Леонид Михайлович Васильев

Судьбы дорога

© Л. М. Васильев. 2015

Л. М. Васильев, член Союза писателей Российской Федерации

Глава первая

Получив тяжкое ранение в одном из афганских перевалов, командир разведроты старший лейтенант Воробейчик Анатолий Владимирович был комиссован из действующей армии и отправлен домой.

Став инвалидом, он приехал в лесной поселок, окруженный болотами и малыми речками, вытекающими из торфяных озер.

Вечерело, небо все гуще затягивали густые черные тучи. Собиралась гроза. Жители деревеньки забеспокоились.

В стареньком покосившемся домике Воробейчика тишина, мать Анна Васильевна, лежа под стеганым одеялом с закутанной пуховым платком головой, приоткрыв глаза, слабым голосом спросила:

– Сынок, что там за окном?

– Гроза собирается, за лесом уже молнии сверкают, скоро до нас дойдет.

Анатолий за разговором поглядывал на фотографию, висевшую над кроватью. На черно-белом фото старинной работы в рамке под стеклом были запечатлены его отец и мать. Их умиротворенные лица полны супружеской верности, но глаза строгие, как бы обращены к потомкам и словно говорили добрые слова, и желали любви и терпения.

Наконец раскатисто прогремел гром, мать перекрестилась… и, глядя в глаза сыну, спросила:

– Как жить-то будем, сынок?

Анатолий, осторожно передвинув поврежденную ногу и, при этом сморщив от боли губы, спокойно отвечал:

– Будем жить, как все, живут же люди, вот поправлюсь, и мы такое начнем… а завтра оградку починю на могиле отца, калитка вон перекосилась, шатается, но надо бы и в район съездить за лекарствами.

Сказав это, сын вновь придвинулся к окну, за которым растут березы, посаженные с отцом. С тех пор они возмужали, создавая в жаркий день уют и прохладу, радуя стройностью и белизной.

И вот по старой потрескавшейся шиферной крыше, поросшей мхом, громко застучали капли дождя. Сверкнула молния, страшной силы гром потряс землю. Под напором стихийного ветра березы сгорбились, согнулись, как старухи, словно моля о пощаде. Мощные разряды электричества, зарождаясь в черном небе, сопровождались раскатами орудийной канонады, бесновались над деревенькой. А бывший воин с грустью смотрел, как бойкие ручьи мчат под уклон дороги пыль и уличный мусор…

Закончился дождь. За окном в палисаднике ярко краснел колючий шиповник и по-новому светилась листва на березах.

Утром послышался шум мотора, кто-то подъехал к дому, хлопнула дверь Уазика. Анатолий в проеме окна узнал местного егеря Журавлева Семена.

Опираясь на трость, он вышел на крыльцо и шагнул навстречу другу. Крепко обнявшись и, постояв, обсуждая бурю, они вошли в дом, где Анна Васильевна собрала на стол нехитрую еду.

Семен, поприветствовав старую хозяйку, отнекиваясь от завтрака, смущенно сел на табуретку у порога и сообщил, что едет в районный центр на ковер к начальству с отчетом о проделанной работе за месяц.

Анатолий обрадовался, ему тоже надо в аптеку за лекарствами, да еще почему-то к себе на аудиенцию вызывает военный комиссар.

После утренней трапезы друзья засобирались в дорогу. Путь до районного поселка Волгино не близок.

После дождя асфальтовая дорога зеркально блестела в солнечных лучах. Шатун-ветер срывает желтеющие листья с веток и они, сытыми отяжелевшими мотыльками, кружась, падают на поблекшую мокрую траву. По обеим сторонам дороги плотной стеной стоят высокие сосны, одетые в блестящие медные кольчуги. За окном мелькают рощи берез, клена, ольхи. Высокая синь неба теплит душу, там по неведомым путям куда-то плывут корабли-облака.

Уазик егеря обгоняют дорогие «Жигули» и «Волги», а по обочинам дорог встречаются грибники с полными корзинами трофеев тихой охоты.

Под монотонную «музыку» мотора на память приходят чистые строки стихов. Они волнуют своей поэтической силой, и потому иногда хочется запеть или погрустить о былом. Бывший воин вспоминает стихи советского поэта, когда-то прочитанные в журнале во время отдыха в брезентовой палатке на чужой земле.

Посмотри на меня, стебелек лебединого поля.

Я еще не устал, только грустную песню пою.

А дышалось легко, и манила как узника воля…

Мне казалось – бегу, оказалось на месте стою.

Не жалей ты меня, ведь глухая пора листопада

Не сегодня придет, а теперь голубой небосвод

Утонул в озерке и в очах, что не видят разлада.

С серебристым дождем уплывет в небеса пароход.

Уплывет за кайму, где не слышат печальную скрипку.

На поляне притихшей замолкнет прощальный гудок.

И не знает никто, что за маревом зыбким и хлипким

Кто-то облако ждет, словно ветра багряный листок.

Я пойду подышать в золотистую свежесть бульвара.

На лице у красивой прохожей улыбку найду.

И прошепчет листва за спиной: «Ах, зачем вы не пара?..»

Но ответ не найду, проходя этих дней череду.

Будут звезды мерцать и взлетевшую музыку слушать.

Стебелек, посмотри, – возгораются ярче они.

Это предков бескрыло блуждают забытые души…

И на нашей земле не погаснут в жилищах огни.

«Огни в жилищах точно не погаснут, иначе, за что мы воюем, за что молодые ребята возвращаются домой в цинковых гробах?» – думает бывший «афганец» Анатолий Воробейчик.

Теперь у него другая жизнь, еще не определившаяся судьба, теперь российскому инвалиду предстоит на жизненных путях найти свою дорогу.

Его жилье – городская квартира досталась бывшей жене. Пока старший лейтенант и его подчиненные карабкались по скалистым перевалам, прикрывая колонны техники с продовольствием и горючим, его жена нашла в жизни свой интерес. «Черт с ней – плевался в мыслях офицер, который не бывает бывшим. Ничего, встану на ноги, жизнь наладится.» Женился Анатолий после окончания военного училища молодым лейтенантом как раз перед трагическими событиями в Афганистане. Поначалу у супружеской пары была любовь, все было прекрасно. Но отсутствия супруга в длительных командировках на боевых позициях молодая жена не перенесла.

Иногда Анатолий не спит ночами. Болит раздробленная кость ноги, собранная на металлический штырь, особенно в непогодь. Не дает покоя его сердцу – потеря военного друга – лейтенанта Николая Козырева. Он был классным минером и задушевным товарищем в их трудной и героической службе.

Однажды Николаю дали приказ: проверить опасный участок дороги, которая еще и простреливалась душманами. Нужно было ликвидировать засаду и разминировать путь. Николай шел первым, Анатолий сзади. Минер приказал другу остановиться, а сам, ощупывая дорогу прибором, медленно двигался вперед. Когда в наушниках раздался сигнал тревоги, Николай приготовился к работе – к обезвреживанию смерти, но раздался мощный взрыв. Никто и предположить не мог, заряд был необычным, фугас оказался радиоуправляемым. Конечно, банда «духов» была обезврежена, но друга не стало, а сам Анатолий был серьезно ранен. Потом был госпиталь. С тех пор если он брался за бутылку, то первым делом сливал из рюмки водку на стол со словами: «Царствие тебе небесное, Коля, пусть земля тебе будет пухом».

Офицер Козырев погиб в чужой стране, а на устах родственников застыл справедливый обидный вопрос – «За что?.. за чьи идеалы малолетний сын остался без отца, жена – без любимого мужа, мать старушка без сына. Невосполнимо нарушена связь цепи семейной династии».

Говорят, после смерти люди не встречаются, но однажды Николай пришел к Анатолию невредимым, как прежде улыбчивым.

Анатолий удивленно разглядывает друга: такой же худощавый, голова аккуратно пострижена под «ежик», на губе рыжие усики, при разговоре поблескивает фикса. Старлея Воробейчика удивляет одежда сослуживца: ослепительно белая, подобно лебяжьему пуху. В таких белых одеждах Воробейчик видел ангелов, изображенных на иконах. Он восклицает:

«Никола, да ты жив»?!

«Жив, конечно!»

«Но ведь я сам видел – ты погиб!»

«Погиб в той – в земной жизни, теперь я в жизни бессмертной».

«Ну и как там – на новом месте?» – не унимается Анатолий.

«Оказывается, я недопонимал смысла земного бытия; не ведал заповедей святых, потому и грешил, как все неосознанно, не разумно. Оказывается, мир не един, а состоит из двух антагонистических лагерей, один добрый – Божий, другой мир – Диавола, стремящегося уничтожить людей, все живое на земле, он своими соблазнами заманивает и губит людей».

Старший лейтенант интересуется, что у лейтенанта за спиной.

«Это мое оружие – Священнодействующий Божий крест для борьбы с дьявольской силой. Я воин войска Михаила Архангела».

Старлей просит: «Воин Козырев, возьми меня с собой?», но вместо ответа сослуживец исчез…

Дорога пошла под уклон, на горизонте, за синей дымкой, угадывались очертания высокогорного берега реки. Показались окраинные деревянные дома, а над ними, как златоглавый великан, возвышаясь, светились купола православной церкви.

Машина остановилась на площади возле учреждения, куда входили и выходили деловые люди.

Семен Журавлев помог Анатолию выйти из машины, а сам поспешил к начальству: «Точность – вежливость королей». Договорились встретиться здесь же.

– Ты, Семен не беспокойся, – напутствовал Анатолий, – пока решаешь свои дела, я и в аптеку схожу, и военкомат наведаю.

Семен деловитой походкой скрылся за тяжелой дубовой дверью. Офицер огляделся вокруг, за долгие годы отсутствия в Волгино многое изменилось, но все так же величествен и непреступен старинный замок, привлекающий взор древней архитектурой, площадь обновлена новеньким асфальтом.

Внимание старшего лейтенанта привлекли удары колокола, доносившиеся с церковной колокольни храма Михаила Архангела, офицер, будто что вспомнив, хромая пошел к нему. Глядя на сияющий блеск золоченых куполов, Анатолий вспоминает ночную встречу с другом. Старлея удивила тогда четкая ясность лица и речи пришедшего: будто все было явью.

Сын, конечно, поделился с матерью, она рассудила так: «Видеть и разговаривать во сне с покойником предвещает смену погоды, а то, что Николай тебя не взял с собой, – я этому рада. Друг твой и на том свете у Бога служит – значит в доверии. Ты, сынок, в церковь сходи, поминальную закажи, свечку поставь, помолись за упокой души убиенного»…

Глава вторая

Ласточкина Наталья Анатольевна – коренная волжанка, родилась в районном поселке Волгино. В юности со сверстницами на цветистом берегу водила хороводы, ходили по ягоды, по грибы. И, как многие чувственные девчонки, пробовала писать стихи.

После окончания школы пришла пора подумать о взрослой жизни. В столице республики поступила в медицинское училище на специальность фармацевта, а после окончания, получив диплом, выскочила замуж за городского парня.

Но жизнь ее вскоре не заладилась. Обычно после рождения сына другие отцы радуются первенцу, а этот потерял интерес к семье, начал пить и неделями пропадал неизвестно где, а появившись, устраивал скандалы, доводя ребенка до испуга.

Наталья вернулась в отчий дом специалистом и с малолетним сыном на руках. Годы шли чередой меняющихся месяцев. На работе Наталью Анатольевну провизор хвалил за профессионализм, а приходивший в аптеку народ за внимание и обходительность.

Меж тем, старший лейтенант приближался к высокой железной ограде. За ней возвышался манящий и пугающий величием белокаменный храм.

Бывший военный ступил на паперть, перекрестился на образ Христа, а войдя в помещение, поразился убранству и огромному куполу над головой. Со стен и потолков на Воробейчика смотрели бородатые лики святых, их колкий, мудрый взгляд спрашивал: «Кто ты, раб Божий? – потомок грешных прародителей человечества – Адама и Евы?» Под взглядами святых апостолов Божьих Воробейчик почувствовал себя маленьким, ничтожным человечком – только глаза Богородицы, покорно склонившей голову, с ребенком на руках, смотрели на Анатолия по-матерински милосердно, а Господь Иисус ожидал от вошедшего вопросов и молитвы.

К Воробейчику подошла служительница, ее одежда, пропахшая ладаном, и тихий певучий голос, располагали к откровению.

– Я пришел сюда помянуть погибшего воина – друга, в церкви я впервые, подскажите, что я должен делать, – признался старший лейтенант.

– Вам бы заказать – поминальную, свечку поставить Богу нашему Иисусу Христу, помолиться.

– Прошу вас, подскажите молитву?

Служительница Надежда прочитала офицеру текст, и тот, опираясь на трость, подошел к иконе в золоченом окладе, поставил в углубление подсвечника зажженную свечу и, перекрестясь, стал проникновенно читать:

– Господи Исусе Христе, Защитник страдающих и гонимых, молим Тебя, милостиво прими в Свое Царство наших братьев и сестер, безвременно и безвинно погибших во время войны. Просим Тебя, очисти наши сердца, чтобы горечь понесенных утрат не ожесточила нас, но напротив, предостерегла от братоубийства и направила нас к миру и любви, которую заповедовал нам Господь, живущий и царствующий во веки веков. Аминь…

Воробейчик вышел из храма, вдохнув осеннего воздуху и, давая ногам отдохнуть, присел на лавочке среди клумб цветов, опустив подбородок на ручку трости. Задумался. В памяти неожиданно возникли стихотворные строки, прочитанные в каком-то журнале, о кровавых войнах и их тружениках-солдатах, многих не вернувшихся домой.

Всесильный Бог, молю тебя сейчас

О тех, кто не вернулся с поля боя,

В ком светлый дух уже давно погас,

И тех, кого мы вспоминаем стоя.

Прошу, храни покой святых сынов,

Кто пал в боях больших и даже малых,

Кто за отчизну кровь пролить готов,

И тех, кто был достоин пьедестала.

Храни покой всех тех, кто умирал

Среди бомбежек и резни кровавой,

Среди морей, полей, лугов и скал,

И кто покрыл себя нетленной славой.

Храни покой всех тех, кто не сумел

Увидеть битвы грозной окончанье.

Лишь только память – вечный их удел,

Хранит покой в ночи и утром ранним.

Храни их Бог средь золотых полей

В благом Раю, где место им отныне,

Всем тем, кто жизни не щадил своей,

И в ком сердца вовеки не остынут.

Храни покой бойцов, кто принял бой,

С неисчислимой злобной вражьей силой,

Свои объятья ты для них открой,

Для тех солдат, чья слава нас хранила.

Храни покой всех тех, кто погибал

В боях за Брест, в горах Афганистана.

Храни всех тех, чей подвиг вечным стал,

И тех, кого забыли слишком рано.

Анатолий задумался о влиянии религии на людей всей планеты – Земля. Сказано: Бог в мире един, но люди разных народов признают только своего бога и молятся только ему. Молятся и в мирные времена но, особенно усердно, не боясь греха, перед нападением на людей другой страны, сея смерть и разрушения.

Перед нападением на Русь, католики военно-дворянского сословия, рыцари эпохи феодализма – Шведы и Немцы молились Богу, распятому на кресте, даже малолетних детей бросали в жертвенный огонь.

В прошлом столетии в России по социально-политическим причинам произошло разделение общества – на «Белых» и «Красных». Дворянское офицерство богато религиозными традициями. Усердно молясь Богу Человеколюбцу, они без зазрения совести вешали, расстреливали и рубили головы шашками необразованной черни, перешедшей на сторону большевиков.

Так же и фашистские вожди, и сам Гитлер молились в храмах Кирха Богу, прося у него победы над советским народом, впоследствии уничтожив более двадцати миллионов жителей и защитников своей страны. Кстати, Воробейчик видел много фильмов о войне, о немецких воителях, но не видел ни одного молящегося фашиста. Почему-то советский кинематограф представляет гитлеровский фашизм безбожным, но это неправда. Снова возникает вопрос о роли Бога – Человеколюбца, Миротворца.

Опережая события, автор скорбит по детям, погибшим на пароходе «Булгария». Ведь дети, до двенадцати лет, по библейским законам считаются безгрешными. Почему Всевышний допустил смерть двумстам малолеток?

Старлей размышляет: «Почему Господь допускает гибель миллионов людей, да и есть ли он Благодетель человечества, иначе бы не гулял по планете смердящий дух войн»?..

Но без веры в добро, что без сердца – жизнь невозможна. Такова сущность человека, ради этого нужно жить. Рассуждая так, Воробейчик приближался к военкомату.

Он остановился у дверей старинного кирпичного здания, возле которого, возвышаясь, стоят старые коренастые липы. Поднявшись на второй этаж, Анатолий оказался перед дверью с надписью: Бородин Василий Иванович.

Анатолий вошел в кабинет, за столом, накрытым красным сукном, сидел седой человек в роговых очках, определенно высокого роста. Офицер представился по уставу:

– Товарищ подполковник, старший лейтенант запаса Воробейчик по вашему приказанию прибыл.

Морщинистое лицо военкома разгладила улыбка, он встал и подал руку:

– Здравствуй, Анатолий Владимирович, рад тебя видеть, но со званием ты ошибся.

Старлей от неожиданности заморгал.

– Да-да, – повторил военком, при этом он, открыв дверку сейфа, достал сверток и через мгновенье на плечах Воробейчика, сверкая позолотой, оказались погоны капитана. – Теперь ты, Анатолий, капитан запаса.

– Служу Советскому Союзу, – поблагодарил капитан.

– Но это еще не все, – военком снова открыл дверку, достал коробочку, и перед глазами капитана темно-малиновым блеском, обрамленный золотыми гранями засверкал боевой орден Красной Звезды, – Родина героев не забывает, – улыбнулся подполковник Бородин.

Воробейчик встрепенулся, хотел выразить слова благодарности, но военком его остановил:

– Полноте, Анатолий, перед тобой просто Василий Иванович, как говорится: Слуга царю – отец солдату.

Бородин в третий раз открыл сейф и, достав коньяк, посмотрел на сияющего капитана.

– По традиции звездочки и награду полагается обмыть. Он наполнил стакан золотистой жидкостью, и, опустив в нее орден, предложил выпить до дна.

Капитан осушил стакан, облизал мокрые концы звезды.

Хозяин кабинета предложил катулечку лимона, на что награжденный отвечал:

– Спасибо, я после первой не закусываю.

Подполковник, округлив глаза, хохотнул:

– Это по-нашему!..

– Спасибо, Василий Иванович, эта награда, как бальзам для сердца.

– А какие теперь песни поет молодежь на войне? В наше время самой популярной была – Катюша, – подсев к капитану, поинтересовался военком.

– Песни поют разные, конечно во время затишья, в основном под сопровождение гитары. Композиторов и поэтов в войсках хватает.

– А ты, сынок, спой, можешь ведь?

– Смогу, – скромно улыбнулся Анатолий, – но без инструмента непривычно.

– А ты пой, ведь и в походе не всегда бывает музыкальный инструмент.

Разрумянившийся и повеселевший капитан, отложив трость, сначала заговорил стихами:

Вот пришел нормальный парень —

Пострелял? Ну, будь здоров,

Но куда же с костылями?

В черноту афганских снов?

Замешав всю боль на водке

За упавших, за живых,

В коммунальной комнатенке

Девять метров на троих…

Анатолий, закончив чтение и, глянув на задумчивого военкома, тихо сказал:

– А сейчас я спою нашу песню.

Лютое солнце над Кандагаром

Мертвою хваткой вцепилось в поля.

Наша колонна окутана жаром:

Семьдесят – выше нуля.

Лица как маски под солнцем и пылью,

Через одежду жжет тело броня.

Смешаны гранью меж бредом и былью:

Семьдесят – выше нуля.

К бою, и пекла как не бывало,

Вихрем взметнулась, взорвалась земля.

Рота в ущелье душманов зажала.

Подумаешь! Семьдесят – выше нуля.

Военком, отрешенно глядя в окно, за которым падали на землю отмершие листья, и на дерущихся из-за чего-то воробьев, говорил:

– Раненым и покалеченным на чужой войне жизнь, конечно, не в радость: пенсия не велика, а работать физически некоторые не в состоянии. В республике в помощь бывшим афганцам создан фонд, можно рассчитывать на его помощь.

Воробейчик, покидая гостеприимный кабинет военкома, чувствовал необыкновенный прилив душевных и физических сил. Сердцем овладела радость, на время затмившая горечь прошедших военных лет. В голове капитана кружились мысли. Он прислонился спиной к липе и, закрыв глаза, стоял не шевелясь.

Вот и нога успокоилась, Анатолий, опираясь на трость, он зашагал в сторону аптеки.

Глава третья

Миновав деревянный мостик, в помещении, куда он вошел, знакомо пахло лекарствами. Дождавшись своей очереди, Воробейчик заглянул в окошечко для выдачи медицинских препаратов, он увидел белокурую женщину, из-под колпака которой свисала русая прядь, зеленоватого цвета глаза обведены черным карандашом. На груди бейджик с инициалами: Ласточкина Наталья Анатольевна.

Анатолий поздоровался и, не отводя глаз, смотрел на фармацевта. А она, увидев перед собой стройного мужчину с лицом, выражающим мужество, но почему-то глупо улыбающегося, тоже внимательно смотрела на него… Наконец она спросила:

– Мужчина, вы еще долго собираетесь улыбаться, наверно не за этим сюда пришли?

– Извините, вы не дочь моя? – пошутил Толя.

Аптекарша оказалась разговорчивой и она шутливо ответила:

– Вероятно внебрачная, а почему вы так решили?

– Потому что вы Анатольевна, а я Анатолий, и еще мы из одной стаи пернатых – вы Ласточкина, а я Воробейчик.

Молодые люди дружно рассмеялись. Анатолий хотел сказать что-то еще, но из смежной комнаты выбежал мальчик лет пяти с криком:

– Мама, мама!..

Но Наталья Анатольевна, повернувшись к нему, строго сказала:

– Толик, ты мешаешь маме работать, иди и раскрашивай картинки.

Услышав имя – Толик, так в детстве Воробейчика называла мать Анна Васильевна, у капитана забилось сердце.

Прежняя жена Анатолию детей не подарила и, глядя на маленького Тольку, Воробейчика охватили ранее неведомые чувства. Он вдруг понял, чего ему не хватает в жизни.

Капитан желал продолжить разговор, но за спиной послышался недовольный голос старушки:

– Молодые люди, хватит вам разговаривать без дела, здесь очередь собралась, по личным вопросам общайтесь в другом месте.

Воробейчик извинился перед нетерпеливой старушкой и попросил у Натальи нужное лекарство, на что она отвечала:

– В настоящее время Диклофенака в ампулах нет, зайдите в следующий раз, а пока рекомендую Кеторол, тоже неплохое лекарство, а кто вам будет делать иньекции? – поинтересовалась фармацевт.

– Пока не знаю, в нашем поселке медработников нет, придется по-военному, самому.

– Молодой человек, вы задерживаете очередь?! – торопила старушка.

– Да, пожалуйста, становитесь к окошечку! А я пошел, – недовольно ответил капитан. Он хотел бы еще пообщаться с аптекаршей, но, глядя на нарастающую очередь, решил идти к машине, должно быть Семен Журавлев его заждался.

После ухода Воробейчика Наталья подбежала к окну и, провожая взглядом офицера с тростью в руке, вдруг вспомнила слова поэтессы Ахматовой.

Что ты бродишь, неприкаянный,

Что глядишь ты, не дыша?

Верно, понял: крепко спаяна

На двоих одна душа.

Будешь, будешь мной утешенным,

Как не снилось никому,

А обидишь, словом бешеным —

Станет больно самому.

Преодолев последний дорожный рубеж и завернув за угол одноэтажного дома, где начиналась поселковая площадь, Анатолий увидел знакомую машину и возле нее группу мужчин.

Он узнал в толпе егеря Семена, а также школьного дружка Саньку Наседкина – крепкого на вид парня, сумевшего когда-то откосить от армии, и еще рядом стоящих троих незнакомцев.

Егерь, увидев Воробейчика, воскликнул: «Вон он идет!» Все обернулись. Его окружили, Наседкин первым обнял одноклассника, сказав:

– Толян, мы тебя тут заждались. Спасибо Семену за звонок, сообщил о твоем приезде.

Началось знакомство с рукопожатиями. Семен представлял своих друзей:

– Этот человек отставной майор Герасим Глушкин, бывший начальник штаба летного полка.

Пенсионного вида, но крепкий мужчина с удовольствием пожал руку Воробейчику.

– А это, – продолжал егерь, – наш районный ГАИ, Аркадий Иванович Туркин, а рядом стоящий, это начальник нефтебазы Геннадий Богданов. Мужики они – солидные, охотники и друзья, каких на свете мало.

Компания оживилась, послышались шутки и короткие мужские анекдоты.

Семен громко спросил:

– Анатолий, чем закончился твой поход в военкомат?

– Нормально, – скромно отвечал Воробейчик.

– Неужели снова на войну пошлют? – Предположил Сашка Наседкин.

Мужики с негодованием зашумели: «Куда ему с такой ногой, сдурели, что ли генералы?»

По поводу возникшего вопроса Воробейчик дал разъяснение:

– Служить и воевать мне не придется, а на память о сражениях дали вот это, – Анатолий извлек из кармана сверкающие позолотой погоны капитана.

Раздался возглас восхищения, Наседкин воскликнул:

– Дай мне, прикину погоны на свои плечи?!.. Ну, как, идет мне? – спрашивал друзей Саня, – теперь на моих плечах по горсти золотых звезд.

– Идет, идет! – иронизировал начштаба Глушкин, – и корове седло коня пойдет, если закрепить хорошенько. Не откосил бы от армии, возможно и генералом стал бы.

Санька на шутки друзей не обижается, но, однако, заметил:

– А по этому делу все вопросы, пожалуйста, к моей мамке, я у ней сыночек один, – парень так хохотнул, что с головы свалилась кепка, обнажив рано облысевшую голову.

Капитан подал лысому другу коробочку со словами:

– На, Александр, подержи и это!

Саня, открыв коробочку и увидев пламенно-красного цвета звезду, словно язык проглотил. Снова раздался возглас, еще больше поднявший авторитет капитана.

– Анатолий Владимирович, – с уважением спросил начштаба Глушкин, – вероятно у вас еще есть награды?

– Есть, – охотно отвечал Воробейчик, – две боевых медали и награда от правительства Афганистана.

– Все, мужики! – воскликнул до этого молчавший завнефтебазой Богданов, хватит вам парни греметь у пустой бочки, быстренько едем в ресторан, закажем столик, отметим знакомство с героем войны.

Застолье в ресторане длилось допоздна, в обнимку пели песни, шутили.

Уазик, оставляя за собой шлейф из опавших листьев, мчится домой. Семен, держа руль, обмотанный синей изолентой, и, не оставляя из виду серую ленту асфальта, излагает мысли своей жизненной позиции.

– Понимаешь, Толя, без друзей в нашей работе просто не обойтись. Вот, захожу я к начальнику, а он мне с порога начинает допрос: «Сколько протоколов составил на браконьеров, сколько новых кормушек сделал, солонцов, галечников, порхалищ для боровой дичи, сколько веников да сена наготовил оленям да лосям? Что-то я не вижу отчета по учету пернатой дичи?..» И так далее. У егерей объем работы большой, без техники не обойтись, не справиться. Как без нее отстреливать лицензионные виды зверей, добывать пушнину и прочее. Другие егеря пользуются мотоциклами, а придут дожди, холода, эти охотники простужаются, болеют. Мне машину – вездеход помогли собрать друзья. Гаишник Аркадий Иванович раздобыл списанный на металлолом вот этот аппарат, на него восстановил документы, а запчасти собирали по всему району. С горючим тоже проблем нет, снабжает Геннадий Богданов. Они же помогают вести отстрел животных, иногда сутками пропадаем в лесу.

– Хорошие у тебя друзья, нужные, – согласился капитан, – народная мудрость гласит: «Не имей сто рублей – а имей сто друзей». Эта мудрость актуальна во все времена.

– Есть еще и другая мудрость: «Не имей сто рублей в облигациях – а имей сто друзей в организациях».

Анатолий, пребывая в прекрасном настроении, смотрит в боковое стекло, радуясь краскам лесного пейзажа. Возле дороги низина густо заполнена частоколом высоченных молодых сосен, они, словно раскаленными стрелами воткнувшись в землю, покачивают оперением на ветру. Всюду ощущается стойкий запах увядающих трав, грибов. Анатолий вспоминает: «Мать белые грибы сушила в русской печи на противне. В доме пахло горячим белым хлебом. А вообще, взять бы в руки краски – масляные или акварель, да нарисовать всю эту красоту для любования».

Анатолий все острее ощущает влечение к краскам, конечно пейзажи можно запечатлеть на цветную фотопленку, но это все не то. Там, в Афганистане, офицер Воробейчик рисовал портреты сослуживцев карандашом, сходство получалось, но живопись – это удел талантов.

От размышлений Анатолия отвлек Семен.

– Скоро наступит сезон охоты на копытных, придется попотеть. Труднее всего охотиться по глубокому снегу, оденешь маскировочный халат и идешь тропить зверя. За день так упахтаешься, что из последних сил волочишься домой.

Егерь вдруг рассмеялся, а капитан любопытно глянул на товарища.

– У нас на работе случай был, – рассказывал Семен, – один из наших промысловиков привез на лошади сдавать отстрелянного лося. Подъехал к складу, перетаскал тушу на весы, а кладовщик, наблюдавший за ним, говорит: «Уважаемый, что это у твоего лося передних ноги – три, а задних, в которых мяса много больше – одна». Мужик, краснея, отвечал: «Я его таким добыл, видать таким уродился». Дело дошло до проверки. К хозяйке пришел участковый, спрашивает: «Показывай, Дарья, где хозяин лосятину прячет?» «Вот тут, кум, в кладовке все продукты храним», – показала хозяйка пустое хранилище. Так и ушел ни с чем блюститель закона. Жена-то у егеря сметливой оказалась. После отъезда мужа она в кладовке обнаружила не соответствие и перетаскала тушу второго лося, предназначенного для себя, к соседке, а потом ругала мужа: «Совсем осторожность пропил»!

– Каждому, ведь, хочется улучшить жизненные потребности, – продолжал Семен. – Наш приемщик пушнины закончил московский пушно-меховой техникум, он принимает заготовленное нами меховое сырье: шкурки бобра, ондатры, куницы, норки и другое. Этот «шкурник» долго трясет мех, расчесывает, опять трясет, дефекты ищет, а потом предлагает: «Давай, я у тебя приму пушнину без квитанции?» А потом этот делец продает шкурки на рынке за тройную цену.

– Охотники идут на это? – спросил Воробейчик.

– Бывает. Те, кто перевыполнят договор добычи, соглашаются, но это все незаконно. Такого могут лишить права охоты, Анатолий, ты лекарства купить не забыл ли?

– Были бы они, – отвечал инвалид, – кое-что приобрел, но за основным рекомендовали приехать в следующий раз.

– Вечно у них так – нет в наличии, – буркнул Семен.

– Может оно и к лучшему.

– Странно, это еще почему? – удивился егерь.

– В этой аптеке путем прямого попадания я, кажется, получил контузию.

– Чего, чего? – хохотнул егерь.

– Контузию! – говорю.

– Вот так дела? – присвистнул Семен, – теперь уж и в аптеках калечат?! Ну, и кто тебя там шарахнул?

– Эх, Семка, рассказывать долго.

– Да и дорога не близкая, давай, «колись».

Однако капитан молчал, а друг, понимая его душевное состояние, на откровенном разговоре не настаивал, но заметил:

– Вам-то в ресторане было хорошо: и награды отметили, и за знакомство, а мне – водителю, возлияние запрещено. Вот приеду домой и тогда с устатку, за прожитый день воздам.

Воробейчик чему-то усмехнулся, Журавлев это заметил:

– А что ты улыбаешься?.. тебе-то хорошо.

– Я не про это, – госпиталь вспомнил, был там один подранок. На обходе врач его спрашивал:

«Как самочувствие, больной?» Тот отвечал загадочно: «Если взять за норму – полтарашку спиртного, то здоровье мое улучшилось всего граммов на десять». Доктор, помолчав, говорит: «Вы так много пьете?» «Что вы, но вернусь в деревню и на радости, что остался жив, обязательно у соседки куплю полтарашку перегона, у нее хороший, знаете ли, перегон». «Вам спиртное абсолютно противопоказано, – упреждает доктор, – только разве что для наружного натирания».

«Не беспокойтесь, доктор, небольшие дозы и внутри хорошо притираются»…

Друзья в хорошем расположении духа въехали в родной поселок – Озерный. Машина, скрипнув тормозами, остановилась возле калитки дома Воробейчика, шофер Семен тронул капитана за плечо:

– Толя, поедем ко мне, продолжим праздник, мне скучно одному, да и семья обрадуется гостю.

Воробейчик, обдумывая предложение, посмотрел егерю в глаза и, собравшись с мыслями, сказал:

– Семен, посмотри, уже темнеет, неудобно перед твоей семьей, давай встретимся в другой раз.

– Хорошо, – весело отозвался водитель, – я завтра подъеду к тебе. Ну, до встречи!

Попрощавшись с другом, Анатолий присел на лавочке возле палисадника. В доме свет не горел, вероятно, мать уже отдыхает. Капитан устало потянулся до хруста в теле, навалился спиной на изгородь, мечтательно глядя в небо. Прошедший день подарил ему много добрых впечатлений. Он никогда не забудет посещение храма и молебен, встречу с военкомом Бородиным, но еще большие чувства он испытал, встретив в аптеке Наталью Анатольевну, теперь потеряв покой. Воробейчик наслаждался вечерним закатом, теплом ушедшего дня, а в памяти его печальным светом далеких звезд, калейдоскопической сменой впечатлений, вспыхнули рифмы слов.

Я видел – как звезда упала.

Был тихий вечер и река

В туманных клочьях ускользала

За хвойный ропот сосняка.

Она сверкнула в синем мраке,

От ближних сел за сотни верст.

Наверно, сельская собака

Облаяла, поджавши хвост.

Ее полет мгновенной вспышкой

Не опалил усмешку зла.

И равнодушны, словно шишки,

Другие шишки без числа.

Быть может тайна есть и в числах —

Неисчислима чисел рать.

Не разгадал в полете смысла,

Не смог желанья загадать.

Как много в нас желаний тайных,

И есть у каждого одно,

Оно всегда необычайно

Или мечтою рождено.

Голодный хочет жизни сытой,

Влюбленный радости вдвоем.

И до поры желанье скрыто

У всех, и в малом, и в большом.

А я шепну не в след, упавшей,

А той, заветной, в синей мгле:

«Пусть завтра будет в жизни нашей

Такой же вечер на земле».

Глава четвертая

Фока Букин, по жизни – свободный «художник», в поселок Озерный вернулся ночью под лай соседских собак. Открывая в доме входную дверь, ее петли, давно не смазанные, простонали сухой пьяной глоткой, вероятно перепугав мышей, вышедших на промысел. Хозяин свет не включал по причине сюрприза жене. Нащупав в углу вешалку и, сняв верхнюю одежду, освободился от обуви.

Из спальни доносился сонный храпоток. «Спит Дунька» – сообразил Фока. В доме ни души. Он присел на край кровати и уловил запах вина. Через окно едва пробивался свет источенной луны.

Дуня почивает в ночной сорочке, из которой большой булкой вывалилась грудь. Это Фоку взбодрило: самое время совершить супружеский долг. Он молча обследует географию тела жены, а она, подобно лодке с поникшими парусами в безветрие, плыла в бесчувственную даль.

Муженек забрался под одеяло, навалился, а Дуняша, не открывая глаз, полусонно спросила: «Вань, ты?.. Коль, ты?.. Ты, что ли, Костя?..»

Фока притих, вычисляя поселковых мужиков, в его отсутствие скрипевших дверью. Но ответа на этот вопрос не нашел, потому, как Дунька фамилий не называла. Муж недовольно буркнул: «Всех назвала, аль нет»?

– Фока, это ты что ли? – открыв глаза, удивилась Дуня.

– Здрасте, узнала?!

– Ты где шлялся, целый месяц?

– Деньги зарабатывал.

– А где деньги?

– В мешках.

– Покажи мешки?

В ответ Фока показал на мешки под глазами.

– Всю сумму спустил, бессовестный?..

– Понимаешь, друзей встретил, с кем не бывает: «А мне всегда чего-то не хватает: зимою лета – осенью весны. Эх, Дуня ты, Дуняха, Дуня – толста ряха,» – тихо пропел Фока Букин.

– Ладно. Не порти, хоть песню-то. Шагай завтра на поклон к механику, да просись на работу, че без дела шляться? – шумела сожительница.

– Была бы шея, а хомут всегда найдется, – зевнул Букин.

Вообще-то Фоку Букина считать однообразным было бы несправедливо. Да, он любит гульнуть: выпить может в любое время дня и ночи. Но люди, его знающие, порой им восхищаются, как мастером на все руки. Он отремонтирует любой вид техники, электропроводку проведет по всем правилам пожарной безопасности, как настоящий электромонтер. Все у него ладится, все сделает, надо лишь его застать пораньше, пока он не усугубил – «Утро туманное». Дружба с «зеленым змием» круто изменила оплот Фоки. Он стал вроде – лодки без руля, предоставленной всем ветрам. Настоящая жена Букина покинула его с двумя малолетними детьми, уехав куда-то за пределы республики.

Никому не обязанный, предоставленный сам себе, Фока не искал серьезных женщин и был доволен тем, что ему встречалось на жизненном пути.

Утром, подъехав к дому Воробейчика, егерь Журавлев застал хозяина с рубанком в руках.

– Анатолий, похоже, ты собрался строгать полено по технологии известного в детстве папы Карло?

– Семен, похоже, ты ошибаешься, хочу на могилку отца поставить новый крест, прежний сгнил.

– Знаешь, пустое это дело, деревяшка в земле долго не стоит, надо ставить из металла, – рекомендует Журавлев.

– Но для этого кроме металла еще и мастер нужен, – уточнил капитан.

– Арматура нужного сечения есть возле кузницы в лесничестве, а с кузнецом и сварщиком проблемы тоже нет: Фока «Стакановец» домой вернулся. Он заказ выполнит, – настаивал Журавлев.

– Фока – стахановец, – переспросил Воробейчик?

– Нет, «Стакановец», – повторил Семен, – это у Фоки Букина кликуха такая. За работу деньгами не берет, но стакан перед работой для – вдохновенья и после завершения ее – наливай.

Капитан рассмеялся, однако предложение Журавлева его заинтересовало:

– Где и когда можно найти этого мастера?

– Едем прямо сейчас, я его видел около кузницы.

Воробейчик, положив рубанок на полку в сарае, сел в машину.

Вскоре они вошли в деревянную избушку, стены которой изнутри защищены плоскими шиферными плитами для пожарной безопасности. В центре помещения врыт широкий дубовый кряж, на нем стальная наковальня. В горне едва тлеют угли, на шестке разбросаны кузнечные инструменты.

В углу, на скамеечке, с сигаретой в зубах притулился худощавый мужичок, впалые щеки на скуластом лице давно не бриты.

– Чего такой грустный? – поприветствовал мастера Семен.

– Я не грустный, я трезвый, – отвечал Фока.

– Вот такой ты нам и нужен! – воскликнул Семен, – надо сковать крест на могилку отца капитана Воробейчика.

– Сковать-то оно можно, но как начать работу без вдохновителя? – пожаловался кузнец.

– Этот нюанс нами предусмотрен, подойди к машине, – пригласил Журавлев. Он налил Фоке стакан, и тот, оглядевшись по сторонам, одним махом опорожнил его до дна.

– Понимаешь, – объяснял мастер, – механика боюсь. Он поучает, что пить можно только после работы, а не во время работы. Не понимает начальник, что на вкус и цвет – товарищей нет.

Покурив и бросив окурок в печь, Фока включил вентилятор, угли занялись дымом, а под струей воздуха вспыхнули и зарумянились малиновым цветом.

Довольно потерев ладонь о ладонь, «Стакановец» продолжал:

– Сейчас прутки расскалятся и начнем гнуть железо, придавая нужную форму, а потом закрепим сваркой. Такой крест из арматуры простоит века.

Возле печи жарко. Мастер работает в майке. Мужики, наблюдавшие за Фокой, узрили, что не такой уж он худой. Вон в руках и плечах мускулы играют.

Семен с Анатолием попеременно держат горячие прутки, а кузнец работает кувалдой и, что-то вспоминая, рассказывает:

– Я откуда приехал недавно, дак там люди вообще не одинаковы, однем словом – чудаковаты. Какой-то деревенский краско-мазило взял да нарисовал с одной стороны сплошного забора – образ вождя пролетариата, а с другой стороны изобразил – святого. И вот у забора стали собираться люди, согласно по их философскому убеждению: хе-хе-хе! А один мужик у себя во дворе решил кастрировать порося, сунул его в узкий бочонок и перевернул бочку так, что поросенок оказался задними ногами кверху.

– Это еще для чего? – спросил шофер Семен.

– Ну, как же, так работать сподручнее, наклоняться не надо и животное связывать не надо, чтоб не убежал. Вот он одно яйцо аннулирует, посидит, покурит, а рядом бутылка водки, для дезинфекции.

Неожиданно дверь в кузню отворилась, вошел мужик со складчатым шрамом под глазом, его рыжие усы озабоченно торчали ежиком. Он, не здороваясь, попросил у Фоки папиросу и удалился.

– Кто таков? – спросил капитан.

– Это друг мой, – Олег, по кличке – «Кафтан». Он кликуху из тюряги привез.

– Кафтан, это же старинный вид верхней длиннополой одежды – хе-хе, – усмехнулся Воробейчик. А за что, сидел-то этот твой – «Кафтан»?

– Дак, винишка захотел, разобрал в магазине деревянный потолок, набрал мешок вермута, колбасы. Всех своих друзьев напоил, накормил. Трезвый-то он покладистый, послушный, быват в сердцах пошлешь его – на хрен, он так и идет прямо, не сворачивая.

Энергично работая кувалдой, Фока вытер обильно выступивший пот, высморкавшись, продолжал свой сказ:

– Как-то сидел я с удочкой на берегу. Подошел «Кафтан», спрашивает: «Ну, че, клюет?»

Отвечаю: «Не клюет, почему-то».

«А на что рыбачишь?»

«Как обычно, на червя».

«Сегодня клюет только на тещин глаз» – стоит, посмеивается.

– Я «Кафтану» говорю: «Рыба не клюет из-за жары, лежит на спине – под солнышком пузо греет».

А он поспорил: «Рыба кверху животом лежать не может, так вода в нос нальется»…

Крест получился, что надо – внушительным и солидным, с таким не стыдно появиться на кладбище. Осталось, лишь, почистить металл от ржавчины и покрасить в нужный цвет. Воробейчик поблагодарил мастера за работу, а Семен Фоке высказал:

– Знаешь, Букин, иногда тебя хочется заслуженно назвать местным Кулибиным – именем талантливого изобретателя, а порой хочется обозвать «стакановцем».

Но Фока только ухмыляется:

– Называй меня, как хочешь, только наливай полней!

Глава пятая

Семен подрулил к створкам ворот дома, открыв дверку багажника, спросил:

– Толя, куда груз положим?

– Давай обработаем ржавчину во дворе.

И вот двое мужчин, взявши в руки щётки для обработки металла, принялись за работу.

Вскоре арматура, освободившись от ненужного налета, покрылась естественным цветом. Осталось защитить крест от природных катаклизмов, краской.

Воробейчик советуется:

– Семен, в какой цвет обратим надгробный символ – в черный или синий?

– Вообще-то, по утверждению Фоки – «Стакановца», – на вкус и цвет товарищей нет. Но, если порассуждать, то черный цвет траурный, он отождествляет трагедию.

– Но разве жизнь моего отца, тяжело раненного на войне, не трагична?

– Но синий цвет все же лучше, – советует Журавлев, – это цвет небес, ведь там где-то живет Бог, и души, покинувшие тело, наверно летают рядом.

– Ну, хорошо, – согласился капитан, – давай предадим надгробию небесный цвет.

На удивление краска сохла быстро, друзья решили съездить на кладбище и поставить крест, не откладывая.

Кто-то постучал в калитку с обратной стороны. Воробейчик пошел навстречу пришельцу. Им оказался бывший лесник Елкин Иван Григорьевич. Обрадовавшись друг другу, они, крепко поздоровавшись, разговорились. Иван Григорьевич, вытирая слезы радости, выкатившиеся из покрасневших век, говорил:

– Анатолий, я слышал, ты собираешься посетить могилку родителя. Вот, я и подумал с тобой съездить, ведь с Владимиром Захаровичем мы были друзьями. Ты поспрашивай матушку – Анну Васильевну, она тебе много чего расскажет. Я еще хотел бы осмотреть могилку жены, покинувшую нас с дочерью.

– Ну, вот, символ надгробия к переселению готов, – сообщил Семен.

– Вот и хорошо, – кивнул Анатолий. Он пригласил Елкина в машину.

Уазик остановился у кладбищенских ворот. Могила отца недалеко от входа, ее, среди других, нашли по приметной плакучей березе. Здесь, обнажив головы, мужики постояли молча, каждый думая о своем.

В таких случаях молодые грустят по умершим, ушедшим по невозвратной дороге, а старики порой вспоминают стихи российского классика.

Храните свое вековое наследство,

Любите свой хлеб трудовой —

И пусть обаянье поэзии детства

Проводит вас в недра землицы родной!

Тогда, в детстве, для школьника Ваньки Елкина, это стихотворение было просто организованными в рифму строками, а теперь, на склоне лет жизни, они являются неоспоримым преддверием в мир иной. «Да и есть ли он – этот мир? – размышляет старый Елкин. – Богомольные уверяют: есть, но из миллиардов, во все времена умерших, еще не один человек не воскрес, и подтвердить существование мифического мира некому».

Дома, у Воробейчиковых, Анна Васильевна и Иван Григорьевич долго говорили о прошедших годах их молодости. Елкин, обхватив лысину руками, качая головой, жаловался:

– Анна, время-то летит, как журавль в небе: взмахнет крылом – год миновал, еще взмахнет – еще один год остается позади. Гляжу, остатки-то кос твоих ровно осеребрило, а у меня растительность голову покинула давно: – хе-хе!.. Чай, помнишь, какие мы с твоим Володькой кудлатые были?

– Как не помнить, – улыбается разрумянившаяся Анна, – молодость-то всех стройнит и красит!

– Перед войной-то я учиться на лесника поступил, да закончить учебу не успел. Меня определили в пехоту, а твой-то на тракториста выучился.

– Помню-помню, мово-то направили в танковую армию. Да на беду за год до окончания войны его танк фашисты подожгли. Всех его товарищей ранило, хорошо хоть, танкистов подобрали санитары. Лечили их доктора, да не все выжили. Наш-то покрепче оказался, кое-как оклемался, после войны еще пожил.

Анатолий налил всем вина.

– Давайте, дорогие мои, помянем отца моего Владимира Захаровича, сегодня година. Пусть земля ему будет пухом; гости долго смотрели на мерцающий огонек свечи возле икон Божьей Матери и Христа.

– Упаси Господи, попасть в госпиталь, тяжко там. Врачи к крови привыкли, раненый навроде подопытного кролика. Там по ранам определяют – кого лечить, а кого отправить в изолятор… Я вот про себя расскажу – когда очнулся, после операции, приходя в сознание после наркоза и открыв глаза, увидел свет керосиновой лампы, освещавшей палату больных. Меня кто-то легонько толкнул в бок, сказав: «Курить будешь?»… Я еще плохо соображал и, дав отмашку головой, снова уставился на розовый язычок фитиля в стеклянной колбе под потолком.

«А я братцы, закурю», – испрашивал у всех разом разрешение, прозвучал все тот же голос. Ему никто не ответил. И вот над койками больных поплыло легкое облачко терпкой, горькой махорки. Она на время притупила палатную вонь, в которой смешались все больничные запахи лекарств, мазей, запекшейся крови в бинтах и всего прочего. Моим соседом оказался тяжело раненный боец Иванов.

«Что за помещение – возмущался он, – у моей стены все текот и текот, текот и текот! Весь тут отсыреешь. Вот бы домой скорее – у нас климат не сырой как тут. Уж мороз так мороз, жара так жара. И народ у нас неподдельный, хоть в грубости, хоть в ласковости. Ах, как хочется домой, мне бы там полегчало».

«Где твой дом-то, Иванов?» – уныло спрашивал кто-то.

«Из Сибири я. там мой дом». Как оказалось, дела у Иванова были неважнецкие, ему и двигаться, и разговаривать нельзя, силы в нем убывают на глазах, а он талдычит о доме. Ну, Бог с ним. Госпиталь этот, куда меня привезли, кажись, назывался нервно-терапевтическим. Тут лечили и психов после контузии, и прочих раненых от рядовых до полковников. У меня на руке были перебиты обе кости и нерв. Вот концы этого нерва и сращивали доктора. Связать-то связали, а пальцы по-прежнему не шевелятся, к тому же начали сохнуть и желтеть. Рука, словно чужая, висит и боли не чувствует. Плохо было на душе – что делать-то буду? Я ведь лесник, учился в «Красных Баках», что в верховьях Ветлуги, мне лес сажать, а как с такой рукой?… Кхе, кхе. Лесник Елкин, прокашлявшись, припоминает.

– Вот мимо койки идет парень, рука загипсована, шея и глаза подергиваются – видно контуженный. Идет и плачет, ему кричать от боли хочется. Вот, сосед Иванов тихим голосом приглашает: «Паренек, ты присел бы рядышком?» Но парню не до этого, жалуется: «Рука разболелась, у меня или черви под гипсом развелись, или клопы залезли!» Это беда, если под гипс клоп залезет, его, гада, оттуда не выгонишь! Нажрется и там же отдыхает, а потом снова жрет. Черви, однако, запекшееся гнилье выедают, и от этого получается какая-то польза, но когда их там образуется много, они принимаются за мясо, тут уж гипс надо снимать. Иначе от боли заорешь очень громко. А этого делать нельзя, в госпитале больных полно, нужна тишина. Наркоз из меня выдыхался медленно. Глаза устало смотрели на полузакопченую лампу. Я тогда возмущался: «Какого черта она горит днем? Керосину много? Я в деревне жил, там керосин завсегда экономили. А тут днем палят, вот сейчас встану, дуну в стекло и погашу!»

Утром, после завтрака, начался обход. В палату вошли: пожилая женщина в очках – главврач, старшая медсестра, палатная медсестра, кастелянша, няни и другие. Вид у всех строгий, озабоченный. Врач, осмотрев очередного раненого, давала указания: кого-то перевести в палату выздоравливающих, кому-то назначала дополнительное лечение. Так двигаясь от койки к койке, главврач подошла к Иванову. Глянув на его бледное с синими пятнами лицо, у врача изменился тон голоса, она уводила в сторону глаза, а Иванов пытался уловить ее взгляд. Доктор пробыла возле него недолго. Напоследок сказала: «Вас переведут в другую палату, – помолчав, – в отдельную».

«В изолятор, что ли?» – возмутился Иванов.

«Ни в коем случае! Просто в отдельную, там теплее, тише!»

Иванов, предчувствуя недоброе, заволновался: «Не хочу в отдельную! Мне здесь хорошо, с ребятами сдружился». Но доктор поднялась и, не оглядываясь, уходила к другому больному. В палате сделалось очень тихо. Мне, в тот обход назначили повторную операцию руки. Рука частично восстановилась. Но меня все же комиссовали. Вернулся я на родину, долго слушал плеск родной реки, смотрел в синь неба, на ярусы лесов, и плакал. Работал я лесником, дожил до пенсии. К сожалению, жена моя – Анфиса, оставила нас рановато… умерла. Да вот беда, – не захотела дочь Маша выйти замуж, так и живет старой девой. Уж и не знаю – по какой такой причине, но сильно жалею. Остался я без внучат – без продолжателей династии лесников Елкиных. Вот, такая у меня получается – судьбы дорога.

Глава шестая

Тихой ночью над поселком Волгино пушинками лебяжьего пуха опустился первый снег, покрывший деревья, прелую листву и дорожки в парке. Здесь, крахмально поскрипывая обувью, оставляя следы в снегу, по аллее идет пожилой человек. Изборожденное морщинами лицо его просветлело от чистоты зарождающегося дня. Когда-то в этом парке он, юный и стройный курсант пехотного училища, шел по тропинке на встречу с молоденькой учительницей. Обостренная память частенько возвращает военкома в былые, грозовые, навечно впечатавшиеся в воспоминания годы. Вот как будто идут они, взявшись за руки, озаренные июньским вечером, к берегу Волги, не зная еще, что всего через несколько часов ранним утром разлучит их война…

Вся жизнь Василия Ивановича была связана с военным лихолетьем. Болью отзывается сердце его. В сорок втором молодой лейтенант со своим взводом из вновь сформированного полка защищал Сталинград.

Пожилые, хлебнувшие лиха, и безусые солдаты оберегали своего командира. Но однажды, отбив очередную атаку немцев, под минометным обстрелом, его, окровавленного, вытащили на огрубевших от пороха и грязи руках солдаты – Иван и Руслан. Он хорошо помнил их – сорокалетнего колхозника из Владимирской области и балагура и остряка из Казани. Впоследствии они погибли под Курском. Но память сохранила их лица.

Осколок, чуть не задевший сердце, из груди лейтенанта Бородина извлекли в госпитале.

Нина Сергеевна, искусная кухарка, ждала военкома к обеду. Василий Иванович подошел к Волге и долго смотрел на холодные свинцовые волны еще не схваченные ледком, а по серому небу беззаботно плывут хмурые тучи.

Офицерская закваска напомнила ему, что он обещал вернуться к обеду. Не быстрой походкой он шел по своему следу назад в тихую свою обитель, где его ждали.

– Ну, что, товарищ подполковник, опаздываешь, – громко спросила жена, – ты мне сейчас напомнил академика нашего, помнишь, Володю Безуглова? Тот вечно опаздывал на урок. То у него бабка болеет, то проспал, то деда в Москву провожал. Двоечник ведь был, а гляди-ка, как взлетел. Что-то давненько не пишет – наверно, новую книгу сочиняет. Да, Василий, тут нам звонили, спрашивали тебя, какой-то капитан афганец.

– А-а, это Анатолий. Сняв с себя шинель, пригладив седую голову, Василий Иванович сел за стол.

Отобедав, он засобирался в военкомат, сегодня нужно проводить на службу новобранцев. Нина Сергеевна, поправив ему галстук, чмокнула в щеку и, перекрестив его вслед, направилась в кухню. Поглядела в окно. Муж по-военному печатал шаг в сторону вокзала. Как мучительно долго ждала она своего Васю с войны. Его израненного комиссовали в сорок четвертом. Он приехал изможденным и худым в такой же ноябрьский день. В серой шинели, опираясь на палку, он пришел в школу. Шел урок. Нина Сергеевна читала ученикам стихотворение Лермонтова «Бородино». В голодных детских глазах блестели огоньки, как вспышки выстрелов войны. Когда прозвенел звонок, к учительнице подошла уборщица тетя Феня и как-то внимательно глядя ей в глаза, почти шепотом сказала: «Вас ждет какой-то военный». Вот так произошла их долгожданная встреча. Потом было лечение, после некоторого улучшения, Бородину предложили должность.

Анатолий, сидя у окна, делает набросок будущего Наташиного портрета, Он часто закрывает глаза, стараясь припомнить ее самые незначительные черты, которые бы придавали лицу сходство. Он в мечтах видел ее, даже за окном, как будто бы она идет, подобно березке, по заснеженному полю, на ветру покачиваясь и трепеща белым платьем.

Когда-то в детские годы он частенько брал карандаш и рисовал, что виделось, что манило его. Вот так, наверное, художник Исаак Левитан начинал изображать свой мир, увиденный только им. В доме Воробейчика, на стене рядом с фотографиями родителей и родни, висела старая репродукция картины Левитана «Золотая осень». На ней тоненькие осинки и золотые березки смотрятся в холодеющую синь реки и вызывают щемящую грусть.

Вообще, самые мягкие и трогательные стихи, книги и картины написаны русскими поэтами, писателями и художниками – об осени.

Исаак Ильич Левитан, так же как Пушкин и Тютчев и многие другие, ждал осени, как самого дорогого и мимолетного времени года. Осень снимает с лесов, с полей, со всей природы густые цвета, смывает дождями зелень. Рощи становятся сквозными, темные краски лета сменяются робким золотом, пурпуром и серебром. Изменяется не только цвет земли, но и сам воздух, он становится чище и холоднее. Так у великих мастеров литературы и живописи юношеская пышность красок и нарядность языка сменяется в зрелом возрасте строгостью и благородством. Осень на картинах Левитана очень разнообразна. Художник оставил около ста «осенних» картин, не считая этюдов. На них изображены знакомые с детства: стога сена, почернелые от сырости, маленькие речки, кружащие в медленных водоворотах палую листву, одинокие золотые березы, небо, похожее на тонкий лед, косматые дожди над темным лесом. Но во всех этих пейзажах лучше всего передана печаль прощальных дней, сыплющихся загнивающих трав, тихого гудения пчел перед холодами предзимнего солнца, едва заметно прогревающего землю.

Исаак Ильич был выходцем из гетто, лишенного прав будущего. В 1879 году полиция выселила Левитана из Москвы в дачную местность Салтыковку. Вышел царский указ, запрещавший евреям жить в «исконной русской столице». Левитану было в то время 18 лет.

Левитан был беден, почти нищ. Клетчатый пиджак потерся в конец. Юноша вырос из него. Руки, измазанные масляной краской, торчали из рукавов, как птичьи лапы. Все лето Исаак ходил босиком. Куда было в таком виде показываться перед народом, где большей частью гуляли веселые дачники. И Левитан скрывался. Он брал лодку, заплывал на ней в тростники на дачном пруду и писал этюды.

Левитана называют художником печального пейзажа. Пейзаж печален всегда, когда печален человек. Веками русская литература и живопись говорили о скучном небе, тощих полях, кособоких избах. «Россия, нищая Россия, мне избы черные твои, твои мне песни ветровые, как слезы первые любви».

Из рода в род человек смотрел на природу мутными от голода глазами. Она казалась ему такой же горькой, как его судьба, как краюха черного хлеба. Ведь, голодному даже блистающее небо тропиков покажется неприветливым. Пейзаж радостен только тогда, когда свободен и весел человек. Левитану хотелось смеяться, но он не мог перенести на свои холсты даже слабую улыбку.

Исаак Ильич стремился писать так, чтобы на картинах его был ощутим воздух, обнимающий своей прозрачностью каждую травинку, каждый лист и стог сена. Все вокруг казалось погруженным в нечто спокойное, синеющее и блестящее. Художник называл это нечто воздухом. Но это был не тот воздух, каким он представляется нам. Мы дышим им, чувствуем его запах, холод или теплоту. Левитан же ощущал его как безграничную среду прозрачного вещества, которое придает такую пленительную мягкость его полотнам.

Он был слишком честен, чтобы не видеть народных страданий. Он стал певцом громадной нищей страны, певцом ее природы. Он смотрел на эту природу глазами народа, – в этом его художественная сила и в этом, отчасти, лежит разгадка его обаяния.

Прочитав книгу о судьбе талантливого художника-пейзажиста Исаака Ильича Левитана, капитан Воробейчик погрустил о его трудной жизни, творческих мучениях. Анатолия тоже давно тянет к кисти и краскам. Он понимал, что однажды не выдержит и возьмется за исполнение своей мечты, а пока он решил нарисовать портрет Наташи. И к исходу дня он с этой задачей справился.

Утром зафырчал у калитки Уазик. Подъехал Семен.

– Привет, капитан, как мама?

– Пока все нормально.

Короткий переклич друзей заглушил звук мотора. Семена подгоняла мысль о предстоящей встрече с начальством, а Анатолий готовился к встрече с военкомом и Наташей; портрет, аккуратно обернутый, ждал ее.

Дорога сегодня была как будто короче прежней. Время пролетело быстро. Семен, высадив друга у старого купеческого дома, крепкого, немного подрумяненного недавним ремонтом, поехал дальше. Анатолий подошел к военкомату и привычным движением открыл дверь. Поздоровался с дежурным и направился к двери, где ожидал его подполковник Василий Иванович.

Крепко поздоровавшись, они сели за стол, на котором был телефон и из уральского камня пепельница.

– Ну, что, капитан, какие вопросы мучают тебя?

– Товарищ подполковник…

– Брось, ты зови просто по имени и мне приятно, и тебе проще. Так что тебя привело ко мне?

Анатолий, слегка поморщив лоб, выложил как на духу:

– Слышал я, у нас организовано региональное отделение Союза воинов-интернационалистов. Мне бы хотелось поучаствовать в нем. Я уже почти не болен. Готов служить отечеству.

– Да ладно, ты не геройствуй, вон, вижу, как хромаешь. Ты бы еще подлечился немного, а вообще я хотел предложить тебе поработать военруком в выпускных классах здешней школы, у нас там некому нести эту ношу, согласился бы? Хотя понимаю, добираться до райцентра на перекладных – большая проблема, – подумав, он продолжал, – Анатолий, а не мог бы ты помочь в одном деле? Тут на днях нужно будет проводить на службу новобранцев. Выступить перед ними, дать напутствие, в военной форме при орденах и медалях. Они же юные, идти-то в ногу не могут. Глядишь, при виде тебя встрепенутся, глаза повеселеют. как мы, когда-то.

Анатолий, порозовев лицом, встал перед подполковником, словно на вытяжку, и четко вымолвил:

– Буду! Когда и во сколько?

– Ну и ладно, товарищ капитан, 6 ноября, в 10 часов.

Военные, крепко пожав друг другу руки, попрощались с улыбкой на лицах.

Ободренным шагом, почти не прихрамывая, Анатолий направился в сторону аптеки. В папке лежал портрет Натальи. «Как она примет рисунок? Что скажет?» – Думал он, но взгляд уже остановился на знакомой вывеске.

Он вошел в аптеку, подошел к заветному окошечку. За стеклом увидел знакомое лицо, из-под белой шапочки искрящиеся от улыбки глаза. Анатолий смущенно поздоровался с Натальей, затем, протянув через окошечко папку, негромко сказал:

– Это вам, посмотрите.

– Что это?

Народу в аптеке не было. Они были одни.

Наталья Анатольевна открыла папку, увидела свой портрет и, чуть скосив голубые глаза, подняла брови от удивления. С белого ватманского листа смотрела на нее красивая девушка с развевающимися как от ветра волнистыми волосами, большими нараспашку глазами, обведенные черным карандашом, снизу рисунка раздвоенный хвостик, а из-за плеч, накрытых белым халатом, можно было разглядеть крылышки волшебной птицы. Наталья, зардевшись, только и спросила:

– Неужели это я?.. Хи-хи-хи!.. Это дружеский шарж?

– Да, – кивнул капитан.

– Какое великолепие, – не отводя глаз, удивлялась Наташа.

Дверь скрипнула, в аптеку вошли две пожилые женщины.

Приятный разговор молодых людей прервался. Анатолий только спросил: «Когда вы будете свободны?».

«Не знаю, но 6 ноября буду здесь!»

Капитан вышел на улицу. Душа его воспрянула духом влюбленного, он улыбался на все стороны. А тут и Семен подъехал. Обменявшись короткими фразами, они сели в машину и с довольным видом поехали домой. По дороге память напомнила Воробейчику давно прочитанные строки стихотворения Франческо Петрарки:

Благословляю день, и месяц, и годину,

И час божественный, и чудное мгновенье,

И тот волшебный край, где зрел я, как виденье,

Прекрасные глаза, всех мук моих причину.

Почему-то эти строки сплетали у Анатолия все его мотивы мыслей. Посмотрел бы он на себя в зеркало, так подивился бы своему отражению наивного влюбленца. Даже Семен заметил воодушевленность друга.

А за окном кабины ноябрьский снежок серебрит узорчатые ветви деревьев, кое-где красные гроздья рябин вспыхивают среди белых кружев лесного одеяния.

Молчание друзей прервалось при виде голосующего на обочине человека. Журавлев, остановив машину, взмахом руки пригласил пассажира. Им оказался крепкий на вид мужчина, одетый в поношенную зимнюю куртку, со щетиной на щеках и грустными глазами. Он поздоровался, протянув свою огрубевшую руку, представился: «Из Моршавина я, зовут Данилом и, обратясь к водителю, добавил, – вы ведь, егерь наш, в деревне нашей бываете. Сам-то плотницким ремеслом занимаюсь, вот у сестры крышу ремонтировал, домой добираюсь попутками.»

Возможность вновь встретиться с Наташей радовало Воробейчика. Скоро Журавлеву предстоит поездка в райцентр Волгино на торжественное мероприятие, вот тогда и осуществится долгожданная встреча с женщиной его мечты.

По приезду домой хорошее настроение капитану подпортили следы во дворе, кто-то чужой находится в доме.

Войдя в избу, он увидел на вешалке милицейскую фуражку, в комнате на краю диванчика сидел участковый Кумов Иван Федорович.

– Ну, здравствуй, капитан, как здоровье-то? – встал Кумов.

– Все нормально, а что случилось? Появление милиции в моем доме случай, конечно, неожиданный.

– Да, понимаешь, Анатолий Владимирович, есть тут у вас житель Букин Фока, угнал тракторишко – по пьяни, у двоюродного брата, так вот, не знаешь ли, где теперь он прячется?

– Вы у сожительницы спрашивали, что она говорит?

– Что может сказать баба, с которой Фока спит. Не знает она ничего! – развел руками участковый.

– И мне ничего не известно, меня не было дома, вот, значит, каков Фока? – удивился Воробейчик, приглашая Кумова за стол; Мать, Анна Васильевна, приготовила чаепитие.

– Что грозит Букину? – интересуется Воробейчик.

– Хищение государственного имущества преследуется законом. Трактор лесничества, а работает на нем родственник Букина.

– Вообще-то Фоку в поселке хвалят, как талантливого мастера «на все руки» – замечает капитан, жаль мужика, упекут за решетку, испоганят жизнь. А ты, Иван Федорович, что пешком пришел?

– Мотоцикл у меня сломался, а в отделении райцентра другой техники нет.

– Этот Фока починил бы вашу мотоколяску, говорю же, – он мастер хороший, правда, порой бывает бесшабашный. Ну, кто как не он, починит вашу развалюху?

Неспешно одевшись и попрощавшись, Кумов вышел из дома Воробейчиковых. Свечерело. Мать, согбенная и всполошенная встречей с участковым, присела на кровать, застеленную клетчатым покрывалом и, посмотрев на сына, вздохнула облегченно. А со стены смотрели на них молодыми глазами предки, и как бы, прикладывали к груди троеперстия.

Эта ночь была неспокойная. Анатолий ворочался во сне. Видя в цветных изломах, как в кинокадрах: как незнакомые люди проходят мимо весеннего луга, девочка плетет венок, а над ней высоко-высоко, крошечным парашютиком, опускается воробей и слышится его песня, а рядом летящая в черненьком фраке белогрудая ласточка.

Утром Анатолий услышал стук в дверь. Словно чувствуя дорогу к спасению, к капитану пришел с потухшим взглядом Фока. Воробейчик с ним долго не разговаривал, но дал совет:

– Явись к участковому с повинной, посмотри его коляску, предложи свою помощь, я думаю, Иван Федорович это дело утрясет, да навести своего родственника.

Высказав свое пожелание, Анатолий вошел в избу, а Фока заспешил в сторону дома, где проживал его огорошенный братец.

Сегодня потеплело, с крыши побежала звонкая капель. Небо синее, весеннее, прозрачное, а березы в палисаднике словно оделись в белый коленкор. Капитану хотелось взяться за кисти, краски, что ему когда-то подарили сослуживцы. Яркое творчество живописца Исаака Левитана неотступно владело Воробейчиком. Он решил выразить свои чувства к природе палитрой красок на полотне. Приготовив все необходимое для художника, Анатолий окунулся в работу.

Вскоре на полотне оживился луг, и улыбнулась, окруженная белыми ромашками, девочка из сна. Одним словом, вернулось лето, где синь неба нежно окутывала лесную даль, где струилась река, обрамленная изумрудными берегами. И где-то за зубчатым сосновым бором виднелась деревня, так похожая на родную обитель.

Сколько прошло времени за работой над картиной, начинающий живописец не заметил, но его произведение все же было готово к показу для оценки.

Утром к дому Воробейчика подкатил Уазик. Семен празднично одет и весел как никогда.

Под мышкой у Анатолия плоский сверток, который бережно поддерживая, он нес в машину.

– Что это у тебя? – спросил Семен. Друг, широко улыбаясь, и сохраняя хитринку во взгляде, ответил:

– Потом узнаешь.

Впереди целый день ожидаемых и неожиданных встреч, впечатлений. Что же движет живыми существами в этом мире – от птицы до человека? Возможно, глобальный вопрос этот возникает в невидимых душах праведных, там, в космической бездне мироздания?

Глава седьмая

Утром, глядя в зеркало, участковый Кумов бритвой убирал с лица лишнюю растительность. В подернутой словно инеем, седой голове Ивана Федоровича роились мысли о работе. Служба в органах обязывает быть в гуще событий, на вверенной ему территории происходят случаи не совместимые с существующими нормами законности.

В квартире участкового раздался звонок телефона. Трубку взяла жена Тамара, она тот час позвала мужа: «Иван, тебя спрашивают!» Не добрившись, участковый взял трубку и услышал звонкий голос своего начальника из райотдела.

– Слушай, Федорыч, разберись-ка ты с этим Букиным, приходил родственник его, лепетал что-то, я так и не понял сути, спешил по делам. Давай, разберись и доложи!

Наскоро собравшись, участковый собрался в поселок Озерный. Жалко было этого Фоку Букина: «Надо бы, как-то образумить человека, ведь, впаяют ему срок, и пропадёт человечишко», – думал он.

Участковый добрался до дому, где Фока жил у Дуни Лобковой. За оградой визжала бензомоторная пила. Услышав стук в ворота, Букин, пахнувший опилками и бензиновой гарью, вышел на встречу Кумову.

– Ну что, преступник, давай, собирайся, поведу тебя в райотдел. Надеюсь, не дашь деру?

– Да нет, Иван Федорович, куда мне бежать? Уж не такой я глупый. Трактор-то я брату вернул в сохранности, даже свет к фарам подключил. Простите, меня – дурака, перебрал я, вот и потянуло на романтику. Фока замолчал и, виновато опустив голову, ступил на ветхое крыльцо, чтобы собрать кое-какие вещи.

А Кумов, подумав, сказал:

– Ладно, непутевый, попробуем замять это дело, только ты впредь думай своей головой, не позорь себя и людей. – Он вспомнил разговор с Воробейчиком. Тот говорил, что Букин толковый механик. Участковый как бы к слову добавил:

– Говорят, механик ты хороший, мотоциклы чинить можешь…

Вот и пришел долгожданный день поездки в районный центр, встречами с новобранцами и, особенно волнующей душу капитана, – встречей с полюбившейся ему аптекаршей – Натальей Анатольевной Ласточкиной. Еще ранним утром, переодевшись в военную форму, на кителе которой поблескивали, позванивая боевые награды, Анатолий предстал перед матерью.

Увидев сына таким, Анна Васильевна разом помолодела, она обняла его и, едва дотянувшись, поцеловала.

Знакомая дорога, как и прежде, радовала красками поздней осени, но на этот раз она казалась не такой длинной. Вот она пошла под уклон, на горизонте, за синей дымкой угадывались очертания горного берега реки. Показались окраинные деревянные дома, а над ними, возвышаясь златоглавым великаном, светили купола православной церкви. Друзья прибыли в районный центр.

Воробейчик направился в военкомат, где его ожидал подполковник Бородин. Коротко обменявшись приветствиями, они зашагали к призывному пункту. Здесь было многолюдно, особенно из числа провожающих своих сыновей и родственников. Кто-то играл на гармошке, люди пели песни, плясали. Влюбленные рекруты, не стесняясь, окружающих, обнимались, миловались со своими подругами.

Выслушав приветственный доклад своего заместителя, военком Бородин, высказал отеческое напутствие и представил будущим солдатам капитана Воробейчика.

Слегка смущенный боевой офицер рассказал о себе, боевых друзьях-афганцах и, пожелав призывникам отличной службы, напомнил, что настоящий мужчина это тот, кто защищает Отечество в лихую годину и в мирное время.

Анатолий видел, как на него восхищенно смотрит собравшийся народ. Любуясь капитаном, родители призывников, должно быть, верили, что придет время и их дети станут славной когортой защитников родного Отечества. И от этих взглядов – благодарности и любви, сердце капитана трепетало от счастья. Но в то же время Воробейчика охватывала неизмеримо трагическая грусть по ребятам, вернувшимся на родину, не услышав добрых слов, – в цинковых гробах, грузом 200.

Вот пришел из города автобус, приехавший офицер, приняв по списку молодых и, отдав честь присутствующим, провожавших новобранцев, сел на переднее сиденье. Автобус под напутственные крики родных и друзей, подав длинный сигнал, отправился в длинную дорогу.

После церемониала взбодренный военком пригласил Анатолия в гости. За столом царствовала Нина Сергеевна, порозовевшая, одетая по-праздничному, с искорками в добрых глазах, она угощала гостя своими кулинарными секретами.

Анатолий вдруг увидел на стене репродукцию картины Левитана «Золотая осень», он даже встал, чтобы ближе видеть. На ней тоненькие осинки и березки смотрятся в холодную синь реки и вызывают щемящую грусть. Воробейчик улыбается.

– Василий Иванович, – у меня дома такая же картина, но ваше полотно больше раза в четыре. И как я понимаю, чем больше формат пейзажа, тем сильнее он впечатляет.

Мужчины стоят рядом, обсуждая фрагменты картины. Хозяин дома поясняет:

– Эта картина Исаака Ильича являет собой философские размышления о матушке природе России, о ее красоте и богатстве. Тернист путь художника в поиске истины, образов, индивидуальности. Психика Левитана давала сбои. Душевная угрюмость держала его за руки во время работы. Он долго не мог, не умел писать светло и прозрачно. Тусклый свет лежал на холстах, краски хмурились. Он никак не мог заставить их улыбаться. К Левитану приходили приступы болезненной хандры. Она усиливалась от недовольства своими работами, от сознания, что рука не в силах передать в красках то, что давно уже созрело его свободное воображение. Два раза во время хандры Левитан стрелялся, но остался жив.

– Да, уж, – качая головой, соглашался Воробейчик, – тернист и не легок путь художника – живописца.

За разговорами время прошло незаметно. Капитану в гостях было хорошо, но ему не терпелось скорее увидеть ту, ради которой он приехал в Волгино в этот предпраздничный день, увешанный красными флагами и приветственными транспорантами. Услышав сигнал подъехавшей машины, Воробейчик, поблагодарив гостеприимных хозяев, тепло с ними попрощался.

Вот и аптека. Семен остановил машину. Воробейчик, прихватив подарок и, уже открыв дверку на выход, вдруг увидел стоящих женщину и мужчину. Анатолий сразу узнал Наташу, она стояла рядом с незнакомцем, казалось он стремился к ней, а она не отталкивала и больше слушала, чем говорила. Лицо её казалось отрешенным, а собеседник, неуклюже положив на ее плечо руку, что-то говорил. Эта мизансцена вызывала у Воробейчика неприятные чувства. Он даже хотел выйти из машины и разъяснить ситуацию, но по виду мужчина был трезв. Анатолия осенила мысль: «А если это ее муж? Есть сын, значит, есть отец – куда я лезу?.. Я об аптекарше ничего не знаю, ведь, говорят же: „чужая жизнь – потемки“. Вот те на-а!.. А я все думаю о ней днями и ночами, значит, все это мираж?.. Какой же я – пацан: дурак – контуженный!» Глянув на молодую пару еще раз, где мужская особь что-то бормотала Наташе на ухо, капитан, скрипнув сиденьем, толкнул водителя в плечо. Уазик Семена помчался домой.

Журавлёв, видя, как изменился в лице его друг, о чем думал, терзался, мучился, всю дорогу молчал, понимал, – что сейчас вмешиваться и о чём-то спрашивать, не следует.

Резко изменилась погода. Проглянувшее ранее солнце спряталось за нависшей над лесом хмарью. По шершавым стволам деревьев, как будто стекали небесные слезы. Молча приехали в родную обитель, прощаясь, пожали друг другу руки.

Анатолий повесил шинель в прихожей на вешалку, поставил в угол картину и прошел на кухню. Достал из холодильника бутылку, молча выпил рюмку, закусив корочкой хлеба, уставился на божницу. О ногу Анатолия терся кот «Тарзан», как бы понимая хозяина и жалея его. Матушка сидела возле окна и что-то вязала.

– Сынок, что случилось? Гляжу на тебя – ты как не свой.

– Успокойся ты, мать, ничего не случилось, устал я, прилягу.

Анна Васильевна, взглядом проводив сына, продолжала вязать носки к зиме, но материнское сердце подсказывало ей, что у Анатолия на сердце кручина.

Капитан прилег на диван, не раздеваясь, положив сцепленные руки под голову, задумался: «Кто тот человек? Если это муж ее то, что к ней липнет у прохожих на виду? Если любовник?.. То серьезная женщина этого приставания не допустит, а что если она хочет склеить личную жизнь, как разбитую вазу? – вдруг пришло в голову Анатолию. Но он не заметил в лице Наташи той решительности, наоборот, оно было бесстрастным. Нет… Что-то тут не так». Любовь и ревность подобно зверю метались в железной клетке. Сердце ныло, и вновь стянуло болью ногу. Взгляд капитана пал на потолочную матицу с крюком и кольцом для детской колыбели.

Глядя в потолок, вспомнил Анатолий слова покойного учителя по рисованию – Игната Васильевича: «Когда человек при деле, некогда заниматься самокритикой. А если смотреть в потолок и решать, на что похож кусок отвалившейся штукатурки, из этого ничего хорошего не будет. Если человек умеет рисовать, он рисует, а когда не умеет, занимается „сочинительством“. Не топчись на одном месте, будь в движении, общайся с людьми».

Капитан потряс головой, открыв глаза, набрав полную грудь воздуха, затаил дыхание и подумал: «Надо взять себя в руки, освободиться от химеры».

Так размышляя над собой и маячившей рядом судьбой, Анатолий успокоился, достал с полки книгу и стал листать ее. Взгляд остановился на серединной странице, он прочитал строчки стихотворения А.Блока, которые частично вернули всколыхнувшую душу к успокоению.

Скрипка стонет под горой.

В сонном парке вечер длинный,

Вечер длинный – лик невинный,

Образ девушки со мной.

Скрипки стон неутомимый

Напевает мне: «Живи»…

Образ девушки любимой —

Повесть ласковой любви.

За окном сумерки сменились тьмой длинной ночи. Деревья, крепко переплетясь ветками, друг с дружкой, слились в единую бурую массу. В черной космической бездне далеким маяком зажглась первая звезда. А где-то на земле в одиноком окошечке деревянной избы долго горел огонек не затухающей любви.

Глава восьмая

Этот прошедший день, принесший капитану Воробейчику печаль и разочарование, неотвратимо коснулся и егеря Журавлева. Приехав домой, он не обнаружил привычного огонька в окнах, призадумался: «В это время жена всегда была дома с детьми, неужели задержалась в сельмаге, хотя рабочий день уже давно закончился, а детей, вероятно, оставила у бабушки?»

Семен подъехал к дому своей матери, жившей отдельно в конце улицы. От нее узнал, что с базы Орса пришла машина груженная разными товарами и продуктами, Зина ушла в магазин. Журавлёв решил пойти и помочь жене таскать мешки, ящики и прочие коробки.

У сельмага толпятся односельчане.

– Здравствуйте, люди! – поздоровался егерь.

– Здорово, Семен! – невесело отвечали мужики.

– Чего стоим, чего ждем?

– Хотим, вот, свеженького привоза попробовать, да продавщица закрылась и не пускает.

– Наверно, она по накладным товар сверяет? – предположил Журавлев.

К нему подошел старичок в телогрейке, отозвал в сторону, шепеляво сообщил:

– Семен, мы с мужиками товары на склад перетаскали уж давненько, твоя Зина за работу обещала поставить магарыч. Ты уж прости, я украдкой подсмотрел через неприкрытую штору и вот, что узрил: твоя жена с водителем за прилавком пили водку. Зина веселая была, а потом они ушли в темный склад, где на полу мешки лежат.

Семен, чувствуя, как у него внутри закипает, вскочил на завалинку, прильнув к краю окна, глянул в зал магазина. Действительно, в помещении никого не было, а дверь в подсобное помещение, именуемое складом, захлопнута изнутри.

Журавлев точно знал, в эту кладовку электричество не проведено; не трудно догадаться, что там делать в темноте.

Семен соскочил с завалинки, стал колотить в дверь, но в ответ реакции не последовало. Вырвав из забора штакетину, Журавлев ударил по оконному стеклу.

– Кто это тут хулиганит?! Я вот сообщу участковому! – открывая дверь, громко кричала Зина, но, увидев грозное лицо мужа, осеклась и, пряча дыхание и пунцовое лицо, пробормотала:

– Это ты, Семен, чего не ждешь меня дома?

Семен, едва сдерживая гнев, дрожащими губами прошипел:

– Почему ты в это время здесь, а не дома с детьми?

– Видишь, товар привезли!

– Вижу, товар давно привезли! Почему от тебя алкоголем разит?.. Тьфу! Ладно, собирайся, дома поговорим!

Журавлев заметил крадущегося к машине шофера, он бросился к нему и, боксерским ударом, сбил его с ног.

Егеря знает вся округа, особенно те особи, пытавшиеся с ним общаться в невежливой форме. Семен рывком поднял шоферюгу, пробормотав ему в ухо:

– Уважаемый, как тебя зовут?

– Ну, Никита, а тебе-то, что с того?

– Так вот – Дон Жуан Никита, если я тебя еще раз увижу возле моей жены, то тебе будет не полезно. Для убедительности слов Семен еще раз ударил приезжего, тот, брякнув зубами, снова оказался на земле. Журавлев даже не оглянулся, к нему подошел все тот же старичок и, беззубо хохотнув, сообщил:

– Семушка, как ты ловко его уложил, он, ведь, на голову тебя выше!

– Что ж поделаешь, приходится валить и высоких, – пожал плечами Журавлев, – на моей работе быть слабым – себе во вред!

Дети угомонились. В доме тишина. Семен, выключив свет, в спальню не пошел, устроился в прихожей на диване и, заложив руки под голову, предался воспоминаниям.

Когда-то, отслужив в пограничных войсках, он вернулся в родительский дом. Поработав в лесничестве разнорабочим, он подал документы в сельскохозяйственный техникум на очное обучение.

Четыре года Журавлев прожил в городе Белоцерковске. Городская жизнь привлекала развлечениями: кино, театр, вечером танцы в парке. Однако Семен к подобным развлечениям не тянулся, а проводил время в спортзале, занимаясь боксом, и в тире пулевой стрельбой. Однажды на городских соревнованиях в стрельбе из малокалиберной винтовки он выиграл первенство, заняв первое место.

Журавлев жил в студенческом общежитии, получал стипендию, родители помогали домашними продуктами, все складывалось хорошо.

С будущей женой Зинаидой он повстречался в столовой. Подошедшая девица взяла с окна раздачи его чек и, загадочно улыбаясь, пошла к столу, к своим подругам. Журавлев последовал за ней.

– Эй, девушка, вы похитили мой обед, неужели хотите, чтоб я помер с голоду?

– Нет, не кажется! – под громкий смех подруг отвечала ядреная молодушка.

– Верните мой чек, это бумажка, а не сыр, да и вы не лиса, хотя хорошенькая…

Ах, молодость, и все-то ей подвластно! Вечером Зиночка пришла на свидание, правда, с подругой, но пребывание ее подруги было не долгим, Семен не догадался с собой взять какого-нибудь приятеля.

Молодая пара, взявшись за руки, бродила по ярко освещенным улицам вечернего города. Они заходили в кафетерий, Семен угощал свою даму кофе с тортом, мороженым.

Зиночка в город приехала из деревни, здесь, в Белоцерковске, учится в ПТУ на швею.

Их встречи продолжались два года. Зина уже работала в ателье по пошиву мужской одежды. Семен, получив диплом техника-механика, предложил ей руку и сердце, от чего Зиночка отказаться не посмела.

Свадьбу сыграли в городе, в ресторане, куда съехались родители, родные и друзья с обеих сторон. Играла музыка, лилось шампанское, без устали кричали: – Горько, горько…

После окончания техникума Журавлев решил вернуться в поселок Озёрное.

Здесь для Зинаиды по ее специальности работы не нашлось, но вскоре родилась дочь – Марьяна, а еще через несколько лет сын – Артем. В доме уже была корова и другая живность, появилось изобилие молочных продуктов, яиц, а также лесные дары природы.

Конечно, тяжелая работа ложилась на плечи хозяина дома, но и Зина оказалась работящей: ворошила сено на лугу, стоя на стогу, умело руководила укладкой пластов, ухаживала за овощами, поливая грядки теплой озерной водой.

Отец Семена, любуясь работой снохи, говаривал:

– Сенька, хорошая у тебя жена, городские-то они ленивы, их руки не для земли и навоза. Вот так-то.

– Пап, я счастлив с Зиной. Она во всем послушна.

– Так-то оно так, – мудро наставлял отец, – все это хорошо, оно счастьем называется. Но порой женщины меняются; случаются зачатки придирчивости, злословия, кокетства и разврата. Эти свойства прирождены всему женскому полу. Вот так-то, сын мой.

– Пап, может такие женщины бывают, только моя Зиночка не такая.

– Хорошо, хорошо, – слава Богу, но с женщинами шутки плохи. Бывает, что гнешь ее, гнешь, как лозу, а она выскользнет из рук да тебя же и хлестнет.

– Пап, ну что ты такое говоришь? С моей женой такого случиться, не может, – клялся Семен.

– Дай-то, Бог. Любовь, – старая штука, но каждое сердце обновляет ее по-своему.

…В комнате, возле большого зеркала, стенные часы пробили полночь, но Семену, предавшемуся воспоминаниям, не спится.

Восемь годов Зинаида просидела дома, а как детишки чуть подросли, ей захотелось на люди. Ей предложили поработать воспитателем в детском саду, куда она водила Марьяну и Артема. Дочь уже училась в начальных классах. Семен, работая егерем, часто пропадал по лесам, в семье еще царила любовь и благополучие.

Но однажды Зину будто бы подменили, будто кто напустил порчу. Прежде она возненавидела свекровь – мать Семена. Сын пытался угомонить жену, но та закатывала еще большие скандалы. Оберегая «погоду в доме», мать ушла жить к одинокой старушке. Вскоре Зина поссорилась с будучи дружным коллективом детсада и даже с пожилой женщиной – фельдшером.

В поселке заболела продавец сельмага и она попросила Зину поработать за неё. Новоиспеченной продавщице работа понравилась. Ещё бы – дефицитные товары, коих на всех не хватало, были в ее руках. У Зинки появились влиятельные клиенты. Товароведы подкидывали ей неучтенный товар; деньги делили пополам. Но, главное – у продавца появилось влияние на односельчан, сравнимое с властью: кому захочу – товар продам.

По понедельникам она уезжает в контору с отчетами, а возвращается в машине груженной продуктами. Там в конторе и на базе разбитные бабы-товароведы, обучая начинающую науке торговли и жизни, приучили Зинку к алкоголю. Торгового образования у неё не было. Это конечно Зинку напрягало, ведь если бы у Орсовского начальства на примете был дипломированный продавец, то дипломированной швее указали бы на несоответствие. Но во всем исполнительная Зина прижилась в магазине. И куда только подевалась прежняя кроткая и скромная Зиночка.

Вот уже часы на стене пробили далеко за полночь, а Семен, ворочаясь с боку на бок, вспоминал однажды сказанные отцом слова: «Порой женщины меняются…» И еще Журавлев вспомнил анекдот. На справедливый вопрос мужа: «Где ты так долго задерживаешься?» жена обыкновенно отвечала: «Да вот с отчетом засиделась, отчетом увлеклась». Впоследствии обманутый муж все же правду узнал. Жена проводила время с Отчетом Аванесовичем Манукяном.

Глава девятая

Ранним утром к дому егеря Журавлева подкатил грузовой Уазик. Из «буханки» вышли охотники: начальник районного ГАИ Туркин Аркадий Иванович; завнефтебазой Геннадий Богданов; бывший начштаба летного полка Герасим Глушкин и самый молодой из плеяды добытчиков Александр Наседкин.

Мужчины вошли в дом, егерь пригласил за стол погреться крепким чаем, отчего охотники вежливо отказались по причине огромного желания скорее раствориться в тайге, ещё будет время организовать чаёк на костре.

Аркадий Иванович, не скрывая радости, сообщил о ночной пороше, она приносит удачу.

– Кто рано встает – тому Бог дает, – не сдержался Богданов.

– Да брось ты, на Бога надейся, а сам не плошай, да и нет его вовсе! – укорил Гену Аркадий Иванович и, глянув на егеря, скомандовал – так что Семен давай облачайся в теплый камуфляж и скорее в машину.

– Понял, я мигом, а на чьей машине поедем?

– Поедем на моей «буханке», места хватит всем, – уверил Богданов.

Однако начальник предложил егерю ехать на своем уазике, так как по лесному бездорожью случаются непредвиденные ситуации, вторая машина помехой не будет.

В машине Богданова залаяли собаки, егерь спросил:

– Мне своих лаек брать?

– Бери! – скомандовал Аркадий Иванович.

Семен, было, направился к вольеру, но, подумав, остановился: «Прошлый раз собаки подрались и охота сорвалась, нет, уж, пускай мои сидят дома».

Аркадий Иванович сел в машину егеря на переднее сидение, расчехлив ружье, приготовился к стрельбе. На голове начальника старый собачий малахай, с которым он не расстаётся, считая его талисманом удачи.

Дорогу пересекают цепочки заячьих и беличьих следов, но охотников они не интересуют, не за мелочью едут в лес. Сзади не отстает «буханка» Богданова.

У начальника пять лицензий на отстрел взрослых лосей. По договору охотники должны мясо четырех лосей сдать в магазин «Дары природы» по цене 78 копеек за килограмм. А магазин его реализует уже по одному рублю 90 копеек. Туша пятого лося в качестве поощрения достается охотникам, но и с тех четырех навар неплохой – это внутренности зверя, голова и ноги на холодец, а шкура вытягивает на три, четыре бутылки «пшеничной» водки. В целом охота представляет не только спортивный интерес. У начальника ГАИ на сезон охоты отпуск не сложился, поэтому каждый выходной старается посветить промыслу.

Зверя добыть удается далеко не каждый раз. Но еще хуже и обиднее становится, когда добытый лось больной фенозом, такое мясо употреблять в пищу нельзя. Приходится тушу вести на переработку мясокостной муки, для удобрения. Лицензию, конечно, продлевают, но все затраты никто не возвращает. И снова добытчики спешат в лес за удачей. Охота затягивает. В старину шутили: «Охота – есть охота, сто километров прошел и опять охота». Теперешних охотников идти пешком не заставишь, зимой и летом предпочитают вездеходы. А что касаемо нормы отстрела диких животных, так ее для друзей устанавливает сам Аркадий Иванович; у районного начальника ГАИ все схвачено: и в охотинспекции, и рыбинспекции так, что для добытчиков открыты все просторы лесов и рек, Аркадий Иванович все тащит в дом. О нем вышестоящее начальство отзывается положительно: имеет заслуги по службе, прекрасный семьянин, любит сыновей и жену Галину. Одним словом – настоящий коммунист. Аркадий Иванович любит, вернее, дружит организмами со своей секретаршей Августой. Туркин трезвенник, считает это дело несовместимым по службе и технике безопасности. Был такой случай. Как-то в сентябре Журавлев привез друзей на болото собирать клюкву. Аркадий, выйдя из машины с ведром в руке, сладко потянулся. Теплый солнечный день сулил успех и добычу. Вот он увидел на моховой кочке спелую, рубинового цвета ягоду и первым рванулся собирать ягоду.

Из машины, лениво потягиваясь, вышли: Наседкин, Богданов и, поддерживая под мышкой большой алюминиевый термос с разливным пивом, вышел бывший штабист Герасим Глушкин.

Ягодники глянули на солнце, какое бывает в золотую пору «бабьего лета». Блаженно потягиваясь, заведующий нефтебазой пробормотал:

– Здесь хорошо-о, – лепота-а!.. Полежать бы на теплом шелковистом мху, косточки трудовые погреть?

– Сейчас полежим! – с каким-то особенным энтузиазмом сообщил Санька Наседкин и вытащил из своей корзины трехлитровую банку перегона.

– О! – громко воскликнул Богданов, – а у меня к этому «бальзаму» имеется попутчик – копченое с чесночком сало. Геннадий развернул свёрток и воздух наполнился неповторимым ароматом, вызывающим голодную слюну. Если рассуждать о запахах, то в свое время баснописец писал: «Вдруг сырный дух лису остановил, лисица видит сыр, лисицу сыр пленил!» Но разве может какой-то там сыр сравниться с копченым салом?

– Герасим, выпей первача! – угощает Санька.

– А как же быть с клюквой? – насторожился начштаба.

– Неужели в такой красивый для отдыха день ты собираешься работать? – сердился Богданов, нарезая дольками сало.

– И то, правда. Клюкву в любую погоду можно купить у жителей в деревне, а здоровье не купишь! – согласился Герасим, – но я, пожалуй, ограничусь пивом, а от сала грех отказаться.

От крепкого перегона в русскую речь самопроизвольно вплетались редкие по осмыслению и значению словечки, ярко отображающие смысл сказанного потому, что они исходили из глубины чувственных душ. Так бы и отдыхали друзья, сыто икая, но ближе к полудню из болота раздался недовольный голос начальника:

– Нету, тут, ни хрена!.. Мало здесь клюквы, надо ехать на другое болото… эй, мужики, где вы?

Голос приближался. Друзья заворочались на моховых лежанках.

– Сань, слышь, начальник чем-то недоволен? – буркнул Гена.

– На то он и начальник, – полусонно отвечал Наседкин.

– Истинная правда! – отозвался Глушкин, приподняв голову с пустого термоса.

Подойдя к машине и обнаружив друзей с пустыми корзинами, начальник громко спросил:

– Вы что же, ягоды не собирали?

– Аркадий Иванович, можно потише, дайте людям отдохнуть? – попросил Александр.

Туркин понюхал содержимое банки, нахмурился, снял с плеча двустволку. Сильной рукой подбросил банку в воздух и выстрелил. Вдребезги разбитая банка с недопитым зельем радужно блеснула осколками на солнце.

Мужики, отряхая с себя листья и мох, повставали. Геннадий, искоса глянув на Саньку, не то в шутку не то всерьёз пробормотал:

– Приехали… опохмелиться бы?

Тот, зевнув, – пожал плечами. Строгим был командир у охотников.

Охота продолжалась. Моторы вездеходов натужно урчали, карабкаясь из колдобин, ломая лед в непромерзших лужах, сверху прикрытых снегом.

Аркадий Иванович волнуется, сняв малахай, часто вытирает взмокший лоб.

– Похоже, здесь лосей нет, а дорога все хуже. В этих сосновых торфяниках ездить опасно, можно завязнуть основательно.

– Ничего, – успокаивал егерь, выберемся, – мы на двух машинах, есть лопаты, топоры и мужская тягловая сила. Лося искать в хвойном лесу еще рановато потому, что зверь пока еще питается веточным кормом – мелкими кустарниками, осинками, березками. Скоро пойдет череда лиственных перелесков, там и отыщем наш объект охоты.

Наконец, разбитая лесовозная дорога постепенно вывела на старый горельник, поросший частоколом, в основном состоящих из пород осин и берез. Летом здесь буйно цветут медоносные травы и с раннего утра до позднего вечера неустанно гудят дикие пчелы и шмели, пьянея от сладкого нектара. Но теперь зима. Она превратила светлые березнячки в непролазные заросли, где легко порвать маскировочный халат и потерять пуговицы на куртках. Еще чуточку терпения и… вот они следы лосей, перешедших дорогу. Охотники, опережая друг друга, повыскакивали из машин. Ситуацию прокомментировал егерь:

– В общем, так, мужики. Судя по следам, в кормовое болото прошли: крупный бык, корова и их теленок-сеголеток, то есть – молодой лось сего года. Следы утренние, после поземки. Какие будут предложения?

Туркин, поправив малахай, предлагал:

– Что толку идти по следам: звери почуют преследование и убегут. Надо обложить их, объехать вырубку и, если выходов нет, расставиться по номерам, а хозяин собак вернется на входные следы и с собаками толкнет сохатых под наши стволы. Я так думаю, – глядя друзьям в глаза, – сказал начальник.

План Туркина приняли единогласно, стали готовиться к его осуществлению, а егерь товарищей предупредил:

– Попрошу иметь в виду, что на отстрел сеголетка у нас разрешения нет. Прошу соблюсти законность.

– Семен, чего ты расстраиваешься, много ли пользы от теленка, ну, наберется в нем с полсотни килограмм, так это для нас будет маловато, брать надо крупного сохатого! – успокаивал начальник Туркин.

Объехав вырубку, к радости охотников, стало ясно: лоси оказались в окладе. Богданов с собаками вернулся на входные следы, а остальные рассредоточились по дороге, соблюдая сектор обстрела.

Глушкину, как пожилому, доверили стрелковый номер возле сломанного дерева недалеко от машины. Прихватив с собой неразлучный термос с пивом, он замаскировался в назначенном месте. Метрах в двухстах от Глушкина притаился Санька Наседкин, а по другую сторону от егеря, прижавшись к стволу ели, стоял начальник ГАИ.

Богданов выпустил собак, они сначала торопливо пометили ближайшие кусты, а затем, принюхавшись к следам, побежали преследовать добычу. Наступил долгожданный процесс охоты, и еще неизвестно каким финалом он завершится. Лес для лося – дом родной, его пути неисповедимы, куда побежит, никто не знает.

Зимнее солнце, поднявшееся из недр дальнего леса, зарумянило округу малиновым светом. На пнях и обломках стволов лежат снежные подушки. Царит тишина, только в вершине старой ели костяным клювом стучит дятел, с трудом добывая себе еду. Возле него, в надежде найти хоть что-нибудь съестное, снуют хохлатые синицы.

Охотник Наседкин, наблюдавший за птахами, с жалостью думал: «Зима не тетка – не накормит». От безделья он перебирает в патронташе патроны с пулями, выбирая, какую вставить в стволы.

На своем номере неплохо устроился Герасим Глушкин: сидит, попивает пивко, закусывает нарезанными катулечками колбасы, крошками хлеба угощает синиц.

Аркадию Ивановичу, стоявшему под густой елью, поначалу казалось, что его засидка одна из лучших. Но, вскоре, на верхушку дерева прилетел большой черный дятел и своим костяным долотом стал громко колотить по елке. На его собачий малахай, на плечи и спину обильно посыпался снег, отогревшись за воротником, он холодными каплями стекал по голой спине. Аркаша проклинал всех этих пернатых «кузнецов», но прогнать дятла не смел, чтобы своим шумом не спугнуть лосей. Так и стоял он, съежившись, терпеливо ожидая конца загона, иногда поглядывая в сторону, где стоял Журавлев.

А егерь Журавлев, стоя на номере, болезненно переживал по свершившемуся событию вчерашнего вечера; жена-то Зинка думала, что муж вернется домой на много позднее, вот и задержалась в своем магазине.

Очень далеко послышался собачий лай. Семен насторожился, дослал в патронник карабина пулю, готовясь встретить зверя. Вероятно, приготовились и другие охотники, но в кружке у Герасима не допито пиво, а собаки еще далеко, Глушкин не спешил. И, вдруг, об этом невозможно подумать, шагах в десяти от него, по березняку, маяча бурыми спинами, перескочили дорогу два лося. Произошло все так быстро, что ублажающий себя напитком охотник, даже не успел взять в руки ружье.

Голоса собак приближались, но, как определил Герасим, совсем в другую сторону от него, на номер начальника. Там грянул выстрел. Послышалась грызня собак. Мужики, снявшись с номеров, подошли к добыче. Егерь озабоченно смотрел на бесправно убиенного лосенка, перевел взгляд на Аркадия Ивановича.

– А что было делать, не отпускать же зверя? – повинился начальник, взрослых лосей я не видел.

По следам собак пришел Геннадий. Его спросили:

– Куда девались взрослые лоси?

– Куда-куда, на вас шли, что не стреляли?

– Было бы чего, – недовольно буркнул Наседкин, – давайте обследуем, куда ушли остальные?

– Не надо этого делать! – воскликнул Герасим, – лоси проскочили на моем номере, ружье осеклось.

– Ай, яй, – сокрушались охотники, – прошляпил фарт! Мужики еще долго с укоризной смотрели на неудачника: «Ну что ж поделаешь, на охоте и не такое бывает».

– Теперь, что будем делать? – спрашивал Наседкин.

На поставленный вопрос отвечал начальник:

– Давай-ка, Саня, идите с егерем и Геннадием преследовать лосей, они скоро остановятся, в ожидании лосенка, и действуйте по обстоятельствам, а мы с Герасимом пока освежуем тушу.

Глава десятая

Серая мгла – предвестница ночи, медленно сгущалась над лесом, поглощая очертания пней, обломков деревьев, когда-то поверженных ветровалами и губительным шквалом пожарищ, образуя непролазную полосу препятствий.

Охотники, ориентируясь на голоса собак, преследовали лосей. Заметно похолодало. Снег крахмально скрипел под сапогами, навевая детские воспоминания о горках и саночках.

Лоси без остановок уходили все дальше и дальше на Север. Собак не слышно. Семен, Саня и Богданов, сняв шапки, напрягая слух, пытаются уловить хоть какие-нибудь звуки.

– Пропали, ушли со слуха помощники! – недовольно ругался Богданов.

– Уж лучше бы они бросили этих чертовых лосей, да вернулись, – рассуждал Наседкин.

– Не бросят! – сокрушался хозяин, – они по копытному зверю работают вязко.

Журавлеву такая ситуация радости не приносит – сам охотится с собаками. Случается на голоса собак приходит стая волков. От них спасения нет.

– Что будем делать? – советуется егерь.

– Придется ждать! – предлагает Богданов.

– Ух ты, как я замерз… брр, – жалуется Наседкин, – когда шел, то жарко было.

– А ты попрыгай, руками помаши, – советует Семен, – но если решили ждать, надо развести огонь, вот, и сухая валёжина у ног.

Журавлев вытащил из-за пояса топорик и принялся рубить дрова.

Из черной бездны неба, усугубляя положение охотников, посыпался снежок. Наготовив дров, Семен просит:

– Мужики, дайте спичек, мой-то коробок у меня выпросил Аркадий Иванович.

– Я не курю, – отвечал Богданов.

– И у меня нет, я тоже, не балуюсь, – вторил Наседкин.

Семен разочарованно присев на валёжину, откровенно ругал попутчиков.

– Как же так, – вы охотники, а в лес идете без огнива? Спички зимой в лесу – это же спасение своей жизни!

– Ну, забыли взять огниво, с кем не бывает? – повинился Богданов, и, подавая собакам сигнал, выстрелил в воздух.

– Понимаю, забыли! – Очень хорошо!.. вот, теперь грейтесь возле нарубленных дров.

Простояв до полуночи, изрядно продрогнув, неудачники тронулись в обратный путь по своим едва заметным следам, всё так же нудно скрипел снег, с болью отдаваясь в сердцах.

…Возле машин ярко горел костер, жаркие языки пламени облизывали сушняк, красные искры веселым фейерверком вонзались в черное небо. С краю на углях шипит нанизанная на шампуры молодая лосятина.

Герасим сидит у огня в автомобильном кресле, небольшими глотками потягивая пиво.

– Дак, вот я и говорю, – продолжает он, – нынче блат развился во всех сферах, особенно между торгашами и медперсоналом. Сам в этом убедился, когда на общих основаниях лечился в больнице. По коридору ходила такая размалеванная толстушка, она круто выделялась среди других пациенток не только дорогим халатом, но и до неприличия излишеством грима, что явно не шло к ее ожиревшей фигуре. Особа эта смотрела на всех поверх голов, не здороваясь. Для нее и лекарства всегда в наличии – вот пример блата товароведа с медработниками.

– Откуда ты знал, что та женщина работала товароведом? – невозмутимо спрашивал Аркадий Иванович.

– Ее соседки по койке сказывали.

– Что ж поделаешь, жить хорошо всем хочется? – согласился начальник, переворачивая на углях мясо, – человек, это не пассивный продукт человечества. Одни: живут – душа в душу, а другие – из душы в душу. В счастье главное не размер, а умение им пользоваться.

– Это ты про что? – не понимая спросил Герасим.

Лицо Аркадия обдало дымом и он, хлебнув горького дыма, скривив физиономию, пояснил:

– Ну как же, народная мудрость гласит: «Хочешь жить умей вертеться!» Так-то. А вообще: судят не за то, что своровал, а за то, что попался.

Глушкин хотел что-то возразить, но услышал голоса людей, встал с кресла.

– Вон, как вы хорошо устроились у огня, в креслах, с шашлыками и пивом! – с завистью воскликнул подошедший Наседкин.

Пришедшие окружили костёр, вытянув перед собой руки. Начальник нетерпеливо спрашивает:

– Похоже, вы явились без печенки и собак? А мы на вас надеялись, – сокрушался он.

– Печень, селезень и собаки убежали в неизвестном направлении, – нервничал хозяин. Даже на сигнальные выстрелы не вернулись. Господи, не дай сгинуть – моим лайкам. Господи, сохрани от волков! Богданов перекрестился.

Аркадий громко захохотал.

– Гена, я и не знал, что ты богомольный фанатик: хе-хе! На Бога надейся, а сам не плошай! – так говорят. Да и нет его; это все выдумки. В него верят больные да слабые характером. Ты посмотри на церковных служителей, они от лени и жратвы оплыли жиром, неряшливо обросли бородами; дурят народ и тянут с него.

Товарищи недобро покосились, молча осуждая начальника за его откровенные слова. Ведь тема о вере не запретная. В церковь насильно не тащат, для этого надо созреть, у каждого человека есть выбор. Тема о Боге – это состояние души человека, но, к удивлению друзей, Аркадий Иванович оказался до неприличия озлобленным атеистом.

– Чаю хочу! – воскликнул Санька Наседкин.

– Это мы мигом, – отозвался начальник Туркин, – тем более, кипяток давно готов. Заварку засыпают непосредственно перед употреблением, чтобы аромат чая не улетучился.

Герасим Глушкин предлагал пиво, но голодные мужики, взяв с костра по шампуру, обжигаясь кусочками нежной телятины, стонали от удовольствия.

– Вкуснота-то какая, – блаженно щурясь, шептал Наседкин, вот только не хватает лучку и молотого перца.

– Может тебе майонез и свежие помидоры поднести? – предлагает начальник.

– И это бы не помешало, – подмигнул Наседкин.

Мужики грохнули смехом так, что из костра посыпались искры.

– Саня, кажись мы не в ресторане, – загоготал сытый Герасим, отхлебнув глоток пива.

Когда веселье поутихло, Аркадий Иванович сообщил:

– Пока готовится чай, я поведаю вам об истории его происхождения. Думаю, всем вам пригодится, об этом не все знают.

– А история эта длинная? Я чаю хочу, – не унимался Наседкин.

– Ты съешь еще кусок мяса, да послушай умного человека! – посоветовал Глушкин.

– И так – попрошу внимания, – начал Аркадий. – Судя по древнекитайской легенде, чай был открыт случайно. Как яблоко, упавшее перед глазами Ньютона.

– Но Ньютону яблоко упало на башку! – заспорил Санька.

– Откуда ты знаешь, куда оно упало? – перебил его Глушкин, – слушай, давай!

– И вот, значит, чайные листочки попали из-за сильного ветра в котел, где кипятилась вода для китайского владыки. Слуги хотели было вылить ее тут же в саду, но от воды шел такой аромат, что трудно было удержаться и не попробовать ее. Таким образом и был впервые оценен по достоинству чайный напиток.

Английский писатель Сидней Смит как-то воскликнул: «Мог ли мир существовать без чая? Нет, не мог, я тоже не могу. Спасибо небу за то, что я родился, когда уже пили чай». А немецкий просветитель Лессинг в 1780 году не случайно написал одному из друзей: «Буду ли я жив завтра – не знаю, конечно, но, если я буду жить завтра, то точно знаю, что буду пить чай».

В Японии говорят: «Есть тонкое обаяние во вкусе чая, которое делает его неотразимым и идеальным. Он не имеет ни дерзости вина, ни самоуверенности кофе, ни слащавости какао». Рассказчик продолжал.

– Но чай заваривать надо умеючи.

– Это как? – многозначительно спросил Наседкин.

– Ну, во-первых, для этого металлический чайник принципиально не подходит.

– Ого! – опять воскликнул молодой, – золотой, что ли нужен?

– Нет, – шутки прочь, идеальной посудой считается – фарфор, фаянс или чайник из стекла.

– Давайте, скинемся на фарфор! – предложил Саня.

– Вообще-то, мы в лес приехали не чаи распивать! – буркнул бывший начштаба – любитель пива.

– А мне нравится информация о чае, – встрял в разговор Журавлев, – Аркадий Иванович, что еще скажете о нем?

– В магазинах продают чай грузинский, азербайджанский, краснодарский. Их смеси дают хороший эффект. Прекрасные ароматизированные чаи получаются с добавлением зверобоя, душицы, листьев смородины, цветков земляники, мяты. Такой русский чай трудно представить без варенья, меда.

– Вот бы мне сейчас в кружку медку? – дуя на горячий чай, бормотал Наседкин.

– Будет тебе и мед, и ватрушка с вареньем! – пообещал Герасим.

Глава одиннадцатая

Всю ночь до полудня хозяйничал морозец, а к вечеру резко потеплело, небо заволокло серыми клочковатыми тучами. Влажный и холодный ветер трепал мокрые ветки берез в палисаднике. В сумраке, возле дома Воробейчика, раздался звук мотора. Анатолий вышел во двор и увидел Журавлева. Поздоровались.

– Слышь, капитан, меня попросили передать, чтобы ты зашел к военкому.

– Что-нибудь случилось?

– Более точной информацией не владею, – признался Семен, – давай поедем завтра поутру, если сможешь?

– Хорошо, поедем, – согласился Воробейчик.

– Вот и ладненько, а я за тобой утречком заеду.

Ранним утром, приведя себя в порядок и доложив матери об отъезде, Воробейчик вышел из дома, где его ждал в машине егерь.

Ехали, каждый думая о своем. Воробейчик стал замечать, что Семен стал не таким, каким был раньше, вероятно его преследует какая-то кручина. Капитан, не выдержав, спросил:

– Семен, у тебя все в порядке?

– На работе порядок, да в семье беспорядок, – буркнул Журавлев.

– Что случилось в семье? – осведомился Анатолий.

– К сожалению, жизнь и счастье – категории разные, все не предсказуемо…

– Да в чем же дело?

– Кажется, пришёл конец моему семейному единству. В общем, когда Зинка сидела дома с детьми, у нас было и единство, и счастье, а как стала работать завмагом, заболела величием. Однажды сказала мне: «Семён, у меня зарплата больше твоей, ты ешь мои магазинные продукты»! Меня тогда, как молнией ударило, неужели это сказала моя любимая Зиночка? Каждый понедельник ездит в контору Орса, принарядившись, обтягивая свою округлую попу узкими юбками. Рассказывала мне тамошняя уборщица, что повадился к ней приезжий шофер, уйдут в сторонку, да любезничают, будто приглашал он ее жить в городе и магазин там будет – не то, что сельмаг. В июне у жены день рождения был. Я пораньше съездил в свою контору и с подарком еду домой, а навстречу из Зинкиного магазина едет Орсовский фургон. Оказывается, конторские девки – товароведы, привезли ей продукты, а разгрузив машину, Зинку взяли с собой, это дело отметить в конторе. А тут я навстречу еду и встретились мы возле мосточка, через речушку. Я пропускаю фургон, а в нем песни поют. Но, самое интересное – моя Зинка в кабине сидит у шофера на коленях и крутит баранку.

Воробейчик, представив картину, как водитель увлеченно обучает продавщицу вождению, не выдержал, громко захохотал, а извинившись, заметил.

– Понимаю – дама, находясь на коленях водителя, держалась за руль, а за что держался сам водитель?

Семен, отшутился.

– Представить себе, не трудно – за что держаться в таких случаях. Вот осенью начальник предложил ей подзаработать на заготовке клюквы. Приехала машина, груженная мешками с сахарным песком, ящиками с водкой, колбасой и тарой под клюкву. В кабине, кроме жены, сидят два незнакомых амбала-грущика. Хозяйка мне заявляет: «Присмотри за детьми и скотиной, я поеду по заготовкам». «Куда это, по заготовкам»? «В соседний район по старой лесовозной дороге». «Вы с ума сошли, там болота, не проехать»! «Нынче лето сухое, проедем»!

– Взял я жену за руку и отвел в спальню, запер на ключ. Сам пошел кормить собак.

– И что, она образумилась? – удивлялся Воробейчик.

– Как бы – не так, выпрыгнула в окно и уехала с мужиками. Вернулась через трое суток, пешком, машина, преодолев сорок верст, закопалась в грязи. Помощи ждать неоткуда, такой грузовик руками не вызволить. А мужикам куда спешить, водки полно и закуси. Потом за пропитую водку и съеденную колбасу Зинка платила из своего кармана. Вот так и живем. Когда-то отец мне говорил: «Женщины порой круто меняются». Но я то думал: «Может с кем-то и случится такое, но только не с моей Зиной».

Отдав честь дежурному, Анатолий вышел из военкомата. Перед отъездом домой он решил зайти в магазин купить матери гостинцев. Войдя в помещение, пахнущее кулинарными и кондитерскими сладостями, занял очередь за впереди стоявшей женщиной, разглядывая в витрине ассортимент товаров. Невольно он услышал разговор девушки-продавца с покупательницей.

– Наталья Анатольевна, рекомендую купить свеженький торт, только что привезли.

Услышав это имя, Анатолий вздрогнул, предчувствуя неладное, бешено заколотилось сердце. Преодолев волнение, он чуть склонился в сторону и, глянув на женщину, едва не поперхнулся, перед ним стояла его любовь, его боль и страдание бессонных ночей – Наташа. Воробейчиком овладело волнение; чтобы не причинить сердцу очередной удар, он, не оборачиваясь, тихо пошел к выходу, но услышал голос продавца:

– Товарищ офицер, вы что-то хотели купить?

Воробейчик оглянулся и наткнулся на взгляд Наташи. В ее синих глазах, обведенных черным карандашом, вспыхнуло удивление от неожиданной встречи после долгой разлуки, робость и смущение. Она, словно завороженная смотрела в глаза Анатолию, а он молчал, не находя слов. Воробейчик, потупив взор, закрыл за собой дверь. Вслед за ним вышла и Наташа, заметно волнуясь, спросила:

– Анатолий Владимирович, что-то вы не заходите в аптеку? Привезли хорошие лекарства.

Воробейчик не зная, как ответить, сказал, что пришло на ум:

– Я как-то был у аптеки, но прелестная аптекарша была недоступна, ей было не до меня.

– Это, как так? – растерялась Наташа.

– Дело, ведь, молодое, душа желает нежности и это не запретишь, вы были заняты свиданием, – напомнил Воробейчик.

Наталья, смело глянув в глаза капитану, спросила:

– Анатолий Владимирович, вы, когда приходили?

– Я имел желание подарить вам картину 6 ноября, как договаривались, подъехал на машине, но вас на крылечке развлекал мужчина.

– 6 ноября? – удивилась Наташа, – так в этот день меня подменяла помощница. Я вышла из аптеки подышать свежестью уходящей осени, а тут ко мне подсел бывший муж, мы давно в разводе. К тому же он живёт с другой женщиной. О сыне спрашивал, лишь через пять лет вспомнил о Толике.

«Боже мой?! – оживился Воробейчик, – какой я дурак, – сам себя высек, надумал чёрт те что. Получается, у меня все хорошо, все прекрасно?.. а я столько месяцев страдал. Значит, любовь и счастье вернулось»?! – в душе ругал себя Воробейчик.

Он нежно привлек Наталью и, поцеловав ее, смущенно прошептал:

– Наташенька, прости меня, я, кажется, здорово заблудился.

– Да, уж, за несколько месяцев дорогу пора бы и найти, – улыбнулась Наталья.

– Я нашел ее, нашел! – Воробейчику хотелось крикнуть на всю улицу о своем счастье, своей любви, которую так долго ждал.

Молодые люди незаметно миновали деревянный мостик через овраг, где напротив угрюмого каменного здания районного отдела милиции находилась аптека.

– Вот мы и пришли, – словно очнувшись, тихо сказала Наташа.

– Да, пришли, к сожалению, – с грустью согласился Анатолий.

По дороге им не хватило времени наговориться, и вот, стоя на крылечке и держа Наташины ладони в своих руках, он говорил ей шёпотом:

– Эта неожиданная встреча меня вернула к прежним радостным ощущениям – теперь мне летать охота!

Наталья, обнажив ряд белых зубов, залилась счастливым смехом. Им было хорошо, но вот к аптеке, скрипнув тормозами, подкатил Уазик Семена. Воробейчик на прощание торопливо сказал:

– Наталья Анатольевна, я завтра уезжаю в Белоцерковск по делам Союза ветеранов – афганцев. Меня направил военкомат, а вернувшись, обязательно тебя навещу. Договорились?

– Да – тихой радостью отвечала она, так, чтобы это робкое, хрупкое счастье, появившееся, словно во сне, не могло вспорхнуть и улететь навсегда.

Когда они расстались, в воздухе порхал белыми мотыльками снег, словно кружась в вальсе, а Наталья Анатольевна, прижавшись к стене, закрыв глаза, чувственно переживала радость встречи и горячий поцелуй. Ее память всколыхнули слова стихов Альбертины Ивановой, они проплыли розовыми облачками вечерней зари над белоснежным садом при несмолкающих трелях соловья, пьянящего аромата черемухи.

Ты мне тихо промолвил

(Словно ветер погладил наш сад,

Или теплые волны

По крылу мне прогнал звукоряд).

Только нежное слово

Или несколько слов в тишине

Под вечерним покровом, —

Как удар по молчащей струне.

Ты молчишь в ожиданье.

Я отвечу тебе, не смолчу —

Тем же теплым дыханьем

По листве, по струне пролечу.

Глава двенадцатая

Белоцерковск сильно изменился современной и старинной архитектурой. Некогда разрушенный Вознесенский храм, превращенный в пивной заводик, претерпел изменения. Здесь все грубые очертания построек были снесены и, вскоре, на берегу реки возвысился Златоглавый купол, и золоченые кресты пронзили небесную твердь.

В городе ярко слепили глаза рекламные вывески и всюду на улицах стояли торговые киоски, предлагающие купить водку, папиросы, жвачку и разную всячину.

По записанному адресу, который передал Воробейчику военком Бородин, в среде улиц и переулков Анатолий нашел пятиэтажный дом. На первом этаже его находился бывший клуб юных авиамоделистов. На вывеске значилось – «Региональный Союз ветеранов воинов – интернационалистов». Капитан, распахнув дверь и прошагав по ступенькам, вошел в комнату, где восседала за письменным столом женщина средних лет, видимо секретарша.

Анатолий поздоровался и представился. Молодящаяся, с пышной прической секретарша, спросила:

– Вы по какому вопросу?

– Меня сюда направили из районного посёлка Волгино.

– Хорошо, присядьте, скоро подойдет Сергей Валерьянович.

– А как вас зовут, извините? – Капитан хотел незнакомке сделать комплимент, но в это время дверь отворилась, и в помещение вошел мужчина. Он поздоровался с Воробейчиком за руку, и пригласил в свой кабинет. Анатолий взглядом оценивал хозяина кабинета. Видно было по движениям рук, по осанке фигуры, что он – свой, из наших. И даже в лице его уже немолодцеватом, в прямой черте тонких губ заметно было, что Сергей прошел нелегкий воинский путь.

– Мне звонил военком из Волгино, – начал разговор Сергей Валерьянович, – знаю, капитан, проблем много. Кстати, Анатолий, я майор ВВС, летал в афгане на вертолетах, имею золотую звезду, но это к слову, так. Майор посмотрел Воробейчику в глаза и сообщил:

– Тебя, Анатолий, я включил в список лиц, на которых лежит вся эта послевоенная тяжелая ноша. О твоих деловых качествах я знаю от Василия Ивановича. Как твоя нога? Где добываешь хлеб насущный?

– С ногой получше, живу на скудную инвалидную пенсию, хочу устроится на какую-нибудь работу.

Сергей, помолчав немного, предложил встретится после работы и поужинать в ресторане. Анатолий скромно отказался. Сергей, поняв причину, дружески похлопав собеседника по плечу, улыбнулся:

– Понимаю, понимаю, – вопрос финансов? Об этом думать не смей!

Воробейчик пойти в ресторан согласился еще и потому, что там, расслабившись, можно поговорить о житейском, вспомнив своих друзей и товарищей по Афганской войне. Майор и капитан расстались, чтобы вновь встретится в нерабочей обстановке.

В центре города располагается парк. Безлиственные деревья возвышаются над входной аркой. Центральная аллея, окруженная березами, голубыми елями и экзотическими кустарниками, ведёт к памятнику – Воину победителю в Великой Отечественной войне. Анатолий подошел к нему и поклонился, затем молча прошелся вокруг вечного огня.

Вдоль широких улиц ярко горят огни реклам, по мокрому асфальту мчатся автомобили и пассажирский транспорт.

Сумерки, повисшие над городом с вечно спешащими людьми, окутались дымкой разноцветных огней.

В назначенный час подошел Сергей, они пошли к центральной площади, где недалеко, с высокими колоннами, сверкая и привлекая прохожих многоцветием ламп и музыкой, находился ресторан «Вечерний Экстаз». Раздевшись в вестибюле, товарищи поднялись по широким ступенькам в зал. Столики были свободными, лишь у окна с тяжелыми портьерами сидели и закусывали трое мужчин, слегка захмелевших, жестикулируя о чем-то разговаривали.

Сергей с Анатолием сели за столик. Через недолгое время к ним подошла виляющей походкой молодая официантка в белом фартуке.

– Что будем заказывать, молодые люди?

Сергей заказал бутылку коньяка, по бифштексу и салату, да по стакану сока.

Пока ждали заказ, Анатолий с интересом оглядывал сверкающий чистотой белых скатертей и никелированных приборов на столах зал. Он украдкой глянул на присутствующих. Лицо одного за столом ему показалось знакомым. Тонкие его усики не скрывали улыбки. Взгляды их встретились.

И Анатолий вдруг вспомнил военное училище: «Да, конечно же – это Денис Горевой». Десять лет назад они были курсантами одного взвода Саратовского общевойскового командного училища. Однажды, находясь в увольнительной, они попали в передрягу, заступившись за девушку, к которой пристала пьяная компания. Им пришлось ввязаться в драку. Приехала милиция, курсантам пришлось доказывать свою правоту, пока не вмешалась сама девушка.

Официантка принесла ужин. Пока в памяти Анатолия мелькали кадры воспоминаний, к столу подошел он, высокий, одетый по моде Денис, сверкая золотой коронкой во рту.

Горевой первым поздоровался с Сергеем, так как знал его хорошо, а подавая руку Анатолию, радостно сказал:

– Здорово, Толян, я тебя сразу узнал, как вошел в зал, а что это ты с клюшкой?

– Да зацепило в Афгане…

Сергей пригласил Дениса за стол и, хотя в зале громко играла музыка, они наперебой вспоминали друзей и знакомых, говорили о суетной жизни.

Анатолий узнал, что Горевой, получив погоны лейтенанта, был направлен в юго-западный военный округ – на Украину, а там, в части, получил должность замкомандира по хозяйственной части. Тот проворовался, а Горевой оказался низовым исполнителем – стрелочником.

По заказу Дениса официантка принесла еще коньяку и шоколаду; благовонное, золотистого цвета зелье подняло дух на уровень, когда русская душа желает петь. И они, не обращая внимания на окружающих, склонив, головы друг к другу, вполголоса запели.

Прощайте, горы, вам видней,

Кем были мы в краю далеком.

Пускай не судит однобоко

Нас кабинетный грамотей.

До свиданья «Афган» – этот призрачный мир.

Не пристало добром вспоминать тебя вроде,

Но о чем-то грустит боевой командир —

Мы уходим, уходим, уходим.

Прощайте горы, вам видней,

Какую цену здесь платили,

Врага, какого не добили,

Каких оставили парней…

После встречи в ресторане прошло несколько годов. Сведения о жизни и деятельности Дениса Горевого появились уже после сознательного разрушения Союза Советских Социалистических Республик. При разделе СССР и сокращении армий, Горевого, как и тысячи других офицеров, со службы уволили без средств на существование. Дорога судьбы многих направила в криминальную среду, взрастившая из них криминальных авторитетов.

Горевой любил деньги, в них видел смысл жизни, он был хватким и сильным мужиком. Включился в группу предприимчивых людей, привозил компьютеры на продажу. Скопив денег, организовал свою фирму, расширил среду деятельности. При переделе сфер влияния, отличился в роли экспроприатора, конкурентами которого были в основном бойцы из криминального сообщества. Горевой был ранен на стрелке с ними, но обрел еще больший авторитет.

Сохранив офицерскую честь и понимание принципов благотворительности, проценты от прибыли отчислял Союзу ветеранов воинов-интернационалистов. Воробейчик узнал также, что Денис был женат на той девушке, которую они когда-то спасли от хулиганов. Но, к сожалению, она погибла в автоаварии. Детей у них не было, и по сути, Горевой в этой опасной жизни остался один. В конце концов – Денис погиб от пули киллера, но перед этим успел перечислить крупную сумму на восстановление храма. Вот такая тернистая у Дениса Горевого сложилась – Судьбы дорога.

Глава тринадцатая

Вернувшись из Белоцерковска в прекрасном настроении, это к приятному удивлению заметила и мать. Анатолий обнял ее со словами:

– Мама, я обещал, что мы будем жить хорошо и счастливо? Анна Васильевна, улыбаясь, молча ждала, что еще скажет сын, но её Толька молчал, гладя старушку по плечу.

– Ну, что ты замолчал-то? – глянув сыну в глаза, спрашивала она, – в дом, как с луны свалился, а молчишь, как доехал?

– Мама, я, кажется, сладко влюбился!

– Вижу, что не от кислой ягоды улыбаешься. Мои – то ровесницы, уж давно бабушки!

– Знаю о том, но, ведь, я был на войне? А первая жена не хотела детей – фигуру берегла.

Вот, привезу к тебе свою любимую, и у нас все будет хорошо.

Анна Васильевна медленно присела на стул и, облокотившись на стол, задумалась:

«Как-то будет в семье с приходом в дом нового человека? Об отношениях снохи и свекрови ходит много легенд.»

– Мам, ты что пригорюнилась – приболела, что ли?

– Не, нет, – сынок.

– А что, тогда?

И мать подала сыну старый журнал.

– Мне, вот тут, стишок на глаза попался, почитай-ко. Анатолий взял в руки журнал и стал читать открытую страницу.

Дивчину пытает казак у плетня:

– Когда ж ты, Оксана, полюбишь меня?

Я саблей добуду для крали своей

И светлых цехинов, и звонких рублей! —

Дивчина в ответ, заплетая косу:

– Про то мне ворожка гадала в лесу.

Пророчит она: мне полюбится тот,

Кто матери сердце мне в дар принесет.

Не надо цеханов, не надо рублей,

Дай сердце мне матери старой твоей.

Я пепел его настою на хмелю,

Настоя напьюсь – и тебя полюблю! —

Казак с того дня замолчал, захмурел,

Борщя не хлебал, саламаты не ел.

Клинком разрубил он у матери грудь

И с ношей заветной отправился в путь.

Он сердце ее на цветном рушнике

Коханой приносит в косматой руке.

В пути у него помутилось в глазах,

Всходя на крылечко, споткнулся казак.

И матери сердце, упав на порог,

Спросило его: «Не ушибся, сынок?»

Прочитав стихи, сын, помрачнев, задумался.

– Какая непродуманная жестокость! Кто же эту ересь сочинил? Да разве на родную мать поднимется рука? Такие стихи вредные! – заключил Анатолий кулаком по столу.

– Это жизнь, сынок, – вздохнула старая женщина, вытирая глаза краешком платка.

– Мам, не бери ты эту ересь на ум, все это выдумки стихоплета, чтобы пощипать людям нервы! – У нас все будет хорошо…

Последний месяц зимы докучает то морозами, то метелью. И тогда жители деревень и поселков выходят из дому с широкими лопатами расчищать дорожки от снежных заносов. Однако на февраль грех обижаться, уж такой у него характер: хоть как-нибудь да подпортить подходы долгожданной весне.

Воскресным утром Семен Журавлев вышел во двор и, глянув на снежные заносы, покачал головой: «Ну, что ж, надо браться за работу». Следом за отцом, на ходу одевая шапку и пальтишко, выскочил Артем.

– Пап, дай мне лопату, буду снег убилать!

– Рано еще тебе сынок тяжести поднимать, животик заболит, шли бы лучше с сестренкой с саночками на горку. Или про зиму стишок расскажи.

– Стишок? – глядя в глаза отцу спросил сын.

– Или не знаешь?

– Знаю, ласскажу такой!

Дуют ветлы в февлале,

Воют в тлубах гломко.

Змейкой вьется по земле

Белая поземка.

Над клемлевскою стеной

Самолетов звенья.

Слава Алмии лодной

В день ее ложденья!

– Молодец, сынок, а где зубы-то потерял?

– Бабушка выпелдела! – звонко смеясь, отшутился малыш и убежал за ворота, а отец, хохоча, крикнул во след: «Ах ты, маленький разбойник»!

День Советской Армии в районе отмечают повсеместно. В клубах поселков готовят концерты художественной самодеятельности. Особенно серьезно к праздникам готовится Дом культуры в Волгино. В концерте участвуют артисты из народа: любители песен, художественного слова, плясок и танцев. Люди, не равнодушные к искусству, со всех организаций, предприятий и учреждений, после работы приходят в Дом культуры на репетиции.

Своеобразно готовятся к празднику и некоторые жители поселков, запасаясь продуктами в магазинах. Ходовым товаром этих дней на селе являются дрожжи и сахар. Сахару на всех хватает, что не скажешь о дрожжах, и конечно крайней, в дефиците, всегда остается продавец Зинка. Ее ругали в очередях: «Зинка водку и колбасу прячет для любимчиков – кому захочет, тому продаст».

Против Зинки назревало недовольство нехваткой продуктов, но вряд ли она в этом была повинна. В стране нарастал продовольственный кризис, умело организованный теневиками вредительской экономики, – происходивший в последние годы правления любимым Леонидом Ильичем…

В доме Дуни Лобковой тоже идет подготовка к празднику. Хозяйка принесла из сеней кошёлку сахарного песка, а Фока Букин готовил молочную флягу, заполняя ее кипяченой водой.

Раскудлаченная и потная Евдокия хлопочет у стола, советуясь со своим сожителем о предмете их общего интереса.

– Фока, сколь песку-то во флягу насыпем? Прошлый раз насыпали семь кило, дак, слабовато вышло!

Букин, вытерев мокрые ладони о штаны, выплюнув окурок на шесток печки и, щурясь от горького дыма самосада, рассуждал:

– По закону Менделеева выходит – чем больше в растворе содержание глюкозы, тем крепче получается: С2 Н5ОН.

– Это, чё такое? – округлила глаза Евдокия.

Фоке нравится такой взгляд Дуни: глаза ее сине-зеленые, как весеннее нёбушко после первого дождичка, а при удивлении, они у нее становятся еще заманчивее и краше. И еще думал Фока: «Евдокия, по причине дружества со спиртным, часто бывает неопрятной. Но ведь в праздники все люди становятся красивее, а в разгар его любоваться красотой времени нет». Но на вопрос жены, напустив солидности, отвечал:

– С2Н5ОН – это, дорогая моя, научная формула нашего будущего напитка, который получится из барды, которую мы сейчас замутим, а путем дистилляции мы получим спирт. И все у нас получится: – Чики-брики!

– И все-то ты у меня знаешь, – раскрасневшись, улыбается Дуня, – недаром люди тебя называют «Кулибиным»?

– А еще называют – «Стакановец».. ха-ха-ха!

– Ну и пусть называют – как хотят!

– Дунь, а ты ёдом пользуешься?

– Вчера пользовалась, поднимала крышку ларя да за гвоздь пальцем задела, а что?

– Дунь, а ты ведаешь, из чего его изготовляют?

– Нет, не ведаю.

– Не поверишь, его добывают из морских растений!

– Ой, неужели вправду?

Их разговор прервал стук в дверь, хозяева вздрогнули: «Уж, не участковый ли Кумов пришел»? Фока спросил:

– Кто стучится в дверь глухую?

– Это я – Олег Веселов, – раздалось за дверью.

– А-а, «кафтан» пришел. А чего хотел?

– Поговорить надо.

– Ну, заходи. Чего бродишь-то не ко времени.

– Да я это, может у тебя есть спицы к велосипеду?

– А руль тебе не надо?

– Руль не надо, зачем два руля на один велосипед?

– Жаль, рулей у меня много! – пошутил Фока, – а спиц, извини – нету.

«Кафтан» смелым взглядом окинул кухню, увидел приготовления к браге, его рыжие усы приятно вздрогнули, в глазах затеплилась надежда.

Олег Веселов родился в простой малограмотной семье «гадким утенком», но повзрослев, прекрасным лебедем не стал, хотя внешними данными не отличался от других симпатичных парней. Его отец по – трезвости, имел угрюмый характер, отбывал срок в колонии, воспитанием ребенка не занимался, да и видел его только в детстве. Мать инвалидка с детства, маленькая, худая женщина с грубым, как у глухарки, голосом, ворчливая, не любившая людей, но любившая вино. От занятий в школе Олег прятался где-нибудь с папироской в зубах, постигая науку жизни на уличных перекрестках.

Мать получала пенсию, но на двоих ее не хватало. Желая выпить и вкусно закусить, однажды послала его в магазин со словами:

– Что ты сидишь без дела? Принес бы матери чего-нибудь!

Олег на выдумку способный, он давно пригляделся к дверям и окнам магазина и, определив недоступность, решил пойти другим путем. Ночью, когда жители поселка отдыхали после трудового дня, начинающий «акробат» по бревенчатому углу залез под крышу на потолок. Бесшумно убрал утепление. Затем, раздвинув потолочные доски и посветив фонариком вниз и увидев вино в ящиках и колбасу, заулыбался. Достав из кармана шнурок с петлей, он надергал бутылок. Затем припасенной для рыбы острогой одну за другой наколол несколько палок колбасы, сложив богатый «улов» в мешок и замаскировав следы, вернулся к маме: они были счастливы.

Первоначально Зинка на пропажу не обратила внимания, но, когда товару пропало много, она сообщила о грабеже. Прибыл участковый капитан милиции с собаководом. Следы привели к дому Веселовой, которая пьяная валялась на полу, крепко держа в руках не доеденную палку колбасы.

Сына дома не было. Солнце жарило нещадно. Следователи решили освежиться на озере. Подойдя к берегу, они увидели несколько пьяно лежащих жителей поселка, а среди них находился и Олег. После допроса каждого, виновник определился, Веселова увезли в отдел. Домой из колонии, с кликухой – «Кафтан», он вернулся не скоро.

В скором времени в дом Евдокии Лобковой, вновь заявился «кафтан». По небритому лицу было легко вычислить его проблему.

– О-о! Никак сосед снова пришел за спицами? – предположил Фока.

– Не угадал, – признался гость, тупо глядя на догорающий огонь в печи, – я в окно увидел, ваш климаторий дымит, подумал, брагу перегоняете, пришел попробовать.

– Какой еще тебе – климаторий?… Пробошник ты хренов! В нашем – то «криматории» картошка варится, а то, что ты хотел опробовать, ещё не созрело во фляге, – хихикала Дуня.

– А когда созреет? – оживился гость.

– Когда созреет, тогда и дозреет, что ты какой надоедливый?! – горячился Фока.

– Ладно – ладно, дай, хоть, самосаду покурить, я домой пойду.

Нежданному гостю дали махорки. Закрывая за собой дверь, он, обернувшись, жадно глянул в закуток, где на печи во фляге соблазнительно дозревала бражка.

Однажды, вернувшись домой, Фока Букин, сняв рукавицы и телогрейку, первым делом полез на печь проверить зелье, от которого исходит пряный, пьянящий дух.

Открыв крышку фляги, в нос ударили пары спирта, выжав из глаз слезы. К удивлению хозяина, во фляге обнаружилось некоторое несоответствие прежнего уровня. Букин в догадках ломал голову: «Течи нет, а куда девалась часть бражки? Верно, Дунька отхлебнула».

Скоро из пекарни пришла хозяйка, пожелав поставить на печь валенки, она обнаружила там мужа.

– Ты, чево там ищешь? – любопытствует она.

– Вот сижу тут и думаю, куда бражка исчезла.

– А много пропало?

– Примерно, объем трехлитровой банки! – предположил Фока.

– Нет-нет, я столько не брала!

– А скока ты брала? – с негодованием спросил Фока.

– Всего-то полковша и взяла-то, а потом долго искала таблетки от диареи.

– Нашла!

– Не успела!..

Перед праздником Букин вновь заглянул во флягу и вновь обнаружил понижение уровня. И, чтобы впредь жену не ругать, остатки браги перегнал через самодельный аппарат.

Как-то утром Фока возле дома убирал снег. Глянь – к нему, походкой пингвина, идет «кафтан». Подошёл, устало вздохнув, поприветствовал:

– Здорово, Фока!

– Здорово, сосед! Чего это ты вздыхаешь тяжко?

– Организму не хватает толчка – потому и дышать тяжело, – пожаловался пришелец.

– Не вижу проблемы, подходи поближе и организм его получит! – предложил Букин, – еще лопату дам, глядишь, быстрее снег уберем.

Олег лопату взял, работа пошла веселее. Фока, пользуясь моментом, что его слушают, философствует.

– Вот ты жалуешься на свой организм? – да, организм – сложный механизм, ни терапевты, ни хирурги еще не познали его секретов. Наша планета Земля – тоже организм, но в глобальном масштабе, и что только в нем не происходит, сам ведь, по телевизору видишь. Но в сравнении с ним твой организм – что микроба в прямой кишке!

– Ну, и что делать мне? – остановившись, спросил «кафтан». Букин тоже отстранил лопату и, подумав, посоветовал:

– Работай, живи, как все люди, дружи с головой и все будет в норме!

– Норма-то у всех разная, – кашлянул помощник.

– У тебя, конечно, больше других! – поучал Букин.

К полудню подход к дому и дорожки во дворе были расчищены. Евдокия позвала к столу, где в большой сковороде дымилась жареная картошка, а в тарелке, попахивая чесночком, стояла горка квашеной капусты с дольками маринованных огурцов.

Фока наливал по стаканам перегон, Олег любовно смотрел на стаканы, как обворожительно и не предсказуемо булькает перегон. Дуня, не причесанная и потная, наконец, приземлилась за стол, сияя радостью больших сине-зеленых глаз.

Захмелев, мужики повели житейский разговор, больше говорил поселковый «кулибин» Фока:

– Вот ты, Олег, школу игнорировал, знания получить не захотел. Сознательная твоя жизнь прошла в учреждении за решёткой, а во всем кто виноват? – пьяно глядя «кафтану» в глаза, спрашивал Букин.

Вместо ответа собеседник, пожимая плечами, глядел на недопитый стакан.

– Всему виной – соблазн, это, когда желание гораздо больше возможного. Понял суть сказанного? – спрашивал Фока.

– Понял! – соглашался пьяный Олег, – хороший напиток придумал для народа дедушка Менделеев.

– Конечно, – качнул головой Фока, – без спирта мы бы фашистов не победили.

– Да, не победили бы! – трёс нечесаной головой Кафтан, – а перегон гораздо лучше и без приключений ведет себя в организме, чем твоя брага!

Фоку осенило:

– Дак, это ты бражку воровал? – в отсутствие хозяев, значит, ты совершил незаконное проникновение в мой дом с целью совершения кражи?.. ну и сосед у меня объявился… да тебя за это расстрелять, малова-то будет.

– Ну, чего ты, – из-за какой-то браги свирепеешь? Налей-ко, чё покрепче!

– Я, вот тебе, налью! – вмешалась Дуня, – я, вот тебя ухватом угощу!

– Ну, что вам жалко стакана? – возмущался гость. Разгневанный Букин потащил гостя к дверям, но тот упирался – «кафтан» не из слабых мужиков. Фока протянул руку за печку и вытащил перевязанную изолентой одностволку.

Кафтан, увидев ружье, пулей вылетел во двор и, спрятавшись за калиткой, кричал:

– Фашисты, стакан пожалели, я сожгу ваш дом!

– А ну, повтори, что ты сказал?! – в гневе кричал Фока. Вместо ответа Олег, приспустив штаны и повернувшись к Букину задом, хлопая себя по ягодицам, кричал:

– А это видишь?..

– Вижу! – теряя рассудок, крикнул Фока, и выстрелил по указанному месту бекасиной дробью. За калиткой раздался вой, похожий на волчий, а стрелец сообразил: цель достигнута – вор наказан.

Утром в дом к Олегу Веселову без стука вошли Букин и Дуня, поставив на стол литр перегона, пинцет, вату и бинт.

– Больно? – спрашивал у пациента Букин.

Раненый, охая в постели, недовольно бурчал:

– Щекотно. тебе бы так из ружья!

– Ладно, не обижайся – сам виноват. Вставай, мириться будем, вчера зря повздорили. Знаю, жаловаться к ментам не пойдешь, ведь ты совершил противозаконное проникновение в чужой дом: «Мой дом – моя крепость».

Кафтан дрожащими руками выпил стакан.

– Теперь снимай штаны и ложись на живот, – приказал Букин.

– Издеваться пришли? – заскулил сосед.

– Лечить пришли. Не бойся, у нас специального наркоза нет, так что, пей, сколько хочешь перегону, да не буянь… Дуня, у тебя рука легче, начинай.

Олег лежал на постели, послушно приспустив штаны. Фока его похвалил:

– Хорошо, что догадался штаны снять, а то бы пришлось штопать.

Евдокия подошла к подранку и, округлив глаза, воскликнула:

– Фока, глянь-ко, у него вся жопа синяя в крапинку, будто осы накусали?!

Глава четырнадцатая

Каждый год 23 февраля страна отмечает дату дня рождения легендарной и непобедимой Советской Армии. В поселках района, располагающих радиоточками, с утра звучат радиодинамики. После боя курантов и государственного гимна Советского Союза, диктор поздравляет трудящихся большой державы с праздником. А далее, весь день, по улицам и переулкам, в воздухе звенят военные марши и песни военных лет. Песни на деревенских улицах раздаются и умельцами кнопочной музыки, порой, музицирующих в овчинных полушубках нараспашку, забыв одеть малахай.

Семен Журавлев подогнал машину к дому Воробейчика, где его ожидали. Анна Васильевна, несмотря на некоторые физические трудности, пожелала быть в Волгино на концерте. Сын помог матери сесть в кабину рядом с лесником Иваном Григорьевичем, державшим какой-то чемоданчик треугольной формы. Напросились ехать в столицу района и Фока Букин с Дуней Лобковой: на людей посмотреть, да себя показать. Пассажиры расселись по местам, Уазик тронул с места.

Анна Васильевна, вероятно, всю ночь готовилась к поездке; еще с вечера накрутила на седую голову бигуди, уширяла и гладила старые наряды, не помня, когда одевала их в последний раз.

У мужчин наряды поскромнее, главное убранство на лице – усы. Иван Григорьевич одел старый костюмчик с военными наградами.

День заладился солнечным, располагая к радости встреч со знакомыми. Водитель через зеркало заднего вида обозревает собравшуюся компанию. Толкнув Воробейчика в бок, говорит:

– Нас тут как селедки в бочке, а на тесноту никто не обижается.

– Еще бы – в столицу едем, там культуры просвещения дух царит в усладу, духами пахнет, до упаду! – блеснул рифмой Анатолий.

А мать в тон сыну:

– Там старики, закрывши очи, с утра не бродят до полночи!

В машине гром смеха. Семен смотрит в довольные лица пассажиров и в каждом видит отражение солнечного дня. На коленях у лесника Журавлев видит нечто похожее на чемоданчик, любопытствует:

– Иван Григорич, давай, колись, что везешь в чемодане?

– А угадай?

– Уж не ядерный ли пульт?

В кабине хохот.

– Не угадал! – мотает головой лесник.

– Ладно, уж, я скажу, – решилась Анна Васильевна, – в чемодане старинный народный инструмент – балалайка.

– Бабалайка? – воскликнул Букин, но его одернула Дуня.

– Не баба и не лайка, а балалайка. Мой отец, тоже когда-то игрывал на такой.

– Ой, как вспомнишь молодость – смеяться хочется, – продолжала Анна Васильевна. Этой балалайкой Иван Григорич девкам еще до войны головы кружил. Бывало вечером идет широкой улицей в рубашке-косоворотке, на голове картуз с цветком, а в руках эта штука, идет и наяривает, то частушки, а то страдания. А девки-то табунком сзади идут, семечки лузгают.

Иван, польщенный словами Анны, прячет в ладонях беззубую улыбку.

Машина нагнала человека, идущего по дороге с чемоданом в руке. Скрипнули тормоза, человек оглянулся. Воробейчик и Журавлев узнали в пешеходе Данилу из деревни Моршавино. Его спросили:

– Данила, ты, куда путь держишь?

– Да, вот, из деревни в Волгино шагаю.

– Не тяжело ли, с чемоданом?

– Не чё – гармошка в нем, а своя-то ноша – не в тягость. Хочу на концерте поиграть.

Мужики в удивлении округлили глаза.

– Ну, что, музыкант, не оставлять же тебя на дороге? – и, обернувшись, Журавлев попросил Фоку потесниться: «В тесноте, да не в обиде»!

– Не беспокойтесь, не беспокойтесь?! – Я легкий, на своем чемоданчике посижу – успокаивал попутчик.

Глядя перед собой, Воробейчик думал о загадочной и непредсказуемой русской душе, о простом мужике Даниле, пробирающемся пешком из своей деревни к людям со своей музыкой…

В фойе Дома культуры оживленно. Зрители прибывают и толпятся возле раздевалки, нарядно одетые, аккуратно причесанные, бродят по вестибюлю, знакомясь с внутренним убранством общественно-культурного заведения. Участники войны и ветераны социалистического труда, поблескивая орденами, позванивая медалями, не проходят мимо буфета, наркомовской нормой помянуть однополчан.

Здесь Журавлев и Воробейчик встретились со знакомыми охотниками: начальником ГАИ Туркиным Аркадием Ивановичем; бывшим начштаба Глушкиным; завнефтебазой Геннадием Богдановым и улыбчивым Саней Наседкиным. Капитан, здороваясь с Туркиным, заметил возле него мальчика школьного возраста.

– Аркадий Иванович, не ваш ли это сын? – спросил он.

– Да, – с гордостью отвечал отец, – это мой Валерьян, будет со сцены читать стихи.

Пока Анатолий помогал матери снять шубу и отправить на вешалку, к ним подошла Наталья Анатольевна, улыбаясь, поздоровалась. Её представил Анатолий:

– Мама, знакомься, это моя Наташа.

Анна Васильевна посмотрела на молодую женщину, и ее старческая сеть морщинок вокруг глаз вдруг исчезла, разгладилась улыбкой. Лицо вспыхнуло долгожданной радостью. Она прижала Наталью к себе и тихо, чтобы слышала только она, произнесла: «Здравствуй, доченька». Наташа взяла Анну Васильевну под руку, и они направились к большому зеркалу поправить прически, а сын смотрел им вслед, не веря своему счастью.

Богданов и Наседкин «взбодрились» в буфете объемными рюмочками, Глушкин ограничился кружкой жигулевского пива. Люди постепенно заполняли зрительный зал. Анатолий с Наташей, усадив мать и Ивана Григорича в креслах на переднем ряду, удалились за кулисы сцены. Фока с Евдокией, заглянув в буфет, тоже что-то «сообразили».

Прозвенел последний предупреждающий звонок, приглашающий на представление. Медленно погас свет, из звуковых колонок, словно, из глубины пещеры с нарастающей силой послышалась песня.

Вставай страна огромная,

Вставай на смертный бой.

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой…

Достигнув мощности и накала, слова постепенно затихли, уплыли холодным туманом за окопы. Но вместо песни где-то близко послышался голос, будто это заговорила сама Родина – мать.

Человек склонился над водой

И увидел вдруг, что он седой.

Человеку было двадцать лет.

Над лесным ручьем он дал обет:

Беспощадно, яростно казнить

Тех убийц, что рвутся на восток.

Кто его посмеет обвинить,

Если будет он в бою жесток?

Вот занавес сцены медленно раздвинулся в стороны. Перед зрителями возникла картина ночи: на черном небе блестят холодные звезды, за горизонтом вспыхивают зарницы неумолкающего боя. Где-то в окопе, вспоминая родных и близких, грустит одинокая гармонь, ее голосистые кнопочки с грустью и нежностью выводят мелодию песни.

Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза,

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

Про тебя мне шептали кусты

В белоснежных полях под Москвой.

Я хочу, чтобы слышала ты,

Как тоскует мой голос живой.

Лесную поляну, окруженную березами, осветил луч прожектора, высветив фигуру сидящего на пенечке возле костра бойца, одетого в полушубок, шапку, валенки, в руках автомат МИШ. Он вдохновенно, как молитву, произносит слова:

Жди меня, и вернусь,

Только очень жди,

Жди, когда наводят грусть

Желтые дожди,

Жди, когда снега метут,

Жди, когда жара,

Жди, когда других не ждут,

Позабыв вчера.

Жди, когда уж надоест

Всем, кто вместе ждет.

Жди меня, и я вернусь,

Тем временем боец встал во весь рост, повернулся к зрителям, словно к родной сторонушке, и… зал ахнул – перед ними в роли солдата с автоматом в руках стоял военком Бородин Василий Иванович. Зрители восторженно захлопали в ладоши, а военком, находясь в образе, продолжал изливать сердечную любовь и надежду.

Не желай добра

Всем, кто знает наизусть,

Что забыть пора.

Пусть поверят сын и мать

В то, что нет меня,

Пусть друзья устанут ждать.

Дуня, слушая бойца, и при этом, пуская слезу, заметила, что из костра возле солдата, подымается дымок, она толкает Фоку.

– Смотри, сейчас пожар будет, на сцене костёр разгорается!

– С какого хрена баня-то сгорела? – шепчет Фока на ухо жене.

– Вон, видишь, уже дымок пошел?

– Не дым это, вовсе!

– Что, я слепая, дым не вижу? – возмущается Евдокия и, ища поддержки, посмотрела по сторонам, но в сторонних лицах паники не обнаружила, а чтец продолжал:

Жди меня и я вернусь.

Всем смертям назло.

Кто не ждал меня, тот пусть

Скажет: «Повезло».

Не понять не ждавшим им,

Как среди огня

Ожиданием своим

Ты спасла меня.

Как я выжил, будем знать

Только мы с тобой, —

Просто ты умела ждать,

Как никто другой.

Василий Иванович, закончив чтение, поклонился публике. Зрители, проникнутые сердечной глубиной стихов, бурно аплодируя, выкрикивали: Браво! Люди старшего поколения, знакомые с войной и ее последствиями, вытирали слезы умиления.

На сцену вышел конферансье в черном костюме и белой бабочкой на воротнике рубашки. Объявил:

– Уважаемые зрители, для вас исполнит песню военных лет Бородина Нина Сергеевна. Синенький скромный платочек! Встречайте!

Заиграл аккордеон, Нина Сергеевна запела.

Синенький скромный платочек, падал с опущенных плеч.

Ты говорила, что не забудешь ласковых, радостных встреч.

Порой ночной мы расстались с тобой…

Нет больше ночек, где ты платочек,

Милый, желанный, родной?

Дуня, не мигая, разглядывала наряды на певице, она одета по моде прошлых лет. На ногах белые носочки, туфли на низком каблуке. Особенно Дуне понравилось платье певицы из синего крепдешина, легкое, шелковое с плечиками. Евдокия, прижавшись к Фоке, шепчет ему на ухо:

– Гляди-ко, милый мой, какое на Нине Сергеевне платье?

– Ну, и что?

– Купи мне такое! – просит Дуня.

– Такие сейчас не носят.

– Ничего, я поношу, – настаивает жена.

– Такие сейчас, не продают! – горячился Фока. Евдокия обиженно отвернулась: «Не любишь, значит, меня»?..

А песня звенела по залу.

…Помню, как в памятный вечер, падал платочек твой с плеч,

Как провожала, как обещала синий платочек сберечь.

И пусть со мной нет сегодня любимой, родной,

Знаю, с любовью ты к изголовью, прячешь платок голубой.

После песни и аплодисментов, конферансье объявил:

– Уважаемые зрители, сейчас для вас прочитает стихи о солдате на войне ученик шестого класса Валерьян Туркин. Стихи поэта Георгия Граубина – «Мастеровой».

Аркадий Иванович, интеллигентно беседовавший с Глушкиным, услышав свою фамилию, насторожился и обратил взор на сцену, сказав приятелю: – Сейчас мой сын выйдет.

На сцену скромно вышел коротко постриженный мальчик в школьной форме и красным галстуком и, глянув в зал поверх голов, начал громко читать:

Воевал портной иголкой: он в походах боевых

Штопал дырки от осколков на шинелях фронтовых.

Ставил латки и заплатки, а еще из-под иглы

Выходили плащ – палатки, маскхалаты и чехлы.

Но с такою же сноровкой и с таким же мастерством

Он орудовал винтовкой и гранатой, и штыком.

Воевал сапожник шилом, и неплохо воевал:

Сапоги солдатам шил он и ботинки подбивал.

Аркадий Иванович подмигнул Глушкину:

– Смотри, как сын без запинки шпарит Василия Теркина!

– Сдается мне, это не про Теркина, тут другой, кажется, поэт, – засомневался Глушкин.

– Не может быть, я слог и рифму Твардовского сразу узнаю, – стоял на своем Туркин.

– Давай, поспорим, под «интерес», – предложил Герасим.

– Кто спорит, тот ничего не стоит, – отшутился начальник и продолжал слушать сына.

У котла сражался повар, кухню спрятав за леском:

Пищу воинам готовил по-походному, с дымком.

Спать нередко хлебопеку приходилось у печи.

Но всегда бывали к сроку булки, сушки, калачи.

И под Ровно, и под Нарвой, и в сраженье под Москвой

Вместе с армией ударной был солдат-мастеровой.

Потому что без иголок и густых солдатских щей

Был бы путь куда как долог до Берлинских площадей!

В антракте Аркадий Иванович, погладив сына по голове, спросил:

– Сынок, ты ведь читал стихи про солдата Василия Теркина, которого описал поэт Твардовский?

– Нет, папа, про этого солдата написал поэт Граубин, а что?

– Странно, – пожал плечами начальник, это же стиль Твардовского, я его узнаю сразу; выходит, что поэты подражают друг другу?

Герасим Глушкин ехидно улыбается.

– Зря ты, Аркадий Иванович, не стал спорить под «интерес», что-то в горле пересохло!

Фока пошел курить, его догнала Евдокия, хитро улыбаясь, шепчет:

– Ну, что, мой миленький, – как на счет платья, из крепдешина?

– С высокими плечиками? – уточняет Фока.

– Да! – радостно воскликнула Дуня.

– И белыми носочками в черных туфлях на каблучках?

– Да! – торжествовала Дуня.

– Надо подождать, – развел руками Фока.

– Чего ждать-то, чего ждать-то? – нервничает Лобкова.

Букин достал пачку сигарет и молча направился в специально отведённое место. Но его вновь остановила жена.

– Значит, ты меня не любишь?

– Кто про это сказал?.. «Люблю, но тайно – твои покрывала черты», а о приобретении нарядов будем думать. Я лучше расскажу тебе, почему сцена не загорелась.

– Ну, слушаю.

– Там, возле солдата, костер был не настоящий.

– А какой?

– Понимаешь, Евдокия, электрики на сцене дровами замаскировали электромотор, подающий сильный поток воздуха, а внутри дров красные ленточки, там же яркая лампочка. Эти трепещущие ленточки создают эффект пламени огня.

– Постой, постой, а откуда дым взялся?

– Наверно солдат чай кипятил?

– Ладно, врать-то?

– Это просто, те же оформители сунули в котелок с водой электрический кипятильник, в итоге получается имитация дыма от костра… это искусство!

– Вот, ведь, как дурят людей, – буркнула Дуня.

В фойе у окна беседуют Ёлкин и Данило, по движениям рук можно догадаться, что рассуждают о музыкальных инструментах. Фока направился к ним, постоял, послушал, подумал.

Концерт продолжался. Снова звучали музыка и песни. Вновь появился конферансье, ему навстречу быстрым шагом подошёл Букин и тихим голосом обратился с вопросом. Выслушав зрителя, ведущий поднёс к губам микрофон и объявил:

– Уважаемые товарищи, к нам на концерт прибыли балалаечник Иван Ёлкин и гармонист Данило Моршавин. Они желают исполнить частушки, попросим их на сцену?

В зале послышались одобрительные возгласы и аплодисменты.

Ёлкин, оставив футляр инструмента рядом с Анной Васильевной, минуя ряды, поднялся на сцену, за ним, слегка горбясь, с гармонью в руках, последовал Данило.

Для них поставили стулья, зрители с интересом разглядывали местных «трубадуров».

Ёлкин, державший в руках балалайку, седой как лунь, в сером костюме с медалями, выражает симпатию – фронтовик. Данило, с гармошкой на коленях, тоже не молод: лицо зарастает седеющей бородой. Конферансье объявил:

– Уважаемые зрители, сейчас для вас сыграют и споют Иван Григорьевич Ёлкин, бывший работник лесного хозяйства и гармонист Данило из деревни Моршавино, он зодчий – кирпичных дел мастер. Встречайте!

Зал дружно поприветствовал «народных музыкантов» бурными хлопками.

– И так, исполняются частушки на мотив – «Ярославские ребята»!

Заиграли инструменты, сразу же приворожившие публику мастерской игрой, но вот послышались и слова, запевал один, затем подпевал второй:

Мы моршавински робята, —

Первым делом известим.

Мы, конечно не женаты,

Ох, нам скучно холостым.

По залу прокатился гром смеха, смеялась даже Анна Васильевна, прижав ладошки к разрумянившимся щечкам, а Санька Наседкин, воодушевленный стопкой «пшеничной», гоготал громче всех.

Мы, как видите красавцы,

И сердца у нас горят.

Да к тому же моршавянцы, —

Ой, выбирайте нарасхват.

Не ругай ты нас маманя,

Что нам делать женихам.

Нам не нравятся земные, —

Ой, полетим к лунатикам.

Есть у нас один знакомый,

Любознательный вполне.

Он замучил астрономов,

Ой, есть ли тещи на луне.

Новая волна смеха прокатилась по рядам, зрители посмотрели на Фоку.

Волгинские девчата,

Ой, чего, чего, чего,

Боевые, озорные,

Ой, развитые до чего.

А московские девчата,

Бегают туды – сюды,

Уберите этих девок,

Ой, как бы не было беды.

Частушки, страдания, припевки – своеобразный жанр русского народного творчества. Они насыщены броскостью образов, бывают и грустными, и искрометно веселыми. Частушки часто сочиняются исполнителями на гуляньях, на работе, в минуты отдыха. А бывает, что содержание известных куплетов перестраивают на свой уклад жизни. На селе много играющих и поющих «народных артистов», а сегодня на сцене солидного ДК выступают представители фольклора Иван Ёлкин и Данило Моршавин – простые, русские мужики. Они своим не стареющим задором радуют публику с эстрады, с которой часто выступают профессионалы и другие заезжие знаменитости.

Концерт продолжается, зрители кричат: «Бис, браво»! Исполнители хотели было покинуть пределы сцены, но их вернули. На прощание они пропели:

Мы бы пели вам охотно

Не один – два вечера,

Да беда у нас такая;

Ой, петь нам больше нечего.

Санька Наседкин, пробиваясь через шквал оваций, кричит:

– Не верю!.. Давай, жарь дальше!

Через щель в занавесе вышел ведущий концерта с микрофоном в руке.

– Уважаемые товарищи, сейчас для вас споет бывший воин-интернационалист, командир разведроты капитан Воробейчик.

Занавес раздвинулся, перед глазами зрителей открылась панорама афганских гор с хребтами и ущельями, с холодным завыванием пронизывающих ветров, где из косматых туч вырывается солнце, а вырвавшись, нещадно палит без того уже выжженную землю.

Анатолий в летней песочного цвета форме, в которой по заданию командиров лазил по острым камням, поглядывая, чтоб не оказаться соседом с притаившейся ядовитой змеёй. Тронув струны в минорном ладу, боец тихо, но проникновенно запел:

Часто снится мне дом родной,

Лес о чем-то – своем мечтает.

Серая кукушка за рекой

Сколько жить осталось мне, считает.

Я прижался ласково к цветку,

Стебелек багульника примятый.

И звучат ленивые ку-ку,

Отмеряя жизни моей даты.

Снится мне опушка из цветов,

В детских снах забытая опушка.

Цифрами: 80, 90, 100,

Что-то перещедрилась кукушка…

Я тоскую по родной стране,

По ее рассветам и закатам.

На афганской выжженной земле

Спят тревожно русские солдаты.

Они тратят силы, не скупясь,

Им привычны холод и усталость,

Сил своих не оставляют про запас,

Вы скажите, сколько им осталось.

Так, что ты – кукушка, не спеши

Мне дарить чужую долю чью-то,

У солдата вечность впереди,

Ты ее со старостью не путай.

Прозвучал последний аккорд души гитары, сердечной минорной болью затих в зале. Зал ранен, он молчит, только слезные всхлипы плачущих нарушают его тишину. Анатолий поклонился и молча покинул сцену. Публика, словно очнулась от гипноза, взорвалась благодарными, продолжительными аплодисментами. Бывший начштаба авиаполка Герасим Глушкин афганских гор не видел, не все были на той войне, но щемящий душу напев его тронул за живое. Вытерев слезы и, встретившись взглядами с Аркадием Ивановичем, промолвил: «Жалко ребят!»

На сцену вышла стройная женщина: все узнали заведующую аптекой Ласточкину Наталью Анатольевну. Она на фоне гор. Ветер колышет ее платье, оголяя красивые ноги, треплет волосы, а женщина, глядя на горы, обращается к любимому:

Ходит где-то по свету

Близкий мне человек.

Пусть мою нежность он встретит

И в дождь, и в зной, и в снег.

Нежность тихой бывает,

Хрупок нежности след.

Закричишь – нежность растает,

Как тает лунный свет.

Нежность – святое слово,

Нежность – парус любви.

Сквозь года – снова и снова

К другу, нежность, плыви.

Концерт, посвященный Дню Советской Армии, продолжался интересными представлениями. Мастер леса Михаил Привалов, известный исполнитель песен и игры на инструментах, лихо отплясывал «Яблочко». Участники танцевального коллектива «Белая береза», в старинных костюмах с кокошниками, порадовали и танцами, и песнями о любви и верности.

Были и другие, достойные праздника номера самодеятельности.

После праздничного концерта Наталья Анатольевна настояла на посещении ее дома, пригласив в гости, где состоялось знакомство двух матерей: Анны Васильевны с Софьей Михайловной. Их встреча была радостной, нескончаемой, но был уже поздний час, да и пассажиры из поселка Озёрное заждались в машине Журавлева. Воробейчики были вынуждены собираться домой.

Глава пятнадцатая

Велика русская земля, и весна, двигаясь по ней, в разных местах в один срок по-разному проявляется. Но на Волгу Апрель пришел на редкость теплым. Еще весеннее половодье не окончилось, а над реками засверкали белые вырезные крылья: чайки с зимовки вернулись. Всем хороши эти птицы, вот только голоса у них не под стать красоте и ловкости.

Хороша, радостна эта волна весеннего продвижения жизни. Её можно назвать музыкой. Звучит она в весеннем шуме леса, в веселом гомоне прилетающих на родину разномастных пернатых, без которых и лес не радует, и поле и речки не веселят. Когда настоящий перелет начинается, выходите тихой ночью на крыльцо, прислушайтесь. Кажется, сам воздух звенит и летит навстречу весне, навстречу просыпающейся жизни.

Вот забелели барашки на иве и надулись почки на осине, проснулись муравьи, солнышко их выманило из нижних этажей муравейника наверх. В лесу на прогретой земле зацвели лиловые колокольчики сон-травы.

Апрель – пробуждение природы, мира животных. Это время свадеб, время продолжения жизни, потомства. Глухарь токует на толстом суку сосны, токует с упоением, но то и дело прислушивается, «тэ-ке…» и опять чаще: «тэ-ке», «тэ-ке»… Точно деревяшками стукает. Его огромные крылья распущены; взволнованно, едва видный в предрассвете, он шагает по суку, поет, зовет. Та, которой назначена эта горячая песня, давно слушает, замерла неподалёку, ждет.

Распорядитель и хореограф танцев тетерев-токовик на место токовища является первым. Лес ещё только просыпается, а он уже хозяином ходит по поляне, распустив хвост, красуется белым подхвостьем, брови налиты кровью. Настало время биться за продление рода с самым достойным. Он ходит подобно гладиатору пока один и жарко бормочет: «Чуф-фшии, чуфышш»!

В города и селения весна принесла оживление радости и обновление непредсказуемых надежд на лучшую жизнь. В районном Волгино люди прогуливаются по просохшим асфальтовым дорожкам, в подобающем для этого времени одеянии, поглядывая на золоченые купола Храма, сияющие бликами солнца. А если со звонницы послышатся удары колокола, звуки которого несутся далеко и гаснут в небесах воздушного океана, люди, воздавая святости, непременно задумаются каждый о своем.

В Храме отец Никодим, отслужив утреннюю обедню, решил поговорить с прихожанами на тему: как делать добро, он, разгладив бороду и поправив на груди рясу и крест, стал говорить:

– В Евангелии сказано: из сердца человека исходят как добрые, так и злые помыслы. Первопричиной любого поступка является состояние нашего сердца. Помните евангельскую вдовицу, которая пожертвовала на храм две лепты – самые мелкие монеты? Христос обратил внимание учеников на то, что многие дают от богатства, а вдова дала от бедности (всё пропитание своё, как говорит Евангелие), а значит, лепта её больше, чем у остальных. Добрые дела измеряются не количеством нолей в сумме, а сердечным расположением человека. Христианин должен осознать: как бы он ни выходил из сложной экономической ситуации, последним, кто должен пострадать, – это люди, которые от него зависят. За них он отвечает перед Богом. У кого-то это только родственники, а у кого-то десятки, сотни или тысячи сотен сотрудников. Или население целых стран. Есть такая фраза: «Бог спасет нас без нас». То есть Бог не может спасти человека насильно, помочь тому, кто не хочет помощи или ничего не делает для изменения своего сердца.

Ожидать милости Божией только потому, что ты назвался христианином, при этом, не предпринимая ничего самому, «плошая», это не христианство. Сегодня такой подход, к сожалению, очень развит. Ссорятся супруги – им тут же советуют: а вы повенчайтесь, и все само наладится. Это такое магическое сознание: вот мы совершим какой-то ритуал, и он автоматически нас изменит, а нам самим меняться не нужно. Как здесь исправить себя? Без Бога никак. Вера в подлинном смысле – это взаимодействие, даже, если хотите, сотрудничество Бога и человека. Мы, опираясь на помощь божию, избавляемся от зла. Сначала в своем сердце и мыслях, а потом и в поступках.

И еще. Я часто слышу разговоры о первичности происхождения яйца или курицы. Люди спорят чуть ли не до кулаков. А для изучивших – Библию, такого вопроса не существует: известно, что сначала была курица, снесшая яйцо. В Библии сказано: во первых, в Шестой день мироздания Бог создал разных животных, птиц, гадов. О создании яиц в Библии речи нет. Во вторых – перед всемирным потопом Ной по воле Бога на свой ковчег набирал всех видов животных и птиц по паре. О яйцах также упоминания нет.

В своем кабинете военком Василий Иванович думает о будущем Родины и её защитниках, о весеннем призыве молодежи. Он внимательно изучает представленный ему список будущих рекрутов. На его столе зазвенел телефон, военком поднял трубку:

– Алло, подполковник Бородин слушает.

Из трубки послышался далекий мужской голос:

– Здравствуйте, Василий Иванович, это из Союза ветеранов воинов-интернационалистов.

– Да, да, – здравия желаю, Сергей Валерьянович, узнал вас по голосу, – весело отвечал Бородин.

– Василий Иванович, я звоню по вопросу капитана Воробейчика, ознакомьте его с информацией, которую устно изложу.

Получив приглашение явиться в военкомат, Воробейчик вскоре сидел за столом с красным сукном и внимательно смотрел в глаза военкому.

Василий Иванович, изобразив напускную строгость, громко сказал:

– У меня для тебя две новости!

Анатолий, часто моргая глазами, в ожидании, что дальше скажет начальник, заёрзал на стуле и, не выдержав напряжения, спросил:

– И какие же?

– И обе хорошие! – захохотал Василий Иванович, – Толя, я поздравляю тебя, вам с матерью в новом доме выделили квартиру в Волгино. А вторая новость – ты в школе будешь преподавать военную подготовку и, конечно, вести уроки рисования, ведь ты не равнодушен к живописи.

Воробейчик, сраженный неожиданной новостью, сидел не смея шелохнуться – эк, сколько привалило всего? Он, тряхнув головой, словно получив нокдаун, вымолвил:

– Ну и шуточки у вас, товарищ подполковник?!

Военком захохотал еще громче.

– Какие могут быть шуточки? Поздравляю тебя, Толя. Скоро с нарочным пришлют документы. Ты это заслужил – спасибо Союзу ветеранов, Сергею Валерьяновичу. О своем ходатайстве за судьбу капитана, Бородин умолчал.

– Так что готовься к переезду и вливайся в кипучую жизнь на новом поприще. И матушке твоей будет намного проще, здесь и аптеки, и больницы. Свой старый дом в поселке Озерном будете навещать летом, как дачу.

Покидая кабинет военкома, Воробейчик, не веря в счастье, пошел к Наташе в аптеку, поделиться невероятной новостью.

Вернувшись в родной дом, Анатолий порадовал мать событиями прошедшего дня, рассказав ей о предстоящем переезде на новое жильё в Волгино. Он подумал, что старая мать придет в восторг, но Анна Васильевна к предложению о переезде отнеслась отрицательно, с обидой выговаривая:

– Это что же?.. Бросить родной дом, в котором прожила всю жизнь и под старость уехать на чужбину? Здесь на кладбище родственники и знакомые. Нельзя бросать родные стены – это предательство, сынок. Ты молодой, поезжай один, а я уж здесь вековать останусь.

– Мама, ну что ты такое говоришь? – горячился Анатолий, – разве я могу тебя оставить, как не стыдно об этом говорить? Там в квартире все удобства: отопление, холодная и горячая вода, ванная, в туалет во двор ходить не надо. На кухне газовая плита – без дыма и копоти.

– Ой, ой! – замахала руками Анна Васильевна, – я боюсь его, вон что по телевизору-то показывают про пожары.

– Не надо его бояться, – успокаивал сын, – надо соблюдать осторожность и проблем не будет. Мама, ты ведь часто жалуешься на боли, а там и аптеки рядом, и больница. А сюда приезжать будем летом, выращивать огурцы, помидоры.

Анатолий погладил мать по плечу и, подмигнув сам себе, сказал ей на ушко:

– А Софья-то Михайловна рада была, знакомясь с тобой, вам будет веселей внучат нянчить.

Анна Васильевна украдкой посмотрела на сына, её лицо неожиданно озарилось улыбкой.

Накануне первоапрельского дня шуток и легкого поведения, сидя в кабинете, пощелкивая пальцами по столу, майор ГАИ Туркин думал о предстоящем отдыхе и что купить любовнице Августе и жене Катерине. Аркадий Иванович рассуждал: «Первое апреля, ведь, праздником не является, это не Восьмое марта – праздник весны и женщин. Какое там к чёрту Восьмое марта, когда в этот день была метель и холод собачий. Представительницы прекрасного пола в этот день ходили по улицам в теплых сапогах и шубах, прикусив посиневшие губы; какой уж там праздник?.. не могли, что ли, этот праздник назначить в конце мая или в начале июня, когда все благоухает цветами и солнечным теплом. В это время и женщины по-другому свежи и романтичны. Ну, как бы то ни было, а праздник Восьмое марта у меня задался: и жена довольна, и секретарша. Она хоть замужем, но чего греха таить – о дружбе с хорошенькой бабой – кто не мечтает, к ощущениям новизны мечтают, даже окольцованные брачными узами». Туркин, посмотрев на часы, потянулся в кресле и позвал сотрудницу.

– Августа, зайди, пожалуйста?

Из смежной комнаты, стуча каблучками, вышла моложавая, аккуратно причесанная, стройная женщина. Начальник обнял ее за округлые бедра, пьянящий аромат женского тела вскружил голову. Она не сопротивлялась, но тихо сказала:

– Аркаша, вдруг кто зайдет?

– Не зайдут, народ грамотный, распорядок работы учреждения читать умеют. Пора на обед. Кстати, когда твой студент вернется с учебы?

– Еще не скоро, в Белоцерковске на сессии в университете, сдаёт зачеты и экзамены.

– На каком факультете?

– Юридический заканчивает.

– О! – воскликнул Туркин, – прокурором будет?

– Не известно, кем будет, но учиться старается.

– Что ж, ученье – свет, – хмыкнул начальник, – давай, дорогая Августа, освобождайся от трудов бумажных, занимайся на кухне. Скоро навещу.

На столе начальника стопка протоколов на нарушителей правил движения автомобилистами. Находя протоколы с фамилиями знакомых, Аркадий Иванович откладывает их в отдельную папку для принятия решений с глазу на глаз.

По амурным делам Туркин в милицейской форме не ходит, предпочитает делать визиты в штатском.

Начальник живет с женой Галей и двумя сыновьями школьного возраста в четырехкомнатной квартире, у него в гараже личный автомобиль, есть хорошая дача, широкий круг друзей. Живет – припеваючи, а имея завидное здоровье, определяемое по его атлетической фигуре, он находит выход энергии в охоте и свиданиях.

Мужа Августы зовут Львом Николаевичем; Бусыгин, окончив школу милиции и получив погоны лейтенанта, работает в РОВД и по собственному желанию повышает образование в университете города Белоцерковска на заочном обучении.

В свое время Аркадий жену себе определил не по красоте, а скорее за душевные качества: домовитость, кулинарное мастерство и заботу хозяйки. Она работает в местном ЖКО. В семье царит мир, порядок и довольствие.

Как-то Галя спросила свою мать Анфису Поликарповну:

– Мам, за что меня любит Аркадий, ведь я не красавица?

Анфиса Поликарповна нежно посмотрела на дочь, будто давно не видела:

– Почему это не красавица?.. для родной матери краше нет, а что касаемо внешнего вида, так со временем – любая красота смоется, а душа она – вечна. Вот, послушай притчу: «Рано утром женщины услышали голос: идите на восход солнца и каждая найдёт свою красоту. Молодые, сильные, расталкивая толпу и ругаясь, бежали в указанном направлении. И каждая нашла свой чемоданчик красоты. Да, они стали ещё краше и стройнее, но то была в них злая красота. А оставшиеся другие женщины, глядя на беспорядок в доме, долго прибирались, готовили еду, заправляли постели, и вдруг под подушками увидели чемоданчики. Открыв, обнаружили зеркальца, а глянув, увидели в своих лицах добрую, настоящую красоту.»

Глава шестнадцатая

Однажды жители поселка Озёрное были обескуражены сообщением: нерушимый Союз Советских Социалистических Республик больше не существует.

Люди, не зная хорошо это или плохо, собирались у сельмага, считая это место общественным. Политический вопрос взволновал здешних стариков и тружеников лесной промышленности, каждый по существу вопроса желает высказать мнение, но предпочтением пользуются грамотные старожилы и бывшие фронтовики.

Вот тщедушного вида старичок, расстегнув верхнюю пуговицу телогрейки, тронув лесника Ёлкина за локоть, спрашивает:

– Иван Григорич, вот скажи, пошто наши правители великую державу разрушили, а?.. ведь раньше нас даже самая наглая страна Америка боялась. Мы жили в дружбе с другими государствами, были сильны, помнишь притчу о несгибаемой метле? А теперь Россия-то одна осталась, друзья откололись, отделились друг от друга, объявили суверенитет.

– Помню, помню эту притчу, когда метла в цельности – её не сломать! Сказывают теперешний-то правитель будучи в Германии на совещании единолично без коллег, объявил: «Советский Союз принял решение о ликвидации Варшавского договора», почему он так самовольно решил, почему свой народ не спросил, который защищался от нападения фашистской Германии и потерял в войне более 20 миллионов сограждан? Шило-то в мешке не утаишь: на этого Мишку – студента-болтуна – американцы давно глаз положили, тайно учили уму-разуму. До сих пор на его лысине следы от чернил; развалил партию, страну, а вожжи правления передал пьяному кучеру. Тот, чтобы стать самодержцем, даже свой парламент не пожалел, расстрелял, и в глазах врагов стал героем, с ними дружества завел. Капиталисты хитрые, улыбаются, а сами думают – как бы слабых да простачков к своим рукам прибрать, – рассуждал Ёлкин.

– Это, правда, – соглашается Фока Букин, – теперь неизвестно, как жить будем! По телевизору правду говорят, сижу, смотрю по вечерам, что творится в стране: промышленность, все народное хозяйство, леса, недра земли расхватали новые русские. Государственный пирог порезали на «куски» и ссорятся – кому-то досталось больше, пошел передел с убийствами.

Волна хаоса докатилась и до поселка Озёрного. Здесь упразднили (красиво сказано) Отдел рабочего снабжения; продукты в сельмаг и муку на пекарню поставлять прекратили. Продавец Зина Журавлева и пекарь Дуня Лобкова остались без работы, а жители без продуктов.

Также ликвидировали контору лесозаготовителей. Лесорубы остались без средств на существование. Рабочие, выработавшие трудовой стаж, отправились на пенсию, другие, чертыхаясь в поисках лучшей доли, покидали посёлок.

Кузница, где работал Фока, принадлежит лесничеству, для ремонта колесной и гусеничной техники. Само лесничество из Государственной лесной охраны превратилось в «ООО». Такая вывеска перед дверями в контору многих озадачила.

В кузнице Букин и кузнец, и сварщик, и слесарь по ремонту всякой техники. В сравнении с другими получал зарплату, которую часто задерживали. Его знакомый Олег Веселов, по кличке «кафтан», был хоть и молод, но на работу не стремился, да и кто его примет провинившегося перед законом и вернувшегося из колонии со справкой об освобождении, не имея паспорта.

Он ходит шабашить, где кормят и поят водкой, но основой существования у него была пенсия матери – инвалида первой группы.

Получив за мать деньги, «кафтан» распоряжается ими по-своему усмотрению, тратя в основном на приобретение алкоголя.

Заботливая почтальонка с пенсией попутно привозила продукты повседневного спроса и, конечно, «фуфырики» разведенного спирта по увеличенной цене, производя пользу для своего кармана. Привезенный товар люди брали нарасхват.

Из привезённых товаров Олег предпочитает алкоголь, курево и пиво. Насытившись, орет и бьет мать, вероятно, за несостоявшееся воспитание потерянного детства. Мать «кафтана» маленькая ростом, худая – похожая на египетскую мумию, всегда голодная и жаждущая алкоголя. Досыта наевшись, она вовремя уползает от побоев под сени, где под крыльцом живёт собака Дамка, и коротает там время, пока сын не пропьется и придёт в трезвое состояние. Бывало, она пряталась под крыльцом в двадцатиградусный мороз до трёх суток и удивляла людей тем, что простудные заболевания для беглянки были недоступны.

Как-то, напившись, «кафтан», похваляясь, разорвал зубами полпачки пенсионных денег, а проснувшись, ругаясь, долго искал их, при этом обыскал свою старушку мать.

Люди Вальке советовали подать заявление в дом старости, чем вести собачий образ жизни под сенями, она соглашалась, но решение отменяла.

Однажды за ней приехали представители местной власти из сельсовета и Дома престарелых с решением благоустроить инвалидку на государственное обеспечение, но она в этот день валялась пьяная на траве возле крыльца своего жилья. Её разбудили, объяснили причину приезда, но Валентина от заботы государства отказалась, да ещё отругала приезжих за то, что они суют нос в чужую жизнь.

Егерь Журавлев, вернувшись из двухдневного рейда по лесам, обнаружил в доме пустоту. В комнатах исчезла часть мебели, не оказалось одежды жены и детей. В хлеве нет коровы и поросят. Во дворе одиноко кукарекает петух, видимо не давшийся хозяйке в руки.

Семен рванулся к матери, жившей у родственницы в конце улицы.

– Мам, что происходит, где дети? – спрашивал он, тяжело дыша.

– Твоя благоверная забрала детей, погрузилась на машины и уехала.

– Куда уехала?

– Не знаю сынок, она ничего не сказала, на меня даже не посмотрела.

Семен молча сидел, облокотившись на стол. Трагедия развала семьи подобралась близко к сердцу, ему ужасно захотелось с кем-нибудь напиться, излить душевную боль по детям. Резко повернувшись к матери, с волнением произнес:

– Прости меня родная, что ты это время жила отдельно от меня. Завтра же перевезу тебя в родной дом, но молочка уж больше не попьём. А дети со временем всё равно будут нашими. Сын, хлопнув дверью, вышел, а старая мать, обхватив руками лицо, завыла навзрыд. Наплакавшись, Марья Ивановна подошла к иконе – Божьей матери и стала усердно молиться.

Подсохли и запылили под колесами просёлочные дороги, шлейфом стелется за проезжающим автотранспортом. С первым же теплом на свет божий явились тучи комаров и мошек. Ноющей болью, тыкаясь в лицо, днем и ночью стонет гнус, а утром, с восходом солнца, когда прогреется земля и иссушится серебристая роса, словно по команде диспетчера, начинаются полеты полчищь серых и более крупных рыжих слепней. С летающими кровопийцами знакомы не только домашние животные, но и люди.

В жаркий день в Озёрное приехал некий Абрам Денежкин. Покинув кабину грузовика, огляделся: куда это его занесла – судьбы дорога.

К его машине подходили любопытные из числа праздно болтающейся молодежи.

– Здорово, мужик!.. чего привез? – спросил приезжего «кафтан».

– А ты кто будешь, мил человек? – вежливо спросил приезжий.

– Я Олег Веселов, здешний житель, а ты кто?

– А я бывший майор ФСБ в отставке Денежкин Абрам Юрьевич, привез вам улучшение жизни и достаток.

– Ух ты! – воскликнула толпа безработных, среди которых два брата Пироговых – Мишка с Димкой, братья Моховы, Сережка Рябинин, Демцев Саня, жившие за счет пенсий матерей.

– Это как понимать – улучшение жизни? – интересуется Денцев.

– Я озолочу вас, если будете помогать.

– В каком деле? – оживились пацаны.

– Я же сказал вам, что я майор, вот в этом футляре миноискатель, он укажет, где тут у вас залежи металлолома.

– Да у нас его тут полно! – радостно сообщил Мишка Пирогов.

– Вот и прекрасно! – воскликнул Абрам, – у меня есть техника, у вас руки и наше дело пойдет на лад.

Денежкин оказался предприимчивым, сразу обратившим на себя внимание поселкового народа, нареченным кличкой «металлист».

«Какой ещё медалист?» – делясь друг с другом новостями переспрашивали туговатые на слух.

Семен Журавлев как-то спросил Денежкина:

– Что ж ты, кэгебешник не живешь в городе, а приехал к нам в развалившийся поселок на старом грузовике? Получал бы свою комитетовскую пенсию и жил припеваючи.

– Я свою пенсию переписал на дочь, и квартиру отдал ей же.

Фока Букин, подумав, высказал мнение:

– Если судить по годам, так дочери-то уж давно за тридцать, неужели она до сих пор живет на пенсию отца?

– Я юрист, у меня два высших образования, и скажу: это, уважаемый, не твоего ума дело! – сверкая раскосыми глазами, отвечал «металлист».

– Послушай, Абрам, – миролюбиво попросил Семен, – конечно, приятно побеседовать с бывшим майором ФСБ, но покажи ты нам мужикам деревенским своё фото в форме или документ какой-нибудь?

– Извините, не могу – я засекреченный.

– Вот те на-а, в наше мирное время и – засекреченный?!.. – удивлялись мужики.

Абрам на все вопросы давал ответы, недаром хвалился образованием.

К жителям посёлка Денежкин обращался по имени и отчеству – на «вы». В его порядочности многие не сомневались, доверяя деньги в долг. Но у Журавлева и Фоки приезжий вызывал недоверие, неприязнь.

– Подозрительный он какой-то и хитрый, не из наших, – поделился Журавлев с Букиным.

– Чего там судить-рядить, казачок-то засланный!

Первым делом майор решил проблему с жильем, топором отодрал с окон и дверей доски покинувшего хозяевами дома, натаскал из других домов мебели, посуды, раздобыл телевизор и заселился. Дома принадлежали леспромхозу, мода на их приватизацию сюда еще не дошла, и захватчик был доволен тем, что приобрел.

Здесь, после работы, собирались молодые помощники «металлиста», где пили спиртное, развлекаясь игрой в карты, анекдотами. А Денежкин, подчинив молодежь, рассказывал им о трудностях в работе госбзопасности, выполняя задачи по защите интересов государства. Оказывается, по делам службы он объездил почти все страны Африки и Востока, и вдохновленный стаканом водки, красочно рассказывал о командировках, ещё больше поднимая свой авторитет.

В своё время в леспромхозовском поселке техники было много и, чтобы не возиться с отработавшими деталями и узлами, часть железа экскаватором закапывали в землю. Сначала Денежкин подобрал металлолом по улицам поселка, вокруг гаражей, но добрался и до закопанного добра. Наемщики, раздевшись по пояс, в поте лица, атакованные рыжими слепнями, до позднего вечера копали землю, доставая из ям ржавые железки.

Когда-то в этих краях была узкоколейная железная дорога, построенная для вывозки древесины из делянок в затоны на волжских берегах. Но с постепенным исчезновением лесосырьевой базы, она стала не нужна и её забыли; теперь она стала золотоносной жилой и привлекла сюда любителей лёгкой наживы.

Абрам уже трижды увозил металлолом на базу вторчермета в Белоцерковске. Деньги за железо выдают сразу. Денежкин в уме подсчитывает доходы и расходы, он размышляет: «Кругленькая сумма уходит на горючее и запчасти, да на оплату рабочим, а их набралось восемь человек – себе остаётся мало. Приёмную цену на железо не поднимают, значит, надо сокращать число работников. Оставлю Денцева Саню, он ценный работник – сварщик, без него не обойтись, и оставлю двух крепких братьев Пироговых, пусть работают. Во всём нужен расчет: денежка любит счет и экономию».

Пацаны, узнав, что остались безработными, были не в восторге. Абрам и так платил мало, ссылаясь на транспортные расходы, но все-таки на водку и курево хватало, и теперь с завистью взирали на приехавших из лесу грязных и потных товарищей.

Как-то не удержав конец рельсы, Мишка Пирогов уронил её себе на ногу, серьёзно поранив ступню. Он стонет от боли, а Абрам ругается:

– Что ты натворил?.. сорвал день работы, тебя ведь надо вести к хирургу, это незапланированные расходы!

Мишка на ногах не стоит, просит:

– Товарищ майор, не бросайте меня, увезите в больницу, я ещё пригожусь?

Другие работники подняли Пирогова в кабину газика и вот, грузовик, недовольно урча на ухабах бездорожья, выбирался из леса сначала на проселочную дорогу, а затем по асфальту до райцентра, куда путь не близкий. Денежкин, украдкой глядя на побледневшего Мишку, мысленно подсчитывает убытки.

Освоившись в посёлке, Абрам приглядел для жизни ядрёную молодушку с высшим образованием, но не нашедшую себя в сфере преподавания потому, как школу в Озёрном прикрыли, а ехать куда-то на сторону от матери Марьяна не захотела. Так и жили вдвоём на пенсию Светланы Ананьевны, да ухаживая за овощными грядками.

Однажды Денежкин явился к ним в костюме и при галстуке с шампанским, коробкой конфет. Войдя в комнату трехквартирного барака, осмотревшись, смело заговорил:

– Уважаемая Светлана Ананьевна, Марьяна, я слышал жильё ваше стало непригодное: крыша пропускает Н2О, потолок рушится, стены прогнили, в доме холодно. Придет зима начнутся проблемы. Я пришёл к вам с добрыми намерениями, я трудолюбивый, хотел бы вам помогать, поэтому предлагаю жить вместе в моём доме.

– Это как так? – удивилась Светлана Ананьевна.

– Ах, простите, я не сказал главного, Марьяна, я давно гляжу на вас. Вы всколыхнули моё одинокое сердце. Это как в песне: «И ты одна, и я один», а года идут, жизнь не предсказуема, чего же медлить, выходите за меня замуж?

Круглолицая Марьяна зарделась румянцем, ей никто не делал предложения. Живет она возле матери невостребованной, пора бы уж определиться женской судьбе.

Пробка из бутылки шампанского ударила в потолок, громким салютом отозвалась в сердцах трёх. Закусывая тортом, сочно облизывая губы, Абрам уверял:

– У меня дом тёплый, пятистенный, будем жить одной семьёй в достатке. Деньги у меня есть и работы полно.

У дочери с матерью, обескураженных предложением Денежкина, в глазах засветился огонёк надежды и определённости женской доли с мужчиной в доме.

В субботний вечер на этой же неделе в доме Абрама собрались гости: невеста – Марьяна, её мать – Светлана Ананьевна, братья Пироговы – Мишка и Димка, сварщик Саня Денцев с матерью – Клавдией Петровной, и еще несколько древних дам – жительниц посёлка, не утративших интерес к хмельному и застольным песням.

От шампанского отказались все: – что толку от кислой газировки? Пили Пшеничную водку, она взбодрила молодежь, омолодила лица дам, придав энергии. Зазвучала песня про «рябину кудрявую», Санька Денцев подыгрывал мелодию на гармошке. Уловив момент, Абрам прошептал Денцевой на ухо:

– Дорогая Клавдия Петровна, спасибо вам за деньги на свадьбу, вот подзаработаю и непременно верну.

«Горько», – кричали много раз. Абрам, искушённый в подобных делах, брал Марьяну за талию и крепко прижимал к себе, а невеста, преодолевая чувства стеснения, молчаливо выполняла желания мужа.

После гулянки, посвящённой бракосочетанию, мать невесты – к великой радости зятя, пожелала жить отдельно. Но зять тёще подыскал домик по соседству, предварительно освободив окна от досок. Жизнь молодоженов приобретала качественно новый виток.

Глава семнадцатая

Прошел год, как жена Семёна Журавлёва покинула пределы лесного края, где Зину беспокоили комары да мошки. Она уехала искать своё призрачное счастье в городе, куда её поманили и что-то обещали. Вскоре после её отъезда в бухгалтерию, где работал Журавлев, пришло постановление на оплату алиментов.

У егеря отказал телевизор, к нему пришёл местный умелец Фока Букин. Открыв заднюю крышку и проверив детали прибором – тестером, умелец сообщил:

– Отработали свой срок детали, такие бывают только в специализированных мастерских. Я бессилен помочь.

Журавлёв уныло покачал головой.

– Вот те, на-а! Остался без информационных новостей, фильмов, спортивных программ. Придется этот ящик вести на ремонт.

– Где ремонтируют такие телевизоры? – любопытствует Фока.

– В Волгино ремонтируют, в Доме быта, придется завтра ехать в район, показать эту бандуру мастеру.

После обильных нудных дождей в лесу воцарилось затишье. По утрам в легком тумане чернеют силуэты огромных елей. С веток деревьев на пожухлую траву бисером осыпается холодная роса. Вот из-за зубчатой стены дальнего леса с нарастающей силой показались лучи солнца, они словно мощные юпитеры, осветили сцену леса. Осень – художница вновь расписала яркими красками Поволжье.

Машина Журавлева, разметая на асфальте упавшие листья, мчится к назначенной цели. Стоят вдоль дороги осыпанные «золотом» березы, огненно-красные клены, желтые вязы и липы. Осень – последний, предупреждающий шаг перед стужей и голодом зимы, заставляющий задуматься о спасении жизни, поэтому в сентябре-октябре улетают в теплые страны почти все виды пернатых. Великий Творец и Создатель мудро определил роли сезонным путешественникам, наделив их сильными крыльями и маршрутами навигаций, а кого-то оставил круглогодично жить и размножаться в родных местах.

«Пожалуй, роль аборигена выпала и на долю егеря» – так рассуждал о своей судьбе Семён.

Показались окраинные дома райцентра Волгино, а над ними, как златоглавый великан, возвышаясь, светились купола православного Храма.

Семён подрулил к зданию старинной постройки, вытащив из машины телевизор, завёрнутый в покрывало, подошёл к двери с табличкой: – Ремонт телевизоров. Войдя в помещение, увидел пожилого мужчину в очках и брезентовым передником на животе.

– Здравствуйте, подобную аппаратуру ремонтируете?

– Что с ним? – спросил мастер.

– А кто его знает – не разговаривает и не светится?

– Ясно дело, значит, сломался.

– Вот и я так думаю, – улыбнулся Семен.

Мастер открыл заднюю крышку телеящика и, осмотрев, заключил.

– Тебе парень повезло, нужные детали для твоего ящика есть, но срочного ремонта не получится, приходи через недельку, а пока топай на второй этаж оформляй у заведующей квитанцию.

Журавлёв по скрипучей лестнице поднялся на второй этаж. Здесь, из смежных комнат доносился стрёкот швейных машин. Егерь открыл другую дверь и оказался в просторной светлой комнате, а за столом сидела молодая импозантного вида женщина невысокого роста с коротко стриженной прической русых волос. На глазах модные очки с цепочкой, глаза густо обведены черной краской.

Журавлев мысленно подумал: «Таким приманчивым макияжем пользуются женщины чувственные к мужской силе и нежности. Как будто бы и песня про таких: „Кто у нас не первый – тот у нас второй“…»

Женщина одета в блузку – безрукавку из-под которой выступала детской белизной грудь, так сильно привлекающая мужской взор. Увидев заведующую, в груди Семёна что-то ёкнуло соловьиное. Егерь как бы, даже, немножко растерялся и вместо приветствия ляпнул:

– Девушка, напомните, по какому каналу я видел вас в фильме?

Заведующая приятно белозубо улыбнулась, видимо стрела Сёмки-Амура достигла цели. Женщина спросила:

– Кроме комплиментов у вас есть еще вопросы?

– Да, конечно. я ящик привёз на ремонт.

– Мы ящики не ремонтируем, обратитесь к столяру.

– Ох, простите, телевизор привёз.

– Это другое дело, что с ним? – спросила приёмщица.

– Что-то он не поёт, не пляшет, не весёлый – какой-то.

– Это плохо, согласилась заведующая, будем ремонтировать. Назовите вашу фамилию и инициалы, оформим приёмную накладную.

– А как зовут заведующую этого заведения? – вежливо спросил Семён.

Женщина широко улыбнулась.

– Её зовут – Роза Васильевна Тюльпанова.

– Хорошо звучит, а меня зовут Семён Владимирович Журавлёв.

– Журавлёв, значит, – не отрываясь от записи, спросила Тюльпанова, – на юга летаете?

– К сожалению, по тёплым странам не страдаю, – не зову, не плачу, работа, знаете ли, крепко держит.

– Понимаю, без работы нельзя.

Получив квитанцию из рук Розы Васильевны, Журавлёв желал пообщаться ещё, но вошли посетители и Семён был вынужден покинуть заведение.

Дни недели тянулись долго. Образ Розы Тюльпановой у Семёна не выходил из головы. В ожидании встречи с ней ему казалось, что эта женщина из головы просочилась куда-то глубже.

Как-то ранним утром Абрам Денежкин постучался в дверь к Фоке Букину.

– Здравствуйте, мастер «Кулибин», нижайше кланяюсь с просьбой!

– Какой такой просьбой? – протирая ото сна глаза, спросил Фока.

– Вчера вечером замкнула проводка, чуть не случился пожар, всю ночь с молодой женой сидели без света.

– С молодой женой свет – только помеха, – усмехнулся Букин.

– Шутка понятна, но без электричества скучно, уж не откажите в любезности соблаговолить дойти до моей хаты и исправить замыкание?

– Ну, раз надо так надо, пойдем, посмотрим!

– Ты куда? – спросила мужа Дуня Лобкова.

Фока подошёл к ней и на ухо шепнул:

– К «металлисту» схожу, осмотрю провода.

Глянув на старые потрескавшиеся провода, Букин воскликнул:

– Мать – чесная, да как ты не сгорел, проводка – то ни к чёрту? Срочно меняй!

– Всё же, как обидно, но новой проводки у меня нет, это же надо ехать в район, в Волгино, – сокрушался Абрам.

– Ладно, – сочувствуя, пробормотал Фока, – метров сорок проводки нужного сечения у меня есть, выручу взаимообразно, но тут работы столько, что за день вряд ли управлюсь!

Букин сходил домой за электропроводкой и нужным инструментом, прихватив и другие необходимые в работе атрибуты.

Абрам, зная условие Букина, – перед работой стакан и после её завершения, налил Фоке утреннюю норму, мысленно его ругая: «стакановец» проклятый, только попробуй напортачить. А мастер, как бы уловив его мысли, заявил:

– За качество работы не беспокойся – фирма веников не вяжет.

Букин ободрал старые провода до выхода через стену на изоляторы. К потолку, где нужно, прикрепил распределительные коробки и стал по комнатам вести проводку, меняя старые выключатели и розетки.

Наблюдавший за работой мастера Абрам, хитро подмигнув, попросил:

– А нельзя ли проводку провести – минуя электросчетчика, очень много приходится платить?

– Всё можно – любая просьба за ваш счёт, – отозвался Букин, стоя на табуретке под потолком, – я у себя так сделал, что комар носа не просунет, потом пойдем ко мне и всё покажу, как бесплатно пользоваться электроэнергией, – похвалился «Кулибин».

– За эту услугу стакана хватит? – предположил Абрам.

– Смотря какой стакан, – уточнил Фока…

Семён Журавлёв наконец-таки дождался начала следующей недели. Он подъехал к Дому быта, поднимаясь на второй этаж, не услышал знакомого шума из швейного цеха. Заведующая сидела за столом с угрюмым лицом.

– Здравствуйте! – воскликнул Семён, – что-то у вас сегодня тихо, может выходной или нитки закончились?

Ответив на приветствие, заведующая тихо ответила:

– Я вас поджидаю, наше заведение закрыто по экономическим причинам.

Журавлёв, почесав затылок, спросил:

– А вы-то теперь, как?

– Буду, как все оформляться на биржу труда. Я живу с матерью, она пенсионерка, проживём.

– Муж прокормит, – пошутил Семён.

– Был муж, да сплыл!

– Вот те на-а – мужа нет, у красивой женщины разве такое бывает?

– А вы не смейтесь, Журавлёв, – одёрнула Тюльпанова.

– О, вы не забыли мою фамилию, приятно слышать, не обижайтесь, пожалуйста, я ничего плохого не имел в виду.

– Идёмте в мастерскую за телевизором, – Тюльпанова взяла со стола связку ключей и пошла по скрипучей лестнице вниз.

Журавлёв, получив аппаратуру, завернув телеящик в покрывало, понёс его в машину. Роза Васильевна, закрыв контору, в руках со швейной машинкой, направилась домой и, потому, как она согнулась от тяжести, было видно, что это занятие ей особой радости не доставляет.

Журавлёв подбежал к ней:

– Ну что вы мучаетесь, рядом машина, водитель ас, а вы пешком? Давайте я подвезу.

Роза Васильевна предложение не отвергла, и по её выражению лица Журавлёв понял, что эта услуга женщине пришлась по душе.

Поднявшись на свой этаж, Тюльпанова нажала кнопку сигнала, дверь отворилась и показалась пожилая женщина в очках и с книгой в руке.

– Мама, я привезла с ремонта твою швейную машинку, спасибо Семёну Владимировичу, подвез до дому.

Старушка, бойко окинув шофера взглядом, пригласила войти и сесть за стол почаёвничать.

Журавлёв из скромности попытался отказаться, но Роза взяла его за локоть и повела в прихожую, сказав:

– Мою маму зовут – Василиса Пантелеевна.

В кухне на газовой плите, выпуская горячий пар из носика, шумит чайник, вздрагивает холодильник, на столе в вазочках варенье, конфеты, печенье.

Семёну понравились чистота и уют в квартире. На полочке книги церковной тематики и писателей классиков, по всему видно, что Василиса Пантелеевна человек набожный, но читает и литературу художественную. На стене репродукция даров осени: изображена полная корзина белых грибов.

Пантелеевна, перехватив взгляд Журавлёва, радостно заохала:

– Грибочки-то, как живые, как я любила их собирать!

– Так поедем те за грибами ко мне, – неожиданно предложил Семён, – сейчас самое грибное раздолье, и белых полно, и груздей, и волнушек.

– Ой, что вы, я для этого стала старовата, вот, может Роза поедет?

– Я? – удивилась дочь, – как я поеду с мало знакомым и, как там на меня посмотрит – «кое – кто»?

– С «кое-кто» я в разводе. Жена не захотела жить в лесу, забрала детей, вещи, даже корову и укатила. Теперь, вот, живем вдвоём с матерью.

После короткого затишья, Василиса, отпив из чашки чаю, глянув Семёну в глаза, спросила:

– Как вашу маму зовут?

– Марьей Ивановной зовут, – отозвался Семён, не отрывая взгляда от Розы.

…Вновь зашелестел сентябрь червонной листвой. В прозрачном воздухе полетели серебристые кружева паутинок. Лес наполнился терпким ароматом осени. Вдохнешь полной грудью воздух, шагнёшь под сень елей, раздвинешь лапки папоротника и сразу увидишь чудо золотой осени – молочно-белый груздь. В болотах щедрый сентябрь рассыпал клюкву, лежит она на шелковистых мхах, день ото дня краснея, горит рубиновыми россыпями.

А тихими ночами под Млечным Путём, где падают и гаснут звёзды, прощально кричат перелётные птицы и слышится свист сильных крыльев.

Семён любит смотреть в ночное небо, слушать шорохи вселенной и земли. Он трепетно всматривается в этот великий, ещё до конца не изведанный человечеством мир и думает о смысле жизни.

Отлёт птиц вызывает у Журавлёва печальную грусть. Но после минутной слабости он берет себя в руки и улыбается: ведь он не одинок. А по утрам на лесных опушках и полянах слышатся резвые голоса молодых тетеревов, встречающих свою первую золотую осень, а в молодых древостоях бродят бородатые лоси.

Осенний лес наполнился трубными голосами лосиного гона – пришло время лосиных свадеб. Ранее пугливые животные стали смелыми, глаза налились бойцовской яростью, налились кровью. Быки в поисках самок, не зная устали, бродят по лесам и опушкам, проходя десятки километров, и, подняв голову, звучно, утробно охают. И в звуках этих слышится нега дикой любви, трепет перед великим актом продолжения жизни.

Солнце красным шаром замерло над верхушками дальнего леса. Стоя на упавшем дереве посреди старой поляны, густо поросшей осинами и берёзами, Семён развернул карту с лесными кварталами. Он отметил своё местонахождения и прикинул, в какой квадрат леса идти дальше для проведения учёта лосей на реву.

Над поляной царила тишина, лишь иногда с дальних ягодных болот доносилось бормотание сытых косачей. Приложив ко рту ладони рупором, несколько раз подряд подал голос:

– О-а-ах! О-а-ах! – понеслись звуки вабы – подражания голосу лося. – О-а-ах! О-а-ах!

Через некоторое время услышал в ответ такие же звуки. «Отозвался» – обрадовался егерь. Он еще раз приложил ко рту ладони и снова провабил. За спиной раздался стонущий рёв второго лося.

Тяжёлые звери, с треском ломая валежник, сходились на поединок. Соперники встретились на небольшой гривке с подлеском и поблекшей травой. Их разделял лишь частокол осин толщиной в руку. Лоси на мгновенье остановились, низко опустив головы, выпячивая вперёд рога и копая землю ногами; они зорко вглядывались друг в друга, как бы оценивая. И, наконец, сшиблись тяжёлыми рогами. Затрещал осинник. Напирая друг на друга, быки дико и натужно ревели.

Восхищаясь красотой и силой лесных великанов, Семён зарегистрировал лосей в учётной карточке и пошел дальше, останавливаясь иногда и подавая голос другим самцам.

Ночевать егерю пришлось в лесу у костра, с тем, чтобы с утра пораньше продолжить учёт самцов лосей. Уже было темно, когда он вернулся к машине. Включив на время свет фар, он нарубил елового лапника для лежанки, развёл костёр для тепла. Наскоро поужинав и попив из термоса чаю, решил лечь отдыхать. В машине спать холодно, мотор заводить нельзя. У костра в спальном мешке теплее и романтичнее.

Объятый ночной прохладой Журавлёв лежал возле костра. Царство тьмы поглотило округу, только крошечные звёзды на чёрном небе загорались ярче и задорнее.

«А всё-таки интересно ночью смотреть в холодный космос, – думал Семён, – глубоко духовные мысли приходят к человеку»…

Утро зарумянилось огромным красным солнцем так, что весь горизонт востока казался неохватным малиновым садом со сладкой ягодой. На кустах и ветках деревьев висят капельки росы. До какого-то момента они были просто каплями воды, но луч солнца осветил их, и они заблистали богатой огранкой.

Журавлёв проснулся ещё до рассвета, и шёл по охотничьему путику, регистрируя услышанных лосей.

Глава восемнадцатая

Возвращаясь из леса по ухабистой болотистой дороге, Журавлёв увидел застрявшую чёрного цвета Волгу – ГАЗ 24 и копошащихся возле неё незнакомцев. Остановившись, егерь озабоченно покачал головой. К нему подошёл высокий полный мужчина, сытое лицо казалось опухшим, тонкие губы женского рта плотно сжаты. Толстый радостно заговорил:

– Слава Аллаху! Человека на помощь прислал. Уважаемый, помоги машину вытащить, Шайтан с пути сбил. Приехали грибы собрать, поохотится мал-мал и вот – результат.

Упоминание про охоту Журавлёва насторожило, он сказал:

– Но, чтобы здесь охотится, надо иметь разрешение. Я егерь Журавлёв, у вас есть документы? – попросил Семён.

Незнакомец обернулся и приказал:

– Эй, Ямиль, брось лопату, там, в сумке документы, тащи сюда!

– Сейчас, Марат Гайнулович, я мигом.

И вот перед глазами егеря разрешение на право хранения и ношения оружия, выданное Миниханову Марату Гайнуловичу; охотничий билет и путевка на право добычи уток, рябчика, тетерева. Путёвку для охоты выдал директор охотхозяйства Приваловв Анатолий Петрович, то есть прямой начальник егеря Журавлёва.

– Вы знакомы с моим директором? – улыбнулся Семён, глядя Миниханову в глаза.

– Мы друзья, когда-то вместе служили на восточной границе, давай, уважаемый – выручай!

Волгу тросом подцепили к Уазику и общими усилиями вытащили из грязи.

– Слава Аллаху, выбрались из плена, чтобы мы без тебя делали? – Миниханов благодарно пожимал руку Журавлёву, – не думал, что тебя здесь встречу. Твой директор послал меня за грибами к тебе, но вчера вечером тебя не нашли.

– Дело в том, что я в лесу ночевал, – как бы оправдываясь, сообщил Журавлёв, но Миниханов его уже не слышал и, прибавив голосу, скомандовал:

– Ямиль, неси сюда, что Аллах послал.

– Сейчас принесу, я мигом, Марат Гайнулович!

И вот на капоте машины появились: коньяк, конская копчёная колбаса, фрукты, хлеб и прочие деликатесы. Хлебосольный Марат Гайнулович наполняет рюмки золотистой жидкостью, произносит заздравные тосты. Егерь пить не отказывается, почему бы не выпить после трудной ночи и за знакомство с друзьями шефа, и гаишники в лесу не мельтешат; к тому же у Журавлёва сам начальник ГАИ друг – Туркин Аркадий Иванович, обещался приехать на охоту, за грибочками, за ягодками, на мху поваляться – весёлый он человек.

Встреченные в лесу гости, заполнив все корзины и бумажные ящики, удачно поохотившись, донельзя довольные, укатили домой. Но утром следующего выходного снова приехали и заночевали в доме егеря. За ужином Марат Гайнулович, изрядно приняв на грудь, признался, что здешние места богаты и дичью, и грибами, и вообще природой с чистым воздухом, и он хотел бы купить в посёлке домик для отдыха.

Утром, выйдя во двор к своей машине, к Миниханову неожиданно подошёл Абрам Денежкин:

– С добрым утром, простите, не удержался полюбопытствовать – кто к нам прибыл, всё же чёрная Волга предполагает статус почтенного человека. Я майор ФСБ в отставке Денежкин, чувствую людей по внешним признакам: будем знакомы.

Миниханов выпрямился и, протянув руку, представился:

– Марат Гайнулович Миниханов: предприниматель, директор фирмы, приехал к вам в посёлок отдохнуть, походить по лесу.

– Да, места у нас богатые, – похвалялся Денежкин, – я тоже отдыхаю, городская жизнь утомляет. Живу здесь с женой и тёщей, правда, старушка отдельно живёт, но оно и к лучшему – меньше упрёков. С женой ходим по лесу, раньше ездили за ягодами на грузовичке ГАЗ-52, но от старости тот развалился, пришлось отправить на металлолом. Теперь, вот, пешком добываем себе лесные деликатесы. На рыбалку ходим, правда, рыба не ахти какая, но если запустить карпа, можно обзолотиться от продажи; озеро от моего дома в нескольких шагах, всё на виду. В общем, и жизнь хороша, и жить хорошо!

Миниханов, округлив опухшие глаза, внимательно слушал подошедшего Абрама, и задал вопрос:

– Здесь можно купить дом?

– Я могу продать дом, – предложил Денежкин, – но сами понимаете, жильё потребует ремонта.

– Понимаю, будем ремонтировать, пришлю людей, материал. Покажи, уважаемый, дом сейчас же!

– Хорошо, поедем, покажу, – согласился Абрам.

Ремонт начался. Миниханов пригнал грузовики гружённые кирпичём, для замены старой печи, шифером на ремонт крыши и досками. В доме заменили обои, покрасили полы. Завезли новую мебель, кровати и диваны, цветной телевизор.

Абрам из кожи лез, чтобы угодить богатому поселенцу, которому невдомёк, что его развели, что дом принадлежит лесничеству. Однако Миниханов в лице Денежкина нашёл верного человека и определил его и сторожем, и уборщиком, оформив сотрудником своей фирмы. Денежкину крупно повезло, появилась работа у богатого и щедрого. Вовремя подсуетившись своим красноречием, Абрам обеспечил себе сытую жизнь под «крылом» олигарха.

В дом стали приезжать состоятельные «новые русские» обоего пола, где женскую половину чаще составляли молодые «тёлки», желавшие развлечься на чужой стороне. После пьянки – ближе к ночи, здесь, на кроватях и диванах, между приезжими дамами и джентльменами начиналась дружба организмами, затихающая к утру.

Как радостно и приятно бывает Абраму и Марьяне после отъезда гостей убирать со стола остатки богатой еды. Не надо в магазине покупать колбасу, дорогие конфеты, фрукты и другие деликатесы, которые не всем доступны.

Как-то, вытирая пол под кроватью, Марьяна нашла резиновые шарики и, держа в руке и показывая Абраму, поделилась мнением.

– Смотри – ка, чего нашла, гости по ночам шарики, что ли надувают?

Абрам повертел пальцем у виска.

– Надувают, надувают, – дура! Выбрось это во двор и руками такие штучки не трогай! – А успокоившись, добавил. – Видишь, сколько добра на столе, как я вовремя подсуетился, этот мини-Хан оказался полезным господином для жизни.

В следующий раз Денежкину привезли тракторсамоходное шасси, отчего он был безумно рад. Теперь он мог ехать куда угодно и возить что угодно: металлолом, дрова, ездить за ягодами и грибами. И катаясь по посёлку, так, чтобы его видели, как бы невзначай, нажимал кнопку сигнала. Хвалясь перед пацанами-помощниками, говорил:

– Что на своём Уазике увезёт Сёмка Журавлёв – да ни хрена, не увезёт, а у меня трактор.

Однако, Миниханов обязал своего сотрудника заготовлять грибы и ягоды, а летом банные веники, для нужд городских бань. На все эти заготовки он оставлял Абраму деньги для рабочих, которых они не получали. Денежкин рассчитывался с помощниками, выдавая им норму хлеба, водки и курева.

Осенней порой, собрав помощников и усадив в кузове трактора, Абрам повёз их на болото за красной клюквой. Подзаработать на ягодах решили: братья Пироговы, братья Моховы, Саня Денцев, Олег Веселов – «кафтан». Этот ягодник одет в телогрейку и брезентовый плащ на случай дождя, на ногах высокие болотные сапоги; за плечами мешок с лямками, в пластмассовом ведёрке краюха хлеба, полтарашка колодезной воды, да спичечный коробок соли.

День угасал. Солнце уже коснулось верхушек леса, по мшистому болоту от одиноких стволов сосен пролегли серые тени, всё явственнее ощущается холодок. Сборщики ягод, не выпуская изо рта своих дымных сосок, часто курят, продолжая выбирать из мха свою добычу-клюкву.

Санька Денцев, устало выпрямив спину и отряхнув мусор с мокрых колен, озвучил предложение:

– Наверное, на сегодня хватит, пора домой!

– Собирай-ко, собирай: пока видно! – покосился Абрам.

– Жрать охота! – поддержали братья Мишка с Димкой.

– Конечно, пора домой, – пробормотал «кафтан», скручивая голенища сапог.

– Ну, как хотите, я хотел, как лучше, – буркнул Денежкин.

Мужики, разглядывая дневную выработку, шутили друг над другом, но, увидев, что у Олега – «кафтана» клюквы почти полный мешок, от зависти примолкли.

Денежкин пытается запустить двигатель трактора, но железный конь, выпуская дым из глушителя, работать не желал. Мужики повылезали из кузова, давая разные советы трактористу. После продолжительных попыток завести двигатель, полностью разрядился аккумулятор.

– Всё, киздец! – воскликнул без всякого энтузиазма Саня Денцев: приехали!

– Как – всё? – заныли братья, – неужели с котомками ночью побредём?.. зачем ты нас завёз в такую даль? Ведь есть болота рядом с посёлком. Но Денежкин их одёрнул.

– Это не вашего ума дело, я хотел, как лучше. На ближних болотах клюкву уже пощипали, а тут её непочатый край – обзолотится можно.

Ягодники тащились с котомками по грязной дороге, натыкаясь на острые ветки и кочки по обочинам дорожной колеи. Абрам задавал вопрос:

– Что теперь делать – то будем?

Сварщик Саня Денцев, как наиболее опытный в делах техники, давал советы:

– Во первых, твою железяку надо притащить в посёлок, во вторых, нужен моторист.

– И кто нам поможет? – озабоченно спрашивал Абрам.

– В посёлке машина и трактор только у егеря, но трактор у него в ремонте и надолго, вот к нему и обращайся, хотя вряд ли согласится тащить по такой дороге Уазиком, порвёт коробку скоростей или сцепление.

Рано утром во дворе Журавлёва залаяли собаки. Семён, выглянув в окно, увидел возле калитки Денежкина, он, заложив руки за спину, топтался на месте. Журавлёв оделся и вышел.

– Здравствуйте, Семён Владимирович, доброго вам утречка, – заискивающе кланялся Абрам, – сердце моё вопиет о помощи несчастному односельчанину.

– Что случилось-то?

– Трактор в лесу остался, надо бы притащить домой, – просит Абрам, со страдальческим выражением лица.

– Где трактор, в каком месте?

– Да недалече, – уверял «металлист», скосив глаза, – возле речки Крутой.

– Вот так недалече?! – присвистнул Семён, – там только лоси да медведи ходят. Для моей машины это грозит основательным ремонтом. Притащить твою технику по такой дороге может лишь мощный трактор.

– Семён Владимирович, миленький, умоляю – помогите, пожалуйста, я оплачу все расходы!

Егерь стоял и думал, что делать. Но так как он был человеком добрым, готовым помочь пострадавшему, тихо сказал:

– Не надо льститься и «выкать» у нас это не принято. Иди, селянин домой, а управлюсь с домашними делами, подъеду.

Сначала Семён подъехал к дому Фоки Букина. Тот не заставил себя долго ждать, быстро сел в машину, поинтересовался:

– Куда едем?

Журавлёв, сморщив физиономию и хохотнув, рассказывал:

– Понимаешь, чуть свет является ко мне этот приезжий «металлист» и просит из лесу притащить его сломавшийся трактор от речки Крутой.

Фока, округлив глаза и, повертев пальцем у виска, воскликнул:

– Такая даль, он – сдурел что ли?.. А что у него с трактором?

– Не заводится. Приехали до места хорошо, а домой ехать так мотор не завёлся. Я думаю, в систему питания попал воздух, вот и вся причина.

– Конечно, – согласился Фока, – ведь ехали лесом, повредили топливную трубку.

– Но в лесу ремонт невозможен, кто знает, что повреждено, – предположил егерь.

– Семён, если ты решил помочь, то снимай с аппаратуры все трубки, всё равно твой трактор в ремонте.

– Что ж, придётся, не бросать же приезжего в беде, – решился Журавлёв.

Приготовив трубки для трактора, Семён с Фокой подъехали к дому Абрама, ожидавшего их на скамеечке возле забора. А дальше началась езда по торфяным колеям с ямами, на которых Денежкин подпрыгивал, стукаясь головой о крышу.

Добравшись до места, Семён с Фокой отыскали причину поломки, заменив трубки, закачали в систему топливо, после чего стальной конь, рыкнув по – звериному и, выплюнув из утробы густой рой солярного дыма, к всеобщей радости, заработал без каприз.

Денежкин тут же вручил мастерам по бутылке водки. Журавлёв, с неодобрением посмотрев на алкоголь, от своей доли отказался, сказав:

– Мне сегодня ехать в Волгино, да наверняка и водка-то палёная, стоит ли рисковать здоровьем, сейчас всякую дрянь продают.

– Это не – дрянь, мне её поставляет мини-Хан.

– Сам-то её пьёшь? – поинтересовался Семён.

– Сам-то я предпочитаю коньяк, коим не обижают.

– Хе-хе, – хохотнул «стакановец», – а у майора ФСБ губа – то не дура. Давай, Семён, я обе возьму, у нас с Дунькой животы не болят.

– Бери, не жалко, – егерь, замерив остаток топлива в своём баке, объявил:

– Надо же, сколько бензину спалили? Вряд ли хватит на обратный путь, ладно, поехали домой.

За всё время езды Журавлёв, поглядывая в зеркало обратного вида, не выпускал из вида трактор и не зря. Денежкин едва добрался до дому на спущенном в дороге колесе. Покрышку и камеру изжевало, придётся выбросить. Диски колес, соединенные болтами, разболтало, придётся всё приваривать сваркой. Сварка есть у егеря и в кузнице лесничества, куда посторонним вход воспрещён.

У тёщи Абрама день рождения, надо бы съездить в магазин за продуктами за 12 вёрст, но трактор сломан, а нанимать чей-то транспорт Денежкину показалось делом невыгодным. Он решил послать в магазин Олега Веселова-«кафтана».

Абрам дал ему денег и список продуктов для праздничного стола, в котором главным ингредиентом выступали – коньяк и копчёная колбаса. «Кафтан» на ногу быстрый и выносливый, что ему 12 вёрст – три часа на всю дорогу, ну минут пятнадцать на очередь в магазине и гонец уже дома.

Олег быстрым шагом двигался в нужном направлении, а Абрам поглядывает на часы. Кажется, время прибытия гонца истекает, Денежкин всё чаще глядит из окна на дорогу, но лимит времени прошёл: что-то случилось! Не выдержав, Абрам оделся и пошёл к посыльному навстречу.

Прошагав по узкой лесной тропинке около часа, миновав бревенчатый переход через речку, Денежкин неожиданно увидел лежавшего на холодной земле посыльного. Абрама охватило волнение, боясь увидеть кровь, он медленно склонился над поверженным, ощупывая пульс на руке. «Кафтан», почувствовав прикосновение, дёрнулся, что-то пробурчав. Денежкин отпрянул, матерясь.

– Так, ты пьян, скотина?!.. Где продукты?.. продукты где?.. Взор Абрама пал на пустую бутылку с коньячной наклейкой, под ногами, подобно осенним листьям, шелестела кожура от колбасы.

Если бы кто знал – как любит Олег то, что нёс в заплечном мешке, как мучит его этот запах копчёности. Едва дойдя до речки, присев на брёвнышко, посыльный, сняв мешок, закурил и, не отрывая взгляда от груза, который нёс на своём горбу. «Кафтан» не выдержал и развязал котомку, взял в руки ароматный круг колбасы и, закрыв глаза, с наслаждением нюхнул. Колбаса жирная, с чесночком. Колдовской аромат ударил в голову, отчего тут же возникла мысль: «Продавцы на весах тоже, ведь, отрезают лишний вес». Олег отрезал тонкую катулечку и положил на язык, чтобы не есть, а просто попробовать, но кусочек совершенно случайно провалился в желудок, пришлось отрезать ещё. Затем, «пробошник» долго приглядывался к горлышку коньяка: «Ну что с того, что из бутылки просочатся наружу несколько капель». Умело распечатав посуду, Олег совершил роковой глоток. Но даже маленькая капля в пустой бочке вызывает звон, «кафтан» вспомнил залихватскую удаль – сытые дни, когда после тайных посещений магазинов был пьян и сыт колбасой.

Отбросив воспоминания, он решительно схватил бутылку за горлышко и большими глотками стал заливать утробный жар, ошкурив ногтями колбасу, торопливо, по-собачьи, глотал её кусками. Напившись и наевшись, Олег, пребывая в радужных снах, был счастлив до первого пинка резинового сапога по пьяной морде. Абрам зверел, у него не укладывалось в голове, что какая-то грязная беспородная собака посмела с его праздничного стола сожрать еду. Он бил эту собаку, не жалея, – по морде, по ребрам, приговаривая: – «Недаром говорят, что старые грехи – фундамент для совершения новых».

В тот день, когда Денежкин выдал мастерам Семёну и Фоке бутылки за содействие по ремонту трактора, был обычным днём. Вечером Букин с Евдокией вместо ужина пили водку, пьяно щурясь в голубой экран телевизора. Лобкова от мужа не отстаёт: ему стакан и ей стакан. Так коротая вечер, обнаружилось, что бутылки опустели. Букин пьян и его Дунька тоже пьяна, но русской душе хочется продолжения застолья. Дуня заплетающимся языком просит мужа:

– Сходи к Абраму, купи ещё бутылочку!

– Не пойду, устал.

– Ну, сходи, да спать будем!

– Ладно, уговорила, давай деньги?

– Пусть запишет!

– Этот еврей в долг не записывает, – не обрадовал Фока.

– Ладно, уж, возьми деньги в тумбочке, на хлеб припасла.

Букин, забыв одеть фуражку, шатаясь, отправился знакомым маршрутом.

Вернулся он в мокрой одежде, вероятно, побывал в объятиях лужи на дороге, про которую в темноте не вспомнил, но бутылку не потерял. Поставив добычу на стол, сняв верхнюю одежду, прикорнул на диване.

Очнулся от боли в шее. В комнатах горел свет.

– Дуня, Дунь? – позвал жену Букин. Но ему никто не ответил, кроме голодного кота с печки. Приподнявшись и скосив глаза на настенные часы, указывающие на два часа ночи, хозяин, покачиваясь, побрёл в переднюю, где на полу обнаружил жену.

– Нашла место на полу, замёрзнешь ведь, иди, ложись под одеяло! – прибавил голосу Фока, – оглохла что ль?

Дуня, с довольным выражением побелевшего лица, лежала не шевелясь. Букин, взяв её за руку и, обнаружив холод её тела, тоже побледнел. Он обхватил жену за щёки, открыл ей глаза, и его затрясло – Дуня была мертва.

Ведь еще вечером она была жива, смеялась, детство вспоминала, пьяных родителей, и вдруг, уже не живая – покойница.

Фока подсунул под голову подушку, накрыл тело одеялом и, одевшись, побежал по лужам к егерю.

Семён услышал громкий лай собак и стук в ворота. Накинув на себя бушлат, вышел во двор.

– Кто стучит? – крикнул он громче собак.

– Семён, это я – Фока, открой, у меня жена умерла!

Журавлёв пустил товарища в дом.

– Рассказывай, что случилось? – потребовал он.

– Всё, нету у меня жены, на полу лежит мертвая!

– Ударил что ли, по пьянке? – возмутился Семён.

– Что ты, не было этого. Выпили мы те две бутылки, которые «металлист» дал, вот Дунька еще просит. Я принёс ещё одну и уснул, а она без меня пила и умерла… Плохо мне, на сердце тяжело, мы хоть не расписанные, но жили, понимали друг друга.

Журавлёв, переживая за товарища, с укором посмотрел в глаза:

– Я тогда не зря сказал, что водка-то палёная, нельзя пить, об этом часто по телевизору говорят, а ты обрадовался!

– Семён, что теперь делать – то?

– В таких случаях сначала вызывают милицию и врача. Надо найти родственников, сообщить о похоронах Евдокии.

Жизнь человеческая похожа на огромную реку, разветвляющуюся на два потока. Один поток несёт всех к успеху, здоровью и счастью. Другой течёт в противоположном направлении и выносит всех к болезням, преждевременной старости, несчастьям и неудачам. Эта река не фантастическая и не искусственная так же, как Волга, но течёт в мозгу человека и состоит не из воды, а из мыслей. Когда-нибудь Земля, сбросив с себя всю накопившуюся грязь, перейдёт в новый мир света, добра и любви. И войдут в этот мир только чистые люди. Люди, не признающие Бога и его заповедей, стали пленниками Антибога, который обольщает людей с помощью чувственных удовольствий, денег, алкогольных напитков, сигарет, наркотиков, секса и других сатанинских удовольствий.

Евдокия никогда не стояла перед иконами, жила в своём замкнутом мирке, поддавшаяся искушению «зелёного змия». Так трагически закончилась её Судьбы дорога, женщины энергичной, работящей и доброжелательной.

Глава девятнадцатая

Однажды Роза Васильевна посетила лесной край Семёна и была очарована голосами лесных птах, особенно артисткой высокой эстрады – кукушкой, распевающей своё «ку-ку», иногда громко хохоча в сосновых борах и берёзовых рощах; задумчиво слушала, как в зеркальной глади озёр о чём-то шепчется камыш, а в заводях, блестя серебряной чешуёй, плещутся рыбки и где-то у кромки воды в дремучей стенке леса притаилось таинственное эхо, всегда готовое многократно отозваться на голос.

Мать Розы, Василиса Пантелеевна, переехала жить к сыну в родную деревню, а дочь, продав квартиру, переехала к Журавлёву в лесной посёлок. К приятному удивлению новая хозяйка оказалась старательной и домовитой. Она предложила Семёну купить тёлку, от которой он отказаться не посмел. Затем они съездили на птицефабрику за курами и индюками.

Тёлку назвали – «Зорька». Она выросла крупной коровой чёрно-белой масти. Родила толстенького, лобастого бычка. Приплоду дали имя – «Платон». Зорька пасётся недалеко от дома, по берегу озера, Платончик, подняв хвост коромыслом, без устали носится по лугу, разгоняя кузнечиков и мотыльков.

Семён вспахал землю для посадки картофеля и других овощей. Роза, вырастив на подоконниках рассаду овощных культур, высадила всё на грядки, каждодневно поливая и спасая её от сорняков. Хозяйка встаёт с восходом солнца, кормит животных, птиц, а подоив корову, выпускает Зорьку и Платона пастись на лугу.

Как-то, насытившись травой, корова легла отдохнуть. Закрыв глаза, пережёвывая жвачку, бурёнка грелась на солнце. Из трухлявого пня выползла чёрная, как шланг змея, она неслышно подползла к розовому вымени коровы и укусила за сосок.

От жгучей боли Зорька вздрогнула и увидела гадюку переползающую через ноги. Корова, почувствовав недомогание, шаткой походкой пошла в свой двор, громко мыча.

Роза, услышав голос кормилицы, была удивлена ранним приходом. Впустив животное в хлев, пошла за подойником, решив, что корова пришла на дойку.

Присев на стульчик, хозяйка хотела обработать вымя тёплой водой, но, только прикоснувшись к нему, корова ударила ногой по ведру. И тут Роза увидела опухший, посиневший сосок, она ворвалась в дом.

– Семён, с Зорькой несчастье!

– Что с ней?

– Вымя опухло, посинело, надо ехать за ветеринаром!

До ветврача путь неблизок, но Семён помчался за ним без лишних разговоров, и привёз.

Женщина средних лет, в синем халате, пропахшем лекарствами, осмотрев животное, объявила:

– Здесь явно имеет место укус змеи. Я окажу первую помощь и назначу лечение: будете делать инъекции и поить лекарствами. Чтобы не было мастита вымени, посоветовала осторожно сдаивать молоко на пол. Хозяйка сама делала уколы, массировала вымя, натирала мазями. Успокаивая коровушку, обнимала её, разговаривала, словно с человеком, а из больших глаз Зорьки катились на пол крупные слёзы страдания.

И всё же наступило улучшение, болезнь отступала. Зорька своей спасительнице шершавым языком лижет плечи, руки. Однако укушенный сосок отмер и только через год после очередного отёла его функция восстановилась.

Платон вырос, возмужал, не зная, куда девать могучую силушку, бродил по посёлку в поисках достойного соперника, но такового не нашлось. Старые люди отказались от содержания домашней скотины, а молодые в молоке не нуждаются, тяготея к другой жидкости.

Приезжий Денежкин общественный колодец, стоявший ближе к его дому, объявил собственностью. Утром, набрав воды, бадью к срубу не прицепил, она, раскачиваясь на ветру, привлекла внимание быка. Подойдя к колодцу, Платону удалось подцепить бадью рогом и рвануть её в сторону так, что журавль, державший цепь и ведро переломился пополам. Наведя порядок, бык отправился восвояси, но он не заметил, как из дверей калитки выбежал мужик и увесистой дубиной огрел его по широкой спине.

Платон такого обращения не ожидал и, развернувшись в сторону обидчика, опустив голову, сотрясая воздух утробным рёвом, отбрасывая копытами землю, приготовился к отражению очередного удара.

Денежкин, видя, что бык звереет и убегать не собирается, отбросив дубину, проворно скрылся за забором. Бык, требуя продолжения поединка, стучал рогами в запертую дверь.

Позднее Абрам пришёл к Журавлёвым на разборку, хозяйка вышла навстречу.

– Роза Васильевна, на каком основании ваша скотина бродит по моей частной собственности?

– Разве улица, по которой ходят все люди, может быть частной? – волнуясь, спрашивала Роза.

– Всё, что возле моего дома, это моя собственность, колодец тоже – мой.

– Как это ваш, если его построили в давние времена бывшие хозяева этого дома?

– Повторяю – всё моё! Заявляю, как человек, обладающий юридическим образованием. К тому же ваш бык нанёс материальный ущерб, потрудитесь срочно колодец отремонтировать. В противном случае я подам иск в суд.

Миниханов привёз Абраму на откорм двести голов индоуток, а для личного хозяйства подарил ему два десятка кур несушек и две дойных козы. На корма тоже не поскупился, привёз грузовик пшеницы и зернодробилку.

И зажил Абрам богато, часто бравируя этим перед сельчанами. Его жена Марьяна тяжелела с каждым днем, живот заметно изменил фигуру и походку. Светлана Ананьевна, наблюдая за дочерью, с тревогой говорила:

– Уж давно пора бы показаться врачам, обследоваться, как проходит беременность. Что тебя муж не везёт к гинекологу, что медлит? – настаивала мать.

– Мам, Абрам меня любит и о сыне мечтает, но ехать пока нет времени.

– Ты бы хоть себя поберегла от тяжёлых вёдер? – просит Светлана Ананьевна.

– Меня муж не бросит! – успокаивает дочь, – ему наследник нужен. Не переживай, всё образумится.

– Как же матери не переживать, срок-то уж большой, а ты ни разу не была на консультации?

Взяв за правило, Денежкин на завтрак выкушал пару яичек, выпил литр парного козьего молока и вышел во двор. Глянув на крякающую ораву пернатых, самодовольно улыбнулся: «У меня есть всё, а у других нет. Излишки можно продать, сделать хорошие деньги».

Неожиданно мимо проехала почтовая машина, доставляющая пенсионерам пенсию. Денежкин, бросив все дела, побежал к дому инвалидки Веселовой – матери «кафтана» с надеждой взять своё.

Абрам успел вовремя, почтальонка уже открывала входную дверь к Веселовой, Денежкин зашёл вслед за ней. В комнате пахло сыростью и ещё чем-то неприятным. Сын Валентины Веселовой сидел на постели с синяками на лице, грудь его туго перетянута простынью. Почтальонка, отсчитывая причитающуюся инвалидке сумму, спросила:

– Олег, почему ты весь в синяках?

Тот, покосившись на вошедшего Абрама, тихо отвечал:

– Кота с крыши снимал, сорвался, разбился немного.

– В следующий раз будь осторожней, если когтей нет, не лазь, куда не следует! – посоветовала кассир, положив деньги на стол.

– Не буду, – тихо пробормотал Олег.

Абрам взял со стола четыре тысячи и положил себе в карман, а на удивлённый вопрос кассира-почтальонки, отвечал:

– Это должок молодого Веселова. Правильно говорят: считайте деньги, не отходя от кассы!

Инвалидка Валя, сидевшая с рыжим котом на полу, поправив под собой одеяло, хотела выразить протест, но увидев строгий взгляд Абрама, промолчала.

Получив пенсию матери, «кафтан» засуетился в поисках спиртного, дорога к которому вела к приезжему «Металлисту» Денежкину. Одевшись, Олег направился по известному адресу, где громко крякают утки, а за ним увязался рыжий кот. Желание выпить заглушило обиду за нанесённые Абрамом побои. Купив бутылку, «кафтан» побежал к матери, а кот, ранее не видевший обилия утятины, решил задержаться.

Одной бутылки не хватило, пьяных не получилось. Алкоголь, временно поднявший дух бодрости, угасал. Сын вновь зашагал знакомой тропинкой с тысячной купюрой в руке, поскольку почтальонка более мелких денег не дала.

Веселова в дверях калитки встретил хозяин с сердитым выражением лица. Олег подал ему деньгу со словами:

– Дай, ещё бутылку!

Денежкин, взяв купюру и положив её в карман, воскликнул:

– Хреном те по затылку!

– Почему так говоришь? – возмутился «кафтан», ты же взял у нас свои деньги!

– Эту деньгу я взял за утку, так сказать – компенсация за материальный ущерб.

– Какая еще утка? – не понимая о чём идет речь, бормотал Веселов.

– Вот, такая, – показал мертвого утёнка Абрам, – это трофей твоего кота!

– Возможно, это не мой кот виноват, а чей-то другой?

– Твой-твой, однако, ловкий был, да от меня не уйдешь, я его вилами приколол, – похвалялся Абрам. Разве ты не видел своего Рыжика на заборе… посмотри.

Олег вышел из калитки, глянул на забор, на нём висел приколоченный его рыжий кот с запиской на гвозде: «Так будет с каждым».

Позднее Марат Гайнулович похвалит Абрама за добросовестную охрану его собственности, про себя подумав: «Лучшего цепного пса, чем этот Абрам, ему не найти».

И ушёл «Кафтан» не солоно хлебавши – без бутылки, рассказывая прохожим о трагической судьбе Рыжика, убитого руками вежливого человека.

Фока Букин, оправившись от похорон жены, пришёл к егерю помочь завершить ремонт его трактора. Собрав детали, Фока устало вздохнул и, улыбнувшись, пробормотал:

– Семён, основной ремонт техники закончили, давай топливные трубки, сейчас прокачаем систему и будем запускать мотор.

Журавлёв развёл руками.

– А трубок-то, «тю-тю», «Металлист» их ещё не вернул.

– Как не вернул?.. ему же их на время дали!

– Вот так, не вернул!

– Всегда так бывает – дашь вещь руками, а возьмешь ногами! Совести что ли у этого майора нет? – возмущался Фока.

– Похоже – так оно и есть… говорят, он на свою свадьбу у Клавдии Петровны денег занял, прошло больше полгода, а долг не вернул.

– Откуда такие сведения?

– Ко мне её сын Саня приходил, он и рассказал.

Фока решил сходить к майору за трубками сам, а пришедши, поздоровался оригинально.

– Здравия желаю, товарищ КГБ! – приложив руку к козырьку фуражки.

– Не поясничай, здоровее видали! – отвечал Абрам, не желавший встречи с Букиным, – чем обязан?

– Пришёл за трубками к трактору!

– Я же вам дал водки, что мало? – недовольно скосил глаза «Металлист».

– От твоей водки Евдокия умерла!

– Меньше пить – дольше будешь жить! Я твоей жене в рот не наливал.

Букин обидно сморщился, но продолжал стоять на своём.

– Тебе шланги дали на время, чтобы свой трактор пригнал домой.

– Такого уговора не было, я всё помню. Будете до меня домогаться, так вами займется мини Хан, в асфальт закатает. Всё, гуляй «стакановец»!

– Вот, значит, как ты заговорил? А когда мне электропроводку вернёшь, я за неё немалые деньги заплатил!

– Иди отсюда, пока собаку не спустил!

– Ах, сука ты паршивая! – гневно крикнул Фока.

– За базар ответишь, помяни моё слово, – ответил Абрам и скрылся в доме.

После полудня в посёлок нагрянули инспекторы по проверке показаний электросчётчиков и первым делом они зашли к хлебосольному Абраму. Хозяин по природе краснобай, любит блеснуть умом, умеет вести диалог по всем темам и людям кажется привлекательным, и эрудированным. Денежкин, приглашает начальство за стол, где и ведутся разговоры об условиях современной жизни, о делах вообще. Инспекторы слушают его с интересом, но линию разговора не теряют, спрашивают о местных потребителях электроэнергии. Абрам любопытный, знает в посёлке про всех, отвечает:

– Да есть тут у нас один делец по прозвищу – «Кулибин». Он изобрёл воровскую систему потребления энергии, сразу и не заметишь. Могу показать.

Приезжие в сопровождении Абрама вошли в дом Букина, когда тот на плитке жарил картошку с салом. Проверяющий, глядя на прибор, спрашивает:

– Что это, Букин, на вашем счётчике индикатор мигает редко и диск вращается едва-едва? Электроплита энергии поглощает много, здесь что-то не так.

– Чего там гадать, – сунулся в разговор Денежкин, – вы посмотрите под кровать и всё станет ясно.

Инспекторы в указанное место заглянули и за незаконное потребление энергии, Фоке, электромонтёру-самоучке, выписали достойный его знаниям штраф.

Покидая жильё Букина, Абрам хозяину ехидно подмигнул, а Фока, провожая его взглядом, ругал себя за то, что этому предателю по простоте души показал своё изобретение и такое же сделал ему.

Ночью Марьяна кричала от боли. В доме Денежкина переполох, наутро прибежала мать Светлана Ананьевна, переполненная тревогой за дочь, и упрекая зятя.

– Ты что это не шевелишься? С Марьяной плохо, а ты за столом сидишь, яички колупаешь, да молоком запиваешь!

Абрам молчит, он понимает, что жену надо в больницу везти или в роддом, но машина в посёлке только у егеря Журавлёва, отношения с которым подпорчены. На «скорую помощь» вообще рассчитывать не приходится, в такую даль да по такой дороге эта помощь приехать не решится.

А в это утро, прибрав дела по хозяйству, Семён, взяв необходимый инструмент для ремонта колодца, пригласив на помощь Букина, направились на работу, но остановились. К ним быстрым шагом приближался «металлист» с медными трубками к трактору в руках.

– Здравствуйте, уважаемые! – приветствовал он, глядя в глаза Журавлёву, – Семён Владимирович, вы уж извините меня за несвоевременный возврат топливных трубок. Сами понимаете, хозяйство огромное – не оторваться, жена беременная болеет. Вот и сейчас с ней плохо, надо бы в больницу везти. Но кроме вас, Семён Владимирович, это сделать некому!

– Некогда нам, мы с Семёном идём ремонтировать твой колодец, – сердито пробормотал Фока.

– Погоди, друг, – задумался Журавлёв, – дело ведь идёт о женщине роженице. Ты, Абрам, почему санитарку не вызываешь?

– Сами подумайте, Семён Владимирович, скорая далеко, в райцентре, к нам по такой дороге врачи не приедут, то да сё, так что надежды нету. Пожалуйста, я оплачу расходы… помогите!

Журавлёв взял Фоку за локоть, сказав:

– Видно придётся заняться ремонтом в следующий раз, надо женщине помочь.

О Марьяне в посёлке плохо не говорят, она скромная и работящая, во всём послушна мужу. Её мать, Светлана Ананьевна, до пенсии работала учительницей в школе, тоже человек уважаемый.

Семён Журавлёв характером добродушен, не в его правилах отказывать человеку в беде, потому без лишних разговоров подогнал машину к дому Денежкина. Тепло одетая Марьяна с помощью мужа и матери тяжело забралась на заднее сиденье, для удобства ей подложили подушку.

Абрам сопровождать супругу не поехал по причине неотложных дел за животными, да и жена убедила, что потерпит и в больницу войдёт без помощи.

Но беременная попала в роддом, откуда в самое ближайшее время пришли плохие новости: «Марьяна родила недоношенного – мёртвого сына». Её упрекали за беспечность, за несвоевременное обращение к медработникам, что и привело к трагическому исходу.

Абрам, ошарашенный смертью сына – несостоявшегося наследника и продолжателя денежной фамилии, мучительно переживая, отнес гробик на кладбище и похоронил надежду будущего, огородив могилку на два места.

Ещё весной, проходя мимо жилища Денцевых, Журавлёв, услышав стук молотка в полупустом дровянике, решил навестить плотника.

– Приветствую тебя, Саня!

– Здравствуй, Семён!

– Иду мимо и слышу стук, решил вот, узнать, что мастеришь?

– А ты, угадай!.. плотник сидел на чурбаке, отстранив молоток, достал пачку сигарет, закурил. Синеватое облачко дыма окутало худое, сероватое лицо курильщика. Прищурив бесхитростные глаза, Саня ждал ответа.

– Судя по размерам, это не гроб, – рассуждал Журавлёв, отгоняя от себя дым, – но более похоже на корыто.

– Эх ты, а еще егерем называешься, – хихикнул Денцев, – плоскодонку не узнал?!

– Но разве лодки бывают таких маленьких размеров, она – не выдержит, перевернётся? – уверял Семён.

– Выдержит, я лёгкий, рыбачить буду с неё!

Саня Денцев еще молод, не так давно отслужил в армии. До упразднения леспромхоза работал в гараже электросварщиком. Был женат но, как многие растерявшиеся в условиях новой – непредсказуемой жизни, запил. Жена, родив девочку, тоже запила; семья распалась. Теперь безработный живёт с матерью на её пенсию. Иногда сын подрабатывает у «металлиста», предпочитающего выдавать плату за труд дешёвой водкой.

Разговор между егерем и Денцевым продолжался.

– Саня, я бы такую плоскодонку на воду не спустил, она явно непригодна для использования и более того – опасна для жизни. Немало случаев, когда люди тонут по своей глупости.

– Ерунда, обойдётся, – отмахнулся Денцев, – я же лёгкий и не собираюсь плавать по морям.

Глава двадцатая

Осень-художница расписала поволжские леса праздничными красками, а со временем пришедшие холодные и нудные дожди наряды смыли. Но за Волгой, где в синеватой дымке речного простора стадами катятся белые барашки волн, на высоком берегу, поросшем густой щетиной разнолесья, ещё сохранились потускневшие мазки золотой осени.

А природа левого берега реки, затопляемого по весне, ещё ярче и богаче. Здесь в лугах полно тихих заводей, озёр, наполненных шумом и гамом перелётных птиц перед дальней дорогой в тёплые страны.

Разве не тронут душу заядлого охотника разноголосое гоготание пернатой дичи, где можно пострелять из дробовика? В полёте над водой длинношеие утки похожи на стремительный полёт ракет, на летящие стрелы. Всё увиденное в розовом свете вечернего заката, охотников восхищает, невольно притягивает, и охотник становится преданным рабом природы.

Сюда на излюбленное место приехали друзья: начальник районного ГАИ Туркин Аркадий Иванович; бывший начштаба авиаполка Глушкин Герасим; завнефтепродуктами Богданов Геннадий и самый молодой из плеяды охотником Александр Наседкин.

К большому сожалению товарищей, на вечернюю охоту они опоздали, в темноте лёт уток прекратился. Ночь сгущалась.

Друзья развели костёр, поставили на огонь котелки с водой для чая и каши с тушёнкой. На раскладном столике появилась нехитрая снедь: порезанная на дольки колбаса, копчёное сало, хлеб и завсегдатай всякого застолья – огурец. Но самое почётное место на столе определилось бутылке «пшеничной», потому что без этого вдохновителя на охоте не обойтись.

Каша, источая аромат, вызывая голодную слюну, сварилась. Её водрузили в центр стола. Первый тост посвятили предстоящей удаче на утренней зорьке.

Закусили кашей, котелок озабоченно гремел от атаки ложками. После первой бутылки пьяных не получилось, откровенный разговор не клеился. По единому согласию сняли алюминиевую шляпку со второй бутылки, содержимое разлили по стаканам, выпили. Правда, Герасим Глушкин от своей доли отказался, решил перейти на употребление своего любимого пива.

После вечерней трапезы народ у костра оживился, повеселел. Саня Наседкин, сыто икнув, удовлетворённо воскликнул:

– Хороша кашка – да мала чашка! А если бы нам пораньше приехать, я бы уток наколошматил, и сварил бы для вас, друзья мои, из дичи обалденный шулюм, – пальчики оближешь. Вот только из-за Аркадия Ивановича всё рухнуло – пропала охота.

– А, в самом деле, Аркадий, где ты весь вечер пропадал? – полюбопытствовал Богданов, – дома тебя не нашли. Жена Галя сказала, что ты на службе. И на службе тебя не было.

– Ну, правильно вам ответила Галя, был на службе по вызову, – хихикнул начальник ГАИ.

Друзья из солидарности подмигнули другу и засмеялись.

– Ой, сведёт тебя с ума Августа Бусыгина, а если муж Лев Николаевич о том пронюхает?

– Не пронюхает – у нас тайна конспирации, хе-хе!

– А я сегодня тоже видел красивую женщину, – заявил Наседкин. Она мне сильно понравилась.

Начальник посмотрел на Саньку глазами опытного соблазнителя и поучал.

– Я тебе скажу, Саня, что красота и грация в женщине – не последнее, а очень важное дело. Такая женщина восхищает и опьяняет.

– Аркадий Иванович, – не унимался Саня, – А вот если у неё фигура красивая, а рожа – так себе. Такая… считается красивой?

– А ты Санёк, обнимая такую, закрывай глаза и наслаждайся ощупью, чувством ладоней.

Слушавших разговор мужиков смех прорвал до слёз, Глушкин даже выронил из рук пиво, в адрес Наседкину посыпались всякие нелепые советы.

– Главное, женщиной надо уметь управлять, – продолжал Туркин, – держать в узде, а то сядет тебе на шею.

– Как её строптивую удержишь? – в большом сомнении покачал головой Саня.

– По этому вопросу ещё классик рекомендовал: «Чем больше женщину мы лупим, тем больше нравимся мы им». А другой – философ научно доказал: «Битиё определяет сознание». Вот, как-то так, Саня.

Санька звонко смеялся.

– Не могли такое сказать уважаемые люди, они как-то по-другому толковали свои изречения, но мне было смешно, да и ребята, вон, ржут над твоими словами, как жеребцы.

Глушкин попросил Аркадия сменить тему и рассказать про знакомого ему егеря.

– Помню такого, не забыл. Диванычем его кличут, – усмехнулся Туркин.

– Как, как? – переспросили охотники.

– Полное имя его – Дмитрий Иванович. Этот Диваныч интересный мужик, культурный, матом не ругается, а бывало, достанет его супруга он ей с намёком скажет: «Отойди от меня, чехол для хрена», вот так-то. Он в своём деле по охране фауны хитрый, как колдун.

– Это как так?

– А вот так! – встречает охотников ласково, то есть мягко стелет да жёстко спать! Выпишет путёвку на зайца и пошлёт туда, где их много, но хрен те в нос, ни одного не подстрелишь.

– Почему?

– А у него все зайцы «профессора», он их выучил науке выживания. Или вот: Диваныч выпишет путёвку на боровую дичь и пошлёт туда, где её много. Но хрен те за ухо – не одной тетери не добудешь. Птицы там особо осторожные, улетают раньше, чем успеешь выстрелить, прямо цирк какой-то.

Друзья, слушая сказ Аркадия Ивановича, веря и не веря, только качали головами.

– Я тоже случай расскажу, – оживился Наседкин, я его в автобусе от гражданина слышал. В общем, мужик проснулся и жене рассказывает: «Я во сне рогатиной медведя заколол». А жена его ругает: «Ага, медведя заколол, ты посмотри, что наделал своей рогатиной с моей чёрной шубой висевшей в углу на гвозде?.. разве в нетрезвом состоянии на охоту ходят»?.. покупай мне новую шубу!

Коротая ночь у костра, сытые друзья, сидя и лёжа на пожухлой траве, продолжали мирную беседу. Глядя на шипящие искры и дымок, охотники, задрав головы, смотрели в чёрную бездну ночи, каждый думая о своём. Аркадий Туркин рассуждает.

– Вот сидим мы у костра, а когда-то так же под открытым небом сидели древние люди и жарили мясо мамонта. И пока оно готовилось, вероятно, тоже много рассуждали о предмете женского пола. Женский вопрос волновал мужчин во все времена, из-за них люди воевали, потому что бабы, затаились подобно желткам в яйцах, и повелевают нами: понимают – нам без них трудновато, не обойтись.

– И о политике, наверное, рассуждали древние-то? – предположил Наседкин.

– Да какая там политика могла быть в те простые времена?! – возмущался Туркин.

– Ну как же? – спорил Наседкин, – у древних тоже были споры за лучшие охотничьи угодья. Даже были войны из-за женщин, чужая-то баба завсегда лучше, значит, какая-то политика всё же существовала.

– На чужом сеновале и своя жена романтичнее! – отшутился Туркин и, зевнув, пошел к своей машине со словами, – пойду-ко прилягу на заднем сидении, перед охотой часок другой полезно поспать.

Начальник открыл дверцу, для удобства отдыха решил убрать ружьё. Но ружья на привычном месте не оказалось. В волнении он открыл багажник, и там ружья не было: «Что за чертовщина громко выругался он»! Обернувшись к друзьям, спросил:

– Мужики, кто брал мою двустволку?

Охотники повставали со своих лежанок. Бывший начштаба Глушкин, глядя в обеспокоенное лицо Туркина, выразил всеобщее мнение.

– Аркадий Иванович, что за шутки, кому в голову придёт взять чужое ружьё из чужой машины?

Туркин кулаком ударил по крыше атомобиля, воскликнув:

– Похоже, второпях я забыл ружьё на диване! Придётся возвращаться домой. Это ж надо так опростоволоситься?.. ругал себя начальник ГАИ.

Герасим Глушкин, не выпуская из рук пиво, пробормотал:

– Это – наказание за грехи наши, за измену, за прелюбодеяние.

– Да-да, – поддержал Геннадий Богданов, – это карма.

– Чего вы там бормочете? – гневно кричал начальник. – Не верю я ни в Бога, ни в чёрта. Я сам себе властелин, а ну вас! – Туркин, махнув рукой, поехал в город.

До дома полтора часа езды, дорога сухая, встречных машин нет, можно гнать на пределе. Охотник рассчитывал вернуться к друзьям на рассвете.

Поднявшись на свой третий этаж, он открыл входную дверь. Чтобы не беспокоить жену хотел тихо пройти в зал, взять ружьё и удалиться, но вспомнил о позыве в туалет, кстати, там горел свет, видно по рассеянности Галя забыла про выключатель. Открыв дверь в туалет, он обомлел… на горшке сидел мужик в майке. Аркадий Иванович на время потерял дар речи, ему показалось, он зашёл в чужой дом.

Некоторое время мужчины молча смотрели друг на друга: один стоя, второй сидя. Наконец, Аркадий Иванович признал в ночном госте мужа Августы Льва Николаевича Бусыгина и дрожащим голосом спросил:

– Ты что тут делаешь?

Бусыгин в волнении отвечал:

– Газету читаю.

Туркин схватил Бусыгина за волосы и рывком выкинул в прихожую. Завязалась драка, – за нравственные идеалы, сопровождающаяся изощрённой бранью.

На шум из спальни выскочила полуголая Галя, взвизгнув от страха, прижалась к холодной стене, обливаясь слезами.

Бой продолжался недолго. Ночной посетитель оказался крепким парнем, он посещал тренировки по борьбе самбо. Лев Николаевич захватил руку хозяина на болевой приём, от наступившей боли Аркадий Иванович был вынужден сдаться на милость победителю.

Туркин, тяжело дыша, спрашивал:

– Ты как Бусыгин оказался в моём доме – в моей крепости?

– Извини, коллега, это ответный визит. Ты давно развлекаешься с моей женой Августой, во время моего отсутствия на семинарах и сессиях в университете. А сегодня меня пригласила твоя Галя отомстить тебе за измену. В вопросах любви женщины амбициозны, они способны на всё.

Туркин потерял покой, его незыблемый авторитет начальника осмеян, растоптана офицерская честь, разрушено семейное счастье. Аркадий любил свою жену, детей. Ему и в голову не могло прийти, что жена на его легкомысленный флирт отреагирует так жестоко и подло после двадцатипятилетней совместной жизни. «Ах, эти коварные бабы, шлюхи»! – кричал он в бешенстве в адрес всему женскому поголовью и своей заблудшей жене.

Туркин замкнулся в себе, стал вспыльчив, что сказалось на выполнении им служебного долга; ушёл в запой, а когда разбил патрульную машину, был уволен из органов. В жизни не так всё просто, не каждый начальник на должности свят. Много соблазнов преследуют его – к примеру, можно ли отказаться от нескудеющей руки дающего в решении вопросов по нарушениям ПДД – (правил дорожного движения)?.. наживы вроде взяток и прочего?

Друзья советовали Аркадию бросить пить, прийти в православную церковь к батюшке на исповедь. Обратиться к Богу – человеколюбцу, повиниться за грехи земные, попросить у Царя небесного прощения, и жизнь войдёт в свою колею. «Жизнь наладится» – утверждали друзья, ведь у тебя дети ещё не взрослые, надо думать о них. Но друзей Аркадий Иванович упрямо не слышал, восклицая, – дураки вы, бараны!

И однажды к нему пришла «старуха с косой». Этот, ранее дисциплинированный, непьющий офицер умер от алкогольной интоксикации. Так нелепо закончилась – Судьбы дорога у начальника ГАИ Туркина Аркадия Ивановича, воспитанного идеологией атеизма, поправшего морально-нравственные устои жизни, завершившего свой путь без славы и почёта.

Глава двадцать первая

В посёлке Озёрном Миниханов, возле незаконно захваченного дома, решил развернуть строительство бани по финскому типу. Об этом благе развлечений он поделился с Абрамом.

– Мне нужен двухэтажный сруб, размером двенадцать на шесть метров.

– Зачем вам нужен второй этаж? – недоумевал Абрам.

– Как для чего?.. там будет бильярдная, комнаты отдыха для гостей, а внизу, естественно, парилка с бассейном.

– Марат Гайнулович, почему бы вам не построить сауну из кирпича?.. ведь дольше простоит.

– Ну, знаешь, надоела жизнь в каменных стенах, в деревянной бане воздух свежее и легче, сосновым бором пахнет. Ты хоть знаешь, чем отличается баня от сауны?

– Что, я в городе не жил, в сауну не ходил? – сверкнул раскосым взглядом Абрам.

– Не спорю, может и ходил, а самой технологии, я уверен – не знаешь. Сауна основана на подаче сухого горячего пара в режиме от 90 до 140 градусов и холодной водой в бассейне. Посидишь на пару, а когда станет невмоготу, прыгай в воду, после бассейна снова в парилку. Так умные люди укрепляют организм.

– А древесины-то и денег сколько надо на два этажа?.. – уйму! – прикидывал Абрам, закатив кверху раскосые глаза.

– Деньги – не твоя забота. Деньги, что навоз: сегодня нет, а завтра воз. Твоя забота нанять рабочих и построить сруб нужного размера.

В застолье Абрам частенько рассказывает своему хозяину, как он своей властью держит в кулаке местных мужиков, как пинает ногами провинившихся, бьет по мордам. Такие разговоры мини-Хану по душе – сам таков, и потому всё больше ценит своего домработника, радуясь встрече с ним.

Конечно, сауна необходима, но в строительстве таких сооружений я не «Копенгаген», – признался Денежкин, – на службе меня этому делу не обучали.

– Что это за «Копенгаген»? – напрягся мини-Хан.

– Так за границей называют торговую баню.

– Про то не знаю.

– Хотя рабочих по дереву найти можно, в посёлке такие люди есть, – оживился домработник.

– Вот и прекрасно, с деньгами ограничивать не стану, но чтобы пьянства на работе не было!

Упоминание о деньгах Абрама взбодрило, повеселев, он убеждал.

– Да-да, мастеровые найдутся!

Миниханов небрежно бросил пачку денег на стол, отчего у Абрама зарябило в глазах.

– Это на первое время, на прокорм работникам. Начинайте завтра же, подыщите лес – не подсоченный, такой сруб простоит века.

– Марат Гайнулович? – услужливо спрашивает Абрам, – по поводу строительного материала у нас не будет конфликта с лесниками?

– Не будет! – перед деньгами преград не бывает!

Егерь Журавлёв, когда-то познакомившийся с Минихановым в лесу, освобождая его дорогую машину из болота, видел предпринимателя в кабинете у директора лесхоза Привалова, принимавшего из рук Камила Гайнуловича солидную пачку купюр.

Семён, похоже, зашёл не вовремя, директор заорал на него: «Выйди вон»!

Егерь, конечно, вышел, но в этот день к шефу не заходил. Этого, на вид улыбчивого руководителя местного лесного хозяйства, люди, знавшие его, за глаза называли – «жуликом». «Что связывает директора лесхоза с этим пришлым предпринимателем, – задавал себе вопрос Семён, – ну, конечно же, – незаконная торговля лесом».

С утра у дома Денежкина толпится безработный народ. Слуга мини-Хана ещё с вечера оповестил народ поработать за хорошие деньги. Пришли Фока Букин; сварщик Саня Денцев; братья Пироговы – Мишка и Димка; Юрка Зерноухов; молодые пацаны братья Михалёвы; Олег Веселов – по прозвищу «кафтан».

Погрузили на платформу самоходного шасси пилу и топоры. Денежкин залез в кабину трактора и стал рулить в сторону леса. Фока сидел рядом с водителем, ткнув его локтем, спросил:

– Куда едем?

– В лес – вестимо! – подмигнул Денежкин.

– Понятно дело. Как будем сруб рубить – в «лапу» или «в обло»?

– Чего это? – выпучил глаза Абрам.

– Так углы рубят, что у бань, что у домов! – преодолевая шум мотора, кричал Букин.

– Я не понимаю в этом деле. В «лапу» – это как? – спрашивал Абрам.

– Рубка «в лапу» это способ соединения брёвен в углах, когда концы брёвен не выходят за пределы стены.

– Ну, допустим, а что такое «обло»?

– Рубка сруба «в обло» – способ соединения брёвен в углах, при котором концы брёвен – остатки, выходят за пределы стены.

Называвший себя «майором КГБ» покосился на Букина, а сам подумал: «Похоже, сруб получится отменный, этот Бука в дереве толк знает, строил дома с опытными плотниками. Вот на этого „стакановца“ и буду рассчитывать, за счёт его и построю баню мини-Хану, деньжат заработаю».

Трактор остановился в бору под пленительным небом в древесной глуши. Гладкие, золотоствольные сосны восхищают стройностью.

Глядя на них, Фока восторгается и, пока парни курили, он решил блеснуть познанием:

– Когда-то из таких деревьев вытёсывали мачты для морских каравелл. Каравелла это парусное трёх-четырёхмачтовое судно с одной палубой и высокими бортами и надстройками в носовой части и на корме. Такие корабли были распространены в странах средиземноморья. На одной такой каравелле Колумб совершил плавание через атлантический океан, а Васко да Гама – из Европы в Индию.

– Кто такие – этот Колумб и Васька? – спросил младший брат Колька Михалёв.

– Путешественники, открыватели новых земель, я про них в журнале «Вокруг света» читал. И тебе рекомендую, – посоветовал Фока Николаю.

Денежкин скомандовал:

– Хватит болтать, покурили, пора браться за дело!

К Букину подошёл Юрка Зерноухов и тихо пробормотал:

– Я раньше-то лесником работал, прежде чем начать валку леса, его клеймили специальным молотком. На это дело у Абрама должны быть какие-то документы – типа «Лесного билета». Правду говорят: «Без бумажки – мы букашки», не загреметь бы под фанфары?

– Не боись, что нам до этого, нас попросили, мы сделали, пущай Денежкин отвечает!

– Так-то оно так, но кабы чего не вышло. Припишут групповое воровство и загремим «под фанфары».

Фока окликнул Абрама:

– Слышь, у тебя на рубку древесины мандат есть?

– А то, как же! – Денежкин вытащил из кармана пачку денег и, показав всем, пояснил, – вот он – мандат, выданный мини-Ханом. А вопрос с лесом решён с директором лесхоза. Ещё вопросы будут?

При виде больших денег наёмники молча приступил к работе.

Пила в руках Фоки вгрызается в смоляную мякоть сосны, густой струёй на одежду летят опилки, «Кафтан» длинной палкой с рогатиной на конце толкает дерево в нужное направление, наконец, хвойный исполин со стоном и грохотом, ломая сучья, падает на землю. Другие помощники обрубают сучья и складывают в валы, лесу навалили, что не пройти и тем более – не проехать, работали с энтузиазмом до позднего вечера.

Фока, взирая на лесоповал, спрашивает Абрама:

– Чем будешь на площадку стволы трелевать?

– Трактором, естественно!

– Уж, не своим ли?

– А что такого?

– Ой, насмешил, твой сельскохозяйственный механизм рассчитан на перевозку свёклы с поля, а ты удумал брёвна таскать – чудак-человек! Здесь нужен гусеничный трелёвочник или – на худой конец, колёсный трактор, как у егеря.

– И что мне делать? – призадумался Абрам.

– Ты нанимался к мини-Хану, тебе и решать.

– Фока, ты поговорил бы насчёт трактора с Журавлёвым?

– Сам-то что?

– Понимаешь?.. у нас с ним – недопонимание друг друга, – промямлил Абрам.

Лицо Букина просияло в усмешке: «Правильно говорят – не плюй в колодец…»

– Ну, поговори, пожалуйста, с Семёном, он тебя послушает? – умолял Денежкин.

– Не уверен – согласится ли?

– Ну, будь человеком!.. я заплачу.

– Сколько?

– Дам на бутылку.

– У-у, – уныло завопил Фока, – маловато будет!

– Хрен с тобой – три!

– Это уже разговор джентльменов, ладно, договорюсь с Журавлёвым, вывезем твой лес.

Лесорубы обращаются к работодателю:

– Начальник, кушать – хочется, выпить – хочется и покурить, – напомнил Абраму один из братьев Мишка Пирогов, – мало нальёшь завтра не придём. Его просьбу поддержали товарищи.

Выдвинутое чернорабочими условие Денежкина обидело, но ему не привыкать разговаривать с простачками, а говорить он умеет.

– Друзья мои, никто в накладе не останется, будет и корм, и выпивон, зачем понапрасну разводить панику? У всех всё будет! Каждому дома выдам по бутылке водки и денег на продукты и курево.

– По одной бутылке на нос маловато будет, ночь-то длинная, – не соглашались работники, – давай по две!

– Ребята, ребята – с двух завтра на работу не встанете, а завтра я ещё выдам.

– Если б водку гнать не из опилок, то что нам будет с двух бутылок, – процитировал слова известного барда рослый Мишка.

– Мишка истину глаголит, – поддержали друзья.

Абраму, конечно, жалко лишних расходов: экономика должна быть экономной. Каждая, умно сохраненная денежка, отыщет место в его кармане.

Как не пытался он отговорить молодёжь от пьянства, но всё напрасно, выдал им денег по потребности.

– Мужики, – просил он, – у нас ещё много работы, пожалуйста, не опаздывайте завтра?

– Ну как можно не прийти, если пообещали, – прощаясь, заверяли местные наёмники.

С восходом солнца следующего дня к Сане Денцову постучался Юрка Зерноухов.

– Саня, у тебя не осталось одёнка похмелиться, у меня мать вчера одну бутылку отобрала, – попросил Зерноухов.

– Вот-вот, и моя мать ликвидировала одну бутылку!.. и где же нам подлечиться?.. к Абраму идти неудобно – всё равно не даст.

– Фока один живёт, у него должно быть лекарство, сходим к нему? – предложил Юрка.

– Пешком идти неохота, давай спустим на озеро мой ботничок, на тот берег доберёмся быстрее.

Молодые мужики, прихватив из дровяника лодчонку, при строительстве которой егерь Журавлёв выразил сомнение о безопасном её использовании, но Саня его словам не придал значения и тем более не вспомнил сейчас, когда мысли заняты предстоящей выпивкой.

Утром морозец усилился. Мужички одеты в тёплые ватники. У берега ледовые закраины. Хозяин лодочки гребёт веслом, а Зерноухов, стоя, колошматит лёд палкой, вода касается уровня бортов. Саня просит лодку не раскачивать.

Наконец, затор из хрустального льда закончился, ботничок вырвался на чистую воду, мужики решили покурить. Юрка достал из грудного кармана пачку «Примы», задымил сигарету спичкой и протянул сидящему на корме товарищу, но его покачнуло. В лодку хлынула вода, в один миг оба страдальца барахтались в ледяной воде.

Зерноухов, преодолевая тяжесть намокшего ватника, изо всех сил пробирался к пустынному берегу с криком: «Помогите!..»

Но вот он слабеющими руками ухватившись за прибрежный куст, тяжело дыша, выбрался из воды, приходя в себя, полежал на пожухлой траве. Затем, повернув лицо к озеру, стал искать напарника, но его нигде не видно, только днище перевёрнутой лодчонки напоминало о случившейся беде – Денцев утонул. Саню нашли не сразу, пока труп не всплыл на поверхность. Сельчане, соболезнуя пожилой матери, говорили: «Клавдия Петровна, сынок-то твой был доброй души человек. Никогда не отказывал в помощи старикам и сварщик он был классный… да вот дружба с водочкой сгубила парня».

Так нелепо закончилась «Судьбы дорога» Александра Денцева – молодого мужика. Его мать, оставшись на белом свете одинёшенька, плакала по наследнику навзрыд.

Правду говорят: «Горе в деревню поодиночке не приходит». В доме «кафтана» обе бутылки выпиты. Сын напоил мать инвалидку, и по привычке стал кричать, подтверждая слова тумаками. Выбрав момент, инвалидка выползла из дома. Пьяную голову сверлила мысль – поскорее спрятаться в нежилом доме, без рам он чернел пустоглазо. Пьяная старушка ползла с отдыхом.

В эту промозглую ночь пошёл сырой снег, метель всё лепила и лепила на окна домов пласты водянистого снега, и где-то возле посёлка, задрав головы, заунывно выли голодные волки.

Утром прохожие обнаружили труп инвалидки Валентины Веселовой припорошенный снегом. Люди обсуждали: «Сама виновата во всём. Себе на беду воспитала сына-вора, бездельника; праведной дороги в жизни не искала, потому – лучшего места, чем здесь на дороге, не нашла.»

На следующее утро, после возлияния, Фока Букин, облокотившись на стол, долго смотрел в грустные глаза собеседнику.

– Ну, что ты, пялишся на меня? – не выдержал Букин, – верно, похмелиться хочешь?.. Ха! Да на твою морду смотреть противно – щетиной обросла, глаза опухшие, красные – как у свиньи. А ну-ко – похрюкай, давай-давай, не стесняйся!.. молчишь, хочешь сказать ты не грустный, а трезвый? Нет – уважаемый, пить тебе нельзя – убеждал собеседника Фока.

– Ну, что тебе не живётся по-человечески, как непьющие люди живут? Женился бы еще разок, семью завёл новую. Ведь жена в доме это порядок и уют, сытая и спокойная жизнь, для солидности животик бы отпустил и усы, а ты стыд потерял перед людьми и не ищешь. Обленился, обрюзг. Ну-ну, – куда ты руки к бутылке тянешь?.. эхе-хе, на твои трясущиеся руки противно смотреть – до чего ты докатился, бедолага!

Фока, глядя в наглые глаза собеседника, скомандовал:

– Нет, нет, не позволю ни рюмки, ни глоточка из горла. Пора с этим делом завязывать! Сходи в баню, отмойся, побрейся, выпей молока – станешь человеком. Ты твердишь, не опохмелившись умереть можешь?.. да ладно, ничего с тобой не случится, хотя, если поразмыслить, в посёлке такие случаи бывали. Тут главно дело, «больному» вовремя налить, дать сердцу возбуждение – толчок и человек заживёт прежней жизнью. «Ладно, убедил – налью на похмелье», – буркнул Фока, – и со словами: «Да будет не последняя» опрокинул стакан себе в рот. Затем, убрав со стола зеркало, чтобы не видеть свою небритую физиономию, с которой беседовал целых полчаса, пошёл к вешалке одеваться, кто-то снаружи стучал в дверь.

Глава двадцать вторая

Для детей наступило радостное, краснощёкое предзимье, время катания с горок на лыжах и санках. А у взрослых свои дела. Кто до снега успел заготовить поленницу дров, тот о тепле в доме не переживает, а прогулявшие лето подобно стрекозе, из басни классика Крылова, те вынуждены ломать заборы, пилить доски старых сараев.

Олег Веселов, схоронивший мать, не без помощи финансовой поддержки Сельского Совета остался в доме, требующего ремонта, один без дров. За водку он пилил и колол пожилым людям дрова, а самому запастись топливом было лень, эта работа не оплачивалась.

Если бы у Веселова был путёвый отец, Олег бы научился трудолюбию, уходу за домашним очагом и не допустил бы течи дождя через крышу. Но с отцом ему не повезло, тот тоже был известным шалопаем, а от дикой яблони плодами довольны разве что свиньи.

Вернувшись из колонии в посёлок Озёрное, где он провёл несколько годов за воровство, «кафтан» не выхлопотал себе даже паспорта. После смерти матери, бедствуя, он всецело оказался дешёвым работником у Абрама за скудную еду, часто предлагавший, обменять еду на водку.

Перед встречей Нового года по посёлку прошла новость: «Заболел Абрам Денежкин», часто жаловавшийся на головные боли. Люди удивлялись, вроде только вчера он был здоров – творя пакости, а гляди ж ты – занедужил!

Марат Гайнулович старательного друга повёз на обследование. Томография показала – у больного злокачественная опухоль головного мозга. Страдалец по деньгам прожил недолго. В первых числах января мини-Хан со своими дружками схоронили Денежкина рядом с могилкой недоношенного сына.

Марат Гайнулович по потере друга переживал, и, помня о преданности своего домработника, поставил Абраму памятник из мрамора. А в поселковом доме мини-Хана, наводили чистоту оставшаяся молодая Марьяна с матерью Светланой Анатольевной. К приезду гостей мыли полы, топили печь, на горячих кирпичах её любил лежать Марат Гайнулович.

Однажды, соскучившийся по алкоголю Веселов, выставив окно, залез к мини-Хану в дом, освободил холодильник от колбасы и прочих продуктов. Забрал полдюжины бутылок «Пшеничной», сложил питание в мешок и, убрав следы своего присутствия, отправился к себе ужинать.

Обнаружив пропажу, Марьяна сообщила хозяину, тот с друзьями явился незамедлительно, подъехав к жилью и войдя в дом, наказывать «кафтана» не стали, затащив его в машину, увезли в город на выполнение тяжёлых работ. Олега поселили в вагончике за городом, там он под надзором работал и готовил себе скромную еду. Об алкоголе и мечтать не приходилось. Лишённый возможности свободно посещать магазин и быть бесплатным работником, он пробыл под надзором целый год без спиртного. Такая жизнь «кафтана» раздражала, стала невыносимой. Однажды, забравшись в вагончик бригадира, он забрал у него продукты, кое-какие деньги и сбежал.

Через неделю Олег появился в Озёрном, предпочитая скрытную жизнь в дни приезда на отдых мини-Хана. Для оплаты дешёвых работников Марат Гайнулович завёз в дом много палёной водки.

Беглеца к этому дому словно магнитом тянуло. С мыслью за неоплаченный долг и за работу на стройке, Олег говорил себе: «Я тоже человек, а не в навозе найден, если не платят – сам возьму»! Он снова залез в дом и, довольный богатой добычей, собрав её в мешок, в хорошем настроении направился домой, где приступил к долгожданному празднику.

Поздно вечером прохожие слышали доносившиеся из дома звуки, похожие на песню и матерную брань из привычного репертуара «кафтана».

Суток через двое Фока Букин решил навестить бедолагу. При входе в дом он обнаружил его среди бутылок мёртвым. Возле босых ног угрюмо сидела кошка, увидев человека, она жалобно замяукала.

Засвидетельствовать происшествие приехали участковый Кумов и фельдшер.

Экспертиза показала – смерть Веселова наступила вследствие алкогольной интоксикации. Мужичок этот – безбашенный, даже не дожил до сорока годов. Жители этому событию не удивились – такова судьба алкашей.

Тот, кто добр и сильный духом, всегда обретёт свой праведный путь, а тот, кто зависим от вредных привычек, блуждает в трёх соснах, может потерять всё.

Находясь в церкви, Семён Журавлёв слушал доверительную беседу Батюшки Николая с прихожанами. Он рассказывал о вреде алкоголя.

– Философ об этом толковал так: умеренное употребление и во здравие, ибо жажду утолит, и желудок укрепляет, и сердце веселит человеку; неумеренное же употребление пробуждает ссоры, возжигает гнев, возбуждает на брань и побои, затем следует не мало скорбей. Но, если внимательно рассмотреть силу пьянства, то найдем три нравственных грозди, приносящих человеку вред и печаль.

Батюшка, огладив бороду, облизав пересохшие губы, продолжал.

– Хочу огласить вам помыслы этих гроздьев. Так вот: первая гроздь – есть помрачение ума, потемнение рассудка, потеря сознания, ибо от желудка, переполненного вином, винные пары поднимаются в голову, действуя на мозг и возмущая ум. Потому многие в состоянии опьянения не помнят себя, сами не знают, что делают и что творят, точно безумные, и, что бы ни случилось, будь это – зло, бесчестие, побои, назавтра они ничего не помнят.

Вот о чём гласит вторая гроздь – это бесстыдство: пьяный никого не стыдится, но, потеряв совесть, произносит скверные, хульные, нелепые оскорбительные слова.

Третья гроздь с лозы пьянства – есть не соблюдение тайны. Пьяный откровенно рассказывает всем и каждому все тайны, свои и чужие, которые тщательно скрывал в глубине своей души, сохраняя их в молчании, когда был трезв. И как обычно пьяному извергать пищу из желудка, так же обычно и тайны открывать.

Другие грешники, когда настанет их смертный час, могут каяться и сожалеть о грехах своих, потому что их ум трезв, умирающий пьяница, как может покаяться, когда он не помнит себя, когда он не осознаёт, что наступает его смерть, которую он вовсе не ожидал? А для умирающего без покаяния гиена огненная неизбежна.

Вот таковы нравственные гроздья сего пьянства, хотя на вкус эти плоды и кажутся вначале сладкими, но потом эта привычка к сладостям превращается в горечь желчи, в яд змиев и аспидов.

Слушая умную речь Батюшки, Семён рассуждал.

– Всё что рассказал церковнослужитель – это истина. Сколько народу гибнет по стране от «Зелёного змия», у нас в Озёрном сколько примерло и еще умрёт?.. потому что мужики липнут на спиртное – как мухи к навозу! Нет в них стремления к духовной красоте. Что навозным червям до пения соловья?.. червю в тёплом навозе привычный рай. Не нужны червям возвышенные чувства, живут они своим мирком, довольствуясь: никому не обязанные, ни от кого не зависящие, разве что от кучи её обитателей. Такая же ситуация интересов в жизни и у некоторых людей.

Глава двадцать третья

Как-то весной тёплым майским днём Роза Журавлёва готовила грядки под посев овощей, а Семён с помощником Фокой Букиным готовили трактор для перепашки картофельного огорода. Возле них остановились «Жигули» красного цвета. Из машины вышли два коренастых мужчины, несмело поздоровавшись, оглядывая постройки, заговорили.

– Кажется, в этом доме когда-то жила семья Журавлёвых, с одноклассником Семёном мы на саночках с горы катались.

Семён заулыбался.

– Я и есть Семён Журавлёв, а вы – не Моисеев ли Сашка?..

– Он самый! – радостно воскликнул приезжий, а это мой младший брат Валера. Он в то время маленький был, возможно, здешние люди его не помнят. С тех пор прошли десятки годов.

Мужчины стали обниматься, ведь детская дружба остаётся в памяти на всю оставшуюся жизнь: перешли на «ты».

– Мать честная! – Боже ж мой! – восторгался Александр, – время-то сколько прошло, где-нибудь в дороге и не узнали бы друг друга.

Не скрывая радости, Семён спросил:

– Вы какими судьбами здесь, каким ветром занесло?

Саня торопливо рассказывал:

– Живём мы в Саратовской области, а душа тянется сюда – на свою малую родину. У нас настальгия по родным местам, хочется купаться в озере, бродить по лесу, слушать голоса птиц. На месте ли наш дом?

Деревянный, трёхквартирный дом, а точнее – барак, когда-то давно был построен у самого озера на три семьи. В одной из которых жила семья Моисеевых, но с тех пор она пустует. В другой, соседней квартире, жил поселившийся Фока Букин, а хозяева третьей приезжали сюда из города летом.

– Стоит ваш дом на месте, но ему требуется ремонт, – отвечал Семён, а Букин добавил, – надо крышу хотя бы толью покрыть, и доски на крыльце сгнили.

– Всё сделаем, для того и приехали! Надоело в городе дышать жаром асфальта, газами автомобилей. Здесь божья благодать – вокруг лес, тишина и озеро.

– Вы на всё лето приехали? – спросил Семён приезжих.

– Валера останется до осени, а я помогу ему с ремонтом и снова уеду в город, пока в отпуске, – сообщил Александр.

Журавлёв пригласил в дом покушать, всё-таки дорога не близкая.

– Сердечно благодарим, но нам не терпится оказаться в доме нашего детства. У нас есть газовая плита и продукты. Сейчас искупаемся и приготовим обед и вас от важного дела не хочется отвлекать, как обоснуемся, заглянем в гости.

Первым делом братья покрасили в квартире потолок, поменяли изрядно погрызаные мышами обои, побелили печь. Саша мастерски заменил электропроводку, вскоре квартира засветилась радостным светом. И пока Саша занимался проводкой, Валера возле дома вскопал грядки. Роза снабдила овощевода рассадой.

Братья привезли с собой телевизор и, насладившись вечерним купанием в тёплой воде озера, просматривают вечерние программы.

За толью съездили в район в сопровождении Фоки Букина, он знал, что где продают, но в продаже толи не было, купили рубероид.

Грузным братьям по крыше лазить тяжеловато, они лишь подавали материал и инструменты, а наверху, ловко карабкаясь, работал Фока, закрепляя рубероид рейками и гвоздями. Валера и на крышу Букина рубероид купил.

Основные работы завершили, в доме можно жить и зимой, о чём Валера поговаривал всё чаще: «Не перебраться ли в эти края на постоянное жительство».

Семён такое решение одобрял, но задавался вопросом.

– Валера, ты не охотник и не рыбак, что тебя городского жителя привлекает жить здесь зимой?

– Да, я не охотник и не рыбак, у нас и в роду таких не было. Но я люблю лесной пейзаж, подушки снега на ветках сонных деревьев, смотреть на покрытую кристально белым снежным одеялом землю. Жаль, я не художник, здесь для меня было бы много работы, – мечтательно рассказывал Моисеев младший.

К большому сожалению Фоки, оба брата оказались убеждёнными трезвенниками, и потому ему с ними было скучновато. Братья понимали, что за работу надо платить, его угощали щедро. Об этом деле Моисеевы позаботились ещё дома, алкоголь привезли домашнего производства. Фока пил его, скривив физиономию, но не отказывался, занятый советами и помощью соседям, сам еду не готовил, питался у них.

У Александра заканчивался отпуск, он уехал домой, а оставшийся Валера задумал сварганить баньку у озера, чтобы после парилки сразу прыгать в воду. Для её строительства использовали стены нежилых домов, а Семён, подогнав трактор с телегой, заготовленный материал перевозил на место будущей мечты – баньки с горячим паром. Для утепления пазов привезли из болота мох, кирпичей набрали в старых домах, и стройка началась.

Недели через две Валера с Фокой уже парились в своей новой бане, она придавала бодрости духа, здоровья и романтики русской душе.

Однажды Хозяину пришла мысль – построить возле дома летнюю кухню. Букин его идею поддержал, в багажнике машины перегон ещё не закончился.

Моисеев купил на пилораме доски, их доставили к месту. И снова пила и молоток гремели с утра до вечера. Журавлёву нравится стремление к обновлению, видно не утвердилась у Валеры городская леность и безделье и живёт в нём крестьянская тяга к земле. Земля – кормилица даёт силу и любовь, обретённую радость и смысл жизни.

Недели через две возле старого барака вырос новый рукотворный объект, с дверью и окнами, изнутри обитый древесноволокнистым покрытием. Хозяин радовался уюту большой, светлой и чистой комнаты со столом, скамейками и большим окном с видом на озеро, где в волнах качаются жёлтые кувшинки и ярко-белые лилии. Теперь у нового жителя, кроме дома, появились баня и летняя кухня. Что ещё нужно трудолюбивому дачнику?.. Вот только без жены, конечно, скучновато – на работе она. Валера, искоса глянув на Букина, проявил мужской интерес, задав вопрос:

– Фока, ты женат ли?

– Был, конечно, – хохотнул он, но от дальнейших вопросов отшутился: «Если милка спит с соседом – это возмутительно. Если спит она с Энштейном – это относительно».

Рядом с кухней стоят «жигули» хозяина, хлебосольный дачник, открыв багажник, достаёт угощение – «жидкую валюту». На газовой плите в чугунной сковороде, благоухая специями, жарятся мясные окорочка.

Изрядно приняв на грудь, Фока бубнит:

– А самого главного символа застолья – огурца, на столе нет!

Валера с мастером не спорит, но напоминает.

– Рановато быть на столе огурцу, на дворе ещё месяц май!

Налегая на закуску, Букин рассуждает.

– Деньги всегда должны быть в обороте. Получил получку – отдай в гастрономе или положи на книжку, они в госбанке тоже работают и государству приносят пользу. Или деньги пропей, но держать под подушкой: «Ни-ни!.. Это тормозит движение финанса». Я вот к примеру – с деньгами не связываюсь, не хочу быть обязанным!

– Конечно, конечно, – поддакивал Валера.

– Жаль, на столе нет огурца! – посочувствовал, изрядно захмелевший «стакановец». Слышь, хозяин, я с тебя денег не требую, тащи ещё «пузырь»!

Моисеев в растерянности, но пошёл открывать багажник.

Фока отпил глоток, остаток в бутылке сунул в карман, заплетающимся языком пробормотал: «Пригодится – воды напиться»! Дымя сигаретой, он отправился почивать.

Далеко за полночь Моисеев проснулся от едкого дыма, нестерпимо пахло гарью, тянуло на рвоту. В темноте он нашарил выключатель, но света не последовало. Он сорвал с крюка куртку, выскочил во двор, вся округа, словно от фейерверка, охвачена малиновым светом. Квартира Фоки объята пламенем, зловеще потрескивая, огонь уже прорвался через крышу, ярко горел рубероид. Со звоном лопались стекла в окнах, из которых вылетают длинные языки жадного пламени. Валера, вспомнив про «стакановца», всхлипнул от бессилия, к дому не подойти. И вдруг, где-то среди разбросанных поленьев дров он услышал слабый голос Букина:

– Валера, спасай имущество…

Моисеев бросился на голос, нашёл Фоку и оттащил в безопасное место. Одежда на нём дымилась, Букин кричал. Валера забежал в построенную кухню, вытащил ведро с водой и облил «стакановца» с ног до головы. Вспомнив про аптечку, стал шарить по карманам ключи от машины, но в куртке их не оказалось. Да и «жигулёнок» нагрелся, вот-вот рванёт бак с бензином. Хозяин пытался его оттолкнуть, но колёса заблокированы ручником.

Бледноликая луна – ночной глаз вселенной, равнодушно уставилась на грешную землю, на людскую суету…

Во дворе Егеря Журавлёва надрывно лаяли собаки. Семён, встав с постели, посмотрел в окно. Ужасная картина пожара обожгла сердце, он, разбудив жену, выбежал во двор и на Уазике поехал в сторону горевшего дома.

Буксиром оттащили «жигули» в безопасное место. От жары задние колёса и стекло багажника лопнули, оплавились задние фонари.

У страдальца обгорела спина, лицо и руки, но из огня выбраться сумел. Букина положили на заднее сиденье, Семён повёз бедолагу в ожоговый центр.

К приезду пожарных огонь ослаб, под струями брандспойтов падали трубы печей, поднимая рой искр. Так по вине алкоголя посёлок лишился трёх жилых квартир, но хуже того Фока наказал сам себя. Жить он будет, но что за жизнь с обгорелым лицом?..

Моисеев погоревал по дому, по сгоревшей бане. Хорошо, что ветер дул в другую сторону, летняя кухня осталась невредимой. Как не горевал Валера, но твёрдо заявил: «Я люблю свою родину. На следующий год приеду сюда строить домик, родственники помогут, и будут приезжать ко мне в гости».

Глава двадцать четвертая

Радостная встреча «народных музыкантов» – бывшего лесника Ёлкина Ивана Григорьевича и гармониста Данилы из деревни Моршавино произошла на улице посёлка Озёрного.

– Давненько мы с тобой не виделись! – пожимая руку балалаечника, – улыбается Данило.

– А ты как оказался в наших краях? – удивляется Иван Григорьевич.

– Меня попросил подремонтировать печь Семён Журавлёв, вот к нему и направляюсь, – теребнул щетину на подбородке Данило, – похоже, придётся у неё менять и свод, и шесток.

– Про то знаю, я приходил к Семёну чистить кирпичи. Мы с его женой Розой Васильевной для ремонта печки кирпичи готовили. Теперь дело за печником. Хорошая у Семёна жена, не то, что бывшая стерва. Роза женщина обходительная, вежливая. Не отпустит из-за стола, пока не накормит, да ещё с собой молока банку нальёт, яичек из курятника принесёт. Слава Богу – теперь Семён хорошо живёт.

Хозяйство у них большое: корова с телком, куры, индюки и прочее.

Семён-то на выходные дни в гости собираются в Волгино к капитану Воробейчику, у него ведь с Натальей Анатольевной, наследник родился. С печкой-то надо поспешить, до выходных закончить бы работу?

– Иван Григорьевич ты не расстраивайся, всё сделаю ко времени!

– Вот и ладненько, вот и хорошо! – похлопал друга по плечу старый лесник, – я тоже помогать приду, глину месить. Вдвоём-то мы с тобой: ух, – гору свернём! Вот, жаль на музыке поиграть время не хватит. У твоей гармони, чай, кнопки-то не засохли? Хе-хе-хе!..

– А у твоей бабалайки струны не поржавели?

Старые друзья засмеялись.

В квартире капитана в отставке Воробейчика собирались гости, для одежды места на вешалке не хватило, её складывали в прихожей на стулья. Гостей встречали сам хозяин Анатолий Владимирович и его мать Анна Васильевна, супруга Наталья хлопотала на кухне. В просторный зал прошла семья Журавлёвых: Семён, его мать Мария Ивановна, жена Роза. Военком Василий Иванович Бородин с супругой Ниной Сергеевной.

Пожилые женщины, присев на диванчике, добродушно беседовали о здоровье, обмениваясь опытом по применению лекарств. Бородин с Воробейчиком обсуждали сюжеты картин, висевших на стенах. Роза, вымыв руки в ванной, ушла на кухню помогать Наташе собирать на стол угощения.

В зале празднично накрыт стол, на середине его, после жаркой духовки, «отдыхает» огромный судак в пироге. В вазах красуются фрукты. Щекочет ноздри селёдка «под шубой» и, как бы на страже всего этого, в потолок разнокалиберно нацелены стволы бутылок шампанского и коньяка. На газовой плите в кастрюле булькает кипяток и дозревшие в нём самолепные пельмени белыми бочками один за другим поднимаются со дна.

В зал вошла празднично одетая, с ребёнком на руках, Наталья Анатольевна, гости захлопали в ладоши.

– Как назвали сына? – широко улыбаясь, спрашивает Бородин.

– Володей назвали, – в честь деда.

– Так-так, – просиял Бородин, – отца зовут – Анатолий Владимирович, а сына, значит, – Владимир Анатольевич, разумно и даже гуманно!

Гости торжествовали: «Когда Владимира крестить будете»?

– Чуть позднее, пусть окрепнет, мал ещё! – отвечает Анатолий, а затем просит, – Василий Иванович, будьте Крестным отцом Володи!

От этого предложения Бородин словно расцвел, морщинки пожилого военкома разгладились, лицо помолодело, окинув взглядом присутствующих, Василий Иванович грустно сообщил:

– Какая жалость, я бы рад да по годам для Володи не подхожу, староват. Крёстный отец должен вести шефство, а свой жизненный путь я почти прошёл.

Нина Сергеевна одёрнула мужа за рукав: «Ну, что ты милый такое говоришь, тебе жить да радоваться»!

– Сожалею, сожалею…

Воробейчик посмотрел на друга Журавлёва и предложил ему стать крёстным, от оказанной чести Семён неожиданно покраснел.

– А Крёстной мамой у Сына Володьки будет Роза Васильевна, – объявил Воробейчик. Гости, одобрительно захлопав в ладоши, стали доставать для новорожденного подарки.

Анатолий Владимирович наполнил рюмки коньяком, фужеры шампанским, стоя выпили за появление на свет Божий нового волжанина – Владимира.

Праздник начался, гости повеселели, заговорили громко. Роза Васильевна попросила тишины, сказав: «Мой ребёнок спит». На её замечание ответили весёлым смехом.

– Не беспокойтесь, гости дорогие, – успокаивал отец, – наш Володька спит по-богатырски, всё-таки он будущий защитник отечества.

Василий Иванович спрашивает о работе военрука в школе, о патриотическом воспитании подрастающего поколения в районе. Капитан в запасе увлечённо рассказывает военкому о программе обучения, физической подготовке будущих солдат, о стрельбе из малокалиберной винтовки.

– Кроме того, в школе веду дополнительные уроки по живописи, – продолжал Воробейчик – тянет меня к краскам, и детей приучаю видеть красивое – не только в природе солнечного света, а во всём, даже, в незначительном. Духовность – вот чего не хватало человечеству во все времена и не хватает по сей день.

Василий Иванович по-отечески положил руку на плечо Анатолию, заглянув ему в глаза.

– Всё это замечательно, – и подумав, сообщил. – Я решил уйти на отдых… года берут своё. Буду рекомендовать на должность районного военкома твою кандидатуру. Так что – готовься!.. А я буду ходить на Волгу с удочкой и угощать тебя рыбкой.

Сегодня вместо классного занятия Воробейчик привёл учеников на берег Волги. Великая река неспокойна, со времён создания мира отдаёт свои воды ещё более великому Каспию. И не подвластна человеческому разуму жизнь речных растений, тайны её ихтиологии, но глазам человеческим подвластна внешняя красота её восходов и вечерних зорь. Глядя на речной простор, где в синеватой дымке парят над водой чайки, учитель говорит:

– Вы, как будущие художники-живописцы, должны уяснить, какая сила заключена в солнечном свете. Вот за рекой, над зеленеющим лесом, дрожит, поднимаясь в голубое небо, нагретый воздух. Какая живописная сила должна быть в красках, чтобы правдиво отобразить увиденный пейзаж? У каждого художника свои средства выражения – у художника краски, у поэта слова. Вот как создал словесный пейзаж поэт – Фет.

Где царство солнца и лазури!

Где блеск полей, где мир долин!

Но прелесть есть и в шуме бури,

И в плеске ледяных градин!

Глядя в восторженные лица девочек и мальчиков, Анатолий Владимирович продолжает.

– Друзья мои, чтобы понять красоту внешнего мира, человек сам должен быть красив душой, любить Родину, быть её защитником. Перед нами наша Волга, она не только – великая река, которую невозможно повернуть вспять, но и великая дорога жизни, по ней ходят белые теплоходы и баржи, над ней снуют чайки.

Так и жизнь человека – его Судьбы дорогу предугадать невозможно. Человек должен сам направить её к праведной жизни, живя по совести, творя добро, не совершая грехов земных.

Далеко ли уйдёшь от порога,

Не заметив в начале пути:

Есть на свете такая дорога,

По которой идти и идти.

Жизнь вести колею не устанет,

Будто с берега дальнего – вброд.

«Если встанет – до неба достанет», —

Говорит о дороге народ.

Сколько в городе мест для молитвы,

А молитва в дорогу зовёт.

И ведёт, как по лезвию бритвы,

Но вперед, слава Богу, вперёд.

И душа просветлённо внимает:

Млечный путь светит даже во мгле.

Говорили: «До неба достанет»,

А пока всё ведёт по земле.

Так выразил Судьбы дорогу человека в мире земном поэт Н.В. Полторанин.

2015 год

Content

Леонид Михайлович Васильев
Судьбы дорога

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая