какой-либо переписке или беседах, которые имели место в прошлом?

– Ни о чем подобном, сэр. Но лорд Комсток мог встречаться с сэром Чарлзом Хоуп-Фэрвезером в свете.

– Я был бы удивлен, услышав, что эти двое вообще разговаривали на людях, – заметил сэр Филипп. – Однако Хоуп-Фэрвезер может сам нас просветить.

Подняв трубку телефона на своем столе, он вызвал личного секретаря.

– Это вы, Андерсон? Позвоните в офис партийного организатора и разыщите мне Хоуп-Фэрвезера. Передайте ему мои комплименты и спросите, не будет ли он так добр зайти ко мне через полчаса. Спасибо.

Отодвинув аппарат, сэр Филипп снова обратился к Миллсу:

– Учитывая, что Комсток все еще раздражался из-за теологических дебатов с архиепископом, как вы обошлись со вторым посетителем?

– Фаррент сказал, что сэр Чарлз Хоуп-Фэрвезер в холле, сэр. Я вышел в холл и обнаружил, что сэр Чарлз полон нетерпения. Он не снял летнего пальто, и на руках у него были автомобильные перчатки. Он пояснил, что приехал из Лондона в большой спешке и должен увидеться с лордом Комстоком по срочному делу. Я объяснил ему, что лорд Комсток очень занят, и я получил строжайшее распоряжение никого к нему не пускать. Но сэр Чарлз отказался принять мои слова. Он настаивал – весьма возбужденно, – что мне следует доложить лорду Комстоку о его визите. Когда я помедлил, пригрозил, что войдет и сам о себе доложит.

– Он был знаком с расположением комнат? – спросил сэр Филипп.

– Думаю, нет, сэр. Но было понятно, в какой комнате находится лорд Комсток, поскольку его голос был ясно слышен. Чтобы избежать неприятностей, сэр, я пообещал доложить лорду Комстоку, как только он освободится. И предложил сэру Чарлзу пока пройти в приемную, это небольшая комната, расположенная рядом с моей конторой.

Сэр Филипп перевел взгляд на план.

– Вы говорите о комнате, одна дверь которой ведет в контору, а другая в холл?

– Да, сэр. Вскоре я ушел к себе в контору, закрыв дверь между комнатами. Через стену до меня доносился голос лорда Комстока, поэтому я знал, что его гость не ушел. Я боялся, что лорд Комсток может прибегнуть к рукоприкладству, если его приказы и дальше не будут выполняться. Поэтому я вышел в холл, и там, к своему изумлению, застал сэра Чарлза Хоуп-Фэрвезера.

– Возможно, он не сумел побороть искушение послушать крайне поучительную беседу Комстока с архиепископом?

– Не знаю, сэр. Не успел я и рта открыть, как сэр Чарлз сказал, что только что вышел из приемной, поскольку хотел сообщить оставшимся в машине, что задержится дольше, чем ожидал. Я ответил, что передам это, и подождал, пока сэр Чарлз не вернулся в приемную. Затем я приблизился к входной двери и посмотрел на подъездную дорожку, ожидая увидеть шофера сэра Чарлза у автомобиля. Но никакого автомобиля там не было. Мне не хотелось надолго отлучаться из конторы, на случай, если лорд Комсток вызовет меня. Я вернулся в холл, намереваясь позвать Фаррента и передать ему сообщение для водителя и приказание не пускать больше никаких посетителей. Но в этот самый момент подъехала машина, и я решил, что она принадлежит сэру Чарлзу. Но водитель вышел и обратился ко мне, и я сразу понял, что это не шофер.

– Что, третий посетитель?! – недоверчиво воскликнул сэр Филипп. – Я начинаю сочувствовать Комстоку. Просто возмутительно, как могут навязываться люди! И кто это был на сей раз?

Взгляд Миллса скользнул украдкой от министра к комиссару.

– Помощник комиссара столичной полиции, мистер Литлтон, сэр, – ответил он.

Скользивший по бумаге карандаш сэра Филиппа замер. Атмосфера в кабинете внезапно стала напряженной, словно на ясный полдень наползла тень тучи. Несколько мгновений царила тишина, потом министр внутренних дел тихо проговорил:

– Вы это знали, Хэмптон.

– Вовсе нет, сэр. Лишь слышал предположение, что Литлтон мог поехать в Хорсли-лодж, – ответил комиссар достаточно твердо, взглянув на главного констебля Шоуфорда.

Сэр Филипп словно догадался о направлении этого взгляда, хотя будто бы его и не перехватывал.

– Возможно, Литлтон посвятил в свои намерения кого-либо из подчиненных, – ледяным тоном промолвил он.

Возникла пауза, пока Шоуфорд собирался с духом. Он елозил под пристальным взглядом комиссара, к тому же благоговел в августейшем присутствии министра внутренних дел, а потому нервничал.

– Помощник комиссара общался со мной сегодня рано утром, сэр, – сказал он. – Мы обсуждали дело Литл-Кэдбери. То есть криминалистов из «Утреннего рожка». Он очень горячился, сэр, и говорил, что подобное терпеть нельзя.

Сэр Филипп поднял голову.

– Разумеется, нельзя терпеть, ведь бедную девушку убили в лесу, и ее убийца может избежать правосудия.

– Это правда, сэр, – кивнул Шоуфорд, ерзая на стуле. – Но в тот момент помощник комиссара имел в виду не совсем это, сэр. Насколько я мог понять, он считал, что нельзя терпеть, чтобы Скотленд-Ярду диктовали безответственные журналисты.

– Он явно принял критику Комстока близко к сердцу. И что?

Резкий вопрос еще больше расстроил Шоуфорда.

– Не могу сказать точно, что произошло, сэр. Но помощник комиссара добавил, что это надо остановить. Если у правительства кишка тонка противостоять лорду Комстоку, то он, пожалуй, сам перемолвится ним словечком. И когда я выходил из кабинета, он как раз звонил, чтобы ему подали машину, сэр. Он не сообщил мне, куда едет.

– Возможно, думал, что сказал достаточно, чтобы вы сами догадались, – заметил сэр Филипп. – Для меня всегда было неразрешимой загадкой, почему люди, стоящие во главе полицейского ведомства, имеют обыкновение темнить, когда доходит до их юрисдикции.

– У меня не было намерения… – начал комиссар, но сэр Филипп жестом остановил его:

– Позднее, Хэмптон, позднее. Мистер Миллс еще не закончил свою историю. Полагаю, вы едва ли ожидали визита помощника комиссара, мистер Миллс?

– На какой-то момент, сэр, я совершенно растерялся. Постарался объяснить мистеру Литлтону, что у лорда Комстока уже два посетителя и он никак не может никого больше принять. Но он отказался меня слушать, сэр. Буквально протиснулся мимо меня в холл, заявив, что офицеров полиции нельзя ставить на одну доску с обычными гостями. Мне не хотелось спрашивать его, есть ли у него при себе ордер.

Сэр Филипп слегка улыбнулся:

– Жаль, что не спросили. Возникшая тогда ситуация, вероятно, добавила бы пикантности к столь напряженному утру. Итак, невзирая на все ваши предосторожности, в мирный дом вторгся третий элемент! Вам, верно, потребовалась изобретательность, чтобы утихомирить Литлтона!

– Мне стоило огромного труда отговорить мистера Литлтона от попыток пройти прямо в кабинет, сэр. Он услышал голос лорда Комстока, как до того сэр Чарлз. Спросил, кто там с ним, и я ответил, что посетитель, которому было назначено заранее. Мистер Литлтон ответил, что он подождет, пока гость не выйдет, а тогда войдет.

– Литлтон исключительно настойчивый человек, – серьезно проговорил сэр Филипп. – Он привел в исполнение свою угрозу?

– Не могу сказать, сэр, поскольку мне не представился случай снова поговорить с мистером Литлтоном.

Интонация Миллса заставила министра резко поднять голову.

– Продолжайте! – велел он.

– Я понял, что нет смысла спорить с мистером Литлтоном в его нынешнем настроении, сэр. Поэтому предложил ему, что если он настаивает подождать, то удобнее это сделать в гостиной. Он позволил проводить его туда, сэр.

– Почему в гостиную, а не в приемную? – удивился сэр Филипп.

– Ну, в приемной сидел сэр Чарлз Хоуп-Фэрвезер, – с заминкой ответил Миллс. – А сэр Чарлз намекнул, что не хочет, чтобы о его визите стало широко известно.

– Это нетрудно понять, – мрачно заметил сэр Филипп. – Я восхищен тем, как вы разрешили ситуацию, мистер Миллс. Интересно было бы послушать мнение о ней Комстока. Его обычная манера выражаться отличалась удивительной яркостью эпитетов. Насколько я понял, экспозиция была такова. Архиепископ заперся с Комстоком в кабинете, надо думать, стараясь выхватить его как головню из пламени[1]. Хоуп-Фэрвезер наконец угомонился в приемной, а Литлтон согласился на заточение в гостиной. Вы, полагаю, как режиссер, удалились в контору ожидать развития событий?

– Да, сэр. Когда я входил, часы у меня на столе пробили двенадцать. Я оставался там несколько минут. Опасался, что скажет лорд Комсток, услышав, что в дом впустили еще двух посетителей, и прикидывал, как бы лучше доложить ему. И тут я вспомнил, что так и не передал сообщение шоферу сэра Чарлза и не видел Фаррента. Я как раз собирался выйти из конторы, чтобы этим заняться, когда явственно услышал грохот со стороны кабинета.

– Вот как? Грохот? – повторил сэр Филипп, бросая взгляд на пистолет у себя на столе. – Вот вам и первая зацепка, Хэмптон.

– Можно ли расценить упомянутый вами грохот или стук как выстрел, мистер Миллс? – быстро спросил комиссар.

– Наверное. Но, как я объяснял, стена между кабинетом и конторой очень толстая, и доносящиеся оттуда звуки могут быть обманчивы. Хотя у лорда Комстока было обыкновение временами говорить очень громко, я лишь изредка мог уловить собственно слова.

– В тот момент вы придали грохоту какое-то значение?

– Нет. В гневе лорд Комсток мог брать, например, стул и стучать им об пол, подчеркивая свои слова. Если я вообще отметил звук удара, то приписал его подобному инциденту. Я вышел из конторы в холл. Неожиданно дверь из кабинета в холл резко распахнулась, и на пороге появился архиепископ. Он захлопнул за собой дверь и с минуту словно не замечал моего присутствия. Потом направился к выходу, и я четко расслышал, как он дважды произнес: «Расплата за грех». Я нагнал его прежде, чем он приблизился к входной двери, и спросил, ждет ли его машина или мне следует вызвать такси по телефону. Но он будто бы не услышал меня. Потряс головой и быстро зашагал по дорожке к воротам. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся из виду, а потом вернулся в холл.

– Похоже, архиепископ был не слишком удовлетворен исходом разговора, – заметил сэр Филипп. – Но странно, что отказался от предложенного такси. Едва ли он собирался пройти весь путь до своего епископства пешком. Ах да, в Ламбетском дворце ведь заседает собор! Я забыл. Это объясняет, как доктор Петтифер мог очутиться в окрестностях Лондона. Далеко от Хорсли-лодж до ближайшей станции, мистер Миллс?

– Около мили, сэр, и почти двадцать минут поездом оттуда до Лондона.

Сэр Филипп кивнул.

– Без сомнения, архиепископ сейчас уже в Ламбетском дворце. Но после его ухода вам следовало позаботиться о еще двух посетителях. Что вы предприняли, мистер Миллс?

– Я пришел к выводу, что лучше всего не докладывать о них лорду Комстоку заранее, а просто проводить их в кабинет, сэр. Тогда у них хотя бы будет шанс объяснить свою настойчивость. Проводив архиепископа, я прошел через холл и открыл дверь гостиной. Намеревался сказать мистеру Литлтону, что лорд Комсток освободился, и я рискну сопроводить его в кабинет. Но потом вспомнил, что сэр Чарлз прибыл раньше, и, возможно, лорд Комсток меньше рассердится, увидев его, а не мистера Литлтона.

– Почему вы так решили, мистер Миллс? – негромко спросил сэр Филипп.

Он надеялся застать Миллса врасплох, но его ждало разочарование.

– Мне пришло в голову, сэр, что если они с сэром Чарлзом близко знакомы, то отказ лорда Комстока принимать посетителей, вероятно, на него не распространяется.

– Прекрасно, вы решили отдать предпочтение Хоуп-Фэрвезеру. Сходили за ним в приемную и препроводили в логово льва?

– Не совсем так, сэр. Я открыл дверь в гостиную, но, подумав про сэра Чарлза, снова закрыл ее, радуясь, что сумел это сделать раньше, чем мистер Литлтон смог подвергнуть меня допросу. Я не видел его, когда заглянул в комнату.

– Минутку, мистер Миллс! Мне бы хотелось, чтобы вы объяснили подробнее. Насколько я понял, вы открыли дверь, заглянули в гостиную и поспешно закрыли дверь. С того места, где вы стояли, вам была видна вся комната?

– Нет, сэр. Дверь скрывала от меня стену между гостиной и кабинетом. Если мистер Литлтон стоял у этой стены, я мог его не увидеть.

Комиссар взглянул на сэра Филиппа, который едва заметно кивнул, а потом резко обратился к Миллсу:

– В тот момент, когда открыли дверь, вы, наверное, удивились, что комната пуста. Вам должно было показаться это странным. Однако вы снова закрыли дверь, не потрудившись выяснить, что к чему?

– Да. Как я уже объяснил, мне хотелось увидеть сэра Чарлза раньше мистера Литлтона. Я все еще находился в холле, когда во второй раз услышал грохот, похожий на первый. Я решил, будто он раздался в кабинете, а потом у меня промелькнула мысль, что мистер Литлтон, услышав, как уходит архиепископ, мог исполнить свою угрозу и ворваться в кабинет через дверь между гостиной и кабинетом.

Его прервал комиссар, на сей раз без церемоний:

– Но ведь дверь замаскирована книжным шкафом?

– Со стороны кабинета – да. Гостиная обшита панелями, и дверь замаскирована под одну из них. У нее нет ручки, лишь скрытый запор, приводимый в действие рычажком в панели.

– То есть чужой в доме мог вообще не догадаться, что это дверь?

– Наверное. Но даже поверхностный осмотр показал бы, что панель можно открыть.

Сэр Филипп начал проявлять нетерпение:

– Несомненно, данный вопрос можно прояснить позднее. Продолжайте, мистер Миллс. Вы поспешили узнать о причине второго шума?

– Я бросился в свою контору, сэр, и там, к своему изумлению, застал сэра Чарлза Хоуп-Фэрвезера. Наклонившись, он собирал лежавшие на полу бумаги. Дверь, ведущая в приемную, была открыта. Сэр Чарлз выглядел очень смущенным, объяснил, мол, зашел в контору, чтобы сообщить, что не может дольше ждать. Когда он вошел, то наступил на коврик, который выскользнул у него из-под ноги на натертом полу. Чтобы не упасть, схватился за стоявший у самой двери столик, на нем стоял деревянный поднос с бумагами. Однако это его не спасло, и падая, сэр Чарлз обрушил и поднос, и столик.

– Это могло стать источником шума, который вы слышали? – поинтересовался комиссар.

– Вероятно. На тот момент это показалось мне логичным объяснением.

– Вы упомянули, что, когда сэр Чарлз вошел в дом, он был в перчатках. Они все еще были на нем?

– Да. Я заметил их, когда отряхивал его после падения. Через пару минут я провел его через холл к входной двери и сразу поспешил назад в гостиную.

– Наверняка настал черед Литлтона, – заметил сэр Филипп.

– Так я и подумал, сэр. Решил, что предприму еще одну попытку убедить его уехать, не увидевшись с лордом Комстоком, а если мне не удастся, то доложу о нем. Я вошел в гостиную, но там было пусто.

– Богом клянусь, ваши посетители разгуливают как у себя дома! – воскликнул сэр Филипп. – Полагаю, на сей раз не осталось никаких сомнений, что комната действительно пуста? Литлтон не прятался под диваном? Никогда нельзя знать, что учинит полицейский.

– В гостиной определенно никого не было, сэр, и скрывающая дверь панель обшивки находилась на своем месте. Я мог заключить лишь, что мистер Литлтон прошел в кабинет. Он точно не покидал дом, поскольку его машина стояла на дорожке, когда я провожал сэра Чарлза у входной двери.

– Где стоял автомобиль Литлтона? – глядя на план, спросил сэр Филипп.

– В нескольких ярдах к югу от входной двери, сэр. Почти под окном столовой. Я приблизился к восточному окну гостиной и посмотрел, там ли еще машина. Оказалось, что да. Из-за высоких берез дальний конец дорожки из окон не виден, сэр. Когда я выглядывал, то увидел, как из-за берез выезжает большой седан с поднятым верхом и направляется к воротам. За рулем, судя по цвету пальто, сидел сэр Чарлз Хоуп-Фэрвезер. Через мгновение я увидел мистера Литлтона. Он появился из-за северо-восточного угла дома и с большой скоростью пробежал по лужайке к окну столовой. Вскочил за руль своего автомобиля, обогнул деревья и погнал к воротам.

– Странно, мистер Миллс. Как по-вашему, откуда появился мистер Литлтон?

Миллс как будто заготовил ответ на данный вопрос. Во всяком случае, его ответ прозвучал сразу:

– Я предположил, что он покинул дом через входную дверь и направился к лужайке, пока я помогал сэру Чарлзу привести в порядок одежду, сэр. Как только машина мистера Литлтона скрылась из виду, я вернулся к себе в контору.

– Вы не пошли в кабинет? – уточнил комиссар.

– Нет. Сэр Чарлз и мистер Литлтон отбыли, и мне не хотелось без нужды тревожить лорда Комстока. Я ожидал, что он вызовет меня звонком и осведомится, что мистер Литлтон делал на лужайке, поскольку я думал, что он не мог его не заметить. Но он меня не вызвал, и я вернулся к работе.

– Вас надолго оторвали от дел, – заметил сэр Филипп. – Сколько времени было на тот момент?

– Садясь, я посмотрел на часы, сэр: двадцать две минуты первого. Я оставался на своем месте до пяти минут второго, когда Фаррент распахнул дверь, ведущую в кабинет, и закричал, чтобы я шел скорее.

– Ах да, дворецкий, – задумчиво промолвил сэр Филипп. – Он у вас снаружи, Хэмптон? Если да, то ему лучше войти.

Комиссар ушел в комнату личного секретаря и вернулся с пожилым мужчиной меланхоличного, почти угрюмого вида. Сэр Филипп подумал, что Комстоку не слишком повезло с обслугой. Невзирая на явную искренность, Миллс не произвел на него благоприятного впечатления. Эдакая уклончивость в его взгляде не понравилась министру. Что до Фаррента – ему пока нечего было предъявить. Но опять же, судя по отзывам, ни один уважающий себя человек не останется по доброй воле на жалованье у Комстока. Поймав взгляд комиссара, сэр Филипп чуть заметно кивнул.

– Итак, Фаррент, – бодро начал комиссар. – Насколько я понимаю, вы первым обнаружили тело лорда Комстока. Как это произошло?

– Ровно в час, сэр, я вошел доложить, что ланч подан. Открыл дверь кабинета, сэр…

– Как вы попали в кабинет, Фаррент?

– Вошел в холл через дверь служебного коридора с кухни, она под лестницей, сэр. Дверь в кабинет почти напротив. Я открыл эту дверь, сэр, и сразу увидел, что хозяин лежит на полу у окна, и на него упало кресло. Я подбежал к нему, решив, что с ним случился удар или нечто подобное. Но едва я взглянул на него и увидел его голову, то сразу понял, что он застрелен. Тогда я побежал в приемную и позвал мистера Миллса.

– Вы поняли, что его застрелили? Как вы пришли к такому выводу?

Резкий вопрос сбил Фаррента с толку.

– Ну как же, сэр! Рана, кровь… Хозяин лежал так, как не лежал бы, будь он жив.

– Да, с раной в голове, Фаррент. Но почему застрелен насмерть?

Взгляд Фаррента скользнул к пистолету, лежавшему на виду на столе министра внутренних дел.

– Я знал, что в кабинете имеется пистолет, сэр, – уверенно ответил он.

– Знали? Когда вы впервые увидели его там?

Фаррент покосился на стул, на котором сидел Миллс.

– Я видел его там вчера вечером, сэр. Поскольку его светлость уехал обедать, я воспользовался случаем прибраться в кабинете.

Комиссар взялся за Миллса:

– Вам известно, где вчера вечером обедал лорд Комсток?

– Нет. Точно не в Хорсли-лодж. Он уехал на машине с водителем около семи часов и вернулся не раньше полуночи. У него не было привычки сообщать мне о своих передвижениях, если только у него не было для меня поручений.

– Вы вроде тщательно осмотрели тело лорда Комстока, Фаррент?

– Я наклонился, чтобы поднять его, сэр, а потом понял, что он мертв.

– Вы прикасались к телу?

– Я отодвинул кресло, сэр, и, возможно, слегка подвинул тело, но только самую малость. И рискну сказать, я на дюйм задвинул ящик, чтобы добраться до его светлости.

– Что это за ящик, Фаррент?

– Один из ящиков письменного стола, сэр, он был почти выдвинут, едва держался.

Комиссар перевел взгляд на Истона.

– В своем докладе вы не упоминали выдвинутый ящик, суперинтендант, – обвиняющим тоном заметил он.

– Когда я вошел, все ящики письменного стола были на своем месте и закрыты, сэр, – ответил Истон.

– Итак, потревожив все, что возможно, вы решили позвать мистера Миллса, – продолжил комиссар. – Вы уверены, что ничего больше не трогали?

– Абсолютно уверен, сэр.

– Когда вы пришли в кабинет, упомянутый Фаррентом ящик был открыт, мистер Миллс?

– В тот момент я не заметил. Был занят лордом Комстоком. Мне сразу стало очевидно, что он мертв. Я тут же послал Фаррента в холл, где находится телефонный аппарат, с приказом позвонить в полицейский участок.

– В холл? В кабинете нет телефона?

– Есть отводная трубка. Основной аппарат стоит в холле.

– Отводная трубка вполне послужила бы своей цели. У вас имелись причины отослать Фаррента из комнаты?

– Но… да, были. К тому времени я заметил, что один ящик письменного стола приоткрыт, а я знал, что как раз в этом ящике лорд Комсток хранит документы деликатного свойства. Как только Фаррент вышел из комнаты, я выдвинул ящик и обнаружил, что документы там в беспорядке. Я быстро просмотрел их и закрыл ящик.

– Есть ли у вас причины предполагать, что какие-то из хранившихся там документов исчезли?

– Я не знаю, какие именно документы там хранились. Но те, что я нашел, хотя и были конфиденциальными, в то или иное время прошли через мои руки. Но у меня есть причины полагать, что в ящике лежало нечто еще более конфиденциального характера.

– Мне бы хотелось услышать эти причины, мистер Миллс.

– Возможно, я ошибаюсь. Но когда утром я вошел в кабинет, чтобы доложить о приходе архиепископа, ящик был выдвинут и над ним склонился лорд Комсток. Услышав мои шаги, он резко задвинул ящик. У меня сложилось впечатление, будто он не хочет, чтобы я увидел, что там. Нечто очень личное, то есть не документы, которые уже прошли через мои руки.

– Тогда, если ваши подозрения верны, следует предположить, что документы украли, – заключил комиссар. – Если, конечно, сам лорд Комсток не переложил их в другое место. Инцидент с ящиком может оказаться очень важным. А вы, сдается, чуть ли не фанатично преданы своей работе, мистер Миллс. Вам следовало оставить ящик в том положении, в каком вы его нашли. Вы трогали что-нибудь еще в кабинете до появления полиции?

Миллс покачал головой:

– Ничего.

Фаррент, внимательно слушавший их разговор, кашлянул.

– Прощу прощения, джентльмены, но мне кажется, мистер Миллс забыл про телефон…

Комиссар резко повернулся к дворецкому:

– О чем вы, Фаррент? Какой телефон?

– Личный телефон, сэр. Мистер Миллс звонил по нему, когда я вернулся из холла.

Сэру Филиппу, молча наблюдавшему за происходящим, с самого начала было очевидно, что секретарь и дворецкий не питают особой привязанности друг к другу. Его карандаш решительно скользил по бумаге в ожидании дальнейшего развития событий.

– Значит, был еще один телефон? – произнес комиссар. – И эта линия…

– Это приватная линия в «Форт-Комсток», сэр, – ответил Миллс. – Разумеется, моим долгом было позвонить главному редактору и сообщить о смерти лорда Комстока. Едва ли это означает «трогать что-то в кабинете» в том смысле, в каком вы подразумеваете.

– Вы говорили с кем-либо в «Форт-Комстоке» помимо главного редактора?

Миллс помолчал, а потом с вызовом ответил:

– Да. Я говорил с криминалистом «Утреннего рожка» и вкратце пересказал ему события сегодняшнего утра.

На сотрудников Скотленд-Ярда его заявление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Из угла, где сидели Шоуфорд и Черчилль, раздалось гневное бормотание, и комиссар сдержался лишь усилием воли. На лице сэра Филиппа мелькнуло подобие улыбки. Он повернулся к Фарренту:

– Вы слышали этот разговор?

– Частично, сэр. Я удивился, почему мистер Миллс так старался сообщить людям его светлости и никому более.

– Что вы имеете в виду?

– Хозяин уволил мистера Миллса, – злобно произнес Фаррент. – Я слышал, как он сказал ему об этом вчера за ланчем. То есть что-то про продажу сведений конкурентам, сэр.

– Это факт, мистер Миллс? – спросил комиссар.

– Несомненный факт, что вчера лорд Комсток за ланчем грозился выгнать меня. В конкурирующей газете он увидел нечто, что, как он полагал, известно лишь ему одному. Обвинил меня в том, будто я продал сведения ради собственной выгоды. Но я не воспринял его слова всерьез. Подобные инциденты случались и раньше.

Комиссар пожал плечами. У него возникло ощущение, что расследование отклоняется от положенного курса. Чтобы вернуть его к реальности, он обратился к Истону:

– Полагаю, вы обследовали участок вокруг дома?

– Да, сэр. Я подумал, что лорд Комсток, возможно, был застрелен кем-то извне, через открытое окно кабинета. Как следует из плана, ни одна дверь из передней части дома не ведет прямо на лужайку. Задние двери выходят с противоположной стороны дома. Любой, кто желал бы попасть на лужайку таким путем, должен был пройти две калитки: одну в огород, другую из огорода на лужайку. Или же ему бы пришлось перелезть через стену у юго-восточного угла дома. То есть, сэр, если бы он не обогнул дом спереди.

Комиссар, заглянувший в план через плечо сэра Филиппа, кивнул.

– Ясно, продолжайте, Истон.

– На клумбах под стеной, сэр, следов не обнаружилось, и никаких признаков того, что кто-то перелезал через стену. Стена семь футов высотой, через нее вообще трудно перелезть без посторонней помощи. Калитка между огородом и лужайкой заперта. Она из кованого железа, и мне сообщили, что от нее существуют только два ключа. Один у садовника, с которым я поговорил. Другой я нашел на столе лорда Комстока.

Сэр Филипп поднял голову.

– Получается, никто с противоположной стороны на лужайку не выходил, верно, Истон? – дружелюбно заметил он. – Однако мы слышали, что кто-то, – он особо подчеркнул последнее слово, – появился на лужайке. Полагаю, он обошел дом спереди?

– Вряд ли, сэр, – возразил, бросив взгляд на комиссара, Истон. – Садовник…

– Значит, садовнику есть что рассказать? Вы его привезли, Хэмптон? Пусть войдет. И расскажет своими словами.

Однако показания садовника еще более все запутали. Все утро он трудился на клумбах у подъездной дорожки. Мимо него проехали две или три машины, но он не обратил на них внимания. Не ждал на этой неделе его светлости и припозднился с пересадкой. Его светлость его отчитал за то, что цветов мало. Он был слишком занят, чтобы отвлекаться на автомобили и прочие глупости.

– Но вы, наверное, заметили бы, если бы кто-нибудь вышел на лужайку? – нетерпеливо спросил комиссар.

– Не мог же я не заметить леди, если она остановилась и стала глазеть, как я работаю. Но она и рта не открыла, и я не могу знать, кто она. И вообще, я ее, кажется, раньше не видел.

Сэр Филипп перехватил взгляд комиссара. Факт, что у места преступления появлялась еще и дама, осложнял дело. Странно, что ни Миллс, ни дворецкий не обмолвились о ее присутствии. Но комиссар был достаточно осторожен и никак не выдал своего удивления.

– Конечно, леди, – протянул он. – Вы не помните, в котором часу видели ее?

– Нет, сэр. Часы я оставил в кармане куртки в оранжерее. Но это было задолго до того, как мистер Скотни крикнул мне, мол, уже почти час.

– Мистер Скотни? – повторил комиссар. – Что за мистер Скотни?

– Водитель, сэр. Он всегда окликает меня, когда я работаю перед домом. А леди я видел еще раньше.

Комиссар подавил свое раздражение:

– Не могли бы вы уточнить, когда именно?

– Когда цветы высаживаешь, за временем не смотришь. Работенка-то скучная, и словечка похвалы за нее от хозяина не дождешься.

– Вы сказали, на лужайку вышла леди. Вы видели, откуда она явилась?

– Уж точно не из дома. Через главные ворота, с подъездной дорожки, наверное. Приехала с кем-то в автомобиле. Я об этом не задумывался. Да и на лужайке она пробыла недолго, через пару минут назад вернулась. Быстрее, чем пришла.

– Как далеко она заходила на лужайку?

– Мне-то откуда знать? Будто мне делать нечего, кроме как за гостями, что в дом приходят, следить. К тому же хозяин меня за любопытство к дамочкам, что к нему ходят, по голове не погладит. В подобных делах лучше подслеповатым быть.

– Если не можете уточнить, приближалась ли она к дому, то, наверное, скажете, куда леди потом делась?

– Вот это можно, я ведь через пару минут снова увидел ее. Машина из ворот выехала, а она сидела рядом с джентльменом, что за рулем был. Но это происходило до того, конечно, как я другого джентльмена заметил.

– До того как вы заметили другого джентльмена? – раздраженно воскликнул комиссар.

– Ну как же, того, который из-за угла дома выскочил, да по лужайке побежал. Я думал, он дамочку догнать хочет. У него тоже автомобиль был, я видел, как он в него сиганул и за их машиной бросился.

– Так это вы видели, да? А еще кого-нибудь на лужайке сегодня утром видели?

– Ни души, сэр. Там по утрам вообще никто не ходит.

– Вы от своей работы хотя бы раз отрывались? В огород выходили?

– Сегодня утром нет, сэр. Да и незачем было, ведь овощи в дом я еще до девяти отнес.

– Когда в последний раз отпирали калитку, ведущую из огорода на лужайку?

– С позавчерашнего дня не отпирал, сэр. Позавчера я газон подстригал и носил через нее траву на кабачковые грядки.

Комиссар бросил взгляд на сэра Филиппа, и тот покачал головой. Повинуясь жесту начальника, Шоуфорд вывел садовника за дверь и плотно закрыл ее за ним. А комиссар повернулся к Миллсу.

– Кто эта леди? – резко спросил он.

– Правду сказать, не знаю, – пожал плечами тот. – Я ее не видел и сейчас впервые о ней слышу. Но поскольку она, очевидно, уехала с сэром Чарлзом Хоуп-Фэрвезером, логично предположить, что и приехала она с ним. Фаррент тоже не видел ее.

Пока он говорил, на столе сэра Филиппа тихонько зазвонил телефон. Взяв аппарат, министр поднес трубку к уху.

– Спасибо, Андерсон, – произнес он, потом повернулся к комиссару: – Пришел Хоуп-Фэрвезер. Думаю, нам лучше его пригласить. – Он вернулся к телефону: – Проводите сюда его, Андерсон.

Дверь открылась, и вошел сэр Чарлз. Это был высокий мужчина, изысканно одетый и внушительной наружности. Но все это не произвело ни малейшего впечатления на собравшихся в кабинете министра внутренних дел. Все взгляды разом обратились на его руки. На левой у него все еще была перчатка, в левой же он держал вторую перчатку, которую снял с правой.

Сэр Чарлз явно ожидал застать министра одного. Оглядев кабинет и незнакомых людей, он замер. Потом посмотрел на комиссара, который отвел взгляд, а затем на сэра Филиппа. Тот указал ему на стул.

– Садитесь, Хоуп-Фэрвезер, – произнес он. – У меня к вам пара вопросов. Как я понимаю, сегодня утром вы ездили повидаться с Комстоком?

Глаза сэра Чарлза вспыхнули, но невозможно было определить, от страха или от изумления. Он снова оглядел кабинет и заметил Миллса. Его привлекательное лицо залилось краской.

– Да, сэр Филипп, – ответил он, – я ездил повидаться с ним. Разумеется, исключительно по личному делу. Но как вам, несомненно, подтвердит секретарь Комстока, мне, к сожалению, пришлось покинуть дом, не переговорив с ним.

– Исключительно по личному делу, говорите? Следует ли понимать, что вы с Комстоком были накоротке? Весьма любопытно для человека в вашем положении.

И снова странное выражение мелькнуло в глазах главного партийного организатора.

– Отношения у нас были отнюдь не сердечные, – произнес он. – На деле… – Он замолчал.

– Однако вы не пожалели сил и поехали к нему в Хорсли-лодж, – заметил сэр Филипп. – У вас была предварительная договоренность?

Главный партийный организатор решительно затряс головой:

– Нет. Я поехал, положившись на случай. Мне нужно было сказать Комстоку кое-что такое, о чем можно говорить только с глазу на глаз. Но, как я уже упоминал, мне это не удалось. Не представилась возможность увидеться с ним.

– Вы не смогли попасть в кабинет?

– Да. Там постоянно находился кто-то еще. Все время, что был в доме, я слышал гневный голос Комстока.

– По словам мистера Миллса, вам не сиделось на месте. Кажется, вы попросили его передать водителю, что можете задержаться.

– Водителю? – воскликнул сэр Чарлз. – Нет, со мной его не было. Я сам вел машину. Возможно, я сказал секретарю – ах да, мистеру Миллсу, верно? – что выйду, сообщу кое-что, когда встретил его в холле.

– Значит, вас кто-то ждал в автомобиле? – уточнил сэр Филипп.

И снова главный партийный организатор залился краской.

– Да, один друг, – выдавил он.

Сэр Филипп кивнул:

– Понимаю. Это была леди?

Главный партийный организатор скользнул быстрым взглядом по комнате, будто старался определить, кто разгласил этот факт.

– Да, это была леди, – медленно промолвил он. – И поскольку она никак не связана с моим визитом в Хорсли-лодж, нет необходимости называть ее имя. Я попросил ее подождать в машине, пока повидаюсь с Комстоком, сказав, что задержусь несколько минут. Она ничего не знала о деле, которое я хотел обсудить с ним.

– Вы уехали в большой спешке?

– Да. У меня была договоренность о ланче в городе. Я прождал слишком долго, было уже за полдень, а потому рисковал опоздать. Кроме того, мое присутствие было явно нежеланным. Я заметил, что мистеру Миллсу хотелось избавиться от меня.

На столе сэра Филиппа во второй раз зазвонил телефон. Он нетерпеливо схватил трубку.

– В чем дело, Андерсон? – спросил он. – Так это он? Я передам Хэмптону. – Сэр Филипп повернулся к комиссару: – Литлтон на проводе. Спрашивает вас. Поговорите с ним в комнате Андерсона.

Комиссар чуть ли не бросился к двери и, переступив порог, выхватил трубку из рук личного секретаря министра.

– Алло! – крикнул он. – Алло! Проклятие, рассоединили! Да, да! Говорит Хэмптон. Это вы, Литлтон? Где вы? Куда запропастились?

– Я в Уинборо, – раздался голос Литлтона. – Ну и денек у меня выдался! Полагаю, вы уже слышали, что этого свинью Комстока убили?

– Слышал ли? Последние полтора часа я только про это и слушаю! И хочу знать, как вы, черт побери, замешаны в данной истории. Какой бес вас попутал сегодня поехать в Хорсли-лодж? Секретарь Комстока Миллс все нам рассказал.

– Вот как? Уж я этому Миллсу взбучку устрою, когда его увижу. Зачем я поехал в Хорсли-лодж? Да за тем, чтобы повидаться с Комстоком. У меня возникла одна идея, как положить конец его антиполицейской кампании. Вы читали, что в его газетенке пишут про дело Литл-Кэдбери?

– Да, да, – нетерпеливо ответил комиссар. – Продолжайте же, я не могу долго с вами разговаривать. У нас совещание в кабинете министра внутренних дел.

– Ладно, изложу факты короче. Я узнал, как можно оказать давление на Комстока. Нашел на него кое-что. Разумеется, замешана женщина. Вы ушам своим не поверите, когда я скажу…

– Не по телефону… Что произошло, когда вы туда приехали?

– Уйма всего. Я подъехал к дому и застал у дверей этого секретаря, Миллса. Его вид мне не понравился. Не хотел меня пускать, надо думать. Но я быстро положил конец его глупостям. Сказал, мол, встречусь с Комстоком, что бы он там ни говорил. Наконец секретарь провел меня в какую-то гостиную и закрыл там. Как только он ушел, я услышал голоса из соседней комнаты. Уж вы мне поверьте, Комсток с кем-то повздорил. Я огляделся в гостиной и обнаружил в стене ложную панель, под нее была замаскирована дверь, ведущая в комнату, где Комсток устраивал кому-то взбучку. Мне не хотелось врываться, поэтому я прошелся по комнате и выглянул в окно на лужайку. Насколько я мог понять, там не было ни души, лишь садовник возился на клумбе.

– Помимо своей, вы какую-нибудь еще машину заметили?

– Откуда вы знаете про машину? Нет, я ее не видел, вот что странное. Потом я услышал шаги в холле, и вскоре в комнате Комстока все стихло. Я немного подождал, думая, что сейчас придет Миллс и отведет меня к Комстоку. Но он не явился, и я начал терять терпение. Я собирался непременно встретиться с Комстоком. В общем, я просто открыл потайную дверь и заглянул внутрь. Говорю вам, Хэмптон, меня удивить сложно. Но когда я заглянул, то был просто потрясен.

– Что вы увидели? – холодно спросил комиссар.

– Комсток лежал на полу перед столом, а на нем – кресло. Разумеется, я вошел. Должен же я был разобраться. И быстро сообразил, что к чему. Дырка в голове, еще кровоточит. Мертвее не бывает, мгновенно, наверное, умер. И пока на него смотрел, я услышал, как на подъездной дорожке завелся мотор. Я решил, что это уезжает тот, кто убил Комстока.

Комиссар нахмурился:

– Вы в комнате что-нибудь трогали?

– Едва ли. Да и времени у меня не было. У меня же появился шанс догнать тот автомобиль, понимаете? Я бросился к открытому окну и выпрыгнул наружу. Счастье, что шею себе не сломал. До земли оказалось гораздо дальше, чем я предполагал. Коленку подвывихнул. Однако мне удалось добраться до своей машины, и я бросился в погоню. А потом мне чертовски не повезло. За воротами я вывернул руль, да, признаю, гнал во весь опор, и не успел сообразить, что к чему, как врезался в констебля на велосипеде. Идиот ехал не по своей стороне дороги, и я ничего не мог поделать. Честное слово, Хэмптон, я не знал, как поступить. Если остановлюсь поднимать его, то потеряю надежду догнать тот автомобиль. Но малый лежал чурбан-чурбаном, и велосипед закрутило, как китайскую головоломку, я почувствовал, что просто не могу бросить его посреди дороги. Поэтому остановил машину, вышел и осмотрел его. И увидел, что он серьезно ранен. Нужно было везти его в больницу. По пути в Хорсли-лодж я видел одну. Я поднял бедолагу, затолкал его на заднее сиденье, и поехал. В конце концов Комсток уже мертв, и ему помочь нельзя. Но я мог бы спасти жизнь этому парню, если сразу отвез бы его к врачу.

– Живая собака лучше мертвого льва, – заметил комиссар. – Продолжайте, пожалуйста.

– Сегодня мне совсем не везет. В паре миль от больницы закончился бензин. Уж я разнос устрою, когда на работу вернусь. Я же приказывал сразу заправлять мой автомобиль, как только приезжаю. Разумеется, у меня имелась запасная канистра, и я ее сразу опрокинул в бак. Но чертов насос ни в какую, капризничал и капризничал. Мне долго пришлось крутить ручку, пока бензин не попал в карбюратор.

– Пропустите детали, пожалуйста. Вы задержались на дороге. Что потом?

– Я отвез бедолагу в больницу, но там была только та дуреха – старшая сестра, наверное. Настоящая сельская больница, больше сельская, чем больница. Затащил бедолагу на койку. Позвонил врачу. Его нет на месте. Позвонил другому. Нет на месте. Дуреха кудахчет, мол, пациент совсем плох. Уже пришел в отчаяние, когда врач заглянул и ну вертеть и тормошить несчастного. Я боялся, что на сей раз бедолаге конец, но решил подождать. Наконец врач выходит и сообщает, что у него есть неплохой шанс, хотя ребра сломаны и один бог знает что еще. А затем я заставил его мою коленку осмотреть, она очень болела и почти не гнулась, в общем, я едва-едва ковылял. Короче, без четверти два я выбрался из их адской больницы. Мне пришло в голову, что я не разглядел даже номера машины, за которой гнался. Я поехал назад в Хорсли-лодж на случай, вдруг там кто-нибудь его видел. А там все как безголовые куры мечутся. Заправлял всем местный сержант, парень как бык, и ума у него примерно столько же. Он мне сказал, что местный суперинтендант Уэстон уже весь дом истоптал. Надо полагать, уничтожил улики. Сами знаете, каковы эти местные. И, подумать только, подходящих свидетелей уволок с собой в Лондон! Можете представить, каков осел?

– Суперинтендант Истон выполнял мои инструкции, – язвительно заметил комиссар.

– Простите, не знал. А мне показалось, местные, как всегда, напортачили. Я решил, что надо по возможности самому навести порядок. Пошел в гараж и там разыскал шофера Комстока, весьма разумного малого по фамилии Скотни. Он сказал, что видел ту машину. Она довольно долго стояла на подъездной дорожке. Трудно объяснить, но у здешней подъездной дорожки есть загогулина. Делает круг вокруг березок…

– Да, все это я знаю! – прервал комиссар. – Машину от вас загораживали деревья, поэтому вы ее не видели. Так что там с водителем?

– Вам, похоже, много известно, Хэмптон. Водитель? Ах да, исключительно наблюдательный малый. И номер запомнил, «QZ7623». С ходу назвал. А еще добавил, что прежде этот автомобиль не видел. Двадцать лошадиных сил, седан «Армстронг», почти новый, синего цвета. По словам Скотни, отличная машина. И верите ли, местные даже не попросили у него описание! Тут я и вспомнил, что «QZ» регистрационные буквы Уинборо, а до него от Хорсли-лодж всего восемь миль. Ну я и отправился прямиком туда поговорить с конторой, выдающей номера. Старое местечко, сонное старичье. В ратуше долго разыскивали нужного человека. Потом мы с ним просмотрели записи и выяснили, что номер «QZ7623» выписан на некоего каноника Притчарда. Старикан в ратуше рассказал, что прихожане подали ему недавно «Остин». Я сразу сообразил, что тут дело нечисто, однако поехал к пастору домой. «Остин» стоял в гараже, а миссис Притчард клялась, что там он провел все утро. С самим пастором мне встретиться не удалось. Он, мол, в Лондоне, на совещании священников.

– Ах да, конечно, собор. И что потом?

– Ну как что, ясно же, что та машина в Хорсли-лодж была с фальшивыми номерами. Я стал звонить в Скотленд-Ярд, чтобы приказать останавливать любой автомобиль с номером «QZ7623», а едва дозвонился, мне сообщили, что вы меня ищете и вы сейчас в министерстве внутренних дел. Я стал звонить сюда. Приказы будут?

Комиссар помедлил. Ему хотелось напрямик высказать Литлтону, что он думает о его поведении. Ухватиться за скоропалительные выводы! И какого черта он не остался в Хорсли-лодж как разумный человек? Только присутствие личного секретаря министра Андерсона помешало комиссару дать волю эмоциям.

– Вы как будто не слишком преуспели в поисках убийцы, – наконец произнес он. – Сейчас вам лучше вернуться в Скотленд-Ярд. Тогда проинформируете меня подробнее.

Положив трубку, комиссар вернулся в кабинет министра. Сэр Филипп все еще был поглощен своими загогулинами, которые почти полностью покрыли промокашку.

– А, Хэмптон! – весело окликнул он. – Есть новости?

Комиссару не хотелось передавать разговор, который он только что вел с помощником, поскольку прекрасно понимал, что не сумеет представить его убедительным очень и очень проницательному сэру Филиппу. Литлтон выставил себя идиотом, но нет смысла раскрывать сей факт перед аудиторией. Возможно, позднее ему представится шанс оправдаться в частной обстановке.

– Литлтон не сообщил мне ничего такого, чего бы мы уже не знали, – уклончиво ответил он.

– Вот как? – промолвил сэр Филипп. – Сознаюсь, я надеялся, что он сумеет разгадать нашу тайну. Не часто случается, чтобы глава отдела уголовных расследований находился там, где совершается преступление. Немногословность Литлтона разочаровывает.

В кабинете воцарилось неловкое молчание, нарушить которое поспешил комиссар.

– Какой марки у вас машина и какие у нее номера? – спросил он, повернувшись к сэру Чарлзу.

– Сравнительно новый «Армстронг», номер «QX7623», – быстро ответил сэр Чарлз.

Комиссар кивнул. Хотя бы эта деталь разъяснилась. Шофер Комстока, вероятно, неверно запомнил номер: «QZ» вместо «QX». Подобную ошибку допустить нетрудно. «QX» – лондонские цифры. Но комиссару все еще хотелось отвлечь внимание от приключений Литлтона. Его взгляд упал на лежавший на столе сэра Филиппа пистолет, и он взял его в руки.

– Вы сказали, вот это лорд Комсток держал у себя на столе, мистер Миллс? Вам известно, почему? Боялся, что на него могут напасть?

Миллс пренебрежительно улыбнулся:

– Лорд Комсток часто высказывался, что ничего и никого не боится. В любом случае он не полагался бы для самозащиты только на огнестрельное оружие. Думаю, пистолет ему дал один криминалист. Я считал, его история ляжет в основу очередной критической статьи о методах полиции.

До сих пор пистолет был не виден Черчиллю, сидевшему на некотором удалении от стола. Но едва комиссар взял его, он смог четко разглядеть оружие. Пока Миллс говорил, Черчилль таращился на него с изумлением, но под конец не сдержался.

– Будь я проклят, еще один такой! – воскликнул он, как ему показалось, шепотом.

Однако у сэра Филиппа был на удивление острый слух. Он поднял голову и мгновенно оценил ситуацию. По какой-то причине восклицание Черчилля возмутило как комиссара, так и Шоуфорда. Оба теперь хмурились, а у несчастного суперинтенданта сделалось такое лицо, словно он хотел провалиться сквозь землю. «Ну конечно, очередная тайна полицейского ведомства», – подумал сэр Филипп.

– Хэмптон, от свидетелей мы услышали многое. Если не возражаете, мы отпустим их и обсудим ситуацию. Но в отсутствие Литлтона, главному констеблю и суперинтенданту следует остаться.

Миллса, Истона и Фаррента, разумеется, можно было спровадить без особых церемоний, но главный партийный организатор требовал иного обращения, и министр внутренних дел постарался дать понять, насколько он в долгу перед сэром Чарлзом, прежде чем передать его на умелое попечение мистера Андерсона.

В ожидании, пока вернется сэр Филипп, у комиссара, Шоуфорда и Черчилля выдалось несколько минут, полных дурных предчувствий, но они даже не попытались условиться о том, чтобы выступить единым фронтом. Сэр Филипп вернулся за стол к своему карандашу и сразу развеял слабую надежду Черчилля на то, что его несвоевременное восклицание прошло незамеченным.

– А теперь, суперинтендант расскажите нам, где видели такой пистолет раньше? – резко спросил он.

Сглотнув, Черчилль провел пальцем под воротником по шее.

– Я не вполне уверен, сэр… Когда сэр Генри Хэмптон взял его, мне показалось…

– Дайте мне этот пистолет, Хэмптон, – велел сэр Филипп. – Спасибо. Передвиньте свой стул поближе к столу, суперинтендант. Мне бы не хотелось, чтобы вы ошиблись. Осмотрите оружие внимательно. Ну же, видели вы такой раньше или нет?

По тону министра внутренних дел Черчилль сообразил, что увиливать нельзя. Осторожно взяв пистолет, он снова положил его на стол.

– Да, сэр, я видел аналогичный. Думаю, подобных в нашей стране немного. Их полюбили члены банд, что орудуют на скачках. Если зажать пистолет такого размера в ладони, его нельзя увидеть, однако с близкого расстояния это смертельное оружие, к тому же тихое – звук издает как большинство игрушечных пистолетиков. Пару недель назад полиция задержала на скачках в Льюисе одного типа, и у него был такой при себе. Вот как он попался мне на глаза, сэр.

– Где вы его видели, суперинтендант?

– В Скотленд-Ярде, сэр, когда мистер Литлтон вызвал нас к себе, чтобы показать его.

– Мистер Литлтон показывал вам пистолет? Когда это было?

– Вчера утром, сэр. Главный констебль Шоуфорд тоже там находился.

– А вам, Хэмптон, Литлтон этот любопытный пистолетик показывал? – спросил сэр Филипп.

– Нет, сэр, – сухо отозвался комиссар. – Однако он упомянул, что ему прислали пистолет, конфискованный на сачках в Льюисе.

– Что мистер Литлтон сделал с пистолетом после того, как показал вам, суперинтендант?

– Насколько я помню, сэр, он положил его на свой стол.

– Положил на свой стол… Гадкое, однако, пресс-папье, особенно если учесть, что он мог быть заряжен. Как, по-вашему, он заряжен?

– Был заряжен, когда я его впервые увидел, сэр. Но мистер Литлтон при мне разрядил его.

– Разумная предосторожность. Итак, главный констебль, если память мне не изменяет, вы нам сообщили, что сегодня утром присутствовали в кабинете мистера Литлтона на совещании по делу Литл-Кэдбери. Вы видели пистолет, о котором говорил суперинтендант?

Шоуфорд откашлялся:

– Да, сэр. Он лежал на столе мистера Литлтона.

Сэр Филипп задумчиво разглядывал орнаменты на промокашке.

– Интересно, там ли он сейчас? – мягко спросил он. – Наверное вам, Хэмптон, следует позвонить в Скотленд-Ярд и попросить посмотреть.

Комиссар уже собрался выйти из кабинета, как Шоуфорд добавил:

– Сомневаюсь, что он там, сэр.

– Вот как, главный констебль? Почему вы так решили?

– Когда сегодня утром я разговаривал с мистером Литлтоном, он взял его со стола и положил к себе в карман. Объяснил, что отнесет его к экспертам по баллистике, чтобы получить заключение.

Сэр Филипп со вздохом откинулся на спинку кресла.

– Как трудно, однако, докопаться до правды, – устало промолвил он. – А почему нельзя было сообщить мне об этом сразу, не подвергая вас перекрестному допросу? Мне начинает казаться, будто нападки Комстока на полицию небезосновательны.

К счастью для комиссара, его возражения прервало гудение телефона. Сэр Филипп поднял трубку.

– Да, разумеется, Андерсон, – сказал он. – Экстренный выпуск, говорите? О, я знаю, как они разнюхали. Предприимчивый мистер Миллс передал им информацию по частной линии из Хорсли-лодж. Да, конечно, принесите.

Вошел Андерсон с экстренным выпуском «Вечернего горна» и подал его сэру Филиппу. На первой полосе был заголовок крупными буквами:

УБИЙСТВО ЛОРДА КОМСТОКА.

ЧТО ИЗВЕСТНО ПОЛИЦИИ?

Сэр Филипп прочитал. Далее помещался приукрашенный отчет Миллса. Затем редакционная статья «Нашего известного эксперта-криминалиста»:

Невзирая на факт, что в момент совершения ужасного преступления в Хорсли-лодж находился помощник комиссара столичной полиции – офицер, возглавляющий наш смехотворно некомпетентный отдел уголовных расследований, – пока нет и надежды на арест кого-либо. Британская общественность, привыкшая к многочисленным похожим промахам, вероятно, не увидит в этом ничего необычного. Но мы рискнем задать вопрос: что делал помощник комиссара в Хорсли-лодж? Мы со всей ответственностью можем заявить, что ему не было назначено к лорду Комстоку, более того, его появление там стало полнейшей неожиданностью. Возможно, этот визит был нанесен с самыми невинными намерениями. Но мы снова призываем министра внутренних дел настоять на проведении досконального расследования обстоятельств незаинтересованной стороной. Совершенно очевидно, что отдел уголовных расследований проявил предвзятость, поскольку его глава выступает действующим лицом данной драмы. Только самое беспристрастное расследование разрешит загадку жестокого преступления.

Лицо сэра Филиппа ничем не выдало его эмоций, когда он передавал газету комиссару.

– Ну, Хэмптон, что вы на это скажете? – произнес он.

Просмотрев статью, комиссар нахмурился:

– Похоже, кампания Комстока пережила его.

– Кампания кампанией, но Литлтону придется дать исчерпывающее объяснение своему визиту в Хорсли-лодж, – заметил сэр Филипп. – Говоря словами автора, что он там делал? Нам известно, что его страшно возмущали нападки Комстока на Скотленд-Ярд. Да и несколько всплывших деталей выставляют его поступки не в самом выгодном свете. И остается тот неприглядный факт, что Комстока убили.

Смысл слов сэра Филиппа нельзя было истолковать превратно. Но комиссар, как бы ни негодовал на объяснение Литлтоном собственных поступков, не собирался покорно признавать его вину. Нет, он не считал это невозможным. Литлтон славился своим упрямством. Было очевидно, что, сойдись они с Комстоком хотя бы на минуту, сразу возникла бы бурная перепалка, а учитывая их характеры, могло бы дойти и до рукоприкладства. Но едва ли Литлтон хладнокровно застрелил Комстока. Вот только если сам Комсток угрожал ему пистолетом, найденным у него на столе…

Нет, нежелание комиссара признавать возможность, что его помощник совершил убийство, основывалось не на убеждении, а скорее на понимании того, какой скандал разразится, если выдвинут подобное предположение. Ведь если помощник комиссара лондонской полиции способен на убийство, нападки Комстока на это ведомство оправданны. Ради чести подотчетного ему ведомства нельзя допустить, чтобы хотя бы тень официального подозрения легла на репутацию его подчиненного.

– Простите мне такие слова, сэр, но нелепо предполагать, будто Литлтон может быть как-то замешан в преступлении, – сухо промолвил он. – Я вполне допускаю, что он человек импульсивный и пойдет на что угодно, лишь бы защитить своих коллег от нападок извне. Однако любой, кто знает его, не поверит, что он опустится до убийства. Главный констебль Шоуфорд, который многие годы работал с ним бок о бок, подтвердит мои слова.

– Хоть сейчас, сэр! – храбро воскликнул тот. – Я бы скорее самого себя заподозрил, чем Литлтона.

– Esprit de corps[2] офицеров вашего ведомства воистину трогателен, Хэмптон, – сухо возразил сэр Филипп. – Или говоря приземленно, они скорее умрут, чем выдадут друг друга. Каких трудов мне стоило извлечь из них факты о втором пистолете! Если настаиваете, что Литлтон невиновен, кого предлагаете на его место?

– Мне бы хотелось указать, что ответы сэра Чарлза Хоуп-Фэрвезера на ваши вопросы едва ли были удовлетворительными, – ровно заметил комиссар.

– Хоуп-Фэрвезер! Признаю, кое-какие политики далеко не ангелы, но они, как правило, не склонны убивать собственными руками. И вообще, чего ради Хоуп-Фэрвезеру убивать Комстока?

– На свете немало людей, которые по различным причинам обрадуются, узнав о его кончине. Он был из тех, кто наживает себе врагов. Его отношения с женщинами пользуются дурной славой. А в ряде случаев были просто скандальными. И с Хоуп-Фэрвезером в Хорсли-лодж находилась женщина, чье имя он отказывается раскрыть.

– Cherchez la femme[3]. Вы полагаете, что прямым или косвенным мотивом убийства Комстока явилась женщина?

– В настоящий момент я ничего не полагаю. Но считаю, что следует установить ее личность. И я не могу закрыть глаза на странное поведение Хоуп-Фэрвезера в Хорсли-лодж или на факт, что во время своего пребывания там он не снимал перчаток.

– Это мы знаем исключительно из показаний свидетеля, который и сам под подозрением, – возразил сэр Филипп. – Мне потребуется нечто гораздо более весомое, прежде чем я заставлю себя поверить в вину партийного организатора моей собственной партии. Вы говорите, что нелепо подозревать Литлтона. Я отвечаю, что гораздо более нелепо подозревать Хоуп-Фэрвезера. Если полиция не может представить версии поубедительнее этой, могу понять, почему Комсток обвинял ее в некомпетентности. У вас есть что сказать по этому поводу, главный констебль?

Шоуфорд рывком выпрямился. Он очутился в весьма затруднительном положении. Ему хотелось любой ценой защитить Литлтона, однако, ввиду неодобрения министра внутренних дел, он не решался поддержать мнение комиссара, а потому вернулся к версии, которая ему самому казалась приемлемой.

– Как вы только что указали, сэр, мистер Миллс – свидетель, который и сам под подозрением. По его словам, лорд Комсток обходился с ним скверно. И опять же история с увольнением. Его объяснение рассказу Фаррента не произвело на меня впечатления, сэр. Неубедительно.

Сэр Филипп кивнул.

– Мне не понравилась манера мистера Миллса. Сложилось впечатление, что он утаивает часть правды. А вы что думаете, Хэмптон?

– Я думаю, что Шоуфорд чушь городит, – гневно ответил комиссар, который сердился, что главный констебль не поддержал его версию. – Фарренту можно верить не больше, чем Миллсу. Он мог вытащить историю с увольнением секретаря, желая отвлечь внимание от себя. Не менее логично предположить, что он сам застрелил Комстока. Если бы Миллс хотел убить своего работодателя, у него имелась для этого уйма возможностей. Стал бы он выбирать для преступления тот день, когда дом буквально осаждали посетители, включая помощника комиссара полиции? Уверен, мы можем отбросить столь абсурдное предположение.

– Похоже, все кандидаты на роль убийцы Комстока равно абсурдны, – заметил сэр Филипп. – Но, возможно, у суперинтенданта Черчилля есть какие-нибудь соображения?

Черчилль, надеявшийся, что про него забудут, покраснел до корней волос. У него имелась версия, но ему очень бы хотелось оставить ее при себе, во всяком случае пока. В конце концов, только одного посетителя в Хорсли-лодж допустили в кабинет лорда Комстока, и факт бурной ссоры между ними никто не оспаривал. Более того, Черчилль воспитывался в самых узких и фанатичных религиозных убеждениях. В детстве его учили, будто все представители духовенства – слуги Великой Блудницы, а поскольку он в жизни ни одного не встречал, влияние этих наставлений еще сказывалось. И все же Черчилль медлил, не уверенный, как будет воспринята его версия. И только когда сэр Филипп нетерпеливо бросил ему: «Ну же, суперинтендант, давайте вас послушаем!» – он сумел заставить себя открыть рот. И сам удивился уверенности собственного голоса.

– Все свидетели утверждают, что не видели лорда Комстока живым после ухода архиепископа, сэр.

Комиссар посмотрел на несчастного Черчилля так, словно заподозрил, будто тот лишился рассудка, и не удостоил его заявление ответом. Архиепископ, старый наставник Комстока! Ему не хватало слов выразить свое возмущение от этой мысли.

Сэр Филипп снова взялся за карандаш.

– История знает примеры преступников архиепископов, а их было немало, – протянул он. – Но в наше время этот тип, кажется, вышел из моды. Однако, полагаю, никто из нас понятия не имеет, на что способен архиепископ в гневе. Он может считать себя орудием кары небесной или божественного правосудия.

Комиссар нахмурился. Ему не терпелось вернуться в Скотленд-Ярд и поговорить по душам с Литлтоном.

– Если позволите, сэр, думаю, пустые спекуляции мало нам помогут, – заметил он. – Пока нам не представится возможность для дальнейшего расследования…

– Вот именно, Хэмптон! Кто будет проводить это расследование?

Комиссар недоуменно воззрился на министра.

– Сотрудники отдела уголовных расследований, надо полагать, – сухо ответил он.

– Во главе с Литлтоном? Нет, Хэмптон, так не пойдет. Разумеется, вы предвзяты, но должны признать, что в словах того журналистишки что-то есть. Ущербный, по сути своей, подход – доверять расследование одной из заинтересованных сторон.

Комиссар пожал плечами:

– Я бы не придавал большого значения бреду «Комсток-пресс», – презрительно произнес он.

– Вы как будто не понимаете, что нам следует проявить осторожность и не лить воду на мельницу этого бреда, как вы его называете. И вообще я настаиваю, чтобы Литлтона отстранили от работы до тех пор, пока убийство Комстока не будет раскрыто.

Немного помолчав, комиссар кивнул. В конце концов, большого вреда от этого не будет. Тогда Литлтон не наломает еще больше дров. Пока он не слишком – или даже слишком – отличился. Подчиненные справятся без его руководства.

– Прекрасно. Тогда вопрос решен, – продолжил сэр Филипп. – Теперь, думаю, можно сделать следующий шаг. Комсток и его приспешники уже объявили, что полиция неумела и недееспособна, и эксперты со стороны, если получат нужные средства, способны преуспеть там, где потерпели неудачу полицейские. Теперь сам Комсток стал жертвой убийства. Мне кажется, иронией судьбы будет пустить в ход его же принципы. Пусть преступника разыскивают независимые люди.

– Я распоряжусь, чтобы представителям «Пресс» была дана та информация о ходе расследования, какая будет сочтена уместной, – ответил комиссар.

Сэр Филипп покачал головой.

– Нет, Хэмптон. В данном случае общественность должна знать, что полиция ничего не скрывает. Кампания Комстока нанесла более серьезный урон, чем вы готовы признать. Мои инструкции таковы. Ваше ведомство самоустранится. Проследите, чтобы на дознании не пошло дальше установления личности, а вердикт был вынесен sine die[4]. Вместо ваших людей привлекут экспертов со стороны, им будет предоставлена вся информация, какая имеется в вашем распоряжении, и даны сорок восемь часов, чтобы представить свои умозаключения. Не должно остаться ни тени сомнения, что полиция пыталась что-то утаить. Это единственный способ восстановить ее репутацию, уже скомпрометированную поступками Литлтона.

Пораженный такой речью комиссар собрался с духом, чтобы возразить, однако сэр Филипп не дал ему и рта открыть.

– Нет, Хэмптон, это мое последнее слово, – произнес он. – Сегодня я стал свидетелем того, насколько откровенны бывают представители вашего ведомства. Если у общественности сложится впечатление, будто полиция способна укрывать подозреваемых из-за занимаемого ими положения, последствия будут катастрофическими. Я был бы рад, если бы вы позаботились, чтобы мои распоряжения выполнили без промедления. И вот список экспертов, с которыми я предлагаю немедленно связаться.

Комиссар взял список, надеясь найти в нем повод для дальнейших протестов, но вместо этого уставился на аккуратное расписание и особенно на последнюю фразу:

9.00 Комсток завтракает.

11.35 (по словам) К. беседует с архиепископом.

11.50 или 11.55 Прибывает Хоуп-Фэрвезер.

Около 12.00 Прибывает Литлтон. Хоуп-Фэрвезер в приемной.

12.00 Миллс в конторе. Литлтон в гостиной. Комсток и архиепископ спорят.

12.22 Миллс возвращается в контору, все посетители отбыли.

13.05 Дворецкий вызывает Миллса из конторы.

13.07 Проинформирована полиция.

13.15 Прибывает Истон.

13.30 Отдел уголовной полиции извещен главным констеблем.

14.30 Министр внутренних дел берет дело в свои руки.

– Но… вы хотите сказать, сэр Филипп, что лично…

– Что? Ах нет, это не тот список. Это мои заметки. Вопрос поднимут в палате общин, знаете ли. Вот список, о котором я говорил. Если я его расширю, то дам вам знать через Андерсона. – И он забрал свое расписание.

Комиссар кивнул, понимая, что дальнейшее сопротивление бесполезно. Он увел Шоуфорда и Черчилля из кабинета и прихватил с собой в Скотленд-Ярд пистолет, который нашел суперинтендант Истон.

Литлтон еще не вернулся из Уитборо, но комиссар увидел, что его ожидает пространный отчет медэксперта. Прочитав его, он отметил себе главные моменты. Судмедэксперт сообщал, что, судя по внешнему виду и температуре тела, Комсток на момент осмотра – в 14.15 – был мертв от часа до двух. Следовательно, смерть наступила не позднее 13.15 («Много нам это дает!» – усмехнулся комиссар) и, вероятно, не ранее 12.15.

Судя по характеру раны, смерть была практически мгновенной. Причиной смерти явилось проникающее пулевое ранение в голову, пуля вошла через левый висок. Вокруг пулевого отверстия нет следов ожога или пороха.

Пуля вошла под небольшим углом. Иными словами, в черепе она была обнаружена чуть выше входного отверстия. Пулю извлекли, она оказалась малого калибра – насколько можно судить, 0,15 дюйма. Вследствие легкого сплющивания точный калибр определить невозможно. Однако у основания еще можно различить следы насечек.

Завернутая в папиросную бумагу и уложенная в таблеточницу пуля прилагалась к отчету. Развернув бумагу, комиссар внимательно рассмотрел ее. Наконечник сплющился, но основание сохраняло исходные размеры.

Вынув из кармана пистолет, комиссар вставил основание пули в дуло. Она подошла идеально.

Вступление к части II

Дорогой Джон Род!

Вы как никто умеете уловить намек! Завязка превосходна, со всеми узнаваемыми составляющими – за исключением нашего старого друга «тупого предмета», о котором мне следовало бы напомнить вам.

Тем не менее сам я нисколько не продвинулся, поскольку не представляю, какой должна быть развязка. Однако, как вы доказали, члены «Детективого клуба» всегда готовы прийти на выручку более слабым собратьям, поэтому я написал нашим друзьям, какова, по мнению их сыщиков, разгадка.

Кстати, мое прошлое письмо наводило на мысль, что заглавие придумал я, хотя на самом деле мне предложил его Артур Баркер, но автору, разумеется, не хочется воздавать должное издателю.

Всегда ваш,

Милуорд Кеннеди.

P.S. Я заметил, что допустил досадную оплошность. Случайно перепутал сыщиков. Я попросил у Дороти Л. Сэйерс точку зрения мистера Шерингема, а у Энтони Беркли – лорда Питера, воззвал к Хелен Симпсон о помощи миссис Брэдли и к Глэдис Митчелл – о содействии сэра Джона. Ну да не страшно, посмотрим, что получится.

Часть II

Глава 1

Хелен Симпсон

Дилемма миссис Брэдли

I

Миссис Брэдли была идеальной гостьей. Даже родня мужа, эти обидчивые, неуживчивые и привередливые хозяева, вечно упрашивающие вас остаться, бывали разочарованы, когда миссис Брэдли отказывалась, и резвились вокруг нее, как спущенные с поводка щенки, когда она уделяла им недельку летом. Впрочем, подобное сравнение едва ли было применимо к величавым кульбитам леди Селины Лестрендж, которая весила пятнадцать стоунов и редко перемещалась далеко, если ее не брали на буксир, душевное же воздействие визитов миссис Брэдли оно описывало как нельзя лучше. В данном случае миссис Брэдли подбросили приманку как садоводческую, так и психологическую.

«Право же, Адела, дорогая, мне надо посоветоваться с тобой о Салли. Она в каком-то нездоровом состоянии: не хочет выезжать, тайком встречается с крайне неподходящим молодым человеком и, как обнаружилось, берет в Лондонской библиотеке жуткие медицинские книжки. Конечно, я туда написала и положила конец этому безобразию. Она очень скверно обращается с милым Диком Парадайном, ты знала его отца. Сама я никакого влияния на нее не имею, но, думаю, девчонка ценит твое мнение. Бордюры у нас восхитительные, трудно даже поверить, что со всеми этими налогами нам, наверное, придется отпустить нескольких садовников, и в будущем году тут все зарастет. Поэтому приезжай…» – писала дошедшая до крайности (весьма недалекой) леди Селина, на что миссис Брэдли деловито отвечала:

«Охотно посмотрю на твой сад и приеду, если удобно, в следующий понедельник. Салли надо чем-то занять себя, а не за кого-то выйти».

Результатом переписки стало прибытие миссис Брэдли к чаю под древним вязом на лужайке Лестренджей, где она, зорким черным глазом высматривая ос, выслушивала стоны невестки.

– …ужасно ведет себя со всеми, кроме того противного молодого человека, и на целый день запирается у себя в комнате. Это плохо, и если это то, чего я страшусь… уже то плохо, что Фердинанд во всех газетах.

– Не говоря уже обо мне, – добавила, сверкнув глазами, миссис Брэдли.

– Дорогая, уж я-то знаю, что сама ты славы не ищешь. Но все вокруг просто помешались на преступлениях! Я считаю, что Фердинанду следовало бы подыскать для защиты кого-нибудь респектабельного.

Матушка этого знаменитого адвоката по уголовным делам издала громкий клекот, который подхватил попугай леди Селины, вынесенный погреться на июньском солнышке.

– Ха, ха, ха! – пронзительно прокомментировал попугай. – Поцелуй-ка нас, дай-ка нам каплюшку пива! Чмок!

За этим высказыванием последовал новый клекот миссис Брэдли, и в окне второго этажа мелькнула чья-то фигура. Острый глаз миссис Брэдли сразу заметил ее, как и странную черточку над губами – точно тонкие черные усики. «Карандаш» – определила ее она, в то время как клекот решительно отказывался от новой чашечки чаю.

– Восхитительно, но я сыта. Сад у тебя божественный. Я просто обязана прогуляться.

– Пойти с тобой? – Взгляд леди Селины ласкал клубнику, которой она уже съела две тарелки.

– Даже не думай! – возразила миссис Брэдли. – Ей-богу, я же больше семи лет тебя знаю.

– Я полагала, это правило этикета применимо к ворошенью угля в камине.

– И к садам тоже, – заявила миссис Брэдли, которая отвергала показ садов, поскольку любила одинокие прогулки. Ее возражения подкрепил и попугай, закричавший с гостеприимной сердечностью:

– Дай ей продохнуть, дай нам каплюшку пива! Привет, привет, она моя милашка!

И с таким поощрением миссис Брэдли отправилась на экскурсию, держась так, чтобы ее было видно из окон второго этажа, останавливаясь и рассматривая клумбы с почти профессиональной дотошностью. Она добралась до той части сада, где рододендроны, чей пик уже миновал, но с ветками, гнущимися от тяжелых соцветий, складывались в непроницаемую ширму, заслонившую ее от дома, когда услышала голос:

– Что вы делаете, тетя Адела, вынюхиваете?

– Я обнюхиваю, Салли, если это невзрачное слово означает любоваться садом твоей матери. – Она окинула внимательным взглядом стоявшую перед ней юную фигурку. – А как насчет тебя?

– Мама просила вас со мной поговорить?

– Да, – кивнула миссис Брэдли, – но мне незачем и не придется.

– О! – Салли на мгновение растерялась.

– Когда я слышу, что молодая девушка запирается у себя в комнате, зарывается в медицинские книги и отвергает поклонника, то не делаю вывод, что она собирается кого-то убить. Я предполагаю, что она сочиняет детективный роман.

Салли изумленно посмотрела на нее, а потом произнесла ругательство, от которого миссис Брэдли с отвращением сморщила носик.

– Проклятие! А мне так не хотелось, чтобы мама узнала!

– Поэтому ты запираешься у себя, никуда не ходишь, грубишь и всячески выводишь ее из себя?

– Никуда не хожу! А куда тут ходить? Вы даже не представляете, как здесь скучно!

– Скучно, когда под самым носом у вас этот лорд Комсток?

– Да он просто старая жаба. Только и делает, что гадости говорит. Тедди Миллс мне сказал… – Она осеклась. – Ну и что? Это уже не важно. Тедди все равно уходит от старого хрыча. Но он признался, что порой ему хочется придушить Комстока. Он пользуется деньгами как дубинкой, а прессой как отравляющим газом.

– Цитата из твоей книги, надо полагать? – спросила миссис Брэдли. – Или от мистера Эдварда Миллса?

– И что с того? – с невинным видом промолвила Салли. – И вообще, я решила, что забавно будет, если моим убийцей станет кто-то вроде лорда Комстока.

– Никогда не пользуйся жаргоном, которого не знаешь. Землевладельцы больше в твоем ключе, а вот журналистское арго – один из самых сложных языков.

– О, тут мне Тедди помогает.

– Гм! – Миссис Брэдли прочистила горло и подняла сухую желтую лапку, украшенную достойными восхищения, но желтоватыми бриллиантами. – Эдвард – запретный плод, Эдвард тебя заинтересовал. Работодатель у Эдварда противный. И мама ведет себя противно. Не прерывай меня. Комсток заставляет Эдварда работать с утра до ночи и вообще превращает его жизнь в ад. Тебе сложно встречаться с Эдвардом часто. Чья вина? Разумеется, работодателя. Следовательно, ты начинаешь сочинять роман, в котором мстишь работодателю на бумаге и не боясь наказания. Процесс называется сублимацией. Двести лет назад люди втыкали булавки в восковые фигурки ради той же цели.

Салли собиралась разозлиться, но смирилась, снизойдя до невольного восхищения.

– Хорошо у вас получилось, тетя Адела. Отличное детективное расследование.

– Все верно?

– Да. То есть Тедди ужасно красивый и многое умеет, однако старый хрыч держит его на коротком поводке. А мама навязывает мне Дики Парадайна.

– Хочешь, я поговорю с ней?

– Ох нет, пожалуйста, не надо! – поспешно воскликнула Салли. – Понимаете, денег не так много, и, разумеется, он очень молод. И я тоже.

Миссис Брэдли подумала о семнадцати годах Салли и сочла их удивительными в сочетании с таким весьма разумным настроем.

– Значит, речи о браке не заходило?

– Нет. Да и с чего бы? Зачем начинать с такой скуки? Брак – как холодное какао, питательно, но тошнотворно.

Последнюю ремарку миссис Брэдли заключила в кавычки и пометила «Эдвард Миллс, эскв.».

– Мне надо познакомиться с этим молодым человеком.

– Мама его сюда ни за что не пригласит. Она иногда бывает такая снобка. А ведь Тедди каждый день видится с министрами и всякими важными персонами. Он далеко пойдет.

– Понимаю. Честолюбив?

– О да, ужасно!

– И тем не менее уходит с места, где каждый день встречает важных персон?

Салли зарделась.

– Тедди очень чувствительный. Зачем ему оставаться там, где к нему относятся как к карманнику? Тетя Адела, поклянитесь, что ни словечка маме не скажете!

– Я подруга твоей матери, знаешь ли, – напомнила миссис Брэдли.

– Да, но вы играли не по правилам. Взяли и все у меня выведали… А это не только мой секрет, но и Тедди тоже. И вообще… он скоро уедет.

– Посмотрим, – произнесла миссис Брэдли и деловито продолжила: – Позволь хотя бы помочь тебе с книгой. Как далеко ты продвинулась?

– Только первые две главы.

– Труп, надо полагать, на полу в кабинете?

– Да. Застрелен. Много крови, – с энтузиазмом ответила Салли.

– И Комстоку конец, – величественно провозгласила миссис Брэдли, и ее поразительный голос превратил в поэзию даже такие бесцветные слова.

Другой голос, подрагивающий от возбуждения, раздался у нее за спниой:

– Для вас, мадам. Записка. Джентльмен ждет.

Миссис Брэдли принадлежала к своему поколению, поэтому не проявила ни малейших признаков раздражения или расстройства, но все-таки, вскрывая конверт, вздохнула:

– И кто же тут меня нашел?

Записка оказалась длинная, на двух страницах, и, дочитав до конца, миссис Брэдли покачала ею в руке, поджав губы. Наконец огорошила терпеливого дворецкого неожиданным вопросом:

– Сколько времени?

Оказалось, что шесть часов. Следующий ее вопрос был обращен к Салли.

– Как, по-твоему, деточка, запрет твоей мамы на молодых людей распространяется на помощника комиссара столичной полиции?

И она подала ей вторую страницу, которую Салли внимательно изучила.

В деревушке говорят, вы только что приехали. С вами можно повидаться? Простите, но дело безотлагательное, у меня, вероятно, неприятности, и мне нужно возвращаться в Лондон. А.Л.

– Какие же неприятности могут возникнуть у Алана Литлтона? – размышляла тем временем вслух миссис Брэдли.

Вопрос был риторическим, то есть не требующим ответа, но ответ на него поступил и из неожиданного источника.

– Прошу прощения, мадам, – произнес дворецкий, подрагивающий от сладчайшей, высшей человеческой радости первым сообщить новости. – Не может ли джентльмен подразумевать убийство лорда Комстока? Его нашли в кабинете, мадам. Застрелен. Я своими ушами слышал это от разносчика зеленщика. Убит выстрелом прямо в голову. Кровь… – Блеск в глазах дворецкого выдавал в нем любителя преступлений. – Кровь повсюду.

II

Мир более обычного несправедливо обошелся сегодня с леди Селиной. Только она в приятном оцепенении расположилась в шезлонге, выбраться из которого без посторонней помощи невозможно, а ее умиротворенный взор упокоился на пустом молочнике, как вдруг дочь обрушила на нее известие: в доме находится помощник комиссара полиции, а ее сосед, которого она игнорировала, хотя и презирала, убит несколько часов назад. Поначалу она отреагировала без спешки: воздействие второй части, не неприятной, лишь слегка затенялось первой, которая отдавала нездоровой сенсационностью. Но данный привкус, как зубчик чеснока умело положенный в блюдо, понемногу набрал силу, чтобы шокировать и пронизать все ее естество. Сосед встретил свой совершенно заслуженный конец? Это ерунда. А вот то, что под ее крышей находится полицейский… Это выводило из равновесия.

– Ну надо же, опять Адела! – воскликнула Селина и, помолчав, добавила: – Но я не могу предлагать ему остаться на ночь!

Дочь, которую волнующий оборот событий принудил к вежливости и такту, поспешила ободрить мать:

– Он только хотел поговорить с тетей Аделой. Он говорит, что, скорее всего, уже не полицейский.

– Тогда зачем он сюда явился?

– К тете Аделе, мама, я же тебе сказала. Приехал из-за убийства. Это очень важно. Ох, мамочка, только, пожалуйста, не изображай умирающую герцогиню!

Тем самым Салли тактично сумела отвлечь возмущенную маменьку от напряженной беседы в гостиной, за ходом которой могла только наблюдать через окно. Тетя Адела, шокирующе и дорого одетая в жакет и юбку оранжевого атласа, сидела прямая и безмятежная, как Будда, ее интерес выдавали только живые черные глаза. Смуглый худощавый мужчина жестикулировал стоя. На глазах у Салли он внезапно дернул правой рукой за мочку левого уха. И рассмеялся. А вот Салли даже не улыбнулась. Ведь так дергал себя за ухо Тедди, и от одной только мысли, что Тедди, чувствительный Тедди оказался замешан в такую историю, она похолодела. Когда Алан Литлтон вышел к своей машине, она поджидала его там.

– Мне хотелось спросить… Как вы думаете, могла бы я поговорить с мистером Миллсом?

Литлтон недоуменно посмотрел на нее:

– Он в Уинборо.

– В Уинборо? Почему?

– Его… – Тон полицейского чуть смягчился. – Думаю, его попросили дать показания. Но я не могу разглашать сведения. Я тут как частное лицо, понимаете? И мне нужно возвращаться в Лондон.

– Но что Тедди может об этом знать?

– Полиция должна опросить всех. Это не означает, что они думают, будто он в чем-то виноват. Извините, мне надо ехать.

Салли посмотрела, как опрятный синий автомобиль с вмятиной на бампере исчезает, разбрасывая гравий, за поворотом, и отдала должное мастерству помощника комиссара, ведь подъездная дорожка у них обманчивая. Но сам майор Алан Литлтон вызывал гораздо меньше восхищения. Он не пожелал разговаривать с ней. Передразнивал Тедди и смеялся. А к сухощавой смуглости у нее развилось отвращение после знакомства с кудрями и упитанной фигурой секретаря покойного лорда Комстока. Размышляя, она побрела назад в холл. «Попросили дать показания». Что бы это значило? Наткнувшись на тетю Аделу, она адресовала вопрос ей.

– Вероятно, его задержали по какому-то подозрению, – отозвалась пожилая леди.

Салли поежилась.

– Но чего же ты хочешь от местной полиции, деточка? Да и от кабинета министров тоже. Скудоумие, к сожалению, одним классом не ограничивается. Отстранили Алана потому, что он случайно там оказался! И задают совершенно не те вопросы, совершенно не тем людям. Это преступление не раскроешь, измеряя обгоревшие спички и таращась на часы. Это вовсе не спланированное преступление. А потому… – Миссис Брэдли вдруг игриво ткнула племянницу под ребра. – А потому это был не Тедди, так что смотри веселее.

– Конечно, это был не Тедди, – повторила Салли, а потом, когда душа потребовала подтверждения аргументами, спросила: – Почему не он?

– И ты еще хочешь сочинять детективы! Дом полон респектабельных, достопочтенных и преподобных персон, не говоря уже о прочих, о ком нам пока не известно, но которые, возможно, попадают в ту или другую категорию: кухарка, садовник, неизвестная леди в машине сэра Чарлза – о них ты, конечно, не слышала. Мимо дома запросто проезжают на велосипедах полицейские, а сам дом кишит посетителями. И личный секретарь, у которого на убийство есть двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, вдруг выбирает время, когда в доме столпотворение. Чушь! Тут налицо психологический взрыв. Пистолет, так сказать, лишь символ, физическое воплощение душевного состояния. Чьего? Вот тут-то нам самим придется задать пару вопросов.

III

Свое расследование миссис Брэдли начала тем же вечером за ужином. Далось ей это легко, поскольку, невзирая на измученные взгляды леди Селины, на все ее попытки перевести разговор на Женский институт и даваемое там через три недели представление водевиля «Бокс и Кокс», ей никак не удавалось сподвигнуть гостей говорить о чем-либо помимо смерти лорда Комстока. Он ни разу не был приглашен к ее столу (впрочем, и не пришел бы, хотя и знал до последнего пенни, какова цена репутации дочери маркиза, просто иначе представлял развлекательный вечер). Теперь, волею маленькой пули в виске, он завладел ее красным деревом и царил над отличными блюдами, свечами и безмятежными розами. Но подобное неуважение к желаниям хозяйки было вполне понятно, учитывая, что среди гостей оказался Причард, пастор Уинборо, чью машину помощник комиссара вроде бы видел виновато мчащейся прочь от дома лорда Комстока.

– Когда полицейские спрашивали меня по телефону, – говорил благоговейно внимающей аудитории каноник, – я, разумеется, заверил их, что автомобиль не покидал гаража. Сам я весь день провел в Лондоне, заседание проходило бурно, поскольку кое в чем воззрения наших епископов сегодня поразительно современные. На станцию я отправился пешком. И вечером пешком же вернулся. Но когда в половине восьмого спустился в гараж и, как обычно, отпер дверь…

– Висячий замок, каноник? – поинтересовалась миссис Брэдли.

– Да, да, самый обычный висячий замок. Так вот я вошел, и когда осмотрел машину, мне показалось, что все как обычно. Но я не взглянул на спидометр. Но… и это очень странное совпадение, просто рука провидения, если можно со всем почтением применять подобные слова к механизму… Как раз около вашей подъездной дорожки, леди Селина, мотор закашлял, и автомобиль остановился.

Возбужденные восклицания.

– О причине вы, вероятно, догадались раньше меня. Я опустил в бензобак складную карманную линейку, которую держу на такой случай. Пусто! В баке, насколько мне было известно, после возвращения вчера вечером из Мошампа, оставался еще галлон!

Новость будоражила и щекотала нервы, посыпались догадки. Однако миссис Брэдли, в своем темно-синем переливчатом платье, подобно ящерице, гадать не пыталась и своего мнения не высказывала. Казалось, она вот-вот окончательно всех разочарует, и пастор уже укоризненно поглядывал на нее, как на прихожанку, задремавшую на проповеди. Но когда подали утку, миссис Брэдли вдруг снова оказалась в центре внимания.

– Прощу прощения, мадам, – произнес возбужденно вознагражденный любитель преступлений, то есть дворецкий. – Сэр Фердинанд Лестрендж на проводе.

Оставив гудящий как улей стол, миссис Брэдли взяла трубку в холле.

– Алло, Фердинанд!

– Здравствуй, мама. Не хочешь поучаствовать в этой истории с Комстоком?

– Надеюсь, я все же человек, мой милый мальчик.

– Я разговаривал с комиссаром. Он намерен предоставить все сведения кое-каким избранным…

– Не газетчикам?

– Нет, нет, дилетантам, в том числе Уимзи. Я подумал, раз ты уже на месте…

– Разумеется. Очень тебе обязана, Фердинанд. Особенно если учесть, что, как я слышала, полиция ведет дело самым идиотским образом. Подумать только, отстранили Алана Литлтона!

– Он же там находился, сама знаешь. С похожим оружием. Что им еще оставалось?

– Так теперь пистолетов два?

– Кажется, они у местных полицейских. Ни на одном нет отпечатков. На том, из которого убили Комстока, вообще никаких.

– Милый мальчик, а ты не забегаешь вперед?

– Прошу прощения, на том, что нашли возле трупа. Пулю извлекли. Кстати, был произведен один выстрел, и пуля одна.

– Спасибо, милый. Люблю, когда факты излагаются кратко. Однако мне хотелось бы поговорить кое с кем. Я уже общалась с Аланом. Но есть еще двое несчастных, которых задержали…

– Я попрошу, чтобы из офиса комиссара позвонили и затребовали разрешение. Ты видела комстоковский «Горн» сегодня? Траурные рамки в дюйм толщиной, и в заголовке намек, дескать, его надо похоронить в Вестминстерском аббатстве.

– Думаю, эту честь следует приберечь для его убийцы. Очень тебе благодарна, милый мальчик. Доброй ночи.

IV

Утром возникли разногласия с леди Селиной.

– Я этого не потерплю, Адела! Ты достаточно взрослая…

– Шестьдесят четыре года, дорогая, – проскрежетала та.

– Я не позволю своей дочери расхаживать по полицейским судам.

– Папа заседал в суде. Он говорил, что там видишь разных людей. Почему мне нельзя с тетей Аделой?

– Я не позволю тебе опускаться до того, чтобы бегать за молодым человеком, которого я всегда отказывалась принимать в своем доме. На меня тебе, конечно, наплевать…

– Он ни в чем не виноват, и не знаю, как можно называть себя христианкой и бросать людей в беде, когда они нуждаются в помощи.

– Не кощунствуй, Салли. Если не можешь вести себя, как подобает, выйди из-за стола. Это твоя тетя виновата, она поощряет тебя. Нет, Адела, я не стану слушать, и как бы я ни радовалась твоему визиту, ты должна понять, что я не могу позволить, чтобы ты поощряла капризы и непослушание Салли.

В общем, леди Селина вышла из себя настолько (что случалось примерно раз в пять лет), чтобы подавить любые поползновения. Ничего нельзя было поделать. Миссис Брэдли оставалось лишь отказать в своей поддержке Салли, которая, без сомнения, восприняла это как невоспитанная девчонка, и через четверть часа одной уехать на автомобиле, оставив противные стороны зализывать раны. Она посетовала на бестактность родителей, когда, садясь в машину, увидела, как младшая воюющая сторона в старой юбке цвета палой листвы выскользнула в направлении дома Комстока, и понадеялась, что дитя не наделает глупостей.

Первичное разбирательство проходило в Уинборо, поскольку это был главный город графства, и местная тюрьма могла разместить узников любого ранга. Звонок из лондонского комиссариата ее упредил, и в одиннадцать часов ей наконец представили мистера Эдварда Кимберли Миллса.

Он быт выбрит, аккуратен и выглядел не столь отталкивающим, как опасалась миссис Брэдли, но его уже долго допрашивали, и с ней он поначалу повел себя нелюбезно.

– Обычно я не передаю подобных посланий, мистер Миллс, но моя племянница, Салли Лестрендж шлет вам привет.

Он немного успокоился.

– Правда? Она вам сказала…

– Немногое, – отозвалась миссис Брэдли, которая, отдав должное юношеским сантиментам, не собиралась давать мистеру Миллсу спуску. – Теперь вам, наверное, понятно, что я здесь, лишь чтобы помочь. Рискну предположить, что вас допрашивали столько раз, что вся история уже смешалась у вас в голове, но мне хотелось бы, чтобы вы проявили гибкость. Давайте сделаем несколько упражнений на расслабление. Например, как покойный лорд Комсток относится к служащим?

Вздрогнув, мистер Миллс пригладил пухлой рукой вьющиеся волосы и ответил:

– Грубо, по большей части.

– Ага! Даже фамильярно?

– Иногда. Но послушайте… я про то… только не подумайте, что Фаррент убил его.

– Фаррент? Это тот, с кем вас задержали? Нет, я ничего такого не имела в виду. У лорда Комстока возникали когда-нибудь периоды острой депрессии?

– Надо же, как вы догадались, – протянул с благоговением мистер Миллс. – С ним всегда то на небесах, то в аду. То чехвостил кого-то на чем свет стоит, то сидел, сгорбившись, с выражением жареной камбалы.

– Или как потерянный башмак, – тихо промолвила миссис Брэдли.

– Какая вы умная, что подметили. Конечно, он был гением, от таких ждешь подобного поведения. Но, честное слово, он, знаете ли, себя не убивал. – Глаза молодого человека тревожно блеснули. – То есть у него, конечно, была депрессия, но я готов присягнуть, что он этого не делал.

– Пожалуй, вы правы, – неохотно согласилась она. – Зачем убивать себя, если можно привлечь внимание к своей персоне любым другим способом? Люди с комплексом неполноценности всегда предпочитают заставлять страдать других.

– Комплексом неполноценности? Но он же был…

– Тираном? Да, знаю. Как и многие другие, вы неверно понимаете данный термин. Мужчины, сознающие свою неполноценность, всегда стараются навязать волю другим, поскольку знают, что за внешностью тиранов скрываются трусы или кретины. Очень редко им случается увидеть себя такими, каковы они в действительности, а тогда они впадают в депрессию. Я не хочу задавать вопросы вроде тех, какие задают полицейские, но вы должны извинить меня всего за один. Правда ли, что вас собирались уволить?

Мистер Миллс бросил на нее быстрый взгляд, но мордочка ящерицы собралась добрыми морщинками, а прекрасный нежный голос звучал убедительно.

– Ну, вроде того… но совершенно несправедливо. Я хочу сказать, он все неправильно понял.

– А как было бы правильно?

– Он считал, я не умею держать язык за зубами.

– Но ведь вы же умеете.

– Разумеется. Только я вот ведь о чем, надо чтобы и молчащий свою выгоду в молчании видел. Понимаете, мне предлагали пару раз продать сведения, так, разная мелкая рыбешка. Естественно, я все предложения отклонил. Но рассказал про них Комстоку, и я… ну, вроде как намекнул, что деньги мне бы не помешали. Просто намекнул! В конце-то концов, нужно и о будущем думать. Но вместо того, чтобы дать мне прибавку, он велел мне убираться, – объяснил разобиженный молодой человек. – Это произошло два дня назад. Как раз такое он сам всегда проворачивает, только ему это с рук сходит… сходило.

– Ясно.

Размышляя, миссис Брэдли смотрела на него немигающим взглядом ящерицы.

– Знаете ли, мистер Миллс, если позволите сделать замечание, вы, по-моему, не созданы для подобной карьеры. Требуется немало силы, наглости, самоуверенности и толстокожести, чтобы преуспеть на поприще шантажа.

– Да будет вам! – воскликнул молодой человек. – Я брани и дурных шуточек, ох, как натерпелся! Сколько было сил терпел. Вы тетушка Салли, и все такое, но…

– Тетушка Салли, – мягко повторила миссис Брэдли. – Вы ведь ни у кого денег не брали, верно, мистер Миллс? У разной мелкой рыбешки?

Мистер Миллс смотрел прямо перед собой и молчал.

– Потому что, если брали, – продолжила миссис Брэдли, словно размышляя вслух, – это снимает с вас подозрение в убийстве.

– Снимает? – эхом откликнулся молодой человек и откашлялся.

– Конечно. Комсток был курицей, несущей золотые яйца. Он строил планы, придумывал сенсационные кампании – так, кажется, звучит это мерзкое слово? – а мелкая рыбешка платила вам, чтобы узнать про них заранее. Вам была прямая выгода от того, чтобы Комсток жил и гнул свое, а пираньи про его планы заранее узнавали. Конечно же, вы скажете – (мистер Миллс по-рыбьи разинул рот), – что он уже все пронюхал и вас уволил. Но, полагаю, даже тогда вы не испытывали бы недостатка в информации. Всегда найдутся впечатлительные стенографистки, машинистки, а вы со своей на редкость привлекательной внешностью… Нет, нет, не обижайтесь на старуху.

Мистер Миллс покраснел и вздрогнул, словно миссис Брэдли воткнула ему под ребра два костлявых пальца.

– Поэтому, сами понимаете, вам лучше сознаться.

Мистер Эдвард Миллс помолчал, сглотнул и внезапно выдал просьбу:

– Послушайте, не говорите, пожалуйста, Салли, ладно? Я про машинистку. Ума не приложу, как вы выяснили, да и не было абсолютно ничего, только та девушка… Ну… сами понимаете, как оно бывает, – произнес мистер Миллс, отказываясь от надежды объясниться и полагаясь на интуицию миссис Брэдли. С тенью убийственной для женских сердец улыбки он пригладил курчавые волосы.

– Да, – кивнула она. – Психологически вы принадлежите к обширному виду, не стану утруждать вас специальными терминами. Но все его представители уподобляются своим соседям, с католиками молятся как католики, и при удачном стечении обстоятельств могут тысячу лет оставаться честными.

Махнув рукой на прощание, она направилась к двери.

– Но послушайте, – промолвил за ней мистер Миллс. – Я ни в чем не признаюсь. Я ни в чем не собираюсь признаваться…

– Ах вы, мой милый, добрый страус! – с раздражением откликнулась миссис Брэдли. – Прощайте!

V

Оба пистолета действительно были вверены попечению суперинтенданта Истона и предъявлены с терпимой и снисходительной улыбкой.

– Ага, – протянула миссис Брэдли, разглядывая оружие через лорнет, – американского производства, калибр 15.

– Верно, мэм, – произнес суперинтендант, удивленный ее техническими познаниями. – Ни на одном нет отпечатков пальцев.

– Разумеется, нет. Рукоятка шероховатая, а что до спускового крючка, то его спускают не кончиком пальца – каким бы палец ни был. Лично мне – с 38-м калибром, но он гораздо больше, – гораздо удобнее делать это средним пальцем, а указательным поддерживать ствол. Впрочем, не важно. Из которого был произведен выстрел?

Суперинтендант оглядел обе рукоятки и протянул ей пистолет, к которому был прилеплен красный ярлычок.

– Вот то самое оружие, полностью заряженное, одна пуля выпущена, гильза в патроннике, отпечатки пальцев стерты, а уж ствол-то… – Суперинтендант позволил себе подмигнуть, от подобной вольности миссис Брэдли чуть не подпрыгнула. – Ствол-то, что твой свисток, чистехонький.

– Когда вскрытие? – осведомилась она, пропустив последние слова мимо ушей. – И где сама пуля?

– Доктор как раз там. – Суперинтендант указал в сторону морга. – Помяни черта, как говорится.

На пороге появился аккуратный седой джентльмен, от которого пахло дезинфекцией.

– Кончено, суперинтендант! – возвестил он, бросив любопытный, но учтивый взгляд на миссис Брэдли, облаченную в переливчато-зеленый костюм, какой никак не ожидаешь увидеть в полицейском участке.

– Вот пуля, мэм, – весело сообщил суперинтендант, доставая из кармана деревянную коробочку. – Доктор Рэглен, верно, услышал, как мы о нем говорим. Разумеется, – он отодвинул крышечку и стал разглядывать сероватый фрагмент, – она мало что нам скажет, пока ее не поместят под микроскоп.

Пуля действительно была маленькая. Ее острие расплющилось и напоминало шляпку гриба, но достаточно свинца, так сказать, ножки грибка, сохранило свою первоначальную форму, чтобы были видны характерные отметины, которые каждый данный ствол оставляет на каждой выпущенной из него пуле.

– Да, – протянула миссис Брэдли. – Полагаю, нужно подождать исследования под микроскопом. Кто его будет проводить? Вы, доктор Рэглен?

– Боюсь, я не великий специалист. Видите ли, это ювелирная работа. Тут важна точность.

Взяв другой пистолет, миссис Брэдли заглянула в камеры патронника, потом в ствол.

– А это оружие, которое было у мистера Литлтона. Да. Разумеется, вы ведь сделаете тестовые выстрелы из обоих, а затем сравните отметины вот с этим? – Она указала на серый фрагмент.

– Обязательно, – кивнул суперинтендант. – И тогда мы определим, из какого она.

– Но не узнаете, кто стрелял, – мягко заметила миссис Брэдли. – Что ж, джентльмены, премного вам обязана. Доктор Рэглен, – вдруг спросила она, – не вы ли заведуете здесь сельской больницей?

– Да, я один из местных врачей.

– Тот полицейский, который попал в аварию, как он?

– Пока не пришел в себя. Его сбила машина, он получил тяжелые повреждения.

– Странно, что его сбил майор Литлтон, – произнес Истон. – Он всегда заботился о пешеходах. Даже размышлял, как снизить число автокатастроф! Нелепо, – добавил он. – Что констебль, что телега мартышек – судьбе все едино. Еще чем-то могу вам помочь, мэм?

– Сообщить мне результаты тестов. – Миссис Брэдли указала на пистолеты.

– Непременно. На что-нибудь еще посмотреть желаете?

– Только на одно. Точнее, на одну. На кухарку каноника.

VI

После этой беседы, на которой незачем долго останавливаться, миссис Брэдли вышла чуть раскрасневшись, но это была краска победы. Когда вечером доктор Притчард вернулся домой, кухарка заявила, что увольняется. Впрочем, событие не стало трагедией, как предполагала эта леди, поскольку пастор сам несколько месяцев собирался с духом, чтобы избавиться от нее. «Замуж выхожу» – таково было оправдание кухарки, и строились различные догадки, кто же покорил ее сердце. Но она держала рот на замке, как и умалчивала о факте, что ее суженый безработный автомеханик, живущий сейчас на пособие. Но все это выяснилось позднее. Свидетельством силы личности миссис Брэдли можно считать то, что после их разговора кухарка разразилась слезами, тогда как ни малейшая рябь не потревожила немигающей безмятежности ее ящероподобной гостьи.

Беседы с мистером Миллсом, суперинтендантом и кухаркой заняли два с половиной часа, и можно было предположить, что подобные сжатые и напряженные допросы истощат силы миссис Брэдли, но нет. Велев остановить машину у первого же киоска, она купила ворох газет: рупор мнений самого лорда Комстока вышел с толстой траурной рамкой, остальные газеты воздали дань памяти этого наименее оригинального из баронов-разбойников заголовками цвета черного дерева. Приводились интервью с высокоуважаемыми подозреваемыми. Помещались снимки: конкурирующая газета даже раздобыла фотографию покойного пэра в возрасте четырех лет (угрюмый, в бархатном костюмчике с короткими штанишками и кружевным воротничком, в локонах), восемнадцати лет (все еще угрюмый, а в подпись под фотографией вкралась прискорбная ошибка наборщика, так что получилось «ДАЛЕКО ПАДЕТ»). Миссис Брэдли прочитала все, одной рукой держа листы, а другой наводя лорнет. Несколько раз просмотрела некрологи, написанные архиепископом и сэром Чарлзом Фэрвезером.

«Его трагическая смерть стала для меня ужасным потрясением, – заявлял архиепископ, – еще и потому, что я давно знал покойного лорда Комстока и даже виделся с ним незадолго до того, как происшествие лишило британскую журналистику…» Миссис Брэдли вообразила, как архиепископ тут помедлил, бормоча: «О мертвых либо хорошо, либо ничего», и вывернулся ни к чему не обязывающим оборотом «человека, полного жизненных сил. Наше давнее общение не всегда было гладким, случались и недопонимания. Недавняя кампания лорда Комстока принесла мне немало боли, и я постарался оградить его от поступков, которые считал несообразными с его строго церковным воспитанием. Смерть, так скоро последовавшая за нашей беседой, стала для меня ужасным потрясением. Трудно переоценить влияние, которое в последние годы лорд Комсток оказывал на британскую журналистику. Прошло более четверти века с тех пор, как он мальчиком был вверен под мою опеку, и я сразу скажу, что он считал меня своим истинным другом, тем, кто не постесняется напомнить ему о тех христианских принципах, от которых он, по моему глубокому убеждению, невзирая на недавние заблуждения, в глубине души не отходил никогда. Англия будет оплакивать своего сына».

– Ну надо же, – задумчиво протянула миссис Брэдли, – одно и то же три раза подряд. Посмотрим, что заявит сэр Чарлз.

Сэр Чарлз, отчаявшись найти хотя бы одно доброе слово тому, кем являлся лорд Комсток, перешел к панегирику тому, кем он мог бы стать.

– Старался как истинный джентльмен, – вынесла вердикт миссис Брэдли, – учитывая, что Комсток, скорее всего, шантажировал его.

Сжатые фразы парламентского парторганизатора она прочитала особо внимательно.

«Имел здравые взгляды во многих областях политики и по проблемам Британской империи. Нельзя отрицать, что он был человеком огромной энергии. Его патриотизм остается вне сомнений. Едва ли можно оценить потенциальное влияние лорда Комстока на правое дело».

Тем самым сэр Чарлз в традициях частных школ воздерживался от удара по павшему и, без сомнения, подобно архиепископу, бормотал всю ту же латинскую поговорку. Однако был немногословен: если пытаться придерживаться правды и говорить о таком, как Комсток, только хорошее, честному человеку мало что найдется сказать.

Имелась фотография мистера Миллса, сделанная в Кембридже, на которой он смотрелся чересчур здоровым, веселым и кудрявым – и все это запечатлели камеры, вкупе со странной уклончивостью, какую приобретает лицо, когда слишком маленькие глазки посажены широко. При взгляде на подобную фотографию испуг и смятение леди Селины при мысли, что этот человек окажется под ее кровом, становились легко объяснимы. Миссис Брэдли любила племянницу и так же, как леди Селина, от всей души сожалела бы о таком новом члене семьи. Однако семье, если проявит здравый смысл, никакая опасность не грозит, и она объяснила это за вторым завтраком измученной матери, чей единственный цыпленок не вернулся за пропитанием.

– Моя дорогая Селина, между этими двумя нет ничего такого, из-за чего тебе следовало бы беспокоиться.

– Но… – Хозяйка дома откинулась на спинку стула, взглядом знатока осмотрела блюда и положила себе еды тактично, но обильно. – Но, Адела, они же встречались!

– Конечно, встречались! Ты чинила им препоны. А препятствия существуют для того, чтобы преодолевать их. Если бы ты только потрудилась воздвигнуть их на пути Парадайна, они уже были бы помолвлены.

– Но что мне оставалось делать? Не могла же я приглашать сюда этого ужасного человека! Я его видела… один раз. – Леди Селина содрогнулась. – Нет, нет, Адела.

Миссис Брэдли осталась совершенно спокойна.

– Тогда и мальчишку Парадайнов не пускай. Откажи ему от дома.

– А как? Под каким предлогом?

– Можешь сказать… – размышляла вслух с озорной улыбкой миссис Брэдли, – можешь сказать, что, на твой взгляд, Салли слишком часто с ним видится.

– Милая Адела! – Леди Селина со вздохом положила себе еще зеленого горошка. – С твоих слов все выходит просто.

– Разве? – Голос миссис Брэдли посерьезнел. – Если бы так.

VII

Но после полудня, около трех часов, когда леди Селина отдыхала, в дверь миссис Брэдли тихонько постучали. (Она тоже «отдыхала» после ланча; она ведь знала, что гостья, которая не отдыхает и не пишет письма, слишком тяжкое бремя для хозяйки дома.) На ее «войдите» дверь приоткрылась и показалось озорное личико Салли Лестрендж.

– Ну, милое дитя, – произнесла миссис Брэдли, которая расхаживала по самой большой в доме гостевой комнате, облаченная в роскошный китайский халат с драконами. Из пышных рукавов выглядывало темное дуло пистолета. – Полагаю, ты знаешь, что твоя мама совершенно вне себя?

– Что вы делаете? – воскликнула Салли, заметив пистолет.

– Ах это?! Проверяла одну версию. К сожалению, совершенно несостоятельную. Где ты была? – Она убрала маленькое оружие в кожаную кобуру. – Нехорошо, знаешь ли, не являться к столу, не предупредив заранее.

– Я проводила расследование.

– Неужели? И что ты выяснила?

– Много чего. Я поговорила со слугами и с полицейскими. Садовник Комстока, Бриггс, – дядя нашего шофера. Понимаю, что звучит как детская считалочка. Но это так. Знаете, что он говорит? Он уверен, что там проходила женщина.

– Где там?

– Это было к северу от… в общем, туда, куда выходят окна кабинета. И я не верю ему, когда он утверждает, будто помнит, как она вернулась. Знаете, что она, на мой взгляд, сделала? Выстрелила в лорда Комстока. Он ведь лицом к окну сидел, так? А потом юркнула за выступ стены. У конторы окна нет, я специально проверила. Так вот, она ждала там и услышала, как из окна выпрыгнул еще кто-то, – майор Литлтон чудовищно газон испортил, – а после спокойно вышла из укрытия, когда все машины уехали.

Салли набросала примерный план лучшей гостевой ручкой на неприкосновенной гостевой бумаге.

– Ну, правда, посмотрите, тетя Адела. Все логично. Вот это самое место. Никто бы ее там не увидел и не пошел бы вокруг дома с той стороны.

– А садовник?

– Зачем ему?

– Чтобы попасть в огород.

– Если он не отнес овощи в кухню до двенадцати, ему должно быть стыдно, – заметила Салли, – и кухарка голову бы с него сняла. И вообще я у нее спросила. Оказывается, лорд Комсток любит, когда зеленый горошек совсем молодой, а лущить его сущая мука, поэтому все необходимое ей еще до одиннадцати часов принесли.

Миссис Брэдли захлопала в маленькие желтые ладошки:

– Великолепно, Салли! Не пропущено ничего, кроме самого важного.

– Я пропустила?! Часами там вынюхивала, носом землю, так сказать, рыла!

– Только мотив.

– Ах да, мотив! – воскликнула она. – Но когда установишь, как совершено преступление, мотив всегда можно придумать позднее.

Миссис Брэдли рассмеялась – обычным своим пронзительным птичьим клекотом.

– В романах это сходит с рук, деточка, но в реальной жизни расследование проводится по-другому.

– Все равно это была женщина!

– Откуда ты знаешь? Только, пожалуйста, не говори, что нашла обязательный в таких случаях клочок ткани на стене сада.

– Нет, я заметила отпечатки каблуков. На траве под окном кабинета, как раз там, где человек встал бы, чтобы заглянуть внутрь. Она, наверное, была высокая. Подоконник в пяти с половиной футах от земли. Я замерила. – Салли с гордостью предъявила маленькую потрепанную портновскую ленту.

– Могу я спросить, как тебе позволили собрать столько информации?

– Я многих в округе знаю, – невинно ответила Салли, – и практически всех полицейских. Я не слишком хорошо управляюсь с машиной, нашей колымаге нужно полмили, чтобы повернуть, поэтому меня вечно штрафуют. Или предостерегают и записывают мой номер. Там теперь на посту Уолтер Бортуик, а он помолвлен с одной нашей горничной. Он тоже считает, что это была женщина.

– Ты поделилась с ним своими подозрениями?

– Я подумала, что неплохо подбросить ему версию, над которой можно поразмышлять. Одной мысли Уолтеру надолго хватает. Правда, мы с ним не поняли, как она уехала.

– Или как у нее оказался пистолет, идентичный тому, что нашли на столе, – немного укоризненно добавила миссис Брэдли.

Салли, веселая до дерзости, бурно расследующая наугад и еще более бурно спорящая, была совсем иной, изменившейся к лучшему. Миссис Брэдли не понравился вчерашний угрюмый подросток – с загубленной любовью и желанием уединиться. Удивительным было и то, что девушка пока не поинтересовалась мистером Миллсом, удивительно и утешительно – с точки зрения семьи.

– Откуда вы знаете, что это был один из тех пистолетов? – с вызовом спросила Салли. – Наверное, полиция вам так сказала, они все воспринимают поверхностно. Готова поспорить, тетя Адела, что это был совершенно другой, третий пистолет.

– Два одинаковых – совпадение. Три одинаковых – из области невероятного. Я видела пулю, она необычная, и она была, несомненно, 15-го калибра. Ищи мотив, деточка. А остальное: пули, отпечатки ног – все крутится вокруг мотива. Не отвлекайся на всякие там отпечатки пальцев и папилярные линии, старайся следовать за линиями и завитками мыслей. – Миссис Брэдли рассеянно подобрала пистолет в кожаной кобуре. – Однако ты отлично поработала. Спасибо, деточка.

Салли легким шагом направилась к двери, но на пороге обернулась и произнесла:

– Полкроны против шести пенсов на ту пулю, а, тетя Адела?

– Ладно, – кивнула миссис Брэдли. – Так камень падает на дно колодца. – И снова провела пальцами по пистолету, когда дверь закрылась.

VIII

На следующее утро после тропического завтрака из фруктов и кофе – впечатление усиливали крики попугая: «Дай ей стаканчик пива! Глянь-ка, как она опрокинет! Привет! Чмок!» – миссис Брэдли вызвали к телефону.

– Сделаете для меня кое-что? – раздался голос Алана Литлтона. – Наверное, мне следовало сначала спросить, как поживаете?

– Отлично поживаю. Но нисколько не продвинулась. Что вам нужно?

– Беспокоюсь из-за того бедолаги-полицейского, которого сбил на дороге.

– Вы хотите, чтобы я поехала и справилась о его самочувствии?

– Как раз об этом я и хотел попросить. И еще вот что… Узнайте, как там у его семьи с деньгами, ладно? Он-то возьмет со страховки и так далее, но это все отойдет больнице. Деревенские больницы разоряются от того, сколько к ним людей после аварий привозят, а те не платят. Просто расспросите, если сможете, как там обстоят дела, и предложите помочь его жене. У меня душа не на месте.

– Почему бы вам не приехать сюда, Алан, и самому это не сделать? Мы могли бы и еще кое-что обсудить.

– Едва ли будет хорошим тоном, а? Считается ведь, что я приложил руку к случившемуся. Мне намекнули, что лучше оставаться там, где око закона может видеть меня, если пожелает. Никаких загородных вылазок.

– Из-за пистолета?

– И из-за личной вражды, и удобной возможности, и полдюжины других вещей… Что это вы?

Миссис Брэдли, в духе другого видного сыщика, сэра Джона Сомареса, бормотала себе под нос цитату из Шекспира, мол, удачный случай – вот истинный виновник во всех делах преступных. Майор Литлтон, о которого вечно тупились булавочные уколы цитат, если, конечно, они не были взяты из армейского или полицейского устава, откликнулся без почтения, с каким люди более образованные относятся к подобным пустым банальностям:

– Разумеется, если человека нет на месте, его и сцапать нельзя.

– Сегодня же утром займусь, – пообещала миссис Брэдли. – А теперь послушайте меня, Алан. Откуда вы звоните? Из собственной квартиры? Вы ведь говорите по-немецки? Отлично.

И с сильным английским акцентом миссис Брэдли выпустила очередь вопросов на этом языке, на котором сэр Чарлз Хоуп-Фэрвезер фигурировал как die Peitsche, или «кнут». Была ли женщина в автомобиле этого die Peitsche? Как она выглядела? Какой у нее рост? Ответы поступали с задержкой. Перед тем как войти в дом, он видел какую-то женщину в машине. Где стоял автомобиль? На подъездной дорожке. Он счел, что в ней сидит женщина. Во всяком случае, видел красную шляпу.

– Вы заметили красную шляпу в машине, за которой потом погнались?

– Автомобиль был крытый, шторка сзади опущена.

– Водитель там был?

– Нет.

– Так чьего же шофера вы видели позднее?

– Комстока.

– Он дал вам номер машины, так?

– Да. Неверный.

– Алан, это весьма любопытно.

– Выставил меня полным идиотом, если это вы называете любопытным.

– Он не был знаком с кухаркой каноника?

– Не довелось спросить. Там имела место внезапная смерть, авария или нечто подобное, прежде чем я до него добрался.

– Ну же, мой милый мальчик, не злитесь, что я задаю вам вопрос, а вы не знаете ответа. – От расстройства миссис Брэдли снова перешла на английский. – Я сама выясню и сообщу вам.

– Спасибо, – усмехнулся он, – в моей жизни мелькнет лучик света, если я буду точно знать, что тот дурень набитый…

– Алан, Алан!

– …был знаком с кухаркой каноника.

– Вы не в духе, мой мальчик, – спокойно заметила миссис Брэдли. – Думаю, вам лучше положить трубку. Держите меня в курсе, Алан.

– Хорошо. Повидайте за меня констебля.

– Обязательно, – заверила миссис Брэдли.

Салли повезла ее в той машине, которая явилась поводом для знакомства столь многих местных полицейских с деревенской больницей, где приятная старшая сестра рассказала им новости. Сильное сотрясение мозга, но надежда есть. С ним жена.

– А можно мне поговорить с ней? – спросила миссис Брэдли тоном, способным выманить дракона из пещеры.

Старшая сестра подчинилась воле этой странно убедительной пожилой дамы в темно-синем платье и привела миссис Бартельми. Та посмотрела на них жалостно, словно спрашивая, что от нее могло понадобиться посетителям.

– Как поживаете? – произнесла миссис Брэдли. – Садитесь, пожалуйста. Какое тревожное для всех нас время! Вы должны беречь себя.

– Да, мэм.

Миссис Бартельми неловко присела на краешек стула. Миссис Брэдли иногда подавляла людей, поэтому Салли решила успокоить и разговорить бедняжку.

– Однажды ваш муж был очень добр ко мне, когда я забыла водительские права. И в другой раз, когда я въехала в стадо овец в рыночный день. То есть попала бы в неловкую ситуацию, если бы он все не исправил. Я рада, что ему лучше.

На глаза миссис Бартельми навернулись слезы, и она пробормотала, дескать, Альф всегда старался делать как лучше.

– Эта авария – отвратительное невезенье. Нам бы хотелось…

Салли взглянула на миссис Брэдли, но не успела старая дама среагировать на подсказку, как слова из миссис Бартельми хлынули потоком:

– Он всегда на улице, даже по ночам, всегда волнуется, как лучше поступить. Когда он пришел в себя сегодня утром, я была рядом, и знаете, что он сказал? Ни слова ни про меня, ни про детей, ни про то, где он. Ничего такого, чего ожидали бы. Альф открывает глаза, видит меня и говорит… Как на духу повторяю и на смертном одре буду повторять. Он сказал: «Энни, я ехал по своей стороне!» – И миссис Бартельми заплакала.

– Когда попал в аварию? Он это имел в виду? Ну же, милочка, миссис Бартельми, старшая сестра говорит, теперь вам незачем за него бояться, он вне опасности, а сейчас я попрошу ее дать вам нюхательной соли, чтобы вы снова смогли стать храброй и рассказать мне про себя и детишек.

Миссис Бартельми шмыгнула носом, вдохнула нюхательную соль, выслушала миссис Брэдли, от всего сердца пожала посетительницам руки и вернулась к своему Альфу.

А вот миссис Брэдли, задумавшись, вышла с Салли к машине.

– В какой стороне дом лорда Комстока? – внезапно поинтересовалась она.

– Мы мимо него по дороге проезжали.

Через двадцать минут езды на большой скорости они очутились у высокой красной стены.

– Вот тут. Мне поехать медленнее?

– Да, дорогая.

Они притормозили у ворот, чтобы миссис Брэдли могла выйти. У ворот стоял на посту высокий полицейский, который свирепо буравил глазами праздных зевак, явившихся поглазеть на место, где было совершено убийство. Миссис Брэдли ни к кому из них не обратилась и не предприняла попытки войти, зато Салли указывала на все детали с видом опытного экскурсовода.

– Вот тут подъездная дорожка, сами видите, как она петляет. По прямой до дома около ста пятидесяти ярдов. Вон там сэр Чарлз оставил свой автомобиль. Где майор Литлтон оставил свою машину, не видно, это за деревьями. Эркера кабинета отсюда тоже не видно. Тетя Адела, разве вам не хочется войти внутрь? Бортуик пропустит вас.

– У меня приказ, мисс, – произнес кряжистый полицейский, но в его голосе прозвучало сомнение.

– Большое спасибо, – дружелюбно ответила миссис Брэдли, – но мне и отсюда прекрасно видно.

– Ничегошеньки вам не видно. Те следы на газоне заметны, дождя-то не было…

Она повернулась к своей племяннице и ученице:

– Что я тебе говорила?

– Да, помню, – признала, ковыряя песок мыском туфли, Салли, – мотив и все прочее. Но ведь, правда, кажется глупым, забросить все остальное.

– Мы и не забросим, – мрачно возразила миссис Брэдли. – Давай осмотрим место аварии.

Они отошли на противоположную часть дороги, божий дар для праздных зевак у ворот. Дорога была мощеной, в пыли на ее поверхности не осталось следов шин, которые можно было бы идентифицировать. Салли раздобыла несколько деталей о происшедшем, пока разнюхивала тут вчера.

– Здесь было немного крови, – объяснила она, указывая на пятачок травы у обочины под стеной, – но, полагаю, ее уже убрали. Поэтому тут были мухи. – Она передернула плечами.

– В какую сторону направлялся наш добросовестный констебль? В Уинборо или из него?

– В Уинборо. Его смена заканчивалась. Если авария случилась здесь, он ехал не по той стороне.

– Значит, и Алан Литлтон тоже. Они оба двигались в одну сторону.

– Да, но… – Салли помолчала. Ей не хотелось защищать помощника комиссара, но она отстаивала собственные выводы. – Наверное, дело происходило так. Бартельми едет куда-то по середине дороги, майор Литлтон вылетает из-за угла, машина сбивает велосипед, Бартельми падает и ударяется головой, и вместе с велосипедом автомобиль тащит его за собой вон туда, к траве. – Салли указала на бурое пятно и повернулась в ожидании похвалы, но тетя, нисколько не воодушевленная ее рассказом, склонив голову, заинтересованно рассматривала изгородь.

– «Как в ваших краях остролист подрезают»? – пробормотала она.

Салли не читала Киплинга и не знала про «священное древо, которого ни один топор не коснется без приказа», но всю жизнь прожила за городом, а потому у нее был наготове возмущенный ответ:

– Конечно, нет. Только не в изгородях. Это к несчастью.

– Понятно, – кивнула миссис Брэдли, внимательно рассматривая крепкую ветку остролиста, которая была обломана на уровне изгороди. – Значит, в этих краях есть кто-то, нездешний скорее всего, не подверженный суевериям.

IX

Вопрос знакомства кухарки с шофером, давшим майору Литлтону неверный номер спешно уехавшей машины, вскоре разрешился. Произошло это окольным путем, под бессильное неодобрение леди Селины, которая хотя и считала своим долгом заботиться, чтобы ее обслуга посещала церковь и обращалась к врачам, возражала против того, что называла «вторжением в личную жизнь».

– Они тоже имеют право на дела сердечные, – говорила леди Селина, с дамской жадностью поглощая аспарагус. Она огляделась по сторонам, нет ли в столовой дворецкого. – Я не позволяю младшим горничным заводить поклонников, а Стратт и Молкин давно перешагнули этот возраст, и я никогда не наняла бы молодых лакеев, потому что от этого всегда жди беды. Однако считаю, что вмешиваться не следует.

– Моя дорогая Селина, – промолвила миссис Брэдли, – успокойся, пожалуйста. Я не собираюсь сыпать горстями песок в колеса домашнего хозяйства каноника Притчарда.

Она многозначительно взглянула на Салли. А Салли, эта опытная ищейка, любимица слуг, посвященная во все интрижки, кивнула. Намек был понят. Сегодня на повестке дня Салли будет шофер лорда Комстока.

Это явилось большим облегчением для миссис Брэдли, которая считала исцеление племянницы недостаточно полным, чтобы ее можно было допустить под кров, приютивший несправедливо обвиненного мистера Эдварда Миллса. Едва они остались вне пределов досягаемости леди Селины, она дала своей помощнице дополнительные распоряжения, доверив ей нарисовать план сада Комстока, подъездной дорожки и шоссе за ней. Вскоре она одна отправилась в Уинборо.

– Опять Миллс? – спросил суперинтендант. – Что ж, пожалуй, вы можете увидеть его. А потом у меня для вас будут новости.

Миссис Брэдли отказалась от привилегии встретиться с мистером Миллсом. Этот несчастный, как выяснилось, пытался сыпать разными невнятными угрозами, доставлял чересчур много хлопот, и по секрету суперинтендант признал, что не видит причин дольше задерживать его.

– Чтобы такой малый, как этот, постоял за себя перед грубияном вроде Комстока и застрелил его в упор? Да ни за что, – заявил Истон. – Знаете, что он сразу попросил? Послать за своим поверенным? Нет! Пузырьки бриолина и какие-то пилюли.

Миссис Брэдли согласилась, что мистер Миллс не слишком подходит на роль убийцы, и вернула разговор к данным вчера обещаниям.

– Какой же сюрприз вы мне приготовили, суперинтендант?

– Ага! Заинтересовались?

Подойдя к столу, он с большими предосторожностями открыл его и вернулся с плотным конвертом, в каких пересылают фотографии.

– Относительно тех пистолетов, – пояснил он.

– Ах, да. – Миссис Брэдли посерьезнела. – Тесты. Каковы результаты?

– Весьма странные, – ответил суперинтендант. – Такие, что все расследование с ног на голову ставят. – Вот посмотрите.

Он разложил перед ней – как сдачу в покере – пять фотографий. На двух красовалась расплющенная пуля, только под большим увеличением и с видимыми бороздками, оставленными стволом пистолета. Номера 3 и 4 были помечены: «Тестовые пули, выпущенные из оружия с красным ярлычком».

– Это самого Комстока? – уточнила миссис Брэдли.

– По словам Миллса, да. Но посмотрите на отметины. Если нужно, могу дать лупу.

Но, отмахнувшись от лупы, миссис Брэдли воспользовалась собственной лорнеткой. Две минуты она провела, склонившись над фотографиями расплющенной пули, еще две – над фотографией ствола с «красным ярлычком», потом положила обе на стол.

– Она была выпущена не из этого оружия.

– Верно. Теперь попробуйте вот этот.

«Вот этим» был пистолет, который имел при себе Алан Литлтон. Она взяла было фотографию и поднесла к ней лорнетку, но десять секунд спустя уронила их с удивленным восклицанием.

– Ну, каково? – усмехнулся Истон. – Так я и думал, что вас проймет. Меня проняло. Глазам своим сначала не поверил. Ни одной похожей отметины, ни малейшего сходства. Разве я вам не говорил, что против судьбы не пойдешь? Даже если умен, как телега мартышек с обгорелыми хвостами. И теперь, сами понимаете, мэм, нам надо искать третий пистолет. Нам работенки прибавилось, зато с майора Литлтона подозрения сняли, и я очень этому рад.

Миссис Брэдли все еще не отрывала взгляда от фотографий, постукивая по ним лорнеткой, а ее ясные глазки сделались тусклыми, как галька. При упоминании имени помощника комиссара она подняла голову.

– Что, что? Ах да, майор Литлтон. Очевидно, не из его пистолета, но определенно 15-го калибра. А каково тогда официальное объяснение стреляной гильзы в том пистолете, что лежал на столе?

– Мистер Миллс нам подсказал. Даже странно, что мы это проглядели. А так пришлось людей зря обвинять. В день убийства из того пистолета вообще не стреляли! Миллс говорит, что лорд Комсток иногда стрелял из него вечерами через окно по кроликам. Дворецкий подтверждает. Странное дело, однако. Только подранишь зверька, даже если попадешь – из такой-то игрушки…

– Лорд Комсток не чурался причинять страдания, – заметила миссис Брэдли. – И что, из этого пистолета стреляли вообще в другое время?

– Вот именно. Тогда он мог на следующий день протереть тряпицей ствол и не заметить гильзу. Эта модель гильзы не отщелкивает. И вот, пожалуйста, все мы – от министра внутренних дел до вашего покорного слуги – душу себе выматываем из-за пули, которая уже неделю в чьей-то норе лежит.

Суперинтендант рассмеялся при мысли о том, чем, по иронии судьбы, пришлось заниматься министру внутренних дел и прочим выдающимся личностям. Но миссис Брэдли даже не улыбнулась. Она побледнела, и на ее сморщенном личике словно бы появилось двадцать новых морщинок. Бросив быстрый взгляд на стоявшего рядом подчиненного, Истон раздобыл для нее стакан воды и преподнес с искренними сожалениями, что не может предложить чего покрепче. Вежливо отпив глоток, она поставила стакан, встала и с благодарностями попрощалась.

– Вот что я всегда говорю, – сказал после ухода миссис Брэдли своему подчиненному Истон, – за женщинами не угонишься, как ни старайся. Я видел, как одна женщина, которую судили за убийство, одолжила носовой платок надзирательнице, когда судья надевал свой головной убор, чтобы вынести приговор. Или взять хотя бы мою жену: сломай я завтра ногу, мне только самое лучшее подавай, а если я завтра вазу разобью, она голову с меня снимет. Сам черт их не разберет. Взять эту миссис Брэдли, она разумная женщина и знает, из какого конца пистолет стреляет, и майор Литлтон ей друг. Но вот увидишь, что произойдет!

– Какое облегчение, – выразил свое мнение подчиненный. – А то у меня уже поджилки затряслись.

– Лучше бы сказал, голова пошла кругом, – пробормотал его начальник. – Доживешь до моих лет, перестанешь искать причину чему-либо, что делает женщина. Давай-ка за работу приниматься.

X

После обеда, странно немногословного, но удивительно вкусного, миссис Брэдли в одиночестве удалилась в соседний лесок. Она отказалась от общества Салли и мягко отклонила предложение леди Селины поиграть в дьявольскую разновидность карточной игры под названием «Укуси хвост». Леди Селина дулась настолько, насколько позволяло приятное послевкусие отличного обеда: она не только потерпела неудачу в попытке пригласить на обед Дика Парадайна, но и была вынуждена выслушивать от золовки комплименты мистеру Миллсу в присутствии дочери. Превозносилось все: кудряшки мистера Миллса, его невиновность и преданность. Это оказалось даже чересчур для Салли, которая на пространные излияния о руках секретаря – пухлых и волосатых – натянуто ответила, мол, зато они у него сильные, и сменила тему. Каким-то образом мистер Миллс в заточении утратил часть своего очарования, как это бывает с животными. Леди Селине хватило мудрости понять разумность и действенность метода золовки. Но всегда саднит, когда сторонний человек преуспевает там, где на сухую почву падают упреки того, кто всех ближе и роднее мятежнице. А потому она не вмешивалась, однако у нее испортилось настроение, что не ускользнуло ни от ее дочери, ни от гостьи. Взгляд миссис Брэдли, отказавшейся от компании на прогулке, взывал о помощи сестре по сыску. Произнесенная вполголоса фраза, заглушенная звяканьем уносимого подноса с кофейными приборами, скрепила договор.

– Будь хорошей девочкой, пожалуйста!

Произошло чудо. Салли по собственной воле подошла к карточному столу и сама предложила себя на роль «кусателя хвоста», так что после неохотной, но снисходительной улыбки леди Селины миссис Брэдли вышла в сад. На руке у нее покачивалась вместительная сумка с рукоделием, из которой она в зеленом укрытии среди деревьев достала маленький пистолет (пусть и не такой маленький, какие попали в руки полиции), несколько пуль в медных гильзах и темную трубку глушителя. С ними она проделала различные манипуляции, выпуская пули в дюймовой толщины доску, какую для этой цели прислонила к дереву. Все ее движения были деловитыми, неспешными и уверенными, а кое-какие привели бы в замешательство стороннего наблюдателя. Ведь выстрелив трижды, она извлекала из сумки – бездонной, как у матери швейцарского семейства Робинсонов из известного романа, – маникюрные ножницы, режущую кромку которых заранее превратили в подобие ножовки. И этими ножницами, открыв пистолет, начала обрабатывать какую-то мелкую деталь, – вся работа заняла не более десяти секунд. Затем миссис Брэдли нагнулась и совершила еще кое-что необъяснимое с небольшим шомполом и горстью земли, потом снова зарядила и начала стрелять – с кажущейся беспечностью и крайней меткостью, – пока в доске не выстроились ровным рядком три отверстия, а сами пули не застряли в дереве. Миссис Брэдли убрала все принадлежности в свою внушительную сумку, прикрыла их мотками цветной шерсти и неспешным шагом вернулась в гостиную к тому времени, когда позолоченный купидон, украшавший каминную полку леди Селины, девять раз ударил в диск молоточком.

Мать с дочерью еще сидели за игрой. Они играли на фишки – желтые, красные и белые, которые скапливались в основном у локтя леди Селины. Сама она сияла.

– Не везет в картах, – утешила племянницу миссис Брэдли. – Надо будет рассказать мистеру Миллсу.

– Зато мне в детективном деле везет, – парировала, покраснев, Салли. – Как насчет полкроны?

– Ну, не знаю. – Голос у миссис Брэдли потускнел. – Возможно, ты должна мне шесть пенсов.

– Что? Его застрелили из другого оружия?

– Дайте ей воздуху, дайте пивка! Вот так так! Пиф-паф!

Пробудившийся от дремы на своей жердочке попугай отбил у Салли желание играть, а протесты матери относительно неприемлемости преступления в качестве предмета светской беседы – желание разговаривать. Миссис Брэдли вышла из комнаты и отправилась спать. Она завершила свое расследование.

XI

Из дневника миссис Брэдли

14 июня

Сенсация! Некто, чьи труды на благо общества невозможно переоценить, застрелил лорда Комстока в его собственном доме. Л.А., как ни странно, оказался на месте и изложил мне все в подробностях. (Далее следуют обстоятельства преступления, насколько они были известны на момент рассказа майора Литлтона.)

Нельзя в сущности винить кого-либо, за исключением архиепископа, которому следовало бы лучше воспитывать покойного К., пока тот находился у него на попечении.

15 июня

Все взбудоражены убийством. Фердинанд устроил так, чтобы мне дали возможность участвовать в расследовании. Храни боже этого мальчика! Чтобы убить двух зайцев разом, я поехала сегодня переговорить с Э. Миллсом, которого задержали по подозрению. Салли, наверное, с ума сходила от скуки, если хотя бы на минуту им заинтересовалась. Во всем, конечно, ее мать виновата. Он манил романтикой, хотя руки у него как мясной пудинг. Толика благоразумного поощрения сотворила бы чудеса.

М. невиновен. Он вне себя от страха, поскольку ведет двойную игру и боится, что это выплывет наружу, а тогда карьеры ему не видать. Огня в нем нет: ни оскорбления, ни даже запугивания искры из него не высекли. Неприятная личность. Его можно сбросить со счетов, даже по части Салли.

Видела оружие, а еще пулю, но только после исследования под микроскопом станет понятно, прояснит ли она ситуацию. Странно, что в барабане пустая гильза, а дуло чистое. Создается впечатление, будто кто-то собирался основательно почистить пистолет, но ему помешали. Ведь логично было бы сначала вынуть гильзу. Трудно догадаться, в чем дело.

Поговорила с кухаркой пастора. Рыжая, красивая и язвительная: такая придирками замучит порядочного человека до смерти и руки себе в кровь работой сотрет ради прощелыги. Призналась, что поехала прокатиться с одним таким на машине пастора, отсюда любопытное совпадение. (Был суд над одной француженкой, та заявила, что грабители, убившие ее мужа, были в костюмах хасидов, как в пьесе. Взломщики все отрицали, но описанные ею костюмы действительно тем самым вечером украли из еврейского театра. Длинная рука случая воистину бесконечна!) Показания водителя, путаница с номерами машин – скорее всего, чистой воды злокозненность. Шофер увидел автомобиль пастора на дороге и решил попугать развеселую парочку. Пусть Салли перепроверит.

По пути домой в автомобиле избавилась от еще двух подозреваемых. Сэр Чарлз Х.-Ф. никогда не выстрелил бы в сидящую жертву. (К., возможно, стоял, но морально аналогия все равно здравая.) Сэр Чарлз не знал бы, что делать с пистолетом. Его оружие – ружье на слонов, гаубица или кулаки. Возможно, если вывести его из себя, хлыст. Но чтобы нечто столь неспортивное, как пистолет… (А пуля была выпущена из пистолета.)

Архиепископ также вышел чистым и с незапятнанной репутацией, помимо пятнышка за вчерашний день. Прочитала его письмо в газету и пришла к выводу, что он не удовлетворился бы одним выстрелом, даже если хватило бы одного. Как все школьные учителя, он по натуре склонен к тавтологии. Не смог бы совладать с собой и начал бы повторяться. С многозарядным пистолетом еще получилось бы. Но пистолет, и только один выстрел – снимает с доски и эту фигуру. Своего рода облегчение. Даже думать не хочется, какой в противном случае разразился бы скандал.

Остаются дворецкий Фаррент, А.Л. (но маловероятно) и Неизвестное Лицо. Та леди с сэром Чарлзом?

Данную версию подкрепляет информация Салли. Женщина пряталась в углу позади окна. Трудность отхода. Подкупить садовника? Маловероятно. Итак, высокая женщина. Надо поразмышлять. Проблема в том, как женщина могла бы раздобыть подобное оружие. Вопрос: а если пуля выпущена ни из того, и ни из другого пистолета? (Не забыть, что Салли поставила на это полкроны против шести пенсов.)

А как пустую гильзу поместили в пистолет К., чтобы подстроить самоубийство? С такой уловкой убийцы я еще не сталкивалась. Наверное, ее начали проворачивать, но времени не хватило. Вокруг раны К. нет ожога и следов пороха. Второй выстрел (холостой), выпущенный с близкого расстояния из его собственного оружия, все испортил бы. (Шум выстрелов был вообще минимальным; фатального выстрела, вероятно, просто не услышали, или не поняли, что это за звук. Выстрел из пистолета – не падающий стул или удары кулака. Это короткий, резкий хлопок, как от спустившей шины.) Сделав выстрел, нападавший сомкнул бы на рукоятке еще теплые пальцы жертвы и был бы таков. По темпераменту К. подходит к типу самоубийцы, что еще более подкрепило бы иллюзию.

Возражение. Версия предполагает, что нападавший не знал, что пули из двух различных пистолетов можно идентифицировать. Следовательно, не эксперт, а значит, не А.Л. (Заметка на будущее: даже это возражение не применимо к дробовикам. На дроби отметин ствола не остается.)

16 июня

По просьбе А.Л. поехала к сбитому констеблю. Самого его не видела, но жена передала мне первую внятную фразу мужа после того, как он очнулся: «Энни, я был на своей стороне». Это относится к аварии? Изучила место столкновения. Кровь на противоположной стороне дороги, но, судя по сломанной ветке осторолиста в изгороди и прочим повреждениям, туда как будто упал тяжелый предмет. Может, велосипед? Но А.Л. утверждает, что полицейский двигался не по своей стороне. И все равно аварию объяснить трудно. Дорога просматривается с расстояния пятидесяти ярдов, и констебль достаточно далеко отъехал от ворот, направляясь в Уинборо, когда его сбили. Он должен был быть на виду, разве только отчаянно крутил педали по меньшей мере три секунды. Алан – опытный водитель. Всего лишь деталь, но тревожная. Он всегда заботится о подчиненных и строг к водителям, вызывающим подобные аварии.

Визит в полицию. Мне показали фотографии исходной пули и тестов. Отметины на пуле с трупа не совпадают ни с одним из двух пистолетов, находящихся в полиции. Возникла идея, но я должна проверить ее прежде, чем доверить даже бумаге. Испытала шок, и, боюсь, инспектор это заметил. Ужасающе! Весь день чувствовала себя больной.

17 июня

Вчера после обеда проверила свою версию, затем изучила все шесть пуль под часовой лупой, и у меня есть доказательство.

Следует предположить, что Алан Литлтон прошел через скрытую за книжным шкафом дверь сразу после ухода архиепископа. Не могу назвать точную причину ссоры, но К. прилагал все силы, чтобы лишить Алана работы и, как известно, был злым на язык. Наверное, Алан не собирался убивать его, но выстрел был преднамеренным, возможно, последовал в ответ на какой-то жест К., например, если К. достал собственный пистолет из ящика, где, по словам Миллса, всегда держал его. Алан Литлтон в огнестрельном оружии разбирается. Ему пришел в голову план с поддельным самоубийством (см. запись за 15 июня), и Алан наполовину привел его в исполнение, но ему помешали. Вопрос: сэр Чарлз пытался открыть дверь? Как в «Макбете»? «Нам страшен неуспех»? Алан выпрыгнул из окна кабинета, судя по следам, сильно отклонившись влево, и следы оказались – согласно плану Салли – под окном гостиной. Поначалу он рассуждал, вероятно, так:

«Я должен сделать вид, будто нашел Комстока мертвым, точнее, убитым, поскольку у меня не было времени для второго выстрела, который оставил бы следы на коже. Машина – мое оправдание исчезновения с места событий. Ведь в ней мог убегать убийца. Я должен был погнаться за ней».

Но, добравшись до собственного автомобиля, он понял, что дело обстоит сложнее:

«Если я нагоню эту машину, то должен буду остановить водителя. А тогда придется раскрыть, что Комсток мертв. Но если я уеду сейчас, то тело обнаружат не раньше чем через полчаса. Мне надо выиграть время. Нужно оправдание, почему я не догнал автомобиль».

Этим оправданием становится констебль, тихонько катящий себе на велосипеде. Алан Литлтон намеренно сбил его и сочинил историю: мол, он ехал не по той стороне, положившись на то, что (а) на мощеной дороге следов аварии не останется, (б) кровь будет на противоположной стороне дороги, куда он положил несчастного, (в) после сотрясения мозга у того останется лишь смутное воспоминание о случившемся. Тут, как ясно показывает история миссис Бартельми, он просчитался. Это станет опасным для него моментом, если расследование когда-нибудь выйдет на верный путь.

История про бензин тоже выдумка. Бак, как всегда, был полон, но ему нужно было оправдание для задержки, а потому Алан слил бензин в каком-нибудь уединенном месте. На протяжении всей истории он проявил способность импровизировать на ходу и изобретательность, не говоря уже о храбрости. Это уединенное место было, скорее всего, съездом с основной дороги, который Алан заметил по пути в больницу, резкий поворот, укрытый за высокой изгородью и деревьями. Полагаю, поиски вдоль канав там определенно выявят следы пролитого бензина – пожухшую траву или землю. Он свернул за изгородь, пока в машине лежал без сознания Бартельми, а ведь последний в любой момент мог очнуться. Сделать предстояло немало, и ему следовало поторапливаться. Надо было испортить изнутри ствол имевшегося у него пистолета, прежде чем передать полиции, которая непременно затребует его. Алан проделал это простым способом, который я лично испробовала – основательно исцарапав ствол песком или землей. Процесс занимает всего пять минут, с необходимостью удалить все следы земли и песчинки, вероятно, дольше. Наверное, он подпилил край спускового механизма, что можно сделать карманной пилкой или тонким шероховатым камешком. Это надежный способ изменить характеристики огнестрельного оружия, но он пришел бы в голову только человеку, обладающему обширными познаниями в баллистике. Покончив с этим, Алан приехал в больницу в то время, которое назвал.

Мои выводы ясны, но не могут быть доказаны. Убившую Комстока пулю выпустили из пистолета, характерные особенности которого были уничтожены. Но Алан Литлтон – человек исключительно порядочный и честный, и если обвинят невиновного, уверена, он заговорит. А до тех пор и я буду молчать и запишу, что, по моему убеждению, убийство не всегда может считаться преступлением. Хорошо, что покойного лорда К. нет в живых.

Какая ирония! После всех моих наставлений Салли у меня на руках реконструкция преступления со следами ног, пятнами крови и прочими обязательными составляющими детективного романа. Не хватает лишь мотива, докапываться до которого я не намереваюсь. Мне достаточно мысли, что, невзирая на пистолет в кармане А., преступление не было спланированным, и на все неожиданные повороты находился изобретательный выход. Не думаю, что убийство тяжким грузом ляжет на совесть А., но если умрет Бартельми, вина за эту смерть будет преследовать его до конца жизни. Как и беды, преступления никогда не ходят поодиночке.

Nota bene. Чтобы развеять подозрения и поощрить версию о третьем пистолете, надо бы заплатить Салли обещанные полкроны.

Глава 2

Глэдис Митчелл

Сэр Джон выходит на сцену

..Мы откроем наши души перед тобою[5].

Стой! Кто идет?

Друзья отечества.

Вассалы короля[6].

I

… С почтенным

Животиком, в котором каплуна

Отличного запрятал, со строгим взором,

С остриженной красиво бородой,

Исполненный мудрейших изречений

И аксиом новейших – роль свою

Играет он[7].

– Но люди приходят в этот театр не посмотреть пьесу, они приходят посмотреть на сэра Джона Сомареса. Попробуйте опровергнуть мои слова.

Елейный церковный голос, поставленный не хуже, чем у самого сэра Джона, внезапно стих. Собравшиеся за столом на сцене собственного театра сэра Джона затаили дыхание, но не успел тот или кто-либо еще заполнить пустоту, как провокатор продолжил – вкрадчиво, уверенно и со спокойной властностью, от которой плечи сэра Джона раздраженно дернулись, хотя с его лица не сходила доброжелательная улыбка хозяина застолья и мирянина.

– Походка сэра Джона, голос сэра Джона, манеры сэра Джона – вот ради чего приходят ваши зрители. Никому сегодня не нужна настоящая актерская игра. Настоящей актерской игры вообще не существует. Вы, сэр Джон, не актер, вы просто – и умно! – неизменный набор манер и гримас, к которому вы приобщили своего зрителя и за который он готов платить аплодисментами, лестью и деньгами.

– А что вы называете настоящей актерской игрой, дорогой мой Петтифер? – спросил, улыбаясь, сэр Джон, пока труппа застыла в ожидании – кто-то изумленно, кто-то с приятным возбуждением – какую еще ересь изречет затесавшийся среди них седой прелат.

Архиепископ Мидлендский освежился глотком воды, как оратор, считающий, что изрек нечто важное, и хочет, чтобы его мысль дошла до всех.

– Настоящей актерской игрой я называю воплощение на сцене характера. – Он промокнул губы снежно-белой салфеткой и на сей раз обратился ко всей труппе, поскольку, как бывший директор школы, всегда принимал как должное если не интерес, то внимание своей аудитории. – А под воплощением характера…

Бурнемутский собор, где он много лет служил, имел очень высокие потолки, и архиепископ приучил себя говорить медленно, елейно и чрезмерно точно проговаривая слова, что прекрасно подходило для акустики, но казалось занудным в повседневном общении.

– …я подразумеваю абсолютное изменение тембра естественного голоса актера и вживание им в совершенно иную личность. Актер должен прожить свою роль. Мы с мальчиками репетировали и ставили Шекспира, поэтому могу утверждать, что немного знаком с проблемой. Да, да, актеру следует проживать свою роль. Если исходить из данных стандартов этого типа актерской игры, то все это так же почило, как додо. Сегодня у нас нет актеров.

– Птица додо не просто почила, – заметил сэр Джон, и его плечи красноречиво выразили как порицание, так и скорбное приятие сего факта. – Она вымерла. Сейчас мы своих монстров – шкура, плавники, перья – предпочитаем чуть менее… монстрообразными. «С ног похож на человека, и плавники вроде рук!»[8] Боюсь, сегодня такое не в моде. Как и мистер Краммлз, достопамятный мистер Краммлз, если вернется на английскую сцену.

Сэр Джон, несколько утомившись, что ему твердят, мол, он не умеет играть и зрители приходят посмотреть не на его искусство, а на ужимки, выпил и поставил бокал на стол, но продолжал крутить тонкими пальцами тонкую ножку. Прелат же, в котором было слишком много от педагога, чтобы считаться идеальным гостем, возобновил наступление:

– Ах да, Краммлз! – И снисходительной улыбкой он сбросил Краммлза со счетов. – Но, дорогой мой, я говорил про актеров – не про фигляров. Так вот, я видел вашу игру несколько раз, даже много раз. И мне показалось, будто с вашими дарованиями, с вашими, скажем так, весьма значительными дарованиями…

На губах Мартеллы мелькнула тень заговорщицкой улыбки, когда она поймала взгляд мужа.

– …вы могли бы порвать с традицией, предписывающей звезде труппы быть своего рода портновским манекеном, которому, разумеется, полагается иногда перемена костюма, но он, по сути своей, всегда один и тот же.

Архиепископ снова отпил воды. Мужчина справа от Мартеллы громко произнес:

– А старый дуралей прав.

Сэр Джон улыбнулся, ведь сомневаться можно было в его манере игры, но не в обаянии.

– Нельзя разочаровывать зрителя.

Перед глазами у него возникла картина, столь же яркая, сколь мимолетная: преданная галерка ждет весь вечер под дождем премьеры, аплодирует до последнего мгновения, когда в ложах уже заворачиваются в меха и накидки, хлопает, когда он появляется на минуту между машиной и задним входом в театр. Ревностный швейцар всегда разделял галерочные толпы сэра Джона на два длинных хвоста, освобождая дорогу к служебному входу.

– Зрителю чересчур угождают, – сухо возразил архиепископ. – Это потакание самому себе, дорогой сэр Джон.

Сэр Джон, вынужденный в будний день выслушивать в собственном театре проповедь длиннее той, какую ему обычно приходилось сносить по воскресеньям в церкви, сделал вид, будто смирился. Приняв его мину за знак согласия, архиепископ продолжил:

– Боюсь, в наше время все потакают собственным желаниям. Прогуливаются, когда следовало бы идти быстрым шагом, тратят драгоценное время в праздности, когда труба зовет к труду и войне.

Сэр Джон, называвший себя лентяем, но испытывавший при этом странное сомнение, применим ли к нему подобный эпитет, небрежно пожал плечами, а актеры, хорошо знавшие своего сэра Джона и его талант избегать разглагольствований зануд и моралистов, удивленно переглянулись. Выискивающий характерные черты взгляд их главы оценивающе пробежался по архиепископу: напыщенный, самоуверенный человек, чья природная личность погребена под жировыми наслоениями директора школы и деятеля церкви в одном лице. Изначальный Уильям Ансельм Петтифер, решил сэр Джон, потерялся по меньшей мере два десятка лет назад. А на заключительную ремарку архиепископа он невозмутимо возразил:

– Значит, ваша традиция шагающих христовых воинов против моей прогуливающихся актеров. Однако цель у нас одна. Мы стремимся заловить неосторожного гражданина. Заставить прислушаться к чему-то, что сделает его лучше. – Сэр Джон улыбнулся. – Для вас – зов трубы. Для меня – тихий голосок.

– Да, да, суфлера, – усмехнулся архиепископ.

Сэр Джон рассмеялся. После остроты архиепископа разговор стал общим, но с решимостью и тактом, замешанным так умело, что никто не заметил, как это было проделано, сэр Джон вернул его в прежнее русло, и, отпустив пару банальностей, предложил:

– Вернемся к нашим баранам, мой дорогой Петтифер? Или лучше назвать их паствой?

– Конечно, конечно, – откликнулся довольный собой архиепископ. – Вы находите их интересными?

– Исключительно, – ответил сэр Джон, подняв голову, поймал взгляд Мартеллы. Уловив во взгляде мужа покаяние, она смирилась с тем, что разговор этот для него важен. «Достаточно важен, – говорил выразительный взгляд сэра Джона, – чтобы еще немного задержаться здесь».

– Исключительно? – приторно повторил архиепископ. Его пухлые губы, смакуя, словно пожевали слово. – Вот как?

– Вопрос в том, чего желает тот или иной зритель, – произнес сэр Джон.

Зрители самого сэра Джона желали того, что сэру Джону будет угодно им дать. Этот факт он проигнорировал. Он был не из тех мелких умов, кто боится противоречить себе.

– Вы исходите из того, что мы с вами оба актеры, – сказал архиепископ, показывая, что уловил суть, чем на мгновение удивил сэра Джона. – Мы оба.

– Да. У вас своя публика. Свои входы и выходы. Во время службы вы меняете облачение. Приучили свою паству к определенному Уильяму Ансельму Петтиферу, которого на самом деле не существует. Вы лишь вообразили его. Навязываете свое видение аудитории. Персонаж, которого вы изображаете, имеет определенные обороты речи. У него есть свои особые черточки, интонации, настроения… С какой елейностью он осеняет крестом, совершает коленопреклонения, выпевает ответы и произносит великолепные «реплики под занавес», отпуская грехи!

– Елейно, но искренне, – заметил архиепископ. – Вот в чем разница.

– Но и я тоже искренен, – объявил сэр Джон. – Признайте, что у вас есть зритель, и для него вы создали определенное представление о себе. А я, со своей стороны, призна`ю, что эта картинка искренняя. Но картина не всего человека, не обязательно архиепископа целиком. Дайте им другую точку зрения, хотя бы одну. Интересно, какова будет их реакция?

– Примените вопрос к себе. На мой взгляд, мы с вами не меньше, а больше то, что мы есть, когда… играем. О, я принимаю ваш довод, воздаю должное его убедительности. Мою преходящую власть я употребляю на добро. Вы – в этом театре, я – в своем соборе завладеваем сердцами и душами. Каждый на своей сцене, мы больше, чем просто люди. В отведенной нам сфере мы чуть меньше ангелов. За ее пределами вы, по крайней мере, такой же человек, как остальные.

– Верно, – откликнулся сэр Джон, не сомневаясь, что это только половина правды. Он-то, по крайней мере, не таков, как остальные. Марксистская доктрина о фундаментальном равенстве людей находилась на последнем месте в убеждениях сэра Джона Сомареса. И это было следствием не тщеславия, а непредвзятого осмысления как собственных способностей, так и своего мира.

– И за пределами собора вы считаете себя чуть меньше, чем человеком? – спросил он.

Архиепископ позволил себе улыбку. Он задержался с сокрушительным ответом, но промедлил лишние полсекунды, и тогда молодой Питер Уорли, актер на роли юношей в труппе сэра Джона, решив прийти на выручку своему шефу, ради которого сделал бы много больше, чем спасение от зануды, храбро поинтересовался воззрениями архиепископа на собачьи бега. Тот, намеревавшийся сообщить о них в утренней прессе и нисколько не погнушавшийся опробовать их на братьях своих меньших, благосклонно снизошел до набриолиненного юношеского очарования Питера и изложил их пространно и с завидной самоуверенностью.

Сэр Джон терпеливо ждал, а потом, вернув себе внимание главного гостя, произнес:

– Предположим, мой дорогой Петтифер, что сегодня утром вы убили Комстока, какова была бы реакция вашей паствы? Сочли бы вас героем дня? Защитником церкви в двадцатом столетии? Или неогеоргианским крестоносцем, избавившим мир от неверного пса?

Архиепископ смешался.

– А я, знаете ли, сегодня утром находился в доме Комстока, – сказал он.

– Мой дорогой архиепископ! Простите! Мне нет оправданий!

Расстройство сэра Джона было очевидно. Никто не догадался бы, что в дополнение к сведениям, которые он почерпнул из вечерних газет с их сенсационными заголовками, министр внутренних дел прислал ему папку со всеми подробностями, касающимися смерти лорда Комстока, дома, обслуги и посетителей, какие сумела раздобыть полиция.

Всплеснув пухлыми белыми руками, архиепископ заклинал его не расстраиваться, особенно в такой вечер со столь интересным и счастливым поводом.

Поводом была «последняя вечеря», или ужин, на сцене собственного театра сэра Джона – «Шеридана» – под конец семнадцатимесячного сезона. Сэр Джон, ни единого дня не отдыхавший все это время, пообещал себе по меньшей мере два месяца отпуска, за исключением неизбежных репетиций новой пьесы, которую собирался представить публике осенью. Пока же был июнь, и долгий сезон завершился. Ужину предшествовали обычные цветистые восхваления Мартелле и инженю, лавровый венок для сэра Джона, энтузиазм галерки и благодарственные речи. Ужин почти закончился, и в темном зале по ту сторону занавеса остались лишь призраки зрителей.

Часы в гримерной Мартеллы, куда она удалилась, как только гости начали уходить, показывали десять минут второго. По окончании долгого сезона Мартелла всегда чувствовала себя поблекшей и выдохшейся, а завтра им с Джонни надо присутствовать на празднике в саду какого-то пастора. «Абсурд, – мятежно думала Мартелла. – Джонни повел себя нелепо! И еще пригласил невыносимого старого дурака архиепископа к ужину!»

– Можно войти, Мартелла? – раздался голос ее мужа.

– Конечно. – Она открыла дверь.

Сэр Джон помог жене закутаться в шаль и повел провожать гостей. Какое-то время ушло на обмен любезностями, и вот наконец они остались одни.

– В чем дело, Джонни? – спросила Мартелла.

– Ни в чем. Но… Ты не возражаешь поехать домой одна? Я прямо сейчас не могу. Я не слишком задержусь.

Он знал, как жена устала, как близка к слезам, с нежностью сознавал, что именно она чувствует по окончании долгого сезона. Голос его звучал очень мягко.

Наблюдая, как исчезают за поворотом огни машины, сэр Джон заметил, что позади него стоит в тени крыльца архиепископ Мидлендский.

– А, это вы, Петтифер, – величественно обронил сэр Джон.

Архиепископу – насколько такое возможно для столь выдержанного человека – было явно не по себе.

– Приятная ночь, правда? – откликнулся он. – Такими жаркими ночами плохо спится, хотелось бы прогуляться после обеда… или в данном случае ужина. И я не поблагодарил вас за гостеприимство, друг мой. Прекрасный ужин, и для меня, разумеется, уникальный, совершенно уникальный. Да, тысяча благодарностей. Не пройтись ли нам немного?

– Конечно, – сказал сэр Джон со вздохом. Он-то думал, что они будут разговаривать сидя, а в таком случае он мог бы направлять беседу и сдержать данное Мартелле обещание. Но никогда не знаешь наперед, насколько затянется прогулка. – Ничего не обрадовало бы меня больше. Дело Комстока, разумеется?

Сэр Джон понимал, что к делу можно подступиться более тактичными способами, но время шло, а оно всегда драгоценно.

– Дело Комстока. – Архиепископ подстроился под шаг сэра Джона, когда тот двинулся по пустынной улице. – Весьма утомительно и неприятно. Ужасно, просто ужасно. Когда-то был моим учеником, знаете ли. Умненький малый с хорошими задатками. Как я говорил, я виделся с ним. Прямо перед его смертью.

Повисла тишина, нарушаемая лишь эхом шагов. Сэр Джон молчал. Через несколько минут архиепископ произнес:

– И потому… не поймите меня неверно, мой дорогой Сомарес… Все это глубоко расстраивает… так неловко.

– Именно, – кивнул сэр Джон.

– Я пообщался со всеми, кто мог бы иметь хоть какое-то отношение к трагедии, – продолжил архиепископ, – но пока не установят точное время смерти, а все так расплывчато, мое собственное положение, мягко говоря, неудовлетворительное. Настолько неудовлетворительное, что, если бы я не сознавал, что на меня тоже упала тень подозрения, то был бы весьма встревожен.

Снова возникла долгая пауза. Сэр Джон, прекрасно понимавший, к чему ведет такое вступление, жалел, что архиепископ не может сразу перейти к сути проблемы и отпустить его домой спать. Он свернул к Беркли-сквер, чтобы, когда разговор закончится, очутиться неподалеку от собственного дома и заслуженного отдыха.

– Кое-какие подробности вы слышали? – спросил архиепископ.

– Я читал вечерние газеты, – осторожно ответил сэр Джон, что было правдой, хотя и не всей. Однако и ее хватило.

– Интересно…

Его спутник кашлянул, не зная, как подступиться к вопросу, и они преодолели еще двести ярдов. «Великое преимущество площади, – размышлял сэр Джон, – в том, что можно ходить по ней кругами, упражняя тело и ум, но не слишком увеличивая расстояние между собой и входной дверью».

– Как я понимаю, иногда вы берете на себя небольшие расследования, – произнес архиепископ.

Сэр Джон немного помолчал, а потом заметил:

– Такие случаи редки. И мой интерес к ним всегда основан на интересе к… действующим лицам драмы.

– Конечно. Конеч…но. – От радости, что так удачно затронул тему, архиепископ прямо-таки замурлыкал. – И без сомнения, ваши интересы…

Сэр Джон насмешливо улыбнулся:

– На стороне правды и против закона толпы, против обвинений невинных.

– Друг мой, преступно и дальше удерживать вас от заслуженного отдыха, но я уверен, что могу на вас положиться. Положение обязывает, сами знаете! Любая информация, какую сумею вам предоставить… только попросите. Хотелось бы, чтобы я сам мог пролить свет на злополучную историю! Бедный Комсток! Такой многообещающий малый.

Сэр Джон остановился и спросил:

– И что, по-вашему, я могу сделать?

– Мой милый Джон!

Тон у архиепископа был великодушный. Почти королевский. Воздавая должное собрату по актерскому ремеслу, сэр Джон понимал: этот человек был таким же позером, как он сам, таким же тщеславным и эгоистичным.

– Всецело вверяю себя вам. Поверьте, я думаю не только о себе. Я пастырь душ. Привратник в доме Господнем. По этой самой причине я и поехал повидать бедного Комстока. Вам, конечно, известно, как он меня принял.

– И вы даже не предполагали заранее, каким будет прием? – поинтересовался сэр Джон.

– Друг мой, я не мог рисковать и, договариваясь о встрече, знал, что он меня не примет.

– Совесть не позволила?

– Отчасти. Когда-то я учил его. Средняя школа Блэкминстер.

Сегодня днем сэр Джон потратил драгоценные часы на выяснение всего, что возможно, о школе Блэкминстер. Набралось мало. Из Петтифера, видимо, получился успешный учитель и директор. Корпус военной подготовки, обязательный при любой частной школе, процветал. Результаты спортивных матчей не подтасовывались.

– Любопытно, какое воздействие оказала бы политика Комстока на общество? – задумчиво протянул сэр Джон. – Комсток-вероотступник… Каким влиянием он стал бы пользоваться?

Архиепископ пожал плечами:

– Он причинял вред не церкви, а своей душе.

– Вы же понимаете, что у вас имеется вполне мирской мотив для убийства?

– Естественно! Иначе осмелился бы я злоупотреблять вашим временем?

Они стояли под фонарем, ближайшем к входной двери сэра Джона. По свету в окнах он понял, что Мартелла еще ждет его. Архиепископ взмахнул пухлой белой рукой.

– Я знаю самое худшее, что можно знать, – сказал он.

Сэр Джон распознал реплику под занавес, а еще был раздражен, что его прервали, а потому дал занавесу упасть.

– Доброй ночи, – произнес он и направился в дом.

Мартелла уже давно отослала горничную к себе. Взяв жену за локоть, сэр Джон отвел ее в спальню.

– Ты ложись. Я скоро.

Она хотела запротестовать, но зная, что это бесполезно, сдалась. Приготовившись ко сну, сэр Джон удалился в кабинет.

Хорошо вышколенная в двойной роли жены и ведущей актрисы сэра Джона Сомареса, Мартелла пожала красивым плечиком, взглянула на пустую половину кровати, потом на часы, а после погасила свет. И снова его включила, чтобы немного почитать.

В кабинете сэр Джон хмурился, перечитывая письмо министра внутренних дел. На полу у стола лежал ворох газет. По первой полосе верхней из них тянулся заголовок жирными черными буквами:

УБИЙСТВО ЛОРДА КОМСТОКА!

СЕНСАЦИОННЫЕ ОТКРОВЕНИЯ.

Свернув письмо министра внутренних дел, сэр Джон с отвращением посмотрел на газеты. Встав, он преувеличенно зевнул, широко вытянул руки, так что величественный китайский дракон у него на плечах не менее величественно вытянулся и явил себя во всей своей ориентальной красе, уронил руки и приблизился к шкафу с граммофоном в углу. Крупнейшая граммофонная компания мира недавно убедила сэра Джона записать полдюжины самых знаменитых шекспировских монологов. Однако он выбрал и поставил не собственную запись. Резкий, звучный и властный голос решительно возвестил:

– И вот что я вам скажу. Я, Комсток. Наша цивилизация обречена. Обречена? Она мертва!

Сэр Джон выключил выступление лорда Комстока в Альберт-Холле по вопросу билля о воскресных увеселениях и аккуратно вернул пластинку в конверт. Потом закрыл граммофон и двинулся в спальню. Мартелла, опершись на белоснежную гору взбитых подушек, читала. Пижама сэра Джона, гордо названная в рекламе «павлиновой», в мягком свете переливалась во всей своей шелковистой красе, пока он снимал халат и ложился. Мартелла отложила книгу.

– Устал, Джонни?

– Я думал, ты устала.

– Расскажи, – попросила она, верно истолковав его желания.

Мартелла погасила свет. Матрас скрипнул, когда сэр Джон повернулся на бок.

– Комсток, – начал он. – Мерзавец. Сущий дьявол, как только таких земля носит?

– И тебя попросили выяснить, кто его убил?

– С чего бы мне это делать? – раздраженно отозвался сэр Джон. – Меня это не касается.

– Тогда не берись, – посоветовала жена. – Ты устал. Тебе нужен отпуск. Не имеет ни малейшего значения, кто это сделал. Если повесят не того человека, тебя это все равно не касается.

– Ты несносна, Мартелла, – не в первый раз за годы их брака заявил сэр Джон. – И у тебя дар провидицы. Как ты узнала?

– Спокойной ночи, Джонни. Надо бы тебе утром с ним повидаться.

Повисло молчание. Наконец сэр Джон тихо кашлянул.

– Ладно. Я не сплю, – пробормотала Мартелла.

– Когда мы завтра пойдем на праздник, не могла бы ты забрать хозяйку и увести ее куда-нибудь от меня подальше?

– Хорошо. А кто там будет, Джонни?

– Не знаю точно. Это выстрел наугад. «Отпущу хлеб свой по водам»[9], – величественно возвестил сэр Джон.

– Ты же понимаешь, что там, наверное, находилась кухарка. Не прыгай на матрасе, милый, это плохо для пружин.

– Сорок восемь часов! – трагически воскликнул сэр Джон.

– Ну, кухарку я могла бы разыскать. А еще, возможно, у садовника есть жена. Помнишь, у того, который видел загадочную леди?

– Откуда такие подробности?

– Они во всех вечерних газетах, дорогой, – невинно откликнулась Мартелла. – Ты должен оставить мне на завтрашнее утро «Роллс-ройс». Думаю, кухарку надо привезти на праздник, вход туда будет по билетам. У священников всегда так.

– Я мог бы поехать и поговорить с женой садовника в Хорсли-лодж. От дома пастора в Уинборо это всего восемь минут на машине. Но если это сделал Литлтон…

– Алан Литлтон? Он не мог! – В голосе Мартеллы звучала абсолютная уверенность. – Я его давно знаю.

– Непробиваемое доказательство, – пробормотал ее муж.

– Не говори гадостей, Джонни. Иногда мне кажется, что ты циник. Алан просто не мог такого совершить.

– Исходя из темперамента… – пробормотал сэр Джон. Глаза у него начали закрываться, невзирая на все его потуги не заснуть и сохранять ясную голову. – Алан самый вероятный кандидат на эту роль.

– Нет, – возразила Мартелла, – я в это не верю.

II

Он укрощен уж и теперь; затем —

Возможно, что его низложат[10].

Сауна помогала сэру Джону не только поддерживать форму, но и позволяла уединиться ранним утром, чтобы обдумать проблемы и трудности предстоящего дня. На следующий день после того, как лорд Комсток принял свою смерть, сэр Джон в клубах пара размышлял над многими вопросами. День полнился насущными делами и щетинился трудностями.

«…в порядке личного мне одолжения» – говорилось в письме министра внутренних дел. Формулировка льстила театральной иронии сэра Джона. Улыбка на его красивом раскрасневшемся лице появилась, однако, лишь на мгновение, а потом он нахмурился. С ранней утренней почтой – он спустился в халате просмотреть корреспонденцию – пришло второе письмо с той же просьбой, с какой обратились к нему министр внутренних дел сэр Филипп Брэкенторп и архиепископ Мидлендский. Но просьба была преподнесена в иных выражениях, чем те, в какие сочли уместным облечь ее архиепископ – на словах – и министр внутренних дел – на бумаге.

«Бога ради, Джонни, выясни, кто это сделал, не то я сам окажусь за решеткой», – накарябал на листке из блокнота импульсивный помощник комиссара столичной полиции, временно отстраненный. Сам листок, на который он излил свои горести, был так поспешно вырван из блокнота, что по меньшей мере седьмая его часть так и не попала в конверт, а осталась в блокноте безмолвной свидетельницей душевного состояния помощника комиссара.

Одна фраза элегантно сформулированного письма министра внутренних дел, равно как и раздел полицейского досье на смерть лорда Комстока, были посвящены тому компрометирующему обстоятельству, что помощник комиссара оказался в щекотливом положении, поскольку находился возле места преступления, когда совершалось убийство.

Мартелла завтракала в постели, поэтому, когда время, отведенное для похудения и медитации, закончилось, сэр Джон прошел в столовую и позавтракал в одиночестве. Затем он вернулся в спальню и сообщил, что собирается в город, но добавил, что вернется к очень раннему ланчу.

– Насколько раннему, дорогой? – уточнила Мартелла.

Леди Сомарес, еще более привлекательная в свои тридцать лет, чем была в двадцать с небольшим, была прекрасна в любом из двадцати четырех часов, что составляют сутки. Не менее прекрасной она выглядела в кровати, где сидела, облокотившись на взбитые подушки.

– В двенадцать. Нам нельзя опаздывать на садовый праздник. Несомненно, уже возникло множество слухов, и если сможем добраться до кухарки, которую ты мне обещала…

– Джонни, тебе это будет неприятно. И в конце концов, к чему утруждаться? С Аланом все, конечно же, будет в порядке. Ты не знаешь, кто это сделал, и тебе безразлично! Почему бы им самим не подумать головой? Пусть полиция выполняет свою работу.

– Проблема в том, – медленно произнес сэр Джон, – что хотя в каком-то смысле мне все равно, я знаю, кто убийца. Но доказательства! Доказательства! Как мне сыграть невинность, если не докажу себе, что прав?

Выбежав из спальни, он приказал подать машину. Выход из лондонского дома сэра Джона обычно являл собой впечатляющий спектакль, но тем утром за исключением дворецкого, открывшего перед ним дверь, и шофера, который распахнул дверцу автомобиля, никто его не провожал. Своему секретарю он дал выходной, от камердинера отмахнулся, велев подготовить подходящий костюм для садового праздника. Никаких распоряжений в последнюю минуту не отдавалось, никаких мелочей не потребовалось приносить в машину. Семнадцатимесячный сезон завершился. Сэр Джон собирался представить свою новую постановку не раньше октября и властно, но обходительно на неопределенный срок отложил подписание контракта на съемки фильма. Он помедлил на верхней ступеньке лестницы, ведущей с его крыльца на улицу, бессознательно позируя на фоне дома. Потом изящно (и в полной мере наслаждаясь собственным признанием изящества) спустился по ступенькам и сел в автомобиль. Помня о просьбе Мартеллы оставить ей «Роллс-ройс», сэр Джон приказал вывести свою вторую машину. Отослав шофера, он сам сел за руль.

Помощника комиссара сэр Джон застал дома.

– И скорее всего буду тут торчать, пока не прояснится адское недоразумение! – воскликнул Литлтон. – Полагаю, тебе, Джонни, свет истины уже воссиял?

– Настолько, что глаза мои ослепли, – ответил тот.

– Как раз тот случай, когда за деревьями не видят леса, если хочешь знать мое мнение, – заявил Литлтон, хмурясь на кончик сигареты, прежде чем стряхнуть пепел. – Это как у семи нянек дитя без глаза. Ты знаешь, что у полиции отобрали дело?

– На сорок восемь часов, насколько я понял.

– Попросту отобрали! – продолжил Литлтон, не заметив ремарки своего гостя. – Моему собственному ведомству не позволили мне помочь. «Министр внутренних дел берет дело в свои руки!» Ха!

Возникла долгая пауза. Сэр Джон безмятежно курил, сидя в кресле и прикрыв глаза. Самые пылкие его почитатели утверждали, что ни в какой роли он так не блистал, как в роли сэра Перси Блэкни, Алого Первоцвета в пьесе Эммы Орци. Сыграть денди… а идея недурна… Он позволил себе увлечься этой мыслью, но порывистый Литлтон разразился новой тирадой:

– Конечно, это мог сделать любой из нас. Ясно как белый день. Но проблема в том, что убил только один. Ты читал показания? Любопытно, правда? Помощник комиссара столичной полиции, архиепископ Мидлендский и главный партийный организатор правящей партии – все замешаны. О, мы попали в переплет, все до единого!

– «Сладостны последствия несчастья». И чаша косвенных улик склоняется в сторону архиепископа, – пробормотал сэр Джон.

– Неужели? – Литлтон выпрямился в кресле. – А вам известно, что пуля вошла так чисто, что проделала аккуратнейшую дырочку в голове Комстока? И стреляли с неблизкого расстояния. Отсутствуют черные следы от пороха, никакого ожога вокруг раны. Это был идеальный выстрел, старина! Мгновенная смерть! Направление движения пули чуть вверх. И ты утверждаешь, что какой-то архиепископ способен на подобный выстрел?

– Странно, что после ухода архиепископа никто не видел Комстока живым.

– К черту странности! Убийца видел его живым! А это приводит нас к тому, с чего мы начали! Просто нет никакой другой исходной точки. Я полицейский, следовательно, для большинства тупоголовых, из которых состоит британское общество, мало подхожу на роль убийцы. Архиепископ – человек церкви, а убийство – грех, что снимает с крючка его. Что до Хоуп-Фэрвезера, ему еще повезет, если он не лишится карьеры, раз уж оказался замешан в такую историю. Если его будут судить, полагаю, он станет молиться, чтобы его повесили. Лично я бы предпочел взвалить убийство на секретаришку. Мерзкий тип.

– Но ведь секретарь мог выбрать время получше, – мягко заметил сэр Джон. – Дом полон людей, сплошь нежданные посетители. Не слишком убедительно.

– Пожалуй. – Вскочив, майор Литлтон зашагал по комнате, потом остановился на прикаминном коврике и сверху вниз посмотрел на элегантного сэра Джона, сидящего в глубоком мягком кресле. – А мог ли он выбрать лучшее время? – спросил он. – Мог, черт побери! Против него сейчас не больше улик, чем против нас троих! Даже меньше. У каждого из нас – Петтифера, Хоуп-Фэрвезера и меня – был серьезный мотив. А какой мотив у Миллса? Никакого. Если хочешь знать мое мнение, он все хорошенько продумал бы, если бы совершил убийство.

– Его собирались уволить, – произнес сэр Джон. Он не столько спорил с запальчивым помощником комиссара, сколько давал ему выговориться.

– Да уж! – усмехнулся майор Алан Литлтон. – Но решился бы Комсток выгнать человека, который знал столько, сколько Миллс? Разумеется, нет. У Миллса не было мотива убивать Комстока, и, по-моему, он воспользовался присутствием нас троих, чтобы избежать подозрений. Он не мог не знать, что у нас троих имелся зуб на Комстока. Тут надо быть ловким малым, привыкшим рисковать, да еще готовым действовать под влиянием минуты, опираясь лишь на смекалку.

– Не мог же он подстроить, чтобы ты, Хоуп-Фэрвезер и архиепископ приехали в Хорсли-лодж в одно и то же время?

Помощник комиссара нехотя покачал головой:

– Со мной ничего такого не было. Я действительно понесся туда под влиянием минуты, никому словечком не обмолвился. Раздобыл кое-какую информацию, которая, как я надеялся, встряхнет Комстока, и поспешил в Хорсли-лодж, чтобы ее предъявить и заставить его прекратить эту его антиполицейскую кампанию. Джонни, а что ты сам думаешь об этом подлеце?

Сэр Джон встал.

– «Не восхвалять я Цезаря пришел, Но лишь ему последний долг отдать»[11]. – Он направился к двери.

– Уходишь? – спросил Литлтон.

Сэр Джон кивнул.

– Сорок восемь часов. Двадцать из них миновали, – сказал он и сыграл идеальный выход со сцены.

III

Желанье славы – славу и получит

Та, что покорным мужа быть приучит[12].

Преувеличением было бы сказать, что каноник Притчард уговорил супругу назначить ежегодный садовый праздник на день, в который, как он прекрасно знал, сам он будет участвовать в заседании синода. Установленный ангелом-хранителем летописцев факт в том, что уже после назначения дня для ежегодного садового праздника Притчард выяснил, что он совпадает с заседанием синода, и открытие это держал при себе, пока не стало поздно что-либо менять.

Он не жалел, что остался в стороне от общего веселья. Присутствие на садовых праздниках не числилось среди его представлений о приятном времяпрепровождении, и даже если числилось бы, его можно простить за мысль, что садовый праздник, устроенный не ради гостей, а ради церковного фонда, едва ли подпадает под категорию развлечений. Садовый праздник при доме пастора, какой устраивали в июне, напоминал церковный базар, устраиваемый в ноябре, а его raison d’etre[13] было, коротко говоря, стрясти с наиболее богатых и щедрых прихожан как можно больше денег за как можно более короткий срок.

Согласно миссис Притчард, прихожанам посчастливилось, что их пригласили повеселиться в столь очаровательном месте, как сад, прилагающийся к резиденции пастора. Сад состоял из лужайки, нескольких зарослей кустов, выгона и небольшого фруктового сада, поскольку сам пасторский дом располагался почти на окраине старого сонного городка. Позади фруктового сада текла речка, а за ней тянулись заливные луга, перемежаемые купами ив и уходящие к железной дороге, чья зеленая насыпь замыкала вид с юга. Если удавалось согнать достаточно желающих поставить палатки и любителей аттракционов, в обыкновении миссис Притчард было позволять своему садовому празднику выплеснуться на луга (приятно сухие в середине лета) через небольшой дощатый мостик. В описываемый день (хотя разницы ни для кого, кроме сэра Джона Сомареса, это не составило) она устроила так, чтобы на лугу разбили большой чайный шатер и поставили палатки гадалок. Гадалок всегда было две. Одна читала по руке, другая – по картам. Была еще миссис Бэнд, помогавшая в чайном шатре и гадавшая на чаинках, но ей не позволялось брать более двух пенсов – по той причине, что чай всегда заваривали в баке, поэтому чаинок практически не бывало. Жена пастора любила, чтобы люди что-то получали за свои деньги. Обычно это бывало невозможно, но совесть у нее была совершенно чиста.

Печаль, какую могло бы породить отсутствие пастора в любой другой год, в данном случае померкла, поскольку обещали приехать знаменитый актер-антрепренер сэр Джон Сомарес и известная лондонская актриса, его жена. Они даже сами попросили о приглашении и действительно явились в третьем часу. Казалось, слава пасторского ежегодного садового праздника (входные билеты: один шиллинг шесть пенсов при покупке заранее, два шиллинга – при покупке в день праздника, вход строго по билетам) разнеслась до самых дальних уголков земли. Все, кто что-нибудь да значил в Уинборо (а общество в Уинборо до сих пор сохраняло большинство очаровательных черт Крэнфорда), провели утро за обсуждением, что надеть, и полуденные часы за одеванием. Ни у кого не возникло и тени сомнений, желательно ли познакомиться с актером-антрепренером и его супругой. К счастью, досадный вопрос светской значимости театральных знаменитостей был разрешен раз и навсегда, во всяком случае для нынешнего поколения. Познакомиться с сэром Джоном сделалось целью жизни всех прихожанок каноника Притчарда, большинство из которых ценное время употребили на придумывание подходящих фраз, какими будут описывать поразительное событие тем из своих знакомых, кто не встречал сэра Джона, кто скорее всего никогда не встретит сэра Джона и остаток жизни проведет в сожалениях о том факте, что не он удостоился привилегии познакомиться с сэром Джоном и, следовательно, должен держаться тише воды ниже травы на светских мероприятиях на годы вперед.

Сам сэр Джон до совершенства овладел учтивостью королевских особ, а именно, будучи раздражен или скучая, внешне оставаться любезным или, более всего желая поскорее сбежать от осаждающего роя тех, кто только и чаял по возвращении домой хвастать всем и каждому, что взаправду разговаривал с сэром Джоном, всякий раз находил подходящую остроту, идеальный ответ и безошибочную ремарку для каждой особы. Однако с улыбкой в глазах и гарденией в петлице, показывая себя с лучшей стороны, он высматривал и ждал одну, в чьем появлении был уверен. Рассеяв толпу юных и старых дев, хозяйка праздника отвела его в сторону и просила продавать автографы. Навязала ему перьевую ручку и блокнот лавандовой бумаги, усадила на садовый стул, подтащила к нему плетеный столик и бросила одного, как Матфея на сборе податей, со строгим наказом собрать, сколько сумеет, но ни в коем случае не брать меньше шиллинга за автограф. Сэр Джон пробормотал, что сдается на милость победителя. Улыбку Мартеллы, когда миссис Притчард уводила ее продавать бутоньерки прихожанам-мужчинам, он проигнорировал. Надеялся лишь, что в подходящий момент жена сумеет предъявить обещанную кухарку, и та расскажет по секрету что-нибудь полезное.

Когда хозяйка праздника и его жена скрылись из виду, он встал и с помощью маленькой девочки, которая как будто намеревалась провести весь праздник, опираясь на его плечо и тяжело дыша ему в правое ухо, передвинул стул и столик поближе к воротам. К счастью, ворота на участок при доме каноника были только одни, и сэр Джон, торговец автографами минимум по шиллингу, уже не являлся столь желанной добычей, как сэр Джон, светский лев, который, несомненно, будет мило порыкивать, но никогда не укусит. Когда толпа понемногу рассеялась, он смог одним глазом приглядывать за охотниками за автографами, а другим – за воротами. Отработал десяток автографов, и маленькая девочка, очевидно придя к выводу, что представление, хотя и интересное, скорее всего не изменится, отошла подальше. Так же поступали и те, кто не хотел или не мог позволить себе уплатить шиллинг, и сэр Джон, лаская ухо шелковым платком, начал понимать, что супруга каноника невольно оказала ему услугу.

Июньский день выдался теплым. За стулом сэра Джона высилось дерево, молодое, но в полном одеянии темно-зеленой листвы. Сэр Джон снял шляпу и, предварительно осмотрев поверхность, положил ее на столик, потом заметил в отдалении шезлонг – манящий и незанятый. Затравленно оглянувшись, чтобы удостовериться, что его уклонение от исполнения долга прошло незамеченным, он затянул шезлонг под дерево и уже через три минуты вытянулся в нем, закрыв глаза. Неожиданно тут, у шезлонга, объявилась его неизменная компаньонка.

– Миссис Притчард сказала, что я должна заставлять людей подходить к вам и покупать автографы. Но, по-моему, больше никто не хочет покупать. Можно мне пойти поиграть?

– Конечно, – шепнул сэр Джон. – Хочешь мороженого? Лимонаду?

С готовностью приняв полкроны, она шмыгнула прочь, но через несколько минут вернулась.

– Спасибо. Вот сдача. Мороженое – четыре пенса. Это был брикет. Лимонад – три пенса. Я купила домашний. Я бы предпочла с пузырьками, но он стоил пять.

И она высыпала горсть медных монеток в неохотно подставленную руку мастера сцены.

– И та хорошенькая – она ведь ваша жена? – спрашивала, куда девать кухарку, потому что она нашла ее.

Сэр Джон стряхнул дрему и – так уж получилось – медные монетки в траву. Оба бросились за ними.

– Кто первым найдет, то его! – воскликнул сэр Джон. Перегнувшись через подлокотник шезлонга, он умудрился найти на два шиллинга монетками по полпенни. – Мне пора, – произнес он наконец, собираясь восстать из недр шезлонга.

– Нет. Она сказала, не надо. Вам тут безопаснее.

Оценив краткое предостережение Мартеллы, сэр Джон снова расслабился.

– Я приведу кухарку. Она толстая. Ей понадобится стул. Ваша жена сказала, она даст вам четверть часа. И я думаю, это все.

– Наверное.

Сэр Джон посмотрел на часы: без двадцати пяти четыре. Опыт подсказывал, что палатка с прохладительными напитками будет сравнительно пуста еще по меньшей мере четверть часа. Появилась кухарка, эдакая женщина-дирижабль, запыхавшаяся, потная и явно потрясенная шедевром портного сэра Джона.

Отменную чашку чаю? Ничего не может быть лучше, и спасибочки вам, сэр. Она всегда говорит, что чай утоляет жажду получше всякого там прохладительного. Во внушительном шатре, вверенном одной из девиц Притчард, было сумрачно и прохладно. Сэр Джон выбрал столик, направил к нему свою спутницу, заказал чаю, фруктовый салат и сливки, хлеб, масло и кексы, нанес некоторый вред своему пищеварению ради entente cordiale[14] и выслушал рассказ.

– Мы все знали, что он негодный. Но здесь! Носа сюда по полгода, а то и больше не казывал, а у меня сестра вдовая, а у нее двое сорванцов. Оба в местной школе, хорошо учатся. Не мое дело, кому как жить указывать. Такому хрычу советы не нужны, да он и слушать не стал бы. Вот я и молчала. Кое-кто сказал бы, в Хорсли-лодж слишком тихо! Но мне тихая жизнь по душе, право слово, я ведь двух мужей схоронила, а третий в море исчез.

Сэр Джон, давно уже потерявший нить рассуждений, кивнул, боясь прервать поток ее слов.

– Так вот, тем самым утром, что уже чудно, пролетели над огородом две сороки. «Что-то это да значит, – сказала я Джорджу Бриггсу. – Хотя что, – сказала я, – кто знает?» Так вот, приказывает мистер Фаррент подать ланч, такой, как всегда. Хозяин-то, бедняга, теперь больше ни крошки не съест. Ну как тут не всплакнуть? – Кухарка достала, главным образом ради сэра Джона, носовой платок с траурной каемкой и вытерла глаза. – Пусть и был негодный. Ну вот, пожалуйте! Для чего еще нужны господа, если не для того, чтобы делать то, чего мы, простые люди, себе позволить не можем?

Эта толика философии как будто дала значительную пищу для раздумий.

– Фаррент приказал подавать ланч, – напомнил ей сэр Джон после тактичной паузы и с содроганием проглотил крошечный кусочек консервированного ананаса.

Вспомнив не столько о нити повествования, сколько о своих обязанностях гостьи, кухарка соскребла с тарелки остатки взбитых сливок, протянула руку в кольцах за кексами и заметила:

– А, мистер Фаррент… Вот уж кто мне никогда не нравился. Говорит-то гладко да складно, но доверять ему? Нет! Зато какой нюх у него! Все про всех знает. Про всех леди, их имена, и откуда они. И это еще не все. «Его милость, – говорит мне Фаррент, – приехал душу из его светлости вынимать. Сами пойдите их послушайте», – говорит он мне. Поэтому я и пошла под лестницу, там есть дверь, ведущая с кухни. Котлеты только через полчаса надо было ставить, а овощи уже готовы и полотеничком накрыты. Боже ты мой! Слышали бы вы их! Нет, не слова, конечно, я не слышала. По крайней мере, – поправилась эта достойная женщина, поджав губы, – одно-два словечка слышала из уст его светлости, но мне очень не хотелось бы повторять их, даже под присягой, до чего я, опасаюсь, дойдет.

Сэр Джон кивнул.

– Следует опасаться. Да. – Он положил в рот кусочек консервированного абрикоса и мужественно проглотил его.

– Съешьте еще сливок, сэр, – предложила кухарка. – Сливки для здоровья полезны, я так всегда говорю.

С дурными предчувствиями и вздохом по поводу реакции своей талии на подобную ересь, сэр Джон принял ложку с горкой, которую кухарка положила ему на блюдце. Однако его улыбка и благодарности были отчеканены из чистейшего золота любезности. Кухарка просияла.

– Но о чем там говорилось вы не слышали? – уточнил сэр Джон.

Кухарка нахмурилась:

– Я не слышала? Я многое могла бы услышать, если бы захотела. Но истинные леди не выказывают желаний. Меня туда привели послушать ссору, и я ее услышала. И какие страшные слова его светлость говорил! – продолжила она, полагая, что единственно белый стих способен воздать должное теме бранных выражений его светлости. – «Чушь собачья» – он говорил. И «чертово лицемерие» – говорил. И «паточная книжонка» – говорил. И еще много всякого. Такая брань! Просто низко. Хоть он и был лордом, но сам себя поднял из грязи, мы все это знали. А что грязь делает, грязь и есть! Никакого воспитания. Вот до чего дошло. Но от архиепископа, – бедный, бедный старичок, – я ни словечка не слышала, только голос, а потом его светлость опрокинул свое кресло-вертушку. Я буйства не люблю, первый-то мой муженек от ярости утюгами бросался…

– Вы думаете, кресло было опрокинуто?

– А кто бы так не подумал? Кто в той комнате пыль вытирает? Я же и вытираю. Разве это не дворецкого дело? Кресло-ветрушка у стола его светлости опрокинулось, я уверена.

Сэр Джон достал присланный ему из комиссариата план кабинета Комстока. На нем был помечен опрокинутый стул. Но это был стул у двери. Он показал план кухарке.

– Тот стул, может, был перевернут, когда полиция заявилась, а может, и не был, – ответила она. – Но если бы я под присягой говорила, до чего, несомненно, дело дойдет, то слышала я, как падает вертушка его светлости. Женщина привыкает мебель распознавать, сэр, сами понимаете. А кроме того, шум возник не у двери.

– «Все так далеко: скорей на сон похоже, чем на быль»[15], – пробормотал себе под нос сэр Джон.

– Сон? – повторила кухарка. – Вот уж точно, я решила, что вижу сон, когда ни с того, ни с сего явился полицейский. Мне мистер Фаррент рассказал, иначе я ни за что не догадалась бы, что он из полиции. Одет с иголочки, сияет как медный грош, в костюме, как все остальные, и с виду истинный джентльмен. «Он в гостиной, – заявил мистер Фаррент, – надеется увидеться с его светлостью. Тут по меньшей мере о нарушении брачного контракта речь, об заклад бьюсь, – говорит мне мистер Фаррент, – и будь у него в кармане ордер, я бы не удивился. Ну так с ордером или без, готов поспорить, ему придется ждать своей очереди после сэра Чарлза».

– Сэра Чарлза?

– Точь-в-точь как на фотографии в газетах! – воодушевленно воскликнула кухарка. – Он в приемной находился, когда в кабинете ссора возникла. Полицейский джентльмен позднее приехал. Сэру Чарлзу-то я не удивилась. Странную рыбку нынче жарят в политике.

Сэр Джон тактично дал понять, что оценил иносказание.

– Полагаю, да. Да, верно, вы правы. Увы! Бедный Йорик.

– Никогда не слышала, чтобы о нем так говорили, всегда сэром Чарлзом называли. – Ну так вот, мы все под лестницей находились, и я чуть богу душу не отдала, когда сообщили, что его светлость мертв. «Все они его видели, и ни один не прикончил?» – спрашиваю я у мистера Миллса. Такое только в глупом кино бывает, не примите на свой счет, – милостиво добавила кухарка.

– Премного благодарен, – принял дань сэр Джон.

– Нет. Пусть девчонки что хотят про Адольфа Меджуна болтают, а Рональд Коулман мне не нравится, слишком уж он высокий и вид у него балованный, а от вашего профиля лица у меня сердце выпрыгивает, как оно и следует, – игриво промолвила кухарка. – Но мы все про кино болтаем, сэр Джон, и никому вреда, как я считаю, от этого нет.

IV

Не болен я, коль подвиг благородный

Имеет Брут в виду[16].

– Я должна была прийти, – раздался нежный голосок. – Я справлялась у вас дома. Мне сказали, вы здесь. Дорогой сэр Джон…

Дорогой сэр Джон встал.

– А, мисс Хоуп-Фэрвезер, – сказал он.

Он осторожно огляделся по сторонам. Их часть сада пустовала, если не считать маленькой девочки, которая нашла качели и теперь пыталась выяснить, можно ли попасть мыском туфли в потолок беседки. Сэр Джон поманил ее к себе. С рывком, грозящим вывихнуть все конечности, девочка приземлилась на траву.

– Не могла бы ты найти миссис Притчард и отдать ей вот это? – попросил он, протягивая блокнот и ручку.

Дитя задумалось:

– А что вы, спрашивается, сделали с деньгами за автографы?

С поддельной серьезностью сэр Джон поднял брови.

– Следует ли мне понимать, что ты сомневаешься в моей честности? – спросил он.

Он отдал заработанные деньги, солидно увеличив сумму. Девочка тщательно пересчитала полученное и одобрительно улыбнулась:

– Тринадцать фунтов и двенадцать шиллингов. Уже бегу. – И отправилась прочь.

– Пройдемся? – предложил сэр Джон и повел мисс Хоуп-Фэрвезер через лужайку и мимо чахлых кустов.

– Вы как будто совсем не удивились, увидев меня, – откликнулась леди.

Она была молода и очаровательна и, что совершенно очевидно, пала жертвой беспокойства.

– Меня нелегко удивить, – произнес сэр Джон. Если уж на то пошло, он ее ждал. – Я надеюсь собрать тут сведения. Сплетни. Сами знаете, каковы эти маленькие городки.

Она кивнула.

– Знаете, что случилось? – Его горестная усмешка была красноречивее любых слов. – Как только меня принудили собирать деньги, все сбежали. Даже моя тень их пугала. Место, куда меня посадили, превратилось в пустыню.

– Сомневаюсь, что тут многое можно узнать, – заметила она. – Бедный Чарлз в отчаянии. Он считает – не сочтите меня неблагодарной, сэр Джон! – что чистое безумие со стороны министра внутренних дел целых два дня не подпускать полицию к расследованию. Говорит, что по истечении двух суток все следы исчезнут, а улики испарятся. Я приехала узнать, могу ли чем-нибудь помочь. Я знаю, как все случилось. Знаю, что с ним находился кое-кто, но нельзя, чтобы думали, будто у него интрижка… Ох, все так неудачно! Он же такой талантливый… его карьера… все!

Сэр Джон, не отрывая глаз от неухоженной гравиевой дорожки, выражением безупречной физиономии, явленной спутнице в профиль, сумел донести свое полное согласие, что история с начала и до конца одно большое «ужасное недоразумение». Греческая трагедия, эта смерть Комстока, была выдумана богами, которые убивают нас ради развлечения, говорило лицо сэра Джона. То же подтверждали и руки, опустившиеся жестом беспомощности, а как всегда выразительные плечи, сожалели о дурном чувстве юмора богов.

Из кустов внезапно совершила выход Мартелла, в прекрасном платье и изысканно невозмутимая, невзирая на жаркий день и свои труды на благо церковного фонда. Сэр Джон, знавший о ее глубоком отвращении к паукам и большинству животных и насекомых, обитающих в подобных тенистых местах, понял, что это было не случайно. Она подошла к ним с затравленным видом.

– Мой милый, они как раз перешли к сельским танцам. Слышишь? Вот уже и музыка.

Все трое прислушались. Звуки одинокой скрипки, завывающей, как потерянная душа, залетевшая в пасторский сад и неспособная выбраться на волю, взмыли в небо.

– Миссис Притчард раздает распоряжения, выкликает пары и заталкивает на площадку тех, кто не умеет танцевать. Она постоянно кричит: «Со второго такта, пожалуйста» и называет имена несчастных. Я больше не смогла этого вынести, – объяснила леди Сомарес. – Мне это показалось великолепным шансом ускользнуть. Теперь, если хочешь, Джонни, мы могли бы съездить в Хорсли-лодж. Нас по меньшей мере час не хватятся. Миссис Притчард в своей стихии. Ах да, она переоделась в униформу вожатой скаутов.

В три секунды они выскользнули за ворота сада к машине. Очень мягко и тихо сэр Джон снял ее с ручного тормоза.

У ворот Хорсли-лодж стоял на страже констебль, еще один охранял крыльцо. Сбросив скорость до благопристойных пяти миль в час, сэр Джон предъявил пропуск от министра внутренних дел, констебль взял под козырек, автомобиль свернул по дорожке налево и остановился перед ступеньками. После доскональной проверки пропуска и нового официального «под козырек» сэр Джон прошествовал вслед за мисс Хоуп-Фэрвезер и Мартеллой в дом.

– Что ты надеешься найти? – прошептала Мартелла.

Дом встретил их гробовой тишиной.

– Не имею ни малейшего представления, – тихо откликнулся сэр Джон.

– Интересно, где кабинет?

Он снова достал присланный ему план дома и копии полицейских фотографий комнаты, где произошло убийство лорда Комстока. В эркерном окне стоял письменный стол, свет падал справа на любого, кто сидел бы за ним. За столом стояло вращающееся кресло, так что перед глазами сидевшего в нем человека оказывалась замаскированная книжным шкафом дверь. Эту потайную дверь сэр Джон открыл и через образовавшийся проем шагнул в гостиную. Но вскоре он вернулся в кабинет, приблизился к столу и, объяснив женщинам, что именно собирается сделать, опрокинул кресло. Потом осмотрел лежавший у двери стул, прошел в контору через двойную дверь, а после присоединился к мисс Хоуп-Фэрвезер и Мартелле в холле. На вопросительный взгляд жены он ответил пожатием плечами.

– Идемте в сад, – предложил сэр Джон.

Но когда они выбрались на подъездную дорожку и трижды обошли рощицу, он все еще молчал и был так очевидно поглощен своими мыслями, что его спутницы решили не задавать вопросов. Наконец сэр Джон обратился к мисс Хоуп-Фэрвезер:

– Что сэр Чарлз думает о секретаре, о Миллсе?

Она покачала головой.

– Сомневаюсь, что он с тех пор видел его. Миллса содержат в Уинборо, так ведь? Вы не могли бы найти время и повидаться с Чарлзом, сэр Джон? Или чтобы он к вам приехал?

– Не вижу, какая в том выгода Миллсу, – произнес сэр Джон. – Он убил бы курицу, несущую золотые яйца.

Мисс Хоуп-Фэрвезер схватила его за руку.

– А если бы вы узнали, что Миллс действительно получил бы выгоду от смерти лорда Комстока… – начала она. У нее перехватило дыхание, но она храбро продолжила: – Но я не верю, что Миллс ухватился бы за возможность, когда в доме было столько людей. Подумать только! Архиепископ, помощник начальника полиции и мой брат – все они находились либо в кабинете, либо в соседней с ним комнате. Разве у Миллса был хоть малейший шанс совершить убийство и остаться незамеченным?

– Но то же относится и ко всем остальным, – заметил сэр Джон. – Не волнуйтесь из-за сэра Чарлза. Жаль, что он вообще сюда приехал. Но тут ничего не поделаешь.

– О, я знаю, что Чарлз повел себя как последний идиот, – заявила его ближайшая родственница. – Но только из чувства долга! Он никогда себя не щадил. Сделал он это или нет – хотя, разумеется, он этого не делал, – это его погубит!

– Конечно, сэр Чарлз вел себя безрассудно. Поступил опрометчиво. Безнадежный промах, который, как он еще убедится, трудно будет исправить.

Делая вид, будто не замечает двух возмущенных лиц, сэр Джон остановился, достал сигарету, вставил ее в мундштук и прикурил – все со сводящими с ума элегантностью и тщанием. Мисс Хоуп-Фэрвезер расшвыривала гравий острым мыском лакированной туфли, отвернувшись, чтобы скрыть наворачивающиеся на глаза слезы. Подмигнув Мартелле, сэр Джон продолжил прогулку. Он мог вытерпеть что угодно, только не слезы.

– Садовник, – сказал вдруг сэр Джон, прибавив шагу.

Подойдя к входной двери, он обратился к констеблю. Тот, оказавшийся местным жителем, указал путь к коттеджу садовника.

– Я думаю… – начал сэр Джон, но замолчал, взглянув на жену.

– Только не в этих туфлях, – сказала она, верно истолковав невысказанную просьбу. – Мы подождем тебя в машине.

Поэтому сэр Джон – от элегантной шляпы до лавандовых перчаток и лучших в мире туфель – направился один. Найти коттедж было нетрудно. Он прошел мимо пылающих ярким цветом клумб к увитой розами открытой двери, в которую легонько постучал.

– Бриггс, сэр? Да, прошу вас, сэр. Он отдыхает.

– Знаю. – Сэр Джон с серьезным видом вздохнул или сделал вид, будто сожалеет о том, сколько причиняет хлопот. – Знаю. Это крайне неудобно. Но важно. Очень важно.

Сэра Джона пригласили внутрь. Один стул обмахнули от пыли для высокого гостя, на второй положили его перчатки и шляпу.

– Спасибо.

Позвали Бриггса.

– Джордж! Джордж! К тебе джентльмен. Ну да, и воротничок надень. Нет, он не из газеты. Говорю тебе, джентльмен. Волосы причеши. Ну тогда манишку надень, только поторопись, не заставляй себя ждать.

– Джордж? – Сэр Джон улыбнулся. – Не вышвыривайте меня из дома сразу. Я знаю, вам сильно досаждали. Но убийства, Джордж, не каждый день случаются.

Тот усмехнулся и сел.

– Без обид, сэр.

– Никаких обид, – сердечным тоном согласился сэр Джон.

– Только досаждали не то слово, пчелиным роем вились. Вчера весь день напролет и сегодня утром. «Вам сказать? – говорю я. – Да что я могу вам сказать?» – «Расскажите про дамочку», – говорит один. «И про сэра Чарлза», – говорит другой. «Кто убил Комстока?» – спрашивает самый глупый из всех. Уж ему-то я показал. «Не я», – говорю. «А уж как мне хотелось», – говорю.

Достав визитную карточку, сэр Джон протянул ее, держа тонкими пальцами. Вытерев крупные руки о брюки, Джордж взял карточку за самый уголочек, посмотрел на нее и закричал вдруг:

– Эмми!

– Ну?

– Иди скорее.

Она пришла.

– Прочти-ка это, девочка моя. Мы в вашем театре бывали. И вашу игру видели, милорд, – обратился он к сэру Джону и наделяя его титулом, главным достоинством которого была эстетическая правдивость.

– Красиво было, красиво, – вздохнула Эмми. – А как чудесно вы выглядели, сэр Джон, в своей короне. Герцогом вы были. А когда вы ее простили, я едва глаза себе не выплакала.

– Что верно, то верно, – улыбаясь, добавил муж, – весь платок измочила и мой тоже.

– Но вы обязательно должны прийти еще! – весело откликнулся сэр Джон. Взяв карточку, он написал несколько строчек на обороте. – В любой день, начиная с октября. Предъявите это в кассе, и вам дадут места. Думаю, вам захочется в бельэтаж.

После этого садовник с женой готовы были сообщить все что угодно. Рассказ начал Джордж, Эмми его продолжила. Однако он не отличался от версии, которую сэр Джон прочитал в письме министра внутренних дел. Сэр Джон воздержался от перекрестного допроса и при первой же возможности откланялся. Однако не успел он дойти до калитки в сад, как его догнал Джордж.

– Еще кое-что было, – произнес он. – Может, и пустяк, но вам я скажу. Мистер Миллс – мастак из винтовки стрелять. Сплошь похвальба, но нутро гнилое, если понимаете, о чем я, сэр.

Сэр Джон двинулся дальше. Самым интересным пока была личная неприязнь Джорджа Бриггса к своему покойному нанимателю, впрочем, это стало ясно как из интервью в кабинете личного секретаря министра внутренних дел, так и из нынешнего разговора. Сэр Джон надеялся сократить число подозреваемых. То, что он сам это число лишь увеличил, привело его в уныние – и это еще мягко сказано. Но за разочарованием скрывалось новое ощущение. Оно проливало свет на одну до сих пор непонятную деталь. Однако на данный момент эта деталь, утратив незначительность, сделалась неуловимой. Она ускользала от него семь из восьми миль, которые лежали между Хорсли-лодж и домом каноника. Но когда впереди показались первые дома Уинборо, сэр Джон внезапно прибавил скорость и последние несколько сотен ярдов просто гнал машину.

– Нам надо ехать, Мартелла, – с нажимом сказал он. – Как ты думаешь, сколько тебе потребуется, чтобы разыскать нашу хозяйку и попрощаться за меня?

От необходимости отвечать Мартеллу избавила сама миссис Притчард: супруга каноника надвигалась на них, чтобы обрушить на сэра Джона поток благодарностей за деньги от автографов. Сэр Джон был изящен, очарователен, скромен. Его уход со сцены был ничем не примечательным. Хозяйка праздника, все еще в форме вожатой скаутов, эдакая современная Боудика в окружении дочерей, махала рукой, благословляя на бой, в воротах, пока машина не скрылась из виду. Мисс Хоуп-Фэрвезер уехала на собственном автомобиле. Мартеллу доставили домой. Сэр Джон, откинувшись на заднем сиденье, учил себя терпению в дорожной пробке. Только однажды он посмотрел на часы. Было двадцать минут седьмого. В двадцать шесть минут седьмого он входил в резиденцию министра внутренних дел.

– Револьвер? Конечно, вы можете позаимствовать его. У нас же их, знаете ли, два, – произнес сэр Филипп. – Хотите посмотреть на пулю из головы Комстока? Не хотите? Ладно. Новости есть?

– Да, – кивнул сэр Джон. – Но не для передачи.

Он заметил, что сэр Филипп выглядел бледным и измученным.

Сэр Чарлз был рад видеть сэра Джона. Он назвал убийство Комстока злополучным недоразумением и пригласил сэра Джона отобедать с ним в клубе. Сэр Джон улыбнулся, сэр Джон покачал головой, сэр Джон сказал, что приехал помучить сэра Чарлза, сэр Джон сожалел о том факте, что чинит неприятности. Но действительно ли сэр Чарлз не снимал перчаток все то время, что находился в доме Комстока? Сэр Чарлз, который внушил своему гостю мимолетное, но стойкое впечатление, будто ожидал более неловкого вопроса, чуть покраснел и ответил, мол, будь он проклят, если помнит.

– Понимаете, Сомарес, я был раздражен, что меня заставили ждать. Мне хотелось, чтобы мой разговор с Комстоком остался в тайне. В глазах общества мне бы очень повредило, если бы стало известно, что я в частном порядке посещал Комстока! По сути, мне и так пользы визит не принес, за исключением того, что глупый осел исхитрился, чтобы его убили. Вы меня понимаете? Чертовски неловко. А когда я раздражен, то тереблю вещи. В частности, перчатки. Надеваю, снимаю – да что угодно. Мне не сидится на месте. Но сколько времени они были на мне или не были…

– Меткий стрелок? – спросил сэр Джон.

– Вы о чем, старина?

– Стреляете?

– Разумеется, когда выпадает случай. А, понимаю, о чем вы! Забыл на минутку, что Комсток был… застрелен. Да, в удачный день попадаю в яблочко. Люблю это дело, знаете ли. Но не нравится стрелять на английских болотах. Слишком ухоженные. Дьявольски одомашненные. А для тех, кто может ненароком попасть в загонщика, Шотландия обходится дешевле. Парни там крепкие. На пару-тройку дробин в ноге внимания не обратят.

Он рассмеялся, и сэр Джон улыбнулся. Они выпили виски и расстались в наилучших отношениях. По какой-то причине (возможно, заключил сэр Джон, по незнанию) сэр Чарлз не упомянул о визите своей сестры в дом каноника.

– Для человека, чья карьера загублена… – пробормотал вслух сэр Джон.

Архиепископ Мидлендский остановился в отеле «Нео-Гидро» на Пикадилли. Рукой подать до Ламбетского дворца, объяснил он. Сэр Джон оглядел роскошное убранство номера и кивнул.

– Но вы же пришли по делу! – воскликнул архиепископ. – Расскажите же, друг мой! Вы решили нашу проблему?

Он казался беспечнее, чем того требовали обстоятельства.

– Почему «расплата за грех»? – неожиданно спросил сэр Джон. – О чем вы думали?

– О бедном Комстоке, – быстро ответил архиепископ. – О Комстоке.

– Пророчески, разумеется, – заметил сэр Джон.

– Выходит, что так. Поразительно, правда? Я говорил метафорически. Я был очень встревожен. Но… да, пророчество. Бедняга. Бедная заблудшая душа.

– «Еще вчера повелевая вселенной могучий Цезарь»[17], – промолвил сэр Джон.

– Да, да, как верно. Бедный Комсток. Пошел против закона, против церкви… Однако у него была душа, которую можно спасти. Талантливый, упорный, храбрый. Вам известно, что мальчик, который был Комстоком, – до того, как стал Комстоком, сами понимаете, – обладал почти безграничным потенциалом? И в довершение вашей цитаты: «…он теперь во прахе и всякий нищий им пренебрегает…».

Оба погрузились в мрачные размышления.

– Если вас интересует актерская игра, – сказал вдруг сэр Джон, – приезжайте завтра утром ко мне домой. Часов в десять. Неофициальное собрание, но не без интереса, если хотите доказать свой тезис.

– Какой тезис, друг мой?

– Что актеры в нынешнем мире перевелись, – с очаровательной улыбкой ответил сэр Джон.

– Завтра в десять? Буду рад, весьма рад!

– Замечательно! – откликнулся сэр Джон.

V

Комедию, никак, здесь затевают!

Послушаю, а может быть, и сам

При случае к ним попаду в актеры[18].

Самым внушительным предметом обстановки в гостиной являлся великолепный радиоаппарат. Он находился в сторонке между дверью и камином, а напротив него были расставлены стулья – словно для зрителей, собравшихся посмотреть представление домашнего театра. Рядом с радио стояло вращающееся кресло – из тех, что используют в конторах.

– Что ты задумал? – спросила Мартелла, обозревая преобразившуюся гостиную не с изумлением, поскольку привыкла, что бесполезно удивляться каким-либо поступкам мужа, но со смиренным недовольством. – Я думала, после вчерашнего ужасного праздника мы проведем тихий день.

– Знаешь, мне бы хотелось, чтобы ты вернулась в постель. Не возражаешь? Это шарада… своего рода. Продлится от силы час.

– Зачем тебе утруждаться?

– Ты сама вчера ответила на этот вопрос, – напомнил он. – Мне бы хотелось, чтобы ты легла, Мартелла. Пожалуйста. Я скоро.

Она сдалась, прекрасно зная, что он предвидит опасность. А еще понимала, что будет ему мешать, что отвлечет его от задуманного, если станет упорствовать в своем желании остаться.

Четверть часа спустя собрались и расселись зрители: сэр Чарлз Хоуп-Фэрвезер, помощник комиссара полиции Алан Литлтон, архиепископ Мидлендский, редактор «Дейли бродкаст», редакторы «Утреннего рожка» и «Вечернего горна» самого лорда Комстока, несколько театральных критиков, известный драматург. Главный герой драмы выглядел глубоко обеспокоенным. Остальные гости были взбудоражены.

– Что теперь затеял Джонни? – спросил один критик у редактора «Дейли бродкаст».

Редактор выглядел всеведущим, но испытывал любопытство. Драматург чуть улыбнулся. Он как будто был взбудоражен меньше остальных. Бессовестно поздняя репетиция в этой комнате накануне ночью (сэр Джон выпустил своего гостя из дома в половине первого и сам лег без пяти четыре, заучив каждое слово) поубавило у него тягу к сенсациям.

Вошел лакей и начал задергивать на окнах тяжелые гардины. Где-то щелкнул электрический выключатель, и высоко над головами зрителей, на потолке, возникло тусклое свечение. Сэр Джон оставался невидим, но его голос разносился по всей комнате, властный, обходительный, умиротворяющий:

– Эксперимент, джентльмены. Новое слово в радиопьесах. Место действия – кабинет покойного лорда Комстока в Хорсли-лодж. Время – одиннадцать тридцать пять.

Зрители беспокойно заерзали. Архиепископ Мидлендский издал какой-то невнятный звук. На мгновение воцарилась тишина, а потом из темноты прозвучал вопрос:

– И чему же, сэр, я обязан этим удовольствием?

Издатель «Вечернего горна», обремененный воображением кинолюбителя, чертыхнулся себе под нос. Его более опытный коллега хмыкнул и хохотнул. Но обоих заставил замолчать второй голос – вкрадчивый, елейный и спокойный:

– А, Комсток, простите, если отрываю вас от работы…

Раздался голос сэра Джона Сомареса:

– Разговор, который вы сейчас услышите, джентльмены, не тот, какой в действительности состоялся в тот день между покойным лордом Комстоком и архиепископом Мидлендским.

Авторская ремарка сэра Джона не вызвала критики.

– А что мы услышим? – Это был голос драматурга, он задал заранее подготовленный вопрос.

– Простите, – учтиво ответил сэр Джон. – Вам решать, когда дослушаете до конца.

Последовала долгая пауза. Удивительные щелчки и стрекот радиоаппарата, указывавшие на то, что вещательная станция включена, но программу задерживают, взвинчивали нервы впечатлительного редактора «Вечернего горна». Он уже хотел что-то сказать своему коллеге из «Утреннего рожка», желая снять напряжение, как щелчки внезапно смолки, и раздался голос диктора:

– Всем привет. Это «Национальная программа» Дейвентри. Мы собираемся пустить в эфир воображаемый диалог между покойным лордом Комстоком, который был убит неизвестным лицом в своей загородной резиденции Хорсли-лодж, вероятно, между полуднем и четвертью второго, и преподобным Уильямом Ансельмом Петтифером, доктором теологии, архиепископом Мидлендским. Этот диалог – первый в серии бесед между известными людьми из различных сфер жизни, и каждый из них представляет слушателям свою точку зрения. Наша цель – дать вам возможность услышать доводы сторонников столь несхожих мировоззрений, как у архиепископа англиканской церкви и пэра, который значительную часть своего состояния составил благодаря нападкам на церковь и на силы закона и порядка посредством газет, находящихся в частном владении.

Снова пауза, а после повторились две фразы, предшествовавшие ремарке сэра Джона Сомареса, а за ними сразу последовал обещанный воображаемый диалог.

– И чему же, сэр, я обязан этим удовольствием?

– А, Комсток, простите, если отрываю вас от работы. Думаю, вы получили мое письмо.

– Письмо? Нет, не получал. Я занят.

– Вы не получали письма? Тогда, друг мой, тысяча извинений, что приехал без приглашения. Простите, Комсток, но вы должны поверить, что я явился ради вашего же блага. Можно присесть? Вот тут, у двери? Хорошо. – Вкрадчивый голос стих.

Вскоре из приемника снова раздался резкий голос Комстока:

– Говорите то, что хотели сказать, сэр. У меня мало времени.

– Конечно, конечно, друг мой, – успокаивал голос архиепископа. – Я сразу перейду к сути. Ради вашего же блага, Комсток, перестаньте публиковать свои нападки на церковь.

– Я нападаю не на церковь. Почему, черт побери, вы никак не научитесь внимательно читать?

– Мой милый мальчик… – В елейный голос вкрались раздраженные нотки попранного авторитета.

– Я вам не милый мальчик! Я был вашим «милым мальчиком» в школе, но это было давно. – Голос лорда Комстока сорвался на крик: – Вся эта чушь про милых мальчиков! Я раз и навсегда освободился от вас! – Последнее слово эхом прокатилось по комнате, как триумф варварства. – И говорю вам, все ваши церкви обломками упадут вам на головы, когда я с вами закончу! Я не на церковь нападаю! Я нападаю на основу церкви, на само христианство!

– Осторожнее в словах, Комсток! – В предостережение вкралась сталь: школьный учитель тянулся за палкой. – Есть кощунство, за которое Господь карает даже сегодня, в век материализма. Я не пророк и не могу призвать огонь с небес! Я немощный старик, недостойный даже в своих собственных глазах. Но расплата за грех – смерть! Смерть, Комсток! А ты, мальчик, не хочешь умирать! – На мгновение школьный учитель затмил архиепископа.

– Я вам не мальчик! – бушевал рассерженный Комсток. – Чушь собачья! Чушь и еще раз чушь! Я не боюсь смерти! Смерть – ничто! Вот почему я ее не боюсь! Убирайтесь отсюда, чертов лицемер! И свою паточную книжонку забирайте с собой! В детстве я вынужден был слушать ваши бредни! Но будь я проклят, если стану слушать теперь!

Раздался грохот, словно по столу ударили кулаком.

– Нет, вы будете слушать, Комсток. Сказать вам кое-что? – голос прозвучал елейно.

– Тогда отойдите подальше! – велел Комсток. – Не могу дышать, когда вы нависаете надо мной! Почему вы, черт бы вас побрал, не садитесь? Если хотите что-нибудь сказать, то говорите, старик! Да у вас кишка тонка! Мозги мушиные!

– Чего вы боитесь, Комсток?

– Я не боюсь! Какого черта мне чего-то бояться? Но мне нужен воздух, понимаете, воздух! – Это был голос человека, сражающегося с Судьбой.

– Воздуха в могиле совсем чуть-чуть, Комсток. Но если хотите, мой мальчик, я сяду. Послушайте, Комсток! – Убедительность и ирония так переплелись в голосе архиепископа, что стали почти неразличимы.

– Говорю вам, я не желаю слушать! Заткнитесь и убирайтесь! Я сейчас позвоню, чтобы вас отсюда вышвырнули!

– Послушайте, Комсток: «Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое»[19]. Вы помните, Комсток? Знаю, что помните. В последнем семестре я прочитал проповедь на основе этого текста в большом школьном зале.

– Что за чушь! Ерунда! Ахинея! – Это был голос мальчика, старающегося перекричать собственный страх перед темнотой.

Присутствующие беспокойно заерзали.

– Не думаю, мой мальчик. Вы так и не оставили младенческое. Вы когда-нибудь наблюдали за маленьким мальчиком с молотком? Нет, едва ли, ведь ваши предприятия не способствовали наблюдению за играющими детьми.

– Вы, старая свинья! Замолчите! Не суйте свой нос не в свое дело, и будьте вы прокляты! – Голос охрип, скрежетал от ненависти, сделался вульгарным.

– Маленький мальчик с молотком хочет все крушить и ломать, Комсток. Вы тоже хотите все крушить. Бедный маленький мальчик, Комсток! Бедный разрушающий маленький мальчик! Но взрослый человек, сознающий, что он мужчина, применяет молоток, чтобы подчинить мир своей воле. Молоток, Комсток, помогает ему чинить и творить…

– Как школьный учитель применяет палку? – Насмешливый голос был гадок.

– Самые прекрасные плодоносные растения нуждаются в крепких палках, Комсток. Ваш садовник, уверен, согласится со мной.

– Ленивый пес! Никаких цветов не видно. Ну, практически никаких! Уж он-то от меня взбучку получил!

– Не уходите от темы, Комсток.

– Кто уходит от темы, Петтифер?

– Вы, друг мой. Обычно это признак страха.

– Страха! Ха! Я не знаю, что означает это слово!

– Несчастный мальчик!

– К черту вас с вашими «мальчиками»! Говорю вам, я не мальчик! И я вас сокрушу! Вас и вашу церковь! Вашу религию! Пустословие! Суеверия! И ваше треклятое идолопоклонство! Вы больше не сможете водить людей за нос, грозить адом! Вам конец! Германия уже стала нудистской! Англия…

– Что означает нудистское движение, Комсток? Адам и Ева, первые нудисты, совершили грехопадение, надев одежды, а не сняв их. – Голос звучал спокойно, словно обращался к неокрепшему уму.

– Так вы еще и смеяться умеете? Шутить? Нерон на скрипочке пиликал, пока Рим горел, верно?

– Вероятно, это было самое мудрое в тех обстоятельствах, Комсток.

– И вообще, мой девиз – «Назад к язычеству», доктор. От самой мысли у меня уже настроение улучшилось! Христианство себя исчерпало! Оно мертво!

– Остановитесь! Подумайте! Заклинаю вас, Комсток, во имя вашего талантливого отрочества, во имя жертв, которые принес ради вас отец, чтобы вы стали, как он мне говорил, джентльменом. Остановитесь и подумайте. С вашими дарами вы способны исправлять зло, Комсток. Вашим богатством способны творить великие блага. Силой своей личности, своим магнетизмом вы могли бы повлиять на множество своих собратьев – повлиять не ради зла, а во имя добра. Заклинаю вас, выслушайте меня…

– Не стану я вас слушать! Сядьте, будьте вы прокляты! Хватит нависать надо мной! Отойдите от стола! Оставьте в покое оружие! Не трогайте мои вещи! И меня оставьте в покое! Ваша болтовня не поможет.

– Вы читали Редьярда Киплинга?

– Убирайтесь!

– У него есть рассказ о школьниках и о храбром учителе. Когда-то я тоже был учителем. Помните?

– Я помню болтливого старого глупца!

– Учитель спас мальчику жизнь, Комсток…

– Что вы заладили «Комсток» да «Комсток»? Имя-то я свое знаю!

– А я вот не знаю, Комсток. Понимаете, мы ведь ваше собственное имя пока не произносили, верно?

– Данное мне моими крестными?

– Нет, я про фамилию вашего отца. Фамилию, которую он сохранил респектабельной, Комсток. Не купленное имя. Не имя за оказанные услуги.

– Заткнитесь, черт побери! Не позволю оскорблять меня в моем собственном доме!

– Тот учитель спас мальчику жизнь, высосав дифтерийную палочку у него из горла через трубку.

– Дурак!

– Вы так думаете, Комсток?

– Нельзя быть бо`льшим дураком, чем тот, кто рискует своей жизнью!

– Можно. Это совсем просто. Можно рискнуть душой, Комсток.

– Я не верю в существование души!

– И тем не менее душа у вас есть, и у меня тоже. И я собираюсь рискнуть своей, чтобы спасти вашу, Комсток. Да, я еще дальше пойду… Вставайте, Комсток… Ага, кресло опрокидывается… Ну же, Комсток…

Послышался грохот опрокидывающегося кресла, и одновременно тьму прорезала вспышка выстрела, но звука не последовало. Присутствующие вскочили, зажглись лампы, а сэр Джон Сомарес, улыбающийся, но измученный, поморгал и пренебрежительно произнес:

– Так себе диалог, конечно, джентльмены. Но моего собственного сочинения.

– Боже мой, Джонни! Неужели ты имитировал оба голоса? – воскликнул важный театральный критик.

Сэр Джон, бледный и осунувшийся, поклонился, принимая комплимент.

Во втором ряду архиепископ Мидлендский тоже заморгал. Остальные старательно избегали смотреть на него. Встав, он направился к сэру Джону. Зрители, понимая, что кульминация вот-вот наступит и этот драматический момент не был отрепетирован, смотрели с любопытством, точно пьеса закончилась и они подслушивают сцену в гримерной, гораздо более напряженную, но к ним не имеющую отношения.

Архиепископ Мидлендский взял за локоть сэра Джона. Великолепно владея собой, особенно когда старческие глаза привыкли к свету, он сказал:

– Дорогой Джон, я в ваших руках. Могу лишь заметить, друг мой, что мне бы хотелось держаться так же хорошо, как вы. На самом деле я потерял голову. Бедный Комсток! Но свой тезис вы доказали убедительно.

Присутствующие выходили по одному. Никто не разговаривал, хотя чинно, будто перед лицом смерти, три редактора, два театральных критика, главный партийный организатор (ошеломленный), помощник комиссара (временно отстраненный и тихо чертыхающийся) и знаменитый драматург (качающий головой, точно в ответ на какой-то сомнительный комплимент) подобно статистам совершили безупречный театральный уход со сцены через высокую дверь гостиной сэра Джона и были выпровожены на улицу безупречным лакеем. Едва они покинули дом, как завязались бурные разговоры, гораздо более возбужденные, чем тот, что звучал в комнате, которую они покинули.

– Я узнал, что вы основали отделение кадетского корпуса в Блэкминстере, – произнес сэр Джон.

– Джонни! – позвала Мартелла.

– Уже иду! Прошу меня извинить. Я задержусь не более чем на… – он был щепетилен в подобных вопросах, – пять минут.

Сэр Джон посмотрел на открытую дверь, потом на архиепископа. Те, кто его не знал, возможно, решили бы, что он подмигнул. А после направился к своей жене.

– Джонни, ты не можешь!

– Ты чудесная женщина, Мартелла, – помолчав, сказал он.

– Вот как? – Она улыбнулась.

– И ты права. Совершенно права. Я оценил твой тезис.

Сияли фонари. Занавес готовился опуститься.

– Мне кажется, – добавил сэр Джон, – что и архиепископ оценил мой тезис.

Глава 3

Энтони Беркли

Тайный совет лорда Питера

Примечание. Мне посчастливилось уговорить лорда Питера Уимзи добавить пару примечаний к разгадке, присланной мистером Энтони Беркли. – М.К.

I

– Секретарь, вышеупомянутый Миллс, получил распоряжение его не тревожить, но…

– Дорогой мой Чарлз! – капризно прервал молодой человек с моноклем. – Опять вы за свое. Я раз за разом вам твержу, что без толку. «Она ни слова о своей любви не проронила, тайну берегла, и тайна, как червяк, сокрытый в почке, питалась пурпуром ее ланит»[20]. Нам не интересно.

– Впервые вижу, что вас не волнует преступление, – проворчал старший инспектор Паркер.

– Но это же не убийство. Бросьте, Чарлз, нельзя считать истребление подобных Комстоку убийством. Если вам так хочется знать, я чертовски рад, что кто-то его пристрелил наконец. Давно надо было это сделать. Он же был оскорблением общественному вкусу. Requiescat in pace[21]. Спи спокойно, милый принц-торговец, и пусть ангелы баюкают тебя. Пью за того, кто тебя к ним отправил. – И одним достойным сожаления глотком молодой человек с моноклем опустошил свой бокал «Шевалье Монтраше» 1915 года.

– Разве вы не понимаете, Питер, что ваш долг – просто и очевидно – взяться за это дело? – не унимался Паркер.

– Разве не ваш долг – просто и очевидно – есть икру, даже если вы ее не любите?

– Ничего не имею против икры, – отозвался старший инспектор Паркер.

Лорд Питер Уимзи посмотрел огорченно, но героически воздержался от ответа, однако кивком подозвал официанта. Официант сумел убрать икру главного инспектора и представить на одобрение лорда Питера филе камбалы в грибной подливе.

– Освежите нёбо оливкой, Чарлз, – предложил Уимзи, пододвигая собеседнику тарелку, пока официант подавал рыбу и убирал лишь наполовину выпитую бутылку «Монтраше». – Кто знает? Возможно, это освежит ваши мысли, изгнав из них такую печальную тему, как мертвые миллионеры. Слишком много мертвых миллионеров портят обед, согласны? Конечно, de mortuis nihil nisi bonum[22], нет, мы никогда о них не говорим, их имен никогда не услышишь. Съешьте оливку.

– Почему вы настаиваете, чтобы я съел оливку? – с подозрением спросил Паркер.

– Просто стараюсь сделать вам приятное, старина. Хочу смыть у вас изо рта нездоровый привкус трупов. Через пару минут нас ждет весьма незаурядный рейнвейн, а нельзя должным образом оценить вино, когда на уме другие ароматы.

Паркер усмехнулся. Лорд Питер проглотил пару кусочков камбалы, и черты его лица разгладились.

– Знаете, Чарлз, чтобы объяснить вам, каким типом был Комсток, расскажу, что собственными глазами видел, как однажды он по окончании обеда схватил и затолкал себе в рот кусок маринованного имбиря. Перед первым глотком портвейна шестьдесят третьего года! Маринованный имбирь! Разве я не говорил, что он оскорбление общественному вкусу? А в частной жизни – и частному тоже, что гораздо хуже. Быть застреленным – мирный конец для человека, способного объедаться маринованным имбирем.

– Так вы знали Комстока? – произнес Паркер.

– Кого только нынче не встретишь, – скорбно промолвил лорд Питер. – И достаточно на сегодня о Комстоке. Не хочу испортить себе пищеварение. Пусть Комсток с присными ложатся на крыло, их не воспоет мое перо.

– Перестаньте дурачиться, Питер! Вы прекрасно знаете, что возьметесь за данное дело. Учитывая решение министра внутренних дел, вам просто ничего другого не остается. И вообще мне велели сначала изложить вам факты, а потом руководить вашими неуклюжими шагами, и будь я проклят, если упущу подобную возможность. Но если хотите, то подожду с фактами до десерта.

– «О рыцарь, вашу доблестную печень хочу разжечь и в ярость привести»[23], – простонал Уимзи. – Ладно, будь по-вашему. Но предупреждаю: десерта не будет, поэтому даже не знаю, как вы без него обойдетесь.

За камбалой последовали потрошки по-кайенски. Рейнское было отличное, и Уимзи смягчился. Паркер строго придерживался запрета на убийства и внезапные смерти, но Уимзи сам упомянул дело Литл-Кэдбери.

– Зацепка с ржавой пилой оказалась пустышкой? Разумеется. Я предупреждал Черчилля, что он попадет впросак с продавцом из скобяной лавки. А я уже советовал проверить алиби мясника? Не такое уж оно железное, как полагают. Черчилль запорет дело, если не поостережется. А он срашивал мусорщика, что тот нашел в мусорном баке за коттеджем на следующее утро? Да, конечно, тот увильнул от ответа, но Черчилль мог бы выбить из него что-нибудь, если бы пригрозил обратиться в муниципалитет за разрешением обыскать свалку. Нет, я знаю, на свалке ничего такого нет, но это показало бы мусорщику, что Черчиллю о многом известно. Так или иначе, ему следует попытаться.

За сыром Паркеру наконец было позволено, не прерываясь, изложить факты. Ужин состоялся в вечер убийства лорда Комстока, и пока публике сообщили о нем лишь в общих чертах. Даже статья в «Горне», пусть и пространная, скорее взывала к отмщению, нежели излагала факты.

По мере рассказа Уимзи все больше отбрасывал напускное безразличие, с которым начал слушать историю. Факт, что три столь заклятых врага Комстока собрались в доме, где совершилось преступление, показался ему особенно любопытным. Когда Паркер объяснил, как архиепископ вылетел из кабинета, лихорадочно бормоча про «расплату за грех», Уимзи даже воодушевился.

– «Ах, вздор, – рек достойный епископ и его укокошил, как на картине». Только, к несчастью, в этом деле нет картины. Оно начинает меня затягивать, Чарлз. Я не предполагал, сколько тут возможностей. Конечно, я знал, что те трое находились там, но мне и в голову не пришло, что ужасный поступок совершил скорее всего кто-то из них. Даже старый добрый «Горн» и намеком не обмолвился. Сейчас я бы поставил на архиеписка. (Понятия не имею, откуда у меня взялось это вульгарное сокращение, видимо, явилось результатом чтения Комстоковых газет, которые пестрят американским журналистским сленгом и называют членов королевской семьи и звезд тенниса по именам, без указания ранга или семейного положения. Но я как будто отклоняюсь от темы. Я знаком со многими прелатами англиканской церкви, и нет ничего более далекого от их воистину закоснелых умов, чем искренняя вера в антихриста. – П.У.). Очень уж зловеще звучит его скороговорка. Почему бы и нет? Без сомнения, он видел в Комстоке прямого посланника антихриста. И если добрый епископ Одо в тысяча шестьдесят шестом году мог проламывать головы врагам церкви дубинкой, то почему бы современному прелату не приканчивать их равно джентльменским пистолетиком со скачек? «И эхо вопрошает “почему”»? Расскажите еще, Чарлз.

Паркер рассказал еще.

– Знаете, – произнес Уимзи, когда уже было задано множество вопросов и получено множество ответов и употреблено много больше одного бокала восхитительного старого бренди, – знаете, я думаю, вы с самого начала были правы. Меня сейчас переполняет внутреннее злорадство, которое никогда не подводило. Клянусь покалыванием в больших пальцах, нас ждет грандиозное расследование. «Беда! Проклятье ждет меня», – сказала Волшебница Шалот.

– Я знал, что без вас тут не обойдется, – самодовольно промолвил мистер Паркер.

– И вы правы, и я прав, и правды кругом столько, сколько возможно в нашем лучшем из миров. Хорошо, возьму с собой ваши записи и буду изучать их до жемчужной зари. Кстати, Чарлз, очень любезно со стороны полиции заранее подготовить полное досье. В общем, завтра и приступлю. Полагаю, – задумчиво протянул Уимзи, – начну я с архиепископа. Не знаю почему, но архиепископ привлекает меня. Как, по-вашему, Чарлз, он действительно мог это совершить, в его-то годы? «О дикий архиеписк на склоне дней твоих!» Кажется, мама хорошо знакома с ним, посмотрим, что тут можно устроить. И если уж на то пошло, с Хоуп-Фэрвезером тоже.

– Да, и не забудьте про майора, – сказал Паркер с таким едким сарказмом, что подбежал взбудораженный официант, решивший, будто в счет вкралась ошибка.

– Нет, нет, – кивнул Уимзи, – майора Литлтона я не забуду.

Паркер немного помолчал, а потом поинтересовался:

– Как вы собираетесь взяться за архиепископа?

– Стану смотреть на него плотоядно, когда он пройдет мимо, и если вы, Чарлз, окажетесь поблизости, пожалуйста, запомните гримасу, какую он мне скорчит. «Довольно, сказал он, подвязывая уши кепи и открывая прославленный подбородок. Я сыщик Хокшоу[24], и у меня свои методы».

II

Выйдя из ванной в пурпурном шелковом халате, лорд Питер позвал Бантера.

– Милорд?

– Бантер, что бы вы посоветовали для визита к архиепископу, которого подозревают в совершении убийства?

– Сожалею, милорд, но в последних веяниях моды нет ничего, призванного произвести впечатление на склонных к убийству архиепископов. Я бы предложил любой костюм, в котором вы будете выглядеть одновременно и скромным, и активным.

– Сомнительно, – возразил Уимзи, – что у меня имеется костюм, способный создать именно такое впечатление.

– Тогда могу посоветовать светло-серый в узкую лиловую полоску. Это деликатно намекнет на траур. А с галстуком и носками приглушенно аметистового цвета, полагаю, донесет до архиепископа нотку осторожного сочувствия и понимания.

– С мягкой шляпой, разумеется?

– С мягкой шляпой. Котелок привнесет определенный диссонанс.

– И, надо думать, без трости.

– Хочу добавить, что, сжимая набалдашник, можно добиться весьма красноречивого побеления костяшек пальцев. Возможно, в определенные моменты это послужит вам лучше слов, подобрать которые в данных обстоятельствах, несомненно, затруднительно.

– Вы, как всегда, правы, Бантер, – кивнул Уимзи.

– Вы очень добры, милорд, что сделали подобное наблюдение. Завтрак будет подан, как только пожелаете.

– Ранний бекон и ранний Бэкон! – с энтузиазмом откликнулся Уимзи.

Час спустя, позавтракав, закончив туалет и задумчиво выкурив сигарету, Уимзи вызвал из гаража свой «Даймлер», прозванный Миссис Мердл[25], и направил его к городскому дому вдовой герцогини Денверской.

Вдовая герцогиня приветствовала сына в своей обычной манере.

– Как ты рано, Питер! Впрочем, ты, полагаю, взялся за ужасное дело Комстока! Такой странный он выбрал титул, хотя, пожалуй, ничего странного, если вспомнить, как он выглядит. Но сомневаюсь, что он выбрал его по такой причине, потому что люди часто не сознают, как выглядят, разве нет? Я прекрасно помню, что твой дядя Адольф всегда, даже в юности, напоминал моржа, но сомневаюсь, что понимал, насколько на него похож, а я ему никогда не говорила. Люди ведь так обидчивы в подобных вещах.

Лорд Питер взял за локоть вдовую герцогиню.

– А как выгляжу я, матушка? Полезно было бы знать на случай, если мне потребуется маскировка.

– Ты, милый? Когда ты был младенцем, мне казалось, что ты похож на соню, но теперь ты скорее журавль, правда? Или нет?

– Наверное, раз ты так говоришь, – рассмеялся Уимзи. – И ты совершенно права. Я работаю над делом Комстока и хочу, чтобы ты черкнула для меня архиепископу или позвонила ему и сказала, что я приеду. Я с ним не знаком, а учитывая заседание синода, попасть к нему будет непросто. Хочу задать ему пару вопросов.

– Разумеется, дорогой, напишу, – кивнула вдовая герцогиня, подходя к секретеру. – Но не спрашивай, почему он это сделал, поскольку ему придется все отрицать, а потом его замучает совесть. Непросто быть духовным лицом: нельзя лгать и приходится быть дома для любых посетителей. Боже ты мой, нельзя не посочувствовать бедному Уилли – сам понимаешь, милый, я про архиепископа, хотя я никак не привыкну к мысли, что Уилли стал архиепископом, он так поливал себя маслом для волос, когда был мальчиком, – помня о том, каким человеком был Комсток. Хотя, полагаю, убийство – это преступление, даже если стреляют из совсем маленького пистолетика, и, в конце концов, так странно для епископа, хотя, помнится, Уилли всегда был старомоден. Как, по-твоему, дорогой, его повесят? Очень надеюсь, что нет, потому что нельзя вешать архиепископов – это кощунство и вообще исключительное неуважение к церкви. Но если вдуматься, он станет мучеником, а мучеников у нас давно не было. Вот твоя записка, милый. Тебе, правда, уже пора? Хорошо. Будь помягче с бедным Уилли и не обвиняй его ни в чем открыто, поскольку ему это не понравится. Он же был учителем и директором школы, а ты знаешь, что они собой представляют. До свидания, милый. Приезжай поскорее.

Нежно поцеловав мать, Уимзи развернул щегольскую Миссис Мердл полированным медным радиатором к Ламбетскому дворцу.

III

– Если не считать того, что ему мнится, будто он мог наткнуться на что-то, выходя из кабинета, – обиженно говорил лорд Питер, – я не вытянул из старикана ничего нового.

– Разумеется, это объяснило бы опрокинутый стул у двери, – кивнул Паркер.

– И первый грохот, – резко добавил Уимзи.

– Да, возможно.

– Вы ведь никогда не рассматривали всерьез этот шум, мой дорогой Чарлз? Не думаете же вы, что кто-нибудь способен назвать хлопок от крошечного пистолетика «грохотом»? Внемлите мне, Чарлз Паркер и Скотленд-Ярд, я пришел пристрелить Цезаря, а не подорвать его.

– Архиепископ, случайно, не признался вам в преступлении? – поинтересовался Паркер.

– Нет. А я не стал спрашивать. По правде говоря, Чарлз, едва увидев старикана, я понял, что старая традиция воинствующих епископов себя не изжила. Я ужом вертелся, подыскивая убедительный предлог, почему задаю ему вопросы. У меня просто не хватило духу объяснить, что на сей раз я ради разнообразия работаю на полицию – совершенно официально. Говорю вам, когда он стрельнул в меня глазами из-под кустистых бровей, я задрожал. Нисколько не удивился бы, если бы он взял меня за шкирку, бросил себе на колено и основательно отшлепал бы. И кажется, я бы ему позволил! Интересно, не случилось ли с Комстоком то же самое? Тогда Комсток со стыда застрелился. О смерть, где твое жало, жало, жало… ну сами знаете. Съешьте еще молодого картофеля. Бантер чудесно умеет подать картофель, правда?

Паркер поблагодарил и согласился, что картофель у Бантера безупречный.

– Должен сказать, – произнес Уимзи, – что настоящий стейк с кровью бывает порой облегчением. От ресторанных блюд устаешь.

– Да, – кивнул Паркер, которому не доводилось от этого уставать. – Если архиепископ отпадает, кем собираетесь сегодня заняться, Питер? У вас ведь времени только до завтрашнего вечера.

– К завтрашнему вечеру Брэкенторп получит своего злодея в кандалах и наручниках, клянусь честью детектива. А сегодня? Ну, я думал, осмотреть то, что газеты называют местом преступления. Но сначала мне бы хотелось, чтобы вы прочитали заметки, которые я набросал вчера вечером. Возможно, для вас они на что-то прольют свет, потому что, разрази меня гром, я блуждаю в потемках.

Покончив с ланчем, они перешли в соседнюю комнату. День выдался теплым и солнечным, и окна были открыты, впуская шум Пикадилли. Льющиеся в них лучи мягким сиянием ложились на пергаментные переплеты книг, занимавших все стены, и танцевали на крышке рояля розового дерева. Вазы с ярко-красными розами привносили веселую нотку в затененные углы. Усадив гостя в глубокое кресло, Уимзи примостился на подлокотнике огромного кожаного дивана, заваленного подушками. Бантер поставил поднос с кофейным прибором на изысканный шератоновский столик у дивана и удалился бесшумнй походкой камердинера, который знает свое дело.

Налив кофе, Уимзи положил Паркеру на колени стопку бумаг.

– Надеюсь, эти каракули немного проясняют дело, – объяснил он, – но в остальном я не слишком продвинулся. Самое интересное тут – расписание. Оно показывает кое-что, чего я не замечал, пока его не составил, а именно: по меньшей мере семь минут прошло между уходом архиепископа и обнаружением тела Литлтоном. Если, конечно, можно полагаться на слова Литлтона. Имеются показания других свидетелей. В общем, есть недурной шанс, что это сделал кто-то другой, а не старикан.

– Мы пока не решили относительно архиепископа, – заметил Паркер, изучая расписание. – Да, выглядит вполне аккуратно.

– Конечно, аккуратно! Будь оно все проклято, Чарлз, вы должны бы получше меня знать. Жаль, что сами вы не всегда на высоте! Аккуратность! Само слово – как набат, призывающий меня назад к одиночеству, Чарлз!

Расписание выглядело следующим образом:

11.35 Комсток беседует с архиепископом.

11.50 Фаррент докладывает о приезде Хоуп-Фэрвезера.

11.55 Миллс застает Хоуп-Фэрвезера в холле.

11.58 Прибывает Литлтон.

12.00 Литлтон в гостиной; Литлтон выглядывает из окна.

Хоуп-Фэрвезер в приемной.

Архиепископ в кабинете с Комстоком.

Миллс в конторе.

Комсток жив.

12.08 Первый шум в кабинете.

12.09 Архиепископ выходит.

12.12 Миллс открывает дверь гостиной.

12.13 Второй шум.

Миллс бежит в контору, застает там Х.-В.

12.16 Литлтон заходит в кабинет. Комсток мертв.

12.17 Миллс провожает Х.-Ф. до входной двери.

12.18 Миллс заходит в гостиную и видит, что там никого нет; дверь в кабинет закрыта.

12.19 Х.-Ф. заводит машину.

Литлтон еще в кабинете.

12.20 Автомобиль Х.-Ф. исчезает из виду.

Литлтон бежит через лужайку.

12.22 Миллс возвращается в контору.

– Все так, если предположить, что каждый из четверых говорит правду, – произнес Уимзи, перелистывая страницы полицейского отчета. – Один, скорее всего, лжет, так что придется сделать допущение. Но вот интервал в семь минут интересен, правда? И вероятно, на многое проливает свет.

– Да, – согласился Паркер. – Признаю, я упустил, что он был таким долгим.

Уимзи все еще небрежно вертел полицейское досье, но внезапно напрягся.

– Эй! А это что? «Глаза меня обманывают иль это призрак Банко?» Забавно, Чарлз, как можно десяток раз на что-то смотреть и не замечать.

– Что же вы увидели?

– Да то, что мы зря теряем время на архиепископа. Он был светом моих очей, Чарлз, но, к сожалению, лишь призрачным, фантомом, присланным расцветить нашу маленькую драму. Вордсворт писал: «Невинность, привилегией сочтя, его смешливым взором одарила». Те семь минут снимают его с крючка. Литлтон утверждает, что, когда обнаружил труп, рана еще кровоточила. Ни одна подобная рана не может кровоточить по меньшей мере целых семь минут после нанесения. Значит, одним меньше, – продолжил Уимзи. – Интересно, сможем ли мы исключить кого-нибудь еще? Переверните, Чарлз, на страницу, озаглавленную «Подтверждения». Тут тоже много полезного.

Паркер кивнул.

– Возьмем, к примеру, Миллса. В двенадцать десять он находился с архиепископом, с двенадцати тринадцати до двенадцати шестнадцати – с Хоуп-Фэрвезером. У него остается только две минуты без алиби. Сходным образом Хоуп-Фэрвезер получает алиби от Миллса на три минуты с двенадцати тринадцати до двенадцати шестнадцати, неподтвержденными остаются только три минуты с двенадцати десяти до двенадцати тринадцати. Любой мог заглянуть в кабинет и пристрелить Комстока, но проблема в том, что в обоих случаях его смерть наступает не позднее двенадцати двенадцати. Кровоточила бы рана, когда Литлтон нашел его в двенадцать шестнадцать? Уверен, что нет. А поскольку, как вы говорите, дворецкий на все это время получает алиби от кухарки…

– Что?

– Ну, прозвучит гадко, но вы понимаете, о чем я.

– Майор Литлтон?

Уимзи кивнул.

– Никуда от этого не деться, он наиболее вероятный подозреваемый. Он единственный, чьи показания вообще никто не подтверждает. И опять-таки удобная дверь между гостиной и кабинетом. Нет, нет, по-моему, не следует придавать большое значение утверждению Миллса, что дверь в гостиную он открыл в двенадцать минут первого, а после думал, будто комната пуста. Если Литлтон находился в то время в кабинете, Миллс непременно услышал бы голоса. Вряд ли Литлтон вошел в кабинет и молча всадил пулю в Комстока. И вообще, если Литлтон говорит правду, мол, в шестнадцать минут первого рана кровоточила, то можно утверждать, что выстрел был произведен незадолго до двенадцати четырнадцати. Узкие у нас рамки! Понимаете в чем подвох, Чарлз? И мы не можем закрывать на него глаза. Если Комстока убили между четырнадцатью и шестнадцатью минутами первого, а наиболее вероятным кажется, что так и было, ни Миллс, ни Хоуп-Фэрвезер не могли этого сделать. Более того, они были слишком заняты друг другом, чтобы услышать что-либо, происходившее в кабинете.

– Да я скорее поверю, что сам это сделал! – воскликнул Паркер.

– Несомненно.

– Если майор Литлтон застрелил Комстока, – продолжил после паузы Паркер, – отметины на пуле совпадали бы с теми, какие оставляет пистолет, который он передал вчера Истону. А они не совпадают.

– Нет. И с отметинами от пистолета самого Комстока тоже. Полагаю, следует считать, что Комстока застрелили не из них. Шансов подделать отметины на пуле мало, разве только в каком-нибудь детективном романе. Нет, существует третий пистолет, который пока не попал в руки полиции. Не хочу излишне подчеркивать, Чарлз, но кто наиболее вероятный кандидат на роль владельца пистолета довольно редкого типа? В обычных обстоятельствах?

– Нет ни малейших доказательств того, что у майора было два таких пистолета, – быстро возразил Паркер.

– Да, – кивнул Уимзи. – Это, пожалуй, единственное светлое пятно на темном горизонте.

– В конце концов вы не доказали ничего, кроме возможности, а про нее мы и так знали.

– Возможность и мотив – мощная комбинация. Будь я проклят, Чарлз, не хмурьтесь! Я не хочу доказывать, что Литлтон застрелил Комстока. Всем сердцем надеюсь, что это не он. Однако пока вы должны признать, что он самый вероятный подозреваемый из четверых.

– Хоуп-Фэрвезер все время, что находился в доме, не снимал перчаток, – угрюмо заметил Паркер. – Почему, черт бы его побрал?

– Может, у него руки мерзли, – улыбнулся Уимзи.

– Он не снял их, даже когда Миллс застал его за собиранием бумаг в конторе.

– Ложная версия. Если он постоянно был в перчатках, чтобы, как вы считаете, не оставлять отпечатков пальцев на орудии убийства, то снял бы их, как только в них отпала бы надобность. Он не захотел бы привлекать к ним внимание. Факт, что он их не снял, свидетельствует в его пользу.

– В пистолете на столе Комстока была стреляная гильза.

– Да, к тому же ствол был чистым. Если вы предполагаете, что у Хоуп-Фэрвезера хватило времени застрелить Комстока, обыскать ящик и почистить ствол пистолета за три минуты, то скажу вам прямо, дорогой Чарлз, это невозможно. То же самое верно для Миллса. И вообще, это к делу не относится, поскольку Комстока застрелили не из этого пистолета. Мы не знаем, как была отстреляна гильза, но бьюсь об заклад, сделал это не убийца Комстока. Нет, если хотим очистить от подозрений Литлтона, надо смотреть на проблему шире. Например, вас не удивило, как шофер с ходу назвал номер машины Хоуп-Фэрвезера? Наблюдательный малый этот водитель!

– Почему бы и нет? Он профессионал.

– Вы думаете, он не только замечает, но и запоминает номера всех машин, которые подъезжают к дому его работодателя? Ну, возможно, и так. Скажу лишь, что на его месте я бы не заметил, а у меня глаз наметанный.

– Мы не сбрасываем шофера со счетов, – произнес Паркер.

– Если хотите вытащить Литлтона из этой передряги, то нельзя сбрасывать со счетов никого. Но Миллс и Хоуп-Фэрвезер… По-моему, их уже можно вычеркивать из списка подозреваемых. У них алиби, если только они не соучастники, но мне в это не верится. Нет, Миллс и Хоуп-Фэрвезер сходят со сцены, сходят, так сказать, через дыру в расписании – болтают, танцуют, поют и смеются, нектар пожирают, в общем, как в «Микадо» Гилберта и Салливана. И вообще, я предпочитаю придерживаться фактов. Давайте еще раз проанализируем их. Поищите в стопке страницу, озаглавленную «Факты». Я вытащил их, как изюмины из пудинга отчета ваших людей. Кстати, а что такое пудинг? Звучит омерзительно. «Джеки-дружок сел в уголок, сунул в пирог свой пальчик, изюминку съел и громко пропел: “Какой я хороший мальчик!”» Вот этот изюм – суть проблемы, и любая версия, какую мы придумаем, должна включать их все. Зачитайте их вслух, Чарлз, пожалуйста.

Паркер начал читать вслух:

ФАКТЫ:

«Тело между столом и окном; сверху – кресло».

«Пулевое ранение в левый висок».

«Никаких следов пороха вокруг пулевого отверстия».

«В 12.16 рана еще кровоточит».

«Пистолет, одна пуля выпущена, но ствол чист, лежит на столе, на дальней – от окна и кресла – стороне».

«На пистолете нет отпечатков пальцев».

«Пистолет не типичного образца; таких в стране немного».

«Пистолет был в кабинете накануне вечером. (Но где? Расспросить дворецкого.)»

«Все окна в кабинете распахнуты».

«Опрокинут стул у двери в холл. Вероятно, архиепископом».

«Один ящик письменного стола выдвинут до отказа; документы в беспорядке; Миллс думает, что один-два исчезли».

«Попасть с огорода на лужайку практически невозможно».

«Некая леди остановилась и наблюдала за садовником, неспешно вышла на лужайку, потом вернулась “быстрее, чем ушла”».

– Спасибо, Чарлз, – произнес Уимзи. – «Мелодичный глас с небес пропел: вставайте мертвецы»[26]. Кстати, а с леди забавно получается, вы не находите?

Паркер резко поднял голову.

– Истон с самого начала решил, будто Комстока застрелил кто-то извне.

– Нет, я не про то. Литлтон заявил, что стоял у окна гостиной и смотрел в сад, однако в его показаниях нет ни слова про леди, а ведь она стояла напротив окна гостиной, причем две или три минуты. Интересно, почему Литлтон не видел ее?

– Он видел садовника.

– Да, но его он мог видеть, когда подъезжал. Так, так… Слишком уж много в этом деле вопросов. Например, где ужинал накануне Комсток? Никто не знает.

– Можно спросить шофера.

– По моему мнению, шоферу известно гораздо больше, но поделится ли он информацией. Что ж, идемте. Миссис Мердл заждалась.

Паркер со вздохом, но поднялся.

– И еще одно, – добавил, пока они спускались, Уимзи. – Мне бы хотелось выяснить кое-что у Хоуп-Фэрвезера, но, боюсь, это будет лишь потерей времени.

– Что именно?

– Так, ничего.

Паркер, однако, узнал мелодию, которую он мурлыкал себе под нос: «Кто дама вашего сердца?»

IV

Восемнадцать миль до Хорсли-лодж Миссис Мердл одолела за двадцать девять минут, что, как указал Уимзи, делая скидку на лондонское движение, очень даже хорошо. По бормотанию Паркера, пока тот выбирался из автомобиля, можно было предположить, что он не согласен. Паркер как будто думал, что ничего хорошего тут нет.

В дверь Уимзи звонил с обиженным видом.

– Вы считаете меня плохим водителем, мой дорогой Чарлз. Хотя я опытный. Мы ведь живы, верно? Чего еще вам надо?

Дверь открыл дворецкий Фаррент. Паркер спросил Миллса, и их провели в гостиную – длинную низкую комнату с большими окнами, выходившими в сад и на подъездную дорожку. Выглянув из окна, Уимзи покачал головой.

– Жаль, что Литлтон не заметил леди, Чарлз. Но кто знает, возможно, он видел нечто другое, весьма интересное. Жаль, что он ее проглядел, вы не находите?

Паркер усмехнулся. Он хотел что-то сказать, но в гостиной появился секретарь. Уимзи сразу узнал Миллса по описанию в досье. Пухлые руки, любезная улыбка – в общем, подхалим. Паркер, не видевший его прежде, предъявил свое удостоверение и попросил позвать Фаррента.

– Не самый приятный молодой человек, – заметил Уимзи, когда Миллс пошел за дворецким. – И если его спровоцировать, способен превратиться в весьма неприятного. Уверен, он в любой момент готов начинить свинцом своего хозяина. Однако сомневаюсь, что это сделал он.

– Кстати, помимо Фаррента вы кого-нибудь еще хотите видеть?

– Нет, – откликнулся Уимзи. – Вряд ли мы узнаем у садовника что-либо новое, а что касается Миллса, то единственный способ выудить у него информацию – напугать его так, чтобы сведения сами из него выпрыгнули. Однако нам нечем напугать его. На мой взгляд, Фаррент – самое то. Не вдаваясь в подробности, он – мое солнце в окошке и единственная радость. У меня гениальная идея по поводу Фаррента.

Не успел Паркер спросить, что это за идея, как появился Фаррент.

– Фаррент, я, как вам известно, из Скотленд-Ярда, – строго произнес Паркер. – А этот джентльмен – лорд Питер Уимзи. Мы хотим задать вам несколько вопросов.

Тот сдержанно поклонился. Паркер подверг его допросу по пунктам, уже пройденным в отчете полиции, затягивая время, пока Уимзи не даст знать, зачем ему понадобился дворецкий.

Однако Уимзи как будто потерял интерес к происходящему. Более того, ему явно становилось скучно. Он прислонился к стене у окна, засунув руки в карманы, и даже не потрудился подавить зевок. Наметанный взгляд дворецкого уже переместился с темно-синего костюма Паркера к дорогой одежде Питера Уимзи, но выражение его лица не изменилось.

Уимзи вынул руки из карманов и потянулся.

– Послушайте, Чарлз, – капризно протянул он, – а нельзя нам заглянуть в кабинет? Вы же обещали. Сказали, мы сможем осмотреть его.

Паркер уловил подсказку.

– Да, конечно, – кивнул. – Отведите нас в кабинет, Фаррент.

Тот отодвинул стенную панель и отступил на шаг, давая гостям пройти.

– Ага, – довольно произнес Уимзи, – потайная дверь. Изобретательно. Продолжайте, Чарлз.

Паркер и Фаррент прошли в кабинет, однако Уимзи за ними не последовал, и когда Паркер оглянулся, потайная дверь была снова закрыта. Он возобновил допрос Фаррента, и вскоре объявился Уимзи.

– Дверь закрылась, – объяснил он, – и я не сразу нашел защелку. Так это и есть место преступления? Кресло перевернуто, как при обнаружении тела? Жутковатое чувство возникает, верно, Чарлз? Но, полагаю, вы к такому привыкли. – И он принялся осматривать кабинет. – Продолжайте, Чарлз, – добавил Уимзи. – Не обращайте на меня внимания, если хотите продолжать расспросы. Клянусь Иовом, это тот самый стол, на котором нашли пистолет. Любопытно.

Сопровождавшее эти слова подмигивание подсказало Паркеру, что от него требуется. Он начал расспрашивать Фаррента о пистолете и о том, как он был обнаружен накануне.

Фаррент не сумел бы объяснить, как пистолет попал к лорду Комстоку; без сомнения, какие-то сведения могут быть у мистера Миллса. Да, впервые он увидел пистолет вчера вечером. Да, оружие лежало на столе.

– На столе? – резко повторил Паркер.

– Да, сэр.

– Вы уверены, что видели его не в каком-нибудь ящике?

– Совершенно уверен, сэр, – невозмутимо ответил Фаррент.

– Что вы с ним сделали?

– Я его немного протер и оставил на прежнем месте.

– Вы оставили его…

– Много шуму от выстрела было? – добродушно поинтересовался Уимзи.

Вид у Фаррента сделался потрясенный.

– Что?

– Когда вы стрельнули из него тем вечером и выдрали кусок вон из той декоративной накладки для картин, шум получился серьезный?

– Н… нет, милорд. – Фаррент постарался успокоиться. – Почти никакой, – добавил он тоном человека, который, нырнув в воду, обнаружил, что она не такая холодная, как он ожидал.

– Просто эдакий резкий хлопок, не громче, чем от ломающейся ветки?

– Немного громче, милорд.

С довольным видом Уимзи повернулся к Паркеру:

– Вот, Чарлз. Я же вам говорил, что шум от пистолета нельзя назвать грохотом. Любопытная информация, Фаррент. Большое спасибо, что рассказали.

Сделав строгое лицо, Паркер повернулся к дворецкому:

– Почему вы не сообщили об этом раньше?

– Видимо, его никто не спрашивал! – весело воскликнул Уимзи. – Вас спрашивали, Фаррент? Нет? Так я и думал. Может, вы сообщите нам, что случилось и почему вы выстрелили? Бархотка от пыли запуталась в спусковом крючке?

– Именно так оно и было, милорд, – вздохнув, ответил Фаррент. – Пистолет лежал на столе. Я взял его, чтобы убрать в верхний ящик, решив, что подобные вещи не следует держать на виду, и вдруг заметил на нем немного смазки. Я просто протер его бархоткой, а он неожиданно выстрелил, и из вон того угла полетела штукатурка. Это было легкомысленно с моей стороны, милорд, ведь я умею обращаться с оружием. В общем, я вычистил ствол, но не мог перезарядить пистолет, поскольку к нему не нашлось патронов, и я оставил его с пустой гильзой.

– Ну конечно, оставили, – кивнул Уимзи. – Разумно с вашей стороны. Вот видите, Чарлз! Кстати, Фаррент, а вы не расскажете нам про документ, будто бы исчезнувший из ящика, который вы нашли открытым? Знаю, вы не стали бы открывать личные ящики лорда Комстока, но в тот или иной момент могли по чистой случайности заметить, что в них. Полагаю, у вас имеются какие-нибудь соображения, что за документ пропал?

Однако лицо Фаррента приняло обычное для него замкнутое выражение.

– Я думал, что никакие документы не пропадали, – ответил он.

– Но Миллс же сказал, мол, что-то исчезло.

– В какой-то момент мистер Миллс полагал, будто что-то могло пропасть, – но теперь он считает, что ошибся.

– Вот как? – задумчиво протянул Уимзи. – В таком случае вам больше нечего нам сообщить.

Фаррент слегка поклонился:

– Я уже рассказал полиции все, что мне было известно в связи с преступлением.

– Тогда нам незачем вас больше задерживать. Вы не хотите у Фаррента что-нибудь спросить, Чарлз? Вы свободны, Фаррент.

Тот удалился.

– Очень ловко, Питер, – сказал Паркер.

– У меня мелькнула догадка, что он о чем-то умалчивает, и мне показалось, что это может быть как-то связано со странной историей с пистолетом. Конечно, это был выстрел наугад, однако дело выгорело. И теперь нам известно, откуда в барабане взялась стреляная гильза, почему нет отпечатков пальцев и собственный пистолет Комстока не имеет отношения к его смерти. Но мы не знаем, какую роль Фаррент сыграл в загадке исчезнувшего документа.

– Думаете, ему про это что-то известно?

– Какие-то соображения у него определенно есть. Вы заметили, что взгляд у него застыл, как у змеи, едва я затронул данную тему? Это скользкий тип, Чарлз, советую вам держать с ним ухо востро.

Уимзи стоял в эркере лицом к комнате. Закончив фразу, он повернулся и посмотрел в сад, потом начал выворачивать голову и тело.

– А что с вами? – усмехнулся Паркер.

– Будь вы опытным сыщиком, Чарлз, вы бы поняли, что я пытаюсь определить угол, с которого был произведен выстрел. Пуля попала в левый висок, что усложняет дело. Черт бы побрал окно! Слишком много углов получается.

– Думаете стреляли не из дома?

– Да. Если вы меня слушали, то я уже сказал вам, что маловероятно, будто стрелял кто-то из находившихся в доме. Значит, остается сад. И не забывайте, все створки были нараспашку. Жаль, что не наоборот, тогда в стекле была бы симпатичная дырочка. Комсток ведь, скорее всего, стоял? Если бы он сидел, то просто упал в кресло или повалился на стол, а не рухнул бы на пол, потащив за собой кресло. Поэтому я бы сказал, что его тело было развернуто к окну, а голова повернута вправо. Или он мог стоять вот так и смотреть в правую створку окна, подставляя левый висок преступнику, стрелявшему через левую створку. Это нам что-нибудь дает? Насколько я понимаю, ничего. Что ж, я намерен прогуляться по саду, а вы пока разыщите Миллса и спросите у него, какого черта, он хитрит по поводу пропавшего документа. Он вам, конечно, не объяснит, но все равно спросите.

В саду Уимзи прохаживался явно без всякой цели. Побродил по лужайке, осмотрел стены, отделявшие участок от дороги и лужайку от огорода, и подергал запертую калитку. Затем прошелся по подъездной дорожке и наконец добрел до гаража.

Шофер мыл машину, и на ум Уимзи пришли уместные соображения относительно незначительности человеческой жизни и неизбывности мелких работ.

– Отличная вещь, – заметил он, взглядом знатока осматривая автомобиль.

Водитель, высокий мужчина в темно-зеленых бриджах и подтяжках, выпрямился и провел рукой по лбу. Однако он уже настолько привык, что его расспрашивают незнакомцы, что даже не вздрогнул, когда кто-то обратился к нему.

– Да, – согласился он. – Машина что надо. Никаких хлопот с ней не было с тех пор, как она у нас появилась.

Несколько минут они обсуждали достоинства автомобиля, затем Уимзи мягко перевел разговор на смерть Комстока. Легкой болтовней он постарался расположить к себе шофера и только потом задал вопросы, ради которых разыскал его.

– Кстати, Скотни, полагаю, полиция спрашивала вас, куда вы возили лорда Комстока вечером накануне убийства? На обед, наверное?

– Нет, сэр, полицейские не спрашивали. Они вообще со вчерашнего дня больше не появлялись. Но вот один джентльмен сегодня утром вопросы задавал.

Уимзи удивился. Кто же из собратьев-сыщиков опередил его?

– Да, и вы ему сказали…

– Что отвез лорда Комстока в ресторан «Маджоли» на Дин-стрит. Он велел мне вернуться к одиннадцати часам, и я доставил его домой.

– Понятно. – Уимзи хорошо знал ресторан «Маджоли», который славился своей кухней и отдельными кабинетами. – И еще одно, Скотни, – добавил он и небрежным тоном задал самый важный вопрос: – Майор Литлтон, ну, знаете, помощник комиссара полиции. Вы ему назвали номер машины, что стояла на подъездной дорожке. Хорошо, что вы запомнили его. Видимо, вы наблюдательный человек. Наверное, узнали бы леди, которая сидела в автомобиле?

В последний момент Уимзи переформулировал вопрос, не спросив, видел ли вообще водитель леди.

Предосторожности Уимзи оказались излишни, поскольку шофер ответил без заминки:

– Разумеется, узнал бы. Такую красотку не скоро забудешь.

Перейти к описанию леди было нетрудно.

Она была высокой и худощавой, по-настоящему красивой. Нет, не молоденькая, лет тридцати пяти, на взгляд Скотни, но сегодня, кто их разберет, и это факт. Во что она была одета? Ну, на ней была красная шляпа, в этом Скотни уверен, и какое-то платье – может, синее или черное. Волосы темные или светлые? Не Скотни судить, но, кажется, темноватые, во всяком случае не светлые, но из-под шляп нынче и волос-то не видно, верно? И вообще Скотни не хотелось бы ничего утверждать.

– Большое спасибо, – произнес Уимзи и отблагодарил Скотни общепризнанным способом.

Уже собираясь уходить, он задал последний вопрос:

– Кстати, как получилось, что вы запомнили номер машины? За день вы ведь видите много автомобилей.

– Привычка у меня такая, – с гордостью объяснил Скотни. – Лорд Комсток не любил быстрой езды, а когда кто-нибудь обгонял нас на повороте или, не дай бог, подрезал, он непременно желал сообщить об этом ближайшему автоинспектору. Всю душу из меня вынимал, если я не запоминал номер, поэтому я стал запоминать номера всех машин, какие вижу.

– Понятно, – кивнул Уимзи, словно разъяснились какие-то сомнения, и ушел.

Паркер ждал его на крыльце.

– Закончили? – уныло спросил он.

– «Что плачешь, мой мальчик, по приливам, у воды грустишь бесконечно?» Я же говорил, что мистер Миллс вам не по зубам. Ладно, не важно. Но мистера Миллса надо было заставить поволноваться.

– Если он и заволновался, – ответил Паркер, садясь в автомобиль, – то никак этого не проявил. Миллс, Фаррент, Хоуп-Фэрвезер – мы словно кругами ходим.

Уимзи завел мотор.

– То есть убийца не один из них? Нет, «о, мой бравый собрат, не желай нам новых мужей». Ибо она там побывала…

– Кто она?

– Надежда моя, радость моя, моя милая Женевьева. Куда поворачивать на Уинборо, налево или направо?

– Направо. Что нам делать в Уинборо?

– Навестим недужного. Я подумал, что будет любезно осведомиться о констебле, которого сбил Литлтон. Наезд ведь был совершен где-то тут?

Они выехали за ворота, и, остановившись на обочине, Уимзи внимательно осмотрел дорогу по обе стороны от предполагаемого места аварии.

– Что ищете? – спросил Паркер.

– «Рыскал он по небу, рыскал он по низу, рыскал повсюду вокруг». Кишки и кровь, Чарлз. Место, где было найдено тело, отмеченное кровью. Но крови нет, поэтому ничего оно нам не дает.

Выйдя из машины, Уимзи медленно прошелся по обочине.

– Вы действительно ищите кровь? – спросил Паркер, когда тот вновь вернулся в салон.

– Хотелось посмотреть, где случилась авария. Будь я проклят, но я никак не соображу, почему констебль очутился не на своей полосе.

– Сельские полицейские! – усмехнулся Паркер.

Уимзи тронулся с места.

В Уинборо выяснилось, что злополучный констебль пока без сознания. Уимзи попросил, чтобы его известили, как только он придет в себя и сможет дать показания.

Суперинтендант Истон в участке отсутствовал. Полным ходом шли довыборы, и его вызвал к себе главный констебль. Уимзи и Паркер внимательно осмотрели пистолет и прочие улики, но ничего нового из них не почерпнули.

– Надо полагать, пуля была выпущена из пистолета именно этого образца? – сказал Уимзи по пути в Лондон. – Я не большой знаток огнестрельного оружия. Нет никакого другого, из которого можно выпустить пулю такого размера?

– Из винтовки едва ли, – с сомнением произнес Паркер. – Пуля тут гораздо меньше двадцать второго калибра. Если хотите, могу спросить у нашего эксперта.

– Да, спросите. Скорее всего из этого ничего не выйдет, но я не могу объяснить, как в тот день в Хорсли-лодж очутилось второе такое оружие, если вы говорите, что во всей Англии их не более десятка. И вообще очень многое в данном деле ставит меня в тупик. Пора бросить частный сыск и обзавестись фермой. Увы, что толку беспрестанно влачить опороченное ремесло частного сыщика, придирчиво созерцая неблагодарные трупы? Не лучше ли было бы, Чарлз, подобно другим «резвиться под сенью дерев с Амариллис»? Клянусь, иногда мне кажется, что Мильтон был прав. Выходит через скрытый люк детектив Хокшоу; на сцене появляется пастух Коридон, напевая и приплясывая, весь в соломе. Какая поэзия!

Обратный путь в Лондон лежал мимо Хорсли-лодж. К удивлению Паркера, Уимзи снова остановил машину, на сей раз у отделяющей сад от шоссе стены, и долго, внимательно разглядывал лужайку и дом.

– Хочу еще раз проверить углы, – объяснил он. – «Один любовный взгляд, потом прощай». А просматривается отсюда неплохо. «О, ради взгляда, ради орлиного глаза!» Хотя орлиный глаз тут не требуется. Странная штука планы, а? Никогда не дают представления о том, как в действительности выглядит то или иное место. Я вот принимал за данность, что лужайка футов эдак сто, а на самом деле не многим более тридцати. По плану это, конечно, было видно, но не внял я его мольбам. «Прошепчи, и я не услышу» – вот девиз всех планов.

От Хорсли-лодж до Пикадилли Уимзи открыл рот лишь однажды. Между двух трамваев на Митчэм-стрит он вдруг жестом триумфа воздел руки и воскликнул:

– Понял!

Паркер с содроганием отвел взгляд от надвигающейся и неминуемой смерти.

– Что именно?

– Кого мне напоминает Миллс! – откликнулся Уимзи, хватаясь за руль, чтобы увернуться из-под передней дуги приближающегося трамвая. – Отравителя Уильяма Палмера!

V

– Вопрос в том, – уныло промолвил Уимзи, – можно ли оправдать женщину, застрелившую шантажиста?

Он сидел в маленькой гостиной мисс Кэтрин Климпсон. Поставив в гараж автомобиль и пообщавшись с Паркером, Уимзи сделал два телефонных звонка, и один из них был мисс Кэтрин с вопросом, нельзя ли прийти и выпить у нее позднюю чашку чая, и это предложение было встречено с энтузиазмом.

– Лично я, – добавил он, – считаю, что да. Очень даже.

Прежде чем ответить, мисс Климпсон угостилась еще одним полупрозрачным кусочком хлеба с маслом. Множество мелких подвесок на цепочке у нее на шее звякнули в унисон с многочисленными браслетами на тонких, укрытых кружевом запястьях.

– Это ведь трудная проблема? – сказала она, прямо сидя в кресле. – Нас учат, что убийство – зло, но и шантаж тоже. Право же, лорд Питер, как вам известно, я не одобряю насилия, но когда я слышу о горе, какое причиняют шантажисты, у меня просто кровь вскипает. Мне даже кажется, – при этих словах землистое лицо мисс Климпсон чуть порозовело, – я могу сделать с ними что угодно. Но следует ли стрелять в шантажиста или нет, зависит от обстоятельств, разве не так?

– Естественно. Предположим, негодяй заслуживает смерти, а какой-нибудь пронырливый сыщик-любитель выясняет, что она его застрелила, и это ей сойдет с рук, если он промолчит. Но ее повесят, если он заговорит… Вот черт! Прошу меня извинить.

– Ничего! – откликнулась мисс Климпсон. – Мужчине можно выругаться, если он считает, что обстоятельства этого требуют. Это прерогатива мужчин. Пока они держатся в рамках приличия, разумеется, и я знаю, лорд Питер, вы никогда их не преступите. Помнится, один мой дядя в сильном волнении неизменно восклицал: «Асуан», а это, как вам известно, самая большая плотина в мире – или была на тот момент, – а он был ризничим.

– Когда ругается ризничий, можно и мне, – улыбнулся Уимзи.

– Боюсь, дорогой лорд Питер, – продолжила мисс Климпсон, и подвески у нее на цепочке зазвенели, – вы тоже взволнованы. Позвольте налить вам еще чашечку чая? Чай утешает в минуту душевного расстройства. Я всегда так считала, хотя мужчины делают вид, будто презирают его. А виски у меня нет. Вам не кажется, что лучше рассказать мне все? – вдруг выпалила она. – Говорят ведь, разделенные горести уменьшаются вдвое.

– Мисс Климпсон, – произнес Уимзи, принимая чашку чая, – я все вам расскажу. Согласно моей версии, она застрелила Комстока, стоя под окном кабинета, пока Комсток стоял, глядя в комнату, лицом к двери в контору мистера Миллса. Ей ничего не грозило. Садовник работал, повернувшись к ней спиной, а от пистолета было шума не больше, чем от ломающейся ветки, ведь именно такой звук ожидаешь услышать в саду.

– Вы спросили садовника, слышал ли он, как ломается ветка, после того как она прошла мимо? – поинтересовалась мисс Климпсон.

– Нет, не спрашивал. Не хочу знать, слышал садовник такой шум или нет. Не забывайте, это всего лишь версия. Я не могу подтвердить или опровергнуть. Но проблема в том, что я – будь все проклято! – почти доказал Паркеру, что стрелявший находился вне дома, и не нужно быть инспектором Скотленд-Ярда, чтобы по направлению движения пули и по расстоянию от окна до земли (Литлтон ведь сам назвал свое падение «адским») догадаться: стреляли почти у самого подоконника. И уж конечно, не надо быть инспектором Скотленд-Ярда, чтобы понять: единственным, кто стоял почти у самого окна, была подруга Хоуп-Фэрвезера.

– Понимаю. Бедняжка! Как ужасно она себя, наверное, чувствовала, если отважилась на подобный страшный поступок. Но, лорд Питер, давайте поищем светлую сторону, как говаривал мой дорогой папа. Возможно, она этого не совершала. Мы ведь не знаем наверняка. И я всегда считала, что лучше быть не вполне уверенным в истинности чего-либо поистине ужасного. Благословенны невежественные. Хотя в данном случае о благословении речь не идет.

– Брошу это дело! – пылко воскликнул Уимзи. – Плевать мне на министра внутренних дел! Только так может поступить порядочный человек.

– Вы убеждены, что это был шантаж?

Уимзи рассказал ей о пропавшем документе.

– Любопытно то, – добавил он, повеселев, – что Миллс считает, будто документ у Фаррента, а Фаррент – что он у Миллса. Они сейчас оба подстраховывают друг друга, надеясь использовать документ сообща и поделить выручку, но каждый из них все еще верит, что бумага у другого.

– Так у кого же документ? – спросила мисс Климпсон.

– У Хоуп-Фэрвезера!

Она намазала маслом вторую булочку.

– Знаете, что я бы сделала? Пошла бы к сэру Чарлзу Хоуп-Фэрвезеру и поговорила бы с ним.

– Мисс Климпсон, – с чувством сказал Уимзи, – у вас никогда не бывает головной боли, эдакой распирающей головной боли от того, что вы всегда правы?

VI

Мысль о том, чтобы поговорить с сэром Чарлзом, разумеется, уже посещала Питера Уимзи. Он отмахивался от нее, не желая вытягивать из несчастного правду, которую предпочел бы оставить без подтверждения. Теперь он осознал, что все-таки надо действовать. Лучше всего было бы навестить сэра Чарлза, намекнуть на то, что ему известно, и упомянуть о своем решении устраниться от вопроса, а потом сказать, что он сам сделал бы на месте сэра Чарлза. Ведь Уимзи сочувствовал не только сэру Чарлзу, но также и леди, которую назвал подругой сэра Чарлза. Если люди берутся за шантаж, то должны ожидать, что их пристрелят, и Уимзи и пальцем не собирался пошевелить, чтобы помешать расправе.

Уимзи был не настолько откровенен с мисс Климпсон, чтобы допустить бестактность. Он не рассказал ей практически ничего такого, что она вскоре, несомненно, узнает из газет. Не позволил ей догадаться, что имя подруги сэра Чарлза ему прекрасно известно, как, собственно, и сама леди.

По описанию шофера он уже кое-что заподозрил. Второй звонок, который он сделал, вернувшись к себе домой, превратил подозрения в уверенность. Звонил он в ресторан «Маджори». Его владелец славился предупредительностью и тактом, но сдержанность не всегда окупается, и успех приносит знание не о том, когда проявлять тактичность, а о том, когда ее не проявлять. Хозяин ресторана хорошо знал лорда Питера Уимзи и сообщил его светлости – строго по секрету, – что дамой, с которой накануне своей смерти ужинал в отдельном кабинете лорд Комсток, являлась миссис Арбетнот. А миссис Арбетнот не только приходилась племянницей сэру Чарлзу Хоуп-Фэрвезеру, но и была своячницей Фредди Арбетнота, и если первое можно было сбросить со счетов, то второе решало дело.

С сэром Чарлзом Уимзи встретился тем же вечером, когда тот вернулся из парламента. Уимзи ждал в просторной библиотеке дома на Итон-плейс уже около часа, и с каждой минутой ему все более неприятна становилась предстоящая беседа. Но мисс Климпсон правильно говорила: некоторые вещи просто необходимо сделать.

Сэр Чарлз прибыл незадолго до полуночи. Выглядел он усталым, и Уимзи показалось, будто морщины у него на лице стали глубже, чем при прошлой их встрече. Было очевидно, что он не слишком рад гостю.

– А, Уимзи! Хотели меня видеть? Надеюсь, не очень долго ждали? Вам предложили выпить? Полагаю, вы по делу Комстока?

Тот кивнул:

– Боюсь, что так, сэр Чарлз. Жаль вас тревожить, однако…

– Я понемногу привыкаю, – вздохнул сэр Чарлз, наливая себе виски с содовой и садясь в кресло. – Оставив формальности, буду говорить прямо. Брэкенторпу пришла в голову дурацкая мысль отозвать полицию и привлечь вас и прочих дилетантов. Ладно, задавайте свои вопросы.

– Я пришел не задавать вопросы, сэр Чарлз, – мягко возразил Уимзи. – Я не жду ответов.

– Вот как? – поднял брови сэр Чарлз. – Я вас не понимаю.

– Я устраняюсь от дела.

– Неужели?

Воцарилось молчание. Уимзи мелкими глотками пил коктейль и смотрел прямо перед собой.

– Не объясните ли почему? – невозмутимо спросил сэр Чарлз.

– Мне ведь незачем, верно? Хотите объяснений? Я предпочитаю не докапываться до правды.

– Вот как?

– Но вполне вероятно, что до нее докопается кто-нибудь другой. Пришел же я для того, чтобы сообщить, если могу что-либо сделать…

И опять возникла пауза. Уимзи сказал все, что намеревался, и быстрее, чем сам того ожидал. И если собеседник хочет остановиться на этом, Уимзи готов последовать его примеру.

– Насколько я понимаю, вы считаете, будто мир стал лучше, освободившись от Комстока? – спросил, тщательно подбирая слова, сэр Чарлз.

– То, что я выяснил, вызывает у меня желание не узнавать больше.

Сэр Чарлз отпил виски с содовой.

– Вы думаете, я застрелил Комстока? – светским тоном произнес он.

– Нет. Напротив, я уверен, что вы этого не совершали.

– Тогда к чему недомолвки?

Уимзи рассмеялся:

– Прошу прощения за свою театральность. Входит Уимзи, Злодей в маске, переодетый частным сыщиком, все открылось. Сэр, поймите меня правильно, я не хочу лезть не в свое дело, но очень надеюсь, что документ благополучно уничтожен.

– Какой документ?

– Письмо или другая бумага, какую вы извлекли из ящика письменного стола Комстока. Ловкий трюк!

– А! – Сэр Чарлз раскурил сигару. – Вы стараетесь выудить у меня какие-то сведения?

– Нет. Я же сказал, что устранился от дела.

– У вас есть какие-нибудь соображения, кто застрелил Комстока? Если да, то мне бы хотелось их послушать. Сам я ничего не понимаю.

– Совсем ничего?

– Вы мне не верите?

– Не важно, во что я верю, верно? – уклонился от ответа Уимзи. – Суть в том, что я не знаю.

Сэр Чарлз переменил позу.

– Послушайте, Уимзи, вы что-то вбили себе в голову, а я уверен, что вы ошибаетесь. И вообще это официальный разговор или нет?

– Если вы про то, передам ли я кому-нибудь ваши слова, то нет. Но последуйте моему совету, сэр, не говорите ничего.

– А я, пожалуй, скажу. Сообщу вам кое-что, что намеренно утаил от Брэкенторпа. А утаил я это потому, что сомневался, поверит ли он мне, и вообще считал, что к делу это не относится. Правда в том, что я оказался в неловком положении. Я поделюсь с вами тем, что видел на самом деле, и если вы способны в этом разобраться, буду только рад. Разумеется, если не выдадите меня.

– Я вас не выдам, – серьезно пообещал Уимзи, – и миссис Арбетнот тоже. Вам лучше знать, что мне это известно, – добавил он.

– Я опасался, что это всплывет, – произнес сэр Чарлз, сильно сжав пальцами сигару.

– Пока эти сведения есть у меня одного, – успокоил Уимзи.

– Будем надеяться, так оно и останется. У Бетти было достаточно проблем, не хватало еще, чтобы ее втянули в эту историю, – заявил сэр Чарлз.

Уимзи молчал, ждал продолжения.

– Вот что случилось. Я поехал туда, чтобы правдой или неправдой добыть у Комстока те письма. Мне незачем вдаваться в подробности, но в том, что касается женщин, Комсток был последним подлецом. Он раздобыл письма… одного человека, чье имя не хочу называть. Она пришла ко мне накануне поздно ночью и поведала всю злополучную историю. Она была в отчаянии, только что ужинала с ним, и он выложил карты на стол. Я знал, что нельзя терять времени, поэтому поехал утром же. Она настояла, что тоже поедет. С ее слов я знал, где находятся письма, думаю, он сам ей сообщил или она их видела. Я был готов даже попытаться оглушить Комстока, чтобы добраться до них. Затруднения начались уже с попытки встретиться с ним. Я постарался избавиться от секретаря, послав его с сообщением к машине, но не получилось… Как выяснилось, к счастью. Потом, услышав, как провожают архиепископа, я подумал, что мне надо проникнуть в кабинет и взяться за Комстока прежде, чем вернется Миллс. Я хорошо помнил расположение комнат в Хорсли-лодж и мог попасть в кабинет, не показываясь в коридоре. Я подождал, когда голоса стихнут, и проник туда. Комсток стоял у окна. Когда я входил со стороны конторы, он повернулся и посмотрел на меня удивленно, но вежливо поздоровался со мной. Я заявил, что он мерзавец и мне нужны те письма. Комсток начал насмехаться, и я уже был готов наброситься на него, когда внезапно он стал крениться на сторону и сполз на пол по креслу, так что оно упало на него. Я подумал, с ним случился удар, но мне было наплевать, поскольку это давало шанс забрать письма. Даже ящик был приоткрыт, и пакет лежал сверху. Я схватил его, выглянул в сад, убедился, что никто не видел меня через окно, и быстро вернулся в контору секретаря. Хотел попасть в приемную, но зацепился рукавом за поднос для бумаг, и он с грохотом упал на пол. Пока я собирал бумаги, вошел секретарь. К счастью, я успел закрыть за собой дверь кабинета. Остальное вам известно. Но могу вам сказать, Уимзи, когда в кабинете Брэкенторпа я услышал, что Комстока застрелили, то испытал истинное потрясение. Я понятия не имел, что там произошло.

– Будь я проклят! – воскликнул Уимзи. – Знаете, сэр Чарлз, это очень интересная история. Вы сказали, что выглянули в сад менее чем через минуту после падения Комстока. Кто там находился?

– Там никого не было! Скорее всего, Комстока застрелили из сада. Все указывает на это. Пуля ведь вошла в левый висок? Что ж, все сходится: он стоял боком к окну, лицом ко мне, его левый висок был обращен к саду. Но клянусь, когда я выглянул, то не увидел никого, кроме садовника и Бетти, которая пересекала подъездную дорожку.

– Миссис Арбетнот пересекала подъездную дорожку? – невинно повторил Уимзи. – Интересно, может, она что-нибудь видела или слышала?

– Нет. Я спрашивал. Бетти говорит, что нервничала и, чтобы успокоиться, прогулялась по лужайке, а потом решила, что было бы лучше, если бы ее никто не видел, и поспешила к машине. Она тоже клянется, что в саду больше никого не было. Но, выходя на дорожку, она слышала приглушенный треск. Бетти обернулась и посмотрела на садовника, решив, что он сломал грабли.

– Когда вы ее видели, она шла прочь от дома?

– Да.

Если Бетти Арбетнот пересекала подъездную дорожку через четверть минуты после того, как застрелили Комстока, а между ней и домом работал садовник, то выстрелить она никак не могла. Разумеется, сэр Чарлз может ее покрывать, но похоже, он говорит правду.

– И пребудут здесь тайны, – пробормотал Уимзи.

– Вот что я думаю. Комстока застрелил некто из известных нам лиц, из тех, кто находился в доме или около него в то утро. Преступление было тщательно спланировано, и преступник прятался в саду. Он не оставил улик, никто ни малейшего понятия не имеет, кто он, и его не найдут. И лично я ничуть не расстроюсь.

Уимзи задал еще несколько вопросов, но не выяснил ничего полезного. Теперь, когда его первую версию как будто опровергли, в нем снова проснулся азарт сыщика. Он сказал сэру Чарлзу, что устраняется от расследования, и официально так оно и будет. Но, возможно, неофициально сохранит к нему интерес.

– Удачно получилось, – заметил Уимзи, – что вы так быстро вышли из кабинета. В противном случае письма были бы для вас потеряны. Bis rapit quo cito rapit[27].

– Так уж вышло, что Хорсли-лодж мне был по пути. Я в любом случае собирался в то утро в Уинборо. Дополнительные выборы, сами понимаете. На тот день назначили собрание, где должен был выступать Брэкенторп, а после важные переговоры за ланчем. Мне следовало выехать чуть раньше. Единственную проблему представлял собой Брэкенторп. У него заболел шофер, и он хотел, чтобы я его подвез. Брэкенторп терпеть не может сам садиться за руль. Однако мне удалось отвертеться.

– И к лучшему, – заметил Уимзи, вставая. – Могу вам обещать, сэр Чарлз, что ничего из этого дальше не пойдет, и очень благодарен за оказанное доверие. Я согласен, что человек, застреливший Комстока, был слишком для нас ловок. Сомневаюсь, что его схватят. Нет, больше коктейля не надо, спасибо.

Был уже час ночи, когда Уимзи добрался домой, но Бантер появился в маленьком холле, не успел еще повернуться ключ в замке.

– Бантер, – сурово произнес Уимзи, – сколько раз я говорил вам не дожидаться меня, если я возвращаюсь поздно. Почему вы не слушаетесь? Это ставит меня в неловкую ситуацию.

– Могу я осведомиться, сэр, вы разгадали тайну Комстока?

– Не говорите заголовками детективных романов. У меня была версия, но она оказалась несостоятельной.

– Вот как, милорд?

– Да. Никогда мне не нравилась. И мисс Климпсон тоже. У вас есть своя мисс Климпсон, к которой можно идти с разными бедами? Следовало бы обзавестись.

– Я тоже всегда так считал, милорд, – откликнулся Бантер, смешивая виски с содовой на шератоновском столике.

Уимзи удобно устроился на диване.

– Возможно, вам будет интересно узнать, что я доказал: Комстока застрелил кто-то извне дома, но и в саду никого не было. Следовательно, есть только одно место, с которого в него могли стрелять, а именно с дороги. Вы изучили план местности? Тогда вы, в отличие от меня, поняли бы, что от дома до дороги не более тридцати футов. Сегодня я остановил там машину и заглянул через стену. Стреляй я хорошо из пистолета, чего не умею, то смог бы попасть в любого, кто стоит у окна. Что вы об этом думаете?

– Должен признать, милорд, эта возможность уже пришла мне в голову после того, как я воспользовался планом.

– Конечно, – усмехнулся Уимзи. – Мне-то пришлось ехать за город и бегать, уткнувшись носом в землю, чтобы увидеть нечто столь очевидное. А вы – как австрийский профессор криминалистики, который раскрывает преступления, не выходя из кабинета. Никогда не подумывали эмигрировать в Австрию, Бантер? Вам там хорошо платили бы.

– Боюсь, милорд, жизнь на чужбине мне не подошла бы.

– Ну да, и в гнездо родное Бантер к нам летит. На мой взгляд, именно так убийца и поступил. Он остановил машину у стены, подождал, пока Комсток не встанет поудобнее, стрельнул в него и был таков. Ха! – воскликнул Уимзи. – Интересно, а не из-за этого ли констебль ехал не по своей стороне дороги? Я чувствовал: тут что-то не так! Если бы мы только могли понять, что именно. Эта возможность вам в голову приходила?

– Нет, милорд. С сожалением признаю, что столь очевидный вывод я пропустил.

– Не портите игру только потому, что я на очко впереди. Будьте великодушны, Бантер, и предоставьте выиграть тому, кто умнее. Из Уинборо не звонили? Я опасаюсь, что к тому времени, когда констебль придет в себя, никакой загадки Комстока уже не будет. Если я прав и стреляли действительно с дороги, то он наверняка все видел. Остается лишь ждать. Впрочем, я устранился от дела.

– Неужели, милорд?

– Да, мне безразлично, кто застрелил Комстока. Я просто рад, что кто-то это сделал.

– Я всегда полагал, что лорд Комсток не самый приятный джентльмен.

В четыре часа утра Уимзи проснулся – его уважительно, но непреклонно тряс за плечо Бантер.

– Прошу прощения, милорд, но на проводе полиция Уинборо. Хотя вы дали мне понять, что устранились от расследования, я предположил, что для вас не лишено будет интереса то, что они сообщат.

– Да, – кивнул Уимзи, зевая. – В конце концов, они же не знают, что я устранился, верно?

Новости из Уинборо были интересными. Констебль пришел в себя и смог дать показания.

– Надеюсь, я не ошибся, позвонив вам в такое время, – произнес грубоватый, но извиняющийся голос, – но вы просили сообщить в любой час дня и ночи, а нам приказано оказывать вам всяческое содействие.

– Констебль сообщил что-нибудь полезное?

– Боюсь, по делу лорда Комстока ничего. Он сказал, что ехал на велосипеде и впереди на обочине стояла машина. Он направился к середине дороги, чтобы обогнуть ее, но неожиданно машина тронулась с места и уехала. Не успел констебль вернуться на свою сторону, как из-за ворот Хорсли-лодж вырулил еще автомобиль, – он двигался не по своей стороне, – и промчался мимо него.

Машина Хоуп-Фэрвезера, подумал Уимзи с уколом профессиональной совести, поскольку забыл расспросить сэра Чарлза про констебля.

– Констебль снова попытался вернуться на свою сторону дороги, когда с подъездной дорожки на огромной скорости вылетела вторая машина, за рулем которой, как мы теперь знаем, находился майор Литлтон, и, разумеется, в него врезалась.

– Понимаю, – ответил Уимзи, – но ведь это мало чем нам помогает. Констебль не заметил номера припаркованной на обочине машины? – небрежно спросил он. – Водитель мог бы подтвердить значительную часть его истории.

– Номера он не заметил, но думает, это был синий седан. Констебль еще молодой и пока не очень наблюдательный.

– Водителя он не разглядел?

– Машина была крытая, милорд. Сомневаюсь, что он вообще его видел. Но в любом случае к моменту аварии машина уже уехала, поэтому водитель все равно ничем нам не помог бы, верно?

– Да, – произнес Уимзи и вернулся в кровать.

«И никому про третий пистолет как будто не известно, – думал он, натягивая простыню на голову. – Интересно, как Брэкенторп раздобыл его?»

VII

Питер Уимзи сидел в кабинете сэра Филиппа в министерстве внутренних дел.

– Я пришел сообщить вам, сэр, – сказал он, – что устраняюсь от расследования.

– Вот как? – равнодушно промолвил сэр Филипп. – Могли бы послать записку.

– Боюсь, вы очень заняты. Простите, что отнимаю у вас время, но мне хотелось задать один вопрос.

– Да?

– Не сочтите, что лезу не в свое дело, но… вы уверены, что с пистолетом все в порядке? То есть сейчас от него благополучно избавились? Извините, что вмешиваюсь.

Сэр Филипп резко поднял голову:

– С каким пистолетом?

– Ну как же, – с невинным видом произнес Уимзи, – с тем, из которого вы застрелили Комстока.

Сэр Филипп взял листок бумаги. Отметив на нем три точки, он аккуратно соединил их линиями. Когда получился треугольник, он с секунду рассматривал его, а потом принялся превращать в квадрат.

– Следует ли мне понимать, что вы, Уимзи, вообразили, будто я застрелил Комстока?

– Боюсь, что так, – кивнул Уимзи.

– Возмутительно, – рассеянно заметил сэр Филипп и попробовал изобразить вокруг круга квадрат. И обиженно нахмурился, когда у него ничего не получилось.

– Версия у меня такая, – признался Уимзи. – Во всяком случае, по мнению Паркера. Но его работа опровергать предположения. Любой может выдвигать дурацкие версии. Как эта, понимаете? Может, озвучить ее Паркеру, пусть опровергает? Я передам, если хотите, сэр Филипп.

– Что навело вас на подобную мысль, Уимзи?

Уимзи объяснил.

– Всего лишь догадки, – усмехнулся сэр Филипп.

– В настоящий момент. Впрочем, ведь любая версия такова. Но если она верна, полагаю, многое можно доказать.

– Вы даже не выяснили ничего про пистолеты!

– Нет, – признал Уимзи. – Тут, разумеется, проблема. – На его лице появилось заинтересованное выражение. – А как вы его раздобыли?

– Мы ерундой занимаемся, – поморщился сэр Филипп.

Откинувшись на спинку стула, Уимзи проговорил:

– Знаете, а у меня с самого начала были подозрения на ваш счет.

– Вот как?

– Да. Когда вы отозвали Скотленд-Ярд и пустили по следу дилетантов. Уже это мне показалось сомнительным. Но это был умный ход. Но вам не следовало выдавать тот факт, что вы знакомы с Комстоком. Знакомство, конечно же, всплыло бы, но вам незачем было о нем трубить, потому что быть с ним знакомым, полагаю, равнозначно питать к нему отвращение. Кстати, а как вы раздобыли пистолет?

Сэр Филипп молча посмотрел на него.

– Я спрашиваю ради вашего же блага, – добавил Уимзи. – Просто хочу удостовериться, что вы не совершили какой-нибудь глупости.

– Я думал, – медленно произнес сэр Филипп, – вы пришли сказать, что устраняетесь от расследования.

– Да. Единственный вопрос в том, передаю я его теперь Паркеру или нет.

Воцарилось молчание. Сэр Филипп начал рисовать очень сложный узор на основе ромба.

– Пистолет был прислан мне полностью заряженным, – сказал он, поднимая голову от рисунка, – анонимным корреспондентом, с запиской: «Это лишь один из многих, которые заставят вас пожалеть, что вы вообще родились на свет». Я часто такие получаю.

– И где он теперь?

– На дне моря.

– Кому-нибудь известно, что он у вас был?

– Нет. Его доставили, когда я собирался ехать в Уинборо. Пакет был помечен: «Лично в руки. Срочно», поэтому мой дворецкий передал его не с остальной корреспонденцией моему секретарю, а мне самому. Вскрыл я его уже в машине. Никто, кроме меня, пакет не видел.

– Тогда вам, пожалуй, ничего не грозит, – радостно откликнулся Уимзи.

Сэр Филипп продолжил одну из сторон ромба, которой предстояло стать основной равнобедренных треугольников.

– В чем-то это даже убийством не назовешь, – заметил он.

– Совершенно верно, – любезно согласился Уимзи. – Это было законное исполнение ваших служебных обязанностей. Немного нетрадиционное, но от того ничем не хуже.

– По пути туда… – Сэр Филипп немного помолчал. – Я подумал, не заехать ли мне в Хорсли-лодж, чтобы самому поговорить с Комстоком. Ущерб, который он нанес нашей стране как внутри, так и за рубежом, огромный. Ради блага страны его следовало заставить замолчать. Я предполагал что-то в духе личных увещеваний, подкрепленных угрозами, прежде чем дойдет до более суровых мер. Решил, что, если Комсток нас вынудит, то мы предъявим ему обвинение в государственной измене. Однако меня тревожила необходимость держать наш разговор и любой возможный его исход в тайне, даже мой приезд должен был остаться без свидетелей. А потому, как вы догадались, я поставил автомобиль на обочине, забрался на капот и заглянул через стену, чтобы определить, есть ли кто-то в доме. Увидел стоящего у окна Комстока, он находился совсем близко. Пистолет лежал у меня в кармане. Этот человек вызывал у меня сильные эмоции, настолько сильные, что я едва сознавал, какое безумие совершаю. Достав пистолет, я выстрелил. Не погрешу против истины, сказав, что ни в коей мере не ожидал, что попаду в него. Эта мысль даже не пришла мне в голову. Я не просто скверно стреляю из пистолета, я никогда в жизни не стрелял из такого оружия. Но я в него попал, и будь я человеком религиозным, то искренне бы поверил, что ту пулю направило божественное провидение. Я увидел, как Комсток падает, и замер от ужаса. Потом, к своему изумлению, я узнал человека, склонившегося над телом, – это был Литлтон. Вид полицейского привел меня в чувство, я сел в автомобиль и уехал. Я вообще не видел упомянутого вами констебля.

– С его стороны вам ничего не грозит, – заверил Уимзи. – Пожалуй, смерть Комстока с той машиной свяжут еще не скоро, а тогда уже след остынет.

Сэр Филипп слабо улыбнулся:

– Знаете, я не могу сожалеть о содеянном…

– Сожалеть? Простите мне такие слова, сэр Филипп, но это лучшее, что вы сделали в жизни. Жаль, что нельзя сообщить миру, чтобы вы вошли в историю и стали легендой. Потомки заздравную станут петь, горланя что есть сил, как храбрый министр взялся за плеть, как сэр Филипп злодея сразил. Но, увы, придется держать рот на замке. К тому же большой опасности для вас нет. Ведь если дойдет до худшего и вас все-таки схватят за убийство, вы всегда можете выписать себе помилование, верно? Или не можете? Любопытный юридический казус. Надо будет предложить его Мерблсу, когда его увижу.

Глава 4

Дороти Л. Сэйерс

Заключение мистера Роджера Шерингема

– От этого проку не будет, мистер Шерингем, сэр, – сказал старший инспектор Моурсби. – Согласно полученному мной извещению, я предоставил в ваше распоряжение факты и далее пойти не могу. Более того, – добавил он, – далее мне пойти не позволено.

– Да, но будь оно проклято, – посетовал Роджер Шерингем, – я понятия не имею, как взяться за подобную работу. Жуткий ворох документов, все так обезличено. Я ни одного из участников в глаза не видел. Вы же знаете мой метод, Моурсби. Как можно порхать среди особ вроде архиепископа Мидлендского и сэра Чарлза Хоуп-Фэрвезера?

– Вам даны полномочия, сэр, как если бы вы были одним из нас, – сурово возразил инспектор.

– Это не одно и то же!

– Возможно, и так, мистер Шерингем, и возможно, это до определенной степени объясняет те официальные просчеты, о которых так часто слышишь. Если вдуматься, очень многие наши расследования ведутся среди людей, не слишком любящих болтать и делиться сведениями. Однако министр внутренних дел решил, что джентльмен вроде вас, получивший образование в частной школе, лучше сумеет допросить архиепископов и им подобных, чем обычный человек или простой полицейский. И без сомнения, – добавил Моурсби, – он прав.

– А вот теперь в ваших словах мне слышится горечь, Моурсби.

– Вовсе нет, мистер Шерингем. Должна же быть польза от хорошего образования. Помимо, разумеется, того, чтобы выманивать деньги под фальшивым предлогом, писать просительные письма и прочее. И даже тогда судья отпускает замечаньице, мол, это прискорбно плохой случай, поскольку обвиняемый не сумел воспользоваться своими привилегиями, и сбрасывает пару годков с приговора – на удачу, если можно так выразиться. Недавно мы привлекли одного малого за то, что организовал поддельное благотворительное общество. А ведь окончил Харроу, поучился в Оксфорде и выдавал себя за служителя церкви, утверждая, что служил капелланом у епископа Белхэма, и выманивал деньги у старушек.

– Рожье-Кровелл! – воскликнул Роджер.

– Каких таких кровель, мистер Шерингем? – Неверно расслышав, старший инспектор счел это за ругательство.

– Я сказал Рожье-Кровелл, имея в виду, что вы, как всегда, правы. Приличное образование дает свои привилегии, и одна из них в том, что я имел честь учиться вместе с преподобным Хилари Рожье-Кровеллом. Из шропширских Рожье-Кровеллов, Моурсби, но вполне порядочный малый.

– А какое отношение к убийству имеет преподобный Рожье-Кровелл?

– Он занимает ответственный и почтенный пост у архиепископа Мидлендского, и хотя сам архиепископ – птица не нашего полета, вероятно, удастся разговорить преподобного Хилари, если я явлюсь к нему в плаще смирения и старом галстуке школы. В общем, можно попытаться. Хотя должен признать, в последнюю нашу встречу он строго журил меня, мол, моя особа недостаточно выскоблена по части ушей.

Мистер Роджер Шерингем без труда добился беседы с преподобным Хилари Рожье-Кровеллом. Последний, которого Роджер помнил верзилой из юношеской команды регби, превратился в кряжистого, багроволицего служителя церкви средних лет, с мускулистым пожатием и хриплым голосом.

– Ха! – воскликнул он, крепко сжимая руку Роджера. – Ха! Кто это у нас тут! Это же Шепелявый Шерингем! Что ты поделывал все это время, Шепелявка? Садись же, садись.

– Ну… – протянул раздраженный мистер Шерингем.

С годами он благополучно позабыл свое прозвище, зато отчетливо помнил, что все младшие классы звали преподобного Хилари Кровавой Рожей. Усилием воли он воздержался от упоминания об этом вслух, решив, что в нынешних обстоятельствах это едва ли будет уместно. Однако он был уязвлен, что мистеру Рожье-Кровеллу потребуется информация о его, Роджера, нынешних занятиях. Он думал… ну да не важно. Он скромно упомянул о своем интересе к криминалистике и о расследовании преступления в Хорсли-лодж.

– Мне только что пришло в голову, – сказал мистер Шерингем, – что архиепископ мог бы сообщить какую-то деталь, которая пролила бы свет на загадку. Без сомнения, тебе он рассказал бы много больше, чем обычному дознавателю.

– Верно, – согласился преподобный Хилари. Откинувшись на спинку кресла, он сложил пухлые пальцы домиком на округлившейся талии и уточнил: – Что именно ты хочешь знать?

– Например, зачем старикан один поехал в Хорсли-лодж? Я думал, архиепископам не позволяется разгуливать без присмотра?

– Мы и не позволяем, – ответил мистер Рожье-Кровелл. – Я лично сопровождал его до самого Уинборо, где должен был обсудить с каноником Притчардом дело, касающееся исключительно епархии. Дальше архиепископ предпочел проследовать в одиночестве, сочтя, что это придаст его визиту менее официальный и более дружеский характер.

– Значит, о визите было известно заранее?

– Разумеется. Не думаешь же ты, дорогой Шепелявка, что архиепископ может совершать неожиданные и тайные вылазки? Он исключительно занятой человек, каждая минута в его календаре расписана на недели вперед. Мне потребовалось немалого труда втиснуть небольшую прогулку, и то только за счет делегации объединенных христиан за сохранение распорядка литургии. И должен признать, мне бы от всего сердца хотелось оставить распорядок литургии и выкинуть так называемое новое язычество. Но поскольку доктор Петтифер серьезно относится к нему, а объединенные христиане были готовы перенести свою делегацию на следующую неделю, я счел себя обязанным уважить желание архиепископа.

– Что? – воскликнул Роджер. – Существовала договоренность?

– Естественно. Как я объяснил, время доктора Петтифера очень ценно. Нельзя же ожидать, что он пожертвует почти целым утром, если сумеет встретиться с каким-то лордом.

– А с кем ты договаривался о встрече?

– С секретарем… забыл его имя… Филлс или Сквиллс.

– С Миллсом? Но он утверждал, что визит архиепископа явился полной неожиданностью, и лорд Комсток отдал распоряжение не принимать никаких посетителей.

– А! – преподобный Хилари усмехнулся. – Боюсь, это не вполне верно. Возможно, я выразился двусмысленно. Должен сознаться в suppressio veri[28], хотя едва ли это можно назвать suggestio falsi[29]. Я сказал, что договорился о встрече с мистером Миллсом, лорда Комстока не упоминал. Когда я позвонил в Хорсли-лодж, секретарь сообщил, что лорд Комсток, если могу так выразиться, не желает общества, но будет дома в означенное утро, если архиепископ хочет заехать, он устроит встречу. Однако предложил, что будет лучше, если визит архиепископа покажется совершенно неподготовленным, и даже настаивал на обещании, что его любезное участие не будет передано лорду Комстоку. Архиепископ согласился с таким предложением.

– Каков проказник! – воскликнул мистер Шерингем.

– Я бы так не говорил. Доктору Петтиферу не понадобилось объяснять лорду Комстоку точную природу ухищрений, способствовавших его визиту. Нежелательно и даже не по-христиански было бы создавать ненужные затруднения для Миллса, если, устраивая встречу, он действовал в интересах веры.

– Надо же, надо же, – протянул мистер Шерингем. – Но почему Миллс не сообщил нам?

– Об этом мне неизвестно. Видимо, такова человеческая природа, но он мог предпочесть разыгрывать идеального секретаря, а не поборника церкви. Кстати, старина, прости, что я тебе ничего не предложил. Позволь угостить стаканчиком хереса.

Роджер принял напиток, который оказался очень хорош.

– Боюсь, – осторожно начал он, – когда архиепископ вернулся в Уинборо, ты решил, что он несколько опечален приемом у лорда Комстока.

– Несомненно, он был расстроен, но главным образом потому, что опоздал на поезд в двенадцать шестнадцать. В остальном… – Его зеленые глазки блеснули. – Беседа закончилась удовлетворительно.

– Удовлетворительно? Будь я проклят, уж и не знаю, что старый джентльмен понимает под удовлетворением. Несколько человек слышали, как оба метали громы и молнии. А когда архиепископ вышел, он был вне себя, по словам секретаря, выбит из колеи, чтобы понимать, что делает, и бормотал про «расплату за грех».

– О чем он бормотал?

– О «расплате за грех». Несколько раз повторил и был так взбудоражен, что даже не расслышал вопроса Миллса, нужно ли ему такси, и секретарю пришлось повторять дважды.

Кряжистое тело мистера Рожье-Кровелла мягко заколыхалось, а с губ сорвался довольный смешок.

– Мой милый Шепелявка… старина! Ты знаком с архиепископом? Ты когда-нибудь его видел? Помимо спектаклей?

– Я слышал по радио проповедь архиепископа Нортумбрийского, – ответил Роджер. – Проникновенная речь.

– Несомненно, – согласился Хилари. – Он искусный проповедник. Но с чего ты решил, что в частной жизни архиепископы бормочут отрывки из Священного Писания? Нет, нет, поверь мне. Миллс перепутал. Если доктор Петтифер бормотал себе под нос, то скорее всего про то, что должен попасть в палату до трех часов, то есть успеть на поезд в двенадцать шестнадцать. В действительности он опоздал на заседание в палате, поскольку опоздал на поезд – даже несмотря на пробежку до станции, что, кстати, тяжело для человека его лет и комплекции. Как я рискнул указать ему, в его возрасте не следует пытаться одолеть милю за семь минут. Но он объяснил, что надеялся, что его подвезут по пути, а если бы он остался ждать, пока секретарь вызовет по телефону такси, точно опоздал бы на поезд. Лично я не понимаю, почему архиепископу не предложили автомобиль лорда Комстока. Такая небрежность!

Роджер почесал в затылке.

– Я полагаю, – задумчиво произнес он, – Миллс не посмел предложить машину. А если бы Комстоку она срочно понадобилась? Комсток тот еще был тип. Признаю, подобное не приходило мне в голову.

– Я спросил архиепископа, почему он сам не попросил машину лорда Комстока. И он ответил, что хотя принял предложение лорда Комстока в интересах церкви, считал себя не вправе просить об одолжении.

– Какое он принял предложение? – удивился мистер Шерингем. – О чем ты, Кровавая Рожа? – От растерянности он не сдержался, и прозвище само сорвалось у него с языка.

– Возможно, мне не следовало говорить так свободно, но я подумал, что их беседу подслушивали у замочной скважины, и сделанное лордом Комстоком архиепископу предложение известно.

– Ни о каком предложении не известно, – возразил Роджер, чувствуя, что по меньшей мере что-то нащупал. Возможно, симонию. Он не знал, что это такое, но решил, что как раз такое преступление подходит архиепископу. – Мой дорогой Рожье-Кровелл, – он подчеркнул имя, спеша скрыть прежнюю бестактность, – об их беседе вообще ничего не известно, помимо того, что обе стороны употребляли крепкие выражения и лорд Комсток произнес «чушь собачья». После чего он, видимо, бросил в архиепископа стулом или архиепископ в него, и перепалка завершилась ссорой. Если можешь меня просветить, Рожье-Кровелл, прошу, сделай это. Ты уже сказал слишком много, чтобы остановиться.

Роджер решил, что ввернул недурной оборот. Он вычитал его в детективном романе Мортона Харроугейт Брэдли* и запомнил.

– Шепелявка… – потянул Хилари. – Не знаю, не знаю… но, пожалуй, нет никаких препятствий… особенно если учесть, что все вскоре и так станет достоянием гласности. Если контракт останется в силе, а я полагаю, останется, невзирая на кончину лорда Комстока. После жаркой дискуссии лорд Комсток, который всегда – и мы должны со всем милосердием воздать ему должное – ставил интересы своей газеты выше личных, сказал доктору Петтиферу: «Будь все проклято, доктор…» Я повторяю его выражения, как мне их сообщил доктор Петтифер. «У вас тут чертовски хорошая история, зачем тратить ее на меня? Вот что я сделаю. Я дам вам первую полосу “Рожка” в любой день по вашему выбору, а вы сварганите первоклассную статейку. Мы не боимся давать человеку защитить себя и сделаем это с шиком: с фотографиями вас самих, вашего собора и всего, что в нем есть красивого. Ваше имя появится в заголовке, нам это обойдется в пять сотен гиней – а столько мы платим чемпиону мира в тяжелом весе. Мы гарантируем вам тираж почти в два миллиона, а это немалая паства. Как вам такое?» Поначалу архиепископ был ошеломлен подобным предложением, признаюсь, сам я счел за бесстыдство, когда услышал…

– Господи! – воскликнул Роджер. – Ну надо же!

– Но он почитает разумным в наши дни биться с мамоной неправедности ее собственным оружием. А вот вам и отправной пункт проповеди, если вы везде ищете библейские цитаты. – Рожье-Кровелл усмехнулся. – Поэтому он согласился.

– Но денег, конечно же, не взял?

– Будет вам, какой смысл отказываться от денег? Если вам нужна цитата, могу напомнить пассаж о потакании египтянам. Архиепископ принял предложение, после чего лорд Комсток игриво назвал его «старым чертовым лицемером» и перевернул несколько томов Британской энциклопедии. Тут архиепископ вспомнил, что ему надо успеть на поезд, и поспешил откланяться.

– Но послушай же, Рожье-Кровелл, как архиепископ мог попасться в столь очевидную ловушку? Какой капитал Комсток на этом заработал бы! Архиепископ Мидлендский берет деньги у супостата! Это ведь…

– Разумеется, чек лорда Комстока с благодарностью будет принят казначеем «Крестового похода англиканской церкви против нового язычества». Архиепископ является председателем этой организации. Тем самым церковь получит не только четыре колонки дармового рекламного пространства, но и внушительное пожертвование, которое серьезно дискредитирует лорда Комстока в глазах его сторонников. Архиепископ не мог отказаться от подобного предложения.

– Будь я проклят! Хитрый старый черт.

– Служитель церкви должен быть прежде всего политиком, государственным деятелем. Конечно, церковь превыше всего, но в остальном… И поскольку тебя привлекают цитаты, есть одно высказывание о змее, оно в данной ситуации исключительно уместно. Ты должен осознать, насколько архиепископ расстроен внезапной кончиной лорда Комстока, ведь она означает утрату исключительной пропагандистской возможности.

У Роджера на мгновение перехватило дух.

– Послушай, Рожье-Кровелл, ты можешь все это доказать? – спросил он, когда к нему вернулся дар речи. – Это же снимает подозрения с архиепископа.

– Не знаю, сочтешь ли ты это доказательством, но, вероятно, тебе захочется прочитать письмо архиепископа, подтверждающее договоренность. Разумеется, ты отнесешься к нему как к конфиденциальному документу. Я как раз собирался отправить его на почту, когда нас известили о смерти лорда Комстока.

Поискав в стопке корреспонденции, Рожье-Кровелл нашел нужный конверт и протянул Шерингему лист бумаги. Датирован документ был прошлым вечером и написан в палате Ламбетского дворца, где происходило заседание синода.

Мой дорогой Комсток!

В подтверждение нашего утреннего разговора сообщаю, что буду счастлив написать статью на четыре колонки для “Утреннего рожка” на тему “Опасность нового язычества”. Вознаграждение от вас, как оговорено, пятьсот гиней (525 фунтов) будет вполне удовлетворительным, и о получении будет сообщено из соответствующего источника.

С благодарностью за возможность выступить в защиту христианства перед столь многими читателями вашей газеты.

Искренне ваш…

– Я очень обязан тебе, Рожье-Кровелл, – произнес Роджер.

– Пустое! – откликнулся тот. – Рад помочь. Тебе, наверное, пора? Еще стаканчик хереса? Нет? Тогда до свидания. Отрадно было повидаться с тобой после стольких лет.

Роджер Шерингем покинул Рожье-Кровелла в столь расстроенных чувствах, что, только употребив пинту пива в «Ревене и репе», сумел собраться с мыслями. Некоторое время он забавлялся идеей, что преподобный Хилари его одурачил, но воспоминание о твердой, с росчерками подписи развеяло все сомнения. Архиепископ способен замалчивать неудобную правду, однако не станет же он расписываться в откровенной лжи. И с чего он решил, будто столп общества будет метаться по загородной резиденции богача, трепеща от религиозного рвения, произнося проклятия из Писания и призывая гнев небес, как уличный проповедник? Нелепая и постыдная ошибка!

Но если доктор Петтифер никогда не говорил про «расплату за грех», то почему именно на эти слова напирал Миллс? Он действительно принял бормотание про поезд за столь зловещее изречение? Или, вообразив, будто архиепископ двадцатого века имеет обыкновение вести себя как Иоанн Креститель, он вложил в уста духовного лица слова, отвечающие какой-то его собственной скрытой цели? А если так и было, и Рожье-Кровелл говорил правду, то это не единственная ложь секретаря, ведь он же лично устроил визит, который затем объявил полной неожиданностью. Тут есть над чем поразмыслить.

А потом в голову Роджеру пришло еще кое-что: странно, почти невероятно, что три заметные личности из всех дней в году выбрали один и тот же день и час, чтобы явиться в Хорсли-лодж исключительно ради того, чтобы повздорить с лордом Комстоком. Случайность? Сэр Чарлз Хоуп-Фэрвезер почти с яростью отрицал, что приехал к Комстоку по договоренности. Но если отрицание искреннее, к чему ярость? Тут следует покопаться. Но как? Нельзя же спросить самого Хоуп-Фэрвезера, ведь он непременно станет все отрицать еще яростнее. И разумеется, глупо обращаться к Миллсу. Но как насчет леди? Кто она?

Тут Роджер поспешно допил остатки пива и развил бешеную деятельность. Как трудолюбивая пчелка, он порхал из клуба в клуб, из паба в паб, пока наконец в баре отеля, часто посещаемого журналистами, не обнаружил некоего мистера Фалька Твидла, специализирующегося на светском всеведении. Он даже вел колонку сплетен в еженедельнике Комстока.

Мистер Твидл был сотворен в тот день и час, когда природа, задевав куда-то линейку, не имела под рукой других инструментов, кроме пары циркулей. Голова, глаза, очки были совершенно круглыми и блестящими, щеки – круглыми и розовыми, губы – двумя полукружиями, обрамленными с востока и с запада красиво закругляющимися скобками. Фигура Твидла приятно округлялась спереди, а вставая, он являл миру филейную часть практически полностью круглую, и голос у него был округлый и похожий на свирель. Руку Роджера он заключил в сферу своих двух, просиял и округлым жестом заказал прохладительное.

– Что мне сделать для вас, мой милый Шерингем?

Роджер объяснил, что ему нужны сведения о главном партийном организаторе, и потому он принесся так быстро к мистеру Твидлу, «ведь вам известно все обо всех».

– Вы мне льстите, – отозвался мистер Твидл. – Вам надо только попросить. Но что беспокоит вас в старом добром Хоуп-Фэрвезере?

– Полагаю, вы сами можете догадаться, когда я скажу, что официально расследую убийство лорда Комстока.

Мистер Твидл поспешно склонил голову, будто переступил порог церкви.

– Бедный старый шкипер, – забормотал он, понижая регистр флейты до фагота, – такая печальная история, Шерингем. Не помню, чтобы общественность была так потрясена. Падение колосса. Удар лично для меня сокрушительный. У бедняги имелись странности, но он был великим человеком, Шерингем, воистину великим. Скорбный день для всех нас, когда Комсток отправился в закат…

Говорил он искренне, но почему бы и нет? Смерть владельца нескольких газет всегда вызывает перестановки в редакциях. А в нынешние голодные времена кто не боится увольнения?

– Да, – согласился Роджер, – вот почему я уверен, что вы с готовностью поможете мне отправить преступника туда, куда следует отправлять убийц.

– Конечно, – кивнул мистер Твидл. – Но должен сказать, мой милый Шерингем, надеюсь, что вы проявите такт в своем расследовании. Я питаю особое уважение к дорогому Хоуп-Фэрвезеру. В последнюю нашу встречу мы оказались рядом на приеме в честь боливийского посла, и он заметил мне: «Какое любопытное совпадение, что…»

– Понимаю, – прервал Роджер, догадавшись, что мистер Твидл собирается репетировать свою следующую воскресную колонку сплетен. – Я не обвиняю в чем-либо сэра Чарлза. Что может быть нелепее? Однако срочно требуются показания некой леди… Вот в этом вы можете поспособствовать.

Мистер Твидл принял вид настолько угловатый, настолько позволяла ему анатомия.

– Мой милый Шерингем… Вы ставите меня в трудное… Эти вопросы так деликатны…

– Знаю, знаю. Но вероятно, вам известны не все факты. Если нет, они не для публикации, но я знаю, что могу положиться на ваш журналистский такт.

– Естественно, – облизнулся мистер Твидл.

Роджер кратко сообщил ему о передвижениях сэра Чарлза Хоуп-Фэрвезера в Хорсли-лодж.

– Теперь понимаете, Твидл, – продолжил он, – что в отношениях сэра Чарлза с леди нет ничего компрометирующего. Будь оно иначе, зачем бы она вообще с ним приехала? Ее присутствие для разговора с Комстоком не требовалось. Кроме того, если Миллс говорит правду и сэр Чарлз действительно просил, чтобы в машину сообщили, что он задерживается, то в тот момент сэр Чарлз не беспокоился о том, чтобы скрыть личность дамы. Сейчас-то совсем другое дело. Он не хочет, чтобы ее в это впутывали, и это галантно с его стороны. Но поведайте нам, Твидл, кто эта леди? Кто та высокая, темноволосая, худощавая дама, как мне сказали, лет тридцати, с которой сэр Чарлз мог бы благопристойно и открыто совершить загородную прогулку в автомобиле?

Улыбка мистера Твидла сделалась почти полукруглой.

– Ну-у-у, мой милый Шерингем, я взаправду… Нет, я взаправду не вижу причин, почему мне не следует раскрывать… Разумеется, строго по секрету… крошечную светскую тайну, которая скоро будет оглашена. Знающие люди шепчутся, будто сэр Чарлз Хоуп-Фэрвезер, который шесть лет назад потерял свою очаровательную супругу в жуткой авиакатастрофе, что лишила свет остроумного и сердечного майора Артура Полуилвла и изысканной леди Стьюкли, вскоре поведет к алтарю новую невесту. Упоминают имя леди Филис Долримпл, старшей дочери маркиза Кворна. Его супруга, – добавил мистер Твидл, – разумеется, урожденная Питчли.

– М-м… – протянул Роджер.

– Нет, нет, дальше я не пойду. Не стану делать вид, будто Филис Долримпл та или не та леди, какую вы ищете. Но описание… насколько его хватает… ей бы подошло.

– Большое спасибо, Твидл, – сказал Роджер. – Я знал, что именно к вам мне следует обратиться.

Встав из-за стола в углу, где беседовал со своим информатором, он потянулся за шляпой и тростью.

– Очень надеюсь, – взволнованно произнес мистер Твидл, – что вы не совершите опрометчивый поступок! И главное, прошу меня не упоминать. Мое молчание, если могу так выразиться, мой хлеб, и…

– Мой милый Твидл, из меня клещами вашего имени не вытащить. Буду сама осторожность. Я очень вам благодарен. Когда представится шанс, я сделаю столько же и для вас. Вы должны пообедать со мной как-нибудь.

– Очаровательно, очаровательно! – откликнулся тот.

– А теперь вы ведь меня простите, верно? – сказал Роджер и поспешил прочь.

Вскоре он объявился у городской резиденции маркиза Кворна на Беркли-сквер. Легко поднялся по длинной лестнице и уверенно позвонил в дверь. Ему открыл лакей.

– Леди Филис Долримпл дома? – спросил Роджер с видом человека, который не сомневается, что его примут.

– Нет, сэр, – ответил лакей, как человек, который тоже ни в чем не сомневался.

– Нет?

– Нет, сэр. Ее светлости нет дома.

– Боже мой! Это очень… Вы говорите, ее нет дома?

– Да, сэр.

– Ни для кого? – уточнил Роджер.

– Да, сэр, ни для кого.

«Ага! – подумал Роджер. – Значит, она все-таки дома».

– Могу я что-нибудь передать, сэр?

Достав из кармана блокнот, Роджер извлек листок бумаги, который оказался оборотной стороной счета от дантиста, и нахмурился:

– Сегодня ведь шестнадцатое, среда?

– Прошу прощения, сэр, ее светлость вас ожидает?

– Я думал, что ожидает. Ладно, не важно.

– Ее светлость нездорова и отменила на сегодня все встречи. Но если бы вы хотели что-нибудь передать…

– Нет, – покачал головой Роджер. – Или, может, поговорить с ее горничной… мадемуазель…

– Мадемуазель Селией?

– Конечно! С Селией.

– Какое имя мне назвать, сэр?

– Сомневаюсь, что она помнит мое имя, – ответил Роджер, – но можете сказать, что я приехал из Хорсли-лодж.

– Хорошо, сэр. Не соблаговолите ли пройти?

Чуть удивленный собственными смелостью и изобретательностью, Роджер прошел в элегантную небольшую комнату, обставленную тремя черными кубами и четырьмя трубчатыми креслами. Там он и сидел, обивая каблуки о навощенный алый пол и услаждая свой взор четырьмя алюминиевыми стенами и угловатой скульптурой современной французской школы, пока через пять минут дверь не открылась. Вошла подтянутая, некрасивая парижская горничная.

– Вы мсье Миллс, да? – спросила эта особа.

На одну мучительную и бесконечную секунду Роджер замешкался, быть ему Миллсом или нет, а потом признался, что он самый.

– Миледи говорит, вы очень добры. Она понимает, что со смертью бедного лорда Комстока все изменилось. Ей жаль, что она не может встретиться с вами сама, но у нее atroce[30] мигрень, и она просит ее извинить.

– Разумеется, разумеется, – откликнулся Роджер. – Конечно же, она очень расстроена.

– Расстроена?

– Всем этим.

– Я не понимаю. Миледи… больна.

– Сожалею, – произнес Роджер, чувствуя, что что-то упустил. – Я только хотел сказать, что убийство лорда Комстока, наверное, потрясло ее.

– Ах, это? Разумеется, для вас это тоже трагедия.

– Естественно, – согласился Роджер, вспомнив, что ему полагается быть Миллсом. – Страшный удар.

Внезапно ему пришло в голову, что горюющему Миллсу не следовало бы порхать по городу в светло-сером костюме с веселеньким галстуком.

– Именно, именно, – добавил он неопределенно. – Именно. Насколько ее светлость…

– Она вполне понимает, – заверила мадемуазель Селия.

Роджеру хотелось бы сказать то же самое, но, изображая другого человека, трудно задавать вопросы.

– Она просила передать, – продолжила мадемуазель Селия, – чтобы вы не беспокоились из-за чека, ведь не ваша вина, что из договоренности ничего не вышло.

Удивленный Роджер осторожно заметил, что ее светлость очень добра.

– Я приложил все силы, – рискнул он.

– Parfaitement, monsieur[31]. Ее светлость будет сама тактичность, она просила меня заверить вас в этом.

Роджер сказал, что премного обязан.

– Она ценит, что вы пришли, но это ведь не рискованно?

Он развел руками.

– Уже не так рискованно, когда он мертв? Но большая разница между тихим телефонным звонком в понедельник и колоколом в среду. В конце концов, если я начну рассказывать всякое… Но я-то ничего такого делать не стану!

Поразмыслив, Роджер понял, что мистеру Миллсу предлагают купить молчание мадемуазель Селии. Даже сожалея, что расстается с казначейскими билетами, он мысленно похлопал себя по плечу. Мистер Миллс – о да! Относительно мистера Миллса чутье Роджера не подвело.

Выходя из дома на Беркли-сквер, он едва не столкнулся с джентльменом в шелковом цилиндре, который несся во весь опор и извинился как-то сдавленно. Роджер узнал мрачное красивое лицо и внушительную фигуру главного партийного организатора. Что бы ни заставило леди Филис отменить все дела и встречи, оно, очевидно, не удержит за дверью сэра Чарлза Хоуп-Фэрвезера.

Роджеру не терпелось заполучить еще один маленький обрывок информации, но он опасался, что как раз его раздобыть будет непросто.

Без особой надежды он решил испробовать сначала самый простой и очевидный способ. Роджер поспешил в свой клуб, приказал подать выпуск вторничной «Таймс» и стал просматривать колонку светских новостей. И точно по волшебству, нашел искомое. Вечером в понедельник состоялся прием в доме министра иностранных дел, и среди присутствующих находились леди Филис Долримпл и сэр Чарлз Хоуп-Фэрвезер.

Вот так, думал Роджер, невероятное совпадение на две трети оказалось вовсе не совпадением. У архиепископа была договоренность – если не с лордом Комстоком, то с Миллсом. Сэр Чарлз Хоуп-Фэрвезер сказал, что о встрече не говорил. Возможно, он не уславливался, а леди? В понедельник мистер Миллс и горничная леди Филис говорили по телефону, и леди Филис знала про это. В тот же вечер леди Филис и сэр Чарлз встречались. Во вторник утром сэр Чарлз и леди, похожая на леди Филис, вместе приехали в Хорсли-лодж. В среду мистеру Миллсу сказали оставить себе чек, полученный за услуги, взяв клятву строжайшей секретности. «Договоренность», какой бы она ни являлась, утратила силу из-за смерти лорда Комстока. А итогом событий стало серьезное недомогание леди Филис и возбуждение – если судить по внешним признакам – сэра Чарлза. В чем заключалась «договоренность», оставалось загадкой, но Роджер почуял интригу, в которой сэр Чарлз был марионеткой, за чьи ниточки дергали из Хорсли-лодж и с Беркли-сквер. Но одно было ясно: Миллс снова солгал. Он знал, что приедет архиепископ, приедет сэр Чарлз, и подстроил так, чтобы они появились на месте событий. Зачем?

Оставив на время данный вопрос, он задал себе другой. Подстроил ли Миллс визит майора Литлтона?

Интуиция подсказывала: десять к одному, что да, но без толку спрашивать об этом в Скотленд-Ярде. Тогда придется вернуться к насущному вопросу: зачем Тедди Миллс подстроил это собрание врагов лорда Комстока? Внутренний голос прошептал: «Потому что собирался убить лорда Комстока и бросить подозрение на других». Что ж, подумал Роджер, возможно, мой внутренний голос прав, но есть ли у него сколько-нибудь веские доказательства? Как насчет старых добрых друзей – Способа, Мотива и Возможности, – этой зловещей «святой троицы», перед которой почтительно склоняются все авторы детективных историй?

Роджер всегда издавал мысленный стон, сталкиваясь со «святой троицей». Прежде они не раз пресекали его фантазии. Но за них придется взяться. И в конце концов, можно утешать себя, что он движется в верном направлении. Не слишком логично предполагать, будто убийства совершают архиепископы, партийные организаторы или помощники комиссара Скотленд-Ярда, зато личные секретари, как всем известно, убивают часто своих хозяев.

Итак, Миллс. И сразу же внутренний голос получил болезненный удар под дых. Если Миллсу предстоит стать убийцей, то его надо снабдить пистолетом. Эксперт по баллистике определил, что извлеченная из головы Комстока пуля была выпущена не из пистолета, найденного на столе. Несколько минут Роджер поиграл с мыслью, что отметины на пуле были заранее подделаны, но вскоре отказался от нее. Миллс не походил на человека, годного для подобной задачи: его пухлые волосатые руки едва ли созданы для работы с точными инструментами. Обязательно ли считать, что Комсток был единственным, у кого имелся пистолет именно такого образца? Возник ведь и второй, у Литлтона? А если у самого Комстока было больше одного пистолета? Вероятно, Миллс раздобыл оружие из того же источника, что и Комсток. Кстати, а что это за источник? Ну конечно же репортер уголовной хроники из «Рожка». Роджер решил поговорить с репортерами.

А если у Миллса был собственный пистолет, то где он сейчас? И как ему, Роджеру, подобраться к нему? Замечательная идея передать расследование в руки детективов-любителей, но едва ли честно ожидать от них рутинной работы по обыску подозреваемых и прочесыванию домов и садов в поисках спрятанного оружия. Сама затея нелепа! Миллса, Фаррента, да и всю обслугу следовало немедленно подвергнуть личному досмотру и привлечь для этого опытных сыщиков. У преступника было двадцать четыре часа, чтобы избавиться от пистолета. Есть ли надежда отыскать его теперь? Очевидно, ему, Роджеру, придется ехать в Хорсли-лодж и попытаться самому, но все это скучно и трудно. Разве только удастся уговорить Моурсби. Но как же не хочется обращаться к Моурсби! Если ему хотя бы еще раз придется выслушивать, как тот самодовольно читает мораль или замечает «от этого проку не будет, мистер Шерингем», или «возможно, теперь мистер Шерингем признает», он закричит или швырнет в Моурсби чем-нибудь. Нет, лучше уж положиться на дедукцию, она подскажет, где искать пистолет, и найти его самому.

Оставив без ответа вопрос о Способе, Роджер перешел к Мотиву.

Этот выглядел более обнадеживающим. По словам Фаррента, Миллса собирались уволить. Разумеется, Фаррент мог лгать. Если на то пошло, все могли лгать, но ведь в конце этого пути – безумие. Теперь он знает, что Миллс лжец, поэтому логично предположить, что он снова солгал, опровергнув слова Фаррента. Значит, Миллсу сообщили об увольнении, а его причина проливает нелестный свет на характер Миллса. Миллс был Иудой, человеком, способным продать хозяина. Предательство – преступление в мире журналистики непростительное. Несомненно, Комсток мог превратить жизнь Миллса в ад, лишить его должности секретаря, ведь никому не нужен личный секретарь, который продает на сторону сведения о хозяине.

А кроме того, могли иметься и иные причины. Кто такой Миллс? Каковы его личные обиды? Нет ли чего-нибудь в том длинном и загадочном периоде в начале карьеры Комстока, что объясняло бы вражду, обернувшуюся сначала предательством, а потом убийством. Перебирая в голове, основательно напичканной детективными романами, различные варианты, Роджер обнаружил несколько веских мотивов, например:

1. «Обида, которую он нанес моей мамочке, или Месть бастарда».

2. «Sic vos non vobis»[32], или «Украденный патент».

3. «Показания против сообщников, или Заключенные Дартмура».

4. «Орудие в чужих руках, или Мой папа во всем виноват».

5. «Девушка, которую он погубил, или Предостережение соблазнителю».

И так далее.

Пожалуй, все указывало на необходимость покопаться в прошлом мистера Миллса. И как же сыщикам-любителям, задумался Роджер, провернуть столько работы за сорок восемь часов? Очевидно, придется снова взяться за Флит-стрит. Утомительная работенка.

Последним встал вопрос Возможности. Вот он-то, сообразил Роджер, и явится камнем преткновения в его симпатичной версии. Хмурясь, он перечитал стенографические записи показаний, сравнивая их с расписанием сэра Филиппа Брэкенторпа.

Сразу в глаза бросилось то, что в данном случае terminus a quo[33] и terminus as quem[34] исключительно хорошо определены. В двенадцать часов прибыл майор Литлтон, слышавший, как Комсток препирается с доктором Петтифером. Предположительно, время было зафиксировано самим Литлтоном и, следовательно, не зависело от сомнительных показаний Миллса. К 12.22 все посетители отбыли: разумеется, так показал Миллс, но опять же Литлтон, видимо, не опроверг его. Ранее Литлтон обнаружил тело Комстока, причем из раны на голове еще текла кровь. По свидетельству врача, смерть наступила мгновенно, то есть Комсток не мог умереть раньше, чем за минуту или две до того, как Литлтон ворвался в кабинет. Разумеется, если предполагать невиновность Литлтона, нужно также считать его показания истинными, а поскольку он привычен к полицейским расследованиям, следует приписать ему и наблюдательность.

Так в какой же момент Литлтон вошел в кабинет? И где находился Миллс? По первому вопросу показания помощника комиссара были менее точны, чем хотелось бы. Приехав незадолго до полудня, он услышал громкую ссору в кабинете и «немного огляделся» в гостиной. Насколько «немного»? Достаточно долго, чтобы обнаружить скрытую панель. Потом побродил по комнате и выглянул в окно. Услышал, как «в холле ходят люди» и «спустя немного времени» в кабинете стало тихо. Несомненно, это означало, что архиепископ ушел. Значит, тут расписание можно проверить. Доктор Петтифер оставил себе лишь семь минут, чтобы успеть на поезд 12.16; следовательно, согласно собственным показаниям, он ушел в 12.09; а значит, «немного» Литлтона в целом охватывали десять или одиннадцать минут. Он «немного» подождал, открыл дверь, заглянул в кабинет и увидел мертвого Комстока.

После краткого осмотра тела Литлтон услышал, как отъезжает машина Хоуп-Фэрвезера, и побежал за ней. Этому, разумеется, предшествовало отбытие Хоуп-Фэрвезера через главную дверь до 12.22. Относительно того, в какое время происходили бесконечные перемещения в конторе, приходилось, к несчастью, полагаться на сомнительные показания Миллса, но, если он слишком отошел бы от истины, Хоуп-Фэрвезер оспорил бы их. Так в какое же время между 12.09 и 12.22 Миллс мог один проникнуть в кабинет?

В голову Роджеру пришла неожиданная мысль. А как насчет странного заявления Миллса, мол, он открыл дверь в гостиную и обнаружил, что там пусто? Снова просматривая показания, Роджер увидел, что данный инцидент имел место, согласно Миллсу, после ухода доктора Петтифера, но до того, как он застал Хоуп-Фэрвезера в конторе. Но в тот период Литлтон, по его собственным словам, «немного подождал, думая, что сейчас придет Миллс и проводит меня к Комстоку». А это означало, что если дверь гостиной открывали, то Литлтон должен был это видеть: когда «ожидаешь», что кто-то придет, глаза обычно прикованы к двери. Следовательно, либо Миллс, либо Литлтон лжет, а по версии Роджера, лжецом являлся Миллс. Ладно, пойдем дальше. А дверь гостиной вообще открывали? Если открывали, то это могло быть в один из двух моментов, либо до 12:09, когда Литлтон искал потайную панель и от входящего его скрывали дверь и выступ каминной полки, или после отъезда Хоуп-Фэрвезера, когда Литлтон уже ушел в кабинет.

Так зачем же лгать? Зачем история про то, что дверь вообще открывали?

Ответ не заставил себя ждать: чтобы навести на мысль, будто Литлтон вошел в кабинет раньше заявленного. Ведь Миллс утверждал, что, открыв дверь, обнаружил, что в гостиной пусто, и позднее услышал грохот. Подразумевалось, что грохот – конечно, не пистолетный выстрел, который прозвучал бы слабым треском, с каким ломается, например, палка, – вызвало падение Комстока и его кресла.

Но что из этого следует? Вероятно, Миллс проводил доктора Петтифера в 12.09 и сразу направился в контору, например, в 12.10. Там он застал Хоуп-Фэрвезера, сражающегося со столиком и подносом с корреспонденцией. Он его отряхнул и выпроводил – дадим на это три минуты, получается 12.13. По его собственным показаниям, он затем снова открыл дверь гостиной и обнаружил, что там никого нет. Это означало бы, что Литлтон уже в кабинете. Но это же нелепость. Нельзя отводить десять минут на поверхностный осмотр Литлтоном тела. Что из этого следует? Миллс опять солгал. Между отбытием Хоуп-Фэрвезера и появлением Литлтона в кабинете был интервал минут в семь, в который Миллс мог делать что угодно. Ему надо было лишь сходить к себе в контору, взять из тайника пистолет, бесшумно открыть дверь кабинета и застрелить Комстока. Что может быть проще?

Однако тут есть загвоздка. Миллс сказал, что сразу после того, как проводил Хоуп-Фэрвезера, второй раз заглянул в гостиную, и обнаружил, что там пусто. Это была неправда: избавившись от партийного организатора, он пошел и застрелил Комстока. Но в какой-то момент действительно входил в гостиную, поскольку верно описал действия Хоуп-Фэрвезера и Литлтона, увиденные из окна гостиной, и тут он говорит правду, поскольку свою версию изложил до того, как Литлтон и Хоуп-Фэрвезер дали подтверждающие ее показания. Теперь, по крайней мере, можно переделать расписание. Роджер, трудившийся над проблемой, сдабривая ее хлебом с сыром и пивом в уединении собственного жилища, отодвинул в сторону тарелку, глотнул из кружки и, достав блокнот и ручку, принялся за работу.

12.09 Отъезд архиепископа.

12.10 Грохот в кабинете. Миллс идет посмотреть, что там.

12.13 Хоуп-Фэрвезер отряхнут и выпровожен. Все тихо.

12.15 Миллс убивает Комстока.

12.17 Литлтон заходит в кабинет.

12.19 Х.-Ф. заводит машину.

12.20 Миллс заходит в гостиную, видит, как уезжает Хоуп-Фэрвезер и как Литлтон бежит через лужайку.

12.22 Миллс избавляется от всех следов и улик, например, пистолета и так далее.

На первый взгляд тут серьезных огрехов не было. Роджер дал Хоуп-Фэрвезеру шесть-семь минут вернуться к машине и завести ее, но, учитывая обстоятельства, это не так уж много. Ему надо было преодолеть подъездную дорожку. Потом ему, без сомнения, пришлось объяснить леди Филис, почему он не сумел переговорить с Комстоком, а это, как показалось Роджеру, могло потребовать пространных объяснений: женщины обычно возмущаются, когда что-то не сделано. Если вдуматься, то просто чудо, что сэр Чарлз успел уехать в столь короткое время.

Но зачем Миллс возвращался в гостиную? Ответ очевиден. Он пошел туда, намереваясь под каким-нибудь предлогом спровадить Литлтона, а вместо этого обнаружил, что услужливый Литлтон сам сунул голову в расставленную ему ловушку. Миллсу оставалось лишь тихо уйти и предоставить событиям развиваться дальше.

Роджер допил пиво. В целом он был собой доволен. Способ пока не обнаружен, Мотив неясен, зато Возможность на высоте.

Позднее мистера Роджера Шерингема видели в Хорсли-лодж.

Что думали обитатели дома, где разыгралась трагедия, о вдохновенной идее сэра Филиппа Брэкенторпа, наверное, никогда не будет установлено и не попадет в историю. В дни, последовавшие за потрясением от убийства лорда Комстока, они были обречены на постоянный хаос и допросы. Они ни поесть спокойно не могли, ни улучить минутку, чтобы сменить обувь или почистить зубы. Сначала, разумеется, нагрянули суперинтендант Истон и его подчиненные. Потом приехали какие-то люди из Скотленд-Ярда – только затем, чтобы предостеречь их ожидать худшего и снова уехать. Затем в разное время на них нападали утомительная старуха с визгливым смехом и голосом как церковный орган, обходительный джентльмен, который выглядел как человек театра, болтливый джентльмен с моноклем и ручным полицейским и мистер Роджер Шерингем. Все они врывались в кабинет, рылись в гостиной, усаживались в конторе, лазили по кустам, перекапывали клумбы, ковырялись в гараже, оставляли по всему дому садовую мульчу и сигаретный пепел и задавали одни и те же идиотские вопросы. Когда они закончили, Миллс, Фаррент, Скотни, садовник, горничная и кухарка – все могли бы изложить свои версии во сне.

Мистера Шерингема, весело переступившего порог дома по следам многочисленных сыщиков, ожидал не слишком сердечный прием. Через десять минут он с обычной своей обходительностью попросил у Фаррента одолжить ему стремянку.

– Хорошо, сэр, – кивнул тот, почтительно отступая.

К несчастью, он неплотно прикрыл за собой дверь кабинета, и из холла отчетливо донесся разговор:

– Эмили!

– Да, мистер Фаррент?

– Вот этому нужна стремянка.

– Правда? И что дальше? Водолазный костюм, что ли? Ну и каков он собой?

– Из компанейских. Слишком уж пройдошист. Никакого класса.

– Тогда чего ради трудиться?

Роджер был глубоко уязвлен. Вот что получается, когда относишься к дворецким по-человечески. Когда принесли стремянку, он принял ее холодно и резковато добавил:

– Это все, Фаррент. Можете идти. И на сей раз закройте дверь.

И не без удовольствия отметил смущение дворецкого.

В поисках гипотетического пистолета Роджер предпочел путь наименьшего сопротивления. Сначала он обыщет легкодоступные места, потом более трудные. Не исключено, что убийца забрал оружие с собой и припрятал где-то. Но оставался шанс, что он боялся, что оружие найдут при обыске, а значит, припрятал где-то близко, чтобы потом легко достать.

Продолжительный курс обучения в игре «найди наперсток» и прочих салонных видах спорта научил Роджера, что лучшее укрытие либо сильно выше, либо сильно ниже уровня глаз. Например, ему хорошо знакома была уловка фосфоресцирующей пикши, прикрепляемой липкой лентой под обеденным столом. Известен был и простой ход, задействовавший всю канализационную систему дома, в результате чего три британских слесаря и их помощники обеспечиваются недельным заработком. А потому он целых десять минут провел на корточках, заглядывая под мебель в кабинете и примыкающих комнатах. Не найдя ничего, Роджер переключился на стены и потолок. В гостиной имелись только два старомодных шифоньера и верхушка обрамления камина выше уровня глаз, в остальном стены были гладкими, если не считать подвесов для картин. В конторе и приемной нашлось несколько низких открытых шкафов с папками, и они не обещали многого. Зато по стенам кабинета тянулись книжные шкафы, от верха которых оставался всего фут до потолка, и у каждой из трех дверей имелась красивая дубовая притолока в псевдоклассическом стиле, увенчанная резным навершием и выступающим карнизом. Встав на цыпочки и вытянув руки, Роджер едва мог дотянуться до верхних полок и карнизов. Очень высокий человек, вероятно, сумел бы, стоя на полу, спрятать там небольшой предмет.

Начав со стены между кабинетом и конторой, Роджер установил стремянку, помня, что надо только смотреть, но не шарить руками. И вот таким образом, деловито преодолев половину имеющегося пространства, он внезапно углядел маленький черный предмет, примостившийся на карнизе двери, ведущей в холл. Осторожно схватив свою добычу платком, чтобы сохранить отпечатки пальцев, Роджер едва не свалился от возбуждения со стремянки, обнаружив, что держит в руках миниатюрный пистолет – копию двух других имеющихся в деле.

Роджер сидел на верхней ступеньке и злорадствовал. Тонкий нюх не подвел его. Дедуктивным методом он пришел к выводу, что в деле имелся третий пистолет, и вот, пожалуйста! Роджер осторожно открыл барабан и обнаружил – несколько обескураженно, – что там не одна, а две пустых гильзы, в остальном же он полностью заряжен. Однако вторая гильза – пустяк. Вторую пулю могли выпустить и раньше. Несомненно было то, что из этого оружия застрелили Комстока. Аккуратно завернув оружие в платок, Роджер убрал его в карман и слез со стремянки.

Но прежде чем уличать Миллса, разумнее будет проверить еще кое-что. Если Миллс оставил свои отпечатки на пистолете, едва ли подтверждения понадобятся, но маловероятно, что он так услужил следствию. Найдись более точные сведения о времени отъезда Хоуп-Фэрвезера, это помогло бы. Наверняка кто-нибудь из слуг знает. Блистая суровым взором и властными манерами, Роджер перешел к допросу. И как раз на пике триумфа прекрасный карточный домик Роджера начал рушиться.

Первый удар нанесла горничная Эмили. Да, она видела, как уезжал сэр Чарлз. Она убирала столовое серебро в буфет, и дверь столовой была открыта. Она видела, как мистер Миллс вернулся от входной двери и направился в гостиную. Это было чуть позднее 12.15. Нет, не раньше, потому что она помнит, как посмотрела на часы в кухне, когда несла серебро, и на них было 12.15. Сэр Чарлз уехал, наверное, в 12.18. Потом она услышала, как кто-то бежит вокруг дома. Появившийся из-за угла джентльмен сел в машину, которая стояла под окном столовой, и уехал. Забавно, подумала Эмили. Она видела, как уезжает автомобиль, и как раз поворачивалась, когда заметила, что мистер Миллс выходит из гостиной, идет в контору и закрывает дверь. Часам в кухне всегда можно верить, мистер Фаррент каждый вечер заводит их. И более того, помнит, что как раз в тот самый момент, когда она смотрела на настенные часы, вошел мистер Скотни и сравнил время со своими карманными часами.

– Скотни? А он зачем приходил?

– Мистер Скотни всегда в четверть первого приходит спросить, нужна ли будет машина после полудня. – Покачав головой, Эмили как будто намекнула, мол, скверный из Роджера сыщик, раз он такого не знает.

У Роджера упало сердце. Если все это правда, то Миллс не мог застрелить Комстока. Не было промежутка времени между отъездом Хоуп-Фэрвезера и появлением в кабинете Литлтона. Он строго посмотрел на Эмили. Она была хорошенькой девушкой, а Миллс – видный малый. А если они с горничной заодно? Может, Скотни разрешит проблему?

В гараже Роджер застал Скотни за мытьем одного из автомобилей.

– Да, сэр, – ответил на его вопрос шофер. – Я пришел, как всегда, в четверть первого.

– Через какую дверь вы вошли?

– Через служебную под лестницей, сэр.

– Вы видели мистера Миллса?

– Нет, сэр. Слышал его голос в конторе, он разговаривал с джентльменом, с сэром Чарлзом Хоуп-Фэрвезером.

– Что вы сделали потом?

– Пошел в кухню.

– Там кто-то был?

– Нет, сэр. Эмили находилась в столовой, а кухарка как раз вышла во двор. Мистер Фаррент, думаю, был у себя в буфетной.

– Понятно. Как долго вы оставались в кухне?

– Минут пять прождал, сэр, пока не решил, что мистер Миллс уже, наверное, освободился. Я услышал, как отъезжает машина, затем увидел, как мистер Миллс возвращается в контору. Тогда я и отправился за распоряжениями. Мистер Миллс сказал, мол, машина днем не понадобится, поэтому я вернулся в гараж.

Скотни вытер руки о тряпку, вернул форсунку на высокую полку и выжидательно посмотрел на Роджера.

– Понятно, понятно, – пробормотал тот. – Спасибо, Скотни. А вы видели леди, которая приезжала с сэром Чарлзом Хоуп-Фэрвезером?

– Да, сэр.

– И вы ее узнаете?

– Думаю, да, сэр.

– Это та леди?

Мистер Скотни снова вытер пальцы и взял фотографию леди Филис Долримпл, которую Роджер раздобыл в городе.

– Эта, сэр? Нет, сэр. Совсем на ту леди не похожа.

– Точно?

– Да.

Вся колода, кружа, посыпалась Роджеру на голову. Оплеуха за оплеухой.

Будучи втянут в разговор, мистер Миллс оказался откровенным и многословным. Архиепископ? Ну, он не стал бы говорить, что ему не намекнули… но опять же, мистер Шерингем, конечно, и сам понимает. Леди на фотографии? Леди Филис попросила его – конфиденциально – передать ей кое-какие интимные слухи о лорде Комстоке. Хозяин имел обыкновение оказываться в затруднительном положении, учитывая вечеринки с бриджем и все такое, короче, факт в том, что она поставляла светские сплетни для «Морнинг стар». А поскольку «Морнинг стар» – главный конкурент «Утреннего рожка», мистер Шерингем, разумеется, понимает, что мистер Миллс не мог дать ей какую-либо информацию открыто. Леди Филис покладистая особа и проявила уместную щедрость. Теперь, когда лорда Комстока нет в живых, договоренность утратила силу, но мистер Миллс был бы очень обязан, если бы Роджер больше об этом не упоминал.

Из всех предыдущих догадок подтвердилась лишь та, что мистер Миллс продавал сведения на сторону, и, возможно, его уволили, но, глядя на хитренькую и самодовольную физиономию секретаря, Роджер решил, что подобная мелочь едва ли превратит в убийцу человека пошиба Миллса.

Что до «горя, какое он причинил моей матери» и прочих завлекательных мотивов, то они тоже быстро развеялись. Карьера мистера Миллса была известна едва ли не по часам. И все, что он говорил о себе, можно было подтвердить во всех деталях из независимых источников. Мистер Миллс был одним из четырех детей дипломированного бухгалтера. Его родители жили и здравствовали. Он получил самое обычное образование в местной средней школе и в Ноттингемском университете. Потом окончил курсы секретарей. Занимал и другие посты и мог представить лучшие рекомендации. На службу к лорду Комстоку Миллс поступил два года назад. Эдакая чудненькая сага про «молодого человека, который выбился в люди».

Разбитый и понурый Роджер поблагодарил мистера Миллса. У него едва хватило сил задать вопрос про Эмили. Мистер Миллс не выказал ни малейшей неловкости. Эмили – молодая женщина твердых правил и обручена с помощником галантерейщика в Уинборо, отличная кандидатура для нее во всех отношениях. Мистер Миллс может еще что-нибудь сделать для мистера Шерингема?

Нет, спасибо (ну как теперь предъявишь мистеру Миллсу пистолет?). Если только… Перед глазами у Роджера внезапно мелькнула тревожная картинка: он недавно видел, как один человек с легкостью положил предмет на очень высокую полку.

– Давно тут работает Скотни?

– Около месяца.

– Как он вам?

– Вполне удовлетворителен.

– Где он прежде работал?

Мистер Миллс любезно сходил за папкой, озаглавленной «Домашняя прислуга», энергично полистал ее и достал пачку листов.

– Вот, пожалуйста. Три года. Доктор Слейтер, Кенсингтон. Отличные рекомендации. Трезв, усерден, надежен, исполнительный работник. А в чем дело? С ним что-то не так?

– Насколько мне известно, все в порядке, но в таком дознании хотелось бы знать про всех свидетелей. Это его заявление о приеме на работу? Можно взглянуть?

– Конечно.

В письме не было ровным счетом ничего примечательного, за исключением почерка.

– Он пишет как человек образованный, верно? – заметил Роджер.

– Да. Надо думать, Скотни знавал лучшие времена, как и многие в наши дни. Иногда я слышу, что он говорит как человек много выше по положению. Жаль бедолагу.

– Интересный человек, и лицо приятное. – Роджер всмотрелся в приложенную к заявлению фотографию. – Похоже, у него были серьезные проблемы. Не возражаете, если я на день-другой оставлю у себя письмо и фотографию?

– Нисколько. Только потом верните.

– И мне бы хотелось записать адрес доктора Слейтера.

– Пожалуйста.

– Кстати, почему бывший водитель уволился?

– Небольшая авария, – ответил Миллс. – Ни в коей мере не по его вине. Какой-то идиот налетел на машину, стараясь повернуть за крутой поворот на пятидесяти милях в час. К несчастью, Комсток в тот момент находился в автомобиле.

– Шофер пострадал?

– Нет, никто не пострадал. Решительно никакого вреда, только полдюйма краски с одного крыла слетело. Но Комсток ведь священная корова, понимаете. Когда он тут, несчастные случаи просто не могут происходить. А если происходят, то виноват ты или нет, тебя вышвыривают. Это всегда ясно давали понять, принимая на работу.

– Полагаю, у Скотни с тех пор, как он к вам поступил, аварий не случалось?

– Нет, ничего подобного. Вы думаете, бывший водитель затаил обиду?

– Такая мысль приходила мне в голову.

– Тогда выбросьте ее. Он получил отличную компенсацию.

– Понимаю. Большое спасибо за все.

По пути в город Роджер прокручивал в голове новую версию. Он никак не мог избавиться от картинки: вот высокий шофер легко кладет форсунку на полку далеко над головой, гораздо выше, чем мог бы дотянуться сам Роджер. Он снова перечитал заявление. К нему было приложено объявление о найме, в ответ на которое его послали. Роджер заметил, что вопреки расхожей практике, в объявлении вместо адреса – Хорсли-лодж – указан номер почтового ящика. Все знали, кто живет в Хорсли-лодж.

В Кенсингтон Роджер попал только под вечер. Доктор Слейтер закончил прием пациентов и собирался обедать. Однако он был так добр, что согласился сразу принять мистера Ширингема.

– Скотни? – повторил он. – Да, отличный работник и надежный человек. Я был очень расстроен, что он ушел от нас, особенно так быстро и не известив заблаговременно. Но оплата на новом месте была почти вдвое больше той, какую я мог себе позволить, и мне не хотелось стоять у него на пути. Искренне надеюсь, что Скотни не попал в неприятную ситуацию.

Роджер полагал, что попал, но ответил неопределенно: в том смысле, что наниматель Скотни внезапно скончался и оставил его без работы.

– Чем он занимался до того, как поступил к вам?

– Кажется, Скотни работал журналистом.

– Журналистом?

Роджер навострил уши. Как боевой конь в Книге Иова, он бил копытом и чуял битву среди пения труб.

– Он был моим пациентом, – продолжил доктор Слейтер. – В то время я держал практику в бедном квартале Ислингтона, и Скотни был у меня на комиссии. Бедняга находился в скверном состоянии. Пневмония, но вызванная тревогой, ослаблением организма из-за голода и нехватки одежды. Его жена незадолго до того умерла родами. Весьма тяжелый случай. Настолько я понял, с ним скверно обошлись.

Роджер пробормотал что-то сочувственное.

– Не знаю, известно ли вам что-нибудь о мире журналистики, – произнес врач, – но если известно, то вы поймете, как он может сломать человека. Прежде все было неплохо, но сейчас огромные синдикаты берут молодых, подающих надежды людей, изматывают их работой, пока они не валятся с ног, выжимают насухо и выбрасывают на улицу. Я десятки раз видел подобное. Синдикатам не важно, что будет с беднягами, всегда найдутся новые. Улицы полны таких инвалидов и призраков, людей, которые год или два назад зарабатывали по двадцать, тридцать, пятьдесят фунтов в неделю, а теперь благодарны, если удается написать за кого-то колонку ради пары шиллингов. Вам может показаться, будто я слишком из-за этого горячусь, но стоит мне подумать о паре-тройке своих близких друзей… Зная, что ждет выдохшегося журналиста, я принял участие в судьбе Скотни. Я мало мог для него сделать, поскольку сам далеко не богат, но когда он сказал, что с журналистикой покончил и готов взяться за любую работу, предложил ему стать моим водителем. Скотни проработал у меня три года, а когда ему представился шанс двойной оплаты, я, разумеется, сразу отпустил его.

– Он вам не говорил, в чей дом поступает?

– Нет. Попросил у меня рекомендации, и я дал ему открытое письмо – ну знаете в духе «тем, кого это касается». Кто-то мне после этого звонил. Кто же это был… Фамилия вроде Миллер, нет Миллс, точно Миллс.

– Так вы не знали, что Скотни поступил к лорду Комстоку?

– К Комстоку? Нет. Ведь это тот самый… – Доктор внезапно замолчал, словно ему рот рукой зажали.

– Тот самый… – повторил Роджер.

– Я хотел сказать, тот самый, которого недавно убили.

У Роджера возникло впечатление, что доктор собирался сказать нечто иное, однако ответил:

– Да, он самый.

– Ну, надо же, – протянул доктор Слейтер. – Прибыльная работа бедного Скотни надолго не затянулась. Интересно, может, он вернется ко мне? Или вы сами уже его наняли, мистер Шерингем?

– Пока ничего не решено, – промолвил Роджер. – Но ваш рассказ о Скотни заинтересовал меня. Кстати, Скотни его настоящая фамилия?

Доктор Слейтер бросил на него проницательный взгляд:

– Нет, но настоящую я вам назвать не могу. Я узнал ее только потому, что являлся его врачом, и это было бы нарушением профессиональной этики.

– Не важно, – пожал плечами Роджер. – Полагаю, никому не захочется возить кого-то под собственным именем, если оно хорошо известно.

– Вероятно, – кивнул доктор.

– Но забавно, – лукаво продолжил Роджер, – что он не испугался, что Комсток узнает его, не говоря уже о старых приятелях из газеты. Ему ведь часто, наверное, приходилось возить Комстока в редакцию?

– Если обязанности Скотни заставляли его появляться среди старых знакомых по Флит-стрит, он, скорее всего, полагался на перемены, которые произвели в нем время и болезнь, на маскирующий эффект униформы и на факт, что люди не ожидают, будто старый приятель вновь объявится в облике шофера.

– Несомненно, вы правы. Так вы рекомендуете нанять Скотни?

– Могу только сказать, что был бы рад сам взять его обратно, если он освободится, и никто не может желать лучшего или более надежного работника.

Старший инспектор Моурсби надеялся, что его работа на сегодня завершилась. День выдался долгий и скучный. Дело Литл-Кэдбери выпустило щупальце и затянуло его в свои глубины, голова у него тупо ныла, и Скотленд-Ярд сидел у него в печенках. Когда в восемь часов доложили о приходе мистера Роджера Шерингема, Моурсби подумал, что наказ «плодитесь и размножайтесь» определенно переоценен и мистер Роджер Шерингем как раз «излишний плод».

– Ну, мистер Шерингем, – произнес он, разыгрывая целый спектакль из надевания пальто и снимания с вешалки котелка, – вы едва-едва успели. Еще две минуты, и я ушел бы домой. Сделаете мне одолжение, перекусите со мной?

– Когда вы услышите, зачем я пришел, Моурсби, то забудете про обед. Снимайте свое дурацкое пальто, в такой вечер оно слишком теплое, и взгляните вот на это.

Роджер гордо достал из оттопыренного кармана носовой платок и, развернув его, явил изумленному взору Моурсби пистолет.

– Разрази меня гром, мистер Шерингем! – воскликнул мистер Моурсби. – Еще один! Где вы его взяли?

– Вы удивитесь, когда я скажу.

– Мистер Шерингем, в этом расследовании много удивительного. На самом деле, – задумчиво добавил он, – чем дольше я живу на свете, тем больше нахожу, что все в этом мире удивительно.

– Вот как? – воскликнул Роджер, который был не в настроении философствовать. – В отделе криминалистов кто-нибудь еще остался?

Главный инспектор вызвал подчиненного, приказал ему унести пистолет и проверить его на предмет отпечатков пальцев.

– И вот это тоже, – сказал Роджер, доставая фотографию леди Филис Долримпл, которую показывал Скотни. – На ней вы, вероятно, найдете один-два моих, но из-за них можете не трудиться.

– В таком случае нам бы не помешал набор ваших, мистер Шерингем, для сравнения. А теперь, если пойдете с Бертоном…

– Мы оба пойдем! – откликнулся Роджер, взяв Моурсби под руку.

Старший инспектор, видя, как его обед отдаляется в туманное и голодное будущее, издал слабый стон, но подчинился.

К счастью, эксперты по отпечаткам пальцев работали быстро и скоро отпечатки у Роджера взяли, фотографию и пистолет присыпали желтой пудрой, и на стол легли мокрые и блестящие увеличенные фотографии всех трех результатов.

– Похоже, кто-то пытался вытереть пистолет, но сделал это не слишком тщательно, – заметил Моурсби.

– Да, – кивнул эксперт. – Он почистил ствол и механизм, но забыл про рукоять. Это, несомненно, отпечаток большого пальца и принадлежит он не мистеру Шерингему. Давайте посмотрим на леди, приятный, однако, вид. Кто она?

Присвистнув, старший инспектор Моурсби бросил хитрый взгляд на Роджера.

– Она к делу не относится, – ответил тот. – Я попросил одного человека опознать ее, но, разумеется, он не сумел.

– Что ж, если вы возили эту фотографию с целью получения отпечатков пальцев, то жаль, – произнес мистер Моурсби. – Плохо, что не подумали сначала протереть ее.

На фотографии действительно было множество отпечатков пальцев, однако эксперта это не расстроило.

– Вот ваш человек с пистолета, – объявил он, – вот тут, в нижнем углу, легко узнаваем. Довольно необычные линии, с двойной петлей.

– Вы уверены? – спросил Роджер. Его переполняли радость и гордость.

– Естественно! – откликнулся эксперт. – Однозначно его отпечатки. Это все? Или хотите, чтобы мы сверились с реестром?

– Вряд ли вы там его найдете.

– И кто же он? – поинтересовался Моурсби, стараясь скрыть, что увиденное произвело на него впечатление.

– Пока не скажу, – улыбнулся Роджер. – Мне еще надо проверить пару звеньев в цепочке. Полагаю, к завтрашнему утру все уладится, и я сообщу вам.

– Хорошо, мистер Шерингем. Мы всегда готовы помочь. Кстати, вы хорошо потрудились, сэр, найдя этот пистолет.

– Похвала от святого Губерта – воистину хвала, – ответил польщенный Роджер. – Я хотел бы оставить пистолет у себя на ночь. Я позабочусь о нем и отпечатков не сотру.

– Нестрашно, если сотрете, сэр, у нас уже есть фотографии. Так мы увидим вас завтра?

– Увидите, – снисходительно ответил Роджер. – Моурсби, вам придется признать, что дилетанты способны иногда что-нибудь обнаружить.

На следующее утро он отправился в похожее на дворец здание, принадлежавшее «Комсток-пресс», и, показав визитную карточку, был вознесен на верхний этаж и доставлен в кабинет некоего мистера Бланделла Тика, старшего репортера уголовной хроники «Утреннего рожка». Мистер Тик заинтересовался пистолетом.

– Да, – сказал он, – такой я получил от Джимми Кощея. Забавно, что они постоянно объявляются.

– Как давно они в ходу? Насколько я понимаю, полиция конфисковала такой пару недель назад на скачках в Льюисе.

– Тогда можете не сомневаться, в стране они сколько-то ходили, прежде чем полиция прознала, – с усмешкой ответил мистер Тик. – Полицейские, как обычно, примерно на неделю отстают от нас, и я сомневаюсь, что им удалось пресечь ввоз через порты.

– Скажем, с месяц? – предположил Роджер.

– Несколько подобных были в обращении уже месяц назад.

– Так я и думал. – Роджер достал фотографию Скотни. – Если не смотреть на униформу шофера, вы когда-нибудь видели этого человека? У меня есть причина считать, что три или четыре года назад он имел отношение к Флит-стрит.

Тик взглянул на фотографию, а потом на Роджера:

– Где вы это взяли?

– Об этом не будем, – откликнулся Роджер. – Вижу, вы его узнали. Кто он?

Вместо ответа мистер Тик позвонил в колокольчик, и появился пожилой человек.

– Вы знаете, кто это, Доусон? – спросил он.

– Конечно, знаю, – ответил тут. – Это мистер Харди. Я давно спрашиваю себя, что с ним сталось. Он немного изменился, но я всегда бы узнал его.

– Ясно, – кивнул мистер Тик. – Хорошо, Доусон, спасибо.

– Кто такой мистер Харди? – поинтересовался Роджер, когда Доусон закрыл за собой дверь.

– Раньше Харди работал в этом отделе. Несколько лет он был младшим репортером уголовной хроники в «Рожке», кстати, очень хорошим. Я не слишком близко знал его. Я тогда работал в редакции новостей.

– Почему он ушел?

– Запорол статью. Это была не совсем его вина. Сами знаете, каким был Комсток. Харди допустил ужасный ляп, и его уволили. В то время у него было плохо со здоровьем, и увольнение доконало его, он совсем сдал. Это произошло… четыре года назад. Какое-то время он еще ошивался на Флит-стрит, но если к тебе приклеится ярлык ненадежности, то тебе конец. Кроме того, Харди запил, пропал из виду, и с тех пор я его не видел. Он был неплохим парнем и первоклассным журналистом.

– Много зарабатывал?

– Да, прилично, но все тратил. Журналисты, как актеры: имеют хорошую работу и считают, что так будет вечно. С Харди не слишком хорошо обошлись. Нортклиф повел бы себя иначе, но тогда времена были другие. Сегодня все средства хороши. Оступись хотя бы раз и окажешься за дверью, сотни других только и ждут, чтобы перехватить твою работу. Мистер Шерингем, только никому не говорите, что я так сказал. Не хочу окончить так же, как Харди.

– Разумеется, нет. И вот еще что. Харди не питал обиды лично на Комстока?

– Неизвестно, но на месте Комстока мне было бы не по себе при мысли, что могу встретиться с Харди в темном переулке и с гаечным ключом.

– Мне тоже. И все же у меня есть доказательства, что он изо дня в день встречался с Харди и не выказывал никаких дурных предчувствий…

– Вероятно. Но встретившись с ним, он мог его и не узнать. Сомневаюсь, что Комсток узнает меня, хотя я в штате уже много лет. Комсток был важной фигурой, но вежливость – не его качество. То есть он не старался лично познакомиться со всеми – от главного заместителя до посыльного. Его девизом было: «Дайте мне результат, а человека мне знать не надо». На мой взгляд, это не самый лучший подход, но в нем есть свой смысл, и он, безусловно, экономит время и силы.

– Например, Комсток не проявил бы интереса к шоферу?

– Сомневаюсь, что он вообще смотрел на него, разве что малый загонит машину в канаву и Комсток захочет устроить ему разнос.

– Это многое объясняет, – заметил Роджер.

– Итак, Моурсби, вот мои выводы, – произнес мистер Шерингем. – Бедолага Харди, питая обиду на Комстока, увидел объявление, что в Хорсли-лодж требуется водитель. Он подал прошение и получил место благодаря рекомендациям доктора Слейтера. Собеседование проводил Миллс, который никогда не видел его раньше, а Комсток в любом случае не обратил бы на него внимания. Прежде чем заступить на работу, Харди раздобыл карманный пистолет – вероятно, у какого-нибудь уголовника, с каким познакомился в бытность свою репортером. Он держит пистолет при себе и выжидает.

По каким-то причинам в прошлый четверг чаша терпения Харди переполнилась, или ему показалось, что представилась удачная возможность, ведь вокруг дома крутится много чужих. В дом он пришел, как обычно, в четверть первого. Слышал, как разговаривают в конторе Миллс и Хоуп-Фэрвезер, и знал, что Литлтон ждет в гостиной.

– Как он это узнал, мистер Шерингем?

– Ну, возможно, он этого не знал, но остановился перед дверью кабинета и услышал, что внутри все тихо. Потом осторожно открыл дверь. Если бы там кто-нибудь находился, Харди всегда мог извиниться и уйти. Но он застал Комстока одного. Вероятно, изначально он не намеревался убивать Комстока, только повздорить. Но когда понял, что Комсток в одиночестве сидит у себя за столом, увидел свой шанс и застрелил его. Потом поспешно вытер пистолет, затолкал на карниз над дверью и с невинным видом вернулся в кухню. Эмили его не видела, она убирала в буфет столовое серебро. Миллс был занят Хоуп-Фэрвезером. Литлтон сразу после этого вошел через скрытую дверь и нашел тело Комстока. Все в целом заняло не более минуты. Вот каково мое заключение, и отпечатки пальцев подтверждают его.

– Мистер Шерингем, – произнес старший инспектор Моурсби, – все это исключительно находчиво. Вас есть с чем поздравить. Просто замечательно, как быстро вы во всем разобрались.

– И вы думаете это правда, Моурсби?

Что-то зловещее почудилось Роджеру в тоне старшего инспектора, и у него возникло недоброе предчувствие.

– Ну, мистер Шерингем, что касается правды…

Вступление к части III

Дорогой Джон Род!

Помните, как вы придумали загадку, подходящую к названию Артура Баркера? Выше представлены четыре разгадки, и в каждой предлагается новый кандидат на роль убийцы.

Должен сказать, разгадчики проявили большое великодушие. Даже если они и внесли толику пародии, то вывели своих собратьев-сыщиков весьма находчивыми. Мне совершенно ясно, что каждая из четырех разгадок верная.

Верно и то, что есть мелкие несоответствия: мистер Миллс то за решеткой, то на свободе, и местами встречаются другие противоречивые утверждения, но в данных обстоятельствах подобное неизбежно, поскольку четверо разгадчиков трудились сами по себе, не зная о планах остальных. Я, со своей стороны, практически ничего не правил.

А теперь… Каков правильный ответ? Вы, как я понял, признаетесь, что не знаете. Однако я не рискую утверждать, что одна из четырех разгадок самая верная, не хватает мне и ума придумать такую пятую, которая была бы бесспорно лучше остальных.

Тем не менее мне, очевидно, выпала как раз такая задача, и единственный способ ее выполнить – позволить себе редакторскую вольность: выдумать факты и «играть нечестно». Да, именно это мне придется сделать. Буду надеяться, что наши читатели, поняв, что их обманули, осознают значимость правил, придерживаться которых сделали для себя делом чести мои собратья по Клубу всегда – и я во всех случаях, кроме этого. Возможно, им послужит утешением попытка самим обнаружить нарушение правил, которые я сейчас с полным сознанием вины совершу.

Всегда ваш,

Милуорд Кеннеди.

Часть III

Милуорд Кеннеди

«Если хотите знать…»

Мистер Андерсон нахмурился при звуке звонка. Медленно, неохотно он поднялся и, пройдя через дверь в углу комнаты, предстал перед министром внутренних дел. Обычно предполагается, что личный секретарь члена кабинета министров – молодой человек на пороге карьеры на государственной службе, кое-кто, наверное, даже воображает его своего рода стенографистом. Они не дают себе труда задуматься о разнице между личным секретарем, секретарем-референтом, секретарем-ассистентом и секретарем-стенографистом. На самом деле мистеру Андерсону перевалило за сорок. От повышения до ранга ассистента, который не имеет ничего общего с секретарской работой, зато предполагает контроль над управлением собственным отделом и, возможно, многочисленным персоналом, его отделяла одна ступень. Как личный секретарь, мистер Андерсон получал оклад, который в дни падения уровня жизни (как следствие снижения зарплат) был крайне желанным. Однако повышение, на его взгляд, запаздывало и, помимо финансовых благ, принесло бы одну внушительную привилегию: ему не пришлось бы весь день вскакивать посреди требующей сосредоточенности работы, чтобы ответить на звоночек, как горничная в большом отеле.

Помимо того, мистер Андерсон устал от членов кабинета министров. Они, может, и были хороши, когда обращались с речами по смутным политическим вопросам к скоплениям людей (мистер Андерсон и помыслить не мог самому произнести речь), но в министерствах от них было больше беспокойства, чем пользы. Если они игнорировали рекомендации подчиненных, то себя и всех ввергали в хаос и неразбериху. А если принимали их… то принимали и все похвалы. На самом деле, они тратили уйму времени на размышления, одобрить рекомендации или нет, и на обсуждение этой дилеммы с личными секретарями.

Брэкенторп был не так уж плох: порядочный малый, к тому же учился в Оксфорде со старшим братом Андерсона. Но как администратор… он просто не мог усвоить, что в министерстве внутренних дел дела делаются определенным образом, поскольку данный порядок действий наилучший.

«А я вам говорил», – мысленно произнес Андерсон, заметив, что на столе перед министром внутренних дел лежит папка с досье Комстока. Подумать только, забрать дело у Скотленд-Ярда лишь потому, что помощник комиссара очутился поблизости, когда совершалось преступление!

– Похоже, большого продвижения в этом расследовании мы не видим, Андерсон, – заявил министр внутренних дел.

«Мы!» – отметил Андерсон.

– Как, по-вашему, может, выслушать мнение… означенного ведомства?

– Насколько я понял, дело срочное, – ответил Андерсон.

«К чему, интересно, он клонит? – спросил он себя. – Затронуто только одно ведомство, а именно столичная полиция, а ее он исключил». Андерсон улыбнулся, размышляя, что бы сказал главный инспектор промышленных предприятий, если бы его попросили высказаться о расследовании по делу Комстока.

Кашлянув, министр внутренних дел взглянул на часы у себя на столе.

– Заседание кабинета в одиннадцать? Мне нужно ехать. Андерсон, вам следует просмотреть это досье и… сказать, что вы о нем думаете.

– Хорошо, сэр Филипп.

Министр внутренних дел снова прочистил горло.

– В этой папке вы найдете продиктованный мной меморандум. Не нужно заострять на нем внимание, поскольку заключение в нем можно назвать умозрительным, но не забудьте, что все срочно.

Мистер Андерсон прекрасно знал, что содержится в папке, он давно уже прочитал «меморандум» министра внутренних дел. А еще он знал, что министр внутренних дел собирался напомнить ему, что документы конфиденциальные, но вовремя сообразил, что никто лучше личного секретаря не способен судить, является ли документ конфиденциальным, и обойтись с ним соответственно.

Министру внутренних дел все это было известно, и это его раздражало.

– Проволочек уже было достаточно. Даже чересчур. Экспертам следовало бы приступить к работе немедленно. Я дал им сорок восемь часов.

– Но не всем разом, – мягко заметил Андерсон. – Они путались бы друг у друга под ногами, и, возможно, произошла бы еще парочка убийств. Кроме того, как я понял, вы сказали, что дадите сорок восемь часов каждому.

Министру внутренних дел не понравилось упоминание новых убийств, ведь Андерсон с самого начала возражал против идеи «экспертов». Миссис Брэдли, утверждал он, скорее всего, сама убийца. Мистер Шерингем наверняка соучастник задним числом. Сэр Джон Сомарес женат на леди, которую судили за убийство. Воскресные газеты неоднократно связывали имя лорда Питера Уимзи… и, в конце концов, его брат герцог…

– Так вот, самое время… – начал сэр Филипп, собираясь повторить свою жалобу на задержки в расследовании.

– Да, – кивнул Андерсон, взглянув на часы, и сделал вид, будто фраза относится к заседанию кабинета министров.

Через минуту сэр Филипп в сопровождении своего секретаря-референта отбыл на Даунинг-стрит.

Когда секретарь-референт Гэмбрелл вернулся, Андерсон сидел, нахмурившись, над папкой по делу Комстока.

– Послушайте, Гэмбрелл, он хочет, чтобы мы этим занялись. Один бог знает, почему. Это не наша забота. Однако мы оба читали документы, и я предлагаю обсудить их. Можем занять до ланча его кабинет. Пусть пока мисс Хид держит здесь оборону.

Гэмбрелл был всего лишь референтом, но за плечами у него было лет десять государственной службы и в проблемах администрации он разбирался не хуже Андерсона.

– С чего нам начать? – поинтересовался он, когда они с комфортом расположились в министерском кабинете.

Они сидели друг против друга за столиком в дальнем углу просторного кабинета. Андерсон был высоким и темноволосым, с худым лицом, на котором одна бровь была выше другой, и потому оно всегда хранило выражение вежливого скептицизма. Одет он был в двубортный черный пиджак и элегантные брюки в полоску и за пределами своего ведомства вполне мог сойти за сотрудника министерства иностранных дел. Гэмбрелл же, напротив, был невысоким, круглолицым и носил большие круглые очки. На мир он взирал взглядом невинного удивления, и его потрепанный твидовый костюм довершал иллюзию, что перед вами великовозрастный школьник на однодневной экскурсии в Лондон.

В ответ на вопрос Гэмбрелла брови Андерсона чуть сдвинулись к переносице.

– Лучше всего отнестись к нему как к любому другому проекту: рассмотреть собранный материал, изучить факты, а после обдумать, каковы наиболее вероятные последствия предпринятых мер.

Гэмбрелл не выразил несогласия, хотя и питал сомнения, насколько хорошо привычная процедура подходит к данному делу.

– Правда? – уточнил Андерсон, эти сомнения уловив.

– Я не возражаю, – протянул Гэмбрелл. – Только необходимо сделать вводные замечания.

– Валяйте! – предложил Андерсон, доставая из кармана трубку, что сразу придало ему более человечный вид.

– Меня удивило, – сказал Гэмбрелл, – что эксперты не спешили представить нам свои находки.

– Именно, и это еще мягко сказано. Если бы нам не удалось стащить дневник миссис Брэдли, из нее мы точно ни слова не вытянули бы. Лорд Питер Уимзи… Ну, с ним все ясно. Сэр Джон Сомарес забыл пригласить наших людей на свой сеанс, и если бы мы не послали человека в штатском…

– Мистер Шерингем… – прервал его Гэмбрелл.

– Да, тут иной случай. Ему не терпелось изложить свои заключения, однако сотрудник Скотленд-Ярда Моурсби с трудом выжимал из него предварительные выводы и аргументы.

– Похоже, у столичной полиции есть повод обратиться в казначейство за окладами для дополнительных сотрудников по связям с выдающимися дилетантами, – с улыбкой заметил Гэмбрелл, но Андерсон, вынув изо рта трубку и листая досье, призвал его к порядку.

– Сообща они раскопали немало фактов, – заявил он. – Но, насколько я понимаю, ни один не предлагает проекта, основанного на всех фактах. Например, миссис Брэдли – она первая в досье. Суть ее версии, что пистолетов было только два. Однако благодаря мистеру Шерингему нам известно, что их было три.

– Да, но…

– Знаю. Комстока убили пулей и не из третьего пистолета. Это нам известно из полицейского отчета, который прислали сегодня утром. В этом отношении ее аргументы еще держатся. Но если пистолетов было три, то почему не четыре?

– Кстати, отчет полиции о третьем пистолете перечеркивает версию Шерингема. Эксперты говорят, из него стреляли около двух месяцев назад – помимо факта, что наша пуля не из этого пистолета.

– Давайте не отвлекаться от миссис Брэдли, – попросил Андерсон.

Гэмбрелл пожал плечами.

– Думаю, нам придется вырывать пункты из схемы, в какой они изложены в досье, – упрямо возразил он.

– Как хотите. – Андерсон был убежден, что допущение глупо, но опять же сам проект рассматривался не по правилам.

– Почему бы не разобраться, с кого в том или ином расследовании подозрения снимаются, а с кого нет? – храбро предложил Гэмбрелл. – И начать с министра внутренних дел. Теоретически он признался в убийстве.

– Сущая нелепость, – строго произнес Андерсон. – Прежде всего история с посылкой пистолета по почте, к тому же заряженного…

– И в самом деле есть такие, кто нарушает правила почтового ведомства, – мягко промолвил Гэмбрелл.

– Не валяйте дурака! Я не то имел в виду. Но слыхано ли, чтобы дворецкий передал посылку лично министру внутренних дел, даже если пришла с пометкой «Лично в руки», «Срочно» и так далее? Разве такие посылки не открывает всегда третье лицо?

Гэмбрелл кивнул.

– Общественность воображает, будто у члена кабинета министров есть секреты личного свойства. – Личный секретарь оседлал любимого конька, и Гэмбреллу лишь с трудом удалось его спешить, упомянув, с какой легкостью преступники могли бы разваливать работу министерства внутренних дел, если бы министры внутренних дел и их дворецкие действительно вели себя подобным образом.

– Совершенно верно. И к тому же поездка в одиночку на довыборы! И какое-то экстраординарное совещание за ланчем! Уж нам-то, мой дорогой Гэмбрелл, известно, что Брэкенторп один никуда не уезжал и никогда не уезжает. У шофера живот заболел и прочая ерунда. Право же, общественность…

– В нынешние времена всеобщей экономии чем меньше будет сказано про автомобили, тем лучше, – заметил Гэмбрелл. – Если пресса прознает про недостойное поведение членов кабинета, то еще громче станет требовать урезать зарплаты госслужащим, то есть нам!

– И вообще, – продолжил, снова берясь за трубку, Андерсон, – мы знаем, что версия с обвинениями против министра внутренних дел нелепа. – Он чиркнул спичкой. – И все, что она подразумевает, тоже, – мягко добавил он. – Соответственно, министра внутренних дел мы исключаем. Кто следующий по рангу?

– Надо полагать, архиепископ! – откликнулся Гэмбрелл.

– Архиепископ отпадает, – заявил Андерсон. – Уимзи это доказал, построив свою версию на кровотечении из раны. Миллс проводил архиепископа, потом вернулся и застал Хоуп-Фэрвезера за собиранием бумажек. Потом Хоуп-Фэрвезер уехал, и приблизительно в то же время Литлтон обнаружил, что кровь еще течет. Архиепископ невиновен.

Гэмбрелл кивнул.

– И все-таки что за историю он рассказал Шерингему?

– Разве это не очевидно?

– Разве? Ложь про мелкое дело с каноником Притчардом, когда все это время его вообще не было в Уинборо.

– Мой дорогой Гэмбрелл, архиепископ понимал, что попал в затруднительное положение. Или думал, что попал. Как нам известно из показаний слуг, у него произошла ужасная ссора с Комстоком. А потом сэр Джон Сомарес прищучил его – профессиональная ревность, если хотите знать мое мнение. А после сеанса… Кстати, сэр Джон не представил никаких доказательств, правда, в определенной степени реконструировал разговор…

– Вы хотите сказать, что наш архиепископ вернулся к себе и велел своему капеллану состряпать убедительную байку?

– Да. И байка действительно хороша, я имею в виду заказанную статью. Как раз такое хотелось бы провернуть архиепископу.

Андерсон рассмеялся, и Гэмбрелл последовал его примеру.

– Довольно лихо! Предъявить письмо, которое не послали, в качестве доказательства того, что рассказываете правду о разговоре, который в нем упоминается? Это и навело меня на мысль… Но я согласен с вами, Андерсон. Уимзи очистил церковников.

Андерсон ждал следующего кандидата на очищение.

– Литлтон, – объявил Гэмбрелл.

– Жаль, что мы исключили министра внутренних дел, – промолвил Андерсон, выбивая пепел из трубки в корзину для бумаг, а после наклоняясь, чтобы предотвратить возгорание. – Его показания снимали подозрения с Литлтотна.

– Между прочим, в истории нашего министра было еще одно слабое место. Он заявил, мол, стоя на капоте машины, заглянул в окно и видел Комстока, а потом склонившегося над трупом Литлтона, но ни словом не упомянул Хоуп-Фэрвезера. Однако Хоуп-Фэрвезера нельзя было не увидеть, когда он подошел к письменному столу. Взгляните на план.

– И вообще, кто поверит, будто Брэкенторп таращился в окно достаточно долго, чтобы Хоуп-Фэрвезер и Литлтон успели сесть каждый в свою машину и выехать за ворота? Но давайте не будем терять время. Мы уже исключили министра внутренних дел.

Его тон выдавал удовлетворение от достигнутого.

– Кстати, по поводу плана Хорсли-лодж, – снова отклонился от темы Гэмбрелл. – Масштаба на нем нет, но, согласно Уимзи, от окна до стены всего тридцать футов.

– Да, немного, но…

– Масштаба нет… – продолжил Гэмбрелл.

– Однако министр внутренних дел предпочел положиться на местную полицию, которая представила этот план, – произнес Андерсон.

– Уимзи размышлял относительно расстояний. И ему следовало бы, если у него не было времени измерить, учесть размеры гаража. Он примерно десять футов в ширину, что увеличивает расстояние между окном и стеной сада еще на десять футов.

Андерсон нетерпеливо перебирал бумаги.

– Я только хотел сказать, – не унимался Гэмбрелл, – что не верю, будто пуля, выпущенная из такого маленького пистолетика, способна пролететь сорок футов, что опять-таки опровергает историю с министром внутренних дел.

– Не все сразу, – попросил Андерсон. – Думаю, следующий у нас Литлтон?

– Должен признать, что не вижу, как очистить его от подозрения. Лучше нам взглянуть на различные расписания…

– Нет, нет. Пока не надо. Перенесите его имя в список «Отложено до дальнейшего рассмотрения».

– В таком случае и Миллса тоже.

– Если хотите, хотя маловероятно, что он это провернул. Выбрать время, когда в доме много людей…

– А вам не кажется, что как раз это и явилось причиной?

Андерсон нахмурился:

– Вы детективов начитались, Гэмбрелл. Вы не можете обвинять Миллса, поскольку Уимзи однозначно исключил его. Да, вот что мы имеем. Невиновен либо Литлтон, либо Миллс. Если история Литлтона правдива, то, когда он пришел в кабинет, рана еще кровоточила. Значит, Миллс никак не может быть убийцей. Однако лгать может Литлтон, хотя не понимаю, зачем ему это делать, разве только он сам виновен.

– В любом случае Миллс невиновен, – сказал Гэмбрелл, но вид у него был не вполне удовлетворенный. – Полагаю, Уимзи был прав относительно Миллса.

– Это вопрос расписания, – отозвался Андерсон. – Многие детали в том или ином списке более или менее незначительны – на данном этапе. За время, когда Литлтон нашел кровоточащий труп, я принимаю двенадцать шестнадцать, как у Уимзи, – это кажется правильным, с какой стороны ни посмотреть. Есть небольшой промежуток времени с двенадцати одиннадцати до двенадцати двенадцати или до двенадцати с половиной, когда Миллс находился один. Но если он стрелял тогда, в двенадцать шестнадцать рана не кровоточила бы. Вот что интересно… Если мы предположим в расписании Уимзи ошибку еще в полминуты, а появление Литлтона в кабинете отнесем к двенадцати пятнадцати – пятнадцати с половиной, – у нас получается уже три минуты. Кстати, рана так долго кровоточила бы?

– Вопрос для криминалистов?

– Да. Но если предположить, что это возможно, на роль стрелявшего больше подходит Хоуп-Фэрвезер, а не Миллс.

– Почему?

– Миллс знал, что Литлтон сидит в гостиной. Если он действительно туда заглянул и его не увидел, мне кажется невероятным, что он рискнул сделать свой ход в тот момент, когда помощник комиссара полиции бродит по дому, но Миллс не знает, где именно.

– А если он лжет… Если видел Литлтона в гостиной?

– В таком случае пошел бы он сразу после убийства разговаривать с Хоуп-Фэрвезером? Один нежеланный посетитель уже вошел утром в кабинет без приглашения. И мне сдается, это самый веский аргумент в пользу невиновности Миллса.

На лице Гэмбрелла все еще читалось сомнение.

– Ладно, запишите Миллса к Литлтону в список «Отложено для дальнейшего рассмотрения», но я настаиваю, чтобы вы поставили возле его фамилии звездочку, чтобы пометить «Маловероятно». Так, кто следующий?

– Хоуп-Фэрвезер. Но после того, что вы сейчас сказали… мол, расписание исключает его, если только в нем нет существенной ошибки…

– Я не отрицаю, что она может быть. Сложно с точностью до секунды определить, например, сколько времени потребовалось Миллсу, чтобы проводить архиепископа.

– Тогда, наверное, следует поговорить про неизвестную леди?

– Вы о миссис Арбетнот?

– Многое свидетельствует против нее, Андерсон, в частности то, что самый простой способ застрелить Комстока – через окно.

– Чушь! В левый-то висок, так сказать, «внутренний»!

– Да, но очевидно, если у окна появилась бы леди, Комсток повернулся бы к ней. Помните отпечатки женских туфель под окном? Их нашла миссис Брэдли или девочка, с которой миссис Брэдли дружит.

Андерсон рассмеялся – истинный «мужчина с большим, чем у вас, опытом, мой юный друг».

– Через газон Комстока прошло немало леди, – заметил он. – Но это только один аргумент. Другой касается виска. Когда я читаю, что кому-то попали в висок, всегда предполагаю, что речь идет о голове. «Седеющие виски» и так далее. Кстати, височная область включает в себя и участок лба над глазом, но на всякий случай я справился: пуля вошла в голову сбоку. Значит, тот, кто застрелил Комстока, стоял не лицом к лицу с ним. И я не понимаю, зачем ему специально показывать свой профиль леди, из ниоткуда появившейся вдруг у него под окном?

– Ладно, ладно, – кивнул Гэмбрелл. – И все равно есть что-то странное с Хоуп-Фэрвезером и его подругами. История с леди Филис и…

– Бросьте, Гэмбрелл! Вероятно, история, которую раскопал Шерингем, правдива. Полагаю, Хоуп-Фэрвезер пообедал с племянницей покойной жены до того, как поехал на вечеринку, где встретился с леди Филис. Мистер Миллс обвел вокруг пальца миссис Брэдли, позволив ей предположить, что роман у него был – о, возможно, только деловой? – с машинисткой. Понимаю, почему леди Филис была так сильно расстроена, узнав, что ее дорогой сэр Чарлз замешан в историю с Хорсли-лодж. Потому что он находился там с неизвестной особой или из-за того, что Миллс не постеснялся опуститься до небольшого шантажа.

– Да, но нельзя забывать, что спутницей Хоуп-Фэрвезера была всего лишь племянница его покойной жены. Предполагать, что леди Филис приревновала бы…

– Это не такой важный момент, – признал, заново набивая трубку, Андерсон. – Но совершенно очевидно, что поездку Хоуп-Фэрвезера или ее цель следовало утаить от леди Филис. Миссис Арбетнот, тоже урожденная Питчли, может быть желанной родственницей, но если Комсток шантажировал ее… С другой стороны, леди Филис очень расстроилась бы, узнав, что Хуоп-Фэрвезер побывал в Хорсли-лодж и мог услышать что-нибудь от Миллса. Сдается, у них обоих имелись веские причины для скрытности.

– Это мне понятно, – медленно произнес Гэмбрелл. – Вы уверены, что стреляла не миссис Арбетнот?

– Нет, однозначно я бы не утверждал – пока. По моему мнению, мы не можем рассматривать ее, не рассматривая подозрения против Хоуп-Фэрвезера. И против министра внутренних дел.

– Как, опять?

– Да. Давайте разберемся с Хоуп-Фэрвезером. Но прежде всего скажите, каково самое главное качество любого партийного организатора?

Несколько секунд Гэмбрелл молчал.

– Такт, – наконец ответил он.

– Верно! Без сомнения, такт. Способность справляться с людьми и неловкими ситуациями, избегая конфликтов.

– Не понимаю…

– Тут нечего понимать. Просто помните об этом. Теперь к Хоуп-Фэрвезеру. История у него краткая и гладкая, верно? Он врывается в кабинет. Комсток смотрит в окно. «Привет», – сравнительно вежливо говорит грубиян Комсток человеку, которого едва знает. И практически в следующую секунду валится на пол и тянет за собой кресло. Хоуп-Фэрвезер не удостаивает его ни словом, ни взглядом. Просто хватает бумаги и бежит. Достоверное изложение?

– Да, – кивнул Гэмбрелл.

– Рассказывать подобную историю весьма рискованно.

– То есть стрелял Хоуп-Фэрвезер, а эта история – лучшее, что он сумел придумать в свое оправдание?

– Нет. Либо Хоуп-Фэрвезер вообще не входил в кабинет, либо он действительно находился там, когда Комстока застрелили.

Гэмбрелл недоуменно посмотрел на старшего коллегу.

– Вы противоречите себе, как Уимзи. Расписание должно было показать, что если Литлтон говорит правду про кровоточащую рану, то сэр Чарлз не мог стрелять.

– Я готов указать на возможность ошибки в расписании. На самом деле, даже не вижу другого выхода – если только вы не готовы поверить, что либо Хоуп-Фэрвезер не забрал назад документы, либо какой-то друг прислал их ему позднее. Сомневаюсь, что Миллс сделал бы это, и не знаю, кто еще на такое способен.

– Фаррент, – предположил Гэмбрелл.

Андресон пожал плечами.

– Сомнительно. Ему пришлось бы забрать документы сразу после того, как он обнаружил труп Комстока, и до того, как он поднял тревогу. Вряд ли он сразу подумал бы про бумаги миссис Арбетнот. Разумеется, если убийца Фаррент, но к нему мы обратимся позднее. Давайте вернемся к Хоуп-Фэрвезеру.

– Должен сказать, что если история Хоуп-Фэрвезера ложь – или, точнее, если он не убивал, – то не понимаю, зачем вообще ее рассказывать. Он же приложил все усилия, чтобы навлечь на себя подозрения.

– А у него не могло быть для этого мотива?

– Не спрашивайте меня. Я выступаю за противную сторону.

– Мой дорогой Гэмбрелл, вы не додумали всего до конца. Для начала вспомните, что когда его впервые вызвали пред августейшие очи нашего шефа, Хоуп-Фэрвезер ничего такого не рассказывал. В тот момент он понятия не имел, каково его положение, что известно полиции и что вообще случилось. Только потом события стали принимать неприятный оборот. Сэр Джон расспросил мисс Хоуп-Фэрвезер, а лорд Питер намекнул на самого сэра Чарлза, одновременно дав понять, что не снимает подозрений и с леди в машине.

– И что?

Андерсон ответил не сразу, поскольку трубка у него никак не раскуривалась.

– Проанализируйте историю Хоуп-Фэрвезера, – наконец продолжил он. – Он входит в кабинет без доклада. Комсток стоит у окна. Он якобы здоровается и ведет себя любезно. Так или иначе, Комсток повернулся бы лицом к вошедшему. Хоуп-Фэрвезер мог подойти прямо к нему или к письменному столу, но никак не к стене.

– Простите, Андерсон, я не понимаю…

– А следовало бы. Если Комсток, когда его застрелили, стоял лицом к двери в контору, то смотрел на северо-запад. В таком случае выстрел был произведен с юго-запада, а это правее того места, где на плане значится слово «стена».

– Хорошо. Но я все равно не понимаю…

– Вам не кажется неубедительным то, как Комсток будто бы просто «осел на пол», однако умудрился перевернуть кресло и практически заползти под него? И еще. Хоуп-Фэрвезер или любой другой человек не стал бы спокойно наблюдать, как кто-то, даже мерзавец Комсток, валится на пол, и не попытался бы выяснить, в чем дело.

– Возможно, он попытался…

– И я так думаю. И когда понял, что Комсток застрелен, то решил не поднимать тревогу. В том-то и разница. Можно позвать, а можно и не позвать на помощь, но нельзя игнорировать, так сказать, падение ближнего.

– Да, но я не…

– Господи, только не повторяйте это опять! Просто послушайте. Я предполагаю, что имело место следующее. Хоуп-Фэрвезер и миссис Арбетнот приехали, чтобы вернуть документы. Хоуп-Фэрвезер предложил пустить в ход свой прославленный такт, а миссис Арбетнот ясно дала понять, что тактом тут ничего не добьешься. Так вот, Хоуп-Фэрвезера беспокоило ее присутствие, и он настоял на том, чтобы она осталась в машине и никто в доме ее не видел. Его проводят в приемную. Он ждет и слышит, как уходит архиепископ, и наконец хочет войти без приглашения. Решение у него занимает минуту или две, и в тот момент, когда он действительно входит или, возможно, открывает дверь, в Комстока стреляют.

Гэмбрелл хотел что-то добавить, но Андерсон продолжил:

– Хоуп-Фэрвезер не видел, кто стрелял, но убедился, что Комсток мертв, по собственному признанию, выкрал бумаги и убрался из кабинета. Опять-таки такт – на сей раз ради собственной карьеры. Миссис Арбетнот он застал в машине, и они быстро уехали. И вдруг его приглашают в министерство внутренних дел. Он рассказывает свою историю, твердит, мол, ничего не знает. Полиции известно, что с ним была леди. Он недоумевает, откуда, а потом догадывается, что прекрасная Бетти не оставалась в машине все время. Позднее он снова встречается с Брэкенторпом – в парламенте скорее всего – и выуживает у него еще парочку фактов, направление движения пули, например. Со своей стороны Брэкенторп выдвигает версию, что стреляла женщина, и тут же понимает, что у Хоуп-Фэрвезера есть сомнения на ее счет.

Они приходят к выводу, что лучше помалкивать, но договариваются, какую историю будет рассказывать Хоуп-Фэрвезер, если против миссис Арбетнот выдвинут серьезные обвинения. Главный их аргумент: если Комсток, когда в него стреляли, стоял, то миссис Арбетнот стрелять не могла, поскольку сад ниже окна. В пользу данной версии свидетельствует еще одно: чтобы выпустить пулю под необходимым углом, миссис Арбетнот пришлось бы пройти прямо под окном кабинета в сторону огорода…

Гэмбрелл обдумал этот аргумент.

– Хоуп-Фэрвезер все равно сильно рисковал, – заметил он, – придумывая историю о том, будто находился в кабинете, когда застрелили Комстока.

– Не особенно, – возразил Андерсон, – если министр внутренних дел пообещал ему все уладить. А когда объявился Уимзи, министр внутренних дел выполнил свое обещание. Представил историю, которая удовлетворила Уимзи. – Он рассмеялся. – Похоже, вдохновило нашего галантного шефа мнение Уимзи, что, призвав экспертов со стороны, министр внутренних дела постарался замять всю историю. Это предполагало, что Уимзи сам готов предать ее забвению. Он ясно дал понять Хоуп-Фэрвезеру, что его симпатии целиком и полностью на стороне того или той, кто застрелил Комстока, а Хоуп-Фэрвезер, видимо, позвонил Брэкенторпу.

– Как будто сходится. Но если история Хоуп-Фэрвезера правдива, как быть с углом, под которым была выпушена пуля?

– Неужели вы не понимаете, Гэмбрелл, что это еще один аргумент в защиту Брэкенторпа? Уимзи он рассказал, мол, у него возникла внезапная идея наведаться к Комстоку по пути в Уинборо. Согласно Хоуп-Фэрвезеру, угол полета означает, что машина Брэкенторпа должна была остановиться у дальнего конца участка Комстока, практически за деревьями, а не напротив окна. Он же должен был остановиться раньше, что, согласно истории сельского констебля, и сделал. Кстати, не забывайте, что у него имелся только план кабинета, уверен, он в жизни не бывал в доме Комстока.

– Ладно, – кивнул Гэмбрелл, когда Андерсон замолчал, чтобы зажечь трубку. – Оправдаем Хоуп-Фэрвезера и миссис Арбетнот. Однако если Хоуп-Фэрвезер лжет, то она все-таки могла это сделать.

– Застрелила Комстока, пока, насколько ей было известно, ее дядюшка пускал в ход свой знаменитый такт, потом неспешно прошла мимо садовника и села в машину – и все к возвращению дяди? Нет, не получается. Скорее она направилась к окну – со скуки и от любопытства, – увидела в гостиной Литлтона и передумала. И вообще, как она могла обзавестись диковинным пистолетиком, который к тому же оказался бы четвертым в деле? Нет, вычеркиваем ее, и давайте рассмотрим следующего кандидата.

– Скотни чист, хотя на третьем пистолете действительно отпечатки его пальцев.

– Недельной давности.

– Знаю. Но как, черт побери, и почему пистолет оказался там, где его нашел Шерингем?

– Есть одна версия, – произнес Андерсон. – Харди, он же Скотни, пришел в дом в двенадцать пятнадцать, и он говорит правду до периода чуть позднее двенадцати двадцати.

– Опять расписание! – воскликнул Гэмбрелл.

– Знаю, знаю. Я сейчас исхожу из предположения, что лорд Питер верно вычислил время отбытия архиепископа, и Комстока застрелили в двенадцать пятнадцать. Это как раз перед тем, как Скотни вошел в дом, – у нас есть показания Эмили. Согласно моей версии, Скотни зашел в кабинет приблизительно в двенадцать двадцать с пистолетом в кармане. Возможно, он всегда носил его при себе, опасаясь бандитов, довел себя до того, что собирался прикончить Комстока. Скорее последнее. Скотни видит, что Комсток мертв, и теряет голову. Он, похоже, нервный малый, об этом свидетельствует история его жизни. Скотни решает, что должен немедленно избавиться от пистолета, поэтому наспех вытирает его и заталкивает за карниз двери, а потом потихоньку уходит. Кстати, к двенадцати двадцати Эмили уже закончила убирать столовое серебро. Скотни направляется за распоряжениями к Миллсу, который успел к двенадцати двадцати двум вернуться к себе в контору и занят работой.

– И Скотни не возвращается за пистолетом?

– Нет. Если исходить из моей версии, он знал, что Комсток мертв. Не поднял тревогу, что вполне естественно, если сам собирался его убить. Поговорив с Миллсом, Скотни ускользнул бы и постарался вести себя как можно тише в надежде, что оружие не найдут или ему представится шанс избавиться от него прежде, чем его обнаружат. Но, разумеется, как только стало известно об убийстве, в дом явилась полиция, и безопасный шанс ему не представился.

– И, как вы говорили, у него нервы. В общем, убедительная версия, тем более что бывший репортер уголовной хроники «Комсток-пресс» вполне мог раздобыть пистолет.

– Скорее всего Комсток получил свое оружие от еще не уволенных репортеров, так почему же не быть оружию у уволенного?

– Согласен с вами, – кивнул Гэмбрелл. – А это приводит нас к дворецкому Фарренту, садовнику Бриггсу и горничной Эмили. Да и кухарка, наверное, находилась где-то поблизости.

– Нет, – возразил Андерсон.

– Почему?

– Даже если Фаррент, кухарка и Эмили вступили в тайный сговор, ни один из них не мог рисковать и идти через холл, где Миллс провожал архиепископа, да еще зная, что в любой момент в кабинет проведут очередного посетителя. Кстати, Бриггс видел гуляющую по саду даму.

– Почему нельзя подозревать слуг, даже невзирая на множество посетителей? Вы готовы подозревать Литлтона, а что верно для Фаррента, верно и для него.

– Психология, мой дорогой Ватсон. Любой помощник комиссара полиции знает, что он вне подозрений в силу своей должности. Но того же нельзя сказать про дворецкого. Особенно про дворецкого, уже оставившего одну пулю в стене кабинета.

Воцарилось молчание.

– Тогда в списке подозреваемых у нас остается только Литлтон, – наконец произнес Гэмбрелл.

Андерсон пожал плечами:

– Я этого не говорил. Готов поверить, что Комстока убили извне дома, и он сидел, когда в него стреляли. Сидел в кресле и смотрел на юго-запад.

– Спиной к письменному столу! – пренебрежительно бросил Гэмбрелл. – Зачем, скажите на милость…

– Не горячитесь! Если бы вы только позволили мне пройтись по досье по порядку, то не потеряли бы из виду несколько важных фактов.

– Каких же?

– Вы забыли то же, что и Миллс. Не заметили, что, доказав ложь министра внутренних дел, мы также доказали, что один из его подчиненных тоже лжет.

– Вот черт! Я же говорил вам, что Литлтон… – начал Гэмбрелл, но тут дверь открылась и на пороге появилась мисс Хид.

– Только что звонил сэр Филипп, – сообщила она. – Он хочет, чтобы вы, мистер Гэмбрелл, немедленно пришли.

Гэмбрелл чертыхнулся и поспешил из комнаты. Подняв телефонную трубку, Андерсон попросил телефонистку соединить его с квартирой майора Литлтона.

– Так вы этим занялись, Андерсон? – спросил министр внутренних дел. У него выдалось удачное утро и в довершение всего он съел отличный ланч. – И вы пришли к выводу, что мне следует увидеться с майором Литлтоном?

– Да.

– Говорите, он хочет меня видеть?

– Да.

Сэр Филипп нашел на своей промокашке место, свободное от геометрических узоров. Недовольно посмотрев на ромб, он посетовал про себя, что его личный секретарь не хочет раскрыть карты, и заключение по делу из него клещами нужно тянуть. Но чего еще ожидать от государственного служащего?

– Вы только что упомянули какие-то противоречия в полицейском отчете, Андерсон. Поясните, что вы имеете в виду.

– Я сказал, в отчете властей, – поправил Андерсон.

Министр внутренних дел поднял голову, и ему показалось, что Андерсон улыбнулся.

– Продолжайте, – раздраженно велел он.

– Я не могу принять на веру заявления, сделанные или приписанные констеблю, который был сбит машиной майора Литлтона и пока находится в больнице.

– А!

Карандаш сэра Филиппа вдруг остановился.

– Я имею в виду не столько его первое предполагаемое заявление. Возможно, вы помните, – (он полагал, что сэр Филипп ничего такого не помнит, министр ведь ни разу не читал досье внимательно), – что он якобы сказал жене: «Я находился на своей стороне».

– Продолжайте.

– Если он ехал на велосипеде в сторону Уинборо, то определенно был на своей стороне, но туда ли он ехал?

– Не знаю.

Голос министра внутренних дел звучал раздраженно. Его секретарь уже не скрывал улыбки.

– А вам следовало бы, сэр Филипп. Констебль также якобы заявил, будто проехал мимо вашей машины. В то время как вы, сэр… конечно, это всего лишь версия… остановили свой автомобиль и, забравшись на капот, заглядывали через стену в кабинет лорда Комстока.

– В общем, да. Но как я уже говорил, вам незачем воспринимать все в моем меморандуме… всерьез.

– Я ничего в нем всерьез не воспринимаю, но если бы вы действительно сделали то, о чем говорите в своем меморандуме, то остановились бы не на своей стороне.

– Очевидно.

– Вторая история констебля – или якобы вторая – про то, что он огибал ваш автомобиль, а вы тронулись с места, и про то, что не успел он вернуться на свою полосу, как с подъездной дорожки лорда Комстока выехала сначала одна, а потом вторая машина – каждая не по своей полосе, поэтому на свою сторону он так и не вернулся.

– И что?

– Возможно, я сумел бы это проглотить, если бы вы ехали в одном с констеблем направлении. Но поскольку в действительности он не огибал ваш автомобиль, а ехал вам навстречу, то, вероятно, у него было и время, и место прижаться к своей обочине. Более того, – добавил Андерсон, – я бы думал, что и вы взяли в сторону от него, то есть влево.

Андерсон замолчал, но министр внутренних дел никак его слова не прокомментировал. Рисование узоров как будто снова завладело его вниманием.

– Мне бы хотелось добавить еще два замечания, сэр Филипп. Прежде всего совпадения в показаниях ваших и сэра Чарлза наводят на мысль, что ваш автомобиль стоял на углу Хорсли-лодж, а не напротив окна кабинета, поэтому рассказ про две машины, которые вылетели не по своей стороне дороги, не выдерживает критики.

– Продолжайте! – Голос сэра Филиппа звучал скорее печально, чем раздраженно.

– Нам известно, что вас там вообще не было, следовательно, история констебля – ложь.

– Если только там не было другой машины, не моей, и если не я, а другой человек не заглядывал через стену…

Андерсон покачал головой:

– Нет, сэр. Вторые показания констебля появились только после того, как лорд Питер Уимзи побывал у сэра Чарлза Хоуп-Фэрвезера. Разумеется, звонок из дома сэра Чарлза вам проследить будет сложно, но не составит труда проследить ваш заказной звонок в полицейский участок Уинборо.

Грифель карандаша сэра Филиппа сломался.

Андерсон обрадовался, что ему не придется просить лондонскую телефонную службу представить информацию о звонке, теперь он понимал, что звонок был сделан, и этого ему было достаточно.

– Преступная карьера требует тщательного планирования, – произнес он.

Министр внутренних дел улыбнулся, вспоминая, как громил председателя комиссии по торговле, непримиримого сторонника национальных планов развития.

– Я слегка поспешил, – признался он, – но не смог удержаться от искушения потревожить покой Уимзи в расплату за бессонную ночь, которую он устроил нам с Хоуп-Фэрвезером.

– Отлично! – энергично откликнулся Андерсон. – Теперь нам известно, что вторые показания констебля фальшивка.

– Так что у нас остаются первые показания о том, что он ехал по своей стороне – по левой полосе дороги – и направлялся в Уинборо.

– Не обязательно, сэр. Вероятно, жена констебля ослышалась или сам он говорил невнятно, звуки могут произноситься похоже..

– Прошу, продолжайте, Андерсон, ваш экскурс в фонетику весьма интересен.

– Этот человек ехал из Уинборо, а не в него, он находился на не той стороне дороги, когда на него налетел Литлтон. Майор ехал по правильной стороне, и никакой вины за констеблем нет.

– Но если он ехал не по той стороне…

– Он был там, исполняя свой долг.

– Майор Литлтон здесь, – приоткрыв дверь кабинета, доложил Гэмбрелл.

– Ну, разумеется, сэр Филипп, – произнес майор Литлтон. – Мне с самого начала было ясно, что главный свидетель – констебль. Конечно, я не держал в уме «Дело о зеленом велосипеде», но ведь оба дела почти совпадают. В данном случае странным обстоятельством, на мой взгляд, было то, что местность напротив Хорсли-лодж поднимается, образуя холм. За окружающей это владение зеленой изгородью парнишка дурачился с пневматической винтовкой пятнадцатого калибра и случайно выстрелил поверх дороги – прямо в кабинет Комстока.

– Разумеется, констебль не понял, какие последствия имел выстрел. Он просто предостерег мальчишку, иными словами, устроил ему выволочку – за то, что стреляет поверх дороги. На деле же он стал свидетелем выстрела, который прикончил Комстока.

Воцарилось неловкое молчание. Министр внутренних дел чувствовал, что от него ожидают извинений, но был не в настроении приносить их. В конце концов, Литлтон в этой истории повел себя несдержанно, и вообще, кто мог ожидать, что Комстока случайно застрелит четырнадцатилетний мальчик, приехавший домой на каникулы и дурачившийся с пневматической винтовкой, которая далеко не игрушка.

– Не знаю, почему мне не сообщили…

– Вы не дали мне… и столичной полиции… возможность…

Сэр Филипп отказывался признавать поражение.

– Полагаю, вы знали о моем решении передать расследование третьим лицам. Вы сказали, что было установлено, что пуля была выпущена из той пневматической винтовки…

– Должен вам напомнить, что столичная полиция была только временно отстранена, тогда как дилетантам дали обещанные сорок восемь часов. И могу добавить, что местная полиция получила распоряжение записать показания окончательно оправившегося констебля, а затем изучить пулю и пневматическую винтовку, и эти распоряжения поступили непосредственно из министерства внутренних дел. От Андерсона.

Возникла новая пауза. Майор Литлтон полагал, что его последнее замечание ясно дает понять, что если бы не Андерсон, он сам ни за что бы не осознал, какие интеллект и человечность проявил, позаботившись о пострадавшем констебле.

– Если позволите сказать, – продолжил он, – очень умно было со стороны Андерсона сообразить, что в подобных вопросах желательно… спросить у полицейского.

– Нет ни тени сомнений, – обратился Андерсон к Гэмбреллу. – Конечно, я не знал, что скажет констебль. Просто пришел к выводу, что выстрел, скорее всего, произвели за пределами дома. Но это не Бриггс, Бетти или Брэкенторп. Выстрел был с дальнего расстояния, что подразумевало иной тип оружия. Потом, исходя из плана, я обнаружил, что соседнее владение расположено выше дороги, а также точку приблизительно на одной высоте с окном кабинета, откуда дом Комстока не закрывали деревья. Я заметил, что место, где сбили констебля, недалеко от этой линии, и решил, что неплохо бы разузнать, что скажет сам констебль. В каком-то смысле это была тщетная надежда, ведь если бы он видел что-нибудь важное, то непременно доложил об этом. А вскоре мне пришло в голову, что он, возможно, сам не сознает, что именно видел. Все эти события показались мне, мягко говоря, достаточными, чтобы намекнуть Литлтону… В конце концов, таков ведь заведенный порядок.

Гэмбрелл вздохнул:

– Я почти уловил связь сегодня утром. Как раз собирался сообщить, когда вы отвлекли меня, заявив, мол, и я, и Миллс что-то забыли.

– Отвлек? Это должно было помочь вам. Вспомните хронологию событий, опустив точное или предполагаемое время каждого из них. Выходит архиепископ. Пауза. Входит Хоуп-Фэрвезер… И в этот момент Комсток отворачивается во вращающемся кресле от главного партийного организатора. Надо думать, он даже не видел Хоуп-Фэрвезера. И в эту самую секунду… валится вместе с креслом.

– Но шум… сначала один, а потом падение подноса с корреспонденций.

– Когда застрелили Комстока, Миллс находился у входной двери. Литлтон слышал шум, с чего бы ему слышать затем еще грохот? Или он слышал, но не придал ему значения. Дворецкий и кухарка после ухода архиепископа занялись своими делами. Его слышал только Хоуп-Фэрвезер.

– Согласно расписанию…

– Да, но я уверен, что интервалы, отмеченные в расписании, слишком велики. Хоуп-Фэрвезер спешил: Комсток мертв, он получил свои драгоценные бумаги, милая Бетти ждет в машине, он не стал бы тратить три минуты, бормоча вежливые пустяки такому типу, как Миллс.

Гэмбрелл усмехнулся:

– А что я забыл?

– Причину, почему висок Комстока так удобно был подставлен под пулю.

– Наверное, он поворачивался в кресле к двери.

– Нет. Комсток повернулся бы налево, и если пуля попала бы в него, то ударила в затылок. Нет, он не видел и не слышал, как открывается дверь из конторы, или решил, будто это всего лишь Миллс, и не обратил внимания.

– Сдаюсь, – произнес Гэмбрелл.

– Что сделал бы Комсток после ухода архиепископа? После бурной ссоры, когда он отказался прекратить свою антихристианскую кампанию? Позвонить в свою газету и приказать взяться за церковь еще жестче, рассказать, как он только что под орех разделал архиепископа…

Возникла пауза.

– Фаррент поправил Миллса, когда тот заявил, что ничего в кабинете не трогал. Фаррент указал, что он находился у окна и говорил по телефону. Вспомните, у Комстока была личная телефонная линия в «Комсток-пресс». Аппарат стоял на подоконнике за креслом, и Комсток поворачивался вправо, чтобы поднять трубку…

Прозвучал звонок, и мистер Андерсон, нахмурившись, поднялся и, пройдя через дверь в углу комнаты, предстал перед министром внутренних дел. Мистер Гэмбрелл остался сидеть за своим столом и, не мигая, смотрел через большие круглые очки в стальной оправе в пустой камин. Вид у него был встревоженный. Все это хорошо, думал он, и нет причин сомневаться. Но только одно сделало бы эту версию правдивой, а именно тот факт, что отметины на пуле показали бы, что она выпущена из пневматической винтовки. Помимо этого, ничего, решительно ничего. Похоже, пострадавший констебль не лгал и действительно видел, как мальчишка стрелял из винтовки, но из этого не следует, что пуля попала в Комстока.

Но разве нет причин усомниться в истории Андерсона? Существенно то, что придется положиться на слово эксперта. А эксперт может совершить намеренную ошибку, чтобы не ставить полицию вообще и помощника комиссара в частности в неловкое положение. И в конце концов, если Хоуп-Фэрвезер действительно видел, как застрелили Комстока, и Литлтон вошел в кабинет именно тогда, как утверждает Андерсон и остальные, не известно, кровоточила рана или нет.

Если убил не мальчишка с пневматической винтовкой, то кто это мог быть, кроме Литлтона – с четвертым пистолетом в кармане, о котором никто, кроме него самого, не знает? Как легко предъявить тот, из какого не стреляли, и избавиться от другого. Гораздо проще, чем изобретательная «подделка» ствола у миссис Брэдли. Причем данная версия не просто «идея из детективного романа», ведь у помощника комиссара обширные познания в…

Взгляд Гэмбрелла, все еще встревоженный и несчастный, переместился с каминной полки на стол. Что проку от его очков? Андерсон правильно поступил, настояв при первой же возможности передать расследование обратно в руки полиции. Если в подобном деле нельзя обратиться к полиции, то как вообще жить? Тем более если сомневаешься, хочешь ли вообще знать, а в данном случае очевидно, что полиция действительно знает, хотя скажет ли…

Взгляд Гэмбрелла просветлел. Он углядел в лотке «входящие» толстенную папку и открыл ее. Да, вот он, тот самый документ, какой он уже неделю старался получить! Документ, очень важный для законопроекта, который министр внутренних дел желал увидеть как можно скорее. Выбросив из головы трагедию в Хорсли-лодж, Гэмбрелл углубился в тему, которая его касалась и интересовала – предложения министерства о том, как правительству следует отнестись к неким предписаниям относительно отдыха и скользящего графика смен на автоматизированных стекольных заводах, где работа идет без перерыва.

Звонок прозвонил дважды. Мистер Гэмбрелл нахмурился и медленно, неохотно поднялся из-за стола.

Заключение

Мне хотелось бы показать под присягой, что все мои соавторы не только были ко мне весьма снисходительны, но и скрупулезно честны, не требовали новых сведений. Мисс Сэйерс проявила истинное великодушие, согласившись – по моей настоятельной просьбе, – чтобы мистер Роджер Шерингем не проявлял излишнего интереса к констеблю, который, по моему убеждению, был единственным, кто мог вызволить меня из затруднений. Это объясняет, почему сей находчивый джентльмен проглядел один из аспектов дела Комстока, не ускользнувший от внимания лорда Питера Уимзи.

Милуорд Кеннеди

Примечания

1

Отсылка к Книге Амоса 4:11. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Командный дух (фр.).

3

Ищите женщину (фр.).

4

Отложено на неопределенный срок (лат.).

5

У. Шекспир. Сон в летнюю ночь. Акт I, сцена 1. Перевод Н. Сатина.

6

У. Шекспир. Гамлет. Акт I, сцена 1. Перевод А. Кронеберга.

7

У. Шекспир. Как вам это понравится. Акт 2, сцена 7. Перевод П. Вейнберга.

8

У. Шекспир. Буря. Акт II, сцена 2. Перевод М. Кузмина.

9

Екклезиаст, 11:1.

10

У. Шекспир. Король Ричард II. Акт III, сцена 4. Перевод Д. Михаловского.

11

У. Шекспир. Юлий Цезарь. Акт III, сцена 2. Перевод П. Козлова.

12

У. Шекспир. Бесплодные усилия любви. Акт IV, сцена 1. Перевод М. Кузмина.

13

Смысл существования (фр.).

14

Сердечные отношения (фр.).

15

У. Шекспир. Буря. Акт I, сцена 2. Перевод М. Кузмина.

16

У. Шекспир. Юлий Цезарь. Акт II, сцена 1. Перевод П. Козлова.

17

У. Шекспир. Юлий Цезарь. Акт III, сцена 2. Перевод П. Козлова.

18

У. Шекспир. Сон в летнюю ночь. Акт III, сцена 1. Перевод Н. Сатина.

19

Послание к Коринфянам, 13:11.

20

У. Шекспир. Двенадцатая ночь. Действие II, сцена 4. Перевод А. Кронеберга.

21

Покойся с миром (лат.).

22

О мертвых либо хорошо, либо ничего (лат.).

23

У. Шекспир. Генрих IV. Акт V, сцена 5. Перевод В. Морица, М. Кузмина.

24

Персонаж американского комикса.

25

Персонаж романа Ч. Диккенса «Крошка Доррит».

26

Дж. Драйден. Ода святой Цецилии.

27

Дважды хватает тот, кто быстро хватает (лат.).

28

Сокрытие правды (лат.).

29

Ложный намек (лат.).

30

Ужасная (фр.).

31

Прекрасно, мсье (фр.).

32

Трудишься не себе во благо (лат.).

33

Исходная точка (лат.).

34

Конечная точка (лат.).

Content

Агата Кристи
Спросите полисмена

Введение. Мартин Эдвардс Спросите у автора детективов

Предисловие. Агата Кристи Авторы английского детектива

Вступление к части I

Часть I Джон Род Смерть в Хорсли-лодж

Вступление к части II

Часть II

Глава 1 Хелен Симпсон Дилемма миссис Брэдли

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Глава 2 Глэдис Митчелл Сэр Джон выходит на сцену

I

II

III

IV

V

Глава 3 Энтони Беркли Тайный совет лорда Питера

I

II

III

IV

V

VI

VII

Глава 4 Дороти Л. Сэйерс Заключение мистера Роджера Шерингема

Вступление к части III

Часть III Милуорд Кеннеди «Если хотите знать…»

Заключение

Примечания