Иван Стаднюк

ГОРЬКИЙ ХЛЕБ ИСТИНЫ[1]

Драма

Действующие лица

Любомиров Алексей Иванович — генерал-майор медицинской службы, 50 лет

Ступаков Иван Алексеевич — подполковник медицинской службы, 43 лет

Вера Ступакова — его дочь, 19 лет

Савинов Владимир Тарасович лейтенант-разведчик, 25 лет (в эпилоге — ответственный работник министерства)

Марина Гордеевна — его мать, 70 лет

Крикунов Степан Степанович — полковник медицинской службы, 35 лет.

Киреева Анна Ильинична — майор медицинской службы, 40 лет

Гаркуша Полина — капитан медицинской службы, 25 лет

Цаца Светлана Святозаровна — лейтенант медицинской службы, 25 лет

Серафима — медсестра

Рыжеусый — рядовой пехоты, 35 лет

Лейтенант-пиротехник Алеша — сын Савиновых, 18 лет

Первый санитар

Второй санитар

Артюхов — майор медслужбы

Действие происходит летом 1943 года где-то на Западном фронте. В прологе и эпилоге — 20–25 лет после войны.

ПРОЛОГ

Просторная гостиная. Современная мебель. Среди картин выделяется портрет Гагарина как примета времени. На видном месте увеличенная фотография Веры Ступаковой в форме медицинской сестры.

По гостиной нервно прохаживается Савинов. Он в очках, в домашней куртке; заметно хромает — у него протез.

В кресле сидит со спицами в руках Марина Гордеевна; она вяжет.

Савинов (достает из кармана брюк монетку). Упадет гербом поступил наш Алеша, упадет решкой — не приняли. (Подбрасывает монету, затем поднимает ее с пола, рассматривает.) Решка!.. Неужели провалился?

Марина Гордеевна. Другие отцы где-то хлопочут, кого-то просят, ублажают… А он монеткой играется, чтоб сына в институт приняли. Комедия…

Савинов. Мама… Милая и дорогая наша Марина Гордеевна! Ты учила меня с самого детства: живи, сынок, честно, ходи на своих ногах… Но почему их так долго нет?

Марина Гордеевна. Скоро будут… Успокойся, сынок.

Савинов. Ладно, пойду продолжу свои мучения за письменным столом. (Уходит.)

В прихожей раздается звонок. Марина Гордеевна встает из кресла и через всю гостиную спешит открыть дверь. Скрывается за сценой. Слышен ее голос: «Да, да, это его квартира… Я его мама. Входите, пожалуйста. Шляпу и трость можно сюда… Прошу вас…»

Входят Ступаков и Марина Гордеевна. Ступаков (он при бороде и усах) держит в руках чемоданчик и газету, осматривается.

Марина Гордеевна. Что сказать о вас Володе… э-э… Владимиру Тарасовичу?.. Он не говорил, что ждет кого-то…

Ступаков. Простите… Мне очень нужно повидать его. Буквально на две-три минуты. Не больше…

Марина Гордеевна. Вообще-то… Если вы с просьбой или жалобой, то Владимир Тарасович принимает только в министерстве.

Ступаков. Нет-нет. Я не с просьбой… У меня только единственный вопрос к товарищу Савинову. И очень важный. (Развертывает газету.) Вот тут, в газете, его прощальное слово на панихиде по моему фронтовому коллеге… (Неожиданно замечает на стене портрет Веры. Замирает, потрясенный… Делает к нему шаг, другой, берется рукой за сердце.) Простите… Откуда у вас этот портрет?

Марина Гордеевна (с удивлением). То есть как откуда? (Обеспокоенно.) А в чем, собственно, дело? Это… это… жена Воло… Владимира Тарасовича.

Ступаков (тяжело опускается на стул, проводит рукой по глазам). Неужели такое сходство?.. (Опять присматривается к фотографии.) Не понимаю…

Марина Гордеевна. Но в чем, собственно, дело?

Ступаков. Это Вера…

Марина Гордеевна. Да, это Вера… жена Володи…

Ступаков (словно не слыша). Я храню дома такую же фотографию… Это моя покойная дочь!..

Марина Гордеевна (уже строго). Простите, вы обознались… Это Вера Ивановна Савинова, жена моего сына… (Оглядывается.) Я вам сейчас позову Володю.

Ступаков (останавливает ее). А как ее девичья фамилия?

Марина Гордеевна. Девичья? (Припоминает.) Ступакова. Да, да… Вера Ивановна Ступакова.

Ступаков (встает, нервно складывает газету). В таком случае позвольте представиться: Иван Ступаков!

Марина Гордеевна. Вы — Ступаков? Вы отец Верочки? (Указывает на портрет.) Вы живы?!

Ступаков (убито). Как видите… А ее нет… (Громче.) Ее нет!..

Марина Гордеевна. Вы ошибаетесь! Она жива! Она сейчас придет!.. Боже мой, что же это такое? (Смотрит на дверь и зовет.) Володя!.. Володя!

В гостиную входит, прихрамывая, Савинов. Снимает очки, напряженно вглядывается в бородатое лицо Ступакова. И вдруг, узнав, потрясенно отшатывается.

Ступаков растерян, ждет от Савинова каких-то слов…

Савинов (строго). Вы?!

Медленное затемнение.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Картина первая

Деревенскаяизба. Стекла в окнах крест-накрест заклеены полосками бумаги. За столом полковник медицинской службы Крикунов начальник санитарного отдела действующей армии. На столе — документы. Раздается телефонный звонок. Крикунов снимает трубку.

Крикунов. Да, я — «Сосна». Первый у аппарата… И я вас приветствую… Да, ведем разъяснительную работу среди командиров. А то на марше во время привалов забывают, что и медсестрам тоже надо по нужде… И это учтем… А вы в курсе, что погиб наш армейский хирург?.. Да, представили… Что? Уже назначен на его место?! Благодарю! А то без главного хирурга очень трудно… (Слышится грохот далекой бомбежки.) Алле! Алле!.. Опять обрыв. (В сердцах кладет трубку.)

Входит подполковник медслужбы Ступаков.

Ступаков. Разрешите?

Крикунов. А-а, легок на помине, товарищ бывший начальник госпиталя! Заходи! (Встает навстречу Ступакову.)

Ступаков. Здравия желаю, товарищ начсанарм! (Здоровается за руку.) Говорите, «бывший»?.. Значит, все-таки состоялось?

Крикунов. Состоялось. Поздравляю! Приказ, наверное, уже в дороге… Получим и… подполковник Ступаков Иван Алексеевич торжественно вступит на пост главного армейского хирурга! Взлет немаленький! (Хлопает Ступакова по плечу.) Так что с тебя причитается. Не отвертишься!

Ступаков. Согласен… Но только тогда, когда увижу приказ своими глазами. А то иной раз случается…

Крикунов. Не сомневайся! Сейчас мне по телефону сказали: «Назначен на место погибшего новый главный!..»

Ступаков (достает из полевой сумки документ). Ну а пока я еще начальник госпиталя. Вот завизируйте, Степан Степанович, нашу заявку на медикаменты… Там ждет мой человек с доверенностью… лейтенант Цаца.

Крикунов (берет документ, садится за стол). Цаца, говоришь? Зови своего Цацу. (Читает.)

Ступаков (приоткрыв дверь, зовет). Лейтенант Цаца!

Входит Светлана Цаца, отдает честь.

Цаца. Лейтенант медслужбы Цаца по вашему приказанию!..

Крикунов (с интересом рассматривает молодую женщину). О-о, вот так Цаца!.. Ничего себе… (Затем что-то черкает в документе.)

Цаца (встревоженно). Товарищ начсанарм, не сокращайте! Пожалуйста, не сокращайте! И не вычеркивайте! Там все учтено правильно, без излишеств.

Крикунов. А если у вас больно велики аппетиты кое на что?.. А, товарищ Цаца? (Протягивает ей накладную.)

Цаца. Нормальные аппетиты, товарищ полковник!.. (Придирчиво рассматривает накладную.) Разрешите идти?

Крикунов. Если нет претензий, идите…

Цаца. Претензии есть, товарищ полковник!

Ступаков (настороженно). Какие еще претензии?!

Цаца (шутливо). Холостяков в нашем полевом госпитале не хватает!

Ступаков досадливо морщится.

Крикунов (смеется). А почему в заявке не указали?

Цаца (косится на Ступакова). Да графы нет такой в бланке!

Крикунов. Верно, графы такой нет… Да, но у вас же начальник госпиталя холостяк! (Указывает на Ступакова.)

Цаца (кокетливо). Товарищу подполковнику нравится хирург товарищ Киреева. Так что он не в счет.

Ступаков (сердито). Лейтенант Цаца, не болтайте глупостей!

Цаца (невинно). Разве любовь — глупость?

Крикунов. Да что вы! Если такой серьезный человек, как начальник госпиталя, любит…

Ступаков (смущенно). Степан Степанович, помилуйте. Все это шутки… При мне в госпитале взрослая дочь!

Крикунов. А это вот непорядок. (Улыбается.) Взрослую дочь надо замуж выдать. Верно?

Цаца (весело). Верно! У Верочки и жених есть!.. Такой лейтенантик в команде выздоравливающих — пальчики оближешь!

Ступаков. Лейтенант Цаца, прекратите нести вздор! Хватит!..

Цаца. Есть прекратить и есть хватит!..

Крикунов. Ну, почему же вздор?! (Весело потирает руки.) А по-моему, все правильно! Надо выдать замуж дочь, а потом женить и холостого отца!.. (Указывает на Ступакова.) Молодой, красивый — кровь с молоком!

Ступаков. Я не холостяк, Степан Степанович, я вдовец.

Цаца (посерьезнев). А я вдова! С сорок первого — уже более двух лет.

Крикунов (продолжает игру). Тем более!.. Но как же тогда быть с хирургом Киреевой?

Цаца. А она замужняя! Да и не по душе ей наш подполковник.

Ступаков. Лейтенант Цаца!..

Крикунов (улыбчиво). Не шуми, Иван Алексеевич! (К Цаце.) А разность ваших возрастов вас не смущает?

Цаца. Нисколечко! (Указывает на Ступакова.) Очень даже хороший возраст. Зрелый!.. А после войны еще не такие возрасты пойдут в ход.

Ступаков. Это уже совсем не смешно! Хватит!

Раздается телефонный звонок.

Крикунов (берет трубку, но вначале говорит Цаце). Идите, а мы тут посовещаемся и примем решение.

Цаца. А вы приказ напишите!

Крикунов. Это мысль. (В трубку.) Да! Крикунов слушает!

Цаца (отдает честь, поворачивается кругом и печатает шаг к выходу. У двери останавливается). А что?.. Почему бы мне и не вкрутить подполковника?.. Не так уж и стар он… А?.. (Уходит.)

Крикунов (в трубку). Да, бомбежка оборвала линию… Не договорили. (Смотрит на Ступакова.) Хороша вдовушка!.. (Затем в трубку.) Это не вам!.. Да! Да! Я правильно понял: на место погибшего главного армейского хирурга назначен подполковник медслужбы Ступаков.

В это время доносится шум самолета и стрельба зенитных орудий.

Минуточку, не слышу!

Незамеченным входит генерал медслужбы Любомиров. Останавливается у порога и ставит на пол чемодан. Крикунов и Ступаков стоят к нему спиной. Шум самолета стихает.

Теперь слышу!.. Да, Ступаков, начальник лучшего госпиталя!.. Превосходный хирург! Что?.. Неправильно понял?.. Это почему?.. Какого генерала?..

Взволнованный Ступаков тоже подходит к телефону.

Зачем же вы мне, полковнику, посылаете в подчинение генерала?! На кой дьявол он мне?! На эту должность нужен работяга. Понимаете, работяга с золотыми руками и бычьим здоровьем, а не генерал!.. И все-таки я прошу и настаиваю назначить Ступакова!..

Любомиров, покачав головой, на цыпочках выходит из комнаты. Крикунов и Ступаков оглядываются на скрипнувшую дверь, с удивлением замечают чемодан.

Что за чертовщина?.. (Отвернувшись, в трубку.) Это не вам!.. Да я-то понимаю! Но чем выше чин, тем больше амбиции.

Слышится стук в дверь.

Войдите!.. (Затем снова в трубку.) Это не вам!..

Входит Любомиров. Его замечает только Ступаков и замирает в неестественной позе. Крикунов продолжает разговаривать.

Да! Конечно!.. Работяга нужен, с железным здоровьем! Чтоб по медсанбатам и медсанротам мотался! А генерал ваш будет в обнимочку с грелкой и, разумеется, с хорошей бабенкой отсиживаться в армейских тылах! (Ступаков не выдерживает, толкает Крикунова под бок. Крикунов, заметив Любомирова, умолкает, смотрит на него с изумлением. Опускает трубку. Оторопело.) Алексей Иванович?.. Не верю глазам своим!.. Какими судьбами, учитель? (С распростертыми руками идет навстречу.)

Любомиров (взяв под козырек). Товарищ начсанарм! Генерал-майор медицинской службы Любомиров прибыл в ваше распоряжение на должность главного армейского хирурга!.. Что, расстроены?

Крикунов. Вы?! В мое распоряжение?.. С ума можно сойти!..

Любомиров. Зачем же? Потому, что вам обязательно нужен товарищ Ступаков? (Кивает на Ступакова.)

Крикунов. Нам главный хирург нужен… Ждем его как соловей лета! Тем более что лето для немцев будет очень жарким. (Отводит от Ступакова виноватый взгляд.)

Любомиров (смеется). Слышал, как ждете. (Здоровается за руку). Ну, здравствуйте, Степан Степанович! (Обнимаются.) Рад вас видеть, дорогой мой полковник, в веселом здравии и блеске славы. (Кивает на грудь Крикунова, где поблескивают два ордена Красной Звезды. Такие же ордена рядом с орденом Ленина на груди Любомирова.)

Крикунов. Не нахожу слов!.. В нашей армии сам Любомиров! Но как это понимать: бросили в Москве клинику, кафедру — и на фронт?

Любомиров. Э-э, голубчик, я уже третий год по фронтам кочую. (Направляется к Ступакову.) А сейчас из госпиталя, после ранения под Киевом. (Подает Ступакову руку.) Здравствуйте, Иван Алексеевич!

Ступаков. Здравия желаю, Алексей Иванович!

Любомиров. Когда мы расставались, вы, помнится, были в чине капитана. Значит, наука пошла на пользу?

Ступаков. Так точно, товарищ генерал!

Любомиров. «Так точно» — в медицине понятие приблизительное.

Ступаков. Эти годы пошли мне на пользу.

Крикунов (изумленно). Да я вижу, вы тоже знакомы?!

Ступаков. Я обязан генералу Любомирову тем, что он в сорок первом послал меня с фронта учиться на курсы… А потом… вот… я стал начальником госпиталя.

Любомиров. А сейчас метили на пост главного хирурга армии… Но все-таки надо иметь мужество отказываться от должностей, которые вам не по силам. Важно быть на своем месте, товарищ Ступаков. В ваших же интересах. Ведь война достигла апогея.

Крикунов слушает пораженно.

Ступаков (сухо). Я не привык отказываться от трудных заданий, особенно когда впереди тяжелые сражения.

Любомиров. Главный хирург — это не задание… Это призвание… И при этом высочайшее… Это, не забывайте, человеческие жизни! Тысячи жизней!

За сценой слышны сигналы машины.

Ступаков (строго официально Крикунову). Товарищ начсанарм, мне пора! Разрешите идти?

Крикунов (бросает вопросительный взгляд на Любомирова). Пожалуйста, идите.

Ступаков, щелкнув каблуками и отдав честь, не глядя на Любомирова, выходит.

Напряженная пауза.

Любомиров (присаживаясь на табурет). Так, говорите, ждали как соловей лета? (Посмеивается.) Ну а как же все-таки насчет грелок и бабенки?

Крикунов. Помилуйте, Алексей Иванович! Откуда же мне было знать, что разговор идет о вас? Подумал, раз хирург в генеральском чине…

Любомиров. Значит, обязательно старая калоша?

Крикунов. Ну, не совсем так, но все же… А как понять вашу строгость к Ступакову?

Любомиров. Да, конечно, у меня возраст, к сожалению, действительно не юношеский. Что поделаешь… Только женщины стараются, чтобы река их жизни после тридцатилетия потекла вспять…

Крикунов. При чем тут возраст? А ваши знания, опыт, ваше имя! Помните, как вы когда-то говорили нам, студентам вашим: «Не тот стар, кто далек от колыбели, а тот стар, кто близок к могиле»? Моя бы власть, я ваши погоны увенчал бы полным комплектом звезд!.. Алексей Иванович, я не понял, что здесь у вас со Ступаковым произошло…

Любомиров (посмеивается). Потом поймете… В мире медиков, ну… еще, может, писателей, художников вообще можно бы обходиться без званий… Я уверен: истинную одаренность не обозначить никакими чинами, если речь идет не о ступенях армейского подчинения. Ну, разве вашему скальпелю нейрохирурга поможет полковничий или генеральский погон?..

Крикунов. Золотые слова!.. А помните, Алексей Иванович, как вы с кафедры говорили о трех главнейших профессиях на земле?

Любомиров (улыбается). Если говорил в пору молодости, то, наверное, пересказывал чужие мысли. Впрочем, от повторения истина не стареет, и Парнас давно опустел бы, если б прогнали оттуда подражателей.

Крикунов. Я подобного не встречал. Чайку с дороги? Или, может, коньячку?

Любомиров. Давай с чайку начнем. С удовольствием чайку выпью.

Крикунов (ставит на стол маленький самовар, берет полешко и неторопливо начинает откалывать ножом щепки). Помню, вы говорили тогда, что есть три высочайшие профессии. Первая — профессия матери, которая дает человеку жизнь; вторая — учителя, который учит его; и наконец, врача…

Любомиров. Ну, это все — дважды два, Степан Степанович… К тому же добавлю, что материнство из всех трех — это самое главное, возвышенное, беспредельное… Это любовь, которая творит и созидает… Да и само материнское сердце есть гениальнейшее творение любви… Человек же вообще, со всем его внутренним миром, есть бесценный продукт любви материнского сердца. Нам, медикам, это особенно надо помнить, иначе мы постепенно превратимся в… Ступаковых.

Крикунов. Алексей Иванович, не томите! Вы что-то о нем знаете?

Любомиров (помолчав). Да… Благодаря Ступакову я у вас… Прослышал в сануправлении фронта, что Ступакова назначают главным армейским хирургом, умышленно помешал. На его место попросился, тем более, что действительно наступает время, когда мы погоним немцев с нашей земли.

Крикунов. Да я ваш приезд как великую честь и небывалую удачу принимаю!

Любомиров. В сорок первом мы со Ступаковым работали вместе. Вернется он из поездки по частям армии и садится за докладные… Такого, бывало, понапишет о своих коллегах, о положении в госпиталях, в медсанбатах, санотделах дивизий!.. Стервец! Ну, если тебе так нравится быть тигром, леопардом, то имей смелость терзать открыто! Не доноси на коллег, а скажи им на месте, помоги!.. А он еще возьмет да тайком отнесет копию докладной в особый отдел.

Крикунов. Странно… На Ступакова это вроде непохоже!

Любомиров. Вы Михайлова из нашей военно-медицинской академии помните? На одном совещании в санотделе он назвал этого Ступакова «собирателем жучков». (Смеется.) Что сие значит, я, право, не знаю, но почему-то запомнил. И еще запомнил: «У вас сердце не в груди! Оно у вас под пряжкой ремня!» Это опять Михайлов Ступакову. С трибуны!

Крикунов (посмеивается). Узнаю майора Михайлова! Кстати, он сейчас командир медсанбата нашей седьмой гвардейской.

Любомиров. Достойный человек!.. Так вот, о Ступакове. Однажды звонит мне начальник особого отдела. Ваш Ступаков, говорит, в превратном свете информирует нас о состоянии медико-санитарной службы в армии. Внушите капитану, пусть поответственнее относится к бумаге и судьбам людей… Да, заведомое подозрение — суть благоразумия подлеца…

Крикунов. Странно… Неужели я так ошибся в нем?..

Любомиров. До смерти не прощу себе, что покривил душой и послал его на курсы переподготовки… Хотел избавиться… Подписал положительную характеристику на него… Добрячок… (Качает головой.) Вот от таких добрячков и рождается зло на земле. Во все времена…

Крикунов. Алексей Иванович, а может вы преувеличиваете? Из его госпиталя — ни одной жалобы!

Любомиров. Даже царям преподносит урок безмолвие народа. А вы — нет жалоб из госпиталя…

Крикунов. Но ведь производит впечатление умного и дельного человека. Недавно мы обсуждали план медико-санитарного обеспечения предстоящей операции. Так Ступаков камня на камне не оставил от, казалось, оправдавшей себя системы головного эвакопункта! (Бросает щепки в трубу самовара.)

Любомиров (поражен). То есть как? Без хирургии на передовой?

Крикунов. Очень убедительно обосновал, что выдвигать общехирургические госпитали вперед, к самым медсанбатам, и создавать передовые хирургические отряды совершенно непрактично.

Любомиров. Степан Степанович!.. Только опытность есть доказательство доказательств!.. И вы согласились?

Крикунов. Да…

Любомиров. Но ведь одно дело оперировать через какой-нибудь час, ну, через два после ранения. Другое — через сутки… (Нервно ходит.) Вот так новость: отказаться от головного эвакопункта! Да это преступление!.. Покажите мне карту с расположением наших медучреждений.

Крикунов (развертывает на столе карту). Прошу! Полная картина на всем участке нашей армии.

Любомиров (рассматривает карту). Где госпиталь Ступакова?

Крикунов (указывает пальцем). Вот здесь.

Любомиров (после паузы). Я так и знал!.. Думаю, что Ступаков просто трус. Конечно же, при этой дислокации ему лично придется возглавить подвижной хирургический отряд. А делать операции под обстрелом он не любит. Я это знаю.

Крикунов (раздувает огонь в самоваре). Алексей Иванович… Но ведь с ним согласились и наши штабисты… Ступаков открыто выступил против шаблона. И мы его мнение разделяем. Это действительно придумано в тиши кабинетов без учета тяжких фронтовых условий — обстрелов, бомбежек, вражеских прорывов. Ступаков даже заявил, что лично знает автора головных полевых эвакопунктов. Говорил (смеется)… какая-то бездарная тыловая крыса, которая ни в хирургии, ни в организации медицинской службы на фронте ничего не смыслит.

Любомиров (поднялся). Эта, как вы изволили выразиться, тыловая крыса… перед вами, товарищ полковник… (Картинно поклонился.) Да, именно лично по моему предложению во время наступательных операций часть госпиталей стали выдвигать ближе к передовой…

Крикунов (крайне растерян). Простите, Алексей Иванович… Простите…

Затемнение.

Картина вторая

Лесная поляна, за которой виднеются в лесу палатки полевого госпиталя. На краю сцены, рядом с искореженным осколком деревом, вход в штабную палатку; недалеко от входа — грубо сколоченный стол и скамейка.

На сцену выходит Светлана Цаца. На рукаве у нее красная повязка дежурного по госпиталю, на боку противогаз. Она останавливается, достает из сумки противогаза зеркальце, смотрится в него, кокетливо поправляет выбившуюся из-под пилотки кудрявую прядь.

Цаца. А вы, лейтенант Цаца, действительно «ничего себе»… Как сказал начсанарм. (Вздыхает.) Эх, если б так сказал Ступаков! (Задумалась.)

Мимо торопливо, почти бегом, спешит Вера Ступакова. Увидев Цацу, замедляет шаг, отдает честь.

Куда ты, Верочка?

Вера (останавливается). Володю Савинова ищу. Вы не видели?

Цаца. Лейтенанта Савинова?

Вера. Для кого лейтенант, а для меня он — Володя.

Цаца. А ты знаешь, что его завтра выписывают? И твой Володя тю-тю!.. На передовую!

Вера. Вот только сейчас узнала… Все это так неожиданно…

Цаца (с любопытством). Неужели отпустишь одного?

Вера. Он не хочет, чтоб я с ним в полк на передовую ехала. А отцу и говорить боюсь… Но я все равно убегу!

Цаца. Умница, умница, Верочка! Такие парни, как Володя, в холостяках не засиживаются.

Вера (глядя в сторону). Да я не только из-за Володи!.. Не могу больше сидеть под крылышком у отца. Или на передовую, или в другой госпиталь переведусь. Хватит!

Цаца. Так в чем же дело?! Выходи замуж — и вдвоем с Володенькой в полк!

Вера (тише). Володя тоже предлагает пожениться. А я боюсь отцу говорить. Он же горячий, вы знаете. Убьет!

Цаца (улыбнувшись). Тоже мне, героиня! Передовой не боится, а перед отцом трусит! Девчонка ты еще совсем! Будь посмелее, посамостоятельнее!

Вера. Мне все-таки жалко папу.

Цаца. А себя тебе не жалко?! А Володю? А любовь свою? А меня?.. (Спохватилась.) Ты меня послушай!.. Я дело советую: поженитесь тайком, а потом отцу и скажешь.

Вера. Как это — тайком?!

Цаца. Очень просто! Делается это так… (Вдруг что-то замечает за сценой.) Воздух! Вон отец твой с Киреевой!.. (Хватает Веру за руку, и они убегают.)

На сцене появляются Ступаков и майор медслужбы Киреева с папкой в руках.

Ступаков. Что ж, торжествует закономерность: слабый… уступает… сильному! Подполковник уступил генералу…

Киреева. Любомиров в хирургии действительно звезда первой величины. В сравнении с ним, извините, мы с вами, да и не только мы, проигрываем. Это же счастье, что его к нам прислали.

Ступаков. Он ваш бывший педагог, поэтому вы так судите. Но разве я не справляюсь на посту начальника госпиталя? Или вы — на посту ведущего хирурга?

Киреева. Справляемся. (Усаживается за стол, раскрывает папку и рассматривает какие-то бумаги.) Особенно вы… Так поставили себя… (С иронией.) Прямо позавидуешь!

Ступаков (не замечает иронии Киреевой). Я привык на все смотреть философски. (Прохаживается по сцене.) Я никогда не забываю, что жизнь — это большой спектакль, необозримая и бесконечная драма. В ней каждому из нас, как актеру на сцене, надобно превосходно, с полной отдачей сыграть ту роль, которую ему преподносит госпожа судьба, его величество случай.

Киреева. Не знаю, Иван Алексеевич, насколько вы собирались (с нажимом) играть роль главного хирурга армии, но роль начальника госпиталя я бы вам посоветовала играть перестать. Надо им просто быть.

Ступаков. Нет, вы не правы… Если ты волей судьбы стал трубочистом, внуши всем, что ты самый лучший в мире, самый первый трубочист! Это старая притча. А притчи, как известно, плоды опытности всех народов и здравого смысла всех веков.

Киреева (с усмешкой). А если ты стал генералом, значит, заботься, чтобы тебя обязательно считали талантливым полководцем…

Ступаков. Только так! Не хватает таланта — притворись, что он у тебя есть!..

Киреева. Но ведь притворство — это, извините, ложь, очковтирательство.

Ступаков. А вам известно такое понятие, как святая ложь, ложь во имя человека?.. Ну, представьте себе, Анна Ильинична, что мы… попали во вражеское кольцо. Никто не знает, где выход. Я генерал, но и я не знаю. И вдруг заявляю: я знаю где! Всем — за мной!.. И представьте себе, мы выходим из окружения…

Киреева. А если не выходим?

Ступаков. Может случиться и такое. Но зато я подал людям надежду. Надежда, как известно, питает мужество, побуждает к действию. Мужество и деятельность превращаются в силу, и рождается хоть какая-то, небольшая, призрачная, но все-таки гарантия успеха. Согласитесь, это лучше, чем ничего!

Киреева (размышляет). Интересно, интересно… Извините, Иван Алексеевич, но я по праву женщины. Вот вы хороший хирург… (Лукаво.) Не выдающийся, конечно, как Вишневский или Любомиров, но все же хороший. (Он кивает головой в знак благодарности.) Скажите, вы, как начальник госпиталя, как руководитель коллектива, о чем вы больше заботитесь — о том, чтобы лучше всматриваться в души людей или чтобы самому эффектнее выглядеть в их глазах?

Ступаков (с усмешкой). Анна Ильинична, не добавляйте в молоко уксус! Я знаю, что вы всегда мыслите оригинально…

Киреева. Но оригинальность не всегда превосходство.

Ступаков (обрадованно). Это что? Самокритика?

Киреева. Нет. (Посмеивается.) Я просто ощутила опасность быть правой в тех вопросах, в которых не право мое начальство.

Ступаков (вынужденно хохочет). Не зазорно быть покорным. (Заглядывает ей в глаза.) У вас очень меняется лицо, когда вы язвите! Не замечали?

Киреева. Человеческое лицо — самая занимательная поверхность на земном шаре.

Ступаков (весело). Ну и ну… С вами спорить — все равно что на минном поле собирать грибы. Как в той поговорке: ешь мед, да берегись жала…

Торопливо входит лейтенант медслужбы Светлана Цаца.

Цаца (прикладывает руку к пилотке). Товарищ подполковник… (Кокетливо.) Вас просят к телефону.

Ступаков (сердито). Не начальник санотдела?

Цаца. Нет… Начальник… банно-прачечного отряда.

Ступаков досадливо морщится и уходит.

(С наивностью смотрит на Кирееву.) Анна Ильинична, а вот правду говорят, что если у вдовца взрослая дочь, то он не может жениться, пока дочь замуж не выйдет?

Киреева. Не знаю, Света. Не слышала такого. А к чему это вы?

Цаца. Да так… Интересуюсь народными обычаями. В дневник записываю.

Киреева (насмешливо). В таком случае не забудьте записать в дневник, что нельзя во время операции со стерильными руками пикировать под стол.

Цаца (обиженно). А я что, виновата? Бомбы как засвистели!.. Я и сама не помню, как под столом очутилась.

Киреева (встает, направляясь в палатку). Бомбы, Света, за километр упали. За километр. А операцию пришлось прервать, пока ты руки мыла.

Цаца (останавливает ее). Ой, Анна Ильинична! Я и позабыла. Совсем! Вас же там ищут.

Киреева. Кто?

Цаца. Да разведчик этот… Лейтенант с орденами.

Киреева. Савинов, что ли?

Цаца. Ага, Савинов… (Таинственно.) Я что вам сказать-то хотела: он ведь влюбился…

Киреева. В вас?

Цаца. Да что вы?

Киреева. Но не в меня же!

Цаца. В Веру, в дочку начальника госпиталя.

Киреева. Ну а я здесь при чем?!

Цаца. Вы должны им помочь обвенчаться.

Киреева (поражена). Я хирург, а не священник! Это во-первых, а во-вторых, какое венчанье, какая свадьба на фронте?!

Цаца. Скоро конец войны. Многие женятся. А не помочь влюбленным грешно! Бесчеловечно!.. Помогите, а то Володю уже выписывают в полк.

Киреева. Ну, чем помочь? Как?

На сцену выходит лейтенант Савинов. Киреева и Цаца его не замечают.

Цаца. Надо уговорить Ступакова. Мозги ему проветрить! Только вы это сможете.

Киреева. Ну нет, увольте меня от этой миссии! Увольте! (Уходит в палатку.)

Цаца. Анна Ильинична, миленькая! Я вам еще не все сказала! (Спешит в палатку вслед за Киреевой.)

Савинов (один.) Ох, Вера, Вера… Что же ты со мной делаешь? Гибнет от любви боевой разведчик Володя Савинов на виду у всего фронта!.. Но как это, черт возьми, прекрасно!.. Я даже маме написал об этом — своей дорогой Марине Гордеевне. (Кружится.) Вера… Верочка… Какого цвета у вас глаза?.. Ласково-голубого… Олух! (Останавливается, хватается за голову.) До чего я дошел?! (Издевается над собой.) Какого цвета ее голос?.. Нежно-лунного… А какого цвета наша любовь?.. Идиот! Ведь с ума схожу!.. Боже мой!.. Все! Пропал!.. Растаял, как снежинка на ладони!

Вбегает Вера. Увидев Володю, кидается к нему.

Вера. Володя… У меня отчего-то сердце болит. И такой холодок в груди иногда… Будто я летаю высоко-высоко! В небе. И боюсь упасть, разбиться.

Савинов. И я во сне часто летаю.

Вера. Нет, это другое, совсем другое. (Тише.) А меня во сне видишь?.. Ну, хоть раз видел?

Савинов. Знаешь, Веруша, вот как мы познакомились с тобой, так мне все время кажется, что я во сне. В каком-то нереальном, дивном сне. И страшно проснуться: вдруг ты исчезнешь?

Вера. Нет, уж лучше ты просыпайся. Я теперь никуда от тебя не денусь… Никуда.

Целуются.

И с тобой теперь ничего не случится… Я буду всегда рядом… Да, а кто из нас все-таки поговорит с Анной Ильиничной?

Савинов (шутливо-строго). По-моему, это уже ни к чему.

Вера. Как это ни к чему? И с отцом моим поговорить, а по-военному согласовать надо… Да, а как же твоя мама? Она меня примет?

Савинов. Моя милая Марина Гордеевна уже любит тебя, как и меня. Я ей целую поэму о тебе написал. В стихах.

Вера. Прочитал бы…

Савинов. Прочитаю как-нибудь. А что касается Анны Ильиничны, то, по-моему, мы опоздали. (С улыбкой кивает на палатку.) Там Светлана Святозаровна, кажется, уже ведет разведку боем.

Вера (обрадованно). Правда?! Сегодня, пожалуй, самый подходящий день для свадьбы!.. На фронте затишье. Ни одна машина с ранеными не приходила. А палаточные все обработаны.

Савинов. Самый момент прокричать «горько!». Только боюсь, укокошит меня твой отец. (Со смешком.) И вместо свадьбы будут похороны.

Вера. Боюсь, боюсь… А еще разведчик, герой!.. (Притрагивается к груди Володи, где прикреплены орден Красного Знамени, медаль «За отвагу» и гвардейский значок.) В тыл к немцам ходить не боялся. Эх, если б я родилась мальчишкой!..

Савинов (шутливо). Нет уж, нет. Не надо! Мальчишек и без тебя хватает. А вот такую девушку я встретил впервые и, кажется, голову потерял.

Вера. Так тебе и надо, не шляйся по госпиталям!

Савинов. Я в первый раз.

Вера. Что в первый?! Голову потерял?

Савинов. Нет, в госпиталь попал.

Вера (кокетливо). А голову, значит, не первый?

Савинов. Видишь же: на месте голова. (Что-то достает из кармана.) Смотри, что я сохранил… Это осколок из моего плеча… Я вот все о чем думаю: где-то в Германии на заводе отливали снаряд, потом везли его на восток… заряжали в пушку… стреляли… Осколок снаряда попал в меня… Я чудом остался жив, но… он привел меня к тебе. (Прячет в карман.) Будем хранить его.

Вера. Не надо! (Обнимает Володю.) С таким трудом мы спасли тебя. Он так глубоко сидел… Надежды не было… Если бы не Киреева, не ее золотые руки…

Савинов. И твои золотые руки. (Целует Вере руку.) Как они тут нужны.

Вера (решительно). Нет, нет! Я все равно убегу на передовую!

Савинов (тревожно). Вера, не вздумай! Я говорю серьезно… Скоро наступление. Тяжелые бои… Ты должна ждать меня здесь.

Вера. Ну, конечно! Они готовятся к наступлению, а я, молодая, здоровущая, и торчи в тридцати километрах от фронта! Ну почему, почему я не могу быть вместе с тобой?!

Савинов. Перестань!.. Ты как маленькая… Как романтичная девчонка. На передовой запросто убить могут!

Вера. Будто тут не могут! Нас то и дело бомбят…

Савинов. Ну и часто погибают?

Вера. Случается. Ты же сам видел, как на прошлой неделе двоих наших схоронили.

Савинов. Случается, Вера, и дуб ломается. А там… (Махнул рукой.)

Вера. Извини, конечно, но думаю, что я знаю о войне побольше, чем ты. Я каждый день такое вижу… Смертные муки и смерть… И трупы таскаю… (Помолчала.) С тех пор как все наши — и мама, и брат, и бабушка — погибли в блокаде, я поклялась, что буду, буду на передовой… А сама торчу тут, возле отца.

Савинов. Вера, сейчас не надо об этом!.. Лучше иди поговори с отцом о нас. А я поговорю с Анной Ильиничной.

Вера. Ишь какой хитрый! Отец меня и слушать не станет. Сам иди к нему. А я пока отпрошусь у Анны Ильиничны с дежурства! (Хочет уйти.)

Савинов (в нерешительности). А может, нам лучше вдвоем явиться перед его грозные очи?

Вера (решительно). Эх ты! Ладно, сперва я одна с ним поговорю. Но ты сейчас же выпишись из госпиталя. Понял?.. Получи в штабе свои документы.

Савинов. Понял! Чтоб подполковник Ступаков уже не имел надо мной власти? И не упек в штрафную роту?

Вера. Умница… Вам пятерка, Савинов. А теперь идите.

Савинов. Слушаюсь! (Обнимает и целует Веру.)

Из палатки выходят Кирееваи Цаца. Они видят целующихся Веру и Савинова; Киреева отворачивается.

Киреева (к Цаце). Я все поняла.

Савинов отрывается от Веры и убегает.

Продолжайте выполнять обязанности дежурного по госпиталю.

Цаца. Слушаюсь! (Кидает многозначительный взгляд на Веру и уходит.)

Вера (смущенно). Товарищ майор медицинской службы, разрешите обратиться?

Киреева. А-а, новоявленная Дульцинея! Обращайся. (Садится на скамейку, оглядывается.) День-то сегодня какой тихий. На удивление. Даже сиренью пахнет.

Вера. Точно, Анна Ильинична, пахнет… И с передовой ни одной машины нет…

Киреева. Все ясно! И ты просишь, чтобы я освободила тебя от дежурства?

Вера. Ага. (Обрадованно.) А как вы догадались?

Киреева. По твоему серьезному, глубокомысленному выражению лица. (Смотрит строго, вопрошающе.) Ты давно любишь этого лейтенанта?

Вера. Мне стыдно, Анна Ильинична!.. Но на войне день засчитывается за три.

Киреева (вздыхает). Нет, любить никогда не стыдно. (Помолчав). Если, конечно, это действительно любовь.

Вера (взволнованно). Действительно, Анна Ильинична! Знаете, как люблю!.. Ну вот… будто все вокруг совсем другим стало! И этот день, и лес… И люди совсем другие!.. И я другая!.. Ну… не знаю, как сказать. А он, Володя, такой славный!..

Киреева. Какой?

Вера. Ну, характер у него славный.

Киреева (насмешливо). Характер… Девушки ни о чем так поверхностно не судят, как о характере своих женихов… А он-то тебя искренне любит?

Вера. Ой, знаете, как любит!

Киреева (смеется). Откуда же мне знать? Только имей в виду, если слишком умно говорит о любви, тогда еще не очень влюблен… Вот когда языка лишится… (Взмахнув рукой.) Ну, ладно, Дульцинея, освобождаю тебя от дежурства, а остальное уволь — не в моей власти.

Вера (чмокает Кирееву в щеку). Спасибо, спасибо, Анна Ильинична! (Убегая.) Пойду скажу Володе.

Киреева (смотрит вслед). Милая, славная девушка… Да пусть будет у тебя счастье…

Появляется Ступаков.

Ступаков. Ну, что вы, Анна Ильинична, скажете на такое: начальник банно-прачечного отряда спрашивает, нельзя ли сделать аборт его кастелянше на седьмом месяце беременности. По-моему, он сумасшедший! Я ему так и сказал: вы с ума спятили… А кто это так помчался?

Киреева. Дочь ваша, Иван Алексеевич.

Ступаков. Случилось что? (Берет со стола газету.)

Киреева. Думаю, да. Случилось.

Ступаков (разворачивает газету). А именно?

Киреева. А именно — влюбилась.

Ступаков. Серьезно?

Киреева. Да, кажется, очень серьезно.

Ступаков (не отрываясь от газеты). Прекрасно, прекрасно. В ее возрасте любовь — это песнь души. А душа, так сказать, куется в страстях и сомненьях… Важно только, чтоб чувство не ослепляло разум и объект был достойным.

Киреева. Объект, как вы изволили выразиться, — прославленный разведчик. Может, приметили в команде выздоравливающих лейтенанта с орденом и медалью? Если нет — надо познакомиться. Хороший зять будет.

Ступаков (испуганно отрывается от газеты). Что?! Как это зять?! Вы что? Все это серьезно?.. Нет, нельзя так шутить над отцом, у которого одна дочь и больше никого…

Киреева (закуривает). Вы слепец, Иван Алексеевич. Дочь ваша светится от счастья как солнышко!

Ступаков. Да вы шутите! Но… но она мне ни слова…

Киреева. Истинное чувство всегда безмолвно.

Ступаков (взволнованно). Какое может быть чувство? Война, кругом кровь льется!.. Сколько кладбищ уже оставил за собой наш госпиталь, да и каждый медсанбат.

Киреева. Конечно, война не лучшая пора для любви. Но и она тут не властна.

Ступаков (нервно ходит по сцене). Она же еще девчонка! Откуда вдруг все это? Здесь какая-то…

Киреева. Родители последними замечают, когда их чада далеко уходят за порог детства.

Ступаков. Нет, Анна Ильинична, ваши очки мне не по глазам. Все это пустое. Дочь у меня одна. И я в ответе за ее судьбу хотя бы перед памятью покойной жены.

Киреева. Извините, Иван Алексеевич. Считайте, что я вам тут не советчица…

Ступаков. А жаль… Я хотел бы…

Киреева. Разрешите идти на обход?

Ступаков. Что ж, идите, пора.

Киреева уходит.

(Сидит молча, затем раздраженно.) Любовь. Чувства. Зять… Черт знает что! (Барабанит пальцами по столу.) Зять хочет взять. Тесть любит честь… Тьфу!

Появляется Вера, испытующе смотрит на отца. Тот поднимает голову.

Вера (с робостью подходит к столу). Пап, я что-то хотела тебе сказать…

Ступаков (строго). Я уже в курсе… Последним узнал. Но все-таки узнал. Прослышал, так сказать… (Встает, выходит из-за стола.) Что ж ты молчала? Я понимаю: молчание — золото. Но слово все-таки тоже благородный металл — серебро. Особенно в подобном случае.

Вера. Пап, отнесись к этому серьезно.

Ступаков (с притворством). А как же иначе?.. Когда речь идет о важных делах, я — воплощение серьезности.

Вера. Пап… Мы с Володей… любим друг друга и решили…

Ступаков. Ах, уже «мы», уже «решили»!.. Так зачем же тебе мое отношение? Когда умерла в блокаду твоя мама, я чудом разыскал тебя! Ты это знаешь. И знаешь, что, кроме тебя, у меня никого нет на всем белом свете! Я и на фронт взял тебя, чтоб ты не погибла в тылу от голода или чтоб с тобой не приключилось еще что-нибудь ужасное.

Вера. Пап, ну я же вполне самостоятельная.

Ступаков (в том же тоне). И если хочешь знать — ради тебя я проявляю излишнюю осмотрительность, стараюсь держать госпиталь подальше от передовой… А ты… ты недавно увидела человека… и уже готова на все… готова забыть об отце…

Вера. Я не собираюсь о тебе забывать… А Володя лечился у нас полтора месяца…

Ступаков. Полтора месяца? Как много?!

Вера. В условиях фронта вполне достаточно.

Ступаков. Для чего достаточно?

Вера. Чтобы полюбить и узнать человека.

Ступаков. Может, вначале узнать, а потом полюбить?

Вера. Да, я так и хотела сказать.

Ступаков. А может, еще надо удостовериться, что это и есть любовь?

Вера. Он очень хороший, ты сам увидишь.

Ступаков. Хороший?..

Вера. И храбрый! И очень умный!

Ступаков. Очень умный?.. Если он умный, так пусть оставит тебя в покое! Ему в полк! Тебе — за работу!

Появляется Володя, издали прислушивается к разговору.

Инезабывай. Тебе только девятнадцать! Впереди ждет тебя еще не одна увлеченность!.. И каждая будет казаться любовью.

Вера. Пап, как ты можешь?!

Ступаков. Запомни: парней много, а отец у тебя один! (В сердцах.) А если завтра его убьют?! Ты об этом подумала?

Вера (испуганно). Не смей так говорить… Мы с ним уже… решили… пожениться!

Ступаков (поражен). Что? Уже и свадьба? Ах, вот оно как! (Суматошно расстегивает ремень.) Я доведу тебя до ума!

Вера. Пап, ты не прав! Ты сто раз не прав.

Ступаков (снимает с ремня кобуру с пистолетом и сует ее в карман). Чем более не правы люди, имеющие власть, тем менее следует им говорить о том, что они не правы… И пока ты моя дочь…

Вера. Папочка, ты не посмеешь!.. Я не маленькая!

Ступаков. Ты моя дочь!.. И коль ты не понимаешь слов… я обязан исполнить свой родительский долг… (Замахивается на Веру ремнем.)

Володя подбегает к Ступакову и ловким движением отнимает и отшвыривает ремень.

Савинов. Я не позволю!.. Не имеете права!

Ступаков (в ярости). Что?! Нападение лейтенанта на подполковника?! Арестовать!.. Дежурный по госпиталю, ко мне!..

Вера. Папа!.. Папочка!.. Родненький!.. Успокойся…

Ступаков. В военный трибунал!.. Дежурный!

Вбегает лейтенант медслужбы Светлана Цаца.

Цаца. Товарищ подполковник! Дежурная по госпиталю лейтенант Цаца по вашему вызову!..

Ступаков (указывает на Савинова). Арестовать! Составить протокол дознания за нападение на старшего офицера!

Цаца (к Савинову). Лейтенант Савинов, вы арестованы!

Ступаков. Можете считать, что он уже разжалован из лейтенантов! И принесите мне его документы!

Вера. Папа, разве мы на тебя нападали?! (Плачет.)

Цаца (с притворной серьезностью). Товарищ подполковник, я обязана записать в протокол дознания побудительные причины нападения… И указать фамилии свидетелей. (К Вере.) Вы будете свидетельствовать?

Вера. Ничего я не буду! Володя защищал меня.

Ступаков (остывая, поднимает ремень и подпоясывается). Теперь я вижу, какой он «умный» и «храбрый».

Цаца. Ничего, трибунал разберется! (К Ступакову, с лукавством.) Так какие будут указания, товарищ подполковник?

Ступаков. А ну вас всех к дьяволу! (К Вере.) Сейчас же на дежурство!.. Сами заварили кашу, сами расхлебывайте! (Уходит.)

Цаца (к Вере и Савинову). Ну, что же вы?! Расхлебывайте!.. Зачем теряете время? (К Савинову.) Документы успел получить?

Савинов утвердительно кивает и притрагивается рукой к карману гимнастерки; вопросительно смотрит на Веру, затем на Цацу.

Цаца (оглядываясь). Там сейчас санитарный автобус отправляется в сторону передовой. Я скажу, чтоб обождал! (Убегает.)

Савинов (взволнованно). Она права! В полк! Немедленно! За дезертирство на передовую судить тебя не будут! В мой полк!

Вера. Вдвоем? В твой гвардейский?

Савинов. Вдвоем! В гвардейский!

Вбегает Цаца.

Цаца. Автобус за шлагбаумом! Я предупредила!

Вера. Володя… А меня не вытурят оттуда?

Цаца. Не вытурят! Да бегите же!

Вера на прощанье порывисто обнимает Цацу.

Савинов. Кто посмеет прогнать из полка жену гвардии лейтенанта Савинова?!

Занавес.

Картина третья

Полковой медпункт на опушке леса. Среди деревьев — палатка, над ней флажок с красным крестом. Близ входа в палатку — рукомойник, носилки, бачок с водой, ящики из-под снарядов.

Слышны автоматные очереди, изредка воют мины, и где-то далеко слышны их взрывы.

Из палатки два санитара выносят носилки с ранеными, направляясь на сцену. Вслед за ними выходит в белом халате и шапочке капитан медслужбы Полина Гаркуша.

Гаркуша (санитарам). Если есть места, машину не отправляйте. Еще будут раненые.

Доносится серия взрывов.

Концерт продолжается.

Гаркуша моет руки под рукомойником, всматривается в даль, откуда слышится шум приближающегося автомобиля.

(Кому-то за сцену). Машину, пожалуйста, под деревья! Слышите?! Под деревья машину!

Голос. Есть соблюдать маскировку!

Шум мотора.

Входит Ступаков с немецким автоматом на груди и гранатами у пояса. Осматривается.

Гаркуша (торопливо вытирает руки салфеткой, отбрасывает ее). Здравия желаю, товарищ подполковник!

Ступаков. Приветствую вас, коллега. (Подает руку.) Начальник… полевого госпиталя Ступаков.

Гаркуша. Гвардии капитан медслужбы Гаркуша!.. Чем обязаны?..

Ступаков. Так… Прогулка по передовой, товарищ гвардии капитан…

Слышится стрельба.

Засиделись мы там, в тылу.

Гаркуша. Неподходящее время для прогулок… У вас, наверное, есть претензии к первичной обработке раненых? Но у нас, знаете, порой такое тут творится… Просто рук не хватает.

Ступаков. Да нет. Как раз сейчас претензий нет… (Пытливо оглядывается.) Посмотрим, как будет во время наступления.

Возвращаются с пустыми носилками два санитара. Ставят их под дерево, а сами уходят в палатку. Ступаков провожает их взглядом.

Гаркуша. Желаете осмотреть медпункт?

Ступаков. Нет-нет… Насмотрелся… Скажите, пожалуйста, гвардии капитан…

Гаркуша (подсказывает). Гаркуша…

Ступаков. Скажите, капитан Гаркуша, на днях в ваш полк новенькие из медперсонала не поступали?.. Понимаете, я дочь свою разыскиваю.

Гаркуша (с ухмылкой). Извиняюсь, товарищ подполковник, но это старый избитый прием: дочь, сестра, жена…

Ступаков (смутился). Да ей же право! Я серьезно.

На сцене появляется Володя Савинов с автоматом за плечом и гранатными сумками на поясе. Увидев Ступакова, пятится. Гаркуша тоже делает ему предупреждающий знак. Савинов, не замеченный Ступаковым, прячется за куст.

Гаркуша. У нас в медсанроте и на батальонных медпунктах много девушек. Кто именно вас интересует?

Ступаков. Вы неправильно меня поняли… Дочь сбежала из госпиталя!

Гаркуша. Недавно один капитан тоже разыскивал свою… сестру. Мы вызвали ее из батальона, а она, как увидела, и в слезы: «Прости, Коленька, я другого люблю. Встретила свое счастье».

Ступаков (сердится). Ну, знаете!.. Мне не до шуток! И не думаю, что я похож на фронтового донжуана.

Гаркуша (осматривает Ступакова). Да как вам сказать… Термин «пе-пе-же», то есть «походно-полевая жена», не я сочинила…

Ступаков. Товарищ гвардии капитан, я ведь могу рассердиться и приказать!

За сценой слышится девичий голос: «Девочки, почта еще не приходила?..» Ступаков торопливо направляется за сцену. Савинов встревоженно смотрит ему вслед.

Савинов (выйдя из-за куста). А где Вера? Она знает, что он появился?

Гаркуша (вытирает платком лоб). Ну, лейтенант, и задал ты мне хлопот со своей Верой. Только этого мне еще не хватало! А где обещанные трофеи?

Савинов (достает из кармана сверкающий пистолетик). Вот, прошу, дамский!.. Подполковник очень сердит?

Гаркуша (берет пистолет). Стоящая вещь! Главное — нужная. Подполковник?.. О-о, как тигр!

Савинов. А где Вера?

Гаркуша (рассматривая пистолет). Нюхает порох твоя Вера в третьем батальоне.

Савинов (встревоженно). А зачем вы ей разрешили?! Ей же нельзя под пули! Она ж не умеет!..

Гаркуша (сердито). Не умеет — научится. Там медпункт накрыт залпом шестиствольного. Ничего не осталось. Вот и вызвалась… Кто-то же должен был идти. (Помолчав.) А что там за шум на участке третьего батальона?

Савинов (опасливо оглядываясь в ту сторону, куда ушел Ступаков). На рассвете мы там вели разведку боем. А сейчас… Давно она пошла туда?

Гаркуша. Утром еще пошла… А как там сейчас?

Савинов. Немцы контратакуют. Будьте наготове.

Гаркуша (удивилась). Можете не сдержать?!

Савинов. Пока приказано не обнаруживать свои огневые позиции и не раскрывать огневые средства перед наступлением… Когда же она вернется?

Гаркуша (нервно). Не знаю, не знаю!.. Но как же тогда продержаться, если не стрелять?

Савинов. Пропустим в тыл и секанем с флангов… (Смотрит в сторону, куда ушел Ступаков.) Когда Вера вернется, предупредите ее об отце и скажите, что я с разведчиками в траншее. (Указывает.) На той опушке.

Опираясь на карабин, появляется рыжеусый солдат с забинтованной до самого паха ногой. Он бледен. Савинов смотрит в ту сторону, куда ушел Ступаков, пятится назад и, чуть не столкнув раненого, убегает.

Рыжеусый (сердито смотрит вслед Савинову). Что за псих? Из медпункта, что ль, сбег?

Входит Ступаков.

Гаркуша (Рыжеусому). Вы угадали: у него мания преследования. (Осматривает повязку на Рыжеусом.) Кто и когда вас перевязывал?

Рыжеусый. Да санитарка одна, в воронке. С час назад, сразу, как дерябнуло.

Из палатки выходят санитары. Один бросает из таза в яму груду окровавленных бинтов, второй забирает у Рыжеусого карабин, уносит за палатку.

Гаркуша (Рыжеусому). Тогда потерпите до медсанбата. (Санитарам.) Заберите его в машину.

Рыжеусый (хрипло). Там девчонку сейчас достают с нейтралки. Раненую. Может, попридержите транспорт?

Ступаков. Какую девчонку?! (Прислушивается к стрельбе.)

Рыжеусый. Медсестру… Из третьего батальона… Геройская девка!.. Кругом ревет все, я от боли благим матом кричу, а она знай волокет меня, верзилу, на плащ-палатке. И тоже ревет…

Ступаков. А чего ж она-то ревет?

Рыжеусый. Да страшно!.. Потом в воронку меня кувырнула, ну и перевязала… Худо-бедно, а перевязала. И тех, восьмерых, тяжелых, которых на повозках поперед меня повезли, тоже она выволокла. Просто герой девка!..

Ступаков. Да, такое не каждому мужику под силу!

Гаркуша (к санитарам). У нас все девочки молодцы. А что за санитарка? Из какой она роты, не знаете?

Рыжеусый (он морщится от боли). Дьявол ее знает. Я не спрашивал. Красивенькая такая, брови как по шнурочку, командирский ремень.

Гаркуша. Наверное, из пополнения.

Гремят недалекие взрывы.

Ступаков (испуган). На медпункт соседнего полка я проеду от вас?

Гаркуша. Да, по шоссе.

Ступаков. А если не выбираться на шоссе? Его ведь простреливают.

Гаркуша. Тогда налево за озерцом.

Опять слышен вой снаряда, взрыв.

Ступаков (торопится). Ну что ж, честь имею. Желаю успехов! (Берет под козырек, уходит.)

Гаркуша (отдав честь, к санитарам). Сразу видно: не кадровый военный. Ему проще было бы искать лейтенанта Савинова, так он нет медсестру ищет.

Первыйсанитар. Да-а, иголку в стоге сена! (Смеется.)

Гаркуша (санитарам). Грузите его (указывает на Рыжеусого) и отправляйте машину, и сразу же на медпункт третьего батальона! Выносите всех, кого можно!

Подхватив Рыжеусого под руки, санитары уходят. Гаркуша смотрит вслед. На сцене появляются генерал Любомиров и полковник Крикунов. Молча наблюдают за Гаркушей. Вдруг она замечает их, застегивает халат, принимает стойку «смирно».

(Взяв под козырек.) Товарищ генерал-майор!..

Любомиров (указывая на Крикунова). Вот полковнику докладывайте.

Гаркуша смешалась, умолкла, не может понять, почему при генерале она должна докладывать полковнику.

Крикунов. Да ладно, не надо докладывать. Вы — полковой врач?

Гаркуша. Так точно! Гвардии капитан Гаркуша!

Крикунов (подавая руку). Начсанарм Крикунов. (Затем указывает на Любомирова.) А это наш новый главный армейский хирург.

Любомиров (здоровается за руку). Раненые поступали сегодня?

Гаркуша (напряженно). Четырнадцать человек, товарищ генерал! Все отправлены в медсанбат. И судя по всему, еще будут.

Любомиров. Держите себя свободнее, товарищ капитан. Мы же медики.

Гаркуша. Есть свободнее! Прошу садиться! (Придвигает два ящика из-под снарядов.)

Любомиров и Крикунов садятся. Крикунов развертывает на коленях топографическую карту.

Крикунов. Пожалуйста: полная картина! Медпункты, медсанроты. Вот разгранлинии. Вот передний край. (Гаркуше.) Товарищ гвардии капитан, посмотрите, правильно нанесен ваш медпункт?

Гаркуша (заглядывает в карту). Правильно: юго-западная опушка грушевидной рощи.

Крикунов (Любомирову). Но вы меня сразили, Алексей Иванович, наметкой этапов медицинской эвакуации. Конечно, так легче бороться с шоком, раневой инфекцией и проще обеспечивать транспортную иммобилизацию переломов. Век живи, век учись.

Любомиров. Заблуждаются не потому, что не знают, а потому, что думают, что знают. Ну а что нам посоветует врач Гаркуша? Вы ведь в наступательных операциях участвовали?

Гаркуша. Так точно! И не однажды.

Любомиров. Где, по вашему мнению, лучше располагать хирургические госпитали во время наступления — ближе к передовой или дальше?

Гаркуша. Так точно, ближе, товарищ генерал!

Любомиров. Я не против краткости, коллега, но мне сейчас нужно от вас не «так точно», а определенное выражение мысли. Какой, по-вашему, принцип целесообразнее класть в основу плана медико-санитарного обеспечения наступательной операции?

Гаркуша. Если при наступлении походные госпитали будут отставать, мы излишне загрузим дороги машинами с ранеными. И смертность от ран намного увеличится.

Любомиров. При этом еще надо учесть эффективность работы выдвинутых вперед хирургических отрядов… (Крикунову.) Ваш Ступаков боялся нарушения взаимодействия между медсанбатами и подвижным эвакопунктом?

Крикунов. Да-да. Вот именно.

Любомиров. Все как раз наоборот. Легко убедить людей в том, чего они желают, еще легче в том, чего они боятся.

Шум боя доносится явственнее. Все настороженно прислушиваются.

Два знакомых нам санитара вносят на плащ-палатке тяжело раненную Веру. Еще двое — второго раненого. Опускают наземь. Любомиров и Крикунов с состраданием смотрят на раненых.

Санитар. Вот она, та санитарка Из самого пекла выволокли ее. Очень тяжелое ранение. Море кровищи.

Гаркуша (склоняется над Верой). Это наша Вера! Ох ты, господи! Ранение полостное… Нужно срочно оперировать. (Подходит к другому раненому, берет его руку.) А этому уже ничто не поможет… Умер. (Санитарам.) Унесите…

Санитары уносят умершего за палатку.

Вера (тихо). Отвезите меня… в госпиталь… к отцу… Он спасет… Я не хочу… уми… рать…

Любомиров. Бредит?

Гаркуша (в смятении). Нет, у нее действительно отец — начальник госпиталя.

Крикунов. Какого госпиталя?..

Гаркуша. Ступаков… Да он был тут недавно. В соседний полк поехал.

Крикунов. Это дочь Ступакова?!

Любомиров (к санитарам). А ну давайте ее на операционный стол.

Вера. Не надо… милый доктор… Только отец… Сообщите отцу… Он спасет… И Володе скажите…

Санитары уносят Веру в палатку. С ними уходит Крикунов. За сценой разгорается стрельба.

Любомиров (торопливо моет руки. Гаркуше). Стерильные перчатки у вас есть?

Гаркуша. Для операции все наготове, товарищ генерал… Ах, Вера, Вера!..

Из палатки выходит Крикунов.

Крикунов. Алексей Иванович, откровенно скажу, надежды мало… Каждая минута дорога. Об отправке в тыл не может быть и речи… Не выдержит.

Шум боя за сценой усиливается. Вбегает лейтенант Савинов с автоматом.

Савинов (растерянно осматривает начальство. Затем к Гаркуше). Не вернулась Вера?

Гаркуша. Вернулась.

Савинов. Скорее снимайтесь и уходите! Немцы прорвали оборону!

Крикунов. Как прорвали?.. Мы же собираемся наступать!..

Савинов. Мышеловку немцам мы подготовили! Но не успели всех наших предупредить! Уходите за линию батарей! Быстро! Тут метров триста! Мы попридержим их! (Гаркуше.) Где Вера?! Почему вы молчите?

Из палатки выходят санитары.

Гаркуша (санитарам). А ну, хлопцы, к бою!

Санитары. Есть к бою! (Кидаются за палатку и тут же выскакивают с автоматами.)

Гаркуша. В распоряжение лейтенанта!

Савинов (санитарам). Бегом в траншею! Я сейчас!

Санитары убегают.

Любомиров (Гаркуше спокойно). Введите раненой морфий и кофеин.

Гаркуша. Ясно. (Бросает взгляд на Савинова.)

Савинов (к Любомирову). Что, Вера ранена?! (Кидается в палатку, за ним — Гаркуша.)

Через мгновение Савинов выходит из палатки с окаменелым от горя лицом.

Любомиров. Кто она вам?

Савинов. Жена! Это моя жена.

Любомиров (берется вместе с Крикуновым за пустые носилки). Держите немцев. Мы вынесем ее из опасной зоны и прооперируем. За исход не ручаюсь. Не те условия, да и ранение тяжелейшее…

Гаркуша и Крикунов из палатки выносят на носилках накрытую простыней Веру. На этих же носилках, у ног Веры, — ящики с инструментами и стопка простыней. Савинов испуганно смотрит на Веру. Она узнала его.

Вера. Володя… Береги себя… Я выживу… Береги себя.

Савинов (наклонился над носилками). Верочка… Верочка, выдержи… Выдержи, милая… Я люблю тебя… Мы отомстим им, Вера!

Гаркуша (Крикунову и Любомирову). Идите! Идите за мной!..

Всеуходят. Савинов кидается туда, где идет бой.

Савинов. Ребята, держись! Не пускай гадов!.. Сейчас там Веру будут оперировать!..

Затемнение.

Внезапный взрыв и вспышка, которая выхватывает из темноты падающую лицом на землю фигуру Савинова.

Савинов (кричит). А-а-а!..

Мечутся лучи прожектора.

Голос. Лейтенанта Савинова убило! Взвод… Слушай мою команду-у!..

Занавес.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Картина четвертая

В палатке Ступакова. На парусиновой стенке висит топографическая карта. Стол с бумагами и телефоном. Железная койка, тумбочка с графином, ящик-сейф.

Ступаков, заложив руки за спину, нервно прохаживается по палатке. Остановившись у карты, водит по ней карандашом. Раздается телефонный звонок. Берет трубку.

Ступаков. У аппарата… Кто?.. Простите, это какой Михайлов?.. А-а, как же, помню… Гора с горой не сходится… Михайлов, Михайлов… Я видел на дороге указатель «Хозяйство Михайлова». И в голову не пришло, что это именно ваш санбат… Пожалуйста, коль смогу… (Слушает.) Хах-ха… Раз аптека взлетела на воздух, значит, теперь у вас воздух целебный!.. (Холодно.) Понимаю, что не до шуток. Но извините, дорогой, у меня медикаменты по нормам, в обрез… Вот именно, даже на полдня заимообразно не могу… Мы ведь тоже под бомбами… Что поделаешь… Пожалуйста. (Кладет трубку.)

За входом в палатку слышится голос Киреевой: «Можно войти?»

Войдите!

Входит Киреева.

Ну, удалось что-нибудь выяснить?

Киреева. Светлана Цаца доказывает, что Савинов отбыл в запасной полк. А мне думается, что он на передовой, в своей седьмой гвардейской.

Ступаков. Почему вы так полагаете?

Киреева. Характер у него такой. Да и у дочери вашей, извините, тоже.

Ступаков. Но я же там был! Облазил всю передовую, все медпункты. Неужели ехать опять?

Киреева. Несерьезно и неблагородно… Силой вы ее не вернете! Натура у нее не такая.

Ступаков. Ничего, привезу силой! И натуру ее приведем в порядок.

Киреева. Лучше согласитесь на ее замужество. Письмо напишите. Пусть приедут вдвоем да хоть по-человечески фронтовую свадьбу сыграем. Ведь ребята-то какие!

Ступаков. Неужели она стала его женой? Не уберег!.. Дите ж еще!

Киреева. В ее возрасте я уже была мамой.

Ступаков. Моя дочь — пе-пе-же. Ужас!

Киреева. Странный вы человек, Иван Алексеевич.

Ступаков. Пусть бы лучше конец света, чем такое падение! Какой позор на мою голову!

Киреева. А если это любовь! Чистая и светлая! Это же их счастье. И мы не имеем права посягать на него!

Ступаков (примирительно). Ну хорошо. Письмо ей я уже написал. А дальше что? Куда посылать?

Киреева. Пошлите с письмом в седьмую… Ну, хотя бы Светлану Цацу! Она, если ей строго приказать, разыщет их!..

Ступаков. Верно. Позовите-ка Цацу, прошу вас.

Киреева. Сейчас. (Уходит.)

Ступаков (делает несколько шагов по палатке). Не гнись, не гнись, Ступаков! Все в жизни поправимо, кроме смерти. Что же я ей там написал? (Подходит к столу, садится, читает написанное.) «…Сразила ты меня наповал… Сердце не выдержало… Лежу. Если не хочешь потерять отца, немедленно возвращайся. (Дописывает и говорит вслух.) И привози этого своего бандита. Раз все так случилось, будем справлять свадьбу». (Заклеивает письмо в конверт.)

Входит лейтенант Светлана Цаца.

Цаца. Лейтенант Цаца по вашему вызову!..

Ступаков. Светлана Святозаровна, к вам огромнейшая просьба… Личная… Понимаете, личная…

Цаца. Личная?.. Личную — с превеликим удовольствием, Иван Алексеевич!

Ступаков. Берите машину и езжайте в седьмую гвардейскую… Где-то там Вера. Я знаю. Найдите и вручите это письмо. (Подает конверт.) И привезите. Живую или мертвую привезите!

Цаца. Зачем же мертвую? Так не шутят… Но я знаю: она не согласится.

Ступаков. Согласится. Тут все написано! И скажите, что я серьезно заболел… Я действительно плохо себя чувствую.

Цаца (с притворным испугом). У вас нездоровый вид! (Решительно подходит к Ступакову, прикладывает ладонь к его лбу.) Очень нездоровый! И температура!.. (Обнимает за плечи, прижимается губами ко лбу.)

Ступаков. Что вы?! Светлана Святозаровна!

Цаца. Мне в детстве мама всегда так температуру мерила.

Ступаков. Я же не ребенок!

Цаца. Вы хуже ребенка… Вы, мужчины, как дети, беспомощны и безвольны. Вам даже тут, на войне, нужна женская забота и ласка. (Осторожно обнимает Ступакова за плечи.) Давайте я вас уложу.

Ступаков. Не буду я ложиться! Я здоров! (Встает.)

Цаца (поворачивает его к себе лицом). А температура?.. Может, я ошиблась?.. А ну… (Обнимает за шею, тянется губами будто ко лбу, но целует в губы.)

Ступаков пытается вырваться из ее объятий, но тщетно.

В палатку заходит медсестра Серафима. Увидев обнявшихся, зажимает рукой рот, чтобы сдержать вскрик, и выбегает.

Ступаков (вырвался из рук Светланы). Что это значит, черт вас возьми?! Что за ерунда?!

Цаца. Я думала — температура… А вы… холодны, как снеговик.

Ступаков. Я спрашиваю, что это за шуточки?!

Цаца. Шуточки?.. Ничего себе шуточки!.. От таких шуточек (тихо) дети бывают.

Ступаков. Что вы болтаете, лейтенант Цаца?! Как вам не стыдно?!

Цаца. А что здесь стыдного?.. Я уезжаю на передовую, где, между прочим, стреляют… Буду искать там вашу дочь… Может, меня убьют… Вот и поцеловала. Вдруг мы последний раз видимся с вами.

Ступаков (уже мягче). Светлана Святозаровна, что за глупости? Будем благоразумны.

Цаца. Могли бы на прощанье и Светой назвать.

Ступаков. Ничего не понимаю… Может, я действительно в бреду?..

Слышится голос Серафимы: «Светлана Святозаровна!..»

Серафима заглядывает в палатку, лукаво смотрит на Светлану и Ступакова. Так как же с этими машинами?

Цаца (вдруг вспомнив). Ой товарищ подполковник! Там пришли две машины с ранеными!.. Начальник сортировки спрашивает, как с ними быть.

Ступаков (удивлен). Что значит «как быть»? Как всегда — в сортировку. Затем раненых в обработку.

Серафима. Но раненые прямо с передовой. Почему-то медсанбат переправил их к нам без обработки.

Ступаков. Вот так новость! Почему без обработки? Стоим в обороне, и такое нарушение инструкции! А если в машинах окажутся безнадежно отяжелевшие? Значит, повышение смертности в моем госпитале? И лучшие показатели отдавай, Ступаков, дяде?..

Цаца. Выходит, что так. Берем чужие грехи на свою душу.

Ступаков. Какой же это медсанбат позволяет себе такое безобразие?

Цаца. Седьмой гвардейской дивизии. Михайлова.

Ступаков. Михайлова?.. Опять этот Михайлов! У другого соринку в глазу видит, а сам… И я еще буду виноват, если заверну машины. (Задумался.) А представитель медсанбата сопровождает машины? Хоть объяснил бы, в чем там у них дело.

Цаца. Нет. Представителя с ними нет.

Ступаков. Нет? А машины уже на территории госпиталя?

Серафима. Стоят за шлагбаумом.

Ступаков (раздумывает, качает головой). Ха! Опять Михайлов скажет, что у Ступакова сердце не на месте.

Цаца (поражена). А где ж ваше сердце?

Ступаков. Оно у меня, по Михайлову, под пряжкой ремня! Ясно?

Цаца (смотрит на Ступакова с испугом). Ну, вот видите! Я же говорила, что вы нездоровы.

Ступаков (строго). Инструкция есть инструкция. И на фронте должен быть хоть элементарный порядок. Все!.. Машины не принимать! Идите!

Пожав плечами, Цаца подталкивает из палатки Серафиму. Они уходят. Ступаков продолжает шагать вдоль стола.

По его определению, я «собиратель жучков», и я же прими раненых не только без обработки, но и без объяснения причин… Шалишь, товарищ Михайлов! Ах да! Тебя бомбили!.. А ты что хотел, чтоб тебя одеколончиком поливали? На то и война!.. Ступаков может прощать обиды. Но оскорбления… никогда!.. Придумал же: сердце под пряжкой ремня!.. Понабирались там, в своей медицинской академии, притчей от Любомирова… И Анна Ильинична… Ну, ничего. Ступаков тоже не лыком шит. Мал барабанщик, да громок, мал золотник, да дорог!.. (Притрагивается рукой к губам.) Вот холера!.. Что все это значит?

Входит Киреева с папкой в руках.

Киреева. Извините, товарищ начальник, опять я. Есть новости.

Ступаков. От Веры?!

Киреева. Нет. Приказ о медико-санитарном обеспечении наступления. (Открывает папку.)

Ступаков (угрюмо). Читайте. Исполнение приказов — суть нашей жизни на войне.

Киреева. Тут надо с картой читать. Приказ о создании головного полевого эвакопункта. Наш госпиталь включается в его систему.

Ступаков. Вот как?! Успел-таки Любомиров!

Киреева. Я только суть. (Читает.) «Подполковнику Ступакову И. А. скомплектовать и возглавить подвижной хирургический отряд и вместе с госпиталем быть готовым к передислокации в район тылов тридцатого полка седьмой гвардейской стрелковой дивизии…»

Ступаков (хмуро). Понятно. Все ясно.

Киреева (с любопытством наблюдает за Ступаковым). Какие будут указания?

Ступаков. Ну что ж… Приказ есть приказ.

Затемнение.

Декорация первой картины. В кабинете Крикунова прибавилась еще одна солдатская кровать, аккуратно застланная серым одеялом.

У стола, на котором кипит самовар, сидят за чаем Любомиров и Крикунов.

Любомиров. Мало о полковых медиках пишут наши фронтовые газеты. Солдат должен знать и верить: для его спасения наготове армия медицинских работников и целый арсенал медицинских средств. Это тоже важный моральный фактор.

Крикунов. Пописывают больше о красивых санитарках да молодых врачихах.

Любомиров. И это надо. Надо, чтоб и об этой девушке написали. И орденом наградить ее надо! В одном бою вытащить столько раненых нешуточное дело! Все умоляла, дурочка: «Отвезите к отцу…» Еще бы чуть-чуть промедлили, и никто бы не спас.

Крикунов. Всякое я видел на фронте, но чтобы такую операцию, как вы… вот так, на поляне, в лесу…

Любомиров. Сегодня, с вашего позволения, я съезжу в госпиталь к Ступакову. Посмотрю, как она себя чувствует, подскажу кое-что Ступакову… Интересно, как он встретит меня после того жесткого разговора?

Крикунов. Ступаков воспитан, вежлив. Есть выдержка.

Любомиров. Вежливость отличается от доброты как позолота от золота.

Раздается телефонный звонок. Крикунов встает, берет трубку.

Крикунов. Слушаю!.. Крикунов у телефона!.. (Закрывает рукой трубку, обращается к Любомирову.) Из санитарного управления фронта… (Опять в трубку.) Нет, нет! Мы все-таки остановились на системе головного эвакопункта!.. Виноват… Признаю… Я же нейрохирург, а не штабист!.. Буду только благодарен! Готов хоть сейчас передать!.. Что Ступаков?.. Алло! Алло!.. (Кладет трубку.) Что-то о Ступакове начал говорить, и обрыв. Конечно! (Прохаживается по комнате.) Какой из меня начальник санотдела? Я специалист по черепным и мозговым ранениям!

Любомиров. Но ведь у нас нигде сейчас не готовят ни начальников, ни главных. Приходится…

Слышен стук в дверь. Голос из сеней: «Полковнику Крикунову шифровки!»

Крикунов. Иду! (Быстро выходит.)

Любомиров допивает чай, отодвигает кружку, затягивает ремень на гимнастерке, берет полевую сумку. Возвращается со вскрытым пакетом в руках Крикунов.

Крикунов. Вы послушайте, что пишет Ступаков!.. (Читает.) «С получением приказа о включении… так… так… Прошу разрешить дислоцировать госпиталь на два километра северо-западнее пункта, указанного в приказе, по соображениям условий транспортировки. Свои сомнения о системе эвакопункта снимаю полностью как ошибочные. Ступаков».

Пауза. Любомиров и Крикунов озадаченно смотрят друг на друга.

Любомиров. Как бы я хотел, чтоб с его стороны все это было искренним.

Крикунов. Алексей Иванович, поверьте мне… Ей-богу, он неплохой мужик!.. Может, по молодости делал глупости, а сейчас… Видите? (Потрясает шифровкой.) Так разрешим?

Любомиров. Разумеется, если для пользы дела.

Крикунов. Что тут еще… (Развертывает вторую бумагу, молча читает, прикладывает руку к груди.) Алексей Иванович… невероятно! «В медсанбат майора Михайлова во время бомбежки прибыли две машины с ранеными. Ввиду невозможности обработки раненых их отправили в полевой госпиталь подполковника Ступакова… Госпиталь отказался принять раненых и завернул машины обратно… Многие раненые отяжелели, а трое наиболее тяжелых… скончались в пути».

Тягостная пауза.

Любомиров (обессиленно опускается на табуретку). Там, во второй машине, была и Вера… Она была самая тяжелая…

Крикунов (кидается к телефону, с яростью крутит ручку). Соедините с двадцатым!.. Шумилов? Позвоните в санотдел седьмой, а еще лучше прямо Михайлову!.. Да!.. Узнайте, кто завернул машины с ранеными?! Уже известно?.. Не может быть… (Медленно кладет трубку). Они проверили… Сам Ступаков…

Занавес.

Картина пятая

Перевязочная палатка операционно-перевязочного блока полевого госпиталя. Столы для перевязок и легких операций, столики с инструментарием и растворами, шкаф с перевязочными материалами. Слева выход в лес, в глубине — задрапированный простынями переход в операционную палатку.

За столом для записей сидит в белом халате Киреева, что-то пишет в журнале.

На переднем столе полулежит знакомый нам рыжеусый солдат. Медсестра Серафима заканчивает перебинтовывать ему ногу.

Киреева (закрывает журнал). Кажется, палаточные все обработаны.

Рыжеусый. Скоро вам медсанбаты опять подкинут работенки. По всему видать — наступать будем. (Вздыхает.) А я уже отнаступался.

Серафима. Давно пора. Уже одичали в лесу. Глаза свербят от того, что нельзя вдаль посмотреть. Простору хочется. (Заправила конец бинта, подает Рыжеусому костыль.) Пожалуйста, миленький, можете маршировать на здоровье. Но только поблизости.

Рыжеусый. Отходили ноженьки по большой дороженьке. (Встает на костыли.) Гарантируете, что нога будет гнуться?

Киреева. Зачем же ей гнуться? А?

Рыжеусый (поражен). А как ходить?!

Киреева. Для этого нога должна сгибаться, а не гнуться. На гнущихся ногах только пьяные ходят. А ты солдат.

Рыжеусый. Не в лоб, так по лбу… А короче тоже не станет?

Серафима. Тебе ее не укорачивали.

Рыжеусый. А кто вас знает. Оттяпаете что-нибудь под наркозом, забинтуете, вроде так и было. А потом и не найдешь, с кого спросить!

Киреева. Нам чужое не надо… Можем, правда, что-либо пришить дополнительно. Но только по знакомству.

Рыжеусый (от удивления застыл). Как понимать? Внутрях пришить или… на поверхности?..

Серафима (вступает в игру). Это кому что надо. Можно внутри, а можно на поверхности.

Киреева. Да-да. У кого где не хватает.

Рыжеусый (улыбается). Ну, будя!.. Так я вам и поверил.

Киреева. А почему?.. Запчастей, к сожалению, в достатке. Что нам стоит?

Рыжеусый (колеблется). У меня перед войной отрезали этот самый (пилит рукой по животу) пендицит… Может, есть смысл, пока я тут валяюсь в госпитале без толку, снова пришить его?

Киреева. Никакого смысла!

Рыжеусый. Это почему же?.. И был бы я опять при полном комплекте.

Серафима. Он вам не нужен.

Рыжеусый. Почему ж не нужен? Все, что от матери родилось с человеком, — все для чего-то ему нужно…

Серафима. Много мороки… Резать надо, искать место, где он у вас был…

Киреева. Размер подбирать…

Рыжеусый. Я думал — он с «лимонку». А он тонюсенький. (Показывает мизинец.) Вот такой!

Серафима. А тебе нужен покрупнее?

Рыжеусый. Мне безразлично, лишь бы прирос!.. Но вы гарантируете приживание?

Киреева. Вот чего нет, того нет. Никакой гарантии! (Смеется.) Наше дело портновское — нож и нитка. А далее сами старайтесь, чтоб приросло.

Серафима хохочет и вдруг умолкает. Входит Ступаков в халате.

Рыжеусый. Тьфу!.. А я-то заглотнул, как ерш… Разве такими вещами шутят?..

Серафима. Шутке — минутка, а заряжает на час.

Рыжеусый. Шутили рыбки на сковородке, да и заплясали. (Направляется к выходу, сталкивается со Ступаковым.) О! Я этого гражданина где-то недавность встречал!

Ступаков. А-а, верно, верно! На передовой в седьмой гвардейской! Как нога? (К Киреевой.) Жаль, что я не успел к перевязке. Все-таки старые знакомые… Под огнем вместе побывали.

Рыжеусый. Так, пожалуйста, повторим! (С готовностью направляется к столу.) Лишний глаз не помешает, а тем более мужчинский.

Киреева (строго). Не надо больше рану тревожить. Идите.

Ступаков. Вы бы послушали его, как там, под огнем, санитарки и медсестры работают. Вот где герои.

Серафима. Он нам рассказывал о сестричке, что его выволокла. Молоденькая, говорит, брови в шнурочек.

Рыжеусый. Это точно. Меня тянет, а сама ревет, как телка.

Ступаков. Ну хорошо. Я вас не задерживаю. (К Серафиме.) Проводите раненого.

Серафима уходит вместе с Рыжеусым.

Из седьмой гвардейской ничего?.. Не звонила Света?

Киреева (с усмешкой). Лейтенант Цаца для вас уже Света?

Ступаков. Ох, любите вы пригоршнями ветер собирать. Виноват…

Киреева. Нет, не звонила.

Ступаков. Места себе не нахожу. И чувствую себя плохо. (Прижимает руку к сердцу.)

Киреева. Так соскучились?.. Ну, выпейте рюмку коньяку — станет легче.

Ступаков (пронзительно смотрит на Кирееву. После паузы). Да, кстати, напомнили. Чует мое сердце: новый армейский хирург вот-вот к нам нагрянет. И проверять меня Любомиров будет с особым пристрастием. Я уже обошел все отделения, дал указания. А вас, Анна Ильинична, как ведущего хирурга, попрошу, если старик появится, взять на себя организацию обеда. Но чтобы без излишеств, без спиртного… Старик не любит этого.

Слышен приближающийся шум самолета.

Киреева. Что ж, так-таки и ни рюмочки?

Ступаков. Помнится, Любомиров за обедом выпивал иногда шкалик спирта… Но то было зимой… Ну, поставьте немножко спирта. Для себя что хотите. А мне в графинчике чайной заварки, будто коньяк.

Киреева. Зачем же обманывать? Просто скажите, что не пьете.

Ступаков (с досадой). Завидую людям, которые имеют неограниченное влияние на ум женщин! И как это им удается?

Киреева. Ладно, влияйте. Все будет сделано по-вашему. (Вздохнув.) Ну а если Любомиров попросит коньяку? Вы ему что, чаю нальете?

Ступаков. Ладно, ставьте коньяк!

Киреева. Но Любомиров, я полагаю, еще до обеда поинтересуется тем, как мы готовимся к наступлению.

Ступаков. Я с закрытыми глазами могу доложить всю схему передислокаций, эшелонирования, транспортировки…

Киреева. Надо бы встретиться с представителями санбатов да уточнить детали взаимодействия.

Ступаков. Одному начальнику медсанбата я уже преподнес урок… Михайлову. Прислал он без обработки две машины раненых. Так я их завернул!

Киреева (поражена). Завернули?! А может, медсанбат не мог.

Ступаков. Как это не мог?.. Стабильная оборона, стоим на месте…

Киреева. В иные времена середина считается ближайщей точкой к истине. Не дойдешь до нее — плохо, перейдешь — тоже плохо. Сколько же люди тратят времени и усилий ума на поиски середины… А вы будто и не утруждаете себя поисками… Вчера были противником головного эвакопункта, сегодня — уже сторонник. Инструкция требует в обычных условиях пропускать поток раненых через медсанбаты… Чтобы как можно быстрее оказывать помощь раненым… Эту же инструкцию вы обратили во зло для раненых…

Ступаков. Ну, знаете! Это, извините, пустозвонство! (Смотрит в марлевое окошко.) Кто там в белых халатах прогуливается?! Вот разгильдяи! (Быстро уходит.)

Входит Любомиров. Увидев Кирееву, глядящую в марлевое окошко, замирает. Напряженная пауза.

Любомиров. Товарищ майор медицинской службы Киреева, почему не представляетесь армейскому хирургу?! К тому же генералу!

Киреева резко поворачивается. Мгновение радостно смотрит на Любомирова, кидается ему навстречу. Они замирают в объятиях, затем Киреева нежно целует Любомирова — в лоб, глаза, щеки. Вбегает Серафима. Оторопело смотрит на эту встречу и тут же выбегает.

Киреева. Я уже знаю, что ты к нам назначен. Почему ж не звонил так долго? У меня сердце изболелось!.. Сама хотела звонить или ехать разыскивать.

Любомиров. Один мой звонок тебе — и вся армия узнает, что ты моя жена. А в армии не полагается, чтоб у начальника в подчинении были родственники, а тем более жены, да еще такие красивые, как ты.

Киреева. Глупости все это. А зачем же я тогда оставила себе девичью фамилию?

Любомиров. Чтоб моя фамилия не отпугивала от тебя ухажеров… А ну, сознавайся! Не завела себе тут поклонника?!

Киреева. Их тут столько в команде выздоравливающих… Одного трудно выбрать. А ты не обзавелся?..

Любомиров. Присматривался, да лучше тебя не встретил.

Киреева (смотрит с нежностью). А ты изменился, постарел за два года.

Любомиров. Зато ты цветешь. Молодец! Горжусь тобой.

Киреева. Кажется, вечность тебя не видела. И даже не верится, что мы встретились.

Любомиров. Письмо мое из госпиталя получила?

Киреева. Получила. (Печально.) Неужели ты не мог единственного сына своего не посылать на фронт? Достаточно нас двоих. Он же еще мальчик.

Любомиров (строго). Мы уже с тобой говорили об этом не раз. Война — народное бедствие. А у нас семья хирургов… Главный род медицинских войск на фронте. И он хирург…

Киреева. Но ведь будущий… Ох, жестокий ты человек… Бессердечный… (Нежно.) Как я по тебе соскучилась. И наконец вместе.

Любомиров. Кажется, в молодости не любил тебя так, не тосковал… (Осматривается.) Ну, как ты тут?.. Найду непорядок — попадет тебе.

Киреева. Не найдешь.

За сценой слышен голос Серафимы: «Возьмите носилки вдвоем!.. Вчетвером не пройдете!» Входит, пятясь, Серафима. За ней два знакомых нам санитара с медпункта Гаркуши осторожно вносят носилки. Раненый лежит лицом вниз, покрытый плащ-палаткой. Он изредка постанывает.

Серафима. Они тащат его на носилках прямо с передовой. Больше двадцати километров.

Санитары с величайшей осторожностью ставят носилки на стол.

Киреева. Привезти не могли? Шутят, наверное. (Вдруг узнает в раненом Савинова.) Володя?! Лейтенант Савинов?!

Первыйсанитар (встает на пути Киреевой). Осторожно, доктор! Тут мина! А он без сознания. Но жив — донесли…

Киреева (поражена). Что за глупости?! Какая мина? Где?

Второйсанитар (устало). Немецкая. Из ротного миномета.

Первыйсанитар. Маленькая, как свеколка. Попала лейтенанту в бедро. Застряла и не разорвалась.

Второйсанитар. Трогать нельзя.

Любомиров (подходит к раненому. После минутного раздумья Серафиме.) Немедленно сюда пиротехника!

Серафима убегает.

Первыйсанитар. Поэтому и несли. В машине она бы при первом толчке бабахнула.

Любомиров осторожно щупает пульс на руке Савинова, открывает пальцем глаз.

Второйсанитар. Нам еще (указывает на Савинова) разведчики из его взвода помогли. Они там на улице.

Первыйсанитар. Лейтенант, когда был в сознании, говорил, что тут есть знаменитые хирурги — Ступаков и… Анна Ильинична Киреева.

Любомиров (к санитарам). Несите его в операционную. (Киреевой.) Готовь руки. И обнажай рану. К мине не прикасайся.

Санитары осторожно берут носилки с раненым, несут их вслед за Киреевой в соседнее операционное отделение. Там вспыхивает свет. На парусиновую стену четко проецируются тени. Мы видим, как раненого кладут на стол, как Киреева снимает с него плащ-палатку. Санитары на цыпочках выходят из операционного отделения и, пройдя перевязочную, покидают сцену. Любомиров, склонившись над умывальником, торопливо натирает стерильными щетками руки. Видно, как за парусиновой стенкой моет руки Киреева. Входят Серафима и лейтенант-пиротехник.

(Обливает раствором руки.) Посмотрите мину и сделайте заключение.

Пиротехник. Слушаюсь! (Уходит в операционную. Видна его тень, склонившаяся над операционным столом.)

Рядом с ним — Киреева. Она делает какие-то манипуляции.

Серафима (начинает всхлипывать, говорить сквозь слезы). В лесу под Смоленском… санитар дядя Коля… поднял такую мину, чтоб отнести в сторону от палаток… (Плачет громко.) Мина в руках… взорвалась.

Любомиров (вытирает руки салфеткой). Ничего не поделаешь… Солдата надо спасать…

Серафима. Он не солдат… Это гвардии лейтенант…

Любомиров. На операционном столе все солдаты!..

Входят Киреева и пиротехник.

Пиротехник. Товарищ генерал, мину трогать нельзя.

Любомиров. А что можно?

Пиротехник. Мина на «сносях»… Понимаете, при выстреле взрывное устройство приняло крайнее заднее положение… Теперь на боевом взводе. Мина не взорвалась случайно… Амортизация сыграла роль.

Любомиров. Все это теоретически. А практически?.. Какие есть шансы?.. И что бы ты сделал?

Пиротехник (растерянно). Я знаю, что мину трогать нельзя.

Любомиров. Ну, это теория.

Пиротехник. Ну, теория. А тронете — и взорвется… Это практика.

Любомиров. Солдата надо спасать… Тут тебе и теория и практика.

Пиротехник. Я отвечаю за мину…

Любомиров. А я за жизни… (Сурово.) Посмотрите, есть ли рядом щели в земле. Если удастся извлечь мину…

Серафима. Щелей кругом много!

Любомиров (пиротехнику). Тогда вы свободны! (Киреевой.) Аня, как рана?

Киреева. Кожу вокруг мины промыла и смазала йодом. Рану обложила стерильными салфетками. Ввела морфий и кофеин.

Любомиров. Пульс на голени и стопе прощупывается? (Надевает марлевую повязку.)

Киреева (смутилась). Извините… Не проверила. (Тоже надевает марлевую маску.)

Любомиров. Прошу всех удалиться.

Киреева (к Серафиме). Доложи начальнику госпиталя.

Серафима убегает.

Любомиров. Аня… А теперь уходи. Удались на безопасное расстояние.

Киреева. Товарищ генерал! О чем вы говорите?! Я ведущий хирург госпиталя… Приказать удалиться вам я не имею права… Но спасать здесь раненого — это моя работа.

Любомиров. Аня… Аннушка… милая… Ведь все может случиться… Зачем же вдвоем?.. Умоляю тебя… Это не женское дело… Ведь у нас еще сын…

Киреева. Алеша, нельзя тебе… Меня нетрудно заменить… Ты, может, один такой на весь фронт. Алеша… все будет хорошо. Я справлюсь… У меня руки не дрогнут. Уйди отсюда. Ну, прошу тебя, Лешенька… (В ее голосе звучит мольба. Она строго смотрит на Любомирова и идет в операционную.)

Любомиров медлит, смотрит ей вслед. Затем решительно направляется туда же.

Длительная пауза. На парусиновой стенке видны тени Любомирова и Киреевой, которые начинают операцию.

Затемнение.

Палатка Ступакова. Декорация без изменений. Ступаков стоит перед топографической картой и о чем-то размышляет. Потом подходит к столу и делает какую-то запись.

Ступаков (размышляет вслух). Если они разрешат мне расположить госпиталь на два километра северо-западнее, а они, разумеется, разрешат, тогда Вера может не возвращаться… Санрота тридцатого будет работать в зоне моего передового хирургического отряда, и я прикажу командиру санроты, чтобы моя дочь…

Слышится топот, в палатку влетает взволнованная Серафима.

Серафима (задыхаясь, говорит сквозь слезы). Ой, товарищ начальник!.. Там принесли Володю!.. Страшно ранен!.. Трогать нельзя… А он чуть живой…

Ступаков. Спокойнее, спокойнее, медсестра. Толком докладывайте… Раненые к нам каждый день поступают.

Серафима. Так Володя ж, Володя! Гвардии лейтенант Савинов!..

Ступаков. Савинов? Знакомая фамилия… Постойте! Тот самый! Из команды выздоравливающих?!

Серафима. Да. С которым Верочка утекла!

Ступаков (сурово). Почему истерика?! Вы что, до сих пор не видели тяжелых ранений?..

Серафима. Его нельзя оперировать… Взорвется, и все погибнут…

Ступаков. Кто взорвется?

Серафима. Мина взорвется и всех поубивает…

Ступаков. Какая мина?!

Серафима. Немецкая… маленькая, как свеколка…

Ступаков. Что за чушь? Где мина?!

Серафима (причитая). В ем, в бедре у него застряла!.. Не разорвалась!.. Пиротехник сказал — поубивает всех, если трогать будут!

Ступаков (трясущимися руками берется за графин, наливает в стакан воду, вначале пьет сам, потом протягивает стакан Серафиме). Мина в человеческом теле… Операция сопряжена с гибелью не только раненого… Надо посоветоваться… (Кидается к телефону, крутит ручку.) Алло!.. Соедините по экстренному с «Сосной»! «Сосна»?.. Девушка, немедленно главного!.. Главного армейского хирурга!.. Любомирова! Как нет?.. Это Ступаков говорит! К нам поехал?! (Кладет трубку, делает несколько шагов по палатке. Останавливается перед Серафимой.) Срочно ко мне Анну Ильиничну!

Серафима (с удивлением). Так она ж его оперирует!

Ступаков (вздрагивает). Она что, не соображает?! Погубит и себя и людей… (Бегает по палатке, позабыв о Серафиме, которая наблюдает за ним.) Спокойнее, спокойнее, Ступаков. Так… Значит, взялась за операцию, не спросив ни совета, ни разрешения… Сейчас нагрянет начальство, а в госпитале чрезвычайное происшествие… Анна Ильинична героически рискует жизнью, спасая прославленного разведчика, а начальник госпиталя хирург Ступаков спокойненько отсиживается в палатке… Красиво, ничего не скажешь… (Вдруг, словно впервые увидел Серафиму, останавливается перед ней.) Вы подтвердите, что доложили мне о мине после того, как началась операция?

Серафима. Кому подтвердить-то… (Что-то соображает.) А-а, подтвержу! А чего ж, подтвержу, коли оно так и есть.

Ступаков. Тогда бегите к пропускному пункту и, как только подъедет машина Любомирова, сразу же позвоните мне!

Серафима. Так они уже приехали!

Ступаков. Когда?!

Серафима. Дак недавно. Приехали и целовались с Анной Ильиничной… А сейчас оба в операционной.

Ступаков (ошеломленно). Дура-а!.. (Выбегает из палатки.)

Затемнение.

Перевязочная палатка операционно-перевязочного блока. Декорация без изменений.

Сценапуста. На парусиновой перегородке контрастно видны тени Киреевой и Любомирова, склонившихся над Савиновым.

В перевязочную входит Ступаков. Он в белом халате. Некоторое время наблюдает за ходом операции. За перегородкой вдруг что-то звякнуло. Ступаков в испуге отшатывается. Затем, овладев собой, нерешительно идет за перегородку.

Видно, как выпрямилась тень Любомирова. Слышен его голос: «Иван Алексеевич, прошу вас покинуть операционную…» Тень Ступакова неподвижна. Снова слышен голос Любомирова: «Я приказываю покинуть операционную!»

Ступаков возвращается на сцену, как бы невзначай встает в безопасное место — за шкаф с перевязочными материалами.

Напряженная тишина.

Видно, как Любомиров отходит к столику с инструментами, что-то берет на нем… Вдруг — ослепляющая вспышка, грохот взрыва и… темнота.

После длительной паузы слышны приглушенные звуки духового оркестра, играющего похоронную музыку.

Из затемнения — та же сцена; парусиновая перегородка порвана, иссечена осколками. На сцене один полковник Крикунов.

Крикунов (нервно прохаживается, оглядывая помещение). Зачем?! Зачем же они вдвоем?! Глупость какая! Непростительная глупость!

Входит Серафима, отдает честь.

Где начальник госпиталя?

Серафима. Подполковник Ступаков лежит у себя в палатке… Острый сердечный приступ… (Тише.) После похорон Анны Ильиничны…

Крикунов. А где остальное начальство?

Серафима. Замполит и начальник штаба поехали на место новой дислокации госпиталя. Говорят, наступать будем? Правда, что ль?

Крикунов. Наступать будем. А госпиталь осевого направления обезглавлен… Как чувствует себя генерал Любомиров?

Серафима. Плохо… Вся спина в осколочных ранах. Скрываем от него, что Анна Ильинична погибла. Сказали — в Москву на самолете отправили.

Крикунов. А этот лейтенант… как его?.. Савинов?..

Серафима. Без ноги остался… Это его на самолете-то, и отправили. А генерал Любомиров верит, что Анна Ильинична-то жива…

Голос за сценой. Серафима! Где ты запропастилась?.. Коляску в палатку генерала!

Серафима (Крикунову.) Разрешите уйти? Это меня зовут… (Убегает, столкнувшись на выходе с майором Артюховым.)

Артюхов (Крикунову). Майор медслужбы Артюхов! Представитель отдела кадров санитарного управления фронта.

Отдав честь, пожимает протянутую Крикуновым руку.

Не застал вас, товарищ начальник, на месте и вот решил следом…

Крикунов. Какие-нибудь новости?

Артюхов. Небольшая перестановка в руководстве. (Достает из полевой сумки пакет с приказом.) Вы лично назначены начальником фронтового нейрохирургического госпиталя… Поздравляю. Майор медслужбы Киреева назначена начальником этого госпиталя — вместо подполковника Ступакова…

Крикунов (хмуро и будто безучастно). Майор Киреева погибла…

Артюхов. Как?! Вроде в эти дни не бомбили…

Крикунов. А Ступакова куда же?

Серафима ввозит на коляске перебинтованного генерала Любомирова. Их не замечают.

Артюхов. Подполковник Ступаков на ваше место назначен начальником санотдела армии… На повышение пошел… Понравилось нашему начальству ваше представление на него… Да и прежняя лестная характеристика генерала Любомирова тоже в его личном деле…

Крикунов (взрывается). Ступаков пойдет под трибунал, а не на повышение!

Любомиров (горестно). Не шумите, дорогой Степан Степанович… Все несчастья на земле происходят от нас, добрячков, от недостатка твердости… И еще от неумения смотреть в грядущее… В Москву не звонили? Как там моя Аннушка?

Крикунов. Делается все возможное, Алексей Иванович… Сам Бурденко спасает…

Любомиров. Надеюсь, очень надеюсь. Ведь Николай Николаевич светило из светил. (Вздыхает. После паузы.) В сорок первом я думал, что спихнул Ступакова с рук. Думал, пусть другие укрощают его себялюбие. Ан нет… вернулся он по мою душу… Теперь расплачивайся, Любомиров, терзайся совестью и болью сердца… (Помолчав.) А девчонка, глупенькая, молила: «…везите к отцу».

Артюхов. Простите, товарищ генерал, я что-то не понимаю… Если речь о Ступакове, так… вы же сами рекомендовали его и даже письменно…

Любомиров. Да, сам, сам… Всегда есть виновники того, что кто-то из недостойных оказывается не на своем месте. Вот и я так провинился. По мнимой доброте своей, по беспринципности сами сеем на земле зло. Иной раз хочешь избавиться от недостойного, и на учебу его!.. Или куда-то на выдвижение!.. Лишь бы от себя подальше… Проходит время… Глядь, а он уже недосягаем… И уже льются где-то чьи-то слезы или даже кровь… Или текут в песок народные денежки… Вот так-то… Жуй теперь, генерал Любомиров, горький хлеб истины и запивай из кубка жизни, где влага разбавлена горечью твоих слез…

Крикунов (Любомирову). Давайте подумаем, как быть… Я тоже, как и вы, потрясен поведением Ступакова…

Входит Ступаков; услышав свою фамилию, он замирает на месте.

Любомиров (будто сам с собой). Кто это сказал?.. Во времена социальных неурядиц каждый равнодушный становится недовольным, врагом каждый недовольный, заговорщиком — каждый враг…

Крикунов (с тревогой смотрит на Любомирова). Алексей Иванович… Вопрос серьезный. Ступакова назначили на санотдел, а во фронт надо докладывать, что он совершил преступление. По его вине погибли раненые, погибла даже его родная дочь…

Ступаков. Что?! (Кидается к Крикунову.) Что вы сказали?! Что с моей дочерью?! Какое преступление?! Какая вина?! (Оглядывает всех.) Что вы скрываете от меня?!

Любомиров. Мужайтесь, Иван Алексеевич… Водной из двух машин с ранеными, которые вы не приняли, была и ваша дочь Вера. За час до этого я ей сделал сложнейшую операцию…

Ступаков (отшатнувшись, тихо). Вера… Девочка моя…

Затемнение.

ЭПИЛОГ

Та же гостиная квартиры Савинова. Та же декорация, что и в прологе. В той же позе постаревший Ступаков смотрит на Савинова. Тот снимает очки, напряженно всматривается в лицо Ступакова.

Савинов. Вы?..

Молчание.

Марина Гордеевна. Володя… Знаешь, товарищ утверждает, что он отец нашей Верочки… Что он — Ступаков.

Савинов. Иван…

Ступаков (торопливо). Иван Алексеевич…

Савинов. А нам сообщили, что вы погибли… В штрафном батальоне…

Ступаков. Да, там многие погибали. А я вот не погиб. Выжил. Я живучий. Был в плену… Бежал. (Помолчав, смотрит на фотографию Веры.) Простите, вчера я тут прочитал в газете вашу речь на похоронах академика Любомирова, и захотелось встретиться, расспросить кое о чем… Это же его заботами я в штрафной батальон попал… И вдруг не могу поверить своим глазам. (Указывает на портрет Веры.) Это же моя дочь!.. Ведь она погибла по моей вине…

В прихожей слышится шум и голос Веры: «Всем на построение!.. С оркестром, цветами и шампанским!» Входят Вера и Алеша.

Вера. Поздравляйте нас! Мы в списках! Теперь Алешка у нас студент!

Вера и Алеша (хором.) Ура… Ура… Ура… (Увидев постороннего, осекаются.)

Вера (смотрит приветливо). У нас гости?.. Так почему вы так, стоя? Пригласи же, Володя, сесть… (Приглядываясь к гостю, снимая шарфик.) Садитесь, садитесь, пожалуйста. (Ступаков садится. Володе.) Ах, какой ты невоспитанный… И будто не рад нам?.. Что-то случилось?

Савинов. Нет, нет, ничего, Верочка. Просто это товарищ ко мне.

Вера (поглядывая на гостя). Вы так напомнили мне одного человека… А впрочем, может, показалось…

Ступаков (смотрит, потрясенный). А вы… вы похожи на мою дочь… которая погибла (теребит газету на столе).

Марина Гордеевна (взволнованно Вере). Пойдемте-ка лучше, я вас накормлю. Вы же с утра не ели.

Савинов (стараясь отвлечь Веру). Да, бывают иногда такие совпадения, сходства… Этот товарищ, Вера, ко мне, по поводу моего выступления на вчерашней панихиде.

Вера. А-а-а… Ну, тогда извините… Так что, Володя? Вечером придется отметить Алешино поступление в институт? (Треплет шевелюру сына.) Проходной балл — двадцать один, а мы двадцать три набрали! Разве не радость? И никаких поблажек? Представляете?

Марина Гордеевна (радостно суетясь у буфета, внуку). Как не представить? Вот уж правда — радость так радость. Мать-то извелась совсем, пока ты сдавал…

Вера (Марине Гордеевне). А вы, мама, разве не извелись? От окна не отходили: идет, не идет…

Алеша. Пап, можно, я ребят позову? Генку, Витьку… А Виталька принесет хорошие записи.

Савинов. Ну, конечно, зови. Кого хочешь. Праздник есть праздник.

Алеша. Я позвоню им из твоего кабинета. (Уходит.)

Марина Гордеевна. А есть кто будет?

Вера. Сейчас, мама, сейчас. (Надевает фартук и обращается к Ступакову.) Вы уж извините, я оставлю вас. Мы тут по хозяйству. (Мужу.) Надо к вечеру торт испечь. И пирог мясной. Побольше. Все-таки столько народу будет. (Уходит на кухню.)

Марина Гордеевна стоит в нерешительности, смотрит на сына и на гостя.

Савинов. Мама, помоги там Вере на кухне, пожалуйста…

Марина Гордеевна (спохватившись). Хорошо, хорошо, я помогу. (Уходит.)

Савинов и Ступаков одни. Ступаков смотрит на Верину фотографию.

Савинов. Да, да. Это моя жена, Вера. И она жива. Ее тогда, в сорок третьем, чудом спас случай. И еще золотые руки профессора Любомирова… Вчера мы его похоронили…

Ступаков (с радостью). А я жив! Остался в живых! (Осекается и сникает.) Представляете?.. Это необычная история моего спасения. Тогда же, в сорок третьем…

Савинов (жестко останавливает). Не надо. Это уже другая история. (Твердо.) А что касается Верочкиного отца, то он погиб. Погиб. Понимаете? В сорок третьем! На Западном фронте, в штрафном батальоне. (Многозначительно.) А все остальное для нас уже не имеет значения.

Ступаков (потрясенно). То есть как?! Как не имеет значения?.. Вы меня лишаете права на дочь, на внука?!

Савинов. Вы сами лишили себя этого права!.. Нет у вас ни дочери, ни внука! (Смягчившись.) Вы извините, сын поступил в институт, и сегодня у нас семейный праздник. (Смотрит на часы.) Так что время у меня ограниченно.

Ступаков поднимается, теребя газету.

Савинов. Вы хотели что-то спросить о профессоре Любомирове?

Ступаков. Да, собственно, нет… Теперь уже нет. Здесь все написано.

Савинов. Да, там все сказано. И большего я ничего вам не смогу добавить.

Ступаков (хотел подать руку, раздумал). Тогда что ж… до свидания. (Уходя, смотрит на Верин портрет.) Прощайте…

Савинов. Прощайте… Да, вы забыли газету. (Догнав в дверях, отдает. Вернувшись, устало опускается в кресло. В раздумье молчит.)

Входит из кабинета Алеша.

Алеша. Всех обзвонил. Витюха придет. И Генка. А у Витальки занято. Перезвоню потом. Ужас как есть хочется! (Направляясь в кухню.) Пап, а кто это приходил?

Савинов (раздельно). Да так… Человек из прошлого… Случайно забрел.

Что-то напевая, с полотенцем через плечо появляется Вера.

Вера. Ну что, дорогие мои мужчины? Деловые визиты кончились? Можно и отдохнуть? Ах, сколько мы ждали этого дня? Так ведь, Алешка? (Что-то ищет на полках буфета, перебирает баночки.) Где же у нас ваниль? Не могу найти. Какой же торт без ванили? Володя!.. Алеша! Вы не брали ваниль?

Отец с сыном весело переглядываются, хохочут.

Алеша. Наша мамуля в своем репертуаре.

Вера (перебирая). Не то… И это не то.

Достает какую-то баночку, трясет ее, открыв, заглядывает и… замирает. Что-то достав из баночки, медленно идет к Савинову.

Вера (взволнованно). Посмотри, что я нашла. Помнишь? (Раскрывает ладонь.)

Савинов. Что это?

Вера. Посмотри. Вспомни. Это осколок снаряда.

Савинов. Осколок из моего плеча. (Задумчиво.) Снаряд отливали и начиняли взрывчаткой где-то на заводе в Германии, потом везли на восток, потом заряжали и наконец стреляли, целясь в меня и в моих солдат. (Смотрит на приближающегося сына.)

Алеша. Какой осколок, покажи, пап? (Берет в руки.)

Вера. Мы еле спасли тебя тогда… Если б не прекрасные руки хирурга Киреевой.

Савинов. И твои золотые руки. (Целует руку жены.) И все-таки он привел меня к тебе…

Алеша. Ну, пап, расскажи! Я ж тоже хочу все знать.

Савинов. Обязательно расскажу. Ты это должен знать. (Повеселев, шутливо.) Ты не забыл, сколько тебе лет-то?

Алеша (обиженно). Ну, восемнадцать.

В дверях кухни появляется Мария Гордеевна: опершись о косяк, она прислушивается к разговору.

Савинов. Так вот, мы храним его с мамой с тех пор, как встретились. (Подкидывает на ладони.) Как напоминание о прошлом.

Вера. Да, о прошлом… (Прижимает руку к сердцу.) У меня заболело сердце… Ой… А кто это сейчас у нас был?.. (Смотрит на мужа, затем на свекровь.) Почему вы все так странно молчите?.. Да это же… Это же он!.. Отец мой!.. (К Марине Гордеевне.) Отец, правда? Отец?!

Марина Гордеевна. Да, это он… Живой.

Вера. Папа живой?! (Умоляюще смотрит на Савинова. Кричит.) Мой папа-а!.. (Кидается в дверь.) Папа, родненький, я хочу видеть тебя! Па-па-а-а!..

Немая сцена.

Затемнение.

Занавес.

Примечания

1

«Горький хлеб истины». Драма. Написана в конце 60-х годов по мотивам повести «Плевелы зла» (см. примечания ко 2-му тому настоящего собрания сочинений) для Винницкого музыкального драматического театра имени Садовского. Поставлена в ряде театров Украины и РСФСР. В 1975 году Винницкий театр с успехом показал ее на гастролях в Москве.

Опубликована в журнале «Волга» № 10 за 1972 год, в репертуарном сборнике «Наша эстрада» (М., Воениздат, 1974), в однотомнике «Хлеб истины» (М., «Московский рабочий», 1975).

В 1984 году пьеса под названием «Белая палатка» включена в репертуар Центрального академического театра Советской Армии. Готовя пьесу к новой постановке, автор значительно переработал ее, усилив пролог и эпилог, а также усложнив драматургию в целом. В этом виде произведение и предлагается вниманию читателей.

Характерами и судьбами своих героев (Наварин из повести «Плевелы зла», Рукатов из романа «Война» и Ступаков из «Горького хлеба истины») автор утверждает, сколь много зла несут подобные им люди, если позволить им иметь власть.

Content

Иван Стаднюк
ГОРЬКИЙ ХЛЕБ ИСТИНЫ
Драма

Действующие лица

ПРОЛОГ

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Картина четвертая

Картина пятая

ЭПИЛОГ

Примечания