Игорь Агеев

Неспортивная история

Меня зовут Татьяна Серебрякова, мне четырнадцать лет.

Возможно, вы слышали мою фамилию. Ну, уж во всяком случае те, кто интересуется спортивной гимнастикой. В прошлом году была чемпионкой мира по бревну и опорному в отдельных видах.

Наверное, по гроб жизни буду помнить…

Хельсинки. Большой дворец спорта «Яахалле» — так, кажется, он у них называется. Трибуны забиты до отказа, стекают вниз темной, безликой массой к ярко освещенному помосту с гимнастическими снарядами. А на бревне — я. С самого последнего ряда выгляжу, наверное, этакой козявочкой на жердочке.

Сегодня отработала чистенько, с подъемом. Теперь — финал комбинации. Тапочки по бревнышку — тук-тук-тук. Фиксация. Фляк назад — раз! И тут же соскок — сальто в два оборота!.. Тишина. Слышен лишь стук моих копыт о помост. Гвоздем, не шелохнувшись, в пол воткнулась, ручки назад, а на лице улыбка от уха до уха — так-то, граждане судьи, мне это и не трудно совсем. Тишину как ветром сдуло. Иду от снаряда, спинка прямая, строго носок тяну, а на трибунах крики, свист, аплодисменты. Все сливается в один протяжный вой, шарахается в огромной четырехугольной чаше из угла в угол, резонирует, как в бане. Прожектора слепят.

Спускаюсь с помоста. Девки меня встречают, тормошат, целуют, я отмахиваюсь. Вадим, наш тренер, меня по плечу рукой и большой палец вверх — мол, «молоток»! Он не какой-нибудь. Целоваться не лезет.

Только присела на лавочку, олимпийку на плечи накинула, как эти финны снова будто с цепи сорвались: орут, руками машут. В чем дело?.. Оценка — десять, ноль! Табло «Омега» крутит мою десятку на все четыре стороны, любуйтесь на здоровье!

Через сектор-бокс в раздевалку протиснуться почти невозможно — такая толпа. Местные блюстители порядка с трудом коридор для нас пробивают. Я росточка небольшого, иду, а сверху руки тянутся, в руках программки, ручки, фломастеры. Автографы раздаю налево-направо. Вот кто-то подсунул мою фотографию — подписала. Один, пожилой, шустрый, дал мне фломастер, а вместо программки, руку сует, до локтя рубашку закатал — распишитесь, мол. Подумала секунду и на предплечье, с тыльной стороны, свою размашистую закорючку, ему поставила. Доволен, аж в ладоши захлопал. А ко мне уже новые программки тянутся… То там, то тут фотовспышки — хлоп! Хлоп-хлоп! Хлоп!..

Пресс-центр. Сидим в мягких удобных креслах — я, девчонки, Вадим, наш начальник команды. Перед нами, на столиках, микрофонов!.. Телевизионщики с киношниками еще длинные такие колбасины подсовывают. Вадим головой кивает, отвечает что-то скупо, сдержанно. Вопрос ко мне. Подаюсь всем телом вперед, улыбаюсь, несу какую-то чухню, первое, что в голову придет. Мол, все в порядке, граждане журналисты, мне что чемпионкой стать, что в лужу плюнуть… Обстановка деловая. Дядьки спину гнут, зубы свои заграничные в улыбке скалят. Кто смирно с диктофончиком сидит, кто записывает что-то, пристроив блокнот на подлокотник, кто с фотоаппаратами бегает туда-сюда… Наш начальник команды встал, руку к груди: спасибо, мол, за внимание. Нам зааплодировали. Какая-то тетка, которая моей матери в бабушки годится, мне цветы сунула и блокнотик — опять автограф. Солидный, в дымчатых очках, руку мне поцеловал и тоже блокнотик протягивает. Расписалась, не жалко…

Мелькают газетные заголовки, фотографии. «Королевы помоста». Гимнастка застыла в воздухе высоко над бревном. «Успех советской сборной». Брусья. Летит гимнастка с перекладины, ноги разведены, носочки оттянуты. «Браво, девушки!», «Так держать!», «Советские гимнастки — чемпионки мира».

Пьедестал почета. Татьяна стоит на верхней ступеньке, на груди медаль, руки с букетом цветов победно подняты вверх…

И на этом смолкает вступительная музыка, заканчиваются титры…

И вот наступил тот проклятый день. Его я тоже никогда не забуду…

Спортзал. Обычная, рядовая тренировка. За окнами темень. Ноябрь на дворе. В зале пусто. Только мы с Вадимом, как всегда, задержались. Отрабатываем связку для новой комбинации.

— Соберись! — слышу голос Вадима.

Я, уткнув глаза в пол, смотрю на носки своих тапочек, трясу башкой: сейчас, мол, соберусь.

— Делай! — командует Вадим.

Вадим наш такой… Как бы это сказать?.. Эмоций — никаких. Кажется, никогда не сердится, никогда не радуется. Ему к полтиннику, пожалуй, но выглядит на тридцать пять — сорок. Он сам в прошлом из гимнастов. Росту в нем чуть больше ста семидесяти, то есть на полголовы меня длиннее. Можно было бы сказать «повыше», но выше «бронзы» на общесоюзных Вадима никогда не поднимало. Пришлось большую часть жизни «умирать в своих учениках». Брюшко на это время «наумирал», стрижка коротенькая слегка поседела. Складки на щеках появились. Но для своих лет сбит он крепко, железно сбит. Серьезный мужчинка, одним словом…

Ножки мои по матам прошлёпали, оттолкнулись от подкидной. Как перышко наверх взлетела, и тут… Смотрю на бревно, а оно троится, и будто туман перед глазами.

— Вперед! — требует Вадим.

Я постояла-постояла, сделала шаг и кубарем вниз. Вадим меня подстраховал, взял за плечи, встряхнул слегка:

— Ну? В чем дело?

Я глаза в сторону и плечами передернула. Вадим меня отпустил, подошел к бревну, облокотился на него и говорит, не поворачиваясь:

— Опять твои фокусы? — И вздохнув: — Дождешься, девушка, вот поедет Жукова вместо тебя через год на олимпийские.

— Это из молодых, что ли? — спрашиваю, а сама «руки в боки» и носком тапка мат протираю. — Она наглая, как танк, а техники никакой.

— Ну, сегодня никакой, а завтра… Силина и Жаркова тоже не предполагали, что ты так быстро проклюнешься.

— Жу-ко-ва… Ха! Жукова! — Это я как бы себе, а потом поворачиваюсь и Вадиму в спину: — Да я ей морду разобью!

— Молодец. — Вадим проходит мимо меня, треплет по загривку: — Давай, давай. На бревно. Работаем.

Иду на исходную.

— Готова?

Я глубоко вздыхаю и резко выпускаю воздух.

— Делай! — командует Вадим.

Смотрю в торец, а бревно высокое-высокое. Просто Эверест какой-то.

— Делай! — повышает голос Вадим.

Разбегаюсь. Толчок!.. И тут же пол уезжает куда-то далеко-далеко. А Вадим внизу совсем крошечный, будто с Исаакиевского собора на него смотрю. Зал шатается, все ходуном ходит, такая круговерть! На этот раз он даже поймать меня не сумел. Только ручками в воздухе махнула и на маты — бабах!

Поднимаю голову, Вадим надо мной стоит, руки за спиной:

— Ну?..

— Баранки гну! — огрызаюсь. Сажусь на мат и коленку ушибленную растираю.

Вадим опускается передо мной на корточки.

— Да что с тобой сегодня, что случилось? — мягко так спрашивает, заботливо. А это еще хуже, чем нож под сердце.

— Устала.

— И только?

— А чего еще-то?

Вадим поднимается, снова руки за спину:

— Тогда вставай.

— Не встану!

— Встала, и на бревно! — повышает голос Вадим.

— Не могу!

— Слов таких не знаю! — заводится.

Сижу секунду-другую, потом вскакиваю, иду к скамейке, хватаю шмотки и из зала.

— Назад! — слышу голос Вадима, но не оборачиваюсь. — Татьяна! Вернись, я сказал!..

— Да идешь ты!.. — говорю тихо, сквозь зубы, чтобы не услышал.

Дверью шарахнула так, что по залу гул пошел…

Кажется, этот гул еще стоял у меня в ушах, когда дня через три я сидела на стуле перед грузным, восточной наружности, толстопузым дядькой в белом халате. Дядька сильно сопел, навалившись грудью на стол, быстро выводил на казенном бланке непонятные крупные каракули.

Кроме двух стульев, стола, рукомойника и кушетки, в кабинете ничего не было. Белые стены, белые занавески на окнах.

Дядька писать закончил, выбрался из-за стола.

— Идем, — сказал.

Дверной ручки в этом кабинете тоже не оказалось. Дядька достал из кармана халата специальный ключ, вставил в дырку, повернул, и дверь открылась.

Навстречу нам с банкетки поднялся Вадим, ожидавший в коридоре.

— Зайдите… — сказал ему дядька.-

А ты подожди нас здесь.

Я вышла. Вадим зашел. Щелкнул замок. Уселась на банкетку и стала ждать…

…Минут через сорок после этого догоняю Вадима, на ходу застегивая куртку. Идем по аллее больничного парка. Под ногами и вокруг мокрые желто-красные листья. День для ноября на редкость яркий, хоть солнца и не видно.

Вадим суров, руки засунул в карманы плаща. Идет медленно, смотрит куда-то вперед, в самый конец аллеи. Мимо то и дело проходят какие-то тетки в белых халатах, в накинутых сверху пальто и куртках.

Пристраиваюсь рядом с тренером, поглядываю на него снизу вверх, он молчит, и я молчу.

— Ну и чего вам наговорил этот специалист — психопат? — интересуюсь наконец.

Вадим по-прежнему молчит, только листья шуршат под ногами.

— Вадим Петрович!.. — настаиваю.

Он останавливается возле скамейки, пробует пальцами — не грязная ли?

— Присядем-ка, — говорит. И устраивается на самый краешек. — Вот, значит… — Лицо у Вадима, будто ему килограмм клюквы в рот запихнули. — Так-то… — И снова молчит.

— Чего? — не понимаю я.

— Перестарались мы с тобой, девушка. — Вадим зябко поводит плечами. — Нервишки у тебя того… подизносились…

— Это как? — спрашиваю осторожно.

— Истощение нервной системы… Не уследил… Отдохнуть тебе надо. — Вадим кашляет, прочищает сорвавшиеся в конце фразы связки. — Отдохнуть…

Кажется, начинаю понимать, куда он клонит:

— И долго, — говорю, — отдыхать будем?

— Год… Может, больше года.

— Год?! — меня со скамейки будто кто пинком подбрасывает. — Да ведь через год… без тренировок… Не то что ваша Жукова, всякая мелюзга из подготовилки меня так обставит! Даже помост мести для меня никакой перспективы! Вы это понимаете?!

Вижу, что понимает. Не вчера же родился. Встает со скамейки, в глаза не смотрит. Как-то неловко по плечу меня похлопал и пошел вперед.

— Вадим Петрович!

Не оборачивается.

— Вадим Петрович!.. Вадим Петрович!..

Идет, руки в карманах.

— Ах ты!..

От бессилия, наверное, — вижу на земле какую-то палку, нагибаюсь и швыряю ему вслед. Палка летит по дуге и несильно, но все-таки попадает Вадиму между лопаток. Не оборачивается, не останавливается, только еще глубже втянув голову в плечи, уходит от меня все дальше и дальше…

Вот, стало быть, все теперь позади… Вернулась домой, к матери, в нашу халупу однокомнатную, наш малогабаритный сарайчик в Автово (есть такой район в Ленинграде).

Стою в прихожей этакой куклой неживой. Чемодан с вещами на полу, сумка через плечо. Мать меня прижала к себе, по спине гладит.

— Девочка моя… — приговаривает.

У нас на стене, напротив входных дверей, зеркало. Вижу там ее спину и свое отражение. Лицо мое, прямо скажем, особой радости по поводу возвращения в «гнездо родное» не выражает. Скорее наоборот — растерянная какая-то физиономия в зеркало смотрит.

— Ну, что?.. — Мать берет меня за плечи, разглядывает.

Пробую улыбнуться — не показывать же ей, что мне повеситься хочется.

— Раздевайся. — Мать поддевает мой нос пальцем, берется за чемодан и тащит его в комнату. — Ох, какой он у тебя тяжеленный, — щебечет. — Ты уж извини, что не смогла встретить. И так еле-еле у начальницы с обеда отпросилась.

— Ничего, я на такси…

Слушаю ее вполуха, снимаю сумку с плеча, расстегиваю куртку, продолжаю разглядывать себя в зеркале.

Мама у меня такая же низкорослая и некрасивая, как я. Выглядит, правда, молодо. Еще два-три года, и будем с ней, как две подружки…

— Я тебе тут специальный угол выгородила. — Тараторит без остановки. — Ширмой отгородила. Письменный стол приволокли вместе с тетей Зиной… Ты тетю Зину-то помнишь? — И, не дожидаясь ответа, дальше: — Ее Борька в армию ушел, так она его стол нам отдала. Мне, говорит, ни к чему, а твоя — пусть учится…

Куртку — на вешалку, шапочку вязаную с головы долой и в рукав. Снимаю кроссовки, вижу — шлепанцы для меня приготовлены, на коврике стоят. Шлепанцы так шлепанцы — залезаю. Чувствую спиной, мать в прихожую вышла.

— А что, — спрашиваю, — твой Сергей Иванович так больше и не приходит? Сбежал?

Мать смотрит не мигая, улыбка какая-то грустная.

— Боже мой, Танька, — говорит, — ты ведь у меня совсем взрослая стала…

Мне неловко от ее взгляда, руки вдруг лишними оказались. Сунула их в карманы джинсов, чтоб не мешали.

— А я рада, что так случилось. — И не понятно, о чем она, обо мне или об ее Сергее. — Вдвоем веселее…

Я на всякий случай кивнула, хотя какое тут веселье? Сейчас прямо в пляс пойду от радости…

— Иди руки мой, — говорит и идет мимо меня на кухню. — Сейчас кормить тебя буду. Домашние-то щи небось лучше интернатских?

— Хуже, — это я себе под нос буркнула. — Спасибо. — И тащусь в ванную руки мыть…

Сижу за столом, на кухне, в котлете ковыряюсь. Наконец, положила вилку, тарелку от себя отодвинула.

— Не хочешь? — Мать сидит рядом, щи уплетает.

Я башкой мотнула — спасибо, мол, не хочу.

Мать тарелку убрала, наливает в стакан молоко из пакета. Шустренько сгоняла к буфету, возвращается, а в руках плетенка, а в плетенке — булочки. Сдобные такие пампушечки, сахарной пудрой сверху присыпаны.

— Вот испекла твои любимые.

Ставит плетенку передо мной и снова к столу, щи доедать.

Смотрю на булки, сглатываю слюну.

— Мне нельзя, — говорю.

— Почему?

— Растолстею.

— Ну и что? — удивляется.

— Мне форму держать надо.

— Зачем? Теперь-то зачем?.. Сейчас понимаю, это у нее случайно тогда вырвалось. Да и она, впрочем, сразу сообразила, что глупость спрашивает. Только мне-то ее «зачем», как соль под кожу. Губы поджала, плетенку от себя толкнула так, что все булки по столу. Вскочила и к окну. Стою, подоконник сжимаю, смотрю на улицу, главное — не разреветься.

— Господи, Танюша. — Мать сзади подошла, руку на плечо положила. — Ерунда всё это, я тебе скажу. Разве в этом дело? — Вздохнула. — Все еще впереди, жизнь-то не кончена. Она ведь у тебя только-только начинается.

За окошком серенький денек, дворик наш серенький, деревья голые торчат, а с неба — первые серенькие снежинки…

Видел бы меня кто-нибудь из наших девок, как я скромненько, «примерной Нюрой», вдоль стеночки иду по школьному коридору! Оборжались бы. Мимо всякие пионеры и школьники бегают, орут как сумасшедшие.

Я, Татьяна Серебрякова, — ученица средней школы. Первый раз — в восьмой класс! Аут, Танюха! Дожили!..

Дверь в кабинет математики нараспашку, занятия еще не начались. Потопталась в коридоре и шагнула… Стою на пороге, а будущие соратники на меня — ноль внимания. Двое-трое в мою сторону глянули мельком — мол, что это там такое вкатилось? И снова за свои дела. Кто книжку читает, кто пишет что-то, кто просто трепется.

Не успела толком оглядеться, вдруг сзади на меня налетает какой-то шустрый, маленький такой живчик. Волосы светлые сосульками под «горшок» подстрижены, вся рожа в конопушках, глаза — щелки, как у поросенка.

— Чего встала-то?! — Это он мне, что я ему дорогу загородила.

— Это какой класс? — спрашиваю.

— Восьмой, — квакнул и к переднему столу, за которым черненький, кучерявый книжку читает.

— «А» или «Б»? — я ему вдогонку.

— Бэ-э!.. — проблеял, как баран, оглянулся и тут же кучерявому: — Шлепа, дай скатать!

— Не успеешь. — Кучерявый даже глаз на него не поднял.

— Успею, — убеждает шустрый.

Кучерявый посмотрел на него, пока страницу переворачивал, кивнул на соседний стол:

— Там. В порядке очереди…

За этим столом человек пять-шесть сгрудились, аккуратно домашнее задание срисовывают. Шустрый к ним пристраивается- кому-то на спину тетрадку забросил и застрочил торопливо.

Постояла я, посмотрела и пошла по проходу между столами, место себе искать, Там портфели, тут сумки, тут сидят — все забито. Наконец вижу, девица за предпоследним столом в сумке копошится, а рядом стул вроде бы свободен.

— Свободно? — спрашиваю.

Ой, как она на меня посмотрела! Так только на этих смотрят… ну, которые в кунсткамере, в банках заспиртованы.

— Занято, — шепелявит. Достала из сумки косметичку, орет: — Маша! — И бежит к девицам, которые пасутся вокруг центрального стола, точнее — вокруг смазливой, подкрашенной девахи. (Я ее еще раньше заметила). — Во, посмотри! — шепелявит шепелявая и вытаскивает из косметички картонку, на которой сережки приколоты.

Эта шикарная Маша со знанием дела руку за сережками протянула. Девицы обступили ее так, что шепелявой и места не осталось. Она вертится рядом, пытается через головы на свои сережки посмотреть.

— Девоцки! Девоцки!..

В классе три ряда столов. Гляжу, все три последних стола не заняты. Устроилась в углу, за тем, что ближе к стенке. На один стул сама села, на другой сумку бросила. Только за ручкой и тетрадью полезла, слышу откуда-то сверху кукарекающий басок:

— Э! Подруга! Освободи плацкарт.

Поднимаю голову. Передо мной верзила стоит прыщавый — два метра с кепкой. Убрала сумку, освободила ему стул, тот, что к проходу ближе.

— Ты чего, плохо слышишь? — гнусавит верзила. — Это мое место.

— Все твое? — спрашиваю.

— Все мое, — соглашается.

— А не жирно? Лицо не треснет?

У него от удивления чуть глаза не повыпрыгивали. Стукнул кого-то, который передо мной сидел, по спине:

— Тюха, это кто такая?

— Не знаю, Шур, — отзывается Тюха.

— Ты кто? — Это Шура уже у меня спрашивает.

Я ничего не отвечаю, сижу, вперед смотрю, будто рядом нет никого.

— Халиков! — зовет кого-то верзила.

— Ща!.. — отзывается тот самый шустрый живчик, что на меня налетел, и через секунду спешит к нам, перелезая через столы. Рожа у него довольная, видно, успел списать, тетрадку на ходу в папку запихивает. — Чего?

— Ну-ка, Халява, выкинь отсюда эту ДУРУ — И на меня пальцем.

— А чего? — интересуется Халиков.

— Выкинь, сказал. Видишь, прилипла к стулу и не отлипает.

— Ну, ты!.. — Халиков кидает на стол свою папку. — Исчезни.

Делаю вид, будто это не ко мне, но боковым зрением вижу, что верзила ждет более активных действий, а Тюха-впередисидящий повернулся к нам, любопытствует, чем дело кончится.

— Банан в ухе застрял? — спрашивает Халиков и ручонкой ко мне тянется.

— Убери грабли, — говорю ему спокойно.

— Чего? — и хватает меня за шиворот.

Встаю, беру его за запястье и сжимаю что есть силы. У Халикова пальчики побелели, кисть руки скукожилась, коленки подкосились, даже крикнуть не может.

— Пус-ти… — кряхтит.

Я отпустила, кинула ему папку и снова села за стол как ни в чем не бывало. Халиков морщится от боли, кисть разминает, на своего Шуру смотрит. Тюха тоже на верзилу уставился.

Может, этот Шура и придумал бы что-нибудь, только тут зазвенел звонок и вместе с ним, как по команде, в класс вошли училка и завуч школы Валентина Николавна. (Я с Валентиной познакомилась, когда мои документы в школу принимали). Все бросились места свои занимать.

— Ладно, — разрешает длинный Шура, — живи до перемены.

И они с Халиковым за соседним столом устроились.

— Садитесь, садитесь. — говорит Валентина. — Я на минуту…

Валентине Николаевне за пятьдесят. Она вся круглая, на кубышку похожа. Лицо мясистое, доброе, как у деда Мороза, очки на носу. На большом пальце — связка каких-то ключей. По-моему, она с ними никогда не расстается.

— Друзья, — продолжает завуч, складывая руки на животе, — у меня для вас приятное известие. — Ищет глазами по рядам. — А где же?.. — и видит меня. — Ах, вот ты куда забралась?

Встаю. Понятно — обо мне речь пойдет.

— Знакомьтесь — Татьяна Серебрякова. — говорит Валентина Николаевна, — ваш новый товарищ. Она мастер спорта международного класса, чемпионка мира по спортивной гимнастике…

В классе звучит дружное «У-у!..», и все в мою сторону оборачиваются. Не думайте, на лицах особого восторга нет. Любопытство, ирония, даже насмешка.

— Тихо, тихо, — успокаивает их Валентина. — От лица педсовета, дирекции и себя лично выражаю надежду, что ты и в буднях, так сказать, не уронишь своего высокого звания. А вы, друзья, думаю, подружитесь с Танечкой и поможете ей стать достойным членом вашего коллектива.

— Ага. Поможем, — говорит та самая Маша. С ленцой говорит, я бы сказала, снисходительно.

— Вот и хорошо, — не замечая ее иронии, улыбается Валентина. — Словом, добро пожаловать, в добрый час…

— Можно? — В дверях какой-то парень, опоздавший к началу урока.

— Опаздываем. Панов? — журит его завуч.

— Извините.

— Иди, садись, — разрешает Валентина.

Панов этот идет на свое место, а завуч говорит, обращаясь к училке, стоящей в стороне, у доски:

— Елена Михайловна, у меня — все, начинайте урок… До свидания.

Все встают и тут же, как только Валентина выходит, садятся. А я стою. Почему, не знаю. Стою, и все тут.

— Ну, что же… — Училка бросает классный журнал на стол, смотрит в мою сторону. — Рада знакомству. Меня зовут Елена Михайловна, я твой классный руководитель.

Вот уж не думала, что училки такими бывают! Молодая, красивая, волосы рыжие, густые, сзади заколкой перехвачены. Глаза, фигурка — все на месте. Просто супервумен какая-то, а не училка.

— Кстати, — Елена переводит взгляд на мои джинсы, — у нас в школе девочки в брюках не ходят.

— А в чем ходят ваши девочки? — С чего вдруг я ей хамить начала, сама не знают.

— Как и положено девочкам — в юбках, в платьях, — объясняет Елена без обиды.

— А-а, — говорю. — А если у меня без штанов ноги мерзнут? Что тогда?

— Тогда ходи на руках, — подает голос кучерявый, у которого все списывали.

Все стадо заржало. Елена тоже улыбается:

— Садись. Надеюсь, мы друг друга поняли. — В журнал посмотрела: — Дежурный?

— Тюхин, — вскакивает с места впередисидящий.

— Больные, отсутствующие?

— Нет.

— Кто к доске?

И лес рук в ответ. Ну просто идиллия, да и только!

Закончился мой первый урок. Вокруг Елены — толпа. Лезут к ней с вопросами, тетрадки под нос подсовывают: «Елена Михайловна, а, бэ плюс единица или минус? А почему минус?..» Заботы у людей! Прохожу мимо них, выхожу в коридор.

— Эй! — Меня догоняет шепелявая, с сережками. — У нас сейчас литература, это направо, в самом конце. Меня Лидой зовут, Шептуновой. А ты правда чемпионка?

Ничего ей не отвечаю. Думает, я сразу забыла ее «занято»?

— Ты чего молчишь-то? — семенит рядом, на меня поглядывает.

— Ас кем говорить-то?

— Ой! Ой! Ой! Подумаешь! Какие мы страшные! — шепелявит. — Марина, погоди! — И бежит догонять ту самую Машу, которая на самом деле Марина.

— Посторонись! — слышу сзади знакомый басок.

Отхожу в сторону. Шура едет верхом на Халикове. Ноги у Шуры длинные, по паркету волочатся. А Халява согнулся пополам, еле-еле костыли передвигает.

— Но!.. — орет длинный и подгоняет Халяву папкой по заду. — Рысью давай!

Проехали мимо. Странно, но этот Шура на меня даже не взглянул. Забыл, что ли, свое обещание?

Подхожу к кабинету русского языка. Берусь за дверную ручку, дергаю — заперто.

— Это ж надо! Какая тяга к знаниям!

Оглядываюсь — Марина стоит у стенки с девицами, усмехается. Дебилки из ее окружения тоже хихикают. И Шептунова вместе с ними.

— Отдохни пять минут, — советует Марина.

Пропускаю ее шуточки мимо уха, иду к противоположной стене, бросаю сумку на пол, стою, жду, когда перемена закончится. Смотрю по сторонам. Вижу в углу, возле окон, такую картину: Шура пригнул Халикова за шею к паркету и пытается его снова оседлать, а тот, бедный, вырывается, повторяет одно и то же:

— Пусти, Шур… Ну, Шура… Пусти…

— Два раза уронил? Уронил. Теперь еще два штрафных круга. — И чтобы Халява его лучше понял, на каждом слове Шура отпускает Халикову чувствительные щелбаны.

— Кончай, пятиэтажный! — просит Халиков. — Ну ты, дурак, пусти…

— Я дурак?! — картинно возмущается Шура. — Это тебе за дурака. — И награждает Халяву подзатыльником, а потом, развернув, бьёт его ногой по заду.

Халиков, чудом удержавшись на ногах, отлетает метра на два, почесывает ушибленный затылок.

— Иди сюда, — приказывает Шура-пятиэтажный.

— Не пойду, — гнусаво отзывается Халява.

— Иди, хуже будет.

— Ну, кончай…

— Иди, сказал!

Халиков пробует убежать, но пятиэтажный в два прыжка догоняет его, зажимает голову Халявы под мышкой и снова учит щелбанами. Рядом, облокотившись на подоконники, стоят мои однокласснички и ни слова этому длинному кретину. Наоборот, кто-то ржет, кто-то без эмоций наблюдает, кто-то делает вид, будто его это не касается. А пятиэтажный тем временем волтузит несчастного Халикова как хочет. Тот уже ничего не говорит, только постанывает. Отделяюсь от стены и прямым ходом к Шуре. А тот:

— Это тебе за папу. — Щелбан. — Это тебе за маму. — Еще щелбан. — А это от меня лично. — Подзатыльник.

— Чего ржете? — подходя, говорю веселым наблюдателям, а затем пятиэтажному: — Ну ты, высокий, вся сила в рост ушла? Кровь до мозгов не достает?

У Шуры аж челюсть до пупа. Отпустил Халяву, смотрит на меня сверху вниз. Моя макушка ему еле до груди достает.

— Напрашиваешься, спортсменка? — оглядывается на притихших зрителей. — Гуляй отсюда, пока я добрый. — И к Халикову: — Халява, два штрафных круга!

Тот уже было сделал шаг к пятиэтажному, я встала между ними.

— Откатался, Шура, — говорю. — Ходи ногами — здоровью помогает.

— Чего, играем мы, — Халиков за спиной гнусит.

— Заткнись, — бросаю через плечо.

Пятиэтажный снова по сторонам огляделся, усмехается. В рекреации потише стало, все в нашу сторону уставились. Те, кто со спины на меня смотрели, наверное, не поняли ничего. Просто пятиэтажный дернулся вперед, шагнул, а потом вдруг на колени передо мной грохнулся и, когда я отошла в сторону, мордой пол припечатал. Мне наш массажист точку одну показывал, если туда даже пятилетний двумя пальцами что есть силы ткнет, человек как бы засыпает на несколько секунд и еще секунд сорок просыпается.

В общем, Шура на пол прилег, а я слышу, кто-то за спиной присвистнул. Оглядываюсь — Панов на меня смотрит. Лицо не то, чтоб красивое, но есть в нем что-то… Посмотрел он на меня, головой мотнул и отвернулся, наблюдает, как пятиэтажный в себя приходит. Я вернулась к своей сумке, взяла ее, полезла внутрь, чтобы руки как-то занять.

В это время Халява пятиэтажному подняться помогает:

— Шур, ты в порядке?

— Уйди, гнусь!

— Ты чего… Это ж не я, это она…

— Я тебя сегодня с твоей шмакодявкой из школы не выпущу, понял? — и замахивается.

Халява в сторону отскакивает. Шура встает, отгоняет от окна двух-трех, опирается о подоконник, дышит тяжело.

В это время приходит училка по литературе, класс отпирает.

— Просили тебя? — подходит ко мне Халява. — Это же Шура, пятиэтажный.

— Ну и что?

— Дура ты, — говорит, — просили ее!..

И зазвенел звонок.

Звонок звенел и тогда, когда я застегнула куртку, подхватила на плечо сумку и к выходу двинула. Гляжу, в тамбуре стоит Халиков.

— Стой! — говорит. — Смотри. — И через стекло на улицу пальцем тычет.

Перед школой трамвайная линия, сразу за ней — дорога, за дорогой подворотня. У подворотни топчатся трое — пятиэтажный и еще два каких-то не из нашего класса.

— Ты бегать быстро умеешь? — интересуется Халиков.

— Ну?

— Если сразу вправо, могут и не догнать.

— А эти двое — кто?

— Лимон и Гуська… Они раньше у нас учились, теперь рядом, в пэтэу.

Мимо проходил Панов. Глянул в нашу сторону и на улицу вышел.

— Можно было бы Лёху попросить…

— Кого?

— Панова, — вздыхает Халиков. — Да он не поймет. Ему теперь примерным надо быть.

— А что?

— Да!.. — машет рукой Халява. — Он тут связался по глупости с компанией. Обворовали палатку и засыпались. Ну, Елена, наша классная, его вытащила. Взяли на поруки.

— Веселая у вас школа, я гляжу! — усмехаюсь.

— Нормальная, — вздыхает Халиков.

— Ладно, идем.

— Ты чего, чокнулась?

— Не плачь, пошли. — Открываю дверь на улицу. — Не ночевать же тут…

Спускаюсь с крыльца. Те трое меня заметили, подались вперед. Халиков плетется сзади, шагах в пяти. Лицо у него, будто на расстрел ведут.

— Ну-ка, отойдем на два слова, — говорю Шуре-пятиэтажному, двух шагов не доходя.

У того испуг в глазах, на дружков озирается. Сломался парень.

— Да не бойся, не трону, — успокаиваю.

Его приятели загоготали. Шура ухмыльнулся, делает вид, что ему море по колено:

— Идем…

Отвела его в сторону, говорю, улыбаясь, тихо, но внятно:

— Слушай, Шурик… Сам запомни и вот этим передай: если еще хоть раз ты или кто-Обудь из них Халикова пальцем тронет… Я не поленюсь, в спортшколу сгоняю, привезу своих, и с вами такое сделают! Понял меня? Я спрашиваю, ты понял?

— Да ладно, — отмахивается.

— И еще запомни, — говорю. — Если Халикова вообще кто-нибудь тронет, пусть даже не по твоей воле и ты об этом знать не будешь, получать за него придется только тебе. Персонально. Всегда.

— Да ладно, — опять отмахивается.

— Гляди, Шурик, мое дело предупредить. — Кричу Халикову: — Пошли!

Халява, перепуганный как заяц, ко мне подбегает, и мы идем.

— Халява! Иди сюда! — зовет один из тех двух, с сигаретой во рту.

— Обойдешься! — бросаю через плечо.

— Чего-о? — тянет тот. — Повысту-пай! — И идет за нами.

Халиков пробует бежать, я удерживаю его за руку:

— Спокойно.

Останавливаюсь, поворачиваюсь к дружку пятиэтажного.

— Лимон, не трогай ее! — Шура кричит.

Лимон останавливается в нерешительности. Жду секунду-другую, потом говорю Халяве:

— Идем…

И мы идем дальше, не оглядываясь. А эти, наверное, собрались за нашей спиной, мой ультиматум обмозговывают.

— Ух ты! Можно посмотреть? — говорит Халиков.

Я над столом полки повесила, разместила на них свои «боевые награды». Теперь он на этот «иконостас» из медалей и кубков таращится.

— Золотая? — вертит в руках медаль.

— Бронза, — вставляю в комбайн кассету, — золотые выше. Вон видишь, семь штук.

— Чистое золото?

— Не-а, — врубаю музыку, — серебро с позолотой.

— Во, нормально! — тут же переключаясь на магнитофон, говорит Халява. — «Акай»?

Киваю, плюхаюсь в кресло. На нас накатывают стереоволны тяжелого рока.

— Откуда привезла?

— Оттуда, оттуда…

— А ты в Америку ездила? — смотрит на меня, как на гуманоида.

— В Штаты — нет. В Канаде была, в Японии. Да ты садись, Халява, чего стоишь? Кстати, у тебя нормальное имя есть?

— Есть, — говорит. — Федя.

— Присаживайся, Федюня…

Халиков присаживается на самый краешек, осматривается по сторонам. Так себя только в музее ведут. Или перед кабинетом зубодера.

— Халявой — это тебя пятиэтажный прозвал?

— Не, — отвечает, — Шлепаков… Ну, такой… Кучерявый.

— Который у вас самый умный?

— Ага. Ни слова в простоте. Он, как энциклопедия, — все знает. — Халиков берет со стола кассетник с наушниками «плэйер», языком щелкает. — А видео у тебя нет?

— Видео нет, — и смеюсь.

— А у Маринки Шитиковой есть, — шмыгает носом Халява. — Ну, у этой… — И он очень смешно показывает Машу-Марину.

— У нее-то откуда?

— Ха! — Халиков бережно возвращает «плэйер» на стол. — У нее папаша знаешь кто? В порядке папаша. Такие фильмы, говорят, классные привозит.

— А ты что, сам не видел?

— Щас! Она только девок на видик таскает. Да и то по выбору.

Смотрю на Халикова. Какой-то он весь жалкий. Пиджачишко жеваный, потасканный, рубашка стираная-перестиранная, пузыри на коленях, на правом носке шерстяном — дырка, палец торчит. Сидит, цацки разные заграничные у меня на столе разглядывает.

— Слушай, Федюня… хочешь, я тебя подстригу?

— Зачем? — обалдевает.

— Ну, — говорю, — чего ты ходишь, как гопник волосатый?

— Ну и что? — обижается.

— От жизни отстаешь! Во, гляди. Достаю из ящика стола пару каталогов, раскладываю перед ним. С обложки смотрят фирменные мальчики с белыми зубами, все как один подстрижены коротко. — Давай оформим тебя под «бокс»?

— Да ну, — возражает, но как-то неуверенно.

— Давай, я умею. — Достаю фен, расческу, ножницы, полотенце. — А то я смотрю, скучно вы живете. Пятиэтажный, шпана, Маша-Марина с папой, Шлепаков… Детский сад какой-то! Пошли в ванную, голову мыть, — щелкаю ножницами.

— Не, я не буду.

— Вставай, — тащу его за руку. — Хватит у Шурика в шестерках бегать, пора личностью становиться.

— Панком, что ли?

— Панки эти твои, — наставляю, — пустышки и дрянь. А я из тебя индивидуальность- сделаю. Вперед! — Рывком поднимаю, с кресла, сую ему в руки фен, расческу, полотенце. — Топай!

— Да я…

— Иди, иди, — подталкиваю его в спину.

На следующий день входим с Халиковым в класс.

— Ой, мамоцки мои, дерзыте меня! — орет Шептунова, руками трясет, будто взлететь хочет.

Все девки, которые, как всегда, вокруг Маши-Марины, в нашу сторону уставились. Шлепаков от книжки оторвался.

— Кто ж тебя так? Бедолага, — задумчиво как-то сказал и снова в книжку.

А Федюня подстрижен классно и «рингом» перехвачен. «Ринг» я ему подарила. Такая шерстяная лента на голову — тепло, красиво, удобно.

Идем по проходу. В классе полный шок и восторг. Со всех сторон шуточки, вопли, комментарии:

— Халява, отпад!

— Во дает!

— Двадцать копеек, Халява!

Маша-Марина улыбается криво, смотрит не на Халикова, а на меня. Я отвернулась, прошла мимо, устроилась за своим столом. Халиков в центре класса застрял, девки его задержали, руками хапают, вертят в разные стороны:

— Ну-ка, повернись, Халявочка!

— Какой ты у нас симпатичненький стал!

— Девочки, я в атаке!

Халиков вырвался, но тут у него на пути возник Нечаев — весь как на шарнирах, дерганый, на Буратино похож.

— А это чего? — говорит. — Дай померить. — И срывает с головы Халикова «ринг».

— Не лапай!

— Погоди. — Нечаев отталкивает Халикова, одной рукой пробует натянуть «ринг» на голову, другой несильно бьёт Халяву по лбу. И не успевает Нечаев надеть «ринг», как его бросает вперед затрещина Шуры-пятиэтажного. Шура как раз в класс вошел, двигался на свое место и увидел, что Нечаев Халикова — по лбу.

— Ты чего, Шур? — Нечаев тут же возвращает «ринг» Халикову. — Я же шучу.

— Еще раз так пошутишь. — говорит пятиэтажный, — я тоже пошучу. Обхохочешься. Гуляй!

И Нечаев моментально «гуляет».

— Привет, — здоровается Шура с Халиковым и видит меня.

Встаю из-за стола ему навстречу.

— Здорово, — протягиваю руку. — Как жизнь?

— Ничего, течет нормально. — Пятиэтажного аж распирает от счастья, что я с ним за руку. — Твоя работа? — кивает на Халикова.

— Моя, — говорю. — Нравится? Могу и тебе устроить по блату.

Улыбается, доволен.

— Вообще держись меня, Шура, — советую пятиэтажному, — человеком будешь…

Звенит звонок, входит Елена.

— Садитесь. Дежурный!

— Халиков. — Федюня встает.

— Больные, отсутствующие? — Елена поднимает глаза на Халяву и замолкает. Брови ее вверх ползут. — Халиков…

— Больных, отсутствующих нет.

— Я не о том, — Елена встает из-за стола, — что это у тебя на голове?

— «Бокс», — шмыгает носом Халиков.

— А вот это? Тряпочка?

— Это «ринг».

— Зачем?

— А он это, — Халява показывает жестом, — знания спрессовывает.

По классу смешок прошелестел.

— Понятно. Сними, — сухо сказала, как отрезала.

— Почему это? — встаю из-за стола. — А если ему нравится?

— А ты опять в джинсах? — переключается Елена на меня. — Я же вчера предупреждала…

— А я вот не понимаю, извините, — перебиваю, — почему нельзя в джинсах. Почему «ринг» на голове — нельзя?

— Действительно, Елена Михайловна, — Шддерживает впередисидящий Тюхин. — Почему?

— «Ринг» уже не в моде, да и джинсы тоже, — возникает Маша-Марина.

— Плевать. Мне нравится, — говорю.

В классе загалдели — кто за, кто против.

— Тихо, — успокаивает всех Елена, — дискуссию отложим на потом. Школа — не дискотека. — И мне: — Поэтому прошу тебя, Серебрякова, иди сейчас домой и переоденься.

— А если не пойду?

— Я не начну урок.

Смотрим друг на друга. Тишина. Слышно, как под окнами проезжает трамвай…

Стою в коридоре, смотрю в окно. За окном медленно-медленно падает снег. На дворе физкультурник объясняет малышне технику ходьбы на лыжах.

Слышу, чьи-то каблуки справа застучали- Валентина Николаевна идет по коридору, меня увидела:

— Татьяна?

Разворачиваюсь к ней, сумку с подоконника снимаю, через плечо перекидываю.

— Здравствуй, Танюша. А почему ты здесь? Опоздала?

— Здравствуйте, Валентина Николаевна. Меня выгнали.

— Кто?

— Елена Михайловна.

— Почему?

— Да вот, — показываю на джинсы, — нельзя, говорит, в брюках у вас.

Валентина гремит ключами, смотрит на меня. Я голову в сторону, изучаю потолок.

— Иди сейчас в класс, — говорит, — а завтра придешь в форме. Договорились?

— Я бы с радостью, Валентина Николаевна, — пожимаю плечами. — Только она не пустит.

— Скажи, я разрешила.

— Не пойду, — отворачиваюсь к окну.

— Почему?

— Не пойду, и все. Она у вас вообще! Какая-то… — И замолкаю.

Валентина заходит с другой стороны, снова гремит ключами.

— Пойдем-ка вместе, Танюша, — говорит мягко, ласково даже. — А с Еленой Михайловной я потом поговорю. Обещаю тебе. Договорились?

Валентина ждет. Киваю наконец утвердительно, и мы идем к кабинету математики.

— Здравствуйте, — Валентина входит в класс, предупреждает общее приветствие. — Не вставайте, я на секунду.

Пятиэтажный у доски потеет, Елена рядом, пробует ему что-то втолковать.

— Елена Михайловна, — говорит Валентина, — вы уж разрешите Серебряковой присутствовать на занятиях.

— Не могу, Валентина Николаевна. — Елена вытирает тряпкой мел на руках. — Видите ли, дело в том, что…

Я уже было назад дернулась, Валентина меня удержала.

— Я в курсе. И мы с Татьяной обо всем договорились. Так что уж вы разрешите… — И, не дожидаясь ответа, мне: — Иди на место.

Я — что? Я — ничего. Пошла на место. Боковым зрением вижу, Елена сосредоточенно каждый свой пальчик тряпочкой вытирает.

— До свидания, — обращается Валентина к классу.

Все встают.

— Да, — вспоминает завуч, — Елена Михайловна, зайдите ко мне на большой перемене.

Елена молча кивает. Валентина выходит, и все садятся.

Чувствую чей-то взгляд. Панов. Глаза у него, не глаза, а пулемет крупнокалиберный. Выпустил по мне пару очередей и отвернулся.

— Ну что же, — Елена голову вскинула, улыбается, — продолжим…

И улыбка, надо сказать, ей не слишком удалась…

Неделя прошла, может, больше, сейчас уже не помню. Словом, в один из выходных дней, вечером, иду к площади Искусств. Сзади два моих «телохранителя»- Халиков и пятиэтажный. Шурик у меня теперь тоже с «боксом» и «рингом». Я в наушниках, проводки от них к внутреннему карману куртки тянутся. Зима, фонари уличные горят, настроение — в ритме музыки, которая у меня в голове бухает.

Возле главного входа в филармонию- толпа. Знакомые физиономии из нашего класса маячат. Подходим. С кем-то за руку здороваюсь, кому-то просто головой киваю. Зауважал меня народ.

У самого входа Елена стоит. Рядом с ней какой-то мэн в дубленке, Панов, Марина с двумя-тремя нашими «морковками», Шлепаков.

Смахиваю наушники на шею. Передо мной Нечаев возникает:

— Серебрякова, у меня места хорошие и билет лишний.

— Подари его своей бабушке, — отвечаю.

Все мою шутку оценили. И сам Нечаев ржанул. Я поворачиваюсь к Халикову:

— Федюня, сгоняй к Елене, возьми на нашу долю с Шуриком.

Халява за билетами побежал.

— А что это за мэн рядом с Еленой? — интересуюсь у пятиэтажного.

— Это ее муж. — Шура резинку пережевывает. — Эстет или искусствовед какой-то. Они с пятого класса нас по балетам таскают.

Подбегает запыхавшийся Халява, билеты протягивает.

— Ребята, заходим! — кричит Елена и машет рукой.

Двинулись всем стадом ко входу…

Сидим в партере, ряду в десятом. Справа от меня Халиков, слева Шура-пятиэтажный.

На сцене за роялем Илья Рындин — известный пианист. Пальцы у него легкие, падают на клавиши, словно капельки, каждый в десятую долю секунды извлекает нужную ноту.

Музыка льется в зал. Гипнотизирует. У Халикова рот приоткрыт, и сам он вперед всем телом подался, будто магнитом его притягивает. Закрыла Федю-не рот ладонью снизу. Глянул на меня, откинулся на спинку, носом шмыгнул.

Кресла через четыре Елена со своим эстетом. Эстет ее за руку держит, а она глаза прикрыла, музыку слушает.

Оглянулась назад. Шлепаков. Лицо серьезное, складка на переносице, двумя пальцами теребит себя за кончик носа быстро-быстро.

А вот пятиэтажному скучно. Резинку жует, люстру изучает.

Прозвучали заключительные аккорды. Рындин руки с клавиатуры сбросил, потом с банкетки приподнялся, кланяется.

А из зала аплодисменты, цветы, «Браво!» Ну, и так далее…

Стоим на углу площади Искусств и улицы Бродского, той, что к Невскому выходит. Публика после концерта в основном разошлась, только наш восьмой «Б» в полном составе снег на асфальте утрамбовывает.

— Может, сами двинем? — рассуждает пятиэтажный. — Не дети.

— Елена просила подождать, — как бы выражает общее мнение Шлепаков. — Время позднее. Все-таки она за нас отвечает.

Народ это дело обсуждать принялся:

— А где она, Елена-то?

— Ну чего ты, бывает, надо человеку.

— Так ведь околеем.

— Подождешь.

Я молчу. Мне на это дело наплевать. Я другого жду. И дождалась…

Из служебного подъезда выходит Рындин. Следом за ним его жена, в шубке, с цветами, и еще какой-то дядька. Жена Ильи Семеновича с этим дядькой болтает, а Рындин впереди идет. Все трое направляются к рындинскому «Вольво».

Откалываюсь от наших и топаю им навстречу.

— Здравствуйте, Илья Семенович!

Рындин голову вскинул, лицо в улыбке расплывается:

— Танечка? Какими судьбами?

— Да вот на вашем концерте была.

— Здравствуйте, Таня, — кивает мне жена Ильи Семеновича и дядьке вполголоса объясняет, кто я такая. Дядька тоже головой закивал, улыбается.

— Добрый вечер, — это я им, а затем Рындину: — Спасибо, Илья Семенович. Вы сегодня очень хорошо играли.

— Правда? Благодарю. Вот, Олег, познакомься, это…

— Да я уже в курсе, — продолжает улыбаться дядька. Оглянулась назад на секунду. Наши в шеренгу выстроились, таращатся, «варежки» пооткрывали.

— Ты сейчас куда? — спрашивает Илья Семенович.

— Домой. Я теперь у мамы живу, в Автово.

— Так милости прошу. — Рындин на машину показывает. — Подвезем?

— Илюша… — Жена Рындина смотрит на него: мол, ты сейчас устал, а нам совсем в другую сторону.

— Ничего-ничего, — успокаивает ее Илья Семенович, — мы с Танюшей, так сказать, старые приятели. Заодно поболтаем по дороге. — И показывает, чтобы я устраивалась рядом с ним, на переднем сиденье.

Смотрю, к нашим уже Елена подошла со своим эстетом. Однокласснички наперебой говорят ей что-то, в мою сторону показывают.

— Елена Михайловна, меня подвезут! — кричу и сажусь в машину.

Илья Семенович выжимает педаль газа, отпускает сцепление, и мы выруливаем.

А я вижу краем глаза, что наши все еще стоят на углу вместе с Еленой, нас провожают. Лицо Елены запомнилось: растерянное какое-то и строгое одновременно…

Утро. Погодка что надо. Идем с Федюней в школу.

— Привет, — нагоняет нас Шлепаков.

— Привет.

— Слушай-ка, Серебрякова, — Шлепаков говорит, — а откуда ты Рындина знаешь?

— Илью Семеновича-то? На кубок Европы в Испанию ездили. У него там как раз гастроль. Жили в одной гостинице.

Шлепаков головой мотнул, еще вопросик бросил:

— Слушай-ка, а ты со многими вот так… живьем, на «ты» и за руку?

— Есть немного, — усмехаюсь.

— Ну-ну, — одобряет Шлепаков. — Тут Халява болтал, у тебя дома медали, кубки… Библиотека приличная…

— В гости, что ли, напрашиваешься?

— Да нет, — смеется, — я в том смысле, если есть что-нибудь интересное почитать…

Подходим к школьному крыльцу.

— Федюня, — протягиваю руку за своей сумкой, которую Халиков на плече тащит.

Халява сумку мне передает, я ее неловко подхватываю, и сумочка моя на землю — шлеп! А из сумки — тетрадки, учебники…

Федюня было дернулся, чтобы все это подобрать, я его незаметно удержала за руку. А Шлепакова, наоборот, удерживать не стала. Тот манатки мои кинулся в сумку запихивать. На одно колено опустился, потом и на другое. Стоит на коленях, протягивает мне сумку, говорит:

— Только ручка, видишь, раскололась…

— Спасибо, Вовик, — смотрю на него сверху, забираю сумку, расколотую ручку в сторону выкидываю. — Заходи как-нибудь, книжки посмотришь. Я же не знаю, что тебя конкретно интересует.

И пока Шлепаков поднимался, пока снег с коленок отряхивал, мы с Халиковым вверх по ступенькам, в школу потопали…

…Вхожу в туалет к умывальнику — пальцы пастой перепачканы от ручки той, что раскололась. Отмыть надо. Слышу из-за двери приоткрытой:

— Да эта ваша Серебрякова просто из кожи вон лезет, чтобы хоть как-нибудь выпендриться!

Голос больно знакомый. Кажется, Маша-Марина выступает. Точно! Шептунова возражает ей:

— Да ну, Маска, ты вообсе… Нормальная она баба.

— Завидуешь ты ей, Шитикова, и все тут… — еще чей-то голос.

— Я? Чему?

Оставляю умывальник в покое, подхожу к дверям поближе. Все-таки интересно иногда про себя послушать.

— Чемпионка, чемпионка!.. — продолжает Шитикова. — Да она от того и выпендривается, что теперь — ноль без палочки. Вытурили ее из гимнастики, и что осталось-то? Вы посмотрите хорошенько- ни рожи, ни кожи! Ходит какой-то коробок плоский на двух спичках. Плечи — во! Все остальное — во!.. Полумальчик, полу…

Договорить она не успела. Потому что больше я слушать не могла, распахнула дверь.

Маша-Марина, как меня увидела, тут же заткнулась. Девки по моему лицу тоже поняли, что кое-что я успела услышать. Впрочем, Марина Шитикова от испуга довольно быстро оправилась. Вставляет в рот сигарету незажженную, говорит Шептуновой:

— Лид, дай спичечку…

Иду медленно к Маше-Марине, гляжу на нее в упор. Девочки — по стеночкам, мне дорогу уступают.

Шитикова чует, от конфликта не уйти. Собрала все силы, уставилась на меня. Сигарета во рту, взгляд наглый, насмешливый:

— Ну?

Вынимаю у нее сигарету изо рта, растираю пальцами.

— Курить — вредно.

— Ты, оказывается, еще и хамка?

Посмотрела я на пальцы свои перепачканные, на красивое Машино лицо… И сверху вниз, ото лба до подбородка, ее по морде — шасть! Мазнула только, не ударила! Но тут у Маришки, видно, нервы израсходовались. Как завизжит страшным голосом, как напролом из туалета двинет!..

А я — за ней. «Догоню — убью», — думала тогда…

Несемся по школьному коридору. Огибаем по мере возможности попадающихся на пути пионеров и школьников. Правда, одного-двух все-таки приходится уронить.

— Леша!.. — Марина за спину Панова прячется.

Тот, как всегда, в стороне, один. Учебник химии захлопнул, встал у меня на пути.

— Тебе чего? — спрашивает.

Стою перед ним, молчу. Тут же рядом возникает пятиэтажный и Халиков.

— Чё такое? — интересуется пятиэтажный и кивает на Панова. — Этот, что ли, заводится? Ты чего, Панов?

Гляжу, Леша правую руку из кармана вынимает. Маша-Марина из-за спины его выглядывает, перепуганная, через всю рожу синяя полоса.

— Не надо, Леш… Тебе нельзя… А они нарочно…

— Стоп! Спокойно, мальчики! — останавливаю порыв моих «телохранителей». — Это мое дело. Сама разберусь… Отдыхай, Шурик.

Жду, пока пятиэтажный и Халиков отчалят, потом еще раз смотрю на Панова, поворачиваюсь и иду по коридору назад, к туалету.

Урок химии. Лабораторная. На столе у каждого пробирки, спиртовки, растворы…

— Работаем, время пошло. — Химичка смотрит на ручные часы, садится за кафедру и углубляется в чтение какого-то детектива.

Беру со стола склянку, встаю, иду по классу. Останавливаюсь возле стола, за которым Маша-Марина сидит.

— Мариша, — отвлекаю ее, потом, наклонившись, говорю шепотом в самое ухо: — Хочешь, я тебе то, что в баночке, на морду вылью, и ты хуже меня сделаешься? Скажу — случайно. Попробуй, докажи…

Выпрямляюсь. Вижу по ее глазам: понимает, что не шучу.

— Ну хорошо, — продолжаю негромко, вполголоса, но так, чтобы слышали те, кто за соседними столами. — Я — ноль без палочки. А ты? На папу своего надеешься? Так, не дай бог, с папой не сегодня-завтра случится что-нибудь? Кто ты такая сама по себе?

Кукла безмозглая. Рожей своей гордишься? — И как бы между прочим, я на этих словах склянку открываю. — Так ведь это тоже не навсегда…

Ох, как она перепугалась! Вся прямо вжалась в стул, будто ее туда вдавили.

— Что ты, Танечка, — заговорила быстро, быстро, — я ведь ничего… Я так… Я пошутила… Извини меня, пожалуйста, я больше никогда… Я ведь из зависти, Таня, только из зависти… Прости меня… Не надо… Я больше…

— Серебрякова, почему ты не на своем месте? Я ведь все вижу. — Это химичка. — Что у вас там за собрание?

— Извините, Инга Максимовна, — говорю. — Марина меня обидела сегодня утром, а теперь решила извиниться.

— Да? — слегка обалдевает химичка. — Очень хорошо… Только можно было бы это сделать и во время перемены.

Пожимаю плечами, улыбаюсь, закрываю склянку и, не глядя на Шитико-ву, иду на свое место.

— Работаем! — наставляет химичка и снова погружается в мир шпионских страстей…

Елена закрывает дверь на ключ, подходит к столу, достает из ящика мой «плэйер» с наушниками, идет ко мне. В классе — никого. Остались один на один после уроков.

— Возьми. — Елена кладет «плэйер» передо мной. — И прошу тебя, больше не приноси его в школу.

— Могу идти? — запихиваю магнитофон в сумку.

— Нет. — Елена усаживается рядом. — Хочу поговорить с тобой, не возражаешь?

Бросаю сумку под ноги, беру пальцы в замок, устраиваю руки на столе.

— Видишь ли, Таня, — начинает проповедь, — я давно за тобой наблюдаю.

Мне кажется, ты себя неверно ведешь… Каждый раз ты почему-то противопоставляешь себя всему классу.

Честно говоря, я не очень люблю спорт, но тем не менее… Он, по-моему, учит другому? Не так?

Молчу. Меня этот «разговор по душам» только раздражает.

— Конечно, я отдаю должное твоим спортивным успехам, — продолжает, — однако разве это основание, чтобы… Ну, хотя бы вчерашний случай после концерта. Неужели ты не понимаешь, что по отношению к твоим же друзьям…

— Кто ты такая? — спрашиваю громко, до боли сжимаю пальцы. — Кто ты такая, чтобы меня учить?

Елена вздрогнула, выпрямилась, лицо стало строгим, холодным:

— Во-первых, почему «ты»? — повышает голос.

— А почему вы мне тыкаете?

— Видишь ли, — прищуривается, складывает руки на груди, — я тебя немножечко старше. А во-вторых, учить тебя — моя прямая обязанность.

— Учите, — соглашаюсь, киваю на доску. — «А плюс бэ сидели на трубе»…

— Но мне бы еще хотелось, чтобы вы людьми при этом стали.

— А я, по-вашему, еще не человек? А кто — человек? Шитикова? Шлепа-ков? Халиков? А может, Шура-пятиэтажный? — Встаю из-за стола. — Да уж если на то пошло… Я в свои четырнадцать такое уже сделала, такое от жизни получила, чего вы, Елена Михайловна, за все свои будущие годы не увидите! Просидите до пенсии в своей средней школе. Для средненьких… Думаете, не понимаю, почему беситесь? Мешаю вам. Да! Потому что я не «средненькая», не из стада! А вам стадом управлять, конечно, легче! Все в одной форме, все одинаковые, все равны…

Тут я заткнулась. Потому что Елена с места встала и будто ударить собралась. Однако нет. Говорит довольно спокойным голосом, только смотрит как-то странно, вроде как впервые меня видит:

— Вот что, Серебрякова… Я вижу, говорить с тобой бесполезно. Не поймешь. Поверь, мне искренне жаль тебя, по-человечески, но, видимо, я ничем не смогу тебе помочь. Печально, я хотела…

— К директору потащите? — перебиваю. — Или мать в школу пригласить?

— Нет. Боюсь, ты сама очень скоро пожалеешь обо всем. До свидания. — Поворачивается и идет из класса.

— Как бы вам себя жалеть не пришлось.

— Ты мне грозишь? — останавливается.

— Вы же людей из них хотите, — киваю на пустые столы. — А в стаде, Елена Михайловна, людей не бывает.

Смотрит на меня тем же странным долгим взглядом, а потом открывает дверь и выходит в коридор.

Настроение после беседы с Еленой, надо сказать, подпортилось. Решила вечером с матерью в кино сходить, чтобы развеяться. Шагаем не спеша к кинотеатру. Мать держит меня под руку.

— …И вообще не понимаю, чего она от меня хочет, — жалуюсь на Елену. — Я живу, никого не трогаю, а она в душу лезет, придирается по мелочам.

— Так ты из-за этого такая кислая? — мать спрашивает беспечно.

— А-а! — рычу. — Достала!

— Девочка бедная! — дурачится. — Замучила ее училка нехорошая.

— Перестань! Смешно ей!

— Мама завтра сходит к директору, скажет, чтобы доченьку не мучили.

— Ну, хватит, мама! — освобождаюсь от руки, которой она за меня держится.

— Ты что, Танюш? Ну, не сердись. Правда, хочешь, схожу к директору? Или позвоню?

Ничего не отвечаю. Разрешаю матери снова взять меня под руку. Идем, молчим. Мать с удовольствием, глубоко вдыхает морозный воздух.

— А хорошо, Танька, нам вдвоем, да? — улыбается. — Захотели вот — в кино пошли. Захотим, в театр пойдем. Или в музей… Танька, пойдем в музей!

Я в музее черт-те сколько не была!

Я киваю в ответ: пойдем-пойдем.

— Да не кисни ты! — тормошит меня. — Бука какая! Улыбнись!

— Да ну.

— Дя-ню, — передразнивает. — Улыбнися!..

И я улыбаюсь, не выдержав. И мать улыбается. А потом мы даже смеемся, друг на друга глядя.

Подходим к кинотеатру. И тут я вижу Панова и Шитикову. Идут навстречу, держат друг друга за руку, болтают. Улыбку у меня с лица как ветром сдуло. А они уже близко, метрах в двадцати…

Марина, меня заметив, останавливается. Глаза — будто не меня видит, а чудище страшное. Постояла секунду, а потом вдруг' как сиганет в какую-то подворотню. Панов не понимает, в чем дело.

— Здравствуйте, — говорит, когда мы проходим мимо.

— Привет, — смотрю вперед, будто меня это не касается.

Мать с ним тоже поздоровалась.

— Это кто? — спрашивает.

— Учимся вместе.

Оглядываюсь, вижу, как Панов в подворотню идет Машу-Марину искать. Двигаем дальше. Вдруг я останавливаюсь:

— Знаешь, мам… Я, пожалуй, не пойду в кино.

— Почему? — удивляется.

— Так, расхотелось.

— Да что же это?..

— Ладно, — смотрю в сторону. — В общем, я пошла.

— А билеты?

— Билеты, билеты! — срываюсь. — Позвони своему Сергей Иванычу! Чем в ванной под шум воды реветь… Сохнешь по нему, так нечего! Не девочка.

И я иду, почти бегу куда глаза глядят. А мать остается с билетами в руках возле кинотеатра.

Тишина. Мел по доске — тук-тук-тук… Моя рука пишет цифры, буквы, складывает, вычитает, извлекает корень и наконец выводит ответ: икс равен… Подчеркиваю его два раза, кладу мел в желобок под доской. Отряхиваю руки, смотрю в пространство.

Елена — у окна. Мельком взглянув на ответ, идет к учительскому столу.

— Можешь стирать, — говорит на ходу. — Пятерка. — И закрывает журнал: — Урок окончен.

В классе поднимается легкий шум — запихиваются в портфели и сумки учебники, тетради, ручки.

— Поскольку завтра мы с вами не увидимся, — перекрывая этот шум, повышает голос Елена, — математики у вас нет, небольшая информация… По традиции приглашаю всех на свой день рождения.

— У-у! О-о! А-а! — раздаются возгласы. Доволен народ.

— Назначаю сбор на шесть часов. Лучше, если без опозданий. Чай и традиционный пирог гарантируются.

— Не опоздаем, это же не в школу, — замечает кто-то.

— И меня приглашаете? — По-прежнему стою у свежевытертой доски.

— Ты для меня не исключение, — делает вид, будто ничего между нами не произошло. — До свидания, — громко говорит напоследок всем Елена и быстро выходит за порог.

— Мальчики-девочки! — тут же останавливаю общий порыв поскорее выбраться из класса. — У меня дополнительная информация! Тихо! — кричу. — Дайте сказать!

Все друг друга успокаивать начали. Пятиэтажный даже съездил кому-то по загривку, чтобы тот заглох. В общем, совсем меня народ зауважал.

— Неувязочка, братцы, — говорю. — У меня завтра тоже день рождения. И я вас тоже всех приглашаю.

Тут уж в классе совсем тихо стало.

— А как же Елена? — спрашивает кто-то.

— Я же не виновата, — говорю, — что в один день с ней родилась.

Народ призадумался. Друг на друга поглядывают.

— Нет, — продолжаю после паузы, — в конце концов, я не настаиваю. Кто хочет — к Елене. Кто хочет — ко мне.

Тишина в ответ.

— Мы по традиции в этот день у Елены… — неуверенно начинает Шептунова.

— Значит, ты, Шептунова, к Елене? — уточняю. — Иди! А вот ты, Маш, наверное, ко мне?

— Я? Конечно, — оторопев, соглашается Маша-Марина.

— А ты, Шлепаков? Ты давно хотел?

— В общем, да… — мнется.

— Да нет, — Шептунова тут же, — я просто… Традиция…

Вдруг Панов демонстративно поднимается с места, шагает по классу, проходит мимо меня и за дверь.

— Ладно, — заявляю, — я свой день рождения ради традиций отменять не собираюсь. Жду всех в шестнадцать тридцать. У меня всё.

Народ загалдел, к выходу потянулся. Шура-пятиэтажный ко мне пробивается, сумку мою тащит.

— Держи, — протягивает.

— Спасибо. — Идем с ним из класса. — Ты-то ко мне?

— Конечно! У Елены чай, разговоры заумные — тоска.

— Тогда у меня к тебе просьба…

И мы выходим в коридор…

И вот уже на усилителе бегают красные индикаторы мощности звука. Работает мой «Акай» на всю катушку. Обеденный стол сдвинут в угол. На столе бутерброды, закуски, напитки. Такой «аляфуршетик». Попробуйте-ка двадцать с лишним человек в нашей малогабаритной живопырке за столом разместить! Тесно! Но каждый тем не менее смог себе место отыскать — кто журналы изучает, где девицы модные и шмотки нафотографированы, кто медали и кубки разглядывает, кто топчется посреди комнаты, танцует. Шлепаков устроился в углу с большим альбомом Босха, Шептунова мои цацки заграничные с девками обсуждает. Маша-Марина с Нечаевым на диванчике сидит, болтает о чем-то, сок со льдом через трубочку потягивая. Словом, все, как в лучших домах, не считая жилплощади.

Заглядываю в кухню. И там люди: Федюня, Тюхин, пятиэтажный. Шура во всю бутерброды наворачивает.

— Шурик, — зову его, — ты мне нужен на два слова.

— Сейчас, — рот набит до отказа, запивает бутерброд, ставит стакан на холодильник, ко мне направляется.

В это время, с телефоном в руках, в прихожей возникает Александрова Ленка. Есть у нас в классе такая — сплошное ничто.

— Тань, тебя к телефону.

— Спасибо, — забираю у нее аппарат. — Скажи там, чтобы музыку привернули.

Делаю знак пятиэтажному повременить, говорю в трубку:

— Да?..

— Танечка, это я, — слышу голос матери.

Иду с телефоном в ванную, прикрываю за собой дверь.

— Да, мама, я слушаю.

— Ну, как вы там, уже собрались? — спрашивает.

— Угу.

— Все у вас в порядке?

— Да. '

— Ну, ладно… Значит, я уже освободилась, звони, если что, тете Любе.

— Хорошо.

— Вы там не очень шумите и часам к одиннадцати закругляйтесь, слышишь?

— Да, мама.

— Ладно… — довольна, что я ей не возражаю, слушаюсь. — Кстати, все забываю спросить, а по какому поводу гуляете?

— День рождения, — смотрю на себя в зеркало.

— Чей? — удивляется.

— Нашего класса.

— Ишь ты, — смеется, — придумают же! Ну все, целую…

— Пока.

Отношу телефон на кухню, возвращаюсь в прихожую, где у зеркала меня ждет пятиэтажный.

— Закрой, — киваю на дверь комнаты.

Шура моментально повинуется.

— Кого нет? — спрашиваю.

— Все здесь, — докладывает, — кроме Панова.

— Ас ним ты говорил?

Молчит. Тут Витька Крыленко из комнаты в прихожую попробовал выйти. Пятиэтажный его обратно задвинул.

— Мне надо, — говорит Крыленко в щель.

— Потерпишь. — Пятиэтажный закрывает дверь наглухо, держит ее рукой, говорит мне: — Да бесполезно с Пановым говорить, он не из пугливых.

— От коллектива отстает, — качаю я головой. — Нехорошо.

— Да он давно напрашивается, — поддерживает меня пятиэтажный.

— У тебя счеты с ним? — интересуюсь.

— Так… В друзьях когда-то ходили, до пятого класса, а потом… Долго рассказывать.

Смотрю на свои электронные. Время- семнадцать пятнадцать.

— Одевайся, — говорю, — есть возможность отличиться.

— Халяву берем? — просекает с полуслова.

— Возьми для кучности.

— А эти? — кивает на комнату.

— Пусть веселятся. Мы ведь ненадолго.

— Можно, что ль? — вылезает снова из-за двери Крыленко.

— Да иди. иди, — говорю ему.

Крыленко топает в туалет, а в комнате лупит музыка, дым стоит коромыслом-гуляет народ.

Стоим в парадном Елены. Я, Халиков, пятиэтажный. Ждем. Стенки возле лифта размалеваны надписями: «Зенит — чемпион» и так далее. Бывают же ублюдки, которые стены портят!

Смотрю на часы — семнадцать сорок пять.

Открывается входная дверь. Насторожились. Однако тревога ложная — какая-то женщина пожилая вошла, увидела нас, остановилась в нерешительности. Потом быстро-быстро, опустив глаза, мимо прошмыгнула и по лестнице наверх — топ-топ-топ. Проводили ее взглядами. Слышим, как поднялась на второй этаж, погремела ключами. Дверь хлопнула, и снова тихо.

Пятиэтажный прокашлялся, на пол сплюнул. Халиков носом шмыгнул.

Опять заскрипела пружина на входе. Панов! Аккуратно придержал дверь ногой, нас пока не видит. В руках цветы, в бумагу завернутые. Надо же, к концу декабря — цветы!

Откалываемся от стены, выстраиваемся в шеренгу.

От входных дверей до лифта — лестничный парад, ступенек семь-восемь. Мы наверху, Панов — внизу. Увидел нас, притормозил.

— Привет, — делаю шаг вперед.

Панов молчит, смотрит на меня, не мигая.

— Приглашаю, — говорю, — Панов, тебя персонально.

— Не пойду, — отвечает без эмоций.

Оглядываюсь на пятиэтажного, тот ухмыляется:

— Куда ты денешься, — говорит.

— Леш, — обращаюсь я к Панову, — я понимаю, Елена тебя от колонии отмазала и все такое… Так неужто теперь всю жизнь у нее в «шестерках» бегать?

Панов осторожно цветы на пол положил в сторонку, выпрямился и к нам идет. Ступенька, вторая, третья…

— Не мешай, — просит Шура и пробует меня в сторону отодвинуть.

А Панов уже близко.

— Стоп, мальчики, — спускаюсь на ступеньку вниз, к моим «телохранителям» лицом поворачиваюсь: — Шурик, подождите меня с Федюней на улице. Мне с Пановым поговорить надо.

— Не о чем нам с тобой говорить, — заявляет Панов.

— Спокойно, Шурик, — останавливаю пятиэтажного и Панову через плечо: — Помолчи, Леш.

— Я к тебе все равно не пойду, — снова делает заявление Панов.

— Туда, — Шура показывает наверх, — ты тоже не пойдешь.

— Посмотрим. — Панов хочет прорваться, но пятиэтажный толкает его ногой в живот. И Леша, удерживаясь за перила, считает ногами ступени в обратном направлении.

— Ну-ка, быстро на улицу! — зверею. — Оба! Чтоб духу вашего!..

— Как скажешь, — мрачно вздыхает Шура. — Пошли.

Они с Халиковым спускаются вниз, проходят мимо Панова, как мимо пустого места, и выметаются на улицу.

Панов стоит какое-то время на месте, смотрит в пол, потом нагибается, подбирает цветы и идет ко мне.

— Отойди, — говорит.

Уступаю ему дорогу. Он проходит к лифту, нажимает на кнопку вызова. Лифт спускается, останавливается. Панов открывает дверь шахты.

— Постой, — прошу я его.

— Ну?

— Я… Я, может быть, люблю тебя, Панов, — говорю. — Потому и приглашаю.

Он смотрит на меня… И начинает смеяться.

— Не веришь? — гляжу исподлобья.

Панов ничего не говорит, смеется, заходит в лифт и уезжает. Его смех поднимается наверх вместе с ним.

У меня изнутри вырывается какой-то рык. Я что есть силы луплю по клетке шахты ногой и бросаюсь вниз. Вылетаю на улицу. Пятиэтажный и Халиков спешат навстречу.

— Ну что? Ушел? — спрашивает Шурик.

— Хрен с ним, — иду быстро, не останавливаясь. — Все равно никуда ему… — задыхаюсь.

Идем быстрым шагом, почти бежим.

Прошло два дня. Как сейчас помню, пятница была.

— Серебрякова! — слышу окрик Елены. — Магнитофон — мне на стол!

Поднимаюсь с места, «плэйер» висит на груди, наушники сброшены на шею.

— Я ж его не слушаю, — возражаю.

— Я тебя просила не приносить его в школу.

Пожимаю плечами, снимаю «плэйер», несу его Елене.

— А почему, Елена Михайловна? — вступается за меня Шептунова. — Она ведь его на перемене только…

— Несправедливо, — подхватывает кто-то.

— Тишина в классе! — срывается Елена и мне: — Пусть за магнитофоном мать зайдет.

Возвращаюсь на место.

— Ну, вообще! — возмущается Шептунова. — Скоро рта не дадут открыть.

— Шептунова, — говорит Елена, — может, тебе прогуляться захотелось?

— Мне?.. Нет.

— Тогда иди к доске, здесь и откроешь рот.

— Ну, порядочки… Совсем уже… — возмущается народ.

— Тишина! — стучит Елена ладонью по столу.

Перемена. В этот день у нас две пары — алгебра и геометрия. Сейчас — перерыв.

Подхожу к классу оглядываюсь по сторонам. Вроде бы никто на меня не смотрит. Быстро открываю дверь…

…А в это время Елена Михайловна находилась в кабинете директора. Директор школы Георгий Матвеевич, грузный, лысоватый мужчина лет пятидесяти пяти, сидел за своим столом. Возле окон меряла шагами комнату Валентина Николаевна.

— Елена Михайловна, — говорил директор, поправляя на носу очки в роговой оправе, — вчера мне звонила мать Татьяны Серебряковой…

— Я уже предупреждала Елену Михайловну, — поддержала директора завуч.

— Да-да, — перебил ее Георгий Матвеевич. — И вот Валентина Николаевна жаловалась на вас. Нам кажется, вы не совсем верно ведете себя… м-м… по отношению к этой девочке.

— Георгий Матвеевич, — сказала Елена Михайловна, — пока я ее классный руководитель, я буду вести себя так, как считаю нужным…

…В классе — никого. Лежат на столах учебники, тетради… Подхожу к учительскому столу. Ключ торчит в ящике. Медлю секунду-другую, быстро выдвигаю ящик, вытаскиваю свой «плэйер». На журнале — ручка Елены. Кладу ее в ящик, задвигаю. И в этот момент за моей спиной открывается и закрывается дверь…

… — Да поймите же, — страстно говорила Валентина Николаевна, — девочка трудная, с огромной психологической травмой, растет без отца… Помягче надо с девочкой!..

— Я вот смотрю, — директор держал перед собой листок бумаги, — учится она хорошо, можно сказать, отлично учится. Дисциплину особенно не нарушает. Извините, я вас не понимаю, Елена Михайловна.

…Одной рукой держу Халикова у стены. Другой прижимаю к себе магнитофон.

— Ох, если заложишь, Халява, я с тобой такое сотворю.

— Чё ты, чё ты! Могила!.. — лепечет. — Я ничего не видел.

— Иди, — отпускаю его, — встань на стреме с той стороны.

Халиков поправляет скомканный пиджачишко и выкатывается за дверь…

… — Конечно, — соглашалась с контраргументами Валентина Николаевна, — она, действительно, не такая, как все. Она — личность. Так это, по-моему, прекрасно, это приветствовать надо. А ее фокусы?.. Что ж, детское самолюбие. Она же, несмотря ни на что, еще ребенок! Надо ж ей утвердиться среди одноклассников.

— Боюсь, вы ее недооцениваете. — Лицо Елены Михайловны раскраснелось, волосы еще больше растрепались.

— Ну вот что, — сказал Георгий Матвеевич, тяжело приподнимаясь из-за стола. — Валентина Николаевна, в конце концов, права в одном. Как говорил Герцен, любовь, Елена Михайловна, все-таки более догадлива, чем… м-м… нелюбовь. Так что подумайте, пожалуйста. Серебрякова уже немало сделала для спорта… И для страны, если хотите. А теперь ее доверили нам. И давайте подойдем к этому со всей душой… м-м… и ответственностью…

…Выхожу из класса, прикрываю за собой дверь. Халява на стреме стоит, по сторонам смотрит.

— Ну, чего? — спрашивает.

— Ничего, — отвечаю. — Свободен.

И мы расходимся в разные стороны, будто нас здесь и не было.

Елена стоит у стола, ищет глазами ручку. Приподнимает журнал, проверяет руками бумаги. Наконец открывает ящик… Достав оттуда ручку, собирается было сделать в журнале какую-то запись, но тут, что-то вспомнив, снова лезет в стол.

— Серебрякова! Где магнитофон?

— Вам лучше знать, — встаю. Елена еще раз, на всякий случай, заглядывает в ящик.

— Думаю, будет лучше, если ты сама его вернешь.

— У меня его нет, — изображаю на лице высшую степень удивления.

— В самом деле?

Беру сумку, открываю и демонстративно вытряхиваю все содержимое прямо на пол. Учебники, тетради… Бросаю туда же сумку, развожу руки в стороны:

— Обыщите.

В классе такая тишина, что аж в ушах звенит.

— Кто взял магнитофон? — спрашивает Елена и обводит глазами класс.

Молчание.

— А между прочим, — как всегда задумчиво, говорит Шлепаков, — у меня вчера книжку библиотечную кто-то… — он причмокивает губами.

— Ага, — подхватывает Александрова, — а у меня ручка пропала с золотым пером. Я сначала думала — потерялась, но я ее обычно в пенал кладу.

— И у меня два блока жвачки из портфеля — тю-тю! — заявляет Тюхин.

Смотрю, сначала один, другой, потом еще и еще, и, наконец, все поворачивают головы в сторону Панова.

Панов отворачивается, смотрит строго перед собой, никого не замечая.

Тут встает Шура-пятиэтажный и направляется прямо к нему.

— Вернись на место! — одергивает его Елена.

— А чего? — Шурик кивает на меня. — Вон ее уже обыскали. — И Панову: — Покажь папочку!

Леша в ответ подымает папку с пола, запихивает ее в стол.

— Обойдешься.

— Ну-ка, держи его, — приказывает Шурик Нечаеву и еще одному приятелю, который за соседним столом.

Начинается свалка. Панова за руки держат. Пятиэтажный папку из стола достает.

— Не сметь! — кричит Елена и спешит Панову на выручку.

— Вот он! — Шурик подымает высоко над головой мой «плэйер».

Тут, конечно, общее «ах!» Елена останавливается. Панова отпускают. И Леша через всех на меня смотрит. Ой, как смотрит!.. Чувствую еще чей-то взгляд. Халява. Глаза у него прямо треугольные от удивления.

Панов срывается с места и бежит из класса.

Шитикова было дернулась за ним, на меня оглянулась… Смотрю на нее в упор. Она глаза опустила, вернулась к своему стулу.

— Пожалуйста. — Шурик передает магнитофон Елене.

А я Халикову незаметно кулак показываю. Халява кулак видит, втягивает голову в плечи, садится.

— Сколько волка ни корми, он все равно в лес… — мрачно замечает кто-то.

— Я не верю, — твердо говорит Елена, глядя на магнитофон.

— Коне-ечно, — тянет Шептунова, — любимый ученик. Традиций не нарушает.

— Шептунова! — срывается Елена. — Немедленно выйди за дверь.

— Почему это? — возмущается шепелявая Лидочка.

— И что же, так и будем с ворюгой в одном классе?! — Нечаев кричит.

— Правда глаза ест!

— К директору! Или в милицию!

— Правильно!.. Хватит с ним нянчиться!

— Ти-ши-на! — останавливает их Елена. — Шептунова, я просила тебя покинуть класс.

Лида, шмыгнув, встает, топает к выходу и стучит на прощанье дверью. Тут я, собрав разбросанные на полу учебники, перекидываю сумку через плечо, иду вслед за ней.

— На место! — приказывает Елена.

— К директору надо, — говорю всем, не обращая внимания на Елену. — И собрание. Чтобы рот не затыкали.

— К директору! — подхватывает пятиэтажный.

— К директору! — шумит Нечаев.

— К директору! К директору!..

Идем быстро по школьному коридору. Впереди я, чуть сзади пятиэтажный, Шептунова, Нечаев… Двадцать с лишним пар ног гулко шлепают по школе. За дверями кабинетов идут занятия. Сворачиваем направо, выходим на лестницу. Тах-тах-тах-тах! — дробно застучали по ступеням вниз…

…А в это время Елена Михайловна сидела в опустевшем классе, уткнув лицо в ладони.

Она устало провела пальцами ото лба до подбородка, подняла голову и тут заметила оставшегося за последним столом Халикова. Он сидел в классе один, не смел двинуться с места.

— Ну, а ты что же? — бесстрастно спросила Елена Михайловна.

— Я… Это… — Халиков встал, прижимая к себе папку. — Голова… Заболел я. Мне домой надо.

Елена Михайловна слабо кивнула и снова опустила лицо на ладони…

…Спускаемся с лестницы. Впереди длинный коридор. В конце коридора- кабинет директора'. Идем. Теперь кажется, что все шагают в ногу. Так и хочется вслух: раз-два! Раз-два! Раз-два!..

…Леша Панов стоял в подворотне, напротив школы, прислонившись спиной к стене. Куртка на нем была расстегнута, шарф торопливо закручен вокруг шеи, вязаную шапочку Панов мял в руках. Отделившись от стены, вдруг решительно натянул шапочку на голову и направился через дорогу к школьному крыльцу. Остановился, пройдя метров пятнадцать, постоял, повернулся, пошел назад. Походя он зачерпнул с газона горсть снега. Вернулся на прежнее место, слепил снежок, жадно откусил от него чуть ли не половину, пожевал, выплюнул. Посмотрел на здание школы и изо всей силы влепил снежок в противоположную стену…

…Стоим в кабинете Георгия Матвеевича. Кабинет небольшой, так что мы еле-еле смогли все сюда втиснуться.

— Пригласите Елену Михайловну ко мне, — говорит директор, — а сами поднимайтесь наверх и ждите нас в классе.

— Так, может, милицию вызвать? — спрашивает кто-то за моей спиной.

— Обойдемся без милиции, — отвечает Георгий Матвеевич. — Пока не поймем, так сказать… м-м… что к чему…

…Панов сидел у стены на корточках, сунув руки в карманы куртки, подняв лицо к каменному своду арки. Думал. Потом он встал, собрался было повернуться и уйти, но вдруг увидел выскочившего на крыльцо Халикова. Тот быстренько сбежал по ступенькам вниз и часто-часто, оглядываясь на школьные окна, затрусил через трамвайную линию.

Панов выглянул из подворотни, проследил за направлением движения Халикова и, повернувшись, бросился дворами, наперерез…

Халиков шел быстрым шагом, глядя под ноги, мимо кирпичной пятиэтажки, в которой жил. Он миновал одну-две парадные двери и свернул в небольшой проход, ведущий к третьей, своей. Поднял глаза и остановился как вкопанный. У входа его поджидал Панов. Их взгляды встретились.

Федюня вышел из оцепенения через три-четыре секунды. Попятился сначала, а потом, развернувшись, бросился бежать. Панов быстро догнал его, подсек ногу. Халиков грохнулся на заснеженный асфальт.

— Вставай, — сказал Панов.

Халиков зашевелился, повернулся на спину, сел.

— Вставай! — Леша схватил его за шиворот, поднял, поставил на ноги.

Халиков шмыгнул носом, потянулся было за валявшейся на асфальте папкой. Панов одной рукой встряхнул его, другой подобрал папку и так же, за шиворот, потащил Федюню к скамейке. Рывком усадил Халикова, сел рядом.

— Ну?.. Рассказывай.

— Чё? Чё? — засуетился Федюня. — Я ничего не знаю. — И он попытался встать.

— Все ты знаешь. — Панов силой удержал его рядом. — Рассказывай!

— Не, — мотнул головой Халява, — не знаю.

Панов встал, прошелся вперед-назад перед скамейкой, повернулся к Халикову и, взяв того за грудки, поднял, как куль.

— Я убью тебя, — сказал он убежденно. — Я убью тебя, Халява. Понимаешь?.. Не ради себя. Ради Елены.

— Пусти, пусти… — захрипел Хали-ков.

Панов с силой толкнул его на скамейку:

— Говори.

— Я не знал, что она тебе магнитофон подбросит, — заскулил Халява, потирая сдавленное горло. — Я думал, она его для себя…

Панов с облегчением выдохнул воздух, опустился на скамейку, рядом с Федюней.

— Ну вот и хорошо, — сказал устало. — Вот и хорошо…

Стоим скопом возле кабинета математики. Занятия во всей школе продолжаются, но у нас следующий урок, историю, отменили в связи с событиями.

Ждем.

— Замнут это дело, — говорит Шептунова с сомнением, — начальству лишний скандал ни к чему.

— А мы-то на что? — возражает Нечаев.

— Куда они денутся? — грозит пятиэтажный. — Как скажем, так и будет.

Настроение в народе воинственное. Ходят кругами на одном месте, друг друга подбадривают, переглядываются, готовятся к бою.

— Шурик, — спрашиваю, — а куда Халява делся?

— Не знаю, — пожимает плечами, — здесь где-то был…

Вдруг слышим шаги. По коридору к нам идут Георгий Матвеевич, Валентина Николаевна, Елена. Лица у всех троих, будто касторки накушались. Серьезные, сосредоточенные.

Подходят. Елена дверь отпирает.

— Заходите, — говорит директор.

И мы потянулись в класс.

А в это время Панов и Халиков спешили к школе.

— Лёш, — вдруг остановился Федюня, когда они уже перешли трамвайную линию, — я туда не пойду.

— Пойдешь, — сказал ему Панов.

— Не, — возразил Халиков. — Скажи, будто ты сам догадался. Она ведь меня…

— Халява, — Панов положил руки Халикову на плечи, — я тебя очень прошу, пойдем!.. Мне одному не поверят, ты же знаешь. Ну, стань ты человеком, хоть на полчаса!

Халиков, опустив глаза вниз, отрицательно замотал головой.

— Что, мне тебя на руках нести, что ли?

Халиков шмыгнул носом, посмотрел куда-то в сторону.

— Ну? — потрепал его по загривку Панов. — Пойдем?.. — Повернулся и за шагал к крыльцу.

Халиков постоял, постоял на месте и поплелся-таки вслед за ним, как на гильотину…

И вот Халиков и Панов стоят у доски, перед классом. Федюня глядит себе под ноги, ощущая себя человеком конченым. Панов смотрит на него, сунув руки в карманы брюк.

За учительским столом Елена, Георгий Матвеевич, Валентина Николаевна.

— Да ведь он его запугал! — вскакиваю с места. — Ведь Халяву запугать…

Тут я затыкаюсь, потому что вижу глаза моих одноклассников. Слов таких еще не придумали, чтобы рассказать, что в этих глазах! Беру свою сумочку и медленно-медленно иду по проходу к дверям. Тридцать пар глаз ведут меня, как под прицелом. Вдруг крик с заднего стола, словно молния. И кричит-то, кажется, Шура-пятиэтажный:

— Держи ее, гадину, а то уйдет!

Все тут же с мест повскакали. Руки ко мне потянулись. Я рванула, как на стометровке.

— Наза-ад! — кричит что есть мочи Елена. — По местам!

И тут я успеваю из класса выскочить…

А в классе все вернулись за свои столы, и Елена, преодолевая удушье, выдавила из себя:

— Откуда в вас это?.. В том, что произошло… Что Серебрякова… Она сама, может быть, меньше всего виновата… И я, конечно, была последней идиоткой, когда понадеялась… Извините… — И Елена выбежала в коридор.

Нашла она меня в спортзале. Я на маты, под брусья забилась и там ревела, как дура. Елена, видимо, долго искала меня по всей школе. Заглянула и в спортзал. Темнота… Она уже было дверь прикрыла, но я всхлипнула громко. Елена нащупала рукой выключатель и в дальнем углу зала зажегся свет.

— Татьяна! — стоит на пороге, зовет меня. — Ты здесь?

Стараюсь не шуметь, задерживаю дыхание.

Елена проходит в зал, ее шаги гулко отдаются во всех углах.

— Где ты, девочка? — спрашивает в пустоту, оглядывается.

И тут я не выдержала. Я уткнулась в мат и так заревела!

— Танечка, — тут же спешит ко мне Елена. — Ну что ты, что ты?! Разве можно так?

— Оставьте меня, — кричу я в истерике. — Уходите! Я вас никого видеть не могу! Не хочу!.. Ничего не хочу!.. Я жить не хочу, слышите?! Оставьте!..

— Что ты такое говоришь, девочка? — Елена прикасается к моему плечу. — Так нельзя… Танечка, милая… Зачем же так? Успокойся, прошу тебя… Не надо, девочка…

Я приподнимаюсь с матов и с удивлением смотрю на Елену.

Ну и лицо, наверное, у меня тогда было! Глаз нет — одни щеки, нос распух, красный, как помидор. Волосы растрепались, пряди мокрые прилипли к щекам.

— Ну что ты, что ты? — говорит она и осторожно тянет руку к моей голове, проводит ладонью по волосам.

У меня снова слезы на глаза. Лицо кривится в гримасе, и я вдруг утыкаюсь в живот Елене, как если бы это была моя мать.

Елена одной рукой прижимает меня к себе, другой гладит по волосам, укачивает, как грудную:

— Ш-ш… Тише, тише, тише!.. Ш-ш!..

— Я… Я…. Я… — задыхаюсь. — Я не хотела… Я ведь не со зла все это… Я от страха…. Елена Михайловна… — перестаю реветь, поднимаю глаза на Елену. — Я всегда боялась. И сейчас боюсь… И вас тоже… И Шлепакова боялась, и пятиэтажного, и Панова, и Марину, и даже Халикова. Честное слово. Даже больше, чем они меня…

— Ну-ну, ну-ну… — приговаривает Елена, устраивает опять мою голову у себя на коленях и укачивает меня, укачивает…

— Мне ведь только пять лет было, — всхлипываю постоянно, — бабушка меня в школу олимпийского резерва за руку привела. И с тех пор ничего в моей жизни, кроме гимнастики… Сборы, тренировки, соревнования… А когда бабушка умерла, я и вовсе в интернат, что при школе, отпросилась. А там своя жизнь… Мне Вадим, наш тренер, говорил: «Ты должна быть первой! Во что бы то ни стало». Я старалась. Вадим всегда рядом, за меня подумает, за меня решит… А здесь как? Все смотрят на тебя, как на калеку… А я думаю, я им все равно докажу! И ведь им нравилось, им ведь нравилось!..

— Да, Танечка, да… — согласно кивает Елена. — Это я во всем виновата.

— Вы — нет, вы — нет, — трясу головой и снова реву, уткнувшись в грудь Елене.

Она укачивает меня, убаюкивает…

…Час прошел, наверное. Может, больше часа… По-прежнему сидим на матах, под брусьями. Я ноги поджала, руками обхватив, подбородок на коленях устроила.

Елена сидит ко мне в пол-оборота, ноги на пол спущены, руками голову подпирает.

— Это сложно, Таня, — говорит. — Может быть, в сто раз сложнее, чем по бревну без ошибок пройти. Ты думаешь, я сама все знаю? — вздыхает. — Иногда сидишь дома, думаешь о вас… И даже не представляешь, — как с вами быть, что делать дальше… А муж ругается: отвлекись, расслабься…

— А почему своих детей не заводите? — спрашиваю. Я уже не плачу. Лицо, правда, все еще красное и распухшее от слез.

Елена оглядывается на меня, как-то поспешно опускает глаза в пол.

— Надо завести, — советую.

— Вообще-то, конечно, надо бы…

— А чего?

— Так… — говорит Елена. — Ничего… Не получается пока.

— Почему?

— Так…

Не совсем понимаю, о чем она. Смотрю на ладони, отдираю тонкую пленку кожи.

— Ты что делаешь? — спрашивает Елена.

— Кожа старая, — отзываюсь. — Мозоли от брусьев знаете какие? Теперь проходят…

Оставляю руки в покое, перевожу взгляд на окна спортзала.

Темно. На деревьях снег лежит, луной посеребренный.

В зале — полумрак. Сидим с Еленой вдвоем на матах. Хорошо, тепло, уютно. Всю бы жизнь вот так. Кажется, будто время остановилось.

За окном новый день.

Школьная канцелярия.

Мать Татьяны стояла у стола. Женщина-делопроизводитель возилась с какими-то бумажками.

— По-моему, вы все-таки торопитесь, — говорила Валентина Николаевна, стоявшая за спиной у женщины. — У кого не бывает срывов. У всех они есть.

— Нет-нет, не уговаривайте, — возражала Татьянина мать. — Та школа, конечно, от дома подальше. Но… вопрос решен. Мне очень жаль… Тут и моя вина… Но теперь все дела к черту. И только дочь, только дочь…

— Нам тоже очень жаль расставаться с Татьяной, — вздохнула завуч. — Скоро Новый год, потом каникулы… Знаете, у детей память короткая…

— Нет-нет, не уговаривайте.

Елена Михайловна находилась в этой же комнате. Сложив руки на груди, она вполуха слушала Валентину Николаевну и Татьянину мать. Смотрела через окно на улицу. Вдруг заметила возле подворотни Татьяну. Та стояла, прислонившись спиной к стене, ковыряла ногой заснеженную землю.

— Извините, — бросила всем Елена Михайловна и выскочила из комнаты…

…Стою, смотрю на школьное крыльцо, носком сапога снег с асфальта сбиваю.

Вдруг на улицу выбегает Елена. Без шапки, без сапог, без шарфа. Только пальто сверху на плечи накинуто.

Сбежала по ступенькам и ко мне.

А я — ей навстречу.

Стоим, смотрим друг на друга. Между нами — трамвайная линия.

Я глаза вниз опускаю.

— Вы простите меня, Елена Михайловна… За все, — говорю. — И Леше Панову передайте, чтоб зла не держал.

Елена молчит, и я молчу. О чем еще говорить-то? И так все ясно.

— Простите, — говорю еще раз.

Звенит предупредительный звонок, и между нами проезжает трамвай.

Я поворачиваюсь и иду прочь. Чувствую спиной, трамвай проехал, а Елена все еще смотрит вслед.

Но я не обернулась. Она уже видела один раз, как я плачу. А второй раз этого никто не должен видеть. И не увидит больше. Это я обещаю…

Content

Игорь Агеев
Неспортивная история