Вениамин Рудов

ВИШНЕВАЯ ТРУБКА

Повесть

Глава первая

В старой буржуазно-помещичьей Польше Дубровичи ничем не отличались от других сел Западной Украины со смешанным польско-украинским населением. Костел, церковь да одна-две корчмы — вот, пожалуй, и все приметы. Село как село, но редкий день проходил здесь без заунывного звона церковного колокола — вестника чьей-то смерти.

Два помещика — ясновельможный пан Цешинский, поляк, и пан Волченко, украинец, владели почти всей пахотной землей. Остальным дубровичанам выпадало один-два морга. Не всякая борона свободно шла по узкой крестьянской полоске…

Как-то весной власти провели комассацию, но от землеустройства этого дубровичанам и вершка не прирезали. Даже от прежних скудных наделов отхватили на межи и дороги. Лучшие плодородные угодья так и остались у богатеев.

Паи Цешинский явно недолюбливал пана Волченко. Дело в том, что Волченко не только не был «польским», «шляхетным» паном, а вообще — пришелец, чужак. Петлюровский сотник, нищий, как церковная крыса, он в одном жупане перемахнул через границу в 1920 году и лишь в Дубровичах перевел дух. Только годы спустя сотник освоился: помогла дружба с попом-униатом, отцом Арионом Кузелей.

Частенько сиживая по вечерам за чаркой сливянки у почтенного священнослужителя, беглый петлюровец метал громы и молнии на «большевиков-христопродавцев», что вышвырнули его из хутора на Херсонщине.

— Всех перережу! Перевешаю старых и малых! Вот только в силу войдем…

Отец Арион считал себя дальновидным человеком и на воинственное кипение Волченко отвечал:

— Вы, пан сотник, на целый век отстали от европейской политики. Вам бы все резать, жечь да вешать голодранцев. А кто работать будет? Нет, почтеннейший! Святая церковь против насилия и кровопролития. Особенно там, где без него можно обойтись…

— Да как же, батюшка, обойдешься? — не унимался сотник, подогретый сливянкой. — Нет и еще раз нет! Извести, чтобы и духом их не смердело!

— Не то, не то, уважаемый, — морщился отец Арион от бессильной ярости Волченко. — Преподобные служители святого сердца Христа учат: «Разделяй и властвуй!»

Я же, смиренный слуга греко-католической церкви, истинно глаголю: «Разделяй пролетариев всех стран и будешь жить многая лета!»

Эти речи униатского духовного пастыря внимательно слушал Петро — подрастающий сын бывшего сотника. Слушал год, два, а потом вдруг исчез из Дубровичей.

Напомнил о себе Петро лет через пять, когда вернулся в село возмужавшим и разодетым, с внушительными чемоданами и капитальцем. И пошел расти, приумножать свои богатства.

С помощью того же отца Ариона молодой Волченко вскоре прослыл «мучеником и борцом за украинскую нацию». Тогда, конечно, никто не знал, что отпрыск петлюровского сотника имеет уже немалый опыт шпика польской дефензивы и умело использует этот опыт как «референт провода» украинских националистов…

Освободительный поход Красной Армии в западные области Украины вынудил до конца еще не оперившегося националистического «деятеля» спешно покинуть Краков и искать убежища в Германии. Правда, прожил он там недолго: возвратился на Украину в обозе гитлеровской армии.

Притихли Дубровичи. Волченко ходил по селу, сопровождаемый «самостийниками», да все к чему-то присматривался, принюхивался. А вскоре тишину опустевших улиц нарушил горький плач и душераздирающие крики жертв палача.

— Значит, моей земелькой пользовался, голодранец? — спрашивал Волченко.

— Так то ж советы дали… Господь бог свидетель!

— Ну, то и я добавлю. Дать ему земельки!

Несколько дюжих бандитов сбивали несчастного с ног, вспарывали ему живот и набивали землею…

— Сколько моих овечек тебе подарили советы? — спрашивал палач у другого. Спрашивал спокойно, не повышая голоса, только глаза наливались кровью.

— Пять, — отвечал крестьянин.

— И куда ты их девал?

— Четыре немцы забрали…

— Немцы? Брешешь, сучий сын! Немцы— наши освободители, а ты агитацию большевистскую разводишь! Сожрал, теперь на них сваливаешь?

— Ей же богу, одну только больную прирезал.

— И не подавился? — лицо Волченко багровело. — Убрать! — подавал он команду своим подчиненным.

По ночам пылали украинские хаты, а утром разносился слух, что пожары — дело рук поляков. Следующей ночью горела польская половина села, и над тлеющими головешками полз слушок: «Украинцы сожгли…».

Волченко покинул село, как только с востока донеслись первые залпы советской артиллерии. Ушел не один…

В конторе дубровичского колхоза «Победа» с утра было людно. Льноводы получали аванс. Слышались шутки, смех, вперемешку — польская и украинская речь.

Особое оживление царило возле стола, за которым важно восседал кассир, время от времени неторопливо вынимавший из ящика тугие пачки денег.

Бухгалтеру Полийчуку такое оживление явно было по душе. Хотя его помощь и не требовалась — кассир управлялся сам, — бухгалтер все же взял у него ведомость и громко приглашал колхозников:

— Знатному бригадиру Франкевич привет и наилучшие пожелания! Расписывайся, получай. Дай бог каждому такой кусочек!

К столу подошла чернобровая, еще молодая женщина с большими глазами.

— Подходи, молодка, подходи, не стесняйся. Я не ксендз, исповедовать не буду…

Потупив взор и слегка покраснев, льноводка нерешительно остановилась перед Полийчуком.

— Вот здесь распишись, золотко! — Бухгалтер вынул изо рта красивую вишневую трубку, инкрустированную серебром, и ткнул ею в ведомость.

Против фамилии Франкевич значилась цифра «8000». Волнуясь, женщина торопливо расписалась, не обратив внимания на сумму заработка.

— Во что заберешь деньги?

— Как во что? — невольно улыбнулась женщина. — В карман. Он у меня не дырявый.

— Ну, ну, попробуй, — ухмыльнулся кассир, выкладывая на стол пачки. — Если карман у тебя, как в рясе у отца Ариона, то влезет, — добавил он шутливо.

Франкевич вспыхнула, и брови ее гневно сошлись над переносицей:

— Зачем насмехаетесь? Думаете, если вдова, так можно шуточки строить?

И Полийчук и кассир удивились, не поняв причину неожиданной вспышки.

— Да ты что, баба, травы ядовитой объелась или тебя обсчитали? — обиделся кассир. — Бери деньги и уходи!

Франкевич растерялась, неужели она заработала восемь тысяч! Господи, да столько и во сне не снилось!

— Что ты смотришь, забирай и уходи, — с комичным отчаянием простонал кассир. — Люди ждут, не задерживай.

— Чего ты раскричался? — заступился Полийчук. — Она, может, за твоим Пилсудским и сто злотых не видела, а тут сразу восемь тысяч! Иди, Зося, иди, голубка. Это твои деньги, заработанные в колхозе честным трудом, — ласково сказал ей бухгалтер, попыхивая трубкой.

Зося на миг задержалась взглядом на его трубке, странно улыбнулась и ушла, провожаемая добрыми шутками односельчан.

«Люди, люди, если б вы только знали, как я раньше жила, — подумала Зося, и глубокие морщины легли в уголках ее рта. — Приснись моя жизнь тому же кассиру, вскочил бы в холодном поту…».

Зося Франкевич приехала в Дубровичи с группой переселенцев из малоземельного района Прикарпатья. До этого была единоличницей, перебивалась с хлеба на квас случайными заработками. Рано осиротев, она смутно помнила безрадостное детство в доме гуцула-бедняка, приютившего польскую девочку. С четырнадцати лет уже батрачила у кулака. Хоть и тяжела была полуголодная жизнь и непосильная работа, но к восемнадцати годам расцвела батрачка, стала одной из самых красивых невест на селе.

И вот полюбился Зосе такой же, как и она, одинокий хлопец Михайло. Вырос он на чужих, нежирных хлебах, у чужих людей, не зная материнской ласки.

Молодые поженились, но счастье их было коротким, как летняя ночь в Карпатах, и тревожным, как лебединый крик осенней ночью. Пришли немцы. Три года скрывались Михайло с Зосей от угона в рабство. Потом Михайло, украинец, прятал жену, польку, от бандеровцев или же сам убегал от польских националистов.

Страшные то были времена, но и они миновали.

Наконец настал радостный день, в село вернулась советская власть, и тесно стало бандитам в лесах. В редкие дни Михайло забегал домой. Зося встречала мужа со слезами, упреками:

— Забросил семью. Я одна и одна…

— Нет, ласточка, не забыл я тебя, не забросил. Потерпи. Покончим с нечистью и тогда все дни вместе будем, любимая.

Снова уходил Михайло. И долгие ночи, прислушиваясь к каждому шороху за окном, Зося лежала с открытыми глазами рядом с детьми-двойняшками. Малыши спали, не чуя беды, а она была рядом…

Приехал однажды Михайло простуженный и задержался дома. Оставив его с детьми, Зося поехала в соседнее село на мельницу и там заночевала.

Возвратилась утром домой и удивилась — муж не вышел встретить. Сердцем почуяла недоброе, бросилась в хату— вещи разбросаны, стол опрокинут, постели перерыты, пол устлан перьями. Что это? Обезумевшая от ужаса, бросилась к сараю и тут же, у порога, упала как подкошенная: на перекладине висели Михайло и дети. На всю жизнь запомнила Зося их черные лица… К груди мужа гвоздями была прибита дощечка: «Предателю Украины от Лютого».

Зося не помнит, кто и когда увел ее от этого ужасного места; как страшный сон вспоминает похороны. Пять лет после пережитой трагедии ходила она сама не своя. Добрым людям спасибо, не дали пропасть в неутешном горе.

Только в Дубровичах, среди бывших батраков Цешинского и Волченко, Зося понемногу стала приходить в себя. Работа — что доктор: в ней и утеха, и счастье. И труд ее оценили должным образом.

«Но почему не радуют деньги? Что так стеснило грудь и почему на душе вдруг стало тревожно?!» — задумалась женщина, пытаясь найти причину своему настроению.

И неожиданно как бы очнулась, спрятала деньги в сундук, стала торопливо одеваться: совсем забыла о приглашении на расширенное заседание правления!

Франкевич спокойно шла по улице, но гнетущее чувство по-прежнему не покидало ее. В чем же дело, откуда оно? И вздрогнула, остановилась: трубка! Вишневая трубка в зубах у бухгалтера! Ведь точно такая же была у Михайлы…

Кабинет председателя не вместил всех собравшихся. Пришли бригадиры, звеньевые, огородники, льноводы. А люди все шли и шли.

— Давайте в клуб перейдем, — предложил председатель.

— Правильно, — поддержал Полийчук, — народу привалило много. Большой разговор будет.

Колхозники гурьбой направились в недавно отстроенное двухэтажное здание клуба. Зося плелась позади всех.

— Товарищ Франкевич! Вы почему отстаете? — окликнул Зосю агроном Кузьменко и шутливо добавил: — Разбогатели, так и знаться с нами не хотите?

Зося слабо улыбнулась, но шаг ускорила. А бухгалтер подхватил:

— Богачи, они все такие…

Споры на собрании были жаркими. Агроном доказывал, какие выгоды даст кукуруза, убеждал, но все напрасно. Большинство сходилось на том, что галицийская земля не примет этой культуры. Лен да картофель — вот основа основ. Ну, каких-нибудь пять-десять гектаров для опытов, — куда ни шло, а больше — ни-ни!

Выручил Полийчук. Приземистый, широкоплечий, он вышел к трибуне и заговорил зло, то и дело поглаживая свои короткие волосы:

— Товарищи члены правления и колхозники! Всегда, когда наша партия начинает новое дело, находятся маловеры. А жизнь потом надсмеется над ними. Вот и сейчас такие нашлись. Спор о кукурузе — позор для нашего колхоза! Да, позор! Я хочу спросить у всех здесь сидящих: нас партия когда-нибудь подводила? Обманула кого? Скажите мне, будьте добреньки, в чьей хате горели электрические лампочки при Пилсудском? Или, может, Бандера провел их в ваши хаты? А кто вам радио провел, кто больницу в Дубровичах построил, украинскую школу открыл, ту самую, что красуется рядом с больницей? Так якога же черта, простите меня на поганом слове, мы крутимся-вертимся, як той уж, коли ему на хвост наступят?

Полийчук обвел горящими глазами переполненный зал и, остановившись на Кузьменко, весело подмигнул ему:

— Будет у нас кукуруза, всем чертям на зависть, а нам на утеху! Правильно я говорю, сельчане?

— Правильно!

— Верно!

— То-то же, — одобрительно крикнул Полийчук и поднял руку, требуя тишины. — А теперь я хочу и вам сказать несколько слов, товарищ парторг Кузьменко. Человек я, как известно, беспартийный, так не обижайтесь, если вас покритикую. Вот сегодня вы обо всем правильно говорили. Слушал я вас внимательно и думал, что вы напомните людям о прошлогоднем уроке, когда бандеровцы, эти проклятые недобитки, все посевное зерно сожгли. Как бы не повторилось такое: ведь мы, товарищи, не должны забывать, что живем на границе!

Бухгалтер сошел с трибуны под одобрительные возгласы, вытирая на ходу лоснившееся от пота лицо, и сел рядом с Кузьменко.

— Ты, друже, не обижайся, — шепнул он, наклонившись к уху парторга. — Я для пользы дела сказал.

— Что ты, что ты! Какая там обида! Все сказано правильно, а главное — вовремя…

Заседание правления закончилось поздно вечером. Кузьменко вышел последним. Очутившись после освещенного клуба в кромешной тьме весенней ночи, парторг невольно вздрогнул, услышав тихий оклик:

— Пане Кузьменко…

— Кто тут? Ах, это вы, — узнал он Франкевич.

— Так, пане, то я…

Кузьменко приблизился к ней:

— Ну, ну, Зося, как вам не стыдно! Какой я «пан»?

— Пшепрашам пана, — совсем смутилась Франкевич и от волненья заговорила по-польски. — Хцялэм пану цось поведзеть…

— Да вы не волнуйтесь, пожалуйста. Зайдем в клуб, там и поговорим.

— Нет, нет! — отстранилась Франкевич. — В клуб я не пойду. Поговорим здесь… Я хочу вам сказать… Эта трубка… — Зося окончательно запуталась и умолкла.

Кузьменко по-братски погладил ее шершавую руку, и Зося, овладев собой, стала более внятно рассказывать о своем подозрении.

Слушал парторг внимательно, не перебивая. Наконец спросил:

— А вы не ошиблись?

— Хоть убейте — она! — с болью вырвалось у женщины. — Из тысячи узнаю!

Кузьменко не раз видел трубку бухгалтера и всегда любовался мудреной ее отделкой. Как-то даже предложил Полийчуку в обмен свой портсигар.

— Э, нет, дорогой, — отказался тогда бухгалтер. — Трубка эта в нашем роду, можно сказать, историческая: от прадеда к деду, к отцу, и так до меня дошла. Что угодно отдам, а трубку — нет!

И вдруг такая неслыханная, страшная новость! Кому же верить? Полийчуку, лучшему активисту села, неоднократно участвовавшему в самых жарких схватках с бандеровскими выкормышами, или этой встревоженной до глубины души женщине?

— Зося, вы уверены, что то вашего мужа трубка? — снова переспросил парторг. — Нет ли ошибки?

— Ошибки? Что вы, пане Кузьменко! Если сомневаетесь, тогда возьмите ее у бухгалтера, отверните мундштук. На его конце мой Михайло выжег свое имя.

— Хорошо, я проверю. Только о нашем разговоре никому ни слова, слышите? Никому!

И Кузьменко зашагал домой.

Глава вторая

Совсем стемнело, когда полковник Батов покинул свой прокуренный кабинет. За день он устал от хлопот и сейчас неторопливо шагал по скупо освещенной улице, наслаждаясь и тишиной, и свежим весенним воздухом. Прохожих было мало, — районный городок начинал и заканчивал рабочий день рано.

Свернув на улицу Ватутина, Батов взглянул на электрические часы, висевшие над кинотеатром, и заторопился: девятый час, Мария Петровна ждет с обедом.

По привычке, установившейся за долгие годы совместной жизни, Мария Петровна не садилась за стол одна, если муж не был в отъезде, и, как бы поздно ни задерживался на службе, отдыхать не ложилась. Повелось это с того тревожного времени, когда Батов командовал пограничной заставой в Средней Азии, где ему часто приходилось гоняться за басмачами.

Полковник прибавил шагу, но едва отошел от кинотеатра, как услышал рядом мужской голос:

— Добрый вечер, товарищ полковник! Не узнали меня? — спросил парень в черном модном пальто.

— Добрый вечер! — машинально ответил Батов. — Ах, это вы, Вознюк? Узнал, узнал. Как поживаете?

— Лучше всех, товарищ полковник! Спасибо вам и товарищу Дорошенко за все. Век вас не забуду!

— Значит, все в порядке? Устроились в Харькове? Работаете?

Парень замялся:

— Нечего мне там делать, — печально произнес он. — Мама умерла, когда я еще был в лагере. Другой родни нет. Вот и пришлось в ваших краях остаться. Правда, устроился я неплохо, в областной ремстройконторе. А сюда в командировку послали, районный клуб ремонтировать. Сейчас в кино бегу. Скоро начало.

— Идите, голубчик, не задерживайтесь.

Странная была манера у Батова: называть «голубчиком» человека, которого недолюбливал. Вошло это в привычку давно…

Весной прошлого года Вознюк вместе с товарищем, Озеровым, охотно сдался пограничникам и на допросах не запирался. В протоколах задержания было сказано, что Озеров Матвей Иванович, 1913 года рождения, русский, с высшим образованием, и Вознюк Андрей Захарович, 1926 года рождения, украинец, окончивший строительный техникум, содержались в лагере для перемещенных лиц в городе Саарбрюкене, откуда и совершили побег с целью возвращения на Родину.

Далее значилось, что Озеров родился и жил в Одессе, а Вознюк — в Харькове.

Помимо протоколов, с заставы прислали портсигар и пакетик со шведскими лезвиями для безопасных бритв. И портсигар с подмокшими сигаретами, и лезвия принадлежали Озерову.

После просмотра документов Батов вызвал своего помощника, майора Дорошенко, и поручил ему проверить в Одессе и в Харькове, известны ли там оба задержанные.

Вскоре поступили ответы…

Неожиданная встреча с Вознюком, которого полковник не видел около года, заставила его восстановить в памяти историю, время от времени почему-то напоминавшую о себе…

В полученной тогда из Одессы телеграмме сообщалось, что до войны там действительно проживал учитель географии Озеров Матвей Иванович и что он ушел на фронт добровольцем.

Заканчивалась телеграмма неожиданным для пограничников извещением, что в бою был Озеров тяжело ранен, в бессознательном состоянии пленен, а позже в гитлеровском лагере смерти, в Люблине, умер, не выдержав страшного режима…

— Вот это фокус! — воскликнул тогда Дорошенко, еще и еще раз прочитав телеграмму. — Клубочек начинает понемножку разматываться. Впрочем, — добавил он, заканчивая доклад, — я с самого начала догадывался, что здесь дело нечистое. Есть в нем что-то такое, в этом Озерове… Не лежит к нему душа…

Батов молча сделал в своем блокноте несколько пометок.

— Старый трюк, — задумчиво сказал он. — Вот что, майор: допрос Озерова на время отложите. С ним успеется. Займитесь Вознюком да посерьезнее. Думаю, что его показания будут для нас не безынтересны.

Батов поднялся из-за стола и подошел к окну.

С крыш срывалась изумрудная в солнечном свете капель. Ручьи талой воды весело бежали по улицам на радость малышам, пускавшим бумажные и деревянные кораблики.

— Весна, — мечтательно проговорил полковник, наблюдая за оживленной возней про-мокших, но счастливых ребятишек. Повернувшись ухом к открытой форточке, он на миг замер, даже глаза зажмурил от удовольствия: — Нет, вы послушайте, майор, ведь притопали безобразники, а? Конечно, они!

— Кто? — не понял Дорошенко.

— Да скворцы же! Не знаю, кому как, а мне весна всего милее. Вот и почки на деревьях не сегодня-завтра лопнут… — И вдруг без всякого перехода полковник суховато сказал, словно не он только что любовался солнечным апрельским днем — Я не собираюсь вас поучать, но советую всесторонне разобраться в обстоятельствах знакомства Озерова и Вознюка. Особо внимательно — в деталях побега из лагеря! Именно эти два обстоятельства наводят меня на некоторые размышления. Как только вырисуется что-нибудь интересное, прошу ко мне.

Час спустя Дорошенко приказал привести Вознюка. Поджидая задержанного, он мерял длинными ногами небольшой кабинет и думал над репликой полковника. Что значит «старый трюк»? Почему Батов придает такое значение обстоятельствам побега из лагеря и знакомству двух нарушителей, если есть вопросы поважнее?

Ввели задержанного. Среднего роста, широкоплечий, с правильными чертами открытого лица, он оставлял приятное впечатление. Вознюк прямо и доверчиво посмотрел в глаза майору.

— Как отдохнули? — осведомился Дорошенко.

— Телом, вроде, ничего, — ответил Вознюк, — а душой, как говорят, нисколько. Я вот все думаю, думаю… Всю ночь ни капельки не уснул…

Глаза Вознюка действительно были воспалены.

— Что же вас беспокоит? Расскажите, если не секрет, — пошутил Дорошенко, приглашая задержанного присесть у стола. Сам того не замечая, он копировал привычку Батова слушать собеседника, чуть наклонив голову к плечу.

Вознюк погладил ладонью давно небритую щеку.

— Боюсь, смеяться будете, а то и не поверите. Скажете, оговариваю человека, — все еще колеблясь, промолвил он.

— Нет, зачем же. Я вас слушаю. Рассказывайте.

— Возможно, я ошибаюсь, — начал Вознюк, — но мне кажется, что Озеров вовсе не Озеров. — На секунду умолкнув и перехватив удивленный взгляд майора, он продолжал смелее. — Я давно подозревал, что с ним дело нечистое. Еще в лагере мне казалось, что он чего-то темнит. Правда, я точно ничего сказать не могу, зря оговаривать человека не буду. Но вот вам факты. Сколько нас сидело за проволокой, никому за ворота ходу не было, а Озеров несколько раз отлучался в город… Затем как-то я приметил его с одним капитаном из охраны лагеря, о котором говорили, что он работает на разведку…

— Как фамилия капитана? — тут же спросил Дорошенко.

— Чего не знаю, того не знаю, — развел Вознюк руками. — По правде сказать, так я из лагеря бежать не собирался: смелости не хватало. Надеялся, что рано или поздно дойдет очередь и меня возвратят на Родину официально… Думал так, пока Озеров со мною не познакомился. А он и побег организовал, и так здорово, что мы до самой границы без пересадки на своих двоих протопали! Вот и берет сомнение: почему все так легко обошлось? Не послали ли его сюда специально? В лагере ходил слух, что несколько человек ушло в Союз не без помощи капитана из охраны. А вдруг и Озеров из таких?

Дорошенко внимательно прислушивался к интонации, присматривался к выражению лица и глаз Вознюка. Говорил он уверенно, голос звучал негромко, но убедительно.

— Так, так, — кивнул майор. — Стало быть, вы думаете, что Озеров темнит?

— Убежден!

— Очень хорошо, что поделились своими сомнениями. Это говорит в вашу пользу, — подытожил Дорошенко и, взяв ручку, запротоколировал сообщение. — А теперь расскажите, как вы оба готовились к побегу. Пожалуйста, поподробнее.

Наморщив лоб, Вознюк некоторое время молчал, как бы восстанавливая в памяти все детали. И снова заговорил с прежней откровенностью.

Он упомянул одну интересную для следствия деталь: за день до побега Озеров на всю ночь исчез из лагеря. Но куда, зачем? — это оставалось тайной. Озеров же на первом допросе утверждал, что до самого побега находился за проволокой и из лагеря не отлучался.

— Еще один вопрос… Что о себе рассказывал Озеров, после того как состоялось знакомство между вами?

— Мне помнится, Озеров говорил, что сам он из Одессы и до войны учительствовал в городской школе. Еще он рассказывал, что родители умерли. Несмотря на это, он надеялся возвратиться именно в Одессу.

— Последний вопрос: как вы оказались в Германии?

— Очень длинная история, — вздохнул Вознюк, — но постараюсь быть кратким… Отец мой работал вагонным мастером на станции Харьков. Мать, как все матери, хозяйничала по дому. Перед войной я закончил техникум. Когда немцы подошли к нашему городу, отец добровольцем вступил в ополчение, а мне пришлось с матерью остаться, — болела она сильно. Сами понимаете, сложа руки никто из нас не сидел. Где листовку наклеишь, где и гранату подкинешь, провода телефонные резали. Компания у нас была хорошая, все комсомольцы. Но один, как видно, оказался предателем. Переловили ребят и — в тюрьму. Спасло то, что хлопцы, как их ни истязали, держали язык за зубами… Помучили нас, а потом и вывезли в Германию. Я сначала работал в Гамбурге на заводе, потом погнали в Нормандию на строительство «Атлантического вала». Там и «освободили» нас союзнички да и загнали в лагерь. Вот, вроде, и вся история…

Докладывая Батову о результатах допроса, Дорошенко решил, кроме коротких протокольных записей, поделиться и некоторыми своими выводами. В расчет брались и противоречия в показаниях обоих задержанных, и сообщение из Одессы, и ряд других сведений.

— Судя по всему, Озеров — агент иностранной разведки и собирается в Одессу, чтобы встретиться с другим шпионом. В лицо его Озеров не знает, поэтому паролем явится портсигар с пакетиком шведских лезвий.

— Допустим, это еще ни о чем не говорит, — заметил Батов. — Простите, перебил вас, продолжайте.

— Именно ради Озерова, ради того, чтобы версия о побеге выглядела правдоподобной, пристегнули к нему и Вознюка. Вот он, мол, живой и неподкупный свидетель! Парню дали возможность бежать из лагеря, надеясь, что о своем напарнике он ровным счетом ничего не знает, кроме сведений, о которых тот сам рассказал. Но Вознюк оказался наблюдательным человеком. Логично?

— Пожалуй, смысл есть, но пока версия строится на одних умозаключениях…

— А портсигар? — перебил Дорошенко. — Он разве ни о чем не говорит?

— Что — портсигар?

— Озеров-то не курит! Я в этом лично убедился! Хотя может показаться странным, даже глупым, что в качестве пароля некурящего агента снабдили портсигаром. Но и этому есть объяснение: шпион, живущий в Одессе, имеет такой же портсигар.

Дорошенко не забыл отметить и некоторые моменты, свидетельствующие о топорной работе хозяев Озерова. Подготовили они его очень плохо, будто заранее были уверены в его провале.

— В деле Озерова все просто и ясно. Остается выяснить, кто его ждет в Одессе… Думаю, на это много времени не потребуется.

Майор закончил доклад, закрыл папку с документами и встал, ожидая разрешения уйти.

— Сядьте, — сказал Батов обычным своим негромким баском. Но именно это ровное «сядьте» заставило Дорошенко усомниться в своих выводах. — Вам просто и ясно, а мне — не очень. Быть может, в приключенческих опусах так и бывает, но в жизни все сложнее. Нам с вами, дорогой Иван Андреевич, не приходится рассчитывать на глупость противника. Мне понятно ваше стремление идти к решению задачи кратчайшим путем. Но упрощать-то зачем?

Хмурясь, полковник закурил, и густая пелена дыма заволокла его лицо. Дорошенко заволновался: то, о чем говорил Батов, приходило на ум и ему самому.

Батов сделал несколько глубоких затяжек и притушил папиросу.

— Что вы думаете о Вознюке? — спросил он, присаживаясь напротив майора.

— Первое впечатление в его пользу. Думается, что не окажись на его пути Озеров, сидеть бы Вознюку в лагере до второго пришествия.

— Так ли? — усомнился полковник.

— Убежден в атом! Ведь именно он дал показания об Озерове, причем по собственной инициативе. Я его за язык не тянул.

Батов устало откинулся на спинку стула.

— Что ж, пусть будет по-вашему, только работать нужно и с Озеровым и с Вознюком…

Телефонный звонок помешал закончить мысль. Батов снял трубку.

— Слушаю… Да, у меня… Несите сюда. — Заметив вопросительный взгляд майора, пояснил: — Получен ответ из Харькова…

В сообщении говорилось, что вагонный мастер Вознюк действительно погиб на фронте, а сын его в 1941 году был вывезен в Германию. До угона в Германию Андрей Вознюк был комсомольцем и арестовывался гестапо по делу группы молодых патриотов. Мать Вознюка умерла год тому назад.

— Вот видите, товарищ полковник! — воскликнул Дорошенко.

— Не торопитесь, Иван Андреевич, — остудил Батов майора. — Я буду искренне рад, если оправдаются ваши предположения. А сейчас… Нет, лучше через полтора часа вызовите Озерова: побеседуем с ним вместе.

Глава третья

Дорошенко приготовился протоколировать показания задержанного. Очень интересно было ему понаблюдать, как поведет разговор старый чекист Батов, повидавший за долголетнюю службу не одного такого Озерова.

Полковник не торопился, давая возможность задержанному освоиться с обстановкой, прийти в себя.

«С чего он начнет?» — подумал майор, мысленно строя план допроса.

Батов полистал тощую папку с материалами задержания, подымил папироской и наконец спросил, обратясь к Озерову:

— Как дела, Матвей Иванович? Может, закурите? — он протянул ему пачку «Казбека». — Курите, не стесняйтесь.

Озеров поднял лысеющую голову, взял папиросу, неумело закурил.

— Дела? Хныковые мои дела, товарищ полковник. Как сажа. Устроили вы мне тут сандаловы муки…

— Танталовы, — поправил полковник бывшего «географа».

— А шут с ним, танталовы они или сандаловы! — угрюмо буркнул Озеров. — Шел на родину, душой рвался домой, а засел у вас.

— Зачем же так мрачно? Три дня у нас гостите, и уже хозяева надоели? Нехорошо, — пошутил Батов. — Обижаете нас.

Озеров бросил недокуренную папиросу в пепельницу, наморщил лоб — Я серьезно… а со мной, как с младенцем. Лучше сказали бы, когда отпустите.

Полковник резко наклонился вперед, посмотрел Озерову прямо в глаза.

— Какого числа вам нужно быть в Одессе?

Озеров отстранился, насмешливо щурясь:

— За кого вы меня принимаете, товарищ полковник? Или у вас так принято? Мне не до шуток.

— Так, так, — постучал Батов пальцами по столу и принял прежнюю позу. — От ответа ушли в сторону? Хорошо, мы еще вернемся к нему, а сейчас, быть может, назовете свою настоящую фамилию?

— Озеровым родился, — зло ответил задержанный. — От деда-прадеда Озеров Матвей Иванович…

— Давно ли из мертвых успели воскреснуть, Матвей Иванович?

— Не понимаю…

— И я не понимаю, — тем же ровным голосом признался Батов. — Не понимаю, зачем вы, взрослый человек, пытаетесь с самым серьезным видом… Впрочем, — перебил он сам себя, — скажите, на какой улице вы жили в Одессе?

Озеров не замедлил с ответом:

— На Ласточкина.

— А старое ее название помните?

— Кажется, Тираспольская, если мне память…

— Изменяет, изменяет. Каждый ребенок в городе знает, что старое название улицы Ласточкина — Лонжероновская. Слушайте, довольно вам! — твердо сказал Батов. — Никогда вы в Одессе не бывали и план города изучили плохо! Расскажите-ка, кто и зачем послал вас сюда. Это единственная возможность облегчить свою участь.

Озеров сразу обмяк. На лысине засверкали бисеринки испарины.

— Разрешите воды, — попросил он.

Дорошенко налил из графина стакан воды, подал. Не поблагодарив, Озеров выпил ее одним глотком, поставил стакан на стол. Пот стекал тонкими ручейками по его побагровевшему, вдруг ставшему злым лицу.

— Жду, — напомнил Батов. — Зря время тратите.

— Вот вы действительно понапрасну тратите время, — резко ответил Озеров. — Я с первого дня рассказал о себе все начистоту. Добавлять нечего. Если вам нужно, могу наговорить на себя, что угодно. Напишите в протоколе, что я шпион, диверсант, мировой империалист. Что ж вы не пишете, майор? Пишите, бумага все стерпит. А я подпишу. После такой встречи мне и жизнь не мила!..

Батов вышел из-за стола.

— Очень трогательно, — иронически промолвил он. — Но не убедительно. Слушайте, Озеров, или как вас там, бросьте притворяться! Ведь сами не верите, что у вас что-нибудь получится… Ведь ясно, что Одессы вы не знаете. Ну, кто поверит, что человек, прожив около тридцати лет на одной и той же улице, не знает, как она называлась по-старому?

— Убедили. Сдаюсь! — Озеров и в самом деле поднял руки кверху. — В Одессе я никогда не был и… не являюсь Озеровым. Настоящий Озеров вместе со мною сидел в лагере военнопленных в Бреслау. Он мне часто рассказывал об Одессе, о своей работе, даже многих знакомых называл, и я их запомнил. В сорок третьем году Матвей Иванович умер. Настоящая моя фамилия Кузьмин. Федор Дорофеевич Кузьмин. А документы и имя Озерова я себе присвоил…

— Зачем?

Кузьмин облегченно вздохнул, вытер рукавом вспотевшее лицо.

— Родился я в Серпухове. Там у меня и сейчас проживает жена с детьми. Но отвык я от них на чужбине, решил домой не ехать. Явишься, а там и начнется… алименты… «милый папочка»… А с меня какие алименты? Впору бы самому на дешевые хлеба пристроиться…

Дорошенко не сдержался:

— Не умно, Кузьмин. Врете!

— Вру? — вскинулся Кузьмин. — Да как вы можете? Я душу выложил… И вы не верите, товарищ полковник? — повернулся он к Батову.

Батов покачал головой:

— Нет! Сказочка для детей дошкольного возраста. Однако постараемся разобраться и в ней. Скажите, голубчик, за какие такие заслуги лагерное начальство к вам благоволило? Даже за пределы лагеря отпускало?

— Ложь! — выкрикнул Кузьмин. — Увидел бы того человека, что напраслину на меня возвел, на куски бы разорвал!..

В его голосе звучало столько неподдельного гнева, что Дорошенко даже усомнился в своих подозрениях. Батов перехватил взгляд майора, улыбнулся одними глазами.

— Что ж, такую возможность сейчас же и предоставим вам, голубчик Федор Дорофеевич. И пяти минут не пройдет. Прикажите привести Вознюка, — велел он Дорошенко.

Эффект этих слов не замедлил сказаться.

— Можно не звать, — выдавил из себя Кузьмин.

— Может быть, позовем все-таки? Или будете говорить правду?

— Правду, — буркнул Кузьмин, и лицо его стало жалким, просительным. — Видать, после этой правды девять граммов свинца мне отвалят?

— Думаю, нет, — успокоил Батов. — Видно, здорово вас напугали там? В Федеральной республике? Страхов наговорили о зверствах ГПУ…

— Говорили, — подтвердил Кузьмин, — Полковник Стивенс предупреждал… Ладно, чего там вспоминать, опишу я вам веселенькую свою биографию…

Биография, далеко не «веселенькая», повествовалась унылым голосом опустошенного человека.

— Родился в Петрозаводске, в семье богатого лесопромышленника. Отец в 1922 году умер, оставив в наследство дом да кое-какое имущество, уцелевшее от национализации. Был молод, не очень умен, к труду питал органическое отвращение. Очень скоро промотал дом и пошел катиться по наклонной. Десятки приводов в милицию, дебоши, хулиганство. В результате — тюрьма. По выходе из нее попал в армию. Мог стать человеком, но при первой же возможности сдался в плен. В лагере нашел «общий язык» с охраной… С тех пор и пошел по этой специальности…

— Говорите яснее! — прервал Батов.

— Ну, сообщал начальству, о чем заключенные говорят, кто порядки ругает.

— Какому начальству?

Кузьмин замялся:

— Всякому… Сначала немецкому, а потом, когда американцы нас освободили, им сообщал… Вы разрешите еще стакан воды?

Напившись, Кузьмин продолжал рассказывать. Жилось ему в лагере неплохо, пока не втянули его в знакомство с полковником Стивенсом.

— Может быть, товарищу полковнику эти подробности не интересны?

— Рассказывайте все!

— Рассказывать так рассказывать… Кроме Стивенса, пришлось побывать и у его шефа. Фамилию не помню.

Перехватив недоверчивый взгляд Батова, Кузьмин прижал руки к груди:

— Ей-богу, не помню! Короче говоря…

— Мы условились говорить начистоту!

— Разве не говорю я все? Все до единого слова верно!.. Полковник Стивенс дал шефу самую лестную характеристику обо мне. Под видом советского гражданина, бежавшего из лагеря, я должен был перейти советскую границу и выдать себя за жителя Одессы Озерова. Стивенс предложил напарника, которого ни в коем случае нельзя было посвящать в существо задания, а только уговорить на совместный побег. Он назвал фамилию Вознюка… Все остальное пограничникам известно.

— Все ли?

— О, простите меня! О самом главном забыл. В Одессе должен связаться с парикмахером Мазуркевичем. Мастерская, в которой он работает, расположена на Канатной, недалеко от мореходного училища. Портсигар и лезвия должны служить средством для опознания друг друга. Пароль: «Не купите ли шведские бритвы? Продаю по дешевке». Теперь все…

Кузьмин сидел усталый, с жалким осунувшимся лицом. Сейчас он ни о чем не просил, не заглядывал в глаза, как делал вначале, пытаясь вызвать жалость к себе.

Страницу за страницей он прочитал протокол и вывел под ним корявую подпись.

— Кажется, и я начинаю кое-что понимать, — сказал Дорошенко, когда Кузьмина увели. — Оказывается, все гораздо сложнее, чем мне представлялось.

Батов дружелюбно посмотрел. на своего помощника.

— Дошло, говорите? — и тут же перешел на деловой тон: — Срочно запросите Одессу, известен ли им Мазуркевич. Мне почему-то помнится, что парикмахерской водников на Канатной не было…

Глава четвертая

После ночи, проведенной у своей знакомой, Стивенс заехал домой. Дверь открыла заспанная служанка. Стивенс похлопал ее по голому плечу, заговорщически подмигнул:

— Спит? — спросил он, кивнув головой в сторону спальни жены.

Служанка поспешила доложить:

— Миссис Стивенс возвратилась под утро.

— Хорошо, Хильда, приготовьте ванну и завтрак, — распорядился он, пропустив мимо ушей сообщение прислуги.

Он давно махнул рукой на причуды жены. Пожилая женщина точно с цепи сорвалась. Сейчас спуталась с этим Карлом Винертом и, не стесняясь детей, разрешает ему посещать ее здесь, дома. Старая потаскуха! Ей все еще что-то мерещится…

Правда, Карл выгодно сбывает для Стивенса кое-какие товары, например крупные партии лежалых сигарет. Этот делец и пройдоха готов не только сигареты, а и самого папу римского продать с аукциона. Нет худа без добра…

Стивенс стал раздеваться перед зеркалом, готовясь принять ванну. От излишне выпитого вина побаливала голова, в ушах неприятно шумело, чувствовалась усталость. Да и годы давали себя знать.

В зеркале отражалось одутловатое лицо с выпученными насмешливыми глазами и отечными мешками под ними. В черных, гладко зачесанных назад волосах уже серебрилась седина. Внимательно разглядывая себя, Стивенс произнес:

— Стареешь, парень, сдавать начинаешь! — И плутовато подмигнул.

Напоминание о старости нисколько не опечалило его, так как он давно уже замечал ее приближение. Человек со всем свыкается… Но каждый раз, встречая новую, приглянувшуюся ему женщину, Стивенс забывал о возрасте, о детях и даже снисходительно смотрел на увлечения жены. Он был человек далеко не сентиментальный и никогда не чувствовал угрызений совести за свои поступки.

Теплая вода плескалась через край ванны на восково-желтый кафель. Тихо жужжал вентилятор. Распаренный докрасна Стивенс блаженствовал. Пока Хильда накрывала на стол, полковник предался раздумью. «Черт возьми! Совсем недурно все складывается. За несколько лет райской жизни в Европе дела пошли в гору. Служба ничуть не мешала его коммерческой деятельности. Да, Карла гнать не стоит, еще парочку лет — и можно будет возвратиться домой. Пока же нужно держаться. Бизнес есть бизнес. Даже в ведомстве Даллеса…».

Приведя себя в порядок и позавтракав, Стивенс поехал на службу. Сегодня его ждали неотложные дела. Нужно было подготовить Горлориза к возможной встрече с шефом, если тот захочет с ним разговаривать.

«Обрадую старика, — предвкушал полковник. — Вот удивится, когда узнает, что у меня есть человек для посылки в Россию. Старик последнее время рвет и мечет».

Стивенс почти бегом поднялся к себе. У двери кабинета остановился, глубоко вздохнул и переступил порог.

Поздним вечером к особняку на Фридрих-штрассе, стоявшему в глубине темного двора за высокой оградой, бесшумно подкатил автомобиль. Из машины вылез Стивенс в сопровождении двух человек с поднятыми воротниками демисезонных пальто. Стоявшие у ворот охранники в штатском молча открыли чугунные ворота и пропустили ночных посетителей.

Автомобиль, сверкнув лаком и никелем, скрылся в глубине двора.

Пассажиры уверенно направились по мокрой от дождя асфальтированной дорожке к затемненному особняку с единственным освещенным окном. Поднявшись по ступенькам лестницы к парадной двери, Стивенс нажал кнопку звонка, а минуту спустя дверь автоматически отворилась. В вестибюле зажегся свет.

— Подождите здесь! — бросил через плечо Стивенс своим спутникам.

Перед кабинетом шефа полковник поправил костюм и постучался.

Как только Стивенс скрылся за дверью, один из оставшихся в вестибюле опустил ворот пальто и бесцеремонно уселся на диван, всем своим видом показывая, что он здесь свой человек. Это был Стецько, один из руководителей «Центрального провода ОУН», ведавший вопросами разведки. Впрочем, ничем он не «ведал», а лишь послушно выполнял приказы Стивенса. И все-таки в эмигрантских кругах, в глазах тех, кто оказался за пределами Украины и влачил жалкое существование, Стецько был фигурой! Элегантный костюм, модные ботинки, дорогой перстень на пальце — все говорило о том, что этому немолодому человеку с благообразным лицом живется недурно.

Догадываясь о причине приглашения в роскошный особняк, со вкусом обставленный старинной мебелью, он, как и Стивенс, решил, что сегодня представится удобный случай сорвать с хозяев немалую толику. Только бы не отказался Горлориз. Только бы согласился еще на одну ходку…

Он искоса посмотрел на Горлориза, продолжавшего стоять у дивана. Горлориз стоял неподвижно, уставившись тяжелым взглядом на закрытую дверь в кабинет шефа.

— Садитесь, друже Петро, — любезно предложил Стецько, освобождая место рядом с собою. — Пока пан шеф позовут нас, поговорим немного.

Петро Волченко — это был он — угрюмо оглянулся, и на душе у Стецько вдруг стало тревожно: а что, если откажется? Ведь с Горлоризом окончательно не договорились. Может быть, сделать это сейчас, пока Стивенс разговаривает с шефом? Но тут же успокоил себя: выбора у Волченко нет…

А на душе у Волченко было тревожно. Тонкие его пальцы нервно теребили пуговицу обтрепанного пальто. На худом, испитом лице ходили тяжелые желваки… Особой прозорливости не требовалось, чтобы догадаться, зачем приглашен он сюда, в этот тихий особняк, охранявшийся днем и ночью. И Стецько не просто так скалит в доброжелательной улыбке свои золотые зубы. Видать, опять понадобился…

Сегодня шеф пребывал в отличном настроении. Лучший «специалист по России» развалился в кресле, положив вытянутые ноги на мягкую, обитую темной кожей подставку. Предупрежденный по телефону, он приветливо кивнул вошедшему Стивенсу, даже некое подобие улыбки появилось на его пергаментном усохшем лице.

Стивенс почтительно поклонился:

— Господин генерал! Я привел курьера, о котором докладывал вам днем! — громко доложил он глуховатому шефу. И с первого шага не угодил, перестарался.

Глубоко запавшие глаза генерала недовольно сверкнули из-под мохнатых седых бровей:

— Не орите! Что за странная манера…

Ладно, ладно, не огорчайтесь. Тащите сюда своего курьера, — проскрипел он.

— Курьер не один. С ним Стецько.

— Какой еще Стецько? Разве мы двоих посылаем?

— Но мы с ним координируем акцию…

— «Координируем», — передразнил шеф. — Ничего мы ни с кем не координируем! Разве собаку спрашивают, хочется ли ей сидеть на цепи? Гоните в шею этого кретина!

Стивенс поспешно вышел в вестибюль. При его появлении Стецько вскочил с дивана.

— Вы, мистер Стецько, сегодня шефу не нужны, — сказал Стивенс. — Поезжайте в контору и ждите меня. Думаю, часам к…

— Но, господин полковник…

— Никаких «но»! Делайте, что велят! — возвысил голос Стивенс и, считая разговор оконченным, обратился к Волченко — Пойдемте, вас ждут.

Этот неожиданный оборот нарушил все планы Стецько. Обычно изворотливый, умеющий найти выход из самой сложной ситуации, он сейчас вынужден был покорно выполнить неприятное, прямо-таки оскорбительное в присутствии Горлориза распоряжение.

«Невежа! Хам! — негодовал Стецько, уходя в слякотную ночь. — Хоть бы ради приличия машину предложил. Тащись теперь под дождем. Ничего, мистеры, вы еще поклонитесь Стецько в ножки!»

Шеф любезно пригласил Стивенса и Горлориза к столу. Горлориз опустился в кресло, почти утонул в нем. Чтобы видеть лицо шефа, он вынужден был вытягивать шею. Узкая, как редька, голова Горлориза торчала над высокой резной спинкой старинного кресла. Лицо его по-прежнему оставалось бесстрастным, и только неспокойные, с желтинкой, глаза, окаймленные воспаленными веками, выдавали его беспокойство.

Шеф бесцеремонно осмотрел гостя и обратился к Стивенсу на чистом немецком языке:

— Я представлял его этаким русским Геркулесом, а он, оказывается, пигмей.

Но Горлориз не реагировал на реплику.

— Впрочем, не в росте дело, — поправился шеф, — русские верно говорят: «Мал золотник, да дорог». Умные слова! Как вы считаете, полковник?

— Так точно! Абсолютная правда, — вскочил Стивенс с кресла. — Мистер Волченко храбрый человек… — и тотчас умолк под хмурым взглядом старика.

Шеф пожевал тонкими губами и снова заговорил, обращаясь к Волченко:

— Я много слышал о вас. Вы смелый человек! О ваших делах буквально легенды рассказывают… А мы, как известно, умеем ценить смелых людей.

Волченко явно по душе пришлась эта лесть, однако он тут же подумал: «Стелешь ты мягко, но каково спать будет? Не первый раз меня хвалят, когда нужно таскать каштаны из огня…».

Стивенс между тем волновался, так как не был уверен в благополучном исходе пере-говоров. Наблюдая за лицом своего подопечного, он еще и еще раз убедился в своей излишней, ничем не оправданной торопливости. Ничего бы не случилось, если бы эта аудиенция состоялась несколькими днями позднее… А тут старый хрыч еще вздумал Стецько прогнать. Шеф и так обозлен недавним провалом в Польше. Шутка сказать, целая резидентура провалилась! Больше трех лет ушло на ее создание, столько денег ухлопали…

— Вы давно были в России? — продолжал генерал.

— В позапрошлом году, — ответил Волченко и зябко передернул плечами при воспоминании, что едва не оставил там свои кости. Будь проклято все!

Волченко твердо решил ни за какие блага не соглашаться на ходку в Советский Союз. Не пойдет, и все! Пусть Стецько хоть раз туда сунется. Узнает тогда, что такое настоящая работа. Перед его мысленным взором промелькнули подробности последней ходки на Украину. И сейчас по ночам снится оскаленная пасть овчарки, готовой броситься и разорвать…

— Вы меня не слушаете? — ворчливо проскрипел шеф и толчком ноги отбросил в сторону подставку.

— Нет, нет, я внимательно слушаю, — очнулся Волченко от воспоминаний.

Шеф прошел по комнате. Длинные ноги его тонули в мягком ковре. Ступая, он старчески шаркал подошвами. Затем опять сел.

— Мне рассказывали, что ваш последний вояж в Россию был не совсем удачный и будто выручил вас какой-то старый приятель. Так ли?

— Верно. Помог давнишний друг Лютый.

— Что он сейчас делает?

Волченко воспрянул духом. Кто знает, быть может, его пригласили сюда не для посылки за границу? Возможно, он потребовался для наведения каких-либо справок? И охотно заговорил:

— Лютый? Он так законспирировался, что сам господь-бог и тот не узнает грозу Карпат! — Новая мысль осенила Волченко, и он глубокомысленно изрек: — Если вас интересует мое мнение, то могу доложить пану шефу, что Лютый не из того десятка, кто любит долго сидеть без дела. Но он осторожный. Осмотрится, освоится в новой ситуации и только тогда — дело… годика два на это потребуется, не меньше.

«Парень не промах!» — подумал Стивенс, поняв, к чему Волченко клонит.

Шеф криво усмехнулся. Проницательные глаза его с любопытством рассматривали тщедушного человечка.

— Здорово у вас развит инстинкт самосохранения, дорогой друг! — с иронией заметил он.

О Лютом шеф имел довольно точные сведения, и в его плане, в который и Стивенс до времени посвящен не был, Лютый занимал не последнее место.

— Слушайте, Волченко, — продолжал старик, — мы с вами старые разведчики, давайте говорить открыто. Идти вам придется при любых обстоятельствах, — шеф опустил на плечо Волченко костлявую ладонь и сверху глядел на него в упор. — Дела требуют, чтобы вы побывали на Украине. Для этого я и позвал вас. — Крючковатые пальцы шефа больно сдавили плечо Горлориза. — Неужели вам не хочется посмотреть на свое хозяйство в Дубовичах?

— Дубровичах, — поправил Волченко, заерзав в кресле.

— Вот, вот, в Дубровичах. — Шеф отступил на шаг в сторону. — Я убежден, что скоро с нашей помощью вы попадете в свои Дубровичи не тайком, не ночью, а среди бела дня на шикарном автомобиле! Что вы на это скажете? С нами не пропадете, господин Горло-риз. — Шеф впервые назвал Волченко по кличке и даже цокнул языком — Звучный у вас псевдоним — Гор-ло-риз! — протянул он.

Но Волченко решил не сдаваться. Разные посулы приходилось ему слышать. О реванше говорили немцы, едва окончилась война. Он верил и не верил в это и, питая крупицу надежды, рискуя каждую минуту собственной головой, держался до последнего. Как голодный волк, рыскал по Львовщине, резал, вешал, не щадя ни старых, ни малых… «Будет война с советами», — твердили и за кордоном. Только на нее и ставили «самостийники». О том же прозрачно намекал и шеф…

— Господин генерал, — твердо сказал Волченко. — На Украину я больше не пойду! И заставить меня не можете…

Стивенс завозился в кресле и зло уставился на Горлориза. Эдакое дерьмо! Еще вздумал упрямиться…

В кабинете наступило тягостное молчание.

— В прошлую ходку я потерял двух человек, как только перешел границу, — продолжал он. — Да и сам еле спасся. Не могу я туда пойти!

Генерал рассердился не на шутку. Но он был опытнее в подобных случаях и сдержаннее Стивенса, которого наградил таким взглядом, что тот съежился, поняв его значение.

— Вам придется выполнить мое задание, — настаивал шеф. — И никому другому, кроме вас, я не доверю его. Вы хорошо знаете границу, имеете опыт, наконец, связи. Там вас укроют и помогут выполнить любой приказ. — Старик вкладывал все свое умение, сочетая лесть, нажим, обещания. — Видимо, полковник Стивенс не совсем точно разъяснил вам смысл задания, и предложение оказалось для вас неожиданным.

— Нет, — возразил Горлориз, встав с кресла.

— Что нет? Я не знаю такого слова. Садитесь!

Волченко сел, но весь напрягся. По лицу пошли багровые пятна.

— Нет, — повторил он, — господин полковник предупредил меня, и я все понял. Но я не пойду!

Терпение шефа лопнуло:

— Пойдете! — почти крикнул он. — Поползете, черт вас возьми! А не то отправлю к русским… в берлинскую комендатуру. Там вас с радостью примут. У русских есть про запас намыленная веревка… Память у них хорошая, не сомневайтесь.

Шеф взял со стола отпечатанное на машинке письмо и протянул его Горлоризу.

— Читайте!

Горлориз быстро пробежал текст: русские требовали выдать советского гражданина Петра Андреевича Волченко для привлечения к ответственности за совершенные на Родине преступления.

Эффект был поразительным.

— Вы не сделаете этого! — растерянно забормотал Горлориз. Руки его задрожали, нервно задергались губы. — Вы так не поступите со мной. Я ненавижу коммунистов больше, чем вы. Я не заслужил такой кары!

Горлориз протянул руки к шефу, но тот брезгливо отмахнулся:

— Сделаю! Обязательно сделаю! Завтра же… Нет, сегодня! Плевать я хотел на ваши «заслуги». Вы — жалкий трус, а не идейный националист! Стивенс, позвоните охране, пусть заберут это дерьмо.

И отвернулся.

— Господин генерал, хоть выслушайте меня, — умолял Волченко. Растерянный, жалкий, он взывал к милосердию.

Шеф поднял хмурое лицо:

— Опять будете говорить о заслугах?

Горлориз отрицательно покачал головой.

— Стивенс, — уже спокойно сказал шеф. — Достаньте-ка бутылочку. Налейте по рюмке себе и ему.

Полковник с готовностью распахнул дверцу старомодного буфета. Наполнил две рюмки, одну протянул Волченко. Тот ее выпил залпом, закатив глаза.

— Еще одну. Можно?

Шеф отрицательно покачал головой.

— Нет! Вернетесь, пейте хоть бочку. А сейчас выкладывайте, что хотели.

Волченко облизнул пересохшие губы:

— Из наших людей на Украине остались единицы. Да и те отошли от активной борьбы, притаились…

— Отлично! Надо собрать эти притаившиеся кадры, — старик сжал костлявый кулачок, — и заставить их работать. Не думаете ли вы, что мы преподнесем ваше имение в Дубровичах на тарелочке?

От одного лишь упоминания об имении у Горлориза больно защемило сердце. Ой, как хотелось ему туда! Да, действительно, и самому надо что-то делать. Еще немного поколебавшись, он сказал, что согласен.

— Прекрасно! Я так и думал, что столкуемся, — усмехнулся шеф. — Интересы у нас с вами одни, а раз так, то и усилия должны быть общими. С завтрашнего дня полковник начнет готовить вас в дорогу.

Старик направился к сейфу, что стоял в углу комнаты, вставил в замочную скважину ключ. Тяжелая дверь со скрипом открылась.

Вынув вчетверо сложенную карту, он аккуратно развернул ее.

— Подойдите сюда! — приказал он обоим. — Мне нужны некоторые пояснения. — Шеф взял цветной карандаш, подтянул к себе карту. — Насколько я понял, вот эти две точки на вашем пути обозначают места остановок?

Ответил Стивенс:

— Разрешите доложить. Я полагаю, что по условиям конспирации курьеру не следует пользоваться даже этими явками, хотя они дважды проверены. Так безопаснее. Кто знает, что изменилось за это время. Ведь свыше года он не был там. Можно допустить, что они провалены, а на проверку не остается времени.

— Об этом нужно было думать раньше, — буркнул старик.

— Безопаснее доставить его на машине до ближайшего пограничного пункта, — продолжал Стивенс, не реагируя на замечание. — Там «Консул» переправит через кордон, а дальше он пойдет один. Ночи длинные— успеет. За железным занавесом у него надежная явка, у Лютого. Тот все…

Шеф прервал Стивенса, прикрыл карту ладонью.

— Маршрут мы окончательно не утвердили. Пока все это предположительно, и к вопросу о маршруте мы еще вернемся. Расскажите, Волченко, как вы в тот раз условились с Лютым о связи с Остапом? Вспомните все до мелочей.

Горлориз стушевался, поднял на Стивенса умоляющие глаза. Перехватив этот взгляд, шеф осклабился:

— Волченко, обо всех ваших неприятностях я информирован. Знаю, что людей потеряли, рацию не сберегли. Я не совсем уверен, что и деньги тогда погибли, но — бог с ними. Не случись неприятности, не было бы необходимости посылать вас сейчас. Так что не мнитесь, рассказывайте. Можете опустить подробности о стычке с красными пограничниками.

Горлориз облегченно вздохнул: шеф избавил его от необходимости пересказывать неприятное.

— С Лютым я разговаривал не более десяти-пятнадцати минут. Вы сами понимаете, пан шеф, что в моем положении было не до разговоров, — подобострастно усмехнулся он. — Я сказал ему, что шел с радиостанцией и деньгами, которые он должен был спрятать у себя, пока не получит письмо от племянника с просьбой приехать к нему на свадьбу. Я все в точности выполнил, как велел пан полковник Стивенс. Предупредил Лютого, что как только получит письмо, должен поехать в область и встретиться с Остапом. Место, приметы и пароль я ему сообщил…

— Что ж, не так плохо, — подытожил старик, потирая руки. — Но вы уверены, что Лютый поедет в область, когда получит письмо?

— Как в самом себе! — энергично ответил Горлориз.

Кивком головы шеф отпустил засидевшихся гостей и склонился над картой.

Глава пятая

Ранним апрельским утром, с небольшим чемоданчиком в руках, Вознюк неторопливо шел с вокзала в город. Воздух был свеж и прозрачен. Лишь вдали, где высились заводские трубы, небо затянула сизая дымка.

По узким лабиринтам старых городских улиц торопился рабочий люд. Обгоняя взрослых, спешили школьники. Дворники заканчивали уборку. С грохотом взлетали кверху железные шторы на дверях продуктовых магазинов. Начинался рабочий день большого города.

На углу Жовтневой и Шевченко Вознюк зашел в диетическую столовую. Зал еще пустовал. Всего несколько человек, по всему судя — приезжие, сидело за столиками.

— Андрюшенька, доброго здоровьица, — радушно приветствовал Вознюка старичок-официант. — Долго, долго не показывались… Изменили нам…

Чувствовалось, что Вознюк был здесь своим человеком.

— Уж так и изменил, Кондратьич. Тоже скажете… В командировке был, в Виннице. С поезда и прямо сюда. Поесть чего-нибудь дайте.

— Сейчас, сейчас! В первую очередь! — официант поспешил на кухню.

Полтора года, прошедшие со времени возвращения Вознюка на Родину, преобразили его. Сейчас в нем трудно было узнать измученного, обросшего щетиной скитальца, перешедшего границу в жалких обносках. Недорогое, но аккуратное пальто отлично сидело на его стройной широкоплечей фигуре, на ногах были добротные, начищенные до блеска ботинки на микропоре… Яркий румянец оттенял черные брови и такого же цвета глаза, смотревшие на окружающих открыто и беззаботно. Привлекательный вид молодого человека лишь портили фатовские усики, словно прилепленные к губе…

Еще в пограничном отряде, когда майор Дорошенко объявил ему, что он свободен и может ехать в Харьков, Вознюк с горечью ответил:

— Что мне там делать после смерти матери…

— Смотрите, вам виднее, — резонно заметил майор, — как-никак, Харьков — ваша родина, там друзья детства, знакомые.

Вознюк сидел удрученный. Сам того не замечая, отдирал заплату от своего видавшего виды пиджачка.

— Нет, товарищ майор, — поднял он голову, — в Харьков не поеду. Каждая улица, каждый дом будут напоминать о том, что потеряно навсегда… Я ведь так виноват перед мамой! Может быть, и пожила бы еще десяток лет, если бы настойчивей добивался возвращения на Родину. — Помолчав, он добавил уже твердо и окончательно: — Останусь в Старгороде. Думаю, найду работу по специальности. А там, глядишь, и дивчина стоющая подвернется… Верно, товарищ майор? — спросил он. — Не все же холостяковать!

Вознюк поступил на работу в ремстройконтору, Дорошенко даже кое в чем помог ему.

Сослуживцам молодой специалист понравился. Не прошло и нескольких месяцев, как Вознюку дали квартиру, помогли обзавестись необходимой мебелью, — ведь человек столько натерпелся горя.

На заботу товарищей Андрей отвечал примерной добросовестностью. Не особенно приятно в зимнюю стушу или в весеннюю распутицу тащиться пешком в дальний пограничный район, куда ни одна машина не может пройти по снежным сугробам или по раскисшему тракту. Но Вознюк никогда не отказывался.

За полтора года работы на новом месте, связанной с постоянными разъездами по области, Андрей обзавелся многочисленными друзьями, которые всегда были рады «своему парню».

Единственным человеком, который без особого восторга относился к постоянным командировкам нового техника, оказалась машинистка конторы Лизочка.

Вознюк и не подозревал об этом, пока однажды она не накинулась на него:

— Как вам не стыдно, Андрей! Помыкают, как мальчишкой, а вы не постоите за себя! То едете вместо Ивана Петровича, то вместо Андрея Тихоновича… Небось в Киев или в Москву они сами ездят, а в район— то «Андрюша, махни-ка», то «Андрей, будь другом…».

Улыбаясь, Вознюк выслушал сердитую тираду белокурой девушки.

— А что со мной станется? Мне даже нравятся поездки, честное слово!

— Ну и ездите, — в сердцах бросила Лизочка и ушла к себе за перегородку.

Вознюк нравился ей. Она все чаще ловила себя на мысли, что без него жизнь кажется скучной. Когда Андрея не было в городе, девушка тосковала.

Вскоре они подружились. Лизочка ходила с просветленным лицом, не чуя под ногами земли. Окно за перегородкой приобрело вдруг огромные размеры, и дневной свет, падавший в комнатушку, был особенно ярок, даже в дождливую погоду.

Андрей, правда, ни разу еще не осмелился заговорить о своих чувствах, но Лиза и без объяснений была уверена, что любима.

Воспитанница детского дома, она с подкупающей прямолинейностью строила радужные планы:

— Обменяем наши комнаты на одну квартиру, — говорила она, восторженно глядя на Вознюка и не ожидая его согласия. — Вот здесь будет столовая, тут поставим вешалку, в углу спальни приемник. Только, чур, не сорить!..

Трудно было иронизировать над детской непосредственностью восемнадцатилетней девушки, с детства не знавшей, что такое квартира, домашний уют, ласка.

Из рассказов Вознюка Лизочка узнала, что, кроме дядюшки, на всем белом свете у него нет ни одной близкой души.

— А я? — Лизочка тогда ревниво вспыхнула. — Разве я чужая тебе? — Но тут же устыдилась своего эгоистического чувства. — Плохая я, плохая! Только о себе думаю. Давай, Андрюша, разыщем твоего дядюшку? Если он приедет, пусть у меня остановится!

Андрей раскатисто захохотал, обнял Лизу за плечи и так сдавил, что на миг она испугалась буйного порыва своего друга.

— Глупенькая, — все еще смеялся он, слегка разжав руки, но не отпуская девушку. — Нужен мне этот дядя, как… Кроме тебя, никто на свете меня не интересует. — И в подтверждение своих слов впервые за время их знакомства крепко поцеловал ее.

Лиза сидела, свернувшись в комочек, на диване, боялась пошевелиться, точно от этого зависело счастье, и лишнее движение могло вспугнуть его. Андрей, любимый, желанный, лучше всех на свете! Она так верила в него!

Худенькая и стройная в легком ситцевом платье, плотно облегавшем юное тело, она выглядела совсем девочкой. За окном, под студеным осенним ветром зябко дрожали голые ветки березы, но Лизе чудилось, что рябое это дерево все в пышной зелени, нарядное, как невеста.

Андрей встал с дивана, легонько прикоснулся к ее руке:

— Ты, пожалуй, права, растрепыш, — заговорил он в раздумье. — Есть смысл разыскать дядюшку. Тогда у нас на двоих будет один родственник. Честное слово, идея!

— Чудесно! Обязательно найдем его…

Сквозь закрытое шторой окно в комнату пробились узкие полосы света. Одна из этих полос упала на миловидное личико спящей Лизы. Смешно сморщив вздернутый носик, Лиза повернулась на спину, но теперь свет бил прямо в глаза. Лиза крепко зажмурилась, натянула на голову одеяло. Но сон прошел.

— Вставай, соня, — сама себя подняла Лиза с постели. Спрыгнула на пол, натянула на голые плечи халатик. До ухода на работу оставался час. Подняв штору, принялась за уборку.

Лиза застелила постель, тряпкой сняла пыль с этажерки, с дивана. У этажерки задержалась взглядом на фотографии Андрея в затейливой рамке.

— Андрейка! — прошептала она. — Ты мой, никому не отдам! Верно, Андрюша? И ты меня не отдашь?

На миг защемило сердечко, — вот уже две недели, как уехал Андрей в командировку, и ни слуху ни духу. Нехороший! Позвонил бы или открытку прислал.

Размечтавшись, не сразу услышала, что за дверью звонят.

«Андрюша приехал», — подумала Лиза и выбежала в прихожую. Все в ней ликовало и пело.

У порога стояла немолодая женщина в куртке почтового работника.

— Вы Титаренко? — ворчливо спросила она.

— Я, — оробела Лиза. — Вы ко мне?

Лицо женщины подобрело:

— Вам телеграмма. Распишитесь.

Лиза машинально расписалась и, забыв поблагодарить, возвратилась к себе.

Ни разу в жизни не получала она телеграмм, и сейчас этот вчетверо сложенный листок бумаги пугал больше всего на свете.

«Не случилось ли с Андреем беды?» — мелькнуло в голове, и Лиза дрожащими пальцами сорвала наклейку.

«Поздравляю тебя зпт невесту зпт приеду вторник зпт встречай зпт дядя тчк».

Какой дядя? Что за невеста? Какое это имеет к ней отношение? Лиза и родителей своих не помнит. Они умерли, оставив ее сиротой в трехлетием возрасте. Глупая чья-то шутка. Или телеграмма адресована другому лицу и по недосмотру почтальона вручена ей. Потом поздравляют какого-то мужчину и его невесту. Нет, явная ошибка.

Лиза прочитала адрес: «Улица Герцена 6 квартира 12 Титаренко Елизавете Семеновне»… Постой, постой! — встрепенулась она. — Как же я сразу не посмотрела! Под небрежно поставленным почтовым штемпелем, ниже слова «Семеновне», стояла пометка: «Для Андрея».

Облегченно вздохнув, Лиза спрятала телеграмму в сумочку. Времени на завтрак не оставалось. Торопливо оделась и вышла на улицу.

В тот же день приехал Андрей. Загорелый, обветренный, он дышал здоровьем и бодростью. В течение дня он дважды забегал к Лизе на службу.

Лиза до времени скрывала от него телеграмму, решив преподнести ее как сюрприз по приходе домой.

До чего же томительно тянулось несносное время! Ему и дела нет до чьих-то переживаний! Лизочка то и дело посматривала на стенные часы, — уж очень медленно ползли стрелки по циферблату.

В конце рабочего дня снова пришел Андрей.

— Пора обедать, — объявил он. — Пошли, Лизок.

Быстро собрав бумаги и закрыв пишущую машинку, девушка подумала о телеграмме, которую переложила из сумочки в шкаф. Доставать ли ее при нем?..

— Иди, Андрейка. Я догоню. Мне еще на минутку задержаться нужно.

Андрей ушел. Лиза припудрила носик, надела пальто и, взяв телеграмму, заспешила к выходу.

Догнав Андрея, она некоторое время шла за ним, любуясь статной фигурой парня. Он шел, уверенный в себе, не обращая внимания на прохожих. Девушки оглядывались на него, иные многозначительно улыбались, и Лизу кольнуло чувство ревности.

— А вот и я, — подхватила она его под руку, почти повиснув на ней.

— Ты чего запыхалась, птичка? — ласково спросил он.

«Птичка», «растрепыш», «Лизок» — каждый раз услышав новое ласковое слово, девушка проникалась к любимому чувством искренней благодарности.

— Тебя догоняла, — шепнула она ему на ухо. — А вдруг украдут…

— Меня? Я однолюб, Лизок. Украсть себя никому не дам.

После таких слов у Лизы отпала охота «разыгрывать» Андрея, и она просто сказала, протянув бланк:

— Дядя телеграмму прислал.

Вознюк мгновенно преобразился, отнял руку:

— Что ж ты молчала? Где она?

По изменившемуся тону, по насупленным бровям девушка догадалась, что Андрей недоволен.

— Прости, милый, я хотела…

— Не люблю глупостей! — резко вырвал Вознюк злополучную телеграмму из ее рук и, прочитав, тут же смягчился — Ладно, Лизок. Я погорячился, сам не пойму почему… Не стоит из-за старика ссориться. Улыбнись-ка, ну, улыбнись же. — И Андрей заглянул ей в глаза.

Лиза притворно хмурилась, хотя обиды уже как не бывало.

Они вошли в скверик, присели на скамье. Теплый весенний день привел сюда детишек с их немудреными игрушками, веселым гомоном, привел стариков с неизменной газетой в руках, любителей домино…

Андрей еще раз прочел телеграмму и свистнул.

— Силен старик! Ты только послушай. Лизок, он просто комик!

Лизочка недоуменно подняла брови:

— Почему?

— Да как же, не телеграмма, а ребус. Я только сейчас подумал: каким поездом, когда и откуда приедет — неизвестно! Как он выглядит — тоже не знаю. Просто здорово! Что будем делать?

— Сейчас обедать пойдем, — резонно заметила Лиза, — а потом будем ребусы разгадывать.

— И то верно, — согласился Андрей.

После обеда они опять сидели в том же скверике. Солнце клонилось к закату. Свежело. Подул холодный ветерок, и сквер постепенно опустел.

— Андрейка! А ведь ты сам усложнил ребус. Его вовсе и нет. Можно просто сидеть дома и ждать, пока дядя придет, мой адрес он знает. Не станешь же ты спрашивать на вокзале у каждого пожилого пассажира, не он ли твой дядя из Харькова!

Вознюк отрицательно покачал головой:

— Ты у меня самая умная! Только… хорошо ли заставлять пожилого человека ходить по незнакомому городу и разыскивать улицу Герцена. Мало кто знает новые названия. Ленина улицу старожилы знают как улицу Легионов. Герцена как… В общем, не подходит! Выйдем лучше к харьковскому поезду раз, другой, — может и встретим. И совесть моя будет чиста. Согласна?

Лиза молча кивнула.

— Вот и договорились. Одна голова хорошо, а две все же лучше.

— Хуже. Обе ничего не стоят, — вдруг выпалила Лиза.

Андрей посмотрел в ее светлые глаза, но лукавства не заметил. Искреннее удивление выражали они.

— Ты уверен, что дядя живет в Харькове?

— Конечно! От роду там.

— Почему же тогда телеграмма из Винницы?

— Разве? — удивился Вознюк. — А я и не посмотрел. Действительно… Вот чудит старик! Наверно, ездил туда в командировку, а нас решил навестить на обратном пути. Все равно встретим!..

Глава шестая

Звонок телефона поднял Дорошенко с постели. Взяв трубку, он взглянул на часы: скоро три. «Что-то, видимо, случилось на границе», — решил майор. Неожиданные звонки часто поднимали его среди ночи, и он научился различать их: долгий, настойчивый — вестник тревоги, короткий — сообщение, с которым можно повременить до утра.

— У телефона!

В трубке трещало и шумело. Далекий голос надрывался в крике:

— Товарищ майор! Капитан Рудаков докладывает… Вы слышите меня, товарищ майор? — последние слова прозвучали «т-а-а м-о-о-р».

— Говорите, слушаю вас! Ну, говорите же! — Напрягая слух, Дорошенко пытался уловить в хаосе звуков смысл доклада начальника заставы. Подчас достаточно было нескольких слов, все остальное угадывалось. Но сейчас нельзя было ничего разобрать.

Дорошенко постучал по рычагу аппарата.

— Коммутатор! Устраните помехи. Включите усилитель! — На телефонной станции что-то сделали, и шум значительно уменьшился. — Рудаков, как сейчас?

— Теперь отлично слышу вас. — Голос начальника заставы звучал отчетливее.

— Докладывайте, что случилось.

— Может и зря вас побеспокоил, — замялся Рудаков, — но вы приказали докладывать…

— Да бросьте вы. Говорите!

— Через полчаса ваш знакомый выезжает в райцентр на подводе, а оттуда в Старгород…

— Ясно, ясно, — тут же ответил Дорошенко, вспомнив, о ком идет речь.

Сон как рукой сняло:

— Спасибо, Рудаков. Хорошо, что сообщили!

Речь шла о Полийчуке. После того как была опознана вишневая трубка, бухгалтер привлек к себе внимание. Правда, не было ни одного мало-мальски серьезного повода к подозрениям, но Дорошенко подсознательно проникся недоверием к переселенцу с Карпат.

С большим трудом удалось наконец удостовериться, что Зося Франкевич не ошиблась, — трубка действительно принадлежала ее покойному мужу. Да и Полийчук, чего прежде за ним не замечалось, стал заискивать перед Зосей, ухаживать за ней, да так открыто, что ей однажды намекнули о скорой свадьбе.

Прямых доказательств, что Полийчук— чужой человек, не было. Однако ряд событий последнего времени определенно бросал тень на него. Взять хотя бы историю с порчей посевного материала. Или загадочное убийство колхозника Семушкина во время операции на границе. Полийчук участвовал в ней, лежал неподалеку от Семушкина, но кто ударил колхозника в спину ножом, тоже осталось неизвестным.

Может, и эта поездка в область затеяна неспроста?

Дорошенко оделся «по тревоге». Через полчаса он уже был в штабе и звонил Батову на квартиру:

— Простите, что в неурочное время, но, кажется, наши знакомые зашевелились…

— Хорошо, Иван Андреевич. Скоро буду.

В штабе Дорошенко подробно доложил полковнику о сообщении Рудакова и своих подозрениях, которыми до этого ни с кем не делился. И удивился: полковник не только согласился с его доводами, а, оставив другие дела, решил вместе с ним ехать в область.

— Вызовите машину, — распорядился Батов. — Кого-нибудь из своих помощников прихватите. Я тем временем позвоню товарищу Шаренко, будем действовать сообща.

Полийчук приехал в Старгород на попутной машине с ходатайством исполкома райсовета выдать колхозу «Победа» семенную ссуду.

— Помочь не можем! — отказал управляющий конторой «Заготзерно», возвращая письмо райсовета. — Ссуду дадим, но не раньше чем дня через три, когда подойдет эшелон с посевным материалом.

— Через три дня? — заволновался бухгалтер. — Да нам же сейчас каждая минута дорога!

И такое разочарование и досада отразились на лице Полийчука, что даже невозмутимый директор смягчился:

— Обещаю вашему колхозу в первую очередь.

Наспех пообедав в первой попавшейся столовой, Полийчук поехал трамваем в центр. На шумной площади Рынок он пересел на троллейбус, идущий в сторону аэропорта, а там опять сделал пересадку и доехал до парка, где смешался с толпой гуляющих. Около получаса побродил по аллеям и убыл на вокзал.

В буфете Полийчук выбрал место за столиком подле окна, выходящего на привокзальную площадь, подозвал официантку.

— Бутылку пива и закусить!

Медленно попивая пиво, он время от времени с равнодушным, скучающим видом посматривал в окно. На площади было людно и шумно. Приходили и уходили трамваи. Пассажиры суетились, толкались, куда-то спешили. Бесшумно подкатывали такси. Все это, казалось, не занимало Полийчука.

«Кого же он поджидает?» — думал помощник майора Дорошенко, ни на минуту не выпускавший из виду Полийчука. Капитан устроился напротив большого трюмо в углу буфета, спиной к бухгалтеру.

Видимо, спокойствие «подопечного» не могло его усыпить. В буфет заходили новые посетители, но никто из них не задерживался более двух-трех минут. А этот сидит и сидит…

Полийчук на миг оторвал взор от окна, осмотрелся и быстро осушил кружку. Напускная меланхолия улетучилась. Теперь взгляд его был прикован к одной точке. Капитан проследил и понял в чем дело: бухгалтер «прилип» к киоску «Горсправки», подле которой под руку с девушкой стоял Вознюк.

Андрей оживленно беседовал со своей спутницей, изредка поглядывая на большие часы, висевшие у входа в станционное здание.

Судя по смеющемуся выражению лица Лизы, Вознюк ей рассказывал что-то забавное.

Андрей был одет в простенький черный костюм. Плащ, вероятно прихваченный на случай дождя, он перебросил через плечо. Из кармана пиджака торчала газета.

Опытным глазом капитан сфотографировал в памяти все его приметы, затем поднялся и, не спеша, вышел на привокзальную площадь.

Лицо Полийчука изменилось, — по всем приметам, у киоска стоял Остап. Именно так его обрисовал Горлориз. Одно лишь настораживало: почему Остап пришел с девушкой? Случайная это спутница, от которой он не может отвязаться, или Горлориз в спешке не упомянул о ней?

«Он или не он? — лихорадочно работала мысль. — А вдруг ловушка? Вдруг продался?!» За многие годы пребывания в бандитском подполье Полийчук научился волчьей осторожности. Легковерным он никогда не был, даже в молодости. А после «лесных университетов» — и подавно…

— Граждане пассажиры! — захрипел репродуктор. — На второй путь прибывает поезд номер восемьдесят третий, Харьков — Старгород!

Вознюк прослушал сообщение диктора и вместе с Лизой стал внимательно вглядываться в поток людей, хлынувший с перрона на улицу.

Вагоны трамвая, троллейбусы, такси отходили переполненные. Через минут пятнадцать площадь опустела. Город любезно распахнул свои двери еще нескольким сотням людей.

Полийчук так и не отважился подняться со своего места, словно был привязан к нему. В эти минуты он и в самом деле ощущал в ногах свинцовую тяжесть.

Вознюк еще несколько минут постоял у киоска, а затем вместе с Лизой направился в город.

«Ничего, — утешал себя Полийчук, — если это Остап, то я ему больше нужен, чем он мне. Придет и завтра. Спасибо директору „Заготзерно“, дал „увольнительную“ на два дня».

Довольный собою, Полийчук принялся за третью бутылку пива, прибавив к ней четвертинку, принесенную на всякий случай…

На следующий день бухгалтер снова был на вокзале. Теперь он пристроился на скамье в зале ожидания. Пассажиры, как и обычно, суетились у билетных касс, другие подремывали в ожидании поезда или тянули бесконечный разговор. Никому не было дела до Полийчука, ничем не выделявшегося среди всех остальных.

Через полчаса — капитан заметил время— появился Вознюк со своей спутницей, в той же одежде, что и вчера, и снова с газетой в кармане пиджака. Он остановился у того же справочного бюро.

Теперь капитан не сомневался, что и Полийчук и Вознюк ищут встречи, которая обусловлена третьим лицом.

Время близилось к приходу харьковского поезда. Выждав немного, Полийчук взял свой небольшой чемоданчик и направился к выходу на перрон. Вместе с толпой встречающих он проскочил в тоннель и через несколько минут оказался в конце перрона, откуда хорошо наблюдался киоск.

«Пожалуй, это и есть представитель „центрального провода“ Остап, — размышлял бухгалтер, присматриваясь из-за колонны к Вознюку. — Дальше уклоняться от встречи просто глупо… Ну, какой еще ловушки я боюсь? Никаких улик против меня нет…».

Подошел харьковский. Встречающие направились к вагонам, а Полийчук все еще колебался: а вдруг? Вдруг это последний его шаг на свободе? Если так, то одним тюремным заключением ему не отделаться. За спиной «груз», которого хватит, чтобы трижды быть приговоренным к смерти!

«Пойду!» — наконец решил он и вместе с потоком людей вышел на привокзальную площадь, за воротами остановился с видом человека, плохо ориентирующегося в новом месте. Поставив чемоданчик между ног, Полийчук начал разглядывать площадь, ближайшие здания. Площадь постепенно пустела. Кто-то предлагал бухгалтеру помощь. Другие осведомлялись, на какую улицу ему нужно попасть. В ответ он бормотал что-то нечленораздельное.

— Андрейка! Смотри, вон человек с чемоданчиком ищет кого-то. Не твой ли дядя?

— Кто его знает, — повел плечами Вознюк, тоже приглядываясь к бухгалтеру. — Подождем. Должен он хоть улицу спросить у кого-нибудь.

Людской поток схлынул, и Полийчук медленно направился к киоску «Горсправки».

Вид у него был растерянный. Не обращая внимания на Вознюка и Лизу, он постучал в закрытое окошко. Никто не ответил. Тогда, пригнувшись, он заглянул во внутрь.

— Гражданин! Справочное работает только в вокзале, — промолвил Вознюк, улыбаясь беспомощности провинциала, и переглянулся с Лизой. — Вы что-нибудь хотели узнать? Может быть, мы сумеем помочь вам?

Полийчук поднял глаза, мельком взглянул на молодого человека:

— Чем ты мне поможешь, товаришок? Вот на нее надежда была, — ткнул он коротким толстым пальцем в закрытое окошко, — а пани, видать, где-то швендяет, — добавил он с напускной горечью и спросил — А ты, часом, не харьковский?

Лиза незаметно для Полийчука локтем толкнула Андрея. Тот ответил ей понимающим взглядом, но от ответа незнакомцу уклонился:

— Что, папаша, земляков ищете?

Полийчук тяжело вздохнул и сплюнул в сердцах:

— Та племянника шукаю, новинка ему в ребро! Должен был меня устренуть, да, наверно, такой аккуратный, як та пани, что на работе не сидит и замест справок якомусь кавалеру мозги крутит.

Теперь Андрей подтолкнул Лизу.

— А не Вознюк ли его фамилия? Не его ли ищете?

Полийчук просиял, хлопнул себя ладонями по бедрам:

— Та Вознюк же, боже ж ты мой! — воскликнув он возбужденно. — А вы шо, знаете его, чи може он вам перепоручил меня устренуть?

— Дядя! — бросился обнимать его Андрей. — Так я же тебя второй день прихожу встречать! Знакомься, это моя невеста. И ты, Лизок, знакомься с моим дядей: прошу любить и жаловать Николая Архиповича Вознюка!

— Фу, аж уприв на радостях, — промолвил Полийчук и снял с головы картуз. Он действительно взмок. Крупные капли пота покрывали залысины высокого лба.

— Неначе сино косыв. Чи нема у тебя, племяш, якой бумаги, трошки обмахнусь… Спасибо, — взял он протянутую газету, промокнул ею лоб, вытер руки и, скомкав, бросил тут же. — Вот теперь ведите меня, молодежь. Ведите старого, побачу, як вы устроились.

Вознюк переглянулся с Лизой, и та предложила Андрею и его гостю:

— Пойдемте ко мне. Я недалеко живу. Поужинаем вместе, а дядя отдохнет с дороги. Хорошо?

— Правильно! — согласился парень. — Давай свой чемодан и пойдем.

— Та вин легкий. Зовсим легкий. Сам понесу, — на слове «зовсим» бухгалтер сделал ударение.

По дороге Лиза вдруг вспомнила о телеграмме и рассмеялась. Мужчины удивились ее беспричинному смеху.

— Ты чего? — спросил Андрей.

Все еще смеясь, Лиза ответила:

— Дядя меня так напутал… Даже не представляете, Николай Архипович, как на меня подействовала ваша телеграмма…

— Какая? — приостановился Полийчук и недоуменно посмотрел на Вознюка.

— А та, что прислал из Винницы, — подмигнул Вознюк. — Лизочка ждала ее из Харькова.

Глава седьмая

Лиза распахнула дверь квартиры и гостеприимно прощебетала:

— Вот мы и дома. Проходите, Николай Архипович.

Для трех человек крохотная боковая комнатушка была явно тесной. Казалось, один Полийчук заполнил половину ее своим грузным телом.

— Ото добре, — прокряхтел он с видимым удовольствием, освобождаясь от подбитой мехом короткой тужурки, и поискал глазами, куда бы ее приладить.

— Дайте, — сказала девушка, — я ее вместе со своим пальто повешу. — Она только хотела было раздеться, как Андрей остановил ее жестом, а сам повернулся к бухгалтеру.

— Скажи, дядя, разве можно жениться на такой растеряхе? Скажи, пожалуйста, — требовал он.

Лизочка растерянно заморгала глазами, залилась краской, подняла к Андрею виноватые глаза, не понимая, шутит он или говорит всерьез.

Андрей поспешил успокоить ее:

— Шучу, Лизок, шучу… Самое главное мы забыли. Рыбка плавать любит, — показал он на уставленный закусками стол.

Лизочка посветлела и, извинившись, быстро направилась к двери.

Уже вдогонку Вознюк крикнул ей:

— Обязательно старки!

Как только за девушкой захлопнулась дверь, любезная улыбка исчезла с лица радушного племянника. От приветливости и следа не осталось.

Неслышно, по-кошачьи он подошел к двери, выглянул в коридор, прислушался и снова затворил. Так же неторопливо приблизился к гостю и бесцеремонно уставился на него оценивающим, чуть презрительным взглядом, от которого видавшему виды Полийчуку стало не по себе.

«Ну зверюга!» — Полийчук, помимо воли, поднялся со скрипучей тахты. Но не обиделся— ведь Вознюк пришел «оттуда» и, видно, не дурак, если свободно разгуливает по городу, словно занимает в нем важный государственный пост. Этот скажет, что и как нужно делать. Наконец-то можно будет развернуться!

Полийчук продолжал стоять.

— Садитесь, — разрешил Вознюк.

Бухгалтер присел на краешек тахты, не сводя с «хозяина» настороженных глаз. Комнату неярко освещала настольная лампа, мерно тикали ходики на стене у дверей.

— Вот мы и встретились, — сухо произнес Вознюк, взяв со стола ломтик колбасы.

— Встретились наконец, — в тон ему ответил Полийчук и, испугавшись непочтительного оттенка в своем голосе, поспешил добавить: — Я дуже радый, что сустрелся с вами…

Вознюк насмешливо взглянул на подобострастное лицо собеседника:

— Так уж и рады? Можно подумать, что соскучились по мне до смерти…

— Так ей же богу, я од щирого серця, — обиделся Полийчук. — Я столько ждал.

— Ну, хорошо, — оборвал Вознюк обидчивую тираду. — Пока она будет искать старку, пройдет часа два. Приступим к делу. Но времени у нас все равно мало, а переговорить нужно о многом. — Перехватив недоуменный взгляд бухгалтера, пояснил: — При Лизе ни слова. Для нее вы мой дядя Николай Архипович Вознюк. Из Харькова. Поняли?

— Так ест, друже проводник. Понял, что к чему. Як бы Горлориз сразу…

— Это еще что такое? — перебил Вознюк. — Чтобы я больше этого слова не слышал! Ваши проводники обгадились по самые уши, а вы носитесь с ними, как черт с писаной торбой. Зовите меня Андреем.

Полийчук даже поперхнулся от обиды. Совсем по-иному представлялась ему долгожданная встреча с новым хозяином, которого он действительно с нетерпением так долго ждал, и готовился к ней. Он думал, что Остап прислан заграничным центром на пост «областного проводника». Не с пустыми руками к нему пришел Полийчук. Разве не заслуживает похвалы такое дело, как спасение Горлориза? Можно с уверенностью сказать, что тогда он его вырвал буквально из рук пограничников! А ликвидация Семушкина, который поперек горла стоял? А порча посевного материала? Почти тысячу пудов зерна огонь слизал, как корова языком…

Охваченный негодованием, бухгалтер не замечал спокойного взгляда собеседника. Вознюк все еще продолжал стоять у стола и время от времени жевал то кусочек колбасы, то ломтик сыра.

— Что, обиделись? — спросил Вознюк. — Право, не стоит. — В его голосе послышались примирительные нотки. — Я верю, что вы хороший человек. О вас мне много рассказывали…

Вознюк кривил душой: никогда раньше он о Полийчуке не слышал. Но за долгие годы скитаний среди эмигрантских отбросов он научился не «переигрывать». Со слов шефа, который никому полностью не доверял и всегда изощрялся в искусстве конспирации, ему было известно, что через полтора года, после перехода в Советский Союз и полной легализации, к нему должен явиться кто-то из жителей Старгородской области и доставить радиостанцию. В дальнейшем человек этот будет участвовать в организации переправы через границу. Больше шеф не распространялся.

Он не собирался ставить под удар двух агентов сразу.

— Начнем с этого! — Вознюк ткнул носком ботинка в чемодан Полийчука.

Полийчук торопливо открыл чемодан и передал Вознюку ученическую тетрадку. Не глядя, тот сунул ее в карман.

Оба посмотрели друг на друга, один — в ожидании, второй — удивленно.

Тогда Полийчук раскрыл чемодан настежь, но кроме полотенца да разной снеди в нем ничего больше не было.

Вознюк, как обезумевший, ринулся к Полийчуку:

— Где радиостанция?

Полийчук в испуге отскочил к стене:

— Тише, хозяин, тише. Нас могут услышать. Зараз я все расскажу…

О том, как провалилась ходка Горлориза, Вознюк слушал невнимательно. Страх туманил рассудок. Дрожащей рукой Вознюк провел по шее, точно срывал уже захлестнувшую ее веревку, и судорожно глотнул воздух… Как быть теперь? Шеф не получит радиограммы и сочтет, что Вознюк провалился… Что делать? Там ждут, что скоро он сообщит место переправы через границу первого курьера, а радиостанции нет!

Невольно вспомнилось прошлое… Харьков. 1941 год. Бои идут на окраинах города. Черный дым пожаров низко стелется над руинами домов. Толпы людей, покидающих родной город. Автомобили, повозки, ручные тележки, детские коляски… Кровь и груды щебня, обрывки проводов. Гул близкой канонады… Потом мертвая, пугающая тишина. Гитлеровцы в Харькове. Город притих, но не покорился…

Здание, занимаемое гестапо. Зловещие часовые в черных мундирах. За столом следователь, тоже в черном расстегнутом мундире.

Следователь наигранно весел. Он коверкает русскую речь. Холеное лицо, полный рот золотых зубов. На письменном столе, рядом с мраморным чернильным прибором, нагайка, сплетенная из тонких красных ремешков, с небольшим свинцовым шариком на конце… Следователь достает плеть. Голубые глаза следят за Андреем Вознюком. Ласково улыбаясь, следователь вкрадчиво говорит:

— Значит, ви соглашайт? Не соглашайт — будем вас немножко пиф-паф… Расстреляйт! — заканчивает он грозно и хлещет нагайкой по столу. Удар как выстрел.

— Я согласен.

… Все товарищи погибли. Это была цена жизни Вознюка. Цена, которая закрыла ему путь назад. Но об этом не знает ни одна душа… Никто!

Вознюк постепенно успокаивается, начинает прислушиваться к голосу Полийчука:

— … я провел через болото, так что никто и не видел. А Семушкина мы вдвох порешили…

— Кого провели через болото?

Полийчук с неподдельным удивлением спросил:

— Так я, що, на витер говорыв? Вы мене и не слухалы! Я кажу про Горлориза, що принис для нас радиостанцию и гроши. А писля я його переправив через гранычку в Закерзонию. Тильки грошы и радиостанция попалы до пограничников… Як бы я и Горлориза не встретив, то и вас бы не бачыв…

Вознюк заметно повеселел: значит, шеф обо всем осведомлен, в том числе и о радиостанции. И, главное, переправа через границу есть!

— Значит, пройти все-таки можно?

— Схему я принес.

Пока Вознюк рассматривал схему, Полийчук все более успокаивался. Не такой уж грозный этот Остап, каким хочет казаться. Вот погоди, друже, услышишь про мои дела в Дубровичах, совсем мягким станешь. Вот только с трубкой дал маху. Черт меня дернул таскать ее с собою. Кажется, баба признала трубку. Как бы не пришлось Зоею вместе с трубкой упрятать подальше…

Против ожидания Вознюк не проявил ни малейшего интереса к делам Полийчука. Спросил:

— Вы, кажется, на границе живете?

— Да, на границе. В Дубровичах.

Вознюк с такой скрупулезностью стал расспрашивать о Дубровичах, что Полийчук невольно подумал, не собирается ли тот перебраться на жительство в село.

— Значит, деревня у самой границы расположена? — уточнил Вознюк.

— Каких двести метров.

— И вы живете рядом с заставой?

— Две минуты ходу.

От удовольствия Вознюк даже руки потер:

— Хорошо. Прямо-таки отлично. И в селе вас знают только как Полийчука?

— Не бойтесь, хозяин, — успокоил бухгалтер. — Под меня комар носа не подточит. В Дубровичах Полийчук — первый человек, лучший активист и самый надежный помощник у пограничников. Лютый знает, как нужно работать!

— Любопытно!

— Шкода балакать! — Полийчук гордо держал стриженную под «бобрик» массивную голову, всем видом показывая свою уверенность.

Вознюк закурил сигарету, присел рядом на тахту.

— Много таких активистов, как вы?

Бухгалтер поморщился и, забыв о приличии, длинно и грязно выругался:

— Таких… Сволочь на сволочи, все село помогает пограничникам. Так стараются, что, можно подумать, собственную хату стерегут. Прошлый раз, когда приходил Горлориз, поднялись и старый и малый. Там такое творилось, что и муха не проскочила бы. Капут бы Горлоризу, если бы не я…

Выпустив колечко дыма, Вознюк усмехнулся:

— Не хвастайтесь, Лютый, продолжайте.

Замечание не смутило бухгалтера:

— А что продолжать… Я ж говорю, что все там сволочи. Почувствовала бывшая голытьба себя вольготно при советской власти. Забулы, скурвины сыны, сорок пятый год… — Глаза Полийчука загорелись недобрым огнем. — Ничего, придет еще наше время, припомню всем. А уж агронома того — по кускам. Медленной смертью подыхать будет, собака! — закончил он с яростным шипением.

«Сделает, — поверил Вознюк. — В самом деле — Лютый».

— Вот что, Лютый, — сказал строго Вознюк, — потрохов никому не выпускать. Запрещаю. Штучки свои бандеровские забудьте! Сегодня убьете одного, а завтра двое вас на тот свет отправят. Вместо одного парторга пришлют другого. Вас и так не любят.

— Кого это «вас»? — дернулся Полийчук.

Чеканя слова, Вознюк резко ответил:

— Вас, кротов подземельных! Тоже мне— «герой» ножа и обреза! Вашего брата в Германии столько, что до самого Гамбурга раком не переставишь. «Самостийники»!.. Слушайте меня и не ерепеньтесь. Чтобы ни в Дубровичах, ни в других деревнях поблизости фокусов больше не случалось. И пожаров тоже, — добавил он многозначительно.

Полийчук повернул к нему потное лицо:

— А вы откуда знаете?

— Знаю, раз говорю. И не задавайте дурацких вопросов. Скоро Лиза придет. Так вот, говорю, парторга не трогать! Раз. Листовок не развешивать! Два. Никого не пугать! Три. Тихо чтобы было. А теперь поговорим о границе. Схему я посмотрел, на бумаге она красивая… Выкладывайте, что знаете. Только не тяните, как у девок на посиделках. Одну минуту. — Вознюк сделал предостерегающий жест и выглянул в окно.

Расположенная на городской окраине улица и тускло освещенная редкой цепочкой фонарей была безлюдна. Вдали, над центром города, полыхало зарево огней.

— Может перекусим? — несмело спросил Полийчук. У него давно сосало под ложечкой, а глядя на непрестанно жующего Остапа, еще больше хотелось есть.

— Потерпите!

Вознюк отвернулся от окна, снова сел рядом.

— Вы дурак, Лютый, — незлобиво вдруг бросил Вознюк сбитому с толку Полийчуку. — Это я о пожаре вспомнил. Что это дало вам?

Полийчук молчал. Он был дезориентирован и напуган. Вместо похвалы — разнос. А ведь как старался. Головой рисковал…

— Повторяю, — мягче проговорил Вознюк, — в селе вы должны быть самым тихим человеком. Никакого вредительства. Линия вашего поведения в Дубровичах — скромный сельский активист, честный труженик, преданный советской власти. С пограничниками не теряйте связи. Можете заходить на заставу, если только это не будет вызывать у них подозрений. Осторожности учить вас не надо. Поняли?

Полийчук заморгал глазами, не очень уверенно ответил:

— Понял. Як следует понял. Если можно, дозвольте вопрос?

— Да.

— Когда же работать начнем… по-настоящему?

— Работы хватит. Придет время — скажу. А сейчас еще один совет вам насчет дружбы с пограничниками. Офицерам на глаза не лезьте. Солдат — другое дело. С ними иногда и по чарке можно. Усвойте золотой закон: водка — пропуск в любую дверь. Найдите одного-двух дружков среди солдат заставы. Думаю, что вас не надо учить, как заводить дружбу. Водочка поможет.

Полийчук энергично запротестовал:

— Э, нет, хозяин, чего нема, того нема. Пустое дело. Этим пограничников не купишь. Водку и деньги ни от меня, ни от самого господа бога не возьмут. По этой части у них строго. Был случай, одному солдату якойсь контрабандист добрый куш давал, что б отпустил его. Где там!

— Не верю! — убежденно сказал Вознюк. — Впрочем, делайте, что хотите, но через две, самое большое через три недели чтобы я точно знал, как охраняют границу на дубровичской заставе, чтобы я знал, сколько там людей, когда они выходят на границу, где располагаются. Сможете выполнить к сроку?

— Могу и сейчас рассказать. И так знаю…

Вознюк раздраженно махнул рукой:

— Зачем хвастаете: «Я могу», «Я сейчас»? Ничего вы не можете! То, что знали вчера, сегодня не годится. Мне нужны самые точные и самые свежие данные. Писулька эта — чепуха, — он еще раз заглянул в принесенную Полийчуком тетрадку, сунул ее под валик тахты. Потом нагнулся к самому уху бухгалтера, снизил голос до шепота — Я жду человека оттуда. Скоро, скоро должен прийти. Его нужно встретить и проводить в Старгород, а потом переправить назад. И имейте в виду. — добавил с угрозой, — если продашь… Понял?

— Та вы що, шуткуете? — возмутился бухгалтер. — Шоб я продав своего человика?

— Я спрашиваю: ты понял?

— Ну, понял… А дальше?

Вознюк отступил на шаг от бухгалтера, посмотрел на него придирчиво. Что-то ему не понравилось в этом вызывающем тоне.

— Боишься?

— А вы не боитесь? — спросил, свирепея, Полийчук, которому надоело отвечать на дурацкие, казалось, вопросы. Но он помнил, с кем разговаривает, и сказал смиренно: — Кто не боится? Но раз нужно…

— Вот это другой разговор, — оживился Вознюк. — Понимаете, нам с вами поручено организовать постоянную переправу через границу. Не на один раз. Надолго. Для этого я и послан сюда. Деньги на это будут, в любой валюте. Вы какую любите? — неожиданно спросил Вознюк, положив руку на плечо собеседника, — американскую? Немецкую? Ну-ну, не опускайте очи. Я шучу. Денег дадут, не пожалеют, лишь бы дело получилось. На вас сейчас вся надежда.

«А, без меня не обойтись, — подумал Полийчук. — Попробуй-ка сунь свой нос в Дубровичи. Пограничники враз тебе его дверью прищемят».

Вознюк посмотрел на часы:

— Время ушло, а разговор не окончили. Скоро Лиза придет.

И в самом деле вскоре на лестнице послышались шаги.

— А вот и я, — сказала Лиза, запыхавшись. — Проголодались?

— Чуть с голоду не подохли, — ответил Андрей.

Глава восьмая

Поздним вечером того же дня в кабинете начальника Старгородского управления Комитета государственной безопасности еще горел свет. Дорошенко докладывал о наблюдениях за Полийчуком, время от времени пользуясь планом города, прикрепленным к стене.

Начальник управления полковник Шаренко, человек лет пятидесяти, с худощавым и серьезным лицом, внимательно слушал доклад, изредка переспрашивая и уточняя отдельные моменты. Он сидел в глубоком кресле, устало вытянув ноги, а напротив, по другую сторону массивного письменного стола, в таком же кресле пристроился Батов, задержавшийся в Старгороде.

— Полийчук и Вознюк, — сказал Дорошенко, заканчивая доклад, — находятся сейчас в квартире Титаренко. Наши ребята выяснили, что она бегала по всем магазинам в поисках старки. Видно, Вознюк ее нарочно послал, чтобы не мешала. Иначе какой смысл заставлять девушку разыскивать старку, которой давным-давно нет в продаже.

Батов шутливо заметил:

— А вы, оказывается, сведущи в спиртоводочных делах, если знаете, какие напитки сейчас в ходу… Не думал я, что помощник мой — поклонник Бахуса.

Шаренко дослушал обоих офицеров, затем из горки папок на рабочем столе достал фотографии:

— Посмотрите, товарищи, нет ли ваших знакомых среди этих «охотничков».

Группа по-разному одетых мужчин была заснята на опушке леса. Обилие оружия на каждом, заросшие щетиной лица, свирепые глаза.

Батов бросил беглый взгляд на фотографии — десятки подобных он держал в руках не однажды — и хотел было уже передать их Дорошенко, но тут же спохватился:

— Постойте-ка! — подошел к настольной лампе, стал внимательно разглядывать один из снимков, слегка прижмурив близорукие глаза. — Эге, да тут действительно есть знакомые. Вовк! — ткнул он пальцем в крайнего слева. — Бурлак! Оба были отпетые головорезы. А это что за молодчик? Ну-ка, ну-ка…

Дорошенко узнал человека с автоматом через грудь и форменной фуражке «УПА» с трезубцем:

— Полийчук! Точно, он!

— Полюбовались, и хватит, — шутливо промолвил Шаренко, забрав фотографию. — Только он такой же Полийчук, как я японский император…

Все разом повернулись к начальнику управления. Тот улыбнулся в ответ, снова сел в кресло. Заняли свои места и гости.

— Полийчуком он сейчас стал, после переселения из Польши в Закарпатье по липовому эвакуационному листу. Это длинная история, расскажу ее как-нибудь в другой раз… В бандитском подполье этот тип известен как «надрайонный проводник» под кличкой Лютый. Кличка у него уже которая по счету. Он их часто менял, в зависимости от места, где оперировала банда. — Шаренко взял в руки фотокарточку. — К сожалению, кто прячется под кличкой Лютого, мы пока не знаем. Полийчук, безусловно, вымышленная фамилия. Надеюсь, однако, что удастся и это установить. Фотографию мы получили лишь позавчера вместе со справкой о совершенных им злодеяниях. Руки у него, что называется, по локти в крови.

Шаренко говорил кратко, ясно. Чувствовалось, человек привык ценить время.

— С учетом всего сказанного, — продолжал он, — и того, что уже известно вам, встреча Лютого с Вознюком приобретает особый интерес. И знаете, Александр Филиппович, — обратился он к Батову, — я склонен согласиться с вашим предположением, хоть и кажется оно на первый взгляд беспочвенным. Не откажите в любезности еще раз поделиться с нами, — он обвел рукой всех присутствующих, — вашим мнением обо всей этой истории, начиная с момента задержания Вознюка и Озерова на заставе Рудакова.

Батов охотно согласился. Рассказывая, он еще и еще раз проверял свою версию.

— Видите ли, — словно в раздумье, начал он, расправляя краешек скатерти, — о Вознюке у меня сложилось определенное мнение еще со времени допроса Озерова. Уже тогда бросилось в глаза, что Стивенс завербовал и направил к нам Озерова без всякой подготовки, заранее обрекая его на провал. На Стивенса это никак не похоже. Он старый и опытный разведчик. В изобретательности ему не откажешь. Вспомните, сколько крови он нам испортил с Орлюком!

Шаренко утвердительно кивнул.

— Стало быть, размышлял я, Стивенсу нужно было, чтобы Озерова разоблачили на первом, максимум на втором допросе. Ведь он знает, что и нам пальца в рот не клади. Значит, на том и расчет строился. Озеров— только приманка. На кого? Где крупная рыба, если Озеров «живец»? По всей вероятности, крупной рыбой в планах Стивенса были мы с вами… Коль так, то во имя чего строилась комбинация?

Дорошенко не сводил с Батова глаз. Он сейчас явно гордился своим начальником, строгой последовательностью и убедительной логикой его мыслей.

В это время в кабинет вошел оперативный сотрудник.

— Разрешите доложить?

Шаренко недовольно поморщился: он внимательно следил за ходом мыслей полковника, а тут прерывают на самом интересном месте.

— Да, пожалуйста, — разрешил он.

— Я на минутку, — смутился вошедший. — Хотел доложить, что Вознюк с девушкой еще находится на месте, и спросить о дальнейших распоряжениях.

— Наблюдать! — коротко ответил Шаренко. — Как только снимутся, дать знать. Свободны!

Сотрудник вышел, и Батов продолжал:

— Стало быть, Озеровым прикрывался другой агент, рассчитывавший проскочить безнаказанно. В противном случае, если моя версия ошибочна, игра потеряла бы всякий смысл. Вы согласны с этим?

— Резонно.

Батов взял со стола стакан до половины наполненный остывшим чаем, отхлебнул глоток.

— Такое предположение перешло в уверенность после допроса Вознюка, который так усердно помогал нам разоблачать Озерова. У неопытного человека может возникнуть вопрос: причем же здесь Озеров? Именно такие сомнения возникли у товарища Дорошенко. — Батов улыбнулся и лукаво посмотрел на смутившегося майора. — Не смущайтесь. На вашем месте и другой бы впал в ту же ошибку. Ведь на этом и был построен расчет вражеской разведки. Теперь я окончательно убежден, что Вознюк — серьезный агент, и ему поручено задание, рассчитанное на длительное время. Его хозяевам нужно, чтобы он жил открыто, имел постоянную работу и был вне всяких подозрений. Только в этих интересах Озеров был отдан нам. Следовательно, Озеровым пожертвовали умышленно.

Батов глубоко вздохнул и спросил, обращаясь к своим слушателям:

— Не надоел я вам своими рассуждениями?

Шаренко ответил за всех:

— Продолжайте, пожалуйста. Все очень интересно.

Батов отхлебнул еще, глоток чаю, закурил папиросу.

— Вознюк за полтора года работы в Рем-стройконторе среди сослуживцев приобрел репутацию добросовестного человека. Только сейчас, полагая, что время выдержано и опасность миновала, он стал налаживать связи. Поэтому он без конца мотается по районам, даже когда в командировки должны ехать его товарищи. Поэтому-то появился в Старгороде Лютый. Я думаю, раз Лютый — закоренелый националист — явился к Вознюку первой ласточкой, то, по всей вероятности, Вознюк заслан к нам не без посредничества закордонного центра ОУН. — Батов сделал паузу, словно выжидал, согласится ли с ним Шаренко, но тот молчал.

Начальник управления был хорошо осведомлен, что националисты всех мастей, или, как они себя именуют, «новая эмиграция», давно выродились в обыкновенных шпионов и служат своим хозяевам, будь то американцы, англичане или турки. Сейчас важно выяснить, не кем заслан Вознюк, а зачем. Это особенно важно, если принять во внимание, что Лютый живет у самой границы.

Словно думая об одном и том же, Батов добавил:

— Неспроста они сегодня встретились. Кажется мне, что их свидание имеет прямое отношение к нам, пограничникам. Не готовят ли они новую авантюру?

Дорошенко внимательно слушал Батова и удивлялся ясности его неоспоримых доводов. Как и за всяким смертным, за Батовым тоже водились недостатки. Полковник иногда бывал несдержан, резок, излишне щепетилен там, где дело касалось службы. Но именно за эту самоотверженность, за трезвый ум Дорошенко глубоко уважал своего начальника. Задумавшись, он не заметил пристального взгляда Батова.

— Чего размечтались, майор? окликнул он его. — По жене, что-ли, соскучились? — резковато пошутил полковник. И, обращаясь к Шаренко, добавил: — Он ведь у нас молодожен, до тридцати лет в холостяках ходил, а сейчас приходится каждый раз оставлять молодую супругу.

Дорошенко немного смутился, но тут же ответил:

— Не о ней сейчас думаю, товарищ полковник. Думаю о Титаренко. Не пойму пока, какую роль она играет во всем этом деле. Никак у меня в голове не укладывается, что она в какой-то степени причастна к делу Вознюка…

Шаренко дослушал майора и убежденно заметил:

— Она вне всяких подозрений. Слушайте, — он достал листок бумаги из той же папки, где лежали фотографии, и прочел: — «Комсомолка. Воспитанница детского дома. Отец — рабочий завода „Арсенал“ в Киеве, погиб на фронте. Старый коммунист. Мать умерла незадолго до начала войны…» Одним словом, девушка, каких у нас миллионы. Только излишне доверчива. Вскружил ей Вознюк голову, она, кроме красивой прически его, ничего не видит.

Дорошенко благодарно посмотрел на Шаренко, словно тот говорил о близком майору человеке.

— Сегодня при встрече на вокзале, — сказал он, — Вознюк отрекомендовал ей Полийчука как своего дядю. Думается мне, если бы Титаренко являлась его сообщницей, им не было бы смысла разыгрывать спектакль.

Батов одобрительно кивнул головой. Доводы майора были логичны и убедительны.

— С этим можно согласиться. Только вражескую хитрость недооценивать тоже не следует. Учтите, запутать, втянуть в грязь неискушенную в жизни девчонку совсем нетрудно при их коварстве. Для них человеческая жизнь — ничто.

Обычная сдержанность изменила Батову. Он нахмурился, лицо его посуровело.

— Ничего не случится, Александр Филиппович, — спокойно проговорил Шаренко. — Заверяю вас, что девушка не будет обижена. Завтра я лично переговорю с ней. А сейчас за работу! — Шаренко собрал со стола бумаги, запер их в сейф.

Поднялись и пограничники. Одеваясь, Шаренко заключил:

— Вам, Александр Филиппович, вероятно, следует заняться границей. Не исключено, что в ближайшее время по свежему чернотропу потянутся к нам гости. Главное — не вспугнуть их, соблюдать осторожность. Пусть полагают, что они без всяких трудностей проберутся сюда. Мы их встретим как следует. А товарищу Дорошенко нужно задержаться в Старгороде, пока не закончится встреча на «высоком уровне»…

В эту ночь чекистам Старгорода спать не пришлось.

Глава девятая

Ужин не удался, хотя Лизочка старалась изо всех сил. Андрей сидел скучный, равнодушно жевал снедь, в приготовление которой Лиза вложила все свое умение. Одна-единственная рюмка «столичной» стояла недопитой рядом с его прибором. Видно, обиделся, что не достала «старку»… А где ее достать, ведь зря пробегала по всем гастрономам. Даже на вокзал в ресторан ездила.

Зато дядя старался за всех! С завидным аппетитом он «подгребал» и колбасу и винегрет. Съел целую тарелку студня.

— Добре, дочка. Хорошая из тебя хозяйка выйдет, — похваливал он Лизу, не забывая при этом подливать себе водку. Которую рюмку выпил, а не пьянел, только лицо побагровело да испариной покрылось.

И вот снова взялся за бутылку, но вмешался Андрей, чем весьма смутил хозяйку:

— Как бы не пошкодило лишнее, — сказал он заботливо, недобро блеснув глазами.

— То ниц, — отмахнулся Полийчук. — Я этой горилки за свой век столько перепил, что на трех других хватило бы…

— А я говорю: пошкодит! — твердо повторил Андрей и поставил бутылку рядом со своей рюмкой. — Пора спать. Время позднее. Скоро четыре.

— И то верно. От сна ще нихто дуба не дал, — хохотнул Полийчук, оскалив зубы. И зевнул широко, во весь рот. — Я вже си так высплю…

Лиза недоуменно посмотрела на дядюшку:

— Что вы сказали, Николай Архипович? Чудно как-то. Вроде по-гуцульски.

Не успел Полийчук собраться с мыслями, как за него торопливо ответил Вознюк:

— Дядя шутник у нас, Лизочка. Он еще не такое отмочить может. Говорил я: не пейте лишнего, — укорил он Полийчука и снова обратился к Лизе: — Совсем упустил я из виду, Лизок. Дядя не останется у тебя на ночь. Во-первых, неудобно, во-вторых, домой торопится. Так что не хлопочи с постелью. Одевайтесь, дядя Коля. Я вас провожу, да и Лизе пора отдыхать.

К явному неудовольствию Полийчука пришлось распрощаться и покинуть комнату. Вслед за ним вышел и Вознюк.

На улице остановились, осторожно поглядели по сторонам, — вокруг ни души. Лишь у магазина «Железо-скобяные товары» под тусклым фонарем на перевернутом ящике подремывал сторож. Несмотря на теплую ночь, старик поднял огромный воротник длинного тулупа. Наружу торчали носки валенок…

Из боковых улочек, упиравшихся в реку, тянуло весенней прохладой и липким туманом. Где-то надрывно кричал маневровый паровоз. Пророкотал над головой самолет, мигнув сигнальными огоньками, скрылся.

Постояв, Вознюк нырнул в одну из темных улочек, за ним, озираясь, последовал Полийчук. Вознюк шел так быстро, что бухгалтер едва поспевал за ним. Молчание Остапа пугало его. Что это вдруг ему вздумалось покинуть теплую, безопасную квартиру и тащиться в ночную темень? Но бывший «надрайонный» долго, очень долго ждал этой встречи. Можно было, пользуясь темнотой, плюнуть на нового «зверхника» и шмыгнуть в сторону. А что дальше? Опять томительная неизвестность…

Около получаса Вознюк петлял по лабиринтам улиц и, наконец, остановился возле затемненного, одиноко стоявшего домика.

Полийчук с опаской переступил порог. Домик был пуст. Бухгалтер выждал, пока Вознюк зажег керосиновую лампу, затем все время следил за каждым его движением. Мало ли что могло взбрести в голову Остапу! По собственному опыту Полийчук знал, как устраняли в ОУН неугодных людей… Внезапная ненависть толкнула его к Вознюку.

— Ты чего? — удивленно обернулся он и, посмотрев в горевшие злостью глаза своего подшефного, отступил на шаг. — Чего икру мечешь? Сиди!

— А нащо мы от Лизы ушли?

— Сиди, — повторил Вознюк и сам сел на запыленный табурет, придвинул к себе лампу. — Про Лизу потом разговор будет. Теперь про дело. Возьми этот кусок карты. На нем нанесена дорога от Старгорода до границы и дальше — до Германии. Видишь?

Полийчук взял в руки обрывок обыкновенной географической карты, кивнул головой:

— Бачу.

— Сегодня у нас какое число?

— Восемнадцатое апреля с утра было. А зараз, мобуть, уже девятнадцатое.

— Так вот, — тоном приказа продолжал Вознюк, — второго или третьёго мая прибеги к начальнику пограничной заставы и скажи, как самый их лучший друг, что рано утром жена выгнала корову на пастбище…

— Бог миловал. Не женат я.

— Тогда скажешь, что сам ходил за хворостом и заметил в лесу подозрительного человека. Когда же пытался к нему подойти, он пустился наутек. Ты погнался за ним, чтобы задержать, но он успел скрыться. В лесу, под кустом, подобрал ты клок бумаги, который и оказался обрывком этой самой карты. Ты, конечно, решил немедленно отнести находку на заставу. Таким образом, эта карта утвердит пограничников в подозрении, что готовится нарушение границы. Клюнут они?

— Еще как! — восхищенно воскликнул Полийчук. — Як голодна собака шмоток мяса, так и воны проковтнуть. Ну и ну! Золота голова у вас, хозяин!

— Все ясно?

— Як божий день!

Андрей с дядькой ушли, а на душе у Лизы вдруг стало грустно-грустно. Лучистые серые глаза ее затуманились, будто девушку жестоко обидели. То ли причиной этому явилось полное равнодушие любимого человека, ради которого она так старалась, а в ответ ни единого ласкового слова. То ли внезапный уход среди ночи…

Впрочем, грусти не грусти, а нужно убирать. Она принялась за посуду. Быстро перемыла чашки, блюдца и рюмки, одолженные у соседки, так как своим обзавестись еще не успела.

Потом собрала горку окурков. Андрей их разбросал по всему столу. Даже в тарелку с остатками колбасы сунул две измочаленные, противные сигареты… Она гадливо взяла их кончиками пальцев, словно это были мерзкие твари, и швырнула в помойное ведро. Нет, курить она ему не разрешит! Ни в коем случае! Как только поженятся, первый ультиматум — не курить! Так для всех будет лучше: для Андрюши и для того, кто должен скоро дать знать о себе…

Лиза непроизвольно провела рукой по животу… И вдруг, впервые за время знакомства с Андреем, в голове промелькнула пугающая мысль: любит ли Андрей? Будут ли они вместе? Она пыталась отогнать навязчивую мысль. Но тщетно. До сих пор Лиза не видела в любимом изъянов, он казался ей лучше, красивее всех, добрее.

«Спать, спать, спать», — уговаривала себя, разбирая постель. Сняла накидку, расправила одеяло. Вспомнила, что подушки на тахте, где приготовлена постель для Николая Архиповича.

Неожиданно на глаза попалась тетрадка. Очевидно, Андрей забыл. Он постоянно носил с собою разные бумаги, блокноты с расчетами и записями. Так и есть: на первой странице вычерчена непонятная схема. С востока на запад четкая стрела. Цифрами обозначено расстояние. Еще стрела — налево, к неумело нарисованному домику с надписью «Застава»…

Клонило ко сну. Слипались веки. Лиза равнодушно перевернула еще одну страничку. Странно. Для чего Андрею понадобился список коммунистов и комсомольцев? Против некоторых фамилий пометки: «У першу чергу»… Следующая страничка, на ней список солдат заставы. Сна как не бывало! Страничку за страничкой листали дрожащие пальцы, и смутная, пока неосознанная тревога закралась в душу…

Вот и последний листок. Он весь исписан мелким бисерным почерком. Тоже список. В нем перечислены «загинувші героі», но каждая фамилия в кавычках: «Пірат», «Вовк», «Видра», «Ведмідь», «Тихоліс». И так до конца — звериные, страшные клички.

В окно уже бился рассвет, а девушка и глаз не сомкнула. Тысячи дум набегали одна на другую. Были бы рядом отец, мать, на крайний случай брат… Посоветоваться, выложить сомнения… Лиза не настолько наивна, чтобы не разобраться в записях Андрея, случайно забытых им. Стало страшно и за себя, и за Андрея, и за того, о ком она стеснялась говорить вслух.

В нее будто вселились два человека, совершенно разные, непохожие друг на друга. Один — любящий — говорил уверенно: «Андрей совсем не такой! Он добрый, хороший, честный… Мало ли что с ним в жизни случалось. У всех разные судьбы. — Человек этот убеждал, просил, доказывал: — Если любишь, обязана с ним делить и горе, и радости. Ошибся, запутался — помоги! Иначе какая же к черту любовь? Ты не предашь, если даже оправдаются самые худшие предположения! Не смеешь!..»

Другой рассуждал трезвее, расчетливее, с холодным спокойствием:

«Ты ошиблась. Андрей — подлец. Разве ты вправе сомневаться? Разве мало у тебя доказательств? — И продолжал еще убедительнее: — Проследи, Лиза, день за днем, час за часом… Липовый дядя. Никакой он не родственник. Мы — обое украинцы. Но разговариваем без „я си бою“, „я си высплю“. Странная телеграмма из Винницы, в то время, как дядя живет в Харькове. Нет, Лиза, тысячу раз нет! Подумай!..»

«Поздно, — злорадно вставил первый. — Через несколько месяцев Лиза станет матерью. Кто будет воспитывать ее ребенка?..»

Лиза поднялась с головной болью, с черными полукружьями под глазами. В трамвае она все думала, думала. Пыталась уговорить себя, что ничего не случилось. Даже почерк чужой, не Андрея. Злополучную тетрадку, еще не зная для чего, взяла с собой. Андрей неотступно стоял перед глазами. От тряски или по другой причине Андрей раздваивался. Два разных человека стояли напротив: один — родной и близкий, другой — чужой, страшный…

Любовь всепоглощающа, если по-настоящему дорог тебе человек, время выветривает из памяти обиды, зарубцовывает раны.

Но есть вещи, которые не подвластны сердцу. Разум отказывает их прощать…

Часов в одиннадцать забежал Андрей, торопливо чмокнул ее в щеку.

— Ты бледна, растрепыш. Что с тобою? — участливо спросил он.

— Ничего, — односложно ответила Лиза.

— Тогда порядок! — пропел Андрей с наигранной веселостью и как бы между прочим осведомился — Лизок, ты, случаем, не нашла у себя тетрадку?

Лиза подняла на него глаза. Короткое «да» вот-вот готово было сорваться с ее уст, но усилием воли она заставила себя совершенно спокойно ответить:

— Нет, не находила.

— Нигде? На тахте, под тахтой? — переспросил Андрей.

— Говорю, не находила, — и ни одним движением не выдала охватившего ее напряжения. Подсознательным чувством заставила себя посмотреть в беспокойные теперь глаза Вознюка.

Он отвел их в сторону.

— Там что-нибудь важное? По службе? — Лиза тщетно пыталась заглянуть ему в лицо.

— Вот именно… Чертежи всякие… Черновые записи, но очень нужные, — пробормотал Андрей. — Ладно, может я их в стол сунул.

После его ухода Лизой овладело отчаяние.

«Значит, правда!»

Рабочий день только начался, а она уже чувствовала смертельную усталость. Взгляд ее беспокойно бродил по комнате, тесно уставленный шкафами для документов, стульями, стареньким, просиженным диваном.

Перед обедом зашел секретарь директора — пожилой, полный мужчина. Он всегда благоволил к юной машинистке, а сейчас, вручая ей черновик, бросил отрывисто, будто отрубил:

— Быстренько перепиши и отнеси самому.

Директора в кабинете не было. За его столом сидел незнакомый молодой человек. Он вышел ей навстречу и, мягко улыбаясь, представился сотрудником органов госбезопасности.

У Лизы от волнения гулко-гулко застучало сердце. Но минуту-две спустя она успокоилась и села в кресло… Проговорили они около часу.

— Не волнуйтесь, все будет хорошо, — произнес чекист, проводя ее к двери. — Мы никому не позволим вас обидеть. Никому!

Глава десятая

На участке капитана Рудакова пограничные наряды уже третий день замечали, что по ту сторону границы, в прибрежных зарослях, обычно на рассвете, появлялся какой-то неизвестный. В том, что человек это чужой, старослужащие солдаты не сомневались, — за два с половиной года службы наметанный глаз сразу узнавал дедов, пасших скот на другом берегу реки, бакенщиков, рыбаков.

Неизвестный вел себя весьма осторожно, опасался быть замеченным не только нашими нарядами, но и пограничниками сопредельной, дружественной нам страны.

Сегодня утром старший наряда Маслов доложил начальнику заставы, что незнакомец опять появился в том же месте и замаскировался так искусно, словно провалился сквозь землю.

С вышки перед Масловым открывалась необозримая даль полей, залитая ярким солнцем. Впереди, насколько хватал глаз, темнела стена соснового бора. Справа, до самого горизонта, тянулся зеленый массив хлебов и лишь кое-где пестрели узкие полоски невспаханной земли. Легкий ветерок чуть заметно шевелил молодую траву.

Величаво катил свои волны тихий Буг, извиваясь широкой серебристой лентой вдоль границы. Левее, за изгибом реки, виднелась непролазная топь и небольшие озерца. Но все это нисколько не занимало Маслова, внимание его было приковано к единственной точке на противоположном берегу.

Часа два наблюдал за ней солдат, вглядываясь до боли в глазах. На той стороне все было спокойно.

Но, наконец, «Барсук» — так окрестил незнакомца Маслов — зашевелился в своем укрытии, отряхнулся по-собачьи и, пригибаясь, зашагал к просеке. Возле нее остановился, еще раз оглянулся на вышку.

Маслова передернуло:

— Ишь, дрянь, — прошептал солдат, — еще озирается.

В бинокль он успел рассмотреть невысокую фигуру «Барсука», одетого в короткую куртку защитного цвета и темные брюки, заправленные в болотные сапоги. Лицо «Барсука» затемнял длинный козырек кепи, надвинутой на самые глаза. Смешно торчали оттопыренные уши. Немного постояв, он быстро зашагал между пней и вскоре исчез.

Маслов опустил бинокль, протер уставшие глаза.

— Попался б ты мне, — вслух промолвил солдат, но сразу умолк, — на вышку поднимался начальник заставы.

— Ну, как «Барсук»? — спросил Рудаков. — Опять в том же месте сидит?

— Только что ушел… И что он задумал, товарищ капитан? Неужели уверен, что мы не видим его?

— Полагаю, товарищ Маслов, — ответил Рудаков, подумав, — что такая уверенность ему и не нужна.

Маслов не понял, шутит ли начальник заставы или говорит всерьез.

— Почему?

Рудаков пожурил солдата:

— Старый пограничник, а не догадаетесь. Начхать ему на то, уверены мы или нет. Видно, опытный зверюга. Обвести нас вокруг пальца хочет…

— Вот оно что… — протянул Маслов. — Понятно. То-то он мельтешит перед глазами, а делает вид, вроде маскируется, подонок! Только ничего из этого не получится! — решительно проговорил он и сжал приклад автомата с такой силой, что побелели кончики пальцев.

Рудаков внимательно посмотрел на Маслова, тепло улыбнулся ему и с грубоватой лаской отстранил от оконца вышки.

— Дайте-ка бинокль!

В линзах открылась знакомая панорама: бескрайний лес, зеленый простор полей, уходящая даль просеки, болото, сверкающие на солнце озерца, буро-зеленые островки кочек…

«Как все это выглядит красиво, — подумал Рудаков, задержавшись взглядом на левом фланге. — А попробуй-ка ступи туда! Засосет с ходу. Так иногда и человек — на вид хорош и пригож, а копни в душе — сплошная гадость».

Рудаков вспомнил о Полийчуке, которому долгое время доверял, пока вчера не позвонил полковник Батов:

«Смотрите за бухгалтером в оба. Он вернулся из Старгорода и наверняка…» — Что «наверняка», Батов недосказал. Только сообщил, что скоро приедет на заставу сам.

Внимание Рудакова неожиданно привлекла дикая коза. Животное выскочило из сосняка и, перепрыгивая с кочки на кочку, стремительно помчалось на нашу сторону. Никогда еще капитан не замечал, чтобы дикие козы забегали на трясину. Несомненно, кто-то ее вспугнул.

Больше часа Рудаков следил за трясиной, но там царило спокойствие.

С запада медленно наползала тяжелая черная туча. Зашумел ветер в деревьях, волнами пробежал по траве. Совсем не ко времени дождь!

Что «Барсук» не случайно появился вблизи границы, ни у кого сомнений не было. Строили разные догадки относительно целей готовящегося нарушения границы. Но где? Какое место изберет враг для перехода? Где ждать его?

Единый порыв охватил заставу — не пропустить лазутчика, не прозевать! Капитан был уверен в своих людях, знал, что любой из них отдаст все силы, а если нужно и жизнь, но врага не пропустит. Тревожило одно — где пойдет нарушитель?

И сейчас, наблюдая за подозрительным сосняком на той стороне, капитан размышлял о том же.

Глухие раскаты грома оторвали его от раздумий. Он возвратил бинокль солдату:

— Внимательно следите за топью. Не исключено, что «Барсук» туда перекочевал.

— Слушаюсь, товарищ капитан! — Маслов отступил на шаг, уступая начальнику дорогу к лестнице.

Рудаков шел дозорной тропой к заставе, когда первые капли дождя зашлепали по листьям… «Надо же ему сегодня разразиться, — сердился капитан. — А вдруг именно сегодня ночью пойдет нарушитель?» Но тут же сам себя успокоил: авось к вечеру и утихнет.

Дождь припустил с такой силой, что Рудакову, вышедшему на границу без плаща, пришлось принажать. Благо до разрушенной беседки над заросшим прудом, где некогда почивал после прогулок пан Цешинский, оставалось метров двести. Капитан вбежал под уцелевший навес. Ливень шумел, бесновался. Яркие молнии полыхали, рассекая до самого горизонта насупившееся небо.

Рудаков отряхнул фуражку, вытер платком мокрое лицо. Ливень постепенно затихал, перешел в ровный, по-весеннему теплый дождь…

На заставе дежурный встретил капитана докладом, что звонил Маслов, он засек «Барсука» у кромки болота. Незваный гость, маскируясь в траве, полз как гадюка. Только и увидел его, когда тот неосторожно поднял голову.

Рудаков зашел в канцелярию, расстелил карту участка и склонился над ней. Какой дорогой пойдет нарушитель? Может быть, задумал пробираться через болото? Но в нем, да еще темной ночью, легко завязнуть, а то и вовсе богу душу отдать… Хотя чем черт не шутит? Возьмет да пойдет именно через топь, а не в другом месте. Ведь когда погиб Семушкин, нарушитель выбрал для перехода именно заболоченный участок. И прошел…

Доклад Маслова и личная проверка окончательно убедили Рудакова, что наиболее уязвимым участком все-таки остается болото.

Капитану довелось «наносить удары» то правым, то левым флангом только в военном училище, на учебных картах. Как ни рвался на фронт, по молодости не взяли. В училище можно было ошибиться: вместо правого «ударить» левым флангом или центром. В конце концов неверное решение только снижало оценочный балл и служило предметом разбора на итоговых занятиях. Здесь же, на «малой войне», исправлять допущенные промахи всегда было очень трудно.

Рудаков нацелился на болото и здесь сосредоточил главное свое внимание.

— Быть по сему! — хлопнул он ладонью по карте…

С минуты на минуту мог поступить тревожный сигнал. До самого рассвета, не смыкая глаз, ожидал его Рудаков, и курил папиросу за папиросой. Всю ночь стояли наготове оседланные кони, не раздеваясь, спали бойцы: минута — и все на галопе помчатся к товарищам…

«Барсук» в эту ночь не пошел. По заключению наблюдателей, он отсиживался у самого болота. Несколько раз в том месте, где он прятался, неожиданно с резким криком взлетели сороки, при полном безветрии подозрительно шевелились кусты.

«Почему он не пошел? — подумал начальник заставы, устало приваливаясь грудью к столу. — Испугался топи? Возможно. Она обманчива, коварна. Но могло ли это удержать врага, если он в самом деле решился на столь рискованное дело?»

План и решение оставались прежними, — все выходы из болота плотно прикрыть. В предрассветной мгле сменились наряды, надежно замаскировались. Десятки зорких глаз следили за каждой кочкой, кустом.

Тяжелый сон свалил Рудакова уже на рассвете, когда из-за горизонта выкатился оранжевый диск будто умытого солнца. Сверкали, переливаясь всеми цветами радуги, дождевые капли на листьях деревьев, в траве. Звонко пели беззаботные птицы. Ничто, казалось, не нарушало величественного покоя пробуждающейся природы.

Капитан уронил голову на стол. Светлые волосы рассыпались, прикрыв ладонь руки.

— Тихо, начальник спит, — каждый раз приглушенным шепотом предупреждал дежурный, оберегая сон офицера.

Долго Рудакову спать не пришлось: на заставу приехал полковник Батов. Выслушав рапорт, полковник подошел к распахнутому настежь окну, снял с головы фуражку. По усталым глазам угадывалось, что полковник не спал сегодня.

— Поют, стервецы. — Батов приподнял голову, прислушиваясь к гомону скворцов.

— Никак нет! — спохватился Рудаков. — Я предупредил, чтобы…

— Эх ты, сухая твоя душа, — усмехнулся полковник. — Скворцы-то что выделывают!

«Какие там еще скворцы? — подумал про себя капитан. — Без них весело…».

Батов отошел от окна, придвинул к себе карту и сразу посуровел. Резкая складка пересекла морщинистый лоб.

— Докладывайте, как построили план охраны границы! — приказал он.

У схемы участка, сделанной из папье-маше, Рудаков доложил обстановку и свое решение и точь-в-точь, как когда-то в училище, поглядывал на полковника, пытаясь уловить по выражению его глаз, не ошибся ли.

— Все ли предусмотрели?

— Вроде бы все.

— Все так все.

Батов еле заметно улыбнулся.

— А если ваш «Барсук» не пойдет по болоту? Как тогда? Ведь маршрут, прямо скажем, труднейший. Залитая водой трясина, узкая тропа, которую ночью разве что на ощупь найдешь… Вы подумали об этом? — Полковник пытливо взглянул на усталое лицо капитана, обвел карандашом полукруг на карте. — Попробуйте поставить себя на его место. Я имею в виду «Барсука». Интересно, как бы сами решили?

— Пробовал, товарищ полковник, и за себя, и за него думать. — Рудаков отложил указку, которой пользовался во время доклада. — Может быть, снять несколько нарядов и переправить их на правый фланг, к горелому лесу?

Батов отрицательно покачал головой.

— Сейчас этого делать не следует — лишний шум. Пусть ваши люди остаются на местах. О правом фланге я сам похлопочу. Так уж и быть, подброшу по бедности вашей, — добавил, шутливо улыбнувшись хорошей, широкой улыбкой. Затем снял телефонную трубку и коротко переговорил с начальником штаба, отдал необходимые распоряжения. — Вот теперь будет надежнее. Чего выдумал, — повысил он вдруг голос, — наряды перебрасывать! Израсходуешься, товарищ начальник: наряд направо, другой налево. Нет, дорогой мой, если уж так решил, — держись, доказывай, что ты прав, а не начальство. Это — между прочим. К слову пришлось. Начальник штаба подошлет резерв. Через несколько часов здесь будет. — Полковник посмотрел на часы, перевел взгляд на посеревшее от бессонницы лицо капитана. — Два часа вам на отдых…

Рудаков хотел отказаться, но полковник остановил его резким жестом:

— Никаких разговоров! Спать! Ваш «Барсук» может и сегодня не пойти… Думаете, он торопится за решетку? Два часа в вашем распоряжении, потом вместе с Дорошенко — ко мне. Он скоро подъедет.

Оставшись один, Батов углубился в работу. Он долго писал, изредка отрываясь от бумаги, чтобы свериться с картой. Даже о папиросах забыл. Наконец разогнул уставшую спину, прошелся по канцелярии.

В назначенное время пришли Дорошенко и Рудаков. Капитан был свеж и бодр. Чистый подворотничок оттенял его загорелую шею, выбритое лицо не сохранило и следа усталости.

— Хоть жени, — резюмировал Батов, оглядев начальника заставы от кокарды на фуражке до ярко начищенных сапог. — Теперь за работу.

Полковник присел к столу, пригласил сесть и обоих офицеров.

Сначала обратился к майору.

— Дома?

— Так точно!

— Сделано, как рекомендовал Шаренко?

— Почти так. Кое-что пришлось изменить, но в основном все осталось по-прежнему.

Обменявшись с Дорошенко только им понятными словами, полковник спросил Рудакова:

— Дом Полийчука знаете?

— Так точно! Его хата у самого оврага. Если нужно, могу вычертить подробную схему.

— Нет, не надо, — заметил полковник. — Теперь она с краю не будет, — усмехнулся он каким-то своим мыслям. — В самом что ни на есть центре. — Отбросив шутливый тон и поднявшись из-за стола, подошел к карте. Рудаков и Дорошенко последовали за ним. — Которая его хата?

— Вот эта, — показал капитан.

— Ничего не скажешь, удобно расположился… Вот что, Рудаков, подберите пятерых солдат и, как только стемнеет, вышлите их к дому бухгалтера. Задача: скрытно расположиться в кустарнике. Чтобы ни одна веточка не шелохнулась. Полагаю, что такая мера будет не лишней, — авось гость заявится прямо к нему. Вы меня поняли?

— Так. Понял.

— Старшим этой засады назначьте офицера. Инструктировать его буду сам. И это понятно? — улыбнулся полковник.

— И это понятно, — в тон ему ответил Рудаков, зная привычку Батова всякий раз переспрашивать и проверять, как понято его распоряжение. — А сейчас хозяйка просит обедать. Это, кажется, тоже нужно, — позволил и он себе шутку.

Глава одиннадцатая

Во второй половине ночи Горлориз (это его на заставе окрестили «Барсуком»), продрогший от сырости, вылез из своего укрытия, закрепил за спиной рюкзак и направился к реке. На той стороне заканчивался его далекий путь. Вода билась о камни, нагроможденные у подмытого берега. После обильных дождей тихий Буг вздыбился, река плескалась у самых ив, низко наклонившихся к воде. Глухо шумели сосны, лес наполнился таинственными шорохами.

Горлориз шел медленно и вдруг вздрогнул от недалекого крика выпи. Постояв, снова двинулся в путь. Все его существо объял липкий страх. Еще в Кауфберейне, готовясь под руководством инструктора местной шпионской школы к переходу границы, он знал, на что решился, но не представлял себе, что это будет так трудно!

Сейчас он чувствовал себя одиноким и обреченным. А идти нужно. Назад пути нет. Стивенсу не скажешь, что при переходе границы помешали какие-то там непредвиденные обстоятельства.

До Дубровичей рукой подать — лишь перебраться через Буг, и он у Лютого. Тот не выдаст, укроет. Только бы добраться благополучно и не нарваться на «зеленых дьяволов». О, как он их ненавидел, этих пограничников! Только бы не нарваться…

Вот и река. Накачать надувную лодку — дело нескольких минут. Но как гулко шумит мех. Нет, не мех, сердце стучит, вот-вот разорвется.

Вода подхватила лодку, понесла по течению, а на повороте прибила к противоположному берегу. Вот он — желанный и… такой страшный!

Горлориз шаг за шагом, часто останавливаясь и прислушиваясь, медленно продвигался вперед. Только бы не нарваться. За каждым кустом мерещился пограничник. Некоторые места, казавшиеся особенно опасными, переползал на четвереньках. Гулко стучало сердце, пот заливал глаза. Чем дальше от границы, тем безвольнее становилось тело. Подкашивались ноги, болели сбитые пальцы…

— Матка боска, рятуй мне, — беззвучно молил он, уткнувшись разгоряченным лицом в росистую траву. И снова полз, извиваясь ужом.

Казалось, стоит подняться в рост и сразу раздастся грозный окрик «Стой!», зло зарычит овчарка, точно так же, как в прошлый раз…

— О, Езус-Мария! — Потная рука полезла за пазуху. Пистолет на месте. Вспомнилось последнее напутствие шефа, который лично приехал в Кауфберейн.

— С богом, — произнес он на прощание и хлопнул его по плечу старческой рукой, оплетенной синими склеротическими венами. — Да сохранит вас всевышний. Ну, а если настанет критическая минута, я надеюсь, что у воина армии свободы хватит мужества… — Шеф не договорил и ткнул высохшим, узловатым пальцем в собственный висок.

«Как бы не так! — злобно подумал Горлориз. — Чихать он хотел на громкие слова, на несуществующую „армию свободы“».

И, как ни странно, злоба ему придала силы. Превозмогая страх, приподнялся, впился в кромешную тьму глазами, а затем, полусогнувшись, устремился вперед короткими перебежками. В предрассветном тумане мигнул огонек, на миг погас и снова заколебался, выхватив из темноты небольшое оконце и в нем расплывчатое пятно чьего-то лица.

«Дубровичи», — догадался Горлориз и повернул к одинокой хате за оврагом, на отшибе села. Ежеминутно оглядываясь, держа в руке пистолет, он осторожно приближался к заветной цели. Знакомая хата под дранкой, большой фруктовый сад. Стволы деревьев, по-хозяйски обмазанные известью, заметно выделялись на темном фоне неба. Горлоризу был хорошо знаком этот дом. По его приказу бандиты из сотни «Пирата» повесили на раскидистой яблоне глухонемую хозяйку крохотной усадьбы. А вон и яблоня, на которой прикончили Магду, отказавшуюся шить униформу для «повстанцев».

Горлориз обошел вокруг хату, не заметив ни Маслова, что притаился неподалеку, ни других пограничников. Он постучал троекратно — тихо, чуть слышно. Но чудилось, что стекло звенит, как церковный колокол, — того и гляди поднимется все село…

Те несколько минут, пока открывали дверь, показались нескончаемо долгими. Сил только и хватило, чтобы переступить порог.

Полийчук вышел всклокоченный, с припухшими от сна глазами, придерживая рукой кальсоны.

— Ты? — воскликнул он, пропуская гостя в комнату.

— Пасть заткни, — зло прошипел Горло-риз и в изнеможении повалился на пол.

Появление Горлориза было такой неожиданностью, что бухгалтер с трудом пришел в себя. Вот, значит, кого поджидал Остап! И все-таки не хотелось верить, что перед ним сам Горлориз. Невольно повторил свой вопрос:

— Ты? Сюда?

Горлориз в бешенстве прохрипел:

— Не я. Папа римский! Ляпу заткни и помоги встать!

Полийчук довел гостя до кровати.

— Выйду подывлюсь, чы не привив кого, — сказал он, набросив на плечи пиджак.

Горлориза будто стегнули. Он схватился за пистолет:

— Продать хочешь, сука? Ни шагу, бо так и пришью на месте!

В испуге бухгалтер замахал руками, — от Горлориза всего можно ждать.

— Скаженный! Так я ж для тебя стараюсь.

На улице стояла предрассветная тишина, изредка нарушаемая голосистым криком петухов. Над хатами вились дымки. Полийчук посмотрел в сторону пограничной заставы. Нигде ничего… Успокоенный, возвратился в хату.

— Следы обработал?

Горлориз ответил, не подняв головы с подушки:

— Не дрожи, все сделал как нужно.

— Мне нечего дрожать. Если трясучка, то на тебя нападет скорее: я дома, в своей хате. — Он плутовато взглянул на гостя. — Эк тебя вымотало. Хоть бы мешок снял, что ли. Давай помогу.

Горлориз с трудом высвободил руки из лямок рюкзака, передал его Полийчуку.

— Каменьями набыв его, чи що? Тяжкый, холера.

— Каменьями голова твоя напакована. Рация в нем, осторожно.

— Что ты сказал? — не поверил бухгалтер.

— Рация в мешке, ты поаккуратней, не побей чего.

Полийчук просиял и готов был расцеловать своего избавителя. Теперь отпадет необходимость вести сложную и опасную игру с пограничниками, подвергать себя излишнему риску. Хоть Остап здорово придумал, но и пограничники не дураки. По мере приближения назначенного Остапом дня бухгалтер все больше терял уверенность о благополучном исходе затеянной игры.

Каким-то шестым чутьем Полийчук догадывался, что начальник заставы по-иному стал к нему относиться. В словах капитана уже не сквозило прежнее радушие… Полийчука, брат, не проведешь. Он сам трижды стреляный воробей…

— Спи, друже, набирайся сил. Уж я для тебя постараюсь.

Горлоризу приглашения не требовалось, — он крепко спал.

Полийчук засунул рюкзак в самый дальний угол под кровать, прикрыл его тряпьем. Затем, после короткого раздумья, взялся готовить завтрак. Для дорогого гостя ничего не жаль. А там, с божьей помощью, все обойдется тихо-спокойно. Накормит, напоит, а вечером в Старгород. Дальше — дело нового хозяина. Пусть Остап ломает голову…

Глава двенадцатая

Вознюк в самом деле ломал голову, размышляя о загадочно исчезнувшей тетради. Много раз в тот день ожидал, что вот-вот за ним прибегут и тогда… Что последует за этим «тогда», и думать боялся. Около двух лет держался, ни единым шагом своим, ничем абсолютно не навлек на себя подозрений. Так закрепиться, как сумел он, редко кому удавалось. И вот из-за простой оплошности…

Еще в Мюнхене, только-только связавшись со службой полковника Стивенса, окольными путями узнал об одном, затем о другом провале агентуры, засланной в Советский Союз, Чехословакию, Польшу. Здесь, в Союзе, после перехода границы, читал о том же в газетах.

Спокойствие изменило ему. Страшная пустота образовалась вокруг. Среди сотен людей выделялся белой вороной. Во всяком случае так казалось ему. Вот-вот кто-то схватит за шиворот, скрутит руки за спину и на гневный окрик: «Предатель, грязный шпион!» — разом повернутся сотни, тысячи разъяренных старгородцев.

Утешала лишь надежда: быть может Полийчук невзначай прихватил тетрадь? Но как с ним связаться? Ехать самому в Дубровичи? Очередная и, возможно, роковая глупость! Звонить по телефону? Неосторожно…

Мысль, что тетрадку спрятала Лиза, не приходила в голову. «Дурочка эта „вклеилась“ в меня до самой маковки! — самодовольно думал он. — Разве она посмеет?»

Оставался единственный выход: ждать, пока Лютый обнаружит свой промах и сообщит об этом. Старый бандюга хитер, как лиса…

А все-таки, может, рискнуть? Ходить в вечном страхе, ожидая сообщения Лютого…

Рабочий день тянулся, как никогда, медленно. После пяти Вознюк побежал на междугородную. У окошка заказов толпились люди. Дежурная раз за разом вызывала абонентов:

— Москва, пятая кабина.

— Брест, четырнадцатая.

Голос дежурной, усиленный микрофоном, гремел на весь зал.

Вознюк дождался очереди, заказал разговор. Сам того не замечая, все время нервничал, потирал руки, вставал, снова садился.

— Дубровичи, тринадцатая, — объявила дежурная.

Вознюк было вздрогнул от громкого окрика, рванулся к кабине, но на полпути нерешительно остановился. Тринадцатая?… Нет, в тринадцатую он не пойдет.

— Кто ждет Дубровичи? Дубровичи в тринадцатой кабине.

Напрасно кричала дежурная, — в тринадцатую кабину абонент не вошел. И заказа не аннулировал.

Отойдя подальше от почтамта, Вознюк вытер вспотевший лоб, привычно осмотрелся. Куда же теперь? Ехать в Дубровичи? И вдруг его осенила, показавшаяся идеальной, мысль: послать туда Лизу! Дождаться воскресенья, а затем, под видом прогулки, махнуть в село. Разумеется, к Лютому она пойдет одна. За три оставшихся дня он успеет продумать все и подготовить Лизу. Она с радостью согласится поехать за город.

Приняв такое решение, Вознюк отправился обедать.

Деревья отбрасывали на тротуар длинные тени, и Лизе казалось, что многочисленные прохожие безжалостно топчут молодые, еще не окрепшие листья. Она возвращалась домой одна, обходя эти тени, шла зигзагами, будто пьяная, не замечала, что привлекает к себе внимание.

Пугала встреча с Андреем. Сотрудник Комитета государственной безопасности, беседовавший с нею в кабинете директора, предупреждал о неизбежности встречи и успокаивал.

— Главное, не показывайте виду, — напутствовал он. — Будьте с ним по-прежнему ласковы. О тетради — ни гу-гу! Не видели ее… У вас обязательно получится!

В горячности она, не колеблясь, согласилась, а сейчас мозг лихорадочно работал, рисовал страшные картины… Легко сказать: «Не показывайте виду». А как это сделать? Где найти силы, выдержку?

В комнате неприятно пахло луком и водкой. Лиза открыла форточку и только сейчас вспомнила, что, уходя на службу, оставила ее незапертой. Кто-то побывал здесь. И действительно, в ее отсутствие кто-то рылся в постели. С этажерки исчезла фотография Андрея, его первые письма к ней, которые хранились в альбоме.

Лиза устало присела на диван. Уйти бы отсюда, немедленно уйти и больше не возвращаться в эту крохотную комнату, которую еще недавно так любила…

Багровый закат неестественно озарил стены, мебель, заиграл на графине с водой. Лиза не слышала, когда вошел Андрей.

— Скучаем? — будто издалека донеслось к ней.

Андрей приблизился, обнял, как прежде. Она не шелохнулась, не сделала ни единого движения навстречу. От Андрея пахло водкой и одеколоном. Он был навеселе.

Огромным усилием воли Лиза посмотрела в его покрасневшее лицо, в налитые глаза:

— Напился! С какой радости?

— А что нам, холостым, неженатым? — и попытался поцеловать ее, но Лиза уклонилась, откинула назад голову. — Какие мы строгие! Ты совсем изменилась, Лизок, — сказал он захмелевшим голосом. — Почему ты такая?

Все в нем ей стало противно: и черные фатоватые усики, словно прилепленные к губе, и красивое лицо, на которое совсем недавно не могла наглядеться, и голос, мягкий, вкрадчивый… Как она до сих пор не замечала всю эту мерзкую фальшь!

— Что тебе до моего настроения! — отрубила девушка, забыв о наставлениях чекиста. — Ты приходил днем сюда? Зачем?

Он ответил, не моргнув:

— Приходил. Понимаешь, понадобилась для личного дела фотокарточка, а готовой нет. Забрал ту, что тебе подарил. Извини, пожалуйста. Мы же не чужие…

На минуту Лизой овладело сомнение. Может быть, все подозрения — и ее, и чекистов — не стоят выеденного яйца? Андрей держит себя естественно, непринужденно. То, что пришел он с той стороны, еще ни о чем не говорит. Мало ли советских людей, познав горечь унижения, ужасы рабства, возвратились на Родину с чистой совестью, счастливые одним сознанием, что никто больше не унизит их человеческого достоинства. Почему Андрей должен быть исключением?

Чекист, разумеется, не открыл ей всего. Но и того, что сказал, хватило, чтобы Лиза как бы заново открыла мир, до сих пор сиявший перед нею одними радужными красками. Когда тебе восемнадцать — двадцать, о плохом не хочется думать. Снова перед глазами возникла тетрадь, содержание которой само за себя говорило, подозрительный дядька, неожиданная встреча с чекистом. Доказательств больше, чем нужно.

Осталось чувство горькой, незаслуженной обиды.

Молчание затянулось. Нужно было прервать его, что-то сказать, но на язык просились лишь жестокие слова…

— Уходи, — сухо сказала Лиза.

Андрей опешил:

— Какая муха тебя укусила? — он недоуменно взглянул на нее, словно впервые видел. — Прогоняешь? Ты?

Вознюк судорожно глотнул воздух:

— Нашла нового, что ли? — бросил он ехидно осклабившись.

— Дурак! Тобою сыта по горло.

— Скажи, наконец, что случилось?

Слишком много накипело на душе, но разве могла она хоть на минуту забыть, о чем ее просили. Не для себя одного он старался. Для всех, для ее же блага.

— Нездоровится.

Андрей засуетился, забегал по комнате.

— Вызвать врача? Я сейчас сбегаю позвоню.

Лизе стало смешно. И, забыв о девичьем стыде, спросила с горькой усмешкой:

— Он вместо меня будет рожать?

— Что ты сказала? У нас будет ребенок?

— Да!

Вознюк просиял, бросился к ней:

— Лизок! Растрепыш! Ты правду сказала? — Он и в самом деле ликовал, — теперь Лиза станет послушной и доброй. Сделает все, что он прикажет. Ребенок свяжет ее по рукам и ногам. А ему бы еще два-три месяца продержаться в Старгороде, и ищи тогда ветра в поле…

Андрей с трудом угомонился. Бережно присел рядом с Лизой, обнял за худенькие плечи и говорил, говорил без умолку.

— Нет, нет, хватит. Нужно следить за здоровьем, а ты совсем не бережешь себя, — болтал он. — В воскресенье едем за город, на свежий воздух. Не хочу, чтобы мой ребенок вырос рахитиком! Да, совсем упустил из виду, дядя наш где-то временно работает неподалеку от Старгорода в колхозе. Идея! Созвонимся — и к нему!

Он еще долго строил фантастические красивые планы будущей жизни.

Как Лизе хотелось, чтобы планы его стали действительностью. Чтобы лечь сейчас и уснуть, а утром сказать себе: «Да ведь это приснился дурной сон и не было никакой тетради, не было Николая Архиповича и плохих людей, уродующих жизнь другим…».

Глава тринадцатая

Выставляя засаду у дома Полийчука, Батов не был уверен, что между последним визитом бухгалтера в Старгород и ожидающимся переходом через границу нарушителя возможна какая-то связь. Он принял такое решение, руководствуясь скорее интуицией, нежели объективными предпосылками. Граница есть граница, — гляди в оба и не зевай. Засада у дома Лютого отнюдь делу не помешает.

Если Рудаков еще гадал, каким флангом нанести главный удар — левым или правым, — то опытный Батов, разложив «по клеточкам» все «за» и «против», принял единственно правильное решение. У нарушителя дорога одна, у меня же их много. Охрана границы не шахматная игра!

Застава работала, как совершенный часовой механизм. И полковник вложил все свое умение, чтобы этот механизм не подвел в нужную минуту. Контролировался каждый участок. Бодрствовали дозоры, стояли наготове лошади, машины…

Ночь вместе с табачным дымом уходила в распахнутое окно… Сигнала не поступило.

Давно остывшая кружка чаю стояла на столе рядом с пепельницей, доверху наполненной окурками… Под потолком расплывалось сизое облако дыма. Бледно-желтым язычком пламени горела керосиновая лампа. Успело закоптиться стекло. Батов сидел, склонившись над картой… И вдруг на рассвете два сообщения: одно от Рудакова, вышедшего на участок, другое — от лейтенанта Сергеева, возглавлявшего засаду. Капитан сообщил, что идет по следу «Барсука», сохранившемуся на росистой траве. Сергеев докладывал с места: нарушителя принял Полийчук. Засада не обнаружена.

Приближался самый ответственный момент операции.

Застава ожила. Мерно гудят моторы автомобилей, подтянуты подпруги седел. Еще и еще раз проверено оружие.

Заторопился Батов:

— Машину!

Через несколько минут крытый газик выехал за ворота заставы и свернул на полевую дорогу, ведущую в село. Дребезжа всеми своими частями, машина подпрыгивала на ухабах. Батов сидел рядом с шофером и напряженно смотрел вперед. На заднем сиденье разместился инструктор с розыскной собакой.

— Быстрее! — скомандовал полковник.

Шофер выжимал из машины все, что она могла дать. Натужно завывал мотор.

Вылетели на бугор. За ним открылась панорама села, окутанного предрассветным туманом.

Огонь в плите разгорался плохо. Сырые дрова шипели и дымились. В сердцах Полийчук сплюнул, потянулся за лежавшей у окна кочергой и обмер, — в окне мелькнул пограничник.

«Пропал!» — обожгла страшная догадка.

Леденея от ужаса, бухгалтер беспомощно оглянулся на гостя, словно ища у него совета. Ничего не подозревая, Горлориз храпел на кровати, оттопырив тонкие губы. Полийчук мельком взглянул на худое лицо злополучного гостя со странно вдавленными висками.

— Ой, божечку, что же делать? Что делать? — шептал Полийчук, оцепенев. — Бежать? Поздно, догонят! Отстреливаться? Бессмысленно! Выдать Горлориза за жителя соседнего села? Глупо…

Сотни раз Лютый попадал в переплеты, похуже этого, и находил выход. Как найти выход сейчас? Как спастись?

Глазами загнанного волка Полийчук уставился на дверь, ожидая, что сейчас ворвутся пограничники. Инстинктивно протянул руки вперед, будто защищаясь от нападения. Он случайно посмотрел на кочергу, затем на гостя, и решение пришло неожиданно. Одним прыжком очутился у кровати и с силой ударил Горлориза по голове. Что-то хрустнуло, и алые пятна крови поползли по подушке. Горлориз и не вскрикнул, только рот раскрыл. Полийчук тут же стащил гостя с кровати. Безжизненное тело глухо ударилось об пол.

— А-а-а! Люди, рятуйте! Помогите! На помощь! — бухгалтер вопил во весь голос.

С шумом распахнулась дверь. Первым ворвался Рудаков, за ним с автоматом наготове Маслов.

Бухгалтер стремительно обернулся, — руки и одежда его были в крови. Он тяжело дышал.

— Вот, бандита стукнул, — выдавил он, судорожно дыша, и притворно застонал. — Ох, собака, насилу отбился, холера его возьми… Хорошо, что вы, братики, подоспели, а то бы мне крышка. Чуть не застрелил, сволочь.

Возле подвернутой руки Горлориза лежал новенький парабеллум. «Курьер» не подавал признаков жизни.

— Да это ж «Барсук», товарищ капитан! — вскрикнул Маслов, узнав Горлориза.

— Потом разберемся кто! — Рудаков строго посмотрел на солдата покрасневшими от бессонницы глазами. — Обыщите…

Появление Батова оборвало его на полуслове. Полковник остановился в проеме двери, взглядом окинул комнату.

— Здорово у вас получилось, бухгалтер, — сказал он, шагнув через порог. — Как по нотам!

Полийчук осклабился, стыдливо прикрыл рукой голую грудь.

— Для нашей дорогой советской власти жизни не пожалею. Вы ж меня знаете.

Батов подошел к столу, уставленному свеженарезанным хлебом, колбасой. Пол-литра водки стояло здесь же.

— Рановато завтракаете. На работу, видать, торопитесь? — спокойно спросил полковник.

— Стараюсь. Дедов много… Да и время уже. Не по часам работаем.

За окном алел рассвет. Оранжевое солнце величаво выкатывалось из-за горизонта. Но полковнику некогда было любоваться зарей.

— Кроме этой штуки, у нарушителя было что-нибудь? — Батов поднял парабеллум, не торопясь разрядил его.

Полийчук отрицательно мотнул головой:

— Кроме пистоли, ничего… Може нож где сховал.

— Так и пришел с одним пистолетом?

— Да где! Покойник, видать, налегке пришел.

— Посмотрим, посмотрим, — пробормотал Батов, опустился возле распростертого тела Горлориза и, наклонившись, приложил ухо к его груди, долго прислушивался. Сердце еще билось.

Полийчук, со злорадством наблюдавший за полковником, был уверен, что гость богу душу отдал.

Батов перехватил полный ненависти и ехидства взгляд бухгалтера. Из-под полуприкрытых веками щелочек глядели неспокойные глаза, выражение их часто менялось. Глаза шарили по лицам пограничников, перебегая с одного на другого.

Сосредоточенный и суровый Батов поднялся с пола.

— Рудаков, — позвал он. Склонившись к уху начальника заставы, что-то шепнул. Рудаков понимающе кивнул головой и вышел.

Полийчук был уверен, все вышло наилучшим образом. Дорогому гостю выдано сполна. Теперь-то возьмет Полийчук реванш за пережитый испуг. И вдруг его хлестнули слова полковника:

— Рановато обрадовались, бухгалтер. Поторопились…

— Я? Обрадовался? Господь с вами, товарищ начальник…

Батов повернул к бухгалтеру побледневшее от гнева лицо, привычным движением положил в карман носовой платок.

— Рановато, говорю, обрадовались, — отчеканил полковник и усмехнулся. Он один знал, какой ценой удавалось видимое это спокойствие и усмешка. — Дружок-то ваш жив, дышит он. Слышите… Лютый!

Полийчук бешено рванулся вперед, обнажив в оскале плотный ряд зубов. Маслов устремился наперерез.

— Сидеть! — прикрикнул полковник.

По-бычьи пригнув голову, Полийчук возвратился к кровати.

— Я ж только срам хотел прикрыть, а вы подумали, що тикать собрался. Що ж, по вашому, я так и утик бы в одних исподних?

Батов закурил папиросу, немного успокоился. Усмешка собрала сетку морщин:

— А кишка у вас тонковата, Лютый, выдержки нет. Я-то думал «гроза Карпат» покрепче… Пусть оденется, — бросил он пограничникам. — Все равно тряпьем своим не прикроет срама. — И уже выходя, полуобернувшись, не сдержался:

— Ничего, дружка вашего на ноги поставим, подлечим, он много о чем расскажет.

Глава четырнадцатая

Такого с ним раньше не случалось. Среди ночи Вознюк вдруг проснулся. Сон как рукой сняло. В темноте нащупал сигарету, закурил и, не зажигая света, снова прилег. Смутная неосознанная тревога закралась в сердце.

Покуривая, Вознюк перебирал в памяти день за днем. В разведывательной школе в Кауфберейне будущих шпионов готовили основательно. Об этом постоянно заботился Стивенс, его помощник и многочисленные инструкторы. Учеников, не умевших думать и изворачиваться в самой сложной обстановке, полковник безжалостно убирал.

— Агент должен быть осторожен, как волк! — говаривал Стивенс, расхаживая по комнате. — Беспощаден, как волк! А если нужно, если иного выхода нет, если шансов на спасение не осталось, уподобиться скорпиону! Вы видели скорпиона в кольце огня? Нет? Не видели? Жаль. Вот у кого поучиться мужеству! Квинтэссенция храбрости!..

День за днем, час за часом Вознюк анализировал свое поведение. Ни одного отступления от инструктажа, полученного от Стивенса! Ни одного промаха. Два года вне подозрений. Почти два года! Не каждому удается. Ехать в Дубровичи? Интересно, что бы сказал Стивенс?

Что бы Стивенс сказал? Сосредоточившись на этом вопросе, Вознюк обдумывал предстоящую поездку к Лютому. И чем больше вникал, чем больше осмысливал разговор с Лизой, тем крепло убеждение в рискованности воскресной поездки.

Что бы Стивенс сказал? Ответ был ясен: полковник произнес бы с прононсом любимое словцо и ткнул бы пальцем в воротник, где зашита ампула с цианистым калием. Яснее не скажешь…

Вознюк вскочил с постели, зажег свет. Нет! К черту! Жить! Шить! Волком, бесом, дьяволом, но жить! Впервые его обуял настоящий страх. Липкий, расслабляющий волю, всепоглощающий.

Еще минута, и Вознюк бы побежал без оглядки, дальше от проклятого города, от Стивенса, от Лизы… Жить! Во что бы то ни стало — жить! Бежать! Куда бежать! К кому? Кто ждет шпиона, пробравшегося с той стороны на Родину, потеряв право называть ее святым этим именем? К Стивенсу не вернешься с пустыми руками. Полковник недвусмысленно дал понять о том.

Предатель! Пожалуй, впервые перед мысленным взором Вознюка появилось во всей своей пугающей наготе это страшное слово, страшное, как проказа, уродливое, как гниющая язва на чистом лице. Волк, скорпион… Да, ничего не скажешь больше.

Вознюк нащупал ворот рубашки, куда один из инструкторов Стивенса в последнюю минуту перед отправкой зашил маленькую ампулу, и тотчас отнял руку. Только не это! Мозг лихорадочно работал. Сизый дым заполнил комнату, росла горка окурков.

За окном брезжил рассвет. Прогромыхал первый трамвай под окном, но оцепенение оставалось. Вдруг пришла спасительная мысль, нашелся выход из положения. Еще и еще раз проверил себя Андрей и заулыбался. Как только раньше он не додумался! Лизочка позвонит прямо отсюда, из Старгорода, а еще лучше и, пожалуй, умнее — выехать за город, оттуда и звонить. Что и как сказать, чтобы Лютый догадался, чем интересуется Остап, он уже придумал.

В самом радужном настроении Вознюк отправился на работу. До воскресенья оставалось два дня. Срок достаточный, чтобы окончательно продумать все до мелочей и обезопасить себя. В течение дня он несколько раз наведался к Лизе. Ей нездоровилось, и от обеда в столовой она отказалась.

Старгород прихорашивался к празднику. Белили дома, подкрашивали балконы. Десятки транспарантов и лозунгов расцветили улицы. Город преобразился, помолодел. Андрей смешался с прохожими и незаметно для себя вышел на боковую улочку, оканчивающуюся тупиком, и, только достигнув его, обнаружил оплошность. Перед помещением аптеки остановился, прикидывая, как лучше пройти к Ленинскому проспекту.

Детский голос вывел его из раздумья:

— Дяденька, вам в аптеку нужно?

— Чего? — не понял Вознюк.

— В аптеку ход со двора, — услужливо пояснил мальчик лет семи, с любопытством уставясь на бестолкового дяденьку. И точно подтверждая свою мысль, добавил, покровительственно хмыкнув: — Чужие всегда в эту дверь лезут. Вы, наверное, не с нашей улицы?

— Ну да, не с вашей.

— Оно видно, — охотно согласился парнишка. — Айдате, покажу.

От словоохотливого и услужливого мальчишки удалось отвязаться с трудом. Через двор Вознюк выбрался на проспект и здесь среди сотен людей, запрудивших узкий тротуар, вдруг придал особый смысл невинным словам мальчугана.

«Чужой… Чужие всегда лезут…».

И хоть понимал, что ребенок произнес их просто так, безотносительно к нему лично, тревога пришла вновь. На миг он ощутил жгучую зависть к ребенку, к сотням людей, беззаботно шагавшим по тротуару под нежаркими лучами заходящего весеннего солнца, к тем, кто беспечно смеялся, шутил, дожидаясь своей очереди у кассы кинотеатра, — ко всем буквально. Они не должны прятаться, ловчить, лицемерить и изворачиваться.

Дорого заплатил бы он в эту минуту, лишь бы избавиться от страшного груза, четко определенного коротким, но емким словом — предатель.

Зависть сменилась осознанной тревогой. Она вспыхнула с новой силой, завладела всем существом. Чужой! Страшно оказаться чужим и одиноким среди тысяч людей!

Андрей прибавил шагу. Ноги сами вынесли его на знакомую улицу. Вот и дом, в котором живет Лиза. Старый, построенный бог весть когда, с бесчисленными портиками и башенками, с двумя уродцами, подпирающими пузатый балкон. Вознюк передернул плечами, заспешил наверх, позвонил.

На Лизу едва успел взглянуть. Двое мужчин коротко сказали:

— Пойдемте!

Спрашивать, куда — не имело смысла…

Два глаза, наполненных болью и гневом, встретил Вознюк, повернувшись в дверях. Два никогда не прощающих женских глаза. И тут же отвернулся, низко опустив голову на грудь.

Content

Вениамин Рудов
ВИШНЕВАЯ ТРУБКА
Повесть

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая