Николай Богданов

О СМЕЛЫХ И УМЕЛЫХ

Избранное

О СМЕЛЫХ И УМЕЛЫХ

Рассказы

(выборочно)

ПОДВИГ

Три дня бушевала метель, а на четвертый в окошко хаты ударило сверкающее солнце. Тимка выбежал на крыльцо и зажмурился. Прикрыл глаза ладонью и сквозь пальцы стал рассматривать зимние чудеса.

Хаты стояли совсем не похожие на хаты. Это были какие-то сделанные из снега корабли, терема, богатырские головы, увенчанные шлемами из блистающего снежного серебра. На окна, словно на глаза, спадала узорная бахрома ресниц.

А там, на гумнах, вместо стогов соломы выросли стены сказочных замков с могучими белыми башнями.

Даже заячьих следов не виднелось еще на чистом пышном покрове, и Тимка поскорей встал на лыжи, чтобы проложить первый след. Везде он любил быть первым.

И, конечно, направил лыжи к гумнам.

Уж теперь-то он скатится с самого большого стога, да так, чтобы пролететь по воздуху! Это была его мечта.

Тимка заторопился, увидев, что из многих хат также спешили к сказочным белым холмам и замкам ребятишки. В деревеньке Ополье полюбили ходить на лыжах с партизанских времен, когда местный отряд то исчезал, как на крыльях, среди лесов и снегов, то появлялся вновь, наводя страх на фашистов. Когда враги приближались к деревушке, то колхозники на лыжах уводили в лес даже детвору. А старики были самыми отчаянными лыжниками.

Дедушка и рассказал Тимке, как однажды во время войны, провожая в штаб радиста из Москвы, сброшенного с парашютом, дед сам видел, как тот на лыжах перелетел через речку, как на крыльях, разогнавшись с Гремучего яра.

Вот это был прыжок! Кто видел Гремучий яр, тот знает и высоту и глубину его. На высоте растет бор до неба, внизу кипит речка Омутянка, такая быстрая, что не мерзнет и в самые лютые морозы. Тимка видел ее зимой. Над ней всегда стоит пар, как над каким-нибудь знаменитым водопадом, и сверкающий иней оседает на деревьях.

Гремучий яр всегда приходилось обходить, когда Тимка с дедом путешествовали на лыжах в лесное село Сеща, к дедовым партизанским приятелям. Интересно было слушать их рассказы про войну, и Тимка всегда увязывался с дедом и совершал длинный путь. А в глубине души мечтал поразить деда прыжком через речку с яра.

Бывало, подойдут к обрыву, Тимка выедет на самый край так, что взглянешь вниз — дух захватывает. Стоит тронуть лыжи — и сорвался, пошел… Но Тимка только спрашивал:

— Вот отсюда парашютист прыгнул?

— Отсюда, — отвечал дед.

Тимка всматривался, и сердце его леденил холодок восторга и страха.

В белесую бездну шла крутая покатость, дальше — обрыв, пропасть, звенящая река и низкий противоположный берег.

— И дальше по воздуху летел?

— Летел.

Тимка заламывал шапку, крякал, отъезжал прочь и долго молча шел по дедовской лыжне в дальний обход. Шел и думал: как это люди бывают такими бесстрашными?

Признаться, ему было страшновато скатиться даже с высокого стога соломы. Но сегодня он все же попробовал. И удачно. Полетел. Правда, вверх тормашками, но все же по воздуху.

На глазах изумленных ребят он очутился в воздухе, перевернулся вместе с лыжами, изобразив нечто вроде ветряной мельницы, и зарылся в пушистый снег, как тетерев.

Много было смеху, когда он вылез весь в снегу и в соломе! Но Тимка не успокоился. Упал — это неважно, главное — что летел. А это не каждый может. И он азартно повторял и повторял свой прыжок, пока не собрал всех сельских мальчишек. И, когда ребята потешались над его нелепыми взлетами и падениями, над селом вдруг показался самолет. От самолетов уже отвыкли после войны, и к месту его посадки собралась вся деревня.

На самолете сияли большие красные звезды, был он весь разукрашенный и необычный. Из него вылезли люди в меховых комбинезонах и попросили отвести их к бывшему партизанскому проводнику Егору. Тимка — рад стараться. Он сразу догадался, что это за самолет и что за люди. Шла кампания по выборам в Верховный Совет. Народ выбирал свое правительство. Прилетели агитаторы. С гордостью повел Тимка гостей в свою хату. Даже помог им нести какие-то тюки, довольно тяжелые пачки.

Когда пришли в хату, гости сказали деду Егору:

— Привет вам от батьки Сидора! Мы его доверенные.

Старика озарила улыбка:

— Помнит, значит!

Но тут же и пригорюнился дед, когда услышал, зачем прилетели гости.

Привезли они на самолете предвыборные листовки и плакаты для села Сеща и окрестных лесных деревень. Дороги туда так замело снегом, что машины не проедут. А на самолете сесть там негде. Решили долететь до деревеньки Ополье, попросить доставить предвыборную литературу на лыжах. Известно, какой замечательный лыжник — бывший партизанский провожатый Егор Иванович. Он, конечно, листовки в село и доставит. И за труд не сочтет…

Промолчал дед, что стал он уже не тот, что раньше. Всю эту зиму лежал на печке, не мог уже больше ходить на лыжах. Но тут же сказал:

— Летите и скажите: все будет сделано!

Не мог иначе ответить старый партизанский проводник бывшему партизанскому батьке.

Летчики выпили молока, закусили хлебом и, пока было светло, улетели обратно, в полной надежде на слово старика.

А Егор подозвал внука и, погладив его по голове, сказал:

— Достань-ка, дружок, один листочек из кучи.

Тимка достал листок с портретом человека в генеральской фуражке.

— Не узнаешь, внучек?

Тимка пригляделся.

— А помнишь, в войну, когда окружили наш край фашисты, сидели мы под Новый год и ужинали. Ели щи, а в чашке у нас деревянная солонка плавала. Вот до чего довели нас враги — ни крохи соли не было! Окружили нас заставами — пешему не пройти, конному не проехать. Покоритесь, мол, тогда дадим соль! Худо нам было без соли, слабнет без нее человек: у стариков зуб крошится, выпадает, а у молодых кость не растет. Но не покорялись мы Гитлеру! А чтобы хоть немного себя обмануть, пустую солонку в борщ пускали. Из старой деревяшки остатки соли вымачивали.

Вошел тогда этот незнакомый старичок в армяке, с кнутиком под мышкой, и засмеялся:

«Что это у вас, добрые люди, в чашке плавает?»

А мы ему в сердцах:

«Попробуй, добрый старче, так узнаешь!»

Поел он с нами под Новый год щей без соли и говорит:

«Ну, загадывайте, заказывайте, что попросить из Москвы. С Кремлем буду разговаривать!»

Переглянулись мы — старичку незнакомому не поверили и решили испытать его. Вот и говорим:

«Если ты правда такой человек могучий, из Москвы, достань нам соль!»

Усмехнулся старичок и ушел.

А на Новый год мороз ударил, и ударили на фашистские заставы партизаны. Треск и гул пошел в лесу. Заняли наши орлы немецкие базы, городки и села, укрепленные ими на выходах из лесов, как крепости. И вот поехали по всем деревушкам санные подводы с солью. В каждую хату завозили соль. Везли, раздавали и так разговаривали:

«Берите, селяне, от нашего деда обещанное. Прислали ему из Москвы стали, а мы с этой сталью всем соли достали!»

И был праздник. Большой был у нас праздник, когда в каждой хате, у каждого появилась соль… Помнишь ли, внучек?

— Помню, — ответил Тимка.

— Как же, хлопчик, не помнить, если через эту соль окрепла твоя кость! Ишь, на лыжах какие выкрутасы выделываешь. Я все из окна вижу, говорит дед и лукаво на внука посматривает.

Не знал еще мальчик, к чему речь шла.

Дед развернул портрет и, приблизив его к глазам, сказал:

— Дивись, хлопчик, это тот самый человек, что дал нам соль!

Тимка присмотрелся и узнал их мудрого гостя. Он был теперь в генеральской фуражке, и две звезды Героя Советского Союза сверкал-и на его груди.

— Знаменитый партизан Ковпак, верный друг народа, — вот кто наш кандидат в депутаты! Сегодня же наши лесовики должны узнать про такую радость, Тима, — ласково сказал дед. — Надо доставить его портрет и эти листовки в Сещу. Собирайся, внучек, пока светло.

Тимка ничего не ответил. Все ясно без слов: дед-партизан вышел из строя, станет на его место внук. Мальчик взял ломоть черного хлеба, круто посолил и сунул в карман. Взял охотничий нож и спички. Приладил за спину мешок с листовками и портретами и встал на дедовские лыжи. Старый Егор, согнутый болезнью, смотрел на него в окно, оттаивая морозные узоры на стекле своим дыханием.

Короткий зимний день быстро подходил к концу. Солнце, словно напуганное холодом, спешило закатиться за верхушки деревьев. Тимка, пригнувшись, широко разгонял лыжи, стремясь миновать Гремучий яр до заката. Позади остались деревня, школа и гумна, где дремали в соломе зайцы. Он вошел в лес. Снег здесь был пышный, снежинки лежали поверх сугробов неполоманные, крупные и сверкали синими огоньками. Особенно хороши были елки, засыпанные снегом и посеребренные сверху морозными блестками.

Все дальше и дальше углублялся он в лес. Путь шел в гору. Идти было трудно. Но Тимка взялся выполнить долг, исполнить данное дедом слово. Он поправлял мешок с драгоценной ношей и все прибавлял шаг. Пар от его дыхания инеем оседал на воротнике и на шапке. Неожиданно в лесу потемнело, и синицы, сопровождавшие маленького лыжника своим звонким теньканьем, умолкли и отстали.

И не успело скрыться солнце, словно с цепи сорвался, забушевал верховой ветер. Он покачнул высокие ели, осыпал с них пушистый снег и закружил его над лесом. И, когда взошла луна, ее сразу закрыло белой дымкой. Затем метель забушевала сильней, шумней. И, когда мальчик вглядывался вверх, ему казалось, что луна несется за ним, подхваченная снежным вихрем. Ему становилось страшно, и ледяной холодок подкрадывался к самому сердцу. А быстрые, крепкие ноги несли его все вперед и вперед, умело нажимая на скользкие, легко бегущие лыжи.

Несколько раз мальчику казалось, что в лесу сами собой зажигаются свечки, возникают и гаснут желтые огоньки под нижними, раскидистыми ветвями елок. А когда он приближался к ним, смело разгоняя лыжи, они гасли и словно убегали, и бесшумно мелькали сероватые, призрачные тени.

Две желтенькие свечки затеплились так близко, что Тимке захотелось схватить их рукавицей. Он поднажал на лыжи, согнул колени и ринулся так быстро, что молодой любопытный волчонок, засветивший на лыжника свои глаза, едва успел отскочить в сторону и испуганно тявкнул, как щенок.

Они целой стаей давно вились вокруг маленького лыжника. Старая волчица следила издали, наблюдая эту игру так же, как она наблюдала осенние охоты своих волчат за отбившимися жеребятами. Она терпеливо ждала, когда волчата вдоволь наиграются, а жеребеночек устанет, а потом подавала сигнал, и все молодые хищники бросались на жертву…

Вот и сейчас старая мать многих волков зорким глазом следила за своей сворой. Ее погодки и приставшие к стае двухлетки и пара матерых волков все участвовали в охоте на маленького человека. Они пытались загнать его так же, как глупого жеребенка: постепенно прижимая к яру, к обрыву, чтобы никуда не ушел.

Лай неосторожного волчонка послужил сигналом. Старая волчица отозвалась в полный голос. Ее хриплый вой раздался на весь лес. Многоголосым эхом отозвались все волчата. А на краях басисто подвыли матерые волки. Слушая этот жуткий хор, преследуемый понял, что он в полукольце. Бежать можно только прямо. Там путь свободен. Но там глубокий яр, отвесный обрыв, а под ним бьется и шумит речка Омутянка.

Словно почуяв, что беглецу не уйти, волчата заголосили бойко и радостно. Но рано торжествовали звери. Перед ними был человек. Хоть и маленький, но человек, одаренный светлым разумом и храбрый по-человечески.

Он оглянулся, прислушался и все понял. Но сердце его не замерло от робости, как у загнанного жеребенка или ягненка. Гневом наполнилось сердце человека. Как вы осмелились стать на моем пути, дикие звери? Нет, вы меня не возьмете! И лыжник направил свой бег прямо на Гремучий яр. Местность здесь шла под уклон. Лыжник почти летел, мелькая между заснеженными деревьями, и волчатам показалось, что они упускают добычу. Наиболее резвые взвизгнули, подскочили, ринулись изо всех сил. Вот они уже близко. Вот бросились наперехват матерые волки, чтобы ударом груди сшибить жертву с ног, под лапы молодых, под их жадные, острые зубы. Но не дал им человек полакомиться собой. В минуты страшной опасности сердца настоящих людей мужают.

Ни на секунду не задержался Тимка, когда лыжи его выскочили на край громадного обрыва. Ни страха, ни сомнения не ощутил он в сердце, когда взглянул в пропасть, куда уходила стремительная снежная покатость. Все чувства робости и боязни были вытеснены из его сердца одним страстным желанием — перелететь пропасть!

И он сильным движением бросился вниз.

Вначале разбег был медленным, потом лыжи заскользили быстрей, подняли снежную пыль. Навстречу устремился ветер, пронзительный, режущий лицо холодными ножами, рвущий полушубок с плеч. Затем ветер стал плотней, стал подпирать грудь, как вода, бегущая навстречу.

И Тимка ощутил, как летают птицы. Он взмахнул руками, как крыльями, и они повисли в воздухе. Потом наклонился вперед, и грудь его со свистом стала рассекать воздух. Он взглянул вниз и увидел под собой темную воду лесной реки.

Он хотел крикнуть от радости и тут же погрузился с головой в пышный снег, наметенный на низкий берег огромным валом. Никто не видел этого чуда, кроме волков.

Они разглядели, как у самого края обрыва маленький лыжник вдруг оторвался от снега и взлетел над седым от пара гремучим ручьем. Он перелетел поток и исчез в клубах пышного снега.

Несколько молодых волков по глупости бросились за ним… Но не вышло у них по-человечески. Как камни, попадали они в воду. Раздался рев старой волчицы. Щелкнули зубами матерые волки и попятились от страшной пропасти, поглотившей слишком ретивых.

Человек был уже на том берегу, далекий и недосягаемый. Волки уже не видели его, а только чуяли, как удаляется его теплый, вкусный запах. И завыли они с горя, и засветились над яром их злые глаза…

Когда Тимка, раскрасневшийся с мороза, с инеем на ресницах, явился в сельсовет и сдал листовки с портретом кандидата в депутаты, он и словом не обмолвился о своем подвиге.

Он не любил хвалиться.

ХИТРЫЙ ЛЕНТЯЙ

Каких только приключений не бывает с мальчишками! Вот с Петей что ни день, то какой-нибудь случай.

Мать подошла к калитке с большой вязанкой хвороста. Посмотрела на старую ветлу, на которой Петя устроил свой «летний дом». Мальчик лежал в гнезде из ветвей и досок и читал какую-то толстую книгу.

— Петя, открой!

Сын, не отрываясь от книги, не слезая с дерева, потянул какую-то веревку, и калитка сама собою открылась. От удивления мать уронила вязанку:

— Это что такое?

— Ничего особенного — малая механизация…

Мать посмотрела на калитку, на щеколду, на бечевку, ведущую на дерево, на рычаги и вертушки и покачала головой:

— Ах лентяй, что выдумал! Лень ему с дерева слезть да попросту открыть.

Петя молча закрыл тем же способом за матерью калитку и снова уткнулся в книгу.

Этакий хитрец мальчишка — от всякой работы изобретением отделывается!

— Петя, вода есть для скотины? — спросила мать и заглянула в пустую колоду. — Где вода, я спрашиваю?

Петя вздохнул и неохотно слез с ветлы:

— С водой вопрос еще не решен.

— Вот вернется домой отец, возьмет прут — и вопрос будет решен!

Петя очень любил отца и побаивался его. Отец был человек справедливый, но строгий. В колхозе работал бригадиром, а сейчас поехал учиться на курсы механизаторов — машинами будет управлять.

— Отец бы за меня заступился, — сказал Петя. — Он сам хотел проводить водопровод.

— От ведер хочешь отделаться?

— Не отделаться, а раци-о-нализировать.

— Хитрый лентяй, и слова-то все не простые, хитрые.

Петя подошел к матери и, помогая ей уложить хворост, сказал:

— Не сердись, мама! Помнишь, как я в книжке вычитал и сделал так, что наши овцы сами бегут домой впереди всего стада?

Мать улыбнулась. Что верно, то верно. Такая глупая скотина эти овцы, никак не загонишь домой. А Петя сделал соляной раствор, пропитал им кусок земли во дворе, и теперь все овцы вперегонки скачут домой — полизать любимый солончак.

Другие ребятишки за своими овцами весь вечер гоняются, а Петя только посмеивается:

— У них не все дома… А у нас все!

Послала его мать по орехи. Ребята и девчата всей деревней пошли. Шум, гомон в лесу. Орехов уродилось много. Все ребята лазят по оврагам, орешины гнут, орехи рвут, в мешки кладут, а Петя ходит и по верхам смотрит.

— Эй, ты, чего дупла считаешь, Пентяй? Чего не работаешь, лентяй? окликают его со всех сторон.

А он в ответ:

— Я головой работаю!

Все уже дома по завалинкам сидят, орехи шелушат, а он только из лесу идет. Но тоже мешок тащит. И тяжелый. Высыпал орехи — мать даже диву далась: отборные, крупные, и шелушить не надо — готовенькие, один к одному.

— Где это взял такие? Как в магазине!

— Это белкины…

— Каких это Белкиных?

— Да никаких… Это я из дупла у белок достал.

— Ах ты озорник! Да разве для тебя зверек по одному орешку собирал?

— Не сердись, мама… Я одежу берег. Ведь орехи рвать — брюки драть!

— А ну-ка она зиму детей не прокормит?

Жалко станет Пете зверька, хочется обратно орехи отнести. Да, пожалуй, того дупла, из которого взял, не найдешь.

— Ничего, прокормит. Пусть постарается еще набрать. Орехов урожай. Вон пчелы поспевают и себя прокормить, и нас медом угостить… Пусть белки не ленятся, а с пчел пример берут… Тогда мы сделаем для белок заповедники… Посадим везде орешники. Поделаем на деревьях ящики-кладовочки… Такие, чтобы донца открывались, как у почтовых ящиков. Потянешь — раз! — и все орехи тебе в сумку высыпались! И нам удобно, и белкам хорошо. Ведь в заповеднике мы их охраняем. Если бы собрать общее собрание белок, они бы согласились. С радостью! Правда, мама?

Ну как сердиться на такого мальчишку? Погладив его по вихрастой голове, мать скажет только:

— Ох, не от лени ли ты все это придумываешь? Обманщик!

Вот и сейчас смотрит она на Петю с упреком: воды в колоде ни капли, скотина придет — поить нечем. А таскать воду действительно Пете не хочется: и трудно и, главное, неинтересно.

Однако он взял ведро и пошел к ручью, протекавшему в овраге. Недочитанная книжка, накрытая доской, чтобы ветер не переворачивал страниц, осталась в гнезде на ветле. Петя шел и думал: как это устроить так, чтобы вода сама к ним во двор бежала? Ведь есть пословица: «Вода дорогу найдет». В рассеянности он оступился на узкой доске и полетел кубарем прямо в ручей, загремев пустыми ведрами, к немалому удовольствию ребятишек, которые ловили огольцов под камнями.

— Пентяй-лентяй свалился! — закричала детвора.

Петя посмотрел на них и сказал:

— А у меня рыба будет сама ловиться. Я придумал!

При этих словах ребята сразу умолкли: они знали Петино мастерство на выдумки.

— В нашем ручье рыбу ловить очень просто. Прямо руками брать можно. Вот я сейчас пойду вверх по ручью и устрою такое… Вся рыба будет моя!

У ребят от зависти глаза разгорелись.

— Петя, возьми нас!

Оставив ведра тут же, у омута, Петя с толпой ребят отправился вверх по ручью. Дошли до самого леса, до родника, из которого вытекал ручей. И вместо того чтобы бежать в село, вода блуждала где-то по лесным оврагам.

— Вот здесь делай плотину. Тащи камни, ребята, давай хворост для плетня, — командовал Петя.

Все с жаром принялись за работу, забыв про все домашние дела и даже про обед. Возиться в ручье в жаркий летний день — огромное удовольствие.

Сначала сплели плетень и на кольях укрепили его в два ряда поперек ручья. А потом между рядами стали закладывать камни и сыпать глину. Когда ниже плотины ручей почти иссяк, в обсохнувших омутках ребятам удалось наловить немало огольцов и пескарей.

— То ли еще будет! — обещал Петя, уже думая о чем-то другом.

А в это время в деревне начался переполох. Хватились — нет нигде ребят! Петина мать нашла в ручье брошенные ведра и подивилась: куда же девался сын? Не мог же он утонуть в омутке, где и воды-то всего на полметра! На всякий случай она прошла через омуток. Ну конечно, опять какая-нибудь причуда! Набрала воды, пошла в гору, а навстречу все соседки.

— Опять твой лентяй что-то выдумал и наших за собой утащил!

Петя вернулся домой поздно. Чтобы умилостивить мать, принес ей в картузе пескарей. Но мать сердито выбросила их кошке. Кошка съела рыбешек и стала тереться у ног Пети, умильно мурлыкая.

— Тоже мне друг! — проворчал Петя. — Опрокидываешь горшки с молоком, а мать на меня думает. Брысь!

И тут же подумал: «А почему бы вместо кошек не завести ужей? Мышей они тоже ловят, а не такие вороватые».

Вот кошка прыгнула на печку и задела ухваты. С грохотом полетели они на пол. И Петя опять подумал:

«Зачем столько ухватов? Для каждого чугуна свой. Вот бы сделать у печки подвижной под… Это, конечно, очень сложно, но в будущем можно».

В избу вошла мать. Она стала шарить спички, ворча на Петю.

«И зачем люди зря слова тратят? — подумал Петя. — Вот сделать бы такие надписи со светящимися буквами. Мать нажала кнопку, и на стене зажглось бы: «Я сержусь». А я в ответ нажал бы другую кнопку, и на стене появилось бы: «Прошу прощенья». Эта мысль так понравилась Пете, что он улыбнулся.

— Смеешься? — удивилась мать. — Ах бесстыжие твои глаза! Над всем смеешься, всех обманываешь! Вот посидишь у меня не евши, умник!

И Петя остался без ужина.

Правда, к таким неожиданным ответам на его фантазии он уже привык, и даже на всякий случай в его гнезде имелись сухари, очень вкусные, если их размочить в воде. А что касается воды, то Петя загадочно сказал матери:

— Вода к нам дорогу найдет…

Никто бы не угадал, что Петя станет делать на следующее утро. Он отправился собирать прошлогодние стебли подсолнухов. Натащил их ко двору целую груду и весь день прочищал у них середку, вытаскивая белую «вату» проволочным крючком. Прочистит и глядит в подсолнечный стебель, как в подзорную трубу.

— Смотри, смотри, — говорит, — днем на небе звезду видно!

И все ребята себе такие же трубы делают и на небо смотрят. Собрал мальчишек со всех концов деревни.

Мать думала, что это игра такая, но на всякий случай покачала головой:

— Ох, неспроста это!..

Она побаивалась Петиных изобретений.

Однажды он целый день пропадал и поздно вечером пришел мокрый, чуть живой. Повалился и заснул крепким сном.

А утром встала мать, пошла корову в стадо выпустить и попала во дворе в лужу воды. Что такое? Дождя нет и ночью не было, а около дома лужи!

Не успела догадаться — доярки с фермы бегут и шумят на разные голоса:

— Где он, озорник? Где проказник?

— Ты смотри, чего твой Пентяй наделал!

— Воду у нас отвел, лентяй!

Огляделась мать и видит — действительно Петя к себе домой воду привел! Тонкая неумолкаемая струйка весело бежит из стебля подсолнуха в колоду. Вон ведь как хитро — по подсолнечным стеблям идет вода, как по трубам. Петя концы стеблей друг в друга заправил, позади огородов их уложил до самого леса и землей присыпал, чтобы незаметно было. А там, в лесу, откуда из родничка ручей вытекал, плотинку сделал и из этой плотинки воду новым ходом и пустил, в обход оврага…

Да не рассчитал: лишняя вода, которая в его трубы не попадала, по полям растекалась, — ручей-то и обсох. А из этого ручья колхозных коров поили. Позади фермы была уложена на дно большая дубовая колода из огромного дерева. С одного конца в нее вода вливалась, а из другого вытекала.

Пришли доярки утром, выгнали из фермы коров попоить, глядят — а колода сухая. Воды в ручье нет, словно и не было. Стали думать-гадать: куда она девалась? А тут какой-то малыш и сказал:

— Воду Пентяй-лентяй отвел!

Вот тут и поднялся шум… Колхозные женщины голосистые. Петин отец их голоса еще издалека различил. Как раз в это утро он домой с курсов возвращался:

— Привет, граждане! Это что, собрание? По какому поводу самокритика?

— Да не по поводу, а по нашу по воду!

— Мы день-деньской маемся, с общественными коровами занимаемся, а тут придумывают, как нам хуже сделать!

— У нас и без того дела много: дойки да мойки, сколько сена потаскаем, да навозу покидаем — рученьки отсыхают, а тут у нас в один двор всю воду забирают.

На их причитания даже председатель колхоза пришел.

— Вот, — говорит, — сынок у вас, Федор Петрович, свой двор водой залил, а колхоз обездолил. Нехорошо!

Ну, словом, дело кончилось тем, что забрали у Пети воду. Все его подсолнечные трубы по полю разметали. Особенно мальчишки постарались, которых он обманул. Не сказал ведь им, что получится — у всех беда, а у него вода.

Вот теперь и вышло наоборот.

А Петя в это время спал и видел приятные сны.

Приснилось ему, будто приехал отец. Стал спрашивать, как без него жили. А мать не нахвалится Петей и все толкует про его водопровод… Проснулся Петя, видит — за столом сидит отец. И такой непохожий: бритый, помолодевший, в городском новом костюме.

— Здорово, герой! — сказал он сыну.

Петя одним духом перелетел с кровати к столу и обхватил отцовскую шею так крепко, словно хотел задушить. От радости он не мог произнести ни слова.

— Ну, как ты тут жил без меня? С мамой не ссорился?

— Бывало, из-за воды, — смущенно ответил он. — Но теперь кончено — у нас водопровод…

И Петя повел отца похвалиться своим изобретением. Каково же было его горе, когда увидел, что все его сооружение исчезло!

У Пети ноги подкосились, и он заплакал, как маленький.

— Напрасно ревешь, — сказал отец, — сам виноват. Кому нужно такое изобретение, от которого одному польза, а другим вред? Не настоящее получилось дело, обманное.

И он рассказал, что из Петиной выдумки вышло.

— Я не виноват… Это меня вода обманула! — еще горше заплакал Петя.

— Ничего, — сказал отец, — мы ее в руки возьмем. Я на курсах кое-чему подучился. Знаю, как съемку местности делать. Как высчитать падение воды. Как построить плотину. Мы, брат, настоящий водопровод сделаем для всего колхоза, а не такую фитюльку, как твой.

— А я буду твоим помощником? — быстро смахнул рукавом слезы смышленый изобретатель.

— Обязательно! И ты и все ребята. Собирай мальчишечий народ. Отправимся на разведку.

И вместо рева Петя тут же издал переливчатый свист — сигнал сбора всех ребят своей улицы.

Мальчишечьи ссоры недолго живут. Скоро дружная босоногая компания направилась к лесу, к истокам ручья, во главе с бригадиром. И обманутый обманщик, шлепая по лужам, набежавшим на поля, думал:

«Вот вырасту большой, да выучусь, да еще что-нибудь такое изобрету, что все будут довольны… И за что это меня прозвали Пентяй-лентяй? Неправильно!»

КРЯЖОНОК

В одной московской школе почти в середине года появился новый ученик, Миша Макеев, и поступил в третий класс.

Удивительно угловатый какой-то, такой жесткий, что о его плечи, локти, бока мальчики и девочки, резвящиеся на переменах, ушибались, как о дверные косяки. Московские ребята все шустрые, а он откуда-то взялся такой медлительный, неповоротливый, что нельзя за него не задеть.

Но вот однажды задали сочинение на тему «Кем я хочу быть». Все еще раздумывали да расписывали, а он сдал листок учительнице скорее всех и вышел в коридор.

Всем было любопытно, что написал так быстро этот увалень. Какую отметку он получит?

Похвалила учительница первых учеников, написавших на пятерки, как они хотят быть инженерами, радистами, изобретателями.

Поставила четверки тем, кто хотел быть геологоразведчиком, моряком, летчиком, — за торопливость и кляксы.

Несколько троек пришлось на долю будущих артистов, писателей, кинооператоров — за грамматические ошибки.

А Макееву отметки все нет и нет. Может быть, учительница поставила ему пять с плюсом и приберегает это сочинение напоследок, чтобы похвалить как самое лучшее?

Приберегла напоследок! Взяла листочек и говорит:

— А вот Макееву я даже подходящей отметки не нашла…

Кто-то громко шепнул:

— Шесть!

Кто-то еще громче:

— Ноль!

Миша степенно поднялся и встал солдатиком, руки по швам.

— Что здесь написано? — спросила учительница, показывая классу Мишин листочек.

Миша молчал. Зачем же лишние слова, когда там написано?

Учительница поглядела на его спокойный вид и раздельно прочла:

— «Кем я хочу быть», сочинение Михаила Макеева. «Я хочу быть моим дедушкой».

Смешливые девчонки фыркнули. Мальчишки громко расхохотались. А Миша даже бровью не повел.

— Очевидно, Макеев хочет быть не собственным дедушкой, а таким, как его дедушка?

Миша кивнул головой.

— Но он не объяснил нам, кто же такой его дедушка.

— Кряж, — сказал Миша.

— А чем он знаменит, на каком деле отличился?

— На пыже!

При этих словах наступила полная тишина. А потом весь класс рассмеялся так громко, что даже дверь приоткрылась сама собой.

А Миша пожал плечом, усмехнулся краешком губ, как это он один умел делать, словно хотел сказать: «Это мне над вами надо смеяться, что не понимаете таких простых вещей».

Учительница закрылась листом бумаги, потом, не глядя на него, а куда-то в сторону, спросила:

— Может, Макеев нам объяснит, что это такое?

— Кряж — это уличное прозвище. По фамилии дедушка, как и я, Макеев. У нас в поселке Керчево половина Макеевых. Так вот, чтобы отличить, всем и дают уличные прозвища, — обстоятельно объяснил Миша. — А «пыж» — это у нас на Керчевском сплоточном рейде называется затор из бревен, который образуется в запани…

Подумал и сказал:

— Да ведь вам непонятно: «запань». Это западня для бревен. Когда они плывут молем… — Он опять запнулся: — Вам непонятно: «молем». Это значит — вразброс, не сплоченными в плоты, не связанными в возы…

И тут задумался.

— Возы — это опять не такие, как обыкновенно, с сеном или дровами, запряженные лошадью… Наш камский воз требует шестьсот лошадиных сил… Это несколько плотов, в каждом тысячи бревен, на них избушки для плотогонов. Такой воз идет — как деревня плывет. На плотах, как на улицах, гармошки играют, ребята бегают. Собаки лают на берега.

Буксир как загудит: «Лес везу-у!» — так все пассажирские пароходы сторонятся. Если такой воз заденет…

Чтобы собрать такой воз, мы всем селом работаем. Отец мой — на сплоточной машине, мать — на сортировочной сетке, дедушка — у выпускных ворот в запани. А я им обед ношу. Только бабушка у нас дома по хозяйству.

И так у нас все. Нам за лето миллионы бревен надо в возы связать и во все стороны отправить. И на Волгоград, и на Москву, и на Каспийское море, и на Цимлянское…

Наш рейд — Керчевский — на весь мир знаменитый. А мой дедушка — во всем Керчеве. Потому что он запанские ворота отворяет и на весь рейд бревна выпускает. Бригадой самых ловких багорщиков командует. У него все наши лучшие футболисты. Ребята ловкие.

В руках у них багры, как длинные пики. Перед ними — ворота узкие. Течение бурлит. Бревна теснятся. Надо не все сразу — по очереди пропускать. Из-под багров гладкие сосны щуками стреляют, скользкие осинки налимами проскальзывают, тяжелые дубы, как сомы, идут. Сучковатый кряжина упирается, как ерш! Всему делу может затор образовать. Заприметит его дед, как ударит багром, как развернет, и он на струю попадет и проскочит.

Плывут бревна дальше, а там их багорщицы перенимают, по сортировочным дворикам разгоняют.

Чтоб не спутаться, не соскучиться, песню поют:

Осинку — на спички,

Дубочки — на бочки,

Ельник — подельник,

Сосняк — корабельник!

А вот кряжина, сучковатый ежина,

На дрова его заворачива-ай!

У моей матери голос звонкий, глаз меткий, рука крепкая.

Дальше бревна по закону плывут: все по своим дорожкам, и в конце каждой дорожки ждет их сплоточная машина. Большущая, как этот вот дом!

Нажмет мой отец рычаги — р-раз! — машина утопит руки-крюки. Подождет он, пока бревна набегут, — два-а! — и подымут их руки-крюки охапкой. Тр-ри! — обожмут. Четыр-ре! — проволокой стянут. А на пятом счету позади машины выбросят. И челенок готов!

А там уж из челенков плоты вяжут, а из плотов возы составляют…

Так, пока обед разнесешь, весь рейд обойдешь, все посмотришь.

К деду, конечно, к первому: щец с мясом горяченьких, каши с маслом тепленькой, огурчиков холодненьких…

Дед ест и похваливает.

Чтоб еда, которую из дома несем, не остыла, мы, ребята, способ изобрели: бегать поперек реки. Не по воде, конечно, а по бревнам… От самых наших домов до того берега у нас воды нет — река бревнами заполнена. Бревно к бревну. Бежать надо по ним босиком и во весь дух. Запнешься — к смоле пяткой прилепишься, задержишься — бревно покачнется, остановишься оно повернется. И ты под ним — и станет меньше одним…

У нас запрещено это. Ну, да ведь я не один. Все ребята так. Вперегонки бегаем…

Притихшие ученики воображают, как бегут взапуски ребятишки по колышущимся бревнам через широкую, глубокую реку, и удивительная, заманчивая картина встает перед глазами, заслоняя черную классную доску, раздвигая белые стены, раскрывая школьные окна в далекий, широкий мир…

— Ну, бывает и неустойка. Сгрудятся иной раз бревна, и вот в воротах пыж! Затычка. Всему делу затор. Передние бревна ход запирают, а задние на них налегают. Иные лезут вниз, другие вверх. Растет пыж, как дом… как гора, как темная туча…

Пыжится пыж! Слабые осины крошит. Березы в дуги гнет. Сосны в щепы щеплет. Елки, как стрелы из лука, летят. Дубами, как из пушек, палит… Такой гром пойдет… Весь рейд всколыхнется. Механикам, сортировщикам, сплотчикам — всем тревожно. Диспетчеры друг другу по телефонам звонят: «Как там Кряж на пыже?»

И, когда дедушка с пыжом справится, всем народом вздохнут: «Сдюжил наш старый Кряж!»

Дедушке уже семьдесят лет, а сильней его пока в нашем Керчеве никакого человека нет… Сильней его только машина…

И ничего, все обойдется. Идем вечером домой, а дедушка впереди. Он первый работу на рейде начинает, первый и кончает… Он берегом идет и видит, как буксир из его бревен последний воз везет… И ему это любо… Как запоет старинную песню:

Ой ты Кама, Камушка,

Ты родная наша мамушка,

До чего же ты богатая река!

Что в цветах ковры персидские,

Заливны твои луга,

Что каменья самоцветные,

Блещут ночью берега!

Услышав в третьем классе песню, в дверь заглянул директор школы. И увидел: стоит за партой Макеев и поет, а все слушают. И учительница за столом подперла щеку рукой…

— Это что такое? Разве урок пения?

— Тсс! — шепчет она. — Не мешайте, одну минуточку!

И тут раздается звонок на большую перемену.

— Макеев! Макеев! Макеич! Миша! — обступили, затормошили новичка ребята. — А что дальше? Что с дедом? Где он? Почему ты в Москве?

— Это долго рассказывать…

— Ну расскажи, расскажи!

— Деда на Каме нет. Он бы и сейчас там работал и меня бы здесь не было, если бы не поднялась буря. У нас волны обыкновенно нагоняет ветер низовой, а тут поднялся верховой… И как погнал стаи бревен на ворота, как погнал, так сразу и образовался пыж… Да такой, что старики не видывали… Не затычка, не дом, а целая колокольня, и бурей ее качает!

Над рейдом подняли сигналы бедствия… По радио всем велят убираться прочь!

Дед как крикнет на своих ребят:

«Орлы, уматывай!»

Так они уперлись баграми и в два счета из-под пыжа повыскакивали… А дед, оставшись один, погрозил еще им кулаком, чтобы обратно не лезли, а сам пригнулся и ударил багром под самое основание пыжа… Там всему затору основа — здоровенное сучковатое бревно поперек ворот застряло. Вода из-под него вверх фонтаном бьет, ревет, а вытолкнуть не может… Вот Кряж вонзил багор ему в бок. Вскочил на него, всем телом на конец багра навалился и давай раскачивать… И давай раскачивать!

Бревно ка-ак повернется! Затор ка-ак рухнет! Гора из бревен ка-ак грохнется!.. Прямо на то место, где была бригада… Не прогони дед багорщиков — не было бы у нас лучших футболистов.

Один дедушка под пыж попал.

Как рухнул затор — грохот, водяная пыль столбами. Радуга над рекой. Люди так и застыли: «Пропал Кряж под пыжом…» А он не пропал. Не такой дедушка, чтобы пропасть. Он все рассчитал, когда на багор навалился. Большущее бревно под ним перевернулось, дед под него попал и тем спасся. Остальные бревна, когда рушились, по нему и застучали!

А дедушку не задели, это его помяло, когда он в потоке закружился… Вот тут повредило ему спину да и ребра. За ним из Москвы самолет прислали. В лучшей клинике теперь лежит. Весь в гипсе, как памятник. Его все доктора знают и зовут Кряж Уральский.

— А поправится он?

— А как же! На то у нас медицина.

— Миша, а ты дедушку навещаешь?

— А как же! Меня для того и вызвали. У деда на поправку дела пошли, а с аппетитом не получилось. Не может здешнего обеда есть, и все! Чего только не дают, а он — ни в какую! Привык, что я ему всегда домашний обед носил, и ему из моих рук все вкусней кажется. Доктора по-ученому говорят, что это у него рефлекс, надо устранить торможение. Доложили нашему министру. Меня в самолет — и сюда прямо по воздуху. Теперь я каждый день сам лично обед приношу. Дед кушает, похваливает да на меня посматривает. Вот почему я к вам и попал посередине года. И деда уважаю, и школу не пропускаю. Понятно?

Теперь всем понятно.

Только самая любопытная все же спросила:

— Миша, а какое же у вас прозвище?

Юный Макеев улыбнулся и ответил:

— Ясно какое: у нас, если дедушка Кряж, внучонок — Кряжонок!

ПРОВОДНИЧОК

Прошлой весной я участвовал в интересной экспедиции в центральные степи Казахстана. Пригласил меня профессор ботаники, исследователь этих диких мест.

Он каждый год отправлялся собирать степные травы для университетской коллекции.

Много людей он с собой не любил брать. Вот и сейчас — с ним всего две лаборантки, его помощницы по кафедре, умеющие хорошо определять растения, выкапывать и засушивать их среди толстых листов бумаги, да ученый секретарь Маргарита Петровна. Она была кассиром, завхозом, парторгом и художником экспедиции.

Эта девушка была моложе всех и строже всех. Она носила очки — темные, куртку — кожаную, штаны — лыжные и ботинки — на толстой подошве с шипами.

Профессор ценил ее как художника: она замечательно точно умела рисовать с натуры цветы и травы.

Меня приняли в качестве охотника и рыболова; профессор считал, что лучше взять еще одного человека, умеющего доставлять дичь и рыбу, чем мертвый груз продовольствия. Так я и поехал взамен двух ящиков консервов и мешка копченостей.

Все мы уместились в крытом брезентом автомобиле-вездеходе с прицепной тележкой, на которой лежали палатки, папки для гербариев и прочее имущество.

Обе лаборантки по очереди выполняли обязанности шофера. Одна из них умела не только водить машину, но и чинить ее: окончила курсы шоферов-механиков.

Профессор подбирал себе помощников смелых и умелых. Эти девушки были снайперами, волейболистками, пловчихами, лыжницами. Но вот беда — они не умели разводить костры и вкусно готовить пищу.

Мы убедились в этом на первом же ночлеге. Разведя костер, я занялся палаткой. А в это время костер прогорел, и я попросил Маргариту Петровну раздуть угольки.

Вот уж и палатка для ночлега готова, пора бы чайку закипать, а огня что-то все нет. Взглянул я и увидел необыкновенное зрелище. Положив поверх углей сухой полыни и веток, Маргарита Петровна не дула, а дышала на костер, раскрыв рот. Дыхнет на угольки — чуть-чуть полетит пепел. Вздохнет — а дым ей в рот. Откашляется и опять дышит. А из-под очков слезы: дым глаза ест. Нарочно ведь не придумаешь, чего изобретет неумение!

— Да вы губы сложите плотней, как для свиста, и дуньте! — не выдержал я.

Свист у нее кое-как получился, а костер раздуть так и не смогла. Очень этим смутилась и просила меня никому не рассказывать.

Ужин нам приготовили лаборантки такой, что даже сами не могли есть…

— Ничего, — сказал профессор, — на реке Кара-Кенгир мы возьмем в проводники моего старого друга, казаха Усенбаева. Это большой мастер готовить на костре дичь, рыбу, барашков, что и… — Профессор только покрутил головой, не в силах выразить словами, как вкусно готовит бывалый проводник.

Но каково же было наше огорчение, когда старого Усенбаева не оказалось на месте. И юрта его стояла у любимого родника — маленький холмик среди холмов, — и гуляли на просторе хранимые его семьей колхозные овцы, а его и след простыл. Старик повел в степь экспедицию — разыскивать лучшие места для новых совхозов.

Мы думали, что, явившись весной, чтобы застать степь в цвету, приехали раньше всех, но ошиблись.

Нам сочувствовали и жена Усенбаева, и его взрослые дочери, и их мужья, степенные чабаны. Но помочь ничем не могли. Никто из них не должен отлучаться от доверенных им колхозных стад, да и не бывали они проводниками.

Мы чуть не до утра сидели, собравшись в кружок, пили чудесный ароматный чай, заправленный бараньим салом и чуть присоленный. Ели бешбармак и даже шашлык.

И я только удивлялся, что за войлочными стенами юрты в это время все делается само собой. Собаки, деловито лая, загоняют овец, коз и коров; огонь в костре горит не угасая. И чьи-то ловкие руки просовывают то ведерко с родниковой водой, то палочки с шашлыком, шипящим в собственном жиру.

Выйдя из юрты, я обнаружил, что всем правил шустрый мальчуган, очень оригинально одетый — в малиновой рубашке, выпущенной из-под бархатной жилетки, в трусах, в брезентовых сапогах и в пестрой бархатной тюбетейке.

Он носился как на крыльях и все успевал: и овец загнать в кошары, и коров в загородку — на дойку, и кизяка в костер подбросить, и шашлычные вертела с углей вовремя снять…

Все старшие были с гостями, а он им прислуживал как младший.

Вот этот-то мальчик нас и выручил. Подошел утречком, когда мы с профессором, проснувшись, разбирали маршрут на карте, и сказал:

— Проводник вам есть!

Профессор широко улыбнулся:

— Что, вернулся мой старый друг, Усенбаев?

— Нет, старый еще в степи, а молодой есть. Арип.

— Кто это? Опытный человек?

— Да, конечно, Арип — опытный человек.

— Нам ведь не для того, чтобы показывать путь в степи, — это мы найдем по карте, нам нужен такой…

— …такой, чтоб и огонь развел, и сготовил, и все по хозяйству сделал, — продолжал мальчуган. — Дичь ощипал, рыбу почистил — ну все-все, чтобы вы только наукой занимались!

— Совершенно правильно, — сказал профессор, — такой вот рабочий человек, хозяин… чтобы лег позднее всех и встал раньше всех… и все у него готово!

— Это как раз такой человек, — сказал мальчик уверенно.

— А он может с нами поехать?

— Да хоть сейчас, только ему надо предупредить женщин, что профессор приглашает его в проводники.

— Нам бы надо с ним вначале познакомиться, — напомнил я.

— Это можно. — Мальчик поправил черные вихры под тюбетейкой, вытер о трусы ладонь и, протянув ее дощечкой, сказал: — Арип Усенбаев!

После некоторой доли затруднительного молчания мы пожали его обветренную, жесткую руку, не сказав ни да, ни нет.

Приняв молчание за согласие, Арип быстро развернулся на одной пятке и, оставив на месте своего стояния лунку в земле, исчез так же неожиданно, как появился.

В самое затруднительное положение мы попали, когда Арип явился с заспинным мешком за плечами, в тех же стоптанных брезентовых сапогах, в бархатной жилетке поверх рубашки и с тюбетейкой на голове. К прежнему наряду добавился пионерский галстук.

— Вот я весь совсем… Много места не займу!

Это, конечно, было его самым несомненным достоинством, но не самым для нас нужным.

Профессор не знал, что делать. Я стоял за то, чтобы взять бойкого проводника, ловкость которого я нечаянно заприметил еще ночью. Но Маргарита Петровна категорически заявила:

— Нет! Детский труд в нашей стране запрещен. Нельзя нанимать вместо рабочего ребенка!

Сколько мы ни уговаривали ее, что шустрый, деловой мальчишка в экспедиции может пригодиться, — ничего не помогало.

Ученый секретарь, завхоз, кассир и парторг — все вместе в ее лице заявляли нам, что незаконно брать в научную экспедицию несовершеннолетнего.

Арип то темнел, то бледнел; ему хотелось вмешаться, но он был воспитан в уважении к старшим и проявлял удивительную сдержанность. На каждое ее возражение только бормотал про себя: «Правильно, верно…»

Так ведь и не взяла бы она Арипа, если бы я не вспомнил, как она смешно раздувала костер.

— Маргарита Петровна, — сказал я негромко, ей одной, — этот мальчишка замечательно умеет разводить костры…

Что-то дрогнуло в лице ученого секретаря. А когда профессор добавил: «Известно ли вам, что я увлекся ботаникой с тех пор, как меня в детстве взяли однажды в экспедицию», она сказала:

— Ладно, возьмем… Только платить ему будем половину жалованья.

Так несовершеннолетний Арип попал в нашу экспедицию половинкой проводника, на полставки.

И мы в нем не ошиблись.

При первом же ночлеге Арип показал такие таланты, что все только удивлялись. Во-первых, он указал ручей, не отмеченный на карте, но известный чабанам, с чудесной питьевой водой. Во-вторых, не только развел костер, тут же набрав кизяка, сухой полыни и каких-то прутьев, — он пошел с электрическим фонариком, побегал с моим рыболовным сачком по степи и принес под рубахой, перетянутой ремнем, полдюжины перепелов.

— Вот, — сказал он, улыбаясь так, что все его белые зубы засверкали на смуглом лице, — эти птички очень любезны, когда их жарят на вертеле…

Он не совсем твердо знал употребление в русском языке некоторых слов, и иные фразы звучали в его устах довольно забавно.

Перепела показались нам действительно очень «Любезными», когда он поджарил их целиком на вертеле, — ловко, как фокусник, повертывая каждую птичку над углями так, что ни одна капля шипящего жира не упала в огонь.

Дичь жарилась в собственном соку и была вкусна — пальчики оближешь!

Мы ели, и я особенно громко хвалил молодого Усенбаева.

Лаборантки поддерживали мои восторги. Одна только Маргарита Петровна ела не меньше других, но молчала, словно злилась, что чересчур вкусна пища… Профессор посматривал на нее насмешливо, и это ее очень сердило.

Арип не замечал ее недружелюбия и ухаживал за ней даже больше, чем за всеми.

«Каменное сердце надо иметь, чтобы не отозваться на дружбу такого замечательного мальчишки», — удивлялся я.

Проводничок думал, что она не радуется вкусной пище только оттого, что нездорова, и предлагал ей не перепелов, а перепелочек, которые мясом понежней.

Утром, когда лаборантки пошли умываться, а Маргарита Петровна несколько запоздала, составляя дневник экспедиции, Арип провел ее выше по ручью, где воду еще не замутили и она текла среди зеленых водорослей чистая, как изумруд.

Так чего же она на него сердилась? К чему ревновала? Уж если на то пошло, ревновать надо было бы мне! Арип совершенно затмил мою славу рыбака и охотника. Поймав поздно вечером перепелов без всякого шума и стрельбы рыболовным сачком, наутро он поймал рыбу руками.

Явился весь мокрый, выложил перед нами на траву щуку килограмма на три и говорит:

— Вот, руками поймал. Что будем делать: уху из нее жарить или запечь ее в глине?

Решили варить уху, что и имел в виду Арии, по ошибке употребивший слово «жарить».

— Как же так, руками? — спросил я. — Ты не ошибся?

Соврать Арип не мог, не так был воспитан.

— Это очень просто, — сказал он, — за глаза надо хватать! Пойдемте, я покажу, там еще есть, только очень большие… Не такие сладкие, как эта, жесткие…

Он опять употребил не то слово, но я даже не поправил его, поторопившись проверить, где это «там еще есть».

Захватив спиннинг, побежал вслед за Арипом, очень скорым на ноги.

Но спиннинг не пригодился. Огромный бочаг — омут от пересыхающего летом Кара-Кенгира — так зарос камышами, что пролезть было трудно, не то что размахнуться удилищем и закинуть блесну.

Только где-то в середине темнели небольшие окошки чистой воды, и к ним вели какие-то тропинки.

— Гуси-утки гуляют, — сказал Арип.

Вначале мы шли во весь рост, а затем он пополз на четвереньках, раздвигая жесткие стебли камышей, и предложил мне следовать его примеру.

Приблизившись к окошку чистой воды, где темнела глубина, Арип остановился и, притаившись, протянул одну руку под водой и стал пальцами мутить воду, булькать. Другой рукой пошевеливал камыши. Очевидно, он подражал утенку, роющемуся клювом в корневищах тростника на краю омута.

Я с любопытством приподнялся и вдруг увидел, как навстречу мне из темной глубины всплывает что-то зелено-серое, длинное, как осиновое бревно. И у этого бревна два круглых огромных глаза… Со злым и хищным выражением уставились они на то место, где булькала вода и шевелился камыш… Чудовище тихо приближалось, медленно приоткрывая пасть для неосторожной утки или гусенка…

Мне стало как-то жутко.

— За глаза, за глаза! — шептал Арип.

Я пошевелился, оступившись, и привидение вмиг исчезло.

Но запомнил я эти глаза… Схватить за них не каждый может.

Решив, что я забраковал щуку, как «не сладкую» для еды, а слишком жесткую, Арип поднялся и сказал, смотря на меня открытым взглядом:

— Вот так можно их ловить. Они всю рыбу скушали, птичками интересуются. Особенно утром. Они пораньше нас встают, завтракать хотят…

Больше я не сомневался в способностях Арипа ловить перепелов рыболовными сачками, а рыб — руками.

Скоро мы все полюбили проводника, и только Маргарита Петровна словно не замечала его стараний и забот.

А он почему-то больше всех тянулся к ней, заглядывал в лицо и никак не мог заглянуть в ее глаза, скрытые темными очками. И однажды сказал мне со вздохом:

— И глаза больные, а? Такой молодой, такой красивый… Ай-яй-яй!

Очевидно, сердце его прониклось жалостью к человеку, которого он считал слабее всех в экспедиции. И поэтому Арип часто провожал Маргариту Петровну в ее рисовальные походы. Шел впереди к цветущим тюльпанам или к кустам верблюжьей колючки и, прокладывая тропинку, всегда посвистывал и помахивал перед собой гибким прутиком из молодой лозы.

Однажды мы забрались в какую-то удивительно красивую долину. Вся она цвела розовыми, синими, белыми, желтыми цветами.

— Вот место для заповедника! — сказал профессор. — Надо его зарисовать во всех видах. Нельзя распахивать всю степь подряд, надо оставить такие вот места как рассадники полезных трав.

Пока мы любовались, Арип разводил костер и готовил ужин.

Решили остаться здесь подольше.

— Ох и порисую я акварелью! — впервые радостно сказала Маргарита Петровна.

Услышав это, Арип предупредил со всей серьезностью, на какую он был способен:

— Женщины, без меня не ходить! Здесь могут быть покушения…

Наши лаборантки рассмеялись. Улыбнулся наконец словам Арипа и ученый секретарь, наша Маргарита Петровна.

А наутро, проснувшись раньше всех, она отправилась в качестве художника в живописную долину, не предупредив Арипа.

Признаться, и я не придал значение его словам, приняв их за шуточные, и не обратил внимания, что среди умывающихся на берегу большого озера, где я наконец успешно ловил спиннингом, нет Маргариты Петровны. И вскочил как ужаленный, услышав ее крик. Она вскрикнула так, как может закричать человек лишь в минуту смертельной опасности.

Не мешкая, бросился на помощь… со спиннингом. Меня опередил профессор с ружьем.

Зрелище, которое мы увидели, было так неожиданно и страшно, что у меня подкосились ноги.

По колени в траве неподвижно стояла наша Маргарита Петровна, защищая лицо пучком кистей и ящичком из-под акварельных красок, а перед ней, покачивая головой и готовясь к прыжку, — змея. Громадная черная гадюка, укус которой весной бывает смертелен.

Жизнь и смерть девушки решали секунды. Профессор не решился стрелять из дробовика, боясь поранить Маргариту Петровну, заслонявшую от него гадину.

И вдруг в высокой траве мелькнула пестрая тюбетейка. Будто из-под земли вырос Арип с прутиком в руке…

Что он сделает этим прутиком?!

Арип громко присвистнул, как это делают табунщики, и топнул ногой. Змея оглянулась! В ту же секунду Арип стеганул ее прутом по шее. Змея, зловеще зашипев, нырнула в камни и исчезла в какой-то норе.

Тут Маргарита Петровна повернулась, чтобы бежать к нам, но Арип закричал:

— Стойте, стойте, тут есть еще такие!

И стал бегать вокруг, громко топая, словно затеял игру в лошадки.

— Змеи конского топота боятся, — пояснил он. — Там, где их много, надо, как конь, ходить, — все в норы уползут. А если тихо наступишь кусать будут. Тут их дом, в этом месте, понимаешь? Тут они злые.

Выведя художницу из опасной долины, Арип покачал головой и сказал:

— Ай-яй-яй, как не стыдно гулять одной! Я же говорил: тут могут быть покушения.

— Да не покушения, а укусы! — засмеялись наши лаборантки, не решавшиеся теперь отойти от палатки.

— Все равно нехорошо, — ответил Арип, вручая каждой тонкий, гибкий прут. — Впереди себя траву шевели. Трусливая змея убежит, храбрая голову подымет. Тогда свистни — она прислушается. Подумает — суслик. И тут ее прутиком по шее — вжик! — и голова отлетела. Видали, как я? Так мы всегда делаем. Так и вы делайте.

Как ни проста была эта наука, нашим путешественницам освоить ее не удалось.

Арипу пришлось бегать впереди них и расчищать дорогу к цветам и травам соблазнительной, но опасной долины.

Маргарита Петровна с этого дня с ним не расставалась. Шагу одна не делала. Только и слышался ее голос, который вдруг стал ласковым:

— Проводничок!

И Арип откликался. Мы часто видели, как художница рисовала с натуры цветы, а он внимательно наблюдал, как из-под ее кисти возникали они на бумаге.

И по-прежнему успевал он все делать в лагерном хозяйстве.

Расстались мы с Арипом неожиданно. В верховьях Кара-Кенгира наша маленькая экспедиция встретила большую экспедицию по определению мест для новых совхозов, в которой был проводником его дед, Усенбаев.

Мы уже закончили свою работу и находились недалеко от железной дороги.

Решено было отпустить Арипа. И мы сдали его деду, как говорят, с рук на руки, поблагодарив от души за все труды.

При этом наш ученый секретарь так расчувствовался, что вместо половины уплатил проводничку полное жалованье взрослого проводника.

И больше того: когда мы прощались, Маргарита Петровна погладила Арипа по тюбетейке… Смутилась. Потом решительно сняла очки, расцеловала проводничка и, оглядев нас, заявила:

— Вообще я считаю, что в каждой уважающей себя экспедиции должен быть боевой мальчишка!

Словно мы возражали!

Мы переглянулись с профессором, и он шепнул мне:

— Посмотрите-ка, первый раз вижу ее глаза! Взгляд-то добрый!

И верно: под темными, защитными очками Маргарита Петровна скрывала большие, серые, очень красивые и добрые глаза.

ОДНАЖДЫ НОЧЬЮ

Однажды ночью по пионерской цепочке передалось:

«Тревога! Все на сбор! С севера идет холодный циклон. Радио из Москвы предупреждает: в Узбекистане возможны заморозки на почве!»

Спросонья ребята явились в школу в чем попало — иные только в тюбетейках и в трусах, иные в теплых халатах, но босиком. Неразлучные сестры-подружки Замира, Зия и Ульмас прибежали, взявшись за руки. Они успели натянуть форменные школьные платья, а из-под них сверкали шелковые шаровары.

Во всех домах тревожно зажигались огни. Куда-то мчались машины, давая резкие гудки. Куда-то спешили люди. В правлении колхоза громко звонили телефоны.

Заморозки на почве! Это грозит гибелью ранним посевам хлопка главного богатства здешних колхозов.

А на школьном участке может погибнуть опытное поле розового и желтого хлопчатника.

Розового и желтого! Если бы он был обыкновенным, белым, его бы, наверное, и не посеяли здесь, при школе. Да и не было бы столько «болельщиков» хлопководства, сколько их появилось в школе, когда Замира, Зия и Ульмас достали в научно-исследовательском институте драгоценные семена нового, еще невиданного в мире цветного хлопка.

Подумать только: по всем колхозам вокруг хлопок будет обыкновенным, белым, а у них на одном поле раскроются коробочки с розовым волокном, на другом — с желтым!

Ну как будто из коробочек выглянут персики и лимоны!

Да тут весь народ придет любоваться! И всем захочется завести такой же хлопок. У юннатов сердца наполнялись гордостью: ведь их работу консультировал профессор, тот самый, который создавал новые сорта!

Они все сделали по передовой науке хлопководства.

Долго добивались, чтобы на их маленький участок хотя бы по дороге заехал трактор из МТС.

— Вы понимаете, — доказывала бойкая Замира директору, — перед нашей школой пропадает плодородный участок земли. Надоело смотреть, как растет бурьян и ящерицы греются на солнце… Хотим развести хлопок — желтый и розовый!

— Желтый и розовый? — заинтересовался директор.

— Да, о другом бы мы и говорить не стали!

Трактор был обещан.

Вспахать опытное поле приехал знатный тракторист, комсомолец Насреддин Сагибов.

— А ну, где тут бесчинствует бурьян и ящерицы греются на солнце? сказал он, показывая белые зубы. — Сейчас наведем порядок!

И как пустил машину! Лемеха плугов засверкали, словно сабли! Бурьян стал валиться, как вражье войско. Ящерицы разбегались по своим норам.

Школьники собирали бурьян в кучи и укладывали на солнце, чтобы высушить и сжечь.

А школьницы собирали «дастархан» — почетное угощение трактористу.

В густой тени карагача расстелили ковер, поверх ковра — большой пестрый платок, а на этом платке поставили пиалы для чая, насыпали горками желтый урюк, прозрачный изюм, темный инжир, светлые фисташки. Сложили башенками круглые пышки из пшеничной муки, пирамидками — печенье из мака, из тыквенных семечек.

Когда опытное поле под лемехами плуга превратилось в ровный бархатный ковер цвета верблюжьей шерсти, трактористу подали родниковой воды и душистое мыло. Умывшись и утеревшись вышитым полотенцем, Насреддин несколько смутился, увидев обильное угощение.

— Друзья, — сказал он, — зачем же вы лишили себя школьных завтраков?

Он догадался, что ребята собрали на дастархан все самое вкусное, захваченное из дому на завтраки, и согласился сесть на почетное место только тогда, когда вокруг уселись сами хозяева и с удовольствием принялись за чаепитие.

Вот так же угощали потом районного агронома, который приехал по настойчивой просьбе учительницы — помочь будущим хлопководам. Он проверил глубину вспашки, размерил и указал, какие нужны борозды, на какую глубину и на каком расстоянии друг от друга нужно сажать растения.

А потом приезжал даже научный сотрудник из Института хлопководства ученая женщина, профессор. Она учила, как правильно поливать растения. Рассказала о новых цветных сортах хлопка — интересно, с диапозитивами.

После этого школьники поднесли ей цветы и тоже устроили почетный дастархан.

А для полива пригласили одного колхозного старика, Азиза Манапова, умеющего пускать на поля воду. Ноги его не гнулись в коленях от ревматизма, полученного оттого, что много ходил босым по холодной, текущей со снеговых гор воде, которую проводил из арыков на поля. Спина была горбата, оттого что с детства работал мотыгой, согнувшись. Он занимался поливкой хлопка всю жизнь, но юннаты долго его учили, как нужно поливать хлопок по науке. Ведь старый человек — отсталый человек, думали они. Он даже неграмотный, этот старик, — газеты читают ему внучки…

Азиз вежливо выслушал все наставления, завернул полы старого халата, взял кетмень и, покряхтев, полез босыми ногами в холодную воду.

Он пустил на опытное поле много ручьев и ловко управлял ими, пропуская по бороздам так, что вода напитывала землю и не задевала растения. Ребята хотели ему помочь, но так холодна была вода, что у них быстро заломило ноги, и они предоставили это дело опытному старику.

— Вот, дедушка, какой вы хлопок поливаете — цветной! — сказала ему Замира, гордая тем, что именно она в научном институте так умело говорила с ученым, который вывел цветные сорта, что получила для опыта семена.

— Вы прожили жизнь и такого не видали. Во все старые времена хлопок был только белый, а у нас будет желтый, розовый. Потом коричневый и голубой. Как в сказке! — сказала Зия.

— И, когда его будет много, убирать его будут машины, — добавила Ульмас.

Старик причмокивал губами в знак удивления и сожаления, что он прожил жизнь без такого хлопка и что за него не работали машины.

— Вы приходите, когда раскроются коробочки, мы вам покажем. Мы вам дадим полюбоваться!

Кто-то предложил угостить старого поливальщика дастарханом, но бойкие девочки отмахнулись рукавами:

— Вот еще, обойдемся!.. У него для нашего угощения зубов нет… Мы его дома рисовой кашей накормим!

И это были его внучки! Они стеснялись старой одежды, неучености и дряхлого вида своего дедушки. Им не терпелось, чтобы он скорей ушел.

А старый, окончив поливку, сел в тень карагача, выставил босые ноги на солнце и грел их, не торопясь уходить.

Видя, что девочки смотрят на него выжидательно, он подумал, что они хотят от него чего-то еще, и, счастливо улыбнувшись, сказал:

— Ну сядьте, сядьте вокруг, красавицы мои. Я на вас полюбуюсь и расскажу вам сказку, мои милые внуки и внучки.

Он был такой старый, что всех считал своими внучатами.

— Длинную? — капризно надув губы, спросила его Зия.

— Могу самую коротенькую. Вот про ваши пальцы. Почему у всех узбечек пальцы такие красивые, длинные? Вы не знаете!

Девочки смущенно посмотрели на свои пальцы.

— А потому, мои красавицы, что узбечки тысячи лет, собирая хлопок, доставали своими пальцами белую вату из жестких коробочек. Хлопок нежный, пушистый, а коробочки колючие, с острыми краями. Вот пальцы и вытянулись, стали длинными, чтоб ловко брать пух и не колоться о коробочки…

Это было интересно узнать. И старик, который очень скучал, что у него нет слушателей, обрадовался, что девочки не разошлись.

— А знаете ли вы сказку, откуда появился хлопок? Тоже не знаете?

…Было это в давние времена, когда у нас в Узбекистане жили богатые баи и манапы, беки и султаны, угнетавшие народ.

Погиб однажды на охоте славный джигит. Оставил сиротами жену и детей.

Увидели богатые соседи, что женщина беззащитна. Один пришел и сказал:

«Зачем тебе в хозяйстве быстрый конь, слабая женщина? Не будешь же ты скакать на нем, как твой муж, по лесам и горам. Аллах этого женщине не велит», — и забрал коня.

«Зачем тебе большие стада, слабая женщина? Кто будет оберегать их от волков и разбойников, разъезжая на лихом скакуне? Все равно пропадут зря!» — и отобрал коров и овец.

Так ограбили бедную вдову. А когда подошла осень, ей не во что было одеть детишек.

Вышла бедная вдова в поле, увидела помятый придорожный кусточек, стала над ним причитать:

«Бедный ты мой кусточек, жалко мне твой каждый листочек! Злые люди арбами тебя давят, колесами ломают, расти-цвести не позволяют. Так и меня злые люди с малыми детьми с дороги жизни сгоняют… Дуют на тебя с четырех сторон ветры, терзают меня с четырех сторон беды… Придет зима, трудно тебе будет с голыми ветвями зимовать, и мне трудно будет своих деток одевать…»

Плачет бедная вдова, глаз не утирает, малый кусточек слезами поливает. И вдруг видит чудо. Оживает невзрачный кусточек, тянет к ней каждую веточку, а на каждой веточке — белый комочек. Схватила женщина комочек, чувствует — теплый он, как шерсти клубочек.

Подумала она, что бродили здесь чьи-то белые овцы, и побоялась вначале взять клочки шерсти, оставшиеся на цепких веточках. А потом рассмотрела, что это необыкновенная, волшебная белая шерсть! Каждый комочек — в коробочке. А внутри комочка — зерно!

Обрадовалась женщина. Набрала полный фартук шерсти, выросшей на кустах, напряла много пряжи, наткала полотна, чтоб одеть детей, а семена посеяла…

И стал у нас расти хлопок…

Старик погладил свою бороду, прикрыл глаза, словно вспоминая, как это было, и заключил так:

— Вы стараетесь не ради своей жадности, а для народной пользы, — так пусть будет вашему хлопку земля мягче колыбели! Пусть вырастет ваше дитя солнца розовее розы, желтее дыни!

Помолчал и сказал:

— Ну, я слишком разговорился. Обрадовался, что у меня нашлись хорошие слушатели. Люблю рассказывать сказки, а некому: все сижу один, дом караулю… Спасибо вам, что уважили старика!

Поднялся, покряхтел и пошел восвояси, опираясь на мотыгу, с трудом переставляя не гнущиеся в коленях ноги.

Юннаты были смущены, что не почтили старика, как всех, кто им помогал, дастарханом. Но вскоре о нем забыли. Да и старик не напоминал о себе: сидел где-то дома, греясь днем на солнце, а вечером — у мангала с углями, да слушал радио.

Никто и не вспомнил о нем в эту тревожную ночь. Не до его сказок тут было. Звонили в правление колхоза: как быть, как спасти посев от мороза? А там своими большими полями все заняты. Где им думать о маленьком школьном участочке…

«Накройте, говорят, одеялом». Только обидели юннатов!

Звонили в МТС, а главный агроном даже разговаривать не захотел:

— Что? Школа? Повесьте трубку! Немедленно освободите провод, мне с областью надо говорить!

Ему тоже было не до школьного участочка — он за поля всего района отвечал.

Дозвонились в эту ужасную ночь и до научного института. Ученая женщина, которая приезжала в колхоз, была любезней всех:

— Ах, дети мои, мы все разъезжаемся на места, руководить спасательными работами!.. Что, что? Какие есть машины? По науке? Да, есть опытные… Распылители горящей нефти… Они нам здесь нужны… Выходите из положения местными средствами, ребята!

«Местными средствами?.. Какими? Где их взять?» — задумались юные хлопководы.

— Что пригорюнились, внуки? — раздался вдруг голос над головами юннатов.

В раскрытое окно школы просунулась голова Азиза Манапова. Старик сам пришел, хотя его никто не звал. Он услышал по радио, что будет мороз, и явился среди ночи.

Ребята обрадовались ему, как хорошему другу, и стали рассказывать старику про свои горести. Особенно им было обидно, что в правлении колхоза над ними зло пошутили: накройте, говорят, одеялом…

— Одеялом? — Старик долго смеялся. А потом вытер рукавом старого халата слезинки на глазах и сказал: — А вот и хорошо — накроем, накроем! А ну-ка, детвора, все за мной! Слушать мою команду!

И так решительно направился к хлопковому полю, что все последовали за ним, никто даже не обиделся на слово «детвора».

— Мороз идет!.. Беда, беда! — говорил он. — А ведь хлопок — это дитя солнца, он любит жару и не переносит холода. Что бы сделала мать, если бы мороз застал в поле ее ребенка в одной рубашонке?

— Мать накрыла бы младенца одеялом!

— Конечно. Давайте и мы накроем нашего неженку одеялом! И будущего желтого, и его брата — розового!

— Да где же взять такое одеяло? — сказала Зия.

— Может быть, каждому из нас принести свое? — предложила Ульмас.

А Замира надулась, думая, что дедушка шутит с ними, как с маленькими.

— Нет, ваших одеял не хватит, — засмеялся старый Азиз. — Тут спасет нас только одно одеяло, которое может расстелить сам северный ветер своим холодным дыханием. Теплое-теплое… легкое-легкое…

— Какое же? Какое?

— А вот догадайтесь… Сделанное из дыма! Да, да, из дыма! Раскладывайте-ка костры да зажигайте их так, чтобы дым покрыл все поле!

Юннаты поняли. Быстро рассеялись по полю — раскладывать между бороздами костры. Вот зажегся один, другой, третий огонек. Весело затрещал сухой камыш, вспыхнув ярким пламенем, но пламя заглушил сырой навоз, и от него пошел густой, плотный дым, стелющийся по земле. Множество дымков скоро слилось в один. Когда с севера повеяло холодом и ударил заморозок, он не коснулся всходов хлопчатника. Они были надежно прикрыты теплым, густым дымом костров.

Девочки бегали по полю босиком, подкладывая в костры навоз, и не замечали холода: ногам было тепло под дымным одеялом. А дед Азиз, утирая пот и оглядываясь на покрывшиеся инеем крыши, усмехался:

— Что, перехитрили мы тебя, дед-мороз? Ступай себе мимо! Уходи до солнца!

Но мороз упрямо не уходил до тех пор, пока не встало солнце. Горячие лучи быстро растопили иней на крышах домов, на полях и дорогах. Там, где не удалось защитить посевы, растения свернулись, почернели, и хлопок на многих полях пришлось в тот год пересевать заново. Школьный участок был спасен.

Ребята хотели угостить старого хлопкороба, но никто не захватил с собой ни кусочка еды, бросившись по тревоге в школу. И на этот раз старик ушел домой без почетного дастархана…

Однажды осенью он пришел и смотрел через забор, как девочки длинными пальцами ловко собирают розовые и желтые пушистые комочки необыкновенного цветного хлопка. Они нарядились, как на праздник: в пестрых тюбетейках, в ярких платьицах, сами были словно живые цветы. И все так были заняты делом, что не заметили старика. Он был в халате, сером, как доски забора, а его белая борода была похожа на один из клочков хлопка, которым щедро украсили изгородь проезжавшие мимо арбы. Азиз с улыбкой любовался на ловкость своих внучат. Старик был так счастлив, что они полюбили дело, которому он отдал всю жизнь, что ни о какой другой благодарности и не думал. Однако доброе дело его не осталось безвестным. Юннаты написали о нем в газету. Напечатанное в газете передали по радио.

Старый Азиз, не пропускавший ни одной передачи, очень удивился, услышав рассказ про самого себя. И обрадовался.

— Внучки! — позвал он девочек, рисовавших картинки для стенгазеты, и сказал, лукаво щурясь: — Не знаком ли вам этот старичок, про которого рассказывают сказку, как он перехитрил деда-мороза?

Смутились Замира, Зия и Ульмас. А потом рассмеялись и бросились целовать деда, ничуть не стесняясь, что на них смотрят все школьники, пришедшие в их просторный дом вместе выпускать стенгазету про дела юных хлопководов.

Один из юных художников даже нарисовал картинку: стоит дед, белый, пушистый, как куст созревшего хлопка, а вокруг него — внучки в цветных платьях.

ГЛУБОКО ПОД ЗЕМЛЕЙ

У ствола угольной шахты собрались ученики ремесленного училища. На них брезентовые спецовки, на головах — каски, в руках — шахтерские лампочки. Будущие шахтеры. Лица у всех строгие.

Как нужно добывать уголь, они изучали в классах, а под землей еще не бывали.

Первый раз в жизни спускаться в шахту многим было страшновато. Ведь это надо опуститься на полкилометра в глубь земли. Особенно робел один курносый, голубоглазый паренек. Он раза три пропустил свою очередь на подъемную машину.

— Лукьянов, Вася, ты чего же зеваешь? — обратился к нему мастер производственного обучения.

— Он трусит! — заявил один из учеников.

Какой-то шахтер, у которого лампочка горела прямо на каске, заглянул ему в глаза. Потом потрепал за уши и сказал:

— Какой же он трусик? У трусиков заячьи уши…

Ребята рассмеялись. А Вася смутился и пониже надвинул каску на лоб.

— Он недавно из колхоза, — насмешливо сказал его недоброжелатель.

— А, из колхоза? Ну, тогда понятно, почему он не торопится. Ведь то, что у нас в шахте, он и дома видал. У них комбайны — и у нас комбайны. Угольные струги — это плуги. Ты на косилке работал?

— Работал, — ответил Вася, еще не понимая, к чему клонит шахтер.

— Ну, тогда ты и в шахте легко освоишься. Ведь наша врубовка — что ваша сенокосилка. Только закашивает она не клевер, а древние папоротники, слежавшиеся в угольные пласты…

— Я и полегшую траву косил, — заявил Вася, почувствовав себя уверенней.

Он поднял голову и с удивлением посмотрел на шахтера. Ишь, как он ловко все повернул в его пользу! Выручил! Шахтер подмигнул ему и все так же полушутя-полусерьезно сказал:

— Ну вот, ты человек опытный. Правда, наши пласты довольно крепко слежались за миллионы лет… Но ничего, врубовкой возьмешь.

А вы на врубовке работаете? — спросил совсем осмелевший Вася, стараясь поближе узнать своего нечаянного друга.

— Да, ответил он. — А раньше был вот таким же колхозным пареньком…

В это время из-под земли снова появилась подъемная клеть, и Вася первый шагнул в нее. Шахтер его так раззадорил, что ему уже скорей хотелось в шахту. Страх прошел. Шахтер стал рядом и обнял его за плечи.

Зазвонили звонки, предупреждая, что клеть — с людьми, и она быстро понеслась в глубину.

— Как на самолете, — сказал шахтер, — только не вверх, а вниз. На пятьсот метров.

«Он веселый, — подумал Вася. — Вот бы работать у такого помощником!»

Под землей они быстро расстались. Шахтер зашел в конторку, а Вася вместе со всеми ремесленниками помчался по подземным путям дальше. Их мчал электровоз, тянувший поезд с порожняком из вагонеток.

Рельсы подземной дороги были проложены между двух рядов бревен, подпиравших кровлю. Казалось, что поезд мчится по лесной просеке, только вместо голубого неба над головой черная земля.

«А вдруг рухнет, тогда что?» — думал Вася, и снова к нему возвращался страх.

Смотрели, как работает угольный комбайн, замечательная машина, которая все делает сама: и подрубает пласт, и дробит уголь, и наваливает его на ленту транспортера, по которой он попадает в вагонетки.

Только бревенчатые стойки ставят следом за ней вручную крепильщики. Сильные, крепкие люди!

«Ведь над нами полкилометра земли… — При этой мысли у Васи больно сжималось сердце. — У некоторых людей, говорят, есть болезнь — боязнь высоты, а у меня, наверное, боязнь глубины, — думал он. — Вот беда! Знать, не выйдет из меня шахтера!»

Он даже устал от боязни и едва тащился позади всех, когда пришли в лаву, где угольное поле закашивали врубмашинами.

Стали смотреть работу. Врубовка действительно похожа на косилку. Только у той между зубьями движутся ножи, подрезая траву, а у этой движутся сами зубья. Движутся и подрезают угольный пласт. И тянут машину не кони, а мощный мотор.

Вася так заинтересовался подземной косилкой, что отстал от экскурсии.

Все ученики ушли, потому что им сказали, что здесь работа не ладится, и повели на другой участок.

А Вася как раз заинтересовался: почему не ладится? Он наблюдал, как иногда из-под зубьев врубовки летели искры, мотор завывал и машинист выключал ток.

По лицу шахтера струился пот, он очень волновался, но не показывал этого. Вася видел, как у него дрожали руки, когда он менял поврежденные зубцы.

А наблюдавшие его работу люди в шахтерских спецовках, с лицами, черными от угольной пыли, говорили:

— Вот видите, у нас почва плохая. Уголь залегает волнисто. В разных местах почву прорезают гранитные валы.

— Чуть пошел побыстрей, наткнешься на камни — и авария.

— Уж такое у нас плохое поле, что на нем норму не перевыполнишь.

— Уж если у самого Задорожного дело не идет, что ж вы от нас хотите?

Вася прислушался и вспомнил, как у них в колхозе вот так же говорили, что на заливных лугах нельзя быстро водить косилку: там весенняя вода проделала канавки-промоины, машину поломаешь.

А они с отцом взяли с собой несколько круглых бревен, стали закладывать канавы, и по ним косилка проходила отлично. Не хуже, чем на самом ровном поле работали.

Лишь бы захотеть, всегда можно норму перевыполнить — это Вася знал с детства. Он подошел к врубмашинисту, наклонился к нему и сказал на ухо:

— Дяденька, а вы кругляки подкладывайте.

— Какие кругляки? — Шахтер повернулся к нему и сверкнул глазами из-под каски.

— Да вот бревна, заготовленные для стоек. Подкладывайте в тех местах, где камни, — машина и перейдет.

— А это верно! — подумав отозвался машинист. — Ну-ка, вот что: иди по пласту и отмечай, где камни.

И как он догадался, что у Васи в кармане кусок мела, спрятанный еще на уроке, у классной доски?

Вася на коленях пополз вдоль черного угольного пласта, ощупывая уголь руками. Там, где из-под земли выступали гранитные куски, словно хребты окаменевших чудовищ, он обводил их мелом.

А Задорожный с помощником в этих местах подкладывали бревна.

Когда это было сделано, они снова пустили врубовку. Машина подошла к бревнам, легко перешла через них, как по мосту, и ее зубцы вырезали в угольном пласту дугу, не коснувшись опасных камней.

Так же миновала машина вторую гряду, третью и благополучно дошла до конца подземного поля.

Задорожный повеселел. В следующий заезд он уже пускал машину быстрей. Посматривая на ручные часы, он приговаривал:

— И этот пласт признает нас!

Шахтеры больше его не критиковали, а молча шли следом; сгибаясь, становились на колени и присматривались, как он работает. И разговоры слышались совсем другие:

— Вот видите, значит, можно работать быстрей!

— Значит, дело не в трудном пласте…

— Дело мастера боится!

Задорожный делал вид, что не слышит, и командовал Васе, как своему помощнику:

— Давай, давай, отмечай живей! Помогай, тащи стойки, действуй!

И Вася действовал: размечал пласт, подтаскивал бревна, мостил дорогу машине.

Он совсем забыл, что над ним полкилометра земли. Уже не думал, что она может обвалиться. Он даже забыл бояться. И страх куда-то совсем улетучился.

Пот струился по его щекам. Он утирался рукой, чувствуя на щеках своих угольную пыль, мягкую, как бархат.

Так проработал он до конца смены. Вместе с Задорожным попал в конторку под землей, где на белой стене висела доска соревнования.

При нем на доске написали, что Задорожный, спустившись в незнакомую лаву, доказал, что и здесь можно работать быстрей и перевыполнять норму, несмотря на сложное залегание угля и на плохую почву.

Вместе пошли к подъемной машине.

Мастер обнял Васю и сказал ему, поднимаясь наверх:

— Вот видишь, все как у вас в колхозе, даже бревна под нашу косилку можно подкладывать, как в лугах. Теперь не боишься, Лукьянов?

— А откуда вы меня знаете? — удивился Вася.

— Да и ты меня знаешь, посмотри хорошенько.

Они вышли на поверхность земли. Вася взглянул на шахтера при солнечном свете и отшатнулся. Перед ним стоял какой-то сказочный трубочист. Нос черный, щеки черные, и на черномазом лице ярко сверкают белки глаз и белые зубы.

— Да ты на себя посмотри!

Вася глянул в зеркало, висевшее в раздевалке, а там рядом с мастером — такой же черный-черный забавный паренек в шахтерской одежде.

— И это я? — не поверил своим глазам Вася. — Да это Максимка!

— Ишь как нас угольная пыль разукрасила! Вот если таким остаться!.. Ну, давай в свою натуру превращаться.

С этими словами шахтер подтолкнул Васю в душевую комнату, устроенную при выходе из шахты.

Они сбросили с себя запыленную одежду, и потоки воды обрушились на их плечи, как хороший ливень.

Под ее живыми струями на глазах у Васи шахтер из черного вдруг превратился в белого человека. Его мускулы блестели. Он довольно похлопывал себя по сильной груди и посмеивался:

— Шахтерская профессия самая чистая: мы каждый день купаемся!

Вася присмотрелся к нему и узнал того самого шахтера, который искал у него заячьи уши и заявлял, что он не трусик.

— Ой, теперь я вас узнаю! Так это вы меня выручили, когда я в шахту лезть боялся! — воскликнул он.

— А разве ты боялся?

— Было немного… А вам спасибо, большое спасибо!

— Да ведь и ты меня выручил, тебе большое спасибо.

— Ну, не стоит, — смутился Вася.

— Правильно, не будем считаться. Шахтер шахтера всегда должен выручать.

— Это верно.

Так они и поговорили, пока купались.

Вдруг Задорожный подставил под душ ладони так, что вода оттолкнулась от них и брызнула ему снизу в лицо.

Он фыркнул и засмеялся:

— Так мы, шахтеры, нос прочищаем. Учись!

Вася повторил его фокус и так же фыркнул и рассмеялся. Он вышел из душевой освеженный, веселый, с задорной мыслью: «Вот я и шахтер!»

ТАИНСТВЕННЫЙ ОСТРОВ

Наша лодка легко плыла вниз по Оке. Удобно путешествовать по течению — река сама несет. Только правь кормовым веслом да посматривай по берегам.

Где место покрасивей — остановка.

Перед тем как отправиться в этот поход, мы основательно поспорили. Я предложил подняться вверх по реке и исследовать приокский заповедник. Ребятам будет интересно. Но взрослые воскликнули:

— Против течения? Да ведь это тяжело!

— Ничего, пробьемся. Ребята сядут на весла. А когда и лямкой потянут.

— Но они же не бурлаки!

Кончилось дело тем, что под мою команду были отданы два любознательных паренька, Сашок и Пашок, но с условием, чтобы в путешествии они не мучились, а получали удовольствие… Родители подарили нам кожаную тетрадку, чтобы мы записывали все прекрасное, что увидим.

Вот мы и плывем по течению… Прогуляемся от Шилова до Мурома, а там продадим лодку и вернемся в Москву поездом.

Плывем и придумываем развлечения. Чтобы не скучать, разгадываем тайны, заносим наши открытия в бортовой журнал, хранящийся на носу лодки.

Так, например, мы открыли, что знаменитое дерево «петух», которым любуются все пассажиры пароходов, идущих мимо села Высокие Поляны, выросло так причудливо, с хвостом и гребнем, не само по себе, а его сучья искусно подрубает старый колхозник Иван Петрович…

Недалеко от этих мест заприметили мы привлекательный остров. Круглый, кудрявый, весь в кустах. И красуется посреди реки, как клумба. Хорошее место для ночевки!

Солнце уже клонится к закату. Пора на вечерней заре порыбачить, развести костерок, разбить палатку.

— Впереди — таинственный остров! — доложил Саша.

— Что ж, причалим? — спросил Паша.

Лишь только пристали к острову, как из кустов вышел какой-то паренек:

— Сюда нельзя!

— Почему?

Наши ребята сейчас же заглянули в карту: «Непонятно. Заповедник мы давно проехали; он остался выше, где впадает в Оку таинственная Пра, а здесь вот река Пёт».

— Пёт — воду пьет, — подтвердил незнакомец и с деловым видом стал отталкивать лодку босой ногой.

Конечно, мы могли бы поплыть и дальше — красивых мест на Оке много, но было любопытно: а что же будет, если мы все-таки высадимся? Остров действительно таинственный. Саша и Паша быстро выскочили и решительно вытянули нос лодки на прибрежный песок.

Возможно, между ребятами произошла бы стычка, но присутствие взрослого удержало сурового островитянина.

— Вася! — позвал он.

Из кустов тут же появился второй незнакомец, такой же босой и простоволосый. Под мышкой у него был пучок заостренных палок. Отесывая одну перочинным ножом, он оглядел нас внимательно:

— Отдыхаете?

— Путешествуем, — ответили наши мальчики, вытаскивая из лодки топор, чайник, палатку.

Они стыдились называться отдыхающими с тех пор, как один старик, который, свесив ноги с обрыва, плел ивовые корзинки и бросал обрезки сучков в омут на забаву уклейкам, сказал насмешливо:

— От чего это вы отдыхаете, такие здоровые? От двоек?

Наши пятерочники очень огорчились.

А потом услышали, как колхозницы, доившие на берегу коров, сказали друг другу:

— Ишь, что значит городские! Смотри, пухлые какие, еще не работали, а уж отдыхают!

Мы проплыли, сделав вид, что это не про нас.

Конечно, это было исключение — как правило, жители берегов встречали и провожали нас добродушно и приветливо, а если посмеивались, то только в шутку.

А на этом острове почувствовалась определенная враждебность, когда босой островитянин, покосившись на наши спиннинги и ружья, сказал:

— Ну что ж, ночуйте… разок. Только охотничий сезон еще не начался.

— Здесь скрывается тайна, — сказал Саша, когда островитяне исчезли в кустах.

— Пока не откроем, не уедем! — заявил Паша.

Вначале мы подумали, что ребята охраняют сети и снасти какой-нибудь рыбацкой артели. Разведка выяснила — сети есть, но очень рваные, старые, явно бросовые. Ребята их починили кое-как… Много рыбы такими не наловишь.

Сашок и Пашок, тренированные в военных играх, ползали на брюхе, следя за островитянами, и открыли, что у ребят шалаш, ловко сплетенный из ивовых прутьев. Рядом — очаг, сложенный из кирпичей, привезенных с собой. Есть еще железный сундучок для продовольствия, горшок с квасом, вкопанный в сырой песок в тени кустов. И заняты ребята странным делом: они остругивают сухие палки так, что на одном конце — рогатинка, а другой острый. Острым втыкают в землю, посреди острова.

Что у них вырастет? Непонятно.

Не желая быть назойливыми, мы занялись спиннингами. Закидывали блесны чуть не до противоположного берега. Шумно вытаскивали голавлей. Но ничто не привлекало островитян. По-видимому, они были заняты делом поинтересней нашего. И даже вечером не пришли на огонек костра.

Это было совсем удивительно. Нас томило любопытство. Несмотря на такое счастливое обстоятельство, как полное отсутствие комаров, Сашок и Пашок, сколько ни притворялись, закрыв глаза, не могли заснуть.

Странные и непонятные происшествия все время нарушали наш покой.

Среди ночи вдруг послышались какие-то необъяснимые звуки. Что-то дробно, часто и очень негромко постукивало по земле в том месте, где обитатели острова насажали сухих палок.

Нам чудилось, будто какие-то невидимые существа бьют в почти беззвучные барабаны.

Задремав под это топотание, мы были разбужены шорохом в нашей палатке. Среди нас двигались какие-то гибкие, пушистые тела, чьи-то осторожные прикосновения щекотали наши носы и щеки.

— Брысь!

Поднялась суматоха. Засверкали лучи карманных фонариков. Ничего не обнаружив, мы попытались заснуть.

И вдруг в небе над нами что-то зашумело, зашелестело, словно стремительно спускающийся парашют.

Раздался жалобный крик.

Все мы вскочили, чуть не повалив палатку.

Посреди острова, на лужайке, что-то шумно хлопало, раздавались приглушенные крики.

В одну минуту мы очутились там — кто с ружьем, кто с веслом.

Среди натыканных сухих палок шла упорная борьба. В лучах карманного фонарика мы увидели, что двое мальчишек одолевают какую-то могучую птицу.

— Берегите глаза!

— Ой, когтищи! Во хватила…

Слышались громкие возгласы, щелканье клюва, хлопанье громадных крыльев, поднимавших ветер.

Наши ребята быстро разглядели, что островитяне схватили ушастую сову.

— Зачем вы ее? — удивился Саша.

— Отпустите сейчас же, это полезная птица! — крикнул Паша.

Но напрасно — ребята их не послушались. Один старался скрутить крылья, другой накрывал сетями голову.

— А я вам говорю — отпустите! Это же ловец грызунов! — бросился на помощь птице Паша.

— А вот не ловить ей наших грызунов!

— Мы сами ее подловили. Попалась!

И тут мы увидели, что сова запуталась в сети. С разлета, погнавшись за грызуном, она не заметила старых сетей, развешанных ребятами на ночь на колышках. Для того они и утыкали прутьями всю полянку.

— Эх вы, вредители! — сказал Саша.

— А вы… бездельники! — ответили ему.

— Кто, мы? — возмутился Паша.

— А кто же?.. Плаваете тут зря… А люди делом заняты… Мешаетесь только!

— Мы мешаемся?

— Не повреди ее, Вася.

— Нет, я аккуратно…

Сова была уже упрятана в мешок, как драгоценная жар-птица, и зло щелкала клювом.

— А вот мы не позволим вам опустошать природу! — кипятился Паша. — Мы вмешаемся!..

— Нечего вам мешаться! Плывите кто куда — проплывете, как вода!

— Не пузырьтесь — пузыри лопаются!

Это было так обидно, что, не вмешайся я вовремя, произошла бы горячая мальчишечья драка.

— Хватит! — сказал я. — Сова вам нужна для уголка живой природы? Вы местные юннаты?

— Ага, — ответили разом присмиревшие островитяне.

— Дело ясное. Пошли чай пить, а не то утреннюю зарю прозеваем.

И мы благородно отступили на свои позиции, к палатке.

И каково же было наше удивление, когда мы обнаружили у себя разгром! Пачка чая валялась шагах в пяти от палатки разорванная. Гороховый суп в концентратах был рассыпан по полу палатки. А сахарный песок смешан с речным. Кто это похозяйничал?

— Вот разбойники! — возмущались наши ребята, собирая разбросанное продовольствие. — Ловят полезных сов и развели здесь вредных грызунов! Нет, так это оставлять нельзя! Мы сейчас же должны плыть в Елатьму, к местным юннатам… Рассказать! Потребовать!

— Конечно!

При отплытии обнаружилась еще одна пропажа: у меня исчез рукав от старого, любимого охотничьего ватника.

Он, правда, был надорван и едва держался, но кому понадобилось такое старье?

Так и отчалили, не найдя рукава и не попрощавшись с островитянами, скрывшимися в глубине острова.

Когда мы проплывали у его восточной конечности, мимо густых кустов, из них вдруг показался Вася и, кинув нам в лодку рукав, крикнул:

— Нам вашего не нужно! Прощайте! Счастливого пути, бездельнички!

— А вы воришки-вредишки — чай-сахар рассыпаете, ватники рвете!

— Ой, неправда! Это не мы, это кролики. Она для гнезда утащила в нору, крольчиха! Мальва!

Сашок и Пашок сразу примолкли.

— У нас здесь кроличий лагерь! Кроликов разводим, понятно? прокричал, сложив руки рупором, Вася вдогонку подхваченной течением нашей лодке.

И после этих слов нам все стало ясно. Тайна острова была разгадана. Это кролики забрались к нам в шалаш, топотали ночью по полянке, как барабанщики, устраивали пляски. Это они растащили наши запасы, пока мы спорили из-за совы, которая повадилась летать на полянку и хватать зазевавшихся зверьков, да вот попалась, наткнувшись на противовоздушную оборону островитян…

— Ну, что же мы теперь запишем в наш бортовой журнал?

Наступило долгое и неприятное молчание.

— Я врать не буду, — сказал наконец Сашок, — так и запишу, как мы заслужили название «бездельники»…

— Ага, — вздохнул Пашок.

— Как на одном из безымянных островков местные юннаты, вон из того села Высокие Поляны, поселили на лето кроликов, чтобы они разводились на природе, на даровом привольном корме… Удобно: остров — лучший вольер; кругом вместо сетки вода… А мы ничего не поняли… И остались в их глазах чудаками, бездельниками, ничего не понимающими в жизни; вступились за сову, таскавшую у них кроликов. Все совы, конечно, полезны, но именно эта вредна. А мы, как простаки…

— Ну нет, — вспыхнул Пашок, — я не согласен! Я в простаках еще не оставался! Брось, не пиши!

— Так что же, врать прикажешь?

— Зачем врать? Исправить все это надо. Понимаешь, надо вернуться!

— А ну, на весла! — скомандовал я. — Поворот «все вдруг»!

Ни разу еще с такой быстротой не исполнялась моя команда. Лодка круто развернулась. Впереди было несколько островков из песка, намытых, очевидно, «грязнухой», землечерпалкой, чистившей русло реки. Они лежали голые, пустынные, мертвые. И вдали виднелся зеленый остров. Но мы не поехали к нему. Не могли мы признать себя побежденными смекалкой сельских ребят. Мы решили ответить на брошенный нам вызов с не меньшей хитростью.

— Против течения! — командовал я, нарушая завет отцов, Сашиного и Пашиного.

Сашок и Пашек были ребята неплохие; беда была в том, что их слишком любили и баловали родители, ничем не утруждали. А тут пришлось сесть на весла и ударить во всю силу рук!

Бить против сильного течения было нелегко. Но жажда мести так вдохновила гребцов, что они не чувствовали усталости.

— Мы их проучим, и так, чтобы они запомнили надолго! Чтобы наша месть осталась памятной в веках! — говорил я.

— Мы не проплывем, как вода… без следа… — говорил Сашок.

— …и без пользы, — уточнял Пашок. — Мы не пузыри!..

У нас уже возник коварный план.

Выгрузившись и разбив палатку на одном пустынном острове, что был побольше других, мы на пустой лодке поплыли на тот берег резать ивовые прутья. Зачем? Это была наша тайна.

И началась работа! Мы ходили на тот берег — тоже против течения. Так уж нам не повезло. Тащили лодку лямкой вверх по ручью, где заросли ивняка были особенно густы, а на обмелевших берегах чернела тенистая, наносная земля.

Мы возили на свой островок прутья и сырой ил. Пот лил с нас градом. Все стали черными от грязи и красными от усилий. Порвали одежду. Набили мозоли. Но трудились без удержу — так овладела нами одна интересная мысль.

Мы резали сочные прутья и втыкали рядами в сырой песок острова. В начале лета ивняк везде принимается, особенно в песке, под которым вода. Вот траве трудней, пока-то она своими корнями доберется до влаги. Трава любит расти на илистых наносах.

Мы разгребали веслами канавки, таскали в них ил — ну и тяжела же сырая земля! — и поверх плодородного ила укладывали срезанный на том берегу травянистый дерн.

Да еще поливали его каждый вечер, черпая воду из реки.

Так мы жили, потеряв счет дням, пока дерн принялся, а посаженный нами ивняк выпустил первые клейкие листочки.

Победа! Пустынный остров преобразился. На нем густо пошла трава и не густо, но весело зазеленели будущие заросли ивняка…

Но не в этом дело — главное было в том, что мы из полосок дерна выложили и вырастили лозунг: «Привет высокополянским юннатам от москвичей!» И теперь он ярко зеленел среди белого песка.

И больше того: когда посаженные нами прутики превратятся в кустики, сверху, с высокого берега, можно будет прочесть: «Саша» и «Паша». Огромные подписи сказочных богатырей, расписавшихся так остроумно и необыкновенно.

Они останутся в веках подобно знаменитому иероглифу «Цзинь», изображенному древними китайскими мудрецами где-то в Маньчжурии при помощи кедров. Царство «Цзинь» давно исчезло, а имя его сохранили столетние деревья… Это все знали Сашок и Пашок, очень начитанные товарищи…

Вот все это, полеживая на носу лодки, и заносили они в бортовой журнал. И были совершенно счастливы, что сами создали таинственный остров. То-то удивятся ему островитяне! Пусть теперь они попробуют отгадать нашу тайну!

Сама жизнь заставит их искать новые острова — кроликов на воле разведется столько, что им на одном острове будет тесновато. Недаром грызуны забрались к нам в палатку, утащили пачку чая, прогрызли мешочек с гречневой крупой, а сахарный песок смешали с речным… Верно говорят: «Плодовиты, как кролики…» Вот поедут ребята искать траву, резать ветки и вдруг увидят — на пустынном прежде острове что-то растет… Эге, да это не просто выросло!.. Вначале задумаются, прочитав, что скажут им трава и зеленые кусты ивняка, потом все вспомнят про нас. И стыдно им будет…

А нам хорошо!

БЫЛ ЕРОШКА…

— Ерошка, подай черпак! Ерошка, прими весло! Эй, слетай живей, ключ от лодки забыли!

Туда Ерошка, сюда Ерошка, повсюду Ерошка — катись горошком. В каждой рыбацкой бригаде есть мальчишки на побегушках. Бойкий народ! Они и сети починять, и под невод нырять, если зацеп. Они и костры разводить, и уху варить. Да еще и рыбаков смешить, — скучного мальчишку таскать за собой на рыбалку неинтересно.

Ерошка смешной, хотя ничего взъерошенного в нем нет. На вид он чистенький, рубашка заправлена под ремешок длинных брюк, стрижен по моде чубиком, на руке настоящие часы, только неисправные, не ходят.

Рыбаков смешит его забавный, ершистый характер. Посмотрите, как он взъерошился и наскакивает на самого могучего человека в бригаде — рыбака Николая. Ох уж этот Николай! Приладив к корме подвесной мотор, как небрежно он заливает в бачок бензин… Забыл заправить раньше.

— Дядя Николай, да кто же так делает? Бензин цедить надо! Я же вам шелковый лоскут дал. Где он?

Отмахнувшись ладонью шириной с весло, Николай долил бак, крутанул раз-другой — мотор не завелся.

— Ну вот, я же говорил… Всегда так… Медведь в лесу со смеху помрет, если увидит, как вы с мотором обращаетесь! Дядя Николай, это же техника!

Рыбаки, набиравшие невод в большую завозную ладью, рассмеялись. У Николая установились сердитые отношения с мотором. Он сгоряча обзывал «капризную технику» обидными именами, стучал кулаком по цилиндру, грозился утопить, и в конце концов упрямый мотор заводился. Его приобрели совсем недавно. Николай съездил в город и привез его на том самом грузовике, на котором приехали Ерошка с матерью. В дороге все смеялись, когда на ухабах Николай прижимал к груди мотор, как ребенка.

Мать поступила в новую, сельскую больницу, красиво построенную на берегу моря, а Ерошка пристал к рыбакам. Ей из окна дежурки видны смоляные лодки, невод на сушилах, суетящиеся перед отплытием люди. И даже издалека мать всегда угадает среди них своего сына.

Вот она вышла на высокий берег в чистом белом халате, который делает ее воздушной, круглой, похожей на облако. Сложила ладони рупором:

— По радио сказали — идет шторм!

— Знаем! — басовито отвечает ей Ерошка в настоящий рупор. — Пока придет, сбегаем и вернемся!

«Не рыбачка, — усмехается он про себя, — не знает, что рыба перед непогодой выходит разгуляться на мелкие места. Вот тут-то и надо прихватить стаю-другую леща… На моторе — это не на веслах, как прежде… Раз-два — и обернулись».

— Давай, давай, пошевеливайся! — негромко сказал бригадир Артемов.

И все стали действовать живей.

Это был старик с белой бородой и черными бровями. Ерошка побаивался его грозного взгляда и непонятной власти.

Артемов никогда не ругался, редко повышал голос. Но стоило ему крикнуть кому-нибудь во время работы с неводом: «Эй, прохиндей, не в полную силу тянешь!» — и человек бледнел. Это было самое худшее на свете, что мог услышать рыбак от бригадира.

В артели каждый должен работать на совесть: без напряжения всех сил трехсотметровый невод не вытянешь. Ловчишь, тянешь не в полную силу выгонят из артели с позором, как человека, недостойного товарищества.

Метнув взгляд на рыбаков, Артемов осторожно оглядел небо и скомандовал:

— Пошли веселей!

Он закинул в завозную ладью мотню невода, пяточный кол и шагнул сам. Рыбаки, похватав сумки с харчами, резво, как мальчишки, поскакали вслед за ним. Николай посильней крутанул заводную бечевку, мотор зафыркал, как норовистый конь, запенил воду — и поплыли-поехали. Следом резво побежали два челнока и прорезь — дощатая лодчонка с крышкой с прорезами, в которой возят рыбу.

Забравшись на невод, Ерошка блаженствовал. Утопив босые ноги в мягкие, нагретые солнцем сети, он все глядел назад — есть примета: «кто оглянется — тот вернется».

Мать еще долго виднелась на берегу, белея и тая, как облако, пока не слилась с деревьями, домами, с землей.

Хорошая она у него, да «жизнь еще мало понимает», говорит бабушка. Вот недавно пристала, как к маленькому:

«Чего это ты, сынок, все с рыбаками да с рыбаками, почитал бы лучше книжку, с нами побыл бы».

Бабушка тут же вступилась:

«Мальчишкам мужская компания нужней всего, а безотцовщине в особенности!»

Мать смутилась, почуяв в этих словах всегдашний скрытый упрек.

«Езди, езди с рыбаками, дружи, дружи с большими. Хороший человек не хуже книжки. В каждом своя сказка», — говорила старая и гладила внука шершавой рукой.

…Навстречу мчится ветер, живой, как в сказке. Треплет волосы. Обдает брызгами. От него пахнет, как от рыбака, — смолой, рыбой, водорослями.

Ерошка, повернувшись к товариществу, разглядывает рыбаков, дремлющих под шум мотора, и воображает, будто это все книжки. И потоньше и потолще. И в разных обложках.

Вот под названием «Николай». Книга толстая, недоступная, всем видом своим говорит: «отстань», «не трогай», «я не для маленьких».

Зато под названием «Володька» — книжка открытая, полная знакомых песен. Веселый парень — вернется с рыбалки, гармонь на плечо и пошел. Прямо в бахилах шатается из конца в конец по селу, гудит всю ночь. Когда ест, когда спит? Если его надо срочно найти, беги туда, где гармошка пилит, девчата смеются.

Есть и книжка про политику: «Вадим». Этот все знает. На все ответ дает, как газета.

А «дед Артемов» — книжка с картинками. Обложкой не взяла, заплатанная, до дыр зачитанная, в замусоленном ватнике. А раскрой забудешь весь свет. Тут и про старину, и про новину, и про ребят, и про зверят. Про то, как прежде были лес да поле, а теперь синее море. Как скрылись под водой леса и пошли дивные чудеса. В бывших печках толстые сомихи икру мечут, а усатые сомы на загнетках стоят и хвостами ершей отпугивают, чтобы икру не сожрали. Глазастые окуни от морского волнения в трубы прячутся, а скользкие налимы в беличьих дуплах живут. Черные дубы в подводном лесу без шума стоят, а вокруг веток плотвички вьются, как птички, только что не поют. В дремучем бору, где старик, бывало, медведей стрелял, щуки бродят — полосатые, как тигры… Вот какой интересный дед сам на дне моря жил! А как поставили плотину у Рыбинска да стали деревни на новые места перевозить, сел в свою избу и уехал. Да, вот так и поехал. Вместе с соседями. Явились к ним в деревню тракторы, подвели под дома санные полозья, стронули — и пошел! Избы едут — улицы стоят. Собаки бегут — жители у окошек сидят, на дорогу поглядывают и из самоваров чай пьют… Вот какие картинки есть в этой книжке!

Рассмеялся Ерошка. Рыбаки удивленно на него поглядели. Чего тут смешного, когда впереди, на самой лучшей лещевой тоне, чужие лодки плавают!

Замечтался и чуть не прозевал… Теперь и Ерошка увидел. Что за лодки в открытом море? Откуда они сплылись? Что за люди явились на чужие тони? Все море поделено между бригадами на участки, как колхозные поля. Неужто браконьеры осмелились среди бела дня? Что ж теперь будет? Загорелись глаза у Ерошки: «Эх, морское сраженье бы…»

Сразу перебежал на нос ладьи. Но, увы, сражаться не с кем. В разномастных лодках сидели какие-то старушки, женщины, дети. Никто не закидывал сетей, никто не вытягивал невода. Все нехотя ели. Иные плакали и причитали жалобными голосами. И, хотя ярко светило солнце, в руках у старух теплились восковые свечки, отражаясь в воде желтыми цветками.

Бумажки от конфет и яичные скорлупки плавали вокруг игрушечными корабликами.

Застыл на носу изумленный Ерошка.

Николай приглушил мотор, словно боясь спугнуть чудо на море. Артемов снял шапку и махнул рукой, чтоб объезжал стороной.

— Пути не будет, — потихоньку сплюнул в воду Степан.

Хотелось спросить: что, почему? Но рыбаки примолкли смущенно и Ерошка не решился лезть с расспросами — не маленький. Потерпи, все узнается.

И вскоре новое чудо морское отвлекло его. Показался плавучий остров. Это громадный кусок торфа со дна моря всплыл, как пробка. Лес, растущий на нем, вместе с корнями выдрал и поднял. Деревья-утопленники страшно тянут к небу голые синие сучья, ракушки пристали к ним, водоросли. Словно белые гребенки, торчат в ветвях скелеты рыб. Жуткое дело. Гоняет его по морю туда-сюда, постоянного адреса нету. Он может привидеться и там и здесь…

Вот побывать бы на нем! Нет, проехали мимо.

Куда это правит Николай? Ага, на «лесные поляны».

Сейчас будут по лесным просекам невод тянуть, а на поляны вытягивать. Кому сказать — смешно покажется, а ведь и в самом деле так.

Прищурившись, Ерошка разглядывает водную гладь, стараясь угадать знаменитую «зайчиную банку».

Банка — это по-морскому подводный холм. В тихую погоду здесь, на мели, столько малька греется, что от мелкой рыбешки вода серебристо рябит. А в бурную — издалека видно, как волны взбивают пену. И вода здесь черна.

«Смотри, Ерошка, вон русалки водяному голову намыливают — купают старика! А ты все не веришь!» — всегда смеются рыбаки при виде шапки пены на «зайчиной банке».

Хорошее местечко. Водоросли мягкие, вода теплая и всего по колени! Бегай сколько хочется, как по деревенской луже, это посреди самого синего моря!

Стоп! Здесь и заглушили мотор. Тихо подплыли. С высоты ладьи было видно, как малек то прихлынет, то отхлынет, будто кто из глубины засевает подводный бугор овсом.

Пока завозили невод, Ерошка носился кругами по мелководью, как выпущенный на волю теленок. Щурята от его ног стреляли в разные стороны, оставляя дымные струйки, словно реактивные самолеты. Вдруг вода заколыхалась, и поднявшаяся волна медленно пошла обратно.

— Эй, берегитесь, проглотит!

Ерошка, поджимая ноги, бросился прочь и вскочил на прорезь. Это громадная щука сплыла на глубину. Заспалась на мели, а он ее спугнул.

И все-таки ввалилась зубастая в невод. И не могла уйти. Несколько раз выплывет из мотни, высунет рыло, посмотрит на рыбаков злыми глазами и обратно в мотню.

Но, кроме нее, ничего хорошего в неводе не оказалось.

Так, мелочь да ерши облепили всю сеть, как репьи. Экие ведь злюки! Не растопырь колючки, так проскочили бы сквозь крупную ячею. Нет, топорщатся, злятся и застревают.

— Давай обирай, Ерошка, бабушке на уху!

Рыбаки в насмешку уверяют, будто бабушка обожает ершей, а она каждый раз просит:

«Не носи ты домой этих колючих, принеси настоящей рыбки».

Не понимает, что рыбак он еще не настоящий, в доле не участвует и берет только то, что все равно выбросят. Вот и обирает себе в кошелку ершей, укалываясь о вредные шипы.

— Да, а рыбы-то нету, — процедил сквозь зубы Степан, засовывая громадную щуку в прорезь. Он всегда любил хватать самую крупную рыбу.

Закинули еще раз — и снова, кроме нескольких большущих щук да сомов, ничего. Ведь настоящая рыба — это лещ, когда он попадает стаей. Пока тянули третий раз, Ерошка с Артемовым заправили уху-двойницу. Вначале отварили ершей и выбросили их, а потом в этот навар пустили толстую щуку.

Как же на воде костер развели? Очень просто — между двух челноков положили лист толстого железа, на него нагребли со дна песку, а сверху разожгли огонь из привезенных с собой березовых дров. Так и варилась рыбацкая уха посреди моря, распуская вкусный дух. Лучку в нее бросили, укропцу и для вкуса лаврового листа и перца. Все это носил Артемов в кисете вместо табака. Старик всегда сам варил уху, а Ерошка ему помогал, приучался.

До чего ж это любо — есть уху из артельного котла, сидя на лодке, свесив ноги в море. У каждого с собой деревянная ложка, хлеба кусок. Рыба выложена на весло, бери, как с блюда, и ешь, а кости в воду бросай. Ерошка блаженствовал: в ухе у него наравне со всеми доля, он же ее варил. Он бы и невод тянуть помог, да сила не берет. Когда пытается — рыбаки только смеются. То поднимут на крыле, как ерша, то стряхнут в мотню в кучу плещущейся рыбы. Ну, и он над ними подшучивает.

Артемову в кошелку, куда он для своей старухи обирает небольших налимчиков и сомят, до которых она охотница, Ерошка уже подложил лягушонка. А Степану в сапоги-бахилы, которые он снимает в теплую погоду, чтобы поберечь, засунул колючих ершей… Вот сунет босую ногу… И смех и грех! Мальчишке уж так положено — проказничать да всех веселить и притом не попадаться. Поймают — уши надерут.

Наевшись ухи, рыбаки закурили и призадумались.

— И где этот лещ гуляет? — прищурился на морской простор Артемов.

— Известно где — там, откуда мы уехали, на огородных тонях… Спросите вот его, отчего он оттуда сюда поехал, — кивнул Степан на Николая.

— Подшумели там, — нехотя ответил Николай.

— Подшумели? Разуй заспанные глаза, тогда и увидишь, где шумели поминки, где гулял лещ. Лодки над старым кладбищем, а лещ у колхозных скотных дворов держится, где навозные кучи остались. Соображение надо иметь!

— Соображение имелось, — ответил Степану Артемов, пошевелив бровями. — Люди приплыли на старое кладбище, морем залитое, по старому обычаю помянуть родню, а мы под них невод тянуть? Неловко.

— Вот еще — «не-лов-ко»! — передразнил Степан. — Нам, где улов, там и ловко, а все прочее — предрассудок.

— Сам ты предрассудок! — крикнул вдруг Володька. — У меня здесь отец похоронен, первый председатель колхоза. Я его могилу бахилами отаптывать не дам!

— Ишь ты, могилу отца бережешь, а добрую славу его куда девал? Песенки-припевочки, гулянки да девочки, что заробил, то и пропил! Пустельга! Гнать тебя из артели — вот что! Может, на стройку куда поедешь — образуешься.

— Всех гнать, как же тогда будет с планом улова? — вступился Вадим.

— Смотря какой план. Иные планируют в рыбацкой артели спрятаться от комсомольской мобилизации на освоение целины. Тихо жить. Рыбку ловить. Для политики простакам-рыбакам газетки пересказывать.

— Это что, на меня намек?! — побелел Вадим. — Постой, я тебя выведу на чистую воду, как ты по ночам браконьеришь, а рыбу, под нашу марку, на базар. В тюрьме побывал, еще хочется…

— Эй, кто старое помянет, тому знаешь что? — Николай, укорив Вадима, одновременно удержал руку Степана, схватившуюся за весло.

— Оставь, — оскалился Степан, — таких вот политиков… Гнать их надо. Нас поучают, а сами ловчат!

— Я ловчу?

— Да, ловчишь, с третьего курса строительного техникума зачем в рыбаки пошел?

— Зачем… зачем, а разве рыба не продукт? Она в государстве тоже нужна. Снабжать рабочий класс, — смутился Вадим.

Николай рассмеялся:

— Тебе бы на Сахалине рыбозаводы строить, осваивать океан, как твои товарищи, а ты в домашнем море, поближе к своим, обретаешься, чего уж там — ловчишь!

— А ты помолчал бы, сахалинский беглец! — обернулся Вадим к Николаю. — Все знают, как Марусю погубил. Завез ее туда и бросил… Первой руки плотник, знаменитый строитель… И на вот тебе — по дому соскучился… Отпуск взял… И теперь в нетях. Его там в газетах хвалили, а он здесь прохлаждается, рыбку ловит…

— А про Марусю ты это брось! — Николай поднялся во весь рост. — Все знают — погибла она от стихийности… Спасала оборудование в тайфун!

— Она-то спасала, а ты спасался… За пирогами у Дарьки, за бутылкой у Варьки!

— Это же я потом, с горя… Эх, вы!

Николай замотал головой, не находя слов для оправдания.

Ерошка с жадным любопытством рассматривал то одного рыбака, то другого, слушая и переживая ссору, как не совсем понятную, но захватывающую картину в кино, на которую «дети до шестнадцати лет не допускаются».

Его широко раскрытые, потемневшие глаза заметил Артемов. Он все помалкивал, кряхтел. Но дальше не выдержал:

— Эй, лешегоны, хватит вам! Почестили друг дружку, и ладно… Леща вон обратно спугнете. Гляди-ка, перед непогодой показался все-таки!

Рыбаки оглянулись, и все различили совсем недалеко от банки стаю лещей. То здесь, то там из-под воды высовывались спинные плавники, показывались толстые губы. Выплюнув донную тину, лещи окупывались, звонко шлепая хвостами.

При виде этого зрелища Степан задрожал.

Без суеты, молчком, рыбаки столкнули ладью, сели на весла и, стараясь не подшуметь, стали обметывать стаю неводом.

Ерошка прилег на носу лодки и шептал:

— Скорей, скорей!

В лицо ему вдруг подуло резким холодком, и вода чуть зарябила. Это дохнул «сиверко» — северный ветер, предвещая шторм. Чуткие лещи могли в одну минуту бросить купанье, уйти в подводные леса, залечь в оврагах, спрятаться там, где никаким способом не возьмешь.

Сидя на корме, Артемов поглядывал то на небо, задымившееся у горизонта, то на косяк лещей. Успели, окинули сетью заигравшихся рыб, и после дружной работы невод пришел с полной мотней «настоящего леща». Стая мерных, одинаковых, двухкилограммовиков, тесно прижавшихся боками, не билась, не металась. Лещ — он такой: если уж не ушел, не лег на дно какой-нибудь ямы, пропустив над собой невод, не спасся за какими-нибудь корягами, а понял, что попался, зря свою сортность не портит, не бьется. Станет в мотне и ждет, полный собственного достоинства, пока вычерпают его черпаками. А вынутый из воды и брошенный в лодку не норовит соскользнуть, как налим, или выпрыгнуть, как щука, а только лежит да вздыхает, что ему «не повезло».

— Еще! А ну, давайте еще! — облизывая запекшиеся губы, суетился Степан, оглядывая отсеки ладьи, и без того заполненные рыбой. В прорези было уже полно.

— Смотри, ребята, сиверко уже штормит, — указал Артемов на край горизонта, теперь потемневший.

В серьезные моменты он всегда называл рыбаков «ребята».

— Успеем… У нас мотор! Только надо чуть глубже бросить, захватим еще кусок, — настаивал Степан.

— Да куда же, емкости нет… — сказал Артемов, но, полюбовавшись на груды тяжелых и темных, как тусклое серебро, лещей, не устоял: — Однако место найдем!

Закинули еще раз и тянули невод, отворачивая лица от резкого, режущего ветра, сшибавшего с волн брызги. Пока выбрали еще одну стаю леща, толстого, кровяного, видно вышедшего с больших глубин, шторм забушевал вовсю. Море покрылось белыми гребнями, вода вокруг банки закипела. Николай, не позаботившийся раньше о заправке горючим, никак не мог попасть в бачок из канистры. Корму лодки подбрасывало, ветер яростно сдувал струю бензина, украшая воду фиолетовыми блестками.

— А где воронка, которую я достал? Опять забыл дома! Разве так наливают?! — кричал на него Ерошка, задыхаясь от злости. В своей бессильной ярости он был смешон.

Но рыбакам стало не до смеху, когда лодку подхватило волнами, а мотор не завелся. Николай дергал бечевку, стучал кулаком по цилиндру, грозился утопить, но мотор был мертв. Винт его не работал, не двигал вперед, и на беспомощную ладью набросились хлесткие волны. Словно в каком-то озорстве, они наплескивали в лодку пенную воду пригоршнями.

Одна «бартоломка» так ударила, что вся ладья дрогнула. А гребень волны, сломившись, перекатился через борта и вынес, словно на руках, весь верхний слой лещей, сразу оживших.

Рыбаки пригнулись перед второй, тяжко стукнувшей их по спинам.

— На весла! — крикнул Артемов.

Усевшись на носу с веслом, он стал поворачивать ладью кормой вперед. Это ему удалось. Волны перестали бить в борта. Но корма, ставшая носом, поднялась вместе с мотором, и Николай раскачивался, как на качелях.

— Давай заводи, включай мотор!

Николай только махнул рукой:

— Засорился, черт!

Нужно было отвинтить гайку, вынуть жиклер, продуть его и снова вставить. Но мокрые толстые пальцы Николая плохо повиновались, он боялся уронить в воду мелкую детальку и все пытался взять силой, прокручивая цилиндр в надежде, что мотор сам прочихнет проклятую соринку, попавшую в бак.

— Дядя Николай, давай я! Я ведь знаю, меня летчик учил, — приставал Ерошка.

Но Николай отталкивал его локтем.

А буря все нарастала. Ладью несло на юго-запад, как щепку.

— Дядя Николай, пусти, я прочищу жиклер! — кричал Ерошка.

— А ну, чего там, пущай сделает! — проревел бригадир.

Николай, отерев пот, отстранился.

Ерошка, как обезьяна, обвился вокруг мотора и, зажав в одном кулаке отвинченную гайку, другой рукой вынул сверкнувший медью жиклер и стал его сосать. У него не было сил продуть, и он отсасывал застрявшую пылинку, корчась и гримасничая, выплевывая бензин, сдобренный автолом.

Артем смотрел на него, не спуская глаз.

— Поддержи, упадет! — вовремя крикнул он Николаю.

Ерошке удалось вставить и завинтить жиклер над пенными волнами.

— Давай! — крикнул он.

Николай дернул бечеву. Мотор с треском заработал, и Ерошка, вцепившись в руль, направил лодку против волн. Теперь корма снова стала кормой. Волны не догоняли ее, оставаясь позади.

— Эй, смотри в оба! — кричал бригадир, перекрывая голосом шум шторма.

Ерошка смотрел в оба. Волны так разыгрались, что обнажали то здесь, то там скрытые водой предметы. Словно морские чудища, выглядывали то спереди, то с боков лодки пни с торчащими сучками, неубранные печные трубы, неспиленные телеграфные столбы, закрученные проволокой. Вот на такой насадишься с ходу, и все пропало… Чего это Володька закрыл вдруг глаза? Ерошка взглянул на его лицо, ставшее белым, потом вперед — и увидел с левой стороны столбы воды, с грохотом вздымающиеся к небу. Здесь море, волнуясь, обнажило самое дно свое, на котором покоилось кладбище. Ерошка увидел черную землю, белые камни могил и ржавые железные кресты. Ударяясь в высоко спиленные столетние ветлы, как об утесы, волны взметывались до низких облаков, гонимых штормом.

От этого зрелища рыбаки почему-то пригнулись, а Степан перекрестился тайком, облизнув воспаленные губы.

Мотор вдруг снова сдал, и лодку стали валять с борта на борт суматошные мелкие волны, толпящиеся здесь в беспорядке над бывшими холмами, оврагами и лесами.

Пока Ерошка опять отвинтил гайку, вынул жиклер, отсосал его и вставил обратно, в лодку наплескало воды по колени. Одежда на всех намокла. Каждый стал тяжелее вдвое. И хотя рыба почти вся смылась, лодка садилась все ниже, черпая теперь и бортами. Громадный невод, напитавшийся водой, как гигантская губка, давил ее своей тяжестью.

Оба челнока давно оторвались и унеслись куда-то по направлению к дому, словно сбежавшие от хозяев собаки. Только прорезь, набитая щуками, вела себя смирно, погруженная в воду.

Страшно стало, когда вышли в главный фарватер. Здесь леденящий ветер дул с необыкновенной силой, падая с неба. А волны разгулялись на просторе до трех-четырехметровой высоты. Как в эту кипень пускаться! Но спасение было там. За этой открытой водой смутно угадывался лес тихого залива, на берегу которого стояло село Погост Новый.

— Сымай сапоги! — взревел Артемов, осмотрев взбаламученное море.

И все торопливо стали разуваться, стягивая не только сапоги, но и портянки. Босиком не так сразу утонешь.

— Черпай воду бахилами!

Рыбаки принялись отчерпывать ладью, работая сапогами, как ведрами, и, когда она немного подняла борта, Артемов стал пересекать фарватер.

Ни дымка, ни паруса: все суда, получив предупреждение о шторме, укрылись. Иные на пристанях, другие — в тихих заливах. Помощи ждать не от кого. И пенять не на кого — сами пошли на риск, захотели сбегать на заповедные тони, ухватиться до шторма и взять урожай с синего поля.

Терпели бедствие молча, яростно откачивая воду сапогами.

Николай своим телом отогревал Ерошку, дыханием согревал, чтоб не зазябли его драгоценные тонкие пальцы, которыми он так ловко отвинчивал гайки и доставал упрямо засорявшийся жиклер. При каждой задержке волны настигали ладью и нахлестывали воды больше, чем ее вычерпывали. Все обессилели, а бушующему морю не виделось края. Быстро падали сумерки. В довершение бед мотор вдруг заглох намертво, никакие прочистки жиклера не помогали.

— Свечу забросало! — определил Ерошка.

С трудом, едва не сорвавшись в воду, он вывинтил свечу и принялся чистить ее от копоти, причитая со злостью:

— Разве так можно? А, на глазок? Что вы наделали, дядя Николай, переобогатили смесь! В бензин нужно добавлять масла сколько полагается одну двенадцатую, а не больше!

Теперь уж никто не смеялся над его бессильным задором.

— Эй, парень, — просяще сказал Артемов, — ты давай, давай дело делай! Тут и без тебя худо, погляди-ка назад!

Все обернулись. Позади, за белой пеной бушующих волн, словно гоня их перед собой, мчался плавучий остров. Его сдвинуло с места, и он парусил, гонимый бурей с севера на юг. Ветер свистел в голых ветвях деревьев. Дудел в гулкие дупла, как в трубы, словно давая сигналы какого-то бедствия. Это было так страшно, что Ерошка уронил свечу. Она упала в лодку. Пока искали, пока Ерошка вставлял ее, замешкались. Вокруг лодки появилась густая торфяная каша. Как щупальца спрутов, тянулись корни деревьев. Плавучий остров недаром сигналил беду — он разрушался. Заработавший винт с трудом промешивал торфяное месиво, мотор работал натужно, и ладья с трудом преодолевала кашу из сучков и торфа.

— Выбрасывай невод! — крикнул Степан с пеной у рта, озираясь. Облегчай лодку!

— Я те самого выброшу! — погрозил Артемов.

— Да ты что, бригадир, нам жизнь дороже! Выбросим невод — спасемся… Государство другой даст… а жизнь у нас одна! — Вадим бросился к груде сетей.

— Остынь, парень! — Николай вылил на него воду из сапога.

Артемов захохотал. И все рыбаки разразились смехом. Ветер хлестал их лица холодными брызгами, драл за волосы, запихивал в рот усы и бороду, а рыбаки хохотали. Все, кроме Ерошки. Он смотрел на них как на сумасшедших. Не выдержал и заплакал. И в это время мотор вдруг смолк — бензин вышел весь. Страшное веселье враз кончилось. Все молча уставились на остров, который нагонял ладью, грозя шатающимися деревьями. То здесь, то там, как громадные рыбины, высовывались черные деревья, грозя с размаху разбить ладью, протаранить.

— На весла! — крикнул Артемов.

Но никто не пошевелился. Рыбаки обезручели. Они сидели, бессильно опустив мокрые плечи. Подняться, ухватить весло ни у кого не было сил.

— Эй, ребятки!.. Орлы, ай тонуть будем? Вы что, дома ведь ждут! оглядывал он рыбаков, с трудом правя кормовым веслом по ветру.

И на эти жалостные слова никто не отозвался.

Волны захлестывали людей и снасти белой пеной, растекавшейся под ногами со змеиным шипением.

Артемов оглядел всех по очереди и остановился на Ерошке, смотревшем на него снизу вверх.

— Да вы что, совести у вас нет, топить мальчишку? Завезли, а теперь на вот! Его мать, чай-ко, на вас надеется, а вы?.. Степан, Николай, ай заснули?

Услышав обращенный к нему призыв старика, Николай, уронивший голову на невод, вдруг словно проснулся. Он поднял сжатые кулаки и выругался навстречу ветру, вызывая сиверко на бой. Затем, ухватив оба весла, бессильно болтавшиеся за кормой, так погрузил их в воду, что они согнулись.

— Легше! — испугался за весла Артемов.

— А вот легше! Я вот дам легше! — бессмысленно бормотал Николай, привставая и откидываясь назад на скамью всем громадным телом.

Весла гнулись, но не ломались, бросая ладью вперед. С каждым рывком она уходила от ударов волн. Гребни обрушивали пену, не достигая кормы. Черные комли деревьев таранили воду, не касаясь ладьи.

— Наддай! Наддай! — орал повеселевший Артемов, вращая всклокоченной бородой.

Рубаха на Николае лопнула; грудь его словно кто раздувал — он дышал шумно, раскрыв рот и временами отругиваясь, когда попадала пена, сдуваемая ветром с волн.

— Еще немного, еще чуток. Хвоей пахнет! Лес шумит, слышь!

При этих словах оплошавшие рыбаки оживились. Один за другим подняли головы, стали слушать шум, вдыхать запах близкого леса. Вадим ухватил одно весло, Степан — другое, и вдвоем заменили Николая, от которого шел пар.

Володька стал отчерпывать воду сам, без команды.

— Давай, давай, соколики! — радостно кричал Артемов. — Бей веселей, войдем в залив — и амба!

Он развернул ладью, и она вдруг вошла в тихую воду, под защиту берега, поросшего сосновой гривой. В штормовом тумане его не было видно, но вместо плеска волн теперь слышалось радостное дружное гудение живого, могучего леса.

— Ну что, испугался? — обратился Артемов к Ерошке. — А ты не бойсь… Народ у нас ничего… Ты это не думай, что все плохие… Оно, конечно, не все в полную силу тянут, как в жизни нужно. Это верно! А коли захотят богатыри! Вон Николай-то, видал как?

Ерошка не отзывался, он сидел озябший, с посиневшими губами.

— Эй, Николай, возьми, согрей мальчишку — ишь, зазяб весь.

Николай, отерев пот рукавом, поднялся, схватил Ерошку в охапку и, запахнув ватником, в обнимку повалился на невод. Широкая грудь его была мокра и горяча. Ерошка сразу угрелся, как на печке.

— Мать-то теперь глаза проглядела, а? Все думает: где теперь мой?.. Тебя как зовут-то? — спросил Николай тихо.

— Толей, — так же тихо ответил мальчишка, — а Ерошка — это по-уличному.

— Вон как, Анатолий… Хорошо, а по батюшке?

Мальчик промолчал.

— Что, ай помер у вас отец-то? — еще тише спросил Николай, и стало слышно, как сердце его забилось громче.

Анатолий не отвечал, потом сказал через силу:

— У моего отца нет могилы!

— Что, в море погиб? Я знаю и в море могилу, которую люди чтут… Приходит корабль боевой, на нем дети, матери, вдовы тех моряков… Бросают венки им в пучину… цветы над тем местом, где сгибла подводная лодка… Вот так.

— Нет, нет! — задрожал мальчишка. — Моя мама не станет… Он живой, только он нас бросил, когда я не родился…

Николай отшатнулся, словно его ударили.

— Вот оно что… Ну, ты прости, парень, не знал я…

И оба примолкли на всю дорогу.

…На берегу рыбаков встретила толпа. Все, кто мог, сбежались и толпились у опустевших вешал, с которых утром собрала бригада невод. Здесь были и встревоженные жены, и дети… Райпотребовская подвода с цинковым ящиком для приема улова. Еще издали разглядев, что все рыбаки хоть и мокры, босы и простоволосы, но целы, встречающие стали шутить:

— Ну, как улов, был да сплыл?

— Чего разулись — босиком по морю бегали?

— Море рыбное — оно зыбное!

— Перед кем это вы, ребята, шапки-то поснимали?

— Шторму кланялись!

— Челноки наши домой не прибегали?

— Нет, пробежали дальше.

Посмеиваясь над своими бедами, рыбаки выстелили невод на сушила, вынули из прорези щук и сомов и, сдав приемщику остатки лещей, стали расходиться по домам, унося в сумках каждый по щуке на ужин. Хотел уйти Ерошка с сумкой, полной ершей, но Артемов остановил его.

— Эй, товарищ, — улыбнулся он шутливо, — а чего ж ты долю свою забыл, — и протянул ему здоровенную щуку.

Мальчишка смутился.

— Бери, бери, Ерошка! — раздались голоса.

— Какой он вам Ерошка? — крикнул вдруг Николай, залившись румянцем. Довольно уличной кличкой звать. У него есть имя — Анатолий. Понятно? Был Ерошка, да кончился! С сегодняшнего дня…

— Бери, бери свою долю, не смущайся, — прогудел Артемов. — Моторист ты наш! С нынешнего дня Николаю отставка!

Все рассмеялись. Над этим ли, над тем ли, что Анатолий никак не мог приподнять большую рыбу. Щучища была такая здоровенная, что голова ее, высовываясь из сумки, упиралась в землю, а хвост подметал пыль. Анатолий устал, отстал и едва дотащился до крайнего дома вместе с Николаем, который нес мотор. Прислонив его к воротам, он сказал:

— Помочь, что ли? Пойдем провожу, сейчас в сухое переоденусь.

Николая уже встретили хитрые бабы — Варька и Дарья. Жадно ухватив доставшуюся ему рыбу, стали ее тут же, на берегу, чистить и потрошить ловкими руками.

Мать встретила мальчишку на полугорье. Она бежала с дежурства, накинув поверх халата теплую шаль, в которую тут же закутала сына.

— Ты что ж это, совсем от дома отбился? — с нарочитой суровостью сказала она, не в силах справиться с улыбкой, которая всегда возникала у нее на лице при виде Николая.

— А вы его отдайте мне навсегда, — сказал рыбак. — По душе мне парень!

— А что ж, — засмеялась мать, — только с придачей…

Она шутливо уперла руки в бока, став в нарочитую позу, как перед фотографом. А он, опустив на землю мотор, глядел на нее пристально, словно хотел заснять. Анатолию стало смешно.

Не смеялись только Варька и ее мать Дарья, у которых Николай жил на квартире. Вернувшись с реки с выпотрошенной щукой, они долго еще смотрели вслед матери и сыну, вытягивая шеи и шипя, как злые гусыни:

— И что ты приваживаешь всякую шантрапу, нашел игрушку — шершавого Ерошку…

— Анатолием его зовут, Толей, понятно? Еще раз говорю, — сердито сказал Николай.

А с лица его долго не сходила улыбка, словно он открыл и увидел что-то хорошее, чего другие не знают.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ВЛАСА

Влас лежал с открытыми глазами, переживая свою первую ночь на пароходе.

И шумные вздохи машины, и непрерывная дрожь койки, привинченной к стенке каюты, и чьи-то тени, мелькающие за деревянной решеткой оконной шторы, и звон колокола на носу, отбивающего таинственные «склянки», и непонятные возгласы: «Под табак!», «Так держать!», и шумный плеск воды под колесами, и множество других незнакомых звуков не давали мальчику заснуть.

Стоило ему смежить веки, как все необыкновенные события прошедшего дня, полного новых, захватывающих впечатлений, заново вставали перед глазами.

Неисполненные желания так и поднимали его с койки, выманивая из душной каюты на просторы палубы, залитой лунным светом.

Дядя Саша, авиационный полковник, которому доверили отвезти Власа в Муром к бабушке на все лето, своим богатырским храпом только подталкивал племянника к совершению тех поступков, которым он препятствовал днем.

Того нельзя, другого нельзя! На нижнюю палубу не ходи! Через решетку не лезь! В воду не смотри!

Даже тут, в первом самостоятельном путешествии, не было ему воли.

«А вот встану сейчас, пойду вздую того рыжего мальчишку, что устроился под сигнальным колоколом!»

Спит он сейчас, блаженствуя на свернутых канатах, и не чует, как крадется к нему Влас, тихо ступая по мягким коврам коридора, по скользким крашеным доскам верхней палубы, пробираясь через запретные решетки бортов. Подкрадывается и первый дает тычка.

— Будешь дразниться?!

Этот вихрастый нахал так надоел ему! Рыжий мальчишка, заняв лучшую на пароходе позицию для наблюдения за тем, как вахтенные матросы «бьют склянки», моют за бортом швабры, промеряют дно на перекатах полосатыми шестами, успевал еще строить гримасы наблюдавшему за ним Власу и негромко, но так, чтобы он слышал, дразнился:

— Девчонка! Девчонка!

Назло ему Влас переоделся к обеду в школьную форму, которую он вез только для того, чтобы показаться бабушке, как выглядит человек, перешедший во второй класс.

Но неугомонный парень стал напевать:

— Ряженый-переряженый!

Мысленно расправившись с мальчишкой, поселившимся на носу, Влас отправился на корму. Там его весь день донимали какие-то удильщики и компания девчонок.

Удильщики как будто бы совсем не обращали внимания на Власа. Они жили сами по себе. Пока пароход бежал от пристани до пристани, мальчишки насаживали на крючки красных извивающихся червяков, важно поплевывая на них. А лишь только пароход приставал к пристани, выметывали в воду длинные бечевки с крючками и червяками и к третьему гудку выбирали их обратно.

И обязательно им попадались рыбы. Самые разные. И они так быстро прятали их в корзинку, что Влас даже не успевал разглядеть…

Он перегибался через решетку, но им не было никакого дела до несчастного пассажира первого класса, тосковавшего за решеткой, как в клетке. И это было очень обидно.

Еще обидней вели себя девчонки. Чьи они были, неизвестно. Босоногие, простоволосые, в стареньких платьицах и загорелые дочерна.

Он смотрел на них во все глаза, а они делали вид, что не замечают его. А сами то и дело перелезали через борт парохода, обходили корму по узкой деревянной кромке, которая предохраняет пароход от удара о пристань, пролезали под громадной лодкой, висевшей на цепях, и иногда даже отпускали руки, балансируя над кипящей внизу водой. Они как будто нарочно проделывали все это, чтобы пристыдить его: «Посмотри, вот что мы, девчонки, можем, а ты, мальчишка, не можешь!»

Удивительно, как все чувствовали его скованность и беспомощность и смеялись, смеялись над ним!

Дядя Саша, зоркий полковник авиации, даже играя в шахматы, одним глазом следил за племянником. А на пристанях выводил погулять за руку. И было Власу так стыдно…

А ведь отец, поручая ему Власа, говорил:

— Я категорически против тепличного воспитания! Детские курорты, взморья, пляжи — это для больных. Здоровой детворе — простор. Пусть там с двоюродными братишками в ночное поездит на неоседланной лошади. Пусть попадет на сенокос. Колосья с деревенскими ребятами пособирает. Пусть не думает, что булки для него на деревьях растут. Пусть цыпки на ногах заработает! Пусть поцарапается, подерется! Только не будет маменькиным сынком. Вспомни, как мы росли! В десять — двенадцать лет мы уже были мальчишками с биографиями!

Дядя Саша со всем соглашался. Но стоило пароходу отвалить от пристани, как он стал ходить за Власом, как нянька, обрекая его на муки бездейственной, созерцательной жизни, такой нестерпимой в девять мальчишеских лет!

Неожиданно для себя Влас, несколько раз поднявшись, прокравшись, подравшись мысленно, вдруг действительно поднялся с койки и как был, босой, в полосатой пижаме, выскользнул из каюты на палубу.

Свежий воздух, густо напитанный запахом луговых трав, ударил ему в ноздри.

Влас схватился за поручни, покачнувшись от опьянения.

Руки его почувствовали что-то живое, влажное. Он вздрогнул и увидел, что все поручни шевелятся. Все они покрыты крошечными трепещущими белыми бабочками с мягкими прозрачными крыльями.

Откуда взялись они? Влас поднял голову и увидел, что откуда-то, прямо из глубин неба, с самой луны, сыплются, словно ожившие снежинки, эти необыкновенные существа лунного цвета.

Влас никогда не видел и даже не мог себе представить ничего подобного. Он стоял изумленный, счастливый, что все это он видит один, пока другие спят.

Крошечные бабочки-снежинки, вея теплой метелицей, щекотали ему ресницы, ноздри, губы, щедро сыпались в подставленные ладони, сразу наполняя пригоршни.

Он улыбался, готовый побежать поделиться своим открытием… Но с кем? Страх, что он будет схвачен за руку и уложен в постель в такую ночь, когда невозможно спать, удержал его.

Он прошел вперед и, заметив спящего на канатах рыжего мальчишку, не стал даже будить его — из злорадства, что тот спит и не видит того, что видит он, Влас!

Все было тихо, ни души, пароход шел словно сам по себе под шорох летучей метелицы.

Влас обошел всю верхнюю палубу и очутился на корме. Легко перелез через решетку и спустился на нижнюю палубу. Здесь, на мешках, на сундучках, среди корзинок, спали разные люди и среди них, очевидно, те девчонки, что дразнили его днем. И, хотя ему не перед кем было похвалиться, он смело перелез через борт парохода и пошел по деревянной кромке над самой водой.

Вода неслась мимо бортов, белая от упавших бабочек, как луг в цветах; только там, где ее отваливали борта парохода, показывалась черная таинственная глубина.

А вот и лодка, висящая над кормой. Вся белая, с красными цепями. Она висит над самой водой. Как пролезть дальше? Влас не помнил, проходили девчонки по ней или под ней. Решил, что интересней пробраться под лодкой.

Ощупав ногой какую-то опору и уцепившись левой рукой за холодноватую цепь, Влас отклонил свое тело, стараясь ухватиться правой за кусок цепи, свисающий с другого края лодки. Но цепь вдруг подалась и, солидно загремев, пошла вниз. Это было так неожиданно, что Влас выпустил ее и, ничем больше не удерживаемый, полетел вниз. Ветерок под мышками, легкий удар о поверхность воды, плеск, и он погрузился в плотную теплоту так быстро, что не успел крикнуть.

Штурвальный зорко смотрел вперед на огни бакенов, указывающих путь.

Вахтенный матрос подремывал под сигнальным колоколом.

А полковник авиации мирно спал в душной каюте. Ему и не снилось, что случилось с его племянником.

Ни рыжий мальчишка, ни стайка девчонок, ни удильщики, крепко заснувшие до рассвета, ни капитан, отдыхающий в своей каюте, — никто не заметил исчезновения одного пассажира.

Вначале Влас шел вниз так неудержимо, словно кто-то тяжелый и плотный цепко схватил его в свои объятия и увлекал за собой на дно. Затем выпустил, и Влас с легкостью пробки выскочил на поверхность.

Показавшись над водой, он видел на миг стремительно убегающие огни парохода, вдохнул воздух, хотел крикнуть, но, хлебнув воды, снова погрузился в пучину.

На этот раз он погрузился всего лишь до маковки и некоторое время, оцепенев от страха, смежив веки и плотно сомкнув губы, плыл вслед за пароходом, увлекаемый водоворотом.

Власу захотелось вздохнуть, и, перевернувшись на спину, он сумел это сделать. Но тут же его снова повернуло вниз лицом и потянуло под воду. Плавал он плохо, но все же не утонул. Волна от парохода, развернувшегося вблизи безымянного острова, подхватила и выбросила его на отмель.

Ударившись о какую-то коряжинку, он вскочил на ноги и очень удивился, что вода ему только до колен!

И тут же Влас почувствовал резкий холод. В воде было как в теплой ванне, а на воздухе — как на сквозняке.

Он попытался бегать и прыгать, чтобы согреться, но колени его подогнулись, словно под какой-то тяжестью, и ноги не послушались.

«Это я промок до костей, — подумал Влас, — отяжелел, как мокрое белье…»

Где он? Куда попал? Ни парохода. Ни огней. Ни звука. Ночь, и он один в подлунном мире. Даже бабочки перестали падать с неба. И река была тиха, словно притаилась.

Влас тихонько заскулил. Попытался заплакать, но не получилось. Не перед кем, кого здесь разжалобишь! Да и мешало какое-то любопытство: а что будет дальше?

Вдруг на берегу в полном безветрии зашуршали темные кусты.

«Волки!» — вспомнилось Власу из рассказов из книжек и кино. Страх сорвал его с места. Боясь неведомых кустов и опасаясь удаляться от реки, он рысцой побежал вдоль кромки берега по плотному сырому песку.

Рядом река выплескивала кружевную пену из мертвых белых бабочек.

Так бежал он довольно долго.

Берег все время закруглялся, и Влас, несколько согревшийся, вдруг остановился перед странным и необъяснимым явлением: вода, которая бежала рядом с ним, словно вперегонки, теперь стала течь ему навстречу! А луна, которая была справа, стала светить слева.

Медленно шествуя, он пытался решить эту загадку, и тут новое явление отвлекло его внимание. На берегу, словно поджидая его, наполовину высунувшись из воды, лежало какое-то черное и продолговатое чудовище с хищным острым носом…

Сердце его словно оборвалось и медленно сползло вниз, а оставшаяся на его месте пустота больно-больно заныла.

«Что же это я? Что со мной? Ведь такого не бывает!» — с ужасом думал Влас, не в силах ни повернуть назад, ни пойти вперед.

Необыкновенное черное неизвестное тоже не двигалось с места и страшно, выжидающе молчало. Потом вдруг плеснуло хвостом, словно желая совсем выскочить из воды.

Влас закричал что есть силы и, не раздумывая, бросился в кусты.

С разбегу он проскочил сквозь заросли, споткнулся о сухие корни и покатился кубарем прямо на свет, внезапно ослепивший глаза.

Раздались какие-то крики, чьи-то руки подхватили его у самого огня.

Услышав человеческие голоса, Влас как-то сразу обмяк и дал волю такому реву, что у самого зазвенело в ушах.

— Что ты? Ты чей? Убился?

— Ой, мокрый какой!

— Холодный!

— Да ты не бойся, чего ты?

Вокруг него теснились вскочившие от костра мальчишки, кто с веслом, кто с топором, кто с головней, выхваченной из огня. На лицах испуг и удальство.

— Я с парохода упал! — басовито протянул Влас, заливаясь слезами еще пуще.

— Ишь ты какой резвый! Это с какого же?

— С «Пирогова»!

— Вот он кто ты есть! — Мальчишка свистнул, бросая обратно в костер головню. — А мы только страшную сказку рассказывали, вдруг шасть из-за кустов…

— А это я! — улыбнулся сквозь слезы Влас.

— Герой! — сказал второй паренек, кладя у костра топор.

— И никто не видал, как ты свалился? — спросил третий, втыкая в землю весло.

— Нет, — ответил Влас и, вспомнив дядю Сашу, спящего в каюте, и бабушку, которая ждет его на пристани в Муроме, ужаснулся и онемел.

Так же онемев, стояли вокруг него ребята, представляя себе все бедствие.

— Теперь «Пирогов» к Елатьме подходит. Скоро будет гудок… Проснутся, а его нет! — сказал девичий голосок.

— Проснутся в Дмитриевых горах, когда совсем рассветет.

— Вот хватятся! — пробасил третий.

— Ах ты горюшко! — сказал девичий голосок. — Да ведь они теперь с ума сойдут! Потоп, мол, парень. Ты плавать хорошо умеешь?

— Совсем плохо.

— Да как же ты выплыл?

А Влас и сам не знал.

За него ответили ребята:

— Его течением вынесло! Тут ведь река на пески наваливает, ну и выбросила!

И мальчишки стали горячо обсуждать случай с Власом и его необыкновенное спасение.

— Да ты погрейся, к огню сядь! Дрожишь весь! — первым пожалел девичий голосок.

— Давай одежду выжмем. Скидывай скорей!

Высокий помог Власу стянуть пижаму, мокрую, липкую. А басовитый снял с себя ватник и молча набросил ему на плечи. Пока один выжимал пижаму, другой подбросил сушняку в костер, а третий пододвинул солдатский котелок и, сунув в руки ложку, сказал:

— Ушицы горяченькой, это лучше всего!

Влас, молча подчиняясь, глотнул горячей, душистой ухи, такой вкусной, какой он никогда не пробовал, и, разморенный теплом, тут же и заснул, повалившись на бок, с ложкой в руке.

Во сне он все падал на дно, увлекаемый кем-то сильным, схватившим его в тесные объятия, и выбирался наверх, чтобы вздохнуть. А пароход «Пирогов» наплывал на него, жарко дыша в лицо всеми огнями.

— Опечется, — сказал девичьим голоском паренек, отодвигая его от углей.

Ребята спорили, как быть. Несколько раз пытались будить, допытывались, как имя и фамилия, но все было бесполезно. Влас был мягок, податлив и непробуден.

Тогда двое ушли, а один остался караулить его у костра.

Разбудили Власа солнце и шумный галдеж.

Протерев глаза, он зажмурился от яркого блеска песка, от качания на кустах полосатой пижамы, от сверкания мокрых тел купальщиков в блистающей воде.

«Где я? Что со мной?» — с нестерпимым любопытством подумал он. Заметив его пробуждение, жизнь сразу напомнила о себе.

— Проснулся, герой! Купаться! — раздался над ухом звонкий девичий голосок.

— Давай плавать научим! — донесся с реки бас.

И он вспомнил все, что было. И неужели это было с ним, а не в книжке? И он тот самый мальчик, что упал с парохода и очутился на этом вот никому не известном острове?

Власу вдруг стало страшно: вот сейчас он проснется — и ничего этого нет. Не было!

Но его уже тащили к реке. И купание, самое настоящее, с плеском, с визгом, с брызгами, захватило его целиком.

Вокруг него резвились в воде не двое и не трое, а целая куча мальчишек. Они наперебой ныряли, изображали все способы тонуть и спасаться, обучая Власа плавать.

Все эти ребята из соседнего села явились сюда спозаранку, чтобы посмотреть на необыкновенного мальчика, который упал с парохода.

Об этом случае узнала не только детвора, но и взрослые.

Какая-то хозяйка прислала Власу горячие пышки с дырочками, смазанные сметаной. И они хранились в глиняной плошке под ватниками. Другая вареных яиц. Кто-то — сахару. И после купания ребята уселись в кружок и с удовольствием смотрели, как Влас ел, пил.

— Ты не беспокойся. Ты не тужи. Все обойдется, — говорили мальчишки, хотя Влас и не проявлял беспокойства. — Вася и Матвей сбегали, телеграмму дали.

— Во, смотри, как Вася поцарапался, — с кручи упал, ночью-то. Вишь, с ребер всю кожу содрал!

Кто-то задирал на смущенном Васе рубаху и показывал его словно запеченный бок — такая на нем была коричневая корка от ссадины.

— А Матвей хромает. Об камень палец расшиб. Ночью прямиком дули в Елатьму.

Влас представлял себе ель, и тьму, и ребят, «дующих прямиком» с телеграммой о нем, и жить ему становилось все интересней.

— Следующим пароходом поедешь!

— А каким пароходом я поеду? — спрашивал Влас не без важности.

— «Герценом» поедешь.

— А где пристань?

— Мы его здесь переймем. Остановим, значит.

— И он остановится? Целый пароход?

— Конечно, не половинка! Еще как остановится! Мы такое слово знаем! лукаво сказал обладатель девичьего голоска Федя.

Влас верил и не верил, что эти вот мальчишки остановят для него пароход. Но, судя по тому, как запросто сбегали они ночью в какую-то Елатьму и пренебрежительно отнеслись к своим ранам, эти ребята всё могли.

В ожидании парохода Влас провел на острове полдня, самые счастливые в его жизни. Никто не держал его за руку, не останавливал: того нельзя, другого нельзя, — ребята делали все, как им хотелось. И удивительно разумно все делали.

Вот поехали на лодке «сымать подпуска». С ночи они поставили такие же снасти, что ставили знакомые Власу удильщики с парохода. А теперь вынимали их с лодки. И он сам, своей рукой, чувствуя сильные порывы и потяжки, вынимал из речных глубин больших, невиданных рыб.

У них были зубчатые спины, длинные носы. И они выплывали из глубин, повертываясь на спину и показывая желтовато-золотистые бока.

— Стерлядь! — с уважением говорили ребята, принимая их в сачки.

— Не хватай руками, порежешься! Изогнется — как серпом хватит!..

И сердце замирало от восторга при виде каждой рыбины.

А потом сами варили уху из рыбы, пойманной своими руками. И что это была за уха! Влас ел — и не мог наесться вкусного, густого навара золотистого цвета, поглядывая в котел, много ли там еще.

К полудню вдруг потемнело. За лесом показалось облако. Засверкали молнии, и вся ватага принялась «уделывать» шалаш.

Никто не заставлял, не понукал, не просил, все ребята, словно сами по себе, принялись за дело. И все знали, кому что делать, как пчелы в улье. Одни рубили кусты и втыкали в песок прутья. Другие их заплетали, кто был посильней и повыше. Третьи таскали из глубины острова сухое сено. Его «навивали» на остов шалаша и укрепляли свитыми из зеленых прутьев жгутами. И во всем этом Влас, захваченный общим задором работы, принимал участие.

Брызнувший дождь застал ватагу за этим захватывающим делом.

Часть шалаша еще не была покрыта. И, когда все тесно набились под кровлю, иным не хватило укрытого места, и их поливал грозовой дождь и в шалаше.

Налетевшая буря трепала сено, пригибала остов шалаша, сметала в речку пыль и пепел костра вместе с углями. Угнала чью-то кепку.

Река взбушевалась. Длинные молнии проносились над ее пенной поверхностью, ослепляя глаза.

И в эти минуты несчастливцы, для которых не хватило крыши, промокшие до нитки, бросились купаться прямо в штанах и рубашках в бушующие волны!

Вместе с ними чуть не сорвался и Влас, почуявший в себе удальство небывалое.

Но вот туча пронеслась, все вокруг засияло, омытое дождем, и девичий голос Феди прозвенел:

— Ребята, пароход упустим!

Тут же бросились откачивать лодку, в которую нахлестало воды до краев.

Двое сели на весла, Матвей с рулевым веслом — на корму, Федя — рядом с ним. И поплыли. Федя вел на бечевке за лодкой корзинку, полную только что пойманных стерлядей.

«Выловили» на стрежень. Лодку качали еще не уходившиеся после бури волны.

Поеживаясь от свежего ветерка и поглядывая свысока на волны и на безопасную теперь тучу, сверкавшую беззвучными молниями вдали, Влас бесстрашно стоял на носу.

Пижама его высохла, и он был один такой полосатый среди ребят в обыкновенных штанах и рубашках.

Все глядели вперед, вытягивая шеи, прислушиваясь. Вот-вот должен показаться пароход. И он показался.

Вначале Влас увидел голубой флажок и высокие белые мачты с антеннами, затем белую, с голубыми полосами трубу, движущуюся словно сама по себе среди трав и первых стогов скошенного сена по луговой стороне.

И вдруг показался весь пароход. Он выплыл белогрудый, как лебедь, пеня перед собой воду. Быстро увеличился и превратился в двухэтажный дом, полный стеклянных окон, дверей. Целый дворец, сверкающий стеклом, медью.

И, увидев эту громадину, выдавливающую из реки воду так, что волны лезли на берега, шумно затапливая прибрежные кусты, Влас малодушно усомнился: да полно, как смогут остановить вот эти босоногие мальчишки целый пароход?

Страх и неверие отразились на его лице, и все заметили это. И Матвей весело подмигнул, что означало: не трусь, вот сейчас увидишь.

Затем он вдруг стал сурово серьезен, и тут же раздался сердитый гудок.

Пароход, заметив на пути лодку, заголосил: «Прочь с дороги!»

Матвей поправил лодку, чтобы посторониться, затем быстро передал кормовое весло Феде, а сам выхватил из корзины самую большую рыбину и, встав во весь рост, поднял ее над головой.

Золотая стерлядь забилась, засверкали брызги. Вода лилась прямо на голову, стекала по лицу Матвея. А он стоял, улыбаясь, во весь рост под этим душем.

И, когда пароход приблизился так, что лодку откачнуло бегущей впереди него волной, Федя крикнул:

— Эгей, на «Герцене»!

А Матвей потряс сверкающей стерлядью.

Пароход поравнялся, лодку отбросило в сторону, словно кто развел ее невидимой рукой, и «Александр Герцен» проплыл мимо всей шумной громадой. Казалось, что ж могло остановить его в могучем его стремлении…

Влас стоял с разинутым ртом, глазея на белые борта, трепещущие занавески кают, полосатые шезлонги на бортах, на пестрых женщин и полосатых мужчин, на сверкающие круглые иллюминаторы, неудержимо проносившиеся мимо. Так близко, что белая фуражка капитана, и его красное лицо, и рыжие усы, к которым он подносил рупор, проплыли над лодкой, как луна.

Все кончено. Откачнулась прочь лодка с кормой, задранной к небу…

И вдруг с пароходом что-то случилось. Он словно сдержал дыхание. И его как-то потянуло назад. А лодка пошла вперед. Это ребята ударили веслами.

Снова показались медные иллюминаторы, занавески, нарядные люди, которые теперь все прильнули к бортам и смотрели на Власа и на мальчишек.

— Есть стерляди? — пророкотал в медную трубу капитан.

— Вот они, вот! — пронзительно отозвался Федя, приподнял из реки корзинку, и все рыбы в ней затрепетали.

Лодку как-то само собой подтянуло к борту, и она прилипла к нему, как приклеенная. С парохода кинули конец, который ловко подхватили мальчишки. Затем спустили трап.

Первым прыгнул на ступени и очутился наверху Матвей, а за ним множество рук подтолкнуло Власа. И тут же лодка оттолкнулась, и пароход, вздрогнув всей громадой, пошел.

Влас увидел еще раз вихрастые головы мальчишек, взметнувшиеся на отвальной волне, и лодка исчезла.

Он все еще стоял в некоторой растерянности, получив ни с чем не сравнимое могучее впечатление от того, как мальчишки останавливают пароходы. А ловкий Матвей, ковыляя на поврежденной в ночном походе ноге, подошел к свернутому канату и с достоинством уселся на него.

— Ну, каков улов? — раздался голос сверху.

По лесенке сверху вниз сходил капитан во всем белом, с его брезентовых туфель при каждом шаге на ступеньки сыпался зубной порошок.

Вместо ответа Матвей опрокинул мокрую корзинку, и из нее с треском высыпались тяжелые зелено-золотые рыбы и стали ползать по палубе, как крокодилы…

— Ой-ой-ой! — воскликнул и схватился за щеки, словно при виде этого у него заболели зубы, какой-то военный в кителе. — Царские стерляди!

— Глядите, глядите, это рыбы, дошедшие до нас из мезозойской эры! потряс какой-то профессор белой бородой.

Раздались восклицания женщин, столпившихся вокруг.

А Матвей, не дав как следует полюбоваться, положил корзинку на бок и стал сгребать в нее рыб босой ногой.

— Постой, постой, — сказал сверху капитан, — посчитать надо… Сколько тут?

— Не продаются, — ответил Матвей.

— Как так? А зачем же сигналили?

— А вот упавший с парохода мальчик, — указал Матвей на Власа. — Он с «Пирогова» ночью свалился и на остров выплыл.

После таких слов все обратились к не замеченному прежде Власу. Сразу забылись стерляди, и Влас завладел вниманием.

Генерал, профессор, женщины в пестрых платьях, мужчины в пижамах, сам капитан — все расспрашивали, как это было.

И на все вопросы отвечал почему-то Матвей, словно Влас был немым и глухим.

И, когда любопытство и тревога мало-помалу улеглись, он сказал:

— А стерляди — это ему на дорогу. Сам ловил.

При этих словах Влас не без тщеславия кивнул головой.

— Вот оно, дело-то какое! — вздохнул капитан. — А я думал, обыкновенная история: наловили квасьевские мальчишки стерлядей и выехали поменять на соль, на спички, на хлебное удовольствие… Живут здесь весь покос, как юные дикари… Пока рыбаки косят — снасти караулят. Ловки ловить стерлядей… И пароходы приманивать… Идя навстречу интересам пассажиров, клюем, признаться, на эту приманку… Уж очень рыба-то необыкновенная. По вкусовым качествам в мире нет такой… Нектар богов, а не уха из нее. Сами понимаете.

Многие пассажиры понимали. И генерал, опершись на плечо Власа и заглянув ему в глаза, сказал:

— Ну что ж, распоряжайтесь, молодой человек, чтоб приготовили уху в честь вашего необыкновенного приключения!

Влас кивнул головой, и корзинка со стерлядями исчезла в камбузе в одну минуту.

На пристани Елатьма, где слез Матвей, ему выбросили через борт корзинку. Он, надев ее на голову, как фокусник, пошел прочь, сверкая глазами сквозь решетку прутьев, известной всем мальчишкам походкой, когда палец на ноге ушиблен и приходится перескакивать на пятке.

Влас с восторгом проводил его благодарным взглядом, забыв поблагодарить на словах.

Да, собственно, этого и не требовалось; мальчишки Квасьева долго еще гордились тем, что они прослыли по Оке героями, умеющими останавливать пароходы и спасать падающих в воду мальчишек. И все капитаны пассажирских пароходов, проплывавших мимо их острова, рассказывали о них легенды своим пассажирам. И притормаживали ход, ожидая, не выплывет ли лодка с заветными дарами красавицы Оки.

Что же сказать еще о Власе?

Дальше он ехал без всяких приключений. И при полной свободе. Никто не говорил ему теперь «нельзя», «не смей», «не трогай», как человеку, видавшему виды. И он вел себя спокойно и мудро. В меру перчил уху, сколько нужно брал горчицы, не капризничал за едой, не лез в разговоры взрослых, не болтал под столом ногами.

Всем новым пассажирам люди рассказывали теперь о нем. Да так, что женщины смотрели на Власа с испугом, мужчины — с задумчивой усмешкой, мальчишки — с завистью, девчонки — с обожанием.

А капитан, который взял его в свою каюту до Мурома, на каждой пристани обязательно о нем заговаривал.

— А что, — спрашивал он вахтенных, — сильно волновались на «Пирогове», пока не получили телеграммы?

И отвечал на расспросы:

— У нас, у нас, как же, доставим в целости.

По-видимому, он был очень горд, что везет мальчика, попавшего в такое приключение, о котором всю навигацию будут говорить на Оке.

Но самое необыкновенное ждало Власа в Муроме. Его встречала целая делегация: дядя Саша, бабушка и все его муромские тети, дяди, братья и сестры. Были поцелуи, объятия, но никто не взял его за руку и не повел, как маленького. Никому это даже в голову не пришло — так потрясло родичей приключение Власа.

Только рыжий мальчишка, каким-то образом очутившийся тут же, среди встречающих, сказал так, что расслышал один Влас:

— Подумаешь… Кабы нарочно, а то нечаянно…

Конечно, он злился, что сам не догадался упасть с парохода. Поэтому Влас лишь снисходительно улыбнулся. И пожалел, что нет еще удильщиков и озорных девчонок. Неужели они будут жить на свете, не зная, как отличился мальчишка в пижаме, над которым они посмеивались, считая его ни на что не способным маменькиным сынком…

Эта мысль его долго мучила.

ЛЕГЕНДА О МОСКОВСКОМ ГАВРОШЕ

Художественно-документальная повесть

Консультант А. Н. Пономарев, кандидат исторических наук

Часть первая

«ЖИЗНЬ ЗА ЦАРЯ»

Все началось из-за того, что слишком близко очутился Андрейка возле царя. Вот он, русский царь, Николай II, при всех орденах и регалиях, при золотых эполетах и в сверкающих сапогах. А вот он, Андрейка, в худом пиджачишке и в дырявых ботинках.

Такая честь выпала ему недаром: не кто другой, а именно он притащил этот громадный портрет в школу в день объявления войны царской Россией германскому кайзеру Вильгельму. Прямо с манифестации в честь русского царя.

…Школяров вел учитель. Рядом благородные чиновники и богатые купцы пешком шли. А их жены и дочки в колясках ехали, кто на своих рысаках, кто на извозчиках. Охраняли шествие мордатые приказчики, трактирщики, переодетые городовые: «черная сотня».

После пения «Боже, царя храни» и «Славься, наш царь в Сионе» манифестанты, подойдя к городской думе, стали кричать: «Долой Вильгельма!», «Бей немчуру!». А над московскими улицами, над торговыми рядами сплошные немцы на вывесках магазинов красуются: циндели, циммерманы, зингеры.

Кто-то из бойких трактирщиков «догадался».

— Бей их, братцы! — Да как трахнул камнем по витрине.

Зазвенели стекла.

Андрейка в первую минуту растерялся. А знаменитый замоскворецкий кулачный боец Васька-мясник, тащивший самый большой царский портрет, прислонил его к Андрейке: «Что рот разинул? Побереги!» — и бросился бить-громить.

И началось такое, что только раз в жизни увидишь. Рояли и пианино Беккера, Бютнера, Шредера летели со вторых этажей на мостовую. Стонали струны, раскалывалось дорогое полированное дерево, а мордатые охотнорядские приказчики и купеческие сынки только посмеивались.

Мальчишки-посыльные, ученики, подмастерья подхватывали трубы, кларнеты, барабаны. Под их отчаянную музыку плясали в витринах манекены. Роскошные дамские шляпы с перьями, как птицы, над людьми летали.

Иные ловкачи стали растаскивать добро. Васька-мясник взвалил на спину огромную штуку сукна и исчез в суете погрома.

Когда все кончилось и уставшие погромщики разошлись, Андрейка так и остался при царском портрете. Не смея его бросить, он и притащил этот портрет, себе на беду, в школу. Поначалу он этим отличился. Учитель истории и географии Никодим Петрович Фивейский его перед всем классом похвалил. Такой царский портрет и в гимназии не в каждой.

Неисправимых озорников Фивейский стал на первую парту сажать перед портретом. И ребята под взглядом царя робели, меньше вертелись.

А Андрейка обращался с царем по-свойски: пыль с него стирал, мух сгонял. Учитель его хвалил да похваливал. Но выхваливаться, известно, дело плохое, добром не кончится.

Случилось так, что в школу должна была приехать известная московская богачка, купчиха Морозова. Она объезжала бедные школы, где учились дети рабочих, выбирая себе подопечную.

Учитель Фивейский, желая заполучить богатую попечительницу, решил показать, что его ученики, хотя и дети рабочих, все за царя и отечество. Он сам сколько раз наблюдал, как они полосуют деревянными саблями крапиву да лопухи на школьном пустыре и орут как оглашенные: «Ура! Бей австрияков! Руби немчуру!» И среди них резвей всех мальчик, спасший в сумятице погрома царский портрет. Вот на нем-то учитель и решил сыграть перед купчихой. Шутка ли! Бедняк, одежонка в заплатках, в худых ботинках, синий от недоедания, а с царя пыль сдувает. Значит, любит!

…В начале войны Андрейка крепко стоял за русского царя и ненавидел его врага — германского кайзера Вильгельма. Даже собирался на войну бежать, жизнь за царя положить.

Он повесил у себя дома красочную картинку ценой три копейки. На ней был изображен чубатый русский казак, который, зажав между колен голову германского кайзера, лупил Вильгельма нагайкой. Под картинкой был напечатан стишок:

Немец-перец колбаса,

Не ерошь ты волоса,

Не крути ты, Виля, ус,

Не ходи войной на Русь.

Как почнет тебя казак

И вот эдак и вот так,

Вот тогда ты будешь знать,

Как с Россией воевать!

Полюбовавшись этой картинкой, отец велел повесить ее на стену, сказав:

— Пусть все видят, как их надо отделывать… Вот бы и нашему царю так всыпать, чтобы войны не затевал!

Учитель и не знал, что ученик его сильно в царе разочаровался. И помог этому тот самый Васька-мясник, кулачный боец, который ему царский портрет так щедро подарил.

Он вернулся с войны, опухший от ревматизма, с негнущимися коленками, скрюченными пальцами. Ни в кулачные бои на Москве-реке, ни в мясные рубщики он больше не годился. Купец-лабазник Крестьянинов взял его из жалости сидельцем в лабаз с овсом и сеном.

— Как же ты, Вася, такой богатырь, оплошал-то? — допытывались у него.

— Это не я, а наш Николашка наплошал. Нешто так воюют? Мы стрельнем малой пулькой, а в нас аж целый чемодан летит: рванет — роту побьет. Вот и отвоевался… Ни одного германа вблизи не видал, а инвалидом стал… Нет, при таком царе, который сам без царя в голове, худо нам будет. Где уж ему войском управлять, когда им его жена, немка Алиска, командует…

Самыми горячими слушателями Васьки были мальчишки.

Насчет худа Васька правильно напророчил. Вскоре голодные беженцы, безрукие, безногие, безглазые солдаты заполнили Замоскворечье. Многим даже хлеба не хватать стало.

Но замоскворецкие мальчишки народ сметливый, быстро догадались, где достать лишний кусок. Недалеко окружная железная дорога, а по ней и день и ночь бегут и бегут поезда: коней и людей на войну везут в обход Москвы. В приоткрытых дверях гривастые конские морды мелькают, лохматые бороды пожилых мужиков, испуганные лица безусых парней. Завидев церкви белокаменной столицы, иные торопливо закрестятся.

Мальчишкам зевать некогда, припустятся рядом с вагонами и жалобно кричат: «Солдатики, киньте хлебца!»

Сжалятся служивые, вспомнив своих сирот, оставшихся в деревнях, и кинут кто ломоть, а кто и полковриги ржаного хлеба, испеченного в дорогу матерями да женами. И умчатся помирать в окопы.

А ребята разбегутся по домам поделиться с родными солдатским хлебцем, а со всей улицей — залихватскими песнями. И конечно, Андрейка вместе с ребятами и куски эти жевал, и лихие песни подхватывал.

Но об этом не знал учитель Фивейский.

…Купчиха приехала на паре вороных, в коляске с дутыми шинами. Она была в черных Шелках, в ушах сверкали бриллиантики. Лицом бела, полна, пухлые пальцы все в кольцах. Когда вошла — повеяло душисто, как от цветочной клумбы.

Следом за ней — важный господин в сюртуке с золотыми пуговицами.

— Павлов Андрей! — позвал голос учителя.

Андрейка вскочил и чихнул. Раздались приглушенные смешки, Морозова милостиво улыбнулась.

— Вот мальчик, про которого я вам говорил, — изогнулся Фивейский. Расскажите, Павлов Андрей, про Ивана Сусанина.

Накануне учитель сводил школяров в кинотеатр «Великан» на картину «Жизнь за царя» и заставлял ребят пересказывать содержание.

Андрейка начал без запинки:

— Русские люди, купцы и бояре, устав жить без царя, спасая Русь, избрали на царство молодого Михаила Романова. А злые ляхи решили его убить. И пошли искать его терем. Бродили, бродили по темным лесам, найти не могут… А Иван Сусанин: идемте, мол, покажу. Да и завел так, что не выйти. Изрубили его ляхи с досады, да и сами померзли, как воробьи. А царь все-таки воцарился. И пошли от него: Алексей тишайший, Петр Первый, Екатерина Вторая, Александр благословенный.

Купчиха улыбалась все шире, поглядывая на сопровождающего ее важного господина.

— А знаете ли вы, Андрей Павлов, полный титул ныне царствующего императора?

Титул царя был такой длинный, что не сразу выговоришь, — царь польский, великий князь финляндский, герцог лифляндский и прочая и прочая. Для краткости Андрейка лихо отчеканил:

— Николай Второй, кровавый!

У важного господина золотые очки с носа-крюка слетели и повисли на цепочке. Фивейский вытянулся и застыл, как покойник. У купчихи глаза округлились.

— Это где ты такое слышал? — спросил наконец чиновник.

— А там! — махнул рукой Андрейка в сторону окружной, где гугукнул очередной паровоз. И, заложив ладонь на затылок, как это делали солдаты, запел:

Миколай вином торгует,

Сашка булки продает…

— Молчать! — вскричал, как хриплый петух, чиновник.

Богачка Морозова укатила, откинувшись в коляске. Учитель Фивейский не вернулся в класс. Вместо него в класс вошел протоиерей Воздвиженской церкви, которой принадлежала школа, отец Исай, самый грозный поп из всех замоскворецких.

Он не стал допытывать, «откуда взял Андрей эти слова да кто его родители», он только сказал:

— Возмутитель благонравия, изыди!

Никто не пошевелился. Ребята Андрея не выдавали. Но тут высунулся Фивейский, держа у виска белый платочек, и указал возмутителя.

Поп вытянул виновника из-за парты за ухо и заорал:

— Вон отсюда! Чтобы духу твоего здесь не было! — И, протащив по коридору, наподдал ему на крыльце пониже спины сапогом с ловкостью, достойной вышибалы в трактире Полякова.

Завертевшись, как крученый мяч, Андрейка расслышал вдогонку:

— Пришли родителя… Вы ответите за оскорбление величества! Жизнью!

Андрейка как настоящий замоскворецкий мальчишка ответил на это:

— За такого царя жизнь! А этого не хотите? — И похлопал себя по заду.

ДРУЗЬЯ И ВРАГИ

По обычаю замоскворецких мальчишек Андрейка в беде не унывал. Чем ему хуже, тем он веселей. Вот и теперь, перескакивая с булыжной мостовой на пыльные тротуары, он развлекался: читал вывески наоборот, дергал за хвосты дремлющих вместе с извозчиками кляч, запряженных в старомодные пролетки, и хохотал, отскакивая от злого кнута.

Огромную вывеску над лабазом — «Продажа овса и сена Крестьянинова и К°» — он прогорланил по-своему: «Продажа отца и сына крестьянинова и хо-хо-хо!» И был отпугнут метлой Васьки-сидельца.

— Ты чего это веселишься, Арбуз, когда школяры за партами? Из школы выгнали? Да с тебя отец шкуру спустит!

— Одну спустит — другая нарастет!

— Бабушка есть не даст!

— Были бы зубы, чего-нибудь покусаю!

— Ночевать домой не пустят!

— В собачьей будке переночую.

— Наш прокурат всем бедам рад! — пропищала тонконогая девчонка с пачкой нераспроданных газет под мышкой. Это была единственная девчонка среди мальчишек — продавцов газет, по прозвищу Стенька Разин.

Стенька, Дарвалдай, Керимбай, Чумазей — таковы были уличные клички приятелей Арбуза.

Враги его тоже имели клички. Вот проехал на извозчике гимназист Вячик-мячик; вот важно прошагал из лефортовских кадетских корпусов в сопровождении дядьки кадетик Котик. По тротуару спешил в начищенных до блеска сапогах парень в офицерской шинели до пят, с лицом нежным и пухлым, как у хорошенькой горничной из богатого дома.

Лукашка-лакей,

Служи барину ловчей,

Подавай, принимай,

Оплеухи получай!

не утерпел подразниться Андрей, хотя родители Лукашки приходились дальней родней не то его бабушке, не то дедушки их были из одной деревни.

Лукашка возмутился:

— Я тебе не лакей! Я вестовой генерала Мрозовского, дурак!

За дурака Андрейка оглушил Лукашку таким заливистым свистом, что новоиспеченный вестовой бросился наутек, грозясь отомстить своему дальнему родственнику.

Позабавившись тем и сем, Андрейка очутился в толпе любопытствующих у подъезда Гоппнеров, управляющих заводом Михельсона, где его отец работал кузнецом.

Зеваки смотрели, как к Гоппнерам съезжались гости.

Со змеиным шипением подкатывали на дутых шинах пролетки и коляски московских богачей. Бородатый швейцар в расшитой золотой одежде с поклоном отворял тяжелые двери.

«Городской голова Челноков…», «Фабрикант Рукавишников…», «Купец Елисеев…», «Миллионщик Рябушинский», — передавалось в толпе.

Здоровенный, толстый городовой по прозвищу Пузо шикал на любопытствующих, отодвигая их подальше. Мешал ему наводить порядок Гриша Чайник, известный в Замоскворечье чудак и гуляка, любитель покуражиться. Вот и сейчас он вздумал обниматься с городовым. Низенький, коренастый, длиннорукий, лез к нему с такими словами:

— Благодетель улицы! Опора трона! Слуга царю, отец прохожим! Дай я тебя облобызаю… Бог на небе, царь на земле, ты в Замоскворечье столп нерушимый.

За такие слова и в морду не дашь, и в участок не сведешь.

В толпе хихикали, посмеивались солидные прохожие, забавлялся и Андрейка.

Вдруг раздался музыкальный звук автомобильного рожка, и на машине подъехал сам хозяин завода.

«Михельсон! Михельсон! Михельсон!» — понеслось по толпе. Это был известный в Москве адвокат, любимец богачей, а теперь и сам стал владельцем завода — разбогател. Не у каждого миллионера такой автомобиль.

Андрейка притерся к машине и попытался надавить на резиновую грушу, но шофер погрозил огромным кулаком в кожаной перчатке, и он изобразил смирение.

Михельсон быстро взошел по ступеням, бросив на руки встречавших лакеев меховую доху, швейцар плотно закрыл двери, и на этом представление у парадного Гоппнеров окончилось.

— Ишь слетелось воронье на пир!

— Насосались нашей крови, теперь вино лакают!

— Они шампанское ведрами пьют, а у нас дети с голоду мрут.

— Кому война, а им мать родна!

Услышав, как поносят богачей, городовой Пузин стал разгонять толпу.

Андрейке захотелось развеселить людей. Он подлез к будке сторожевого пса Гоппнеров и ну с ним обниматься. Это был номер! Гоппнеровский Кусай славился своей свирепостью. Сами хозяева его боялись. Лакеи еду бросали издалека. Послышались тревожные охи и ахи. Но Андрейка только посмеивался, лаская грозного волкодава. Секрет заключался в том, что Кусай был приятелем его Альмы.

Частенько поздним вечером, когда хозяева спят, а дворники дремлют, Андрейка, отодвинув доску забора, пускал свою Альму в сад Гоппнеров, где гулял спущенный с цепи Кусай. Собаки бегали и играли, веселились. И конечно, Кусай любил Андрейку и позволить ему мог все.

Позабавившись лихостью мальчишки, прохожие разошлись. Но куда было деваться Андрею? И домой явиться страшно: отец в гневе суров. А есть хочется, спасения нет!

— Эй, Арбузик! Пойдем вместе, найдем двести. Посвищу, поищу, чем-нибудь угощу. Желаешь, пойдем в ресторан? — Стенька Разин, распродав газеты, позванивала в кармане медяками.

В ресторанах Андрейка не бывал, только в окна посматривал. И хотя не поверил, что Стенька разбогатела, все же отправился за ней, подозревая уготованную ею шутку.

Так оно и случилось. У вращающихся дверей роскошного ресторана стоял важный швейцар. Андрейка и Стенька Разин пристроились у решетки, ограждающей огромные окна ресторана, и стали «заказывать» себе различные блюда и «угощаться» ими, подражая жестам господ и дам, сидящих за ресторанными столиками.

На это представление стали собираться прохожие. Швейцар заметил непорядок, и пришлось Андрейке с его подружкой ретироваться, не закончив «роскошного обеда». Они весело посмеялись, но голод не тетка, и Стенька пригласила Андрейку к себе домой поесть печеной картошки.

ДОБРАЯ ВОЛШЕБНИЦА

Сидят у жаркой печки Андрей и Стеша, вынимают из углей горячую картошку и лакомятся, обжигая губы, вкусно похрустывая пригорелыми корочками. Стешина мать смотрит на них добрыми глазами, отодвинув занавеску, за которой стоит ее кровать.

Стешина каморка мала, тесна — не повернуться.

Прежде, когда Стешины отец и мать работали на фабрике, они жили в небольшой квартирке. Когда отца забрали на войну, пришлось поселиться в комнате под самой крышей, а когда мать слегла и ее уволили с фабрики, спуститься в полуподвал. Хозяйка все повышала и повышала плату за квартиру, а денег было — лишь Стешины пятачки от продажи газет.

— Мама, покушай картошки, — предложила Стеша.

— Не идет в душу, дочка! Если бы к ней селедочки…

Стеша смутилась. Сколько она ни экономила, на квартиру, на свет, на воду, на лекарства кое-как натягивала, а на еду вот не хватало.

Купцы каждый день повышали цены и на продукты. Почему? Это было для Стеши загадкой. Знающие люди говорили, что все это из-за войны, из-за дурости царя Николашки, изменницы царицы, лихоимства царских министров и божьего попустительства…

Однако до царя далеко, до бога высоко, а до хозяйки дома близко. Она неожиданно открыла без стука дверь и пробасила:

— Про должок за квартиру не забыли? Не то завтра к околоточному и выселю!

— Да ведь сироты мы! Неужели подождать нельзя? — взмолилась мать.

— Я сама сирота. Мой тоже на войне. Продайте что-нибудь и расплатитесь… Шаль вон с каймою…

Хозяйка закрыла дверь, а Стешина мама заплакала. Старинная шаль была единственной ценной вещью, что осталось у нее. Она была получена в подарок от отцовой бабушки, когда Стешина мама была еще невестой. Вытканная розами, с белыми шелковыми кистями и такая большая, что Стеша могла вся в нее завернуться. А мама, когда ей было особенно грустно, накинув на плечи шаль и любуясь в осколок зеркальца, напевала тихим голосом песню:

На прощанье шаль с каймою

Ты на мне узлом стяни…

От этой песни хотелось плакать. Но Стеша сдерживалась.

— Тает она у меня, как льдинка… Уж и не знаю, додержу ли до возвращения папани, — прошептала Стеша Андрейке.

У Стешиной мамы была мечта: прежде чем умереть, увидеться с мужем. И ради этого последнего свидания Стеша и трудилась изо всех сил.

С тяжелым сердцем покинул Андрейка Стешину каморку. А дома его ждала добрая волшебница.

Ее появлению Андрейка не очень удивился — в Замоскворечье волшебниц да колдуний было полно, жители общались с ними запросто. Война их откуда-то словно метлой намела. Куда ни глянь, всюду шуршат широкими юбками. И все настойчиво предлагают погадать на картах, на бобах, на стручках, велят показать ладонь или посмотреть в воду. И всем надо «ручку позолотить» — тогда судьба сбудется.

Андрейка всем им не очень доверял. Как они могут другим помочь, если сами бегают обтрепанные, попрошайничают, сами вечно полуголодные?

У семейства Павловых была волшебница понадежней. И главное, своя, замоскворецкая. Да еще приходилась родственницей.

Тетя Феня Филонова была обыкновенная салопница, каких немало шныряло по Замоскворечью из одного богатого дома в другой. Там купчихе погадать, там купеческой дочке жениха подыскать, а бывало, и купцу про дешевые товары нашептать, чтобы выгодно перепродал. В одном доме тетю Феню кофейком побалуют, в другом чайком, а где и рюмочкой наливки подсластят.

Салопницы были незаметны, привычны, вездесущи и хотя и не всегда всемогущи, но иной раз за небольшие награды помогали в бедах.

Поскольку Филониха приходилась Павловым родней, хотя и дальней, она за свои благодеяния никакого вознаграждения не требовала и помогала им бесплатно.

Вот и сейчас, важно сидя за столом, дуя на блюдечко с чаем, она пристально рассматривала Андрейку и шепеляво говорила:

— Ежели в казачки, так не на что и казакинчик надеть… Ежели в мальчики при дверях, так совсем не такая физиомордия нужна…

Андрейка смущенно отворачивался, пряча глаза: «Откуда узнала, что с ним в школе произошло?»

Бабушка смотрела в рот Филонихе с такой надеждой, будто от слов, выпавших из него, все решится в лучшую сторону.

— А и то сказать, в кого же ему и быть? Отец мужлан неотесанный. Скуластый, головастый, ручищи — клешни рачьи… То ли дело я вышла за моего, есть на что посмотреть. Личико умильное, с усиками. Не мужчина, а шоколад. Ну и я в долгу не осталась. Что ни деточка ему, то конфеточка. Одно заглядение. Что личиками, что характерами. Утешеньица наши! Подумать только. Лукаша всего годик в подлакеях и походил. А теперь полный лакей. И не простой, а генеральский. Да и Глаша разве простая горничная? Без пяти минут полная компаньенка у баронессы фон Таксис. Никакой черной работы, одни только барынины капризы исполняет.

— Повезло вам, — вздыхает бабушка.

— А почему повезло? Потому что понятие имеем… Богатые не тех любят, кто на них работает, а тех, кто им угождает. Тому и барская похвала и пища с барского стола. Вот мой-то Филонушка теперь любого царского кушанья может отведать, любого царского вина испить. Шутка ли! Лакей в царском поезде. А все потому, что прислуживать умеет… Ну да ладно, устрою вам, постараюсь по-родственному… Кричать ты сильно можешь?

Андрейка даже поперхнулся от неожиданного вопроса. Но бабушка так его ущипнула, что он издал громкий вопль.

— Подойдет! — кивнула Филониха. — Крикуном в балаган Трушечкина пристрою. Он к рождественским гуляньям горластых мальчишек набирает, публику зазывать… Сначала на рождество покричит, потом на масленице, а там, глядишь… Постой, постой, кума… Беловат парень, а то вот еще барышням Сакс-Воротынским мальчишечка при конях требуется — грумом прислуживать. В таких ролях, конечно, нужно быть черным, потому арапская это должность. Ну да в военное время и белый арапчонок сгодится…

Кончилось дело тем, что Андрейка пулей помчался к Глаше разузнать, свободно ли место грума у барышень Сакс-Воротынских.

КЕМ БЫТЬ АНДРЕЙКЕ?

Выбежать к Крымскому мосту, проехать его, прицепившись сзади к трамваю, скатиться на Остоженку и очутиться перед воротами ограды дома фон Таксис было для Андрейки недолгим делом.

Важный привратник с холодно-льдистыми глазами не страшил его: вся дворня любила Глашу, стоило сказать, что ты ее родственник, даже привратник становился приветлив и глаза его оттаивали.

Андрейка увидел Глашу сквозь ажурную железную ограду, окружавшую сад баронессы. Он хотел было уже крикнуть: «Наше вам с кисточкой», как заметил в саду военного. Тот выцеливал ворону, сидевшую на высоком дереве. Прищурившись, стрелок глядел в стеклышко на месте прицельной рамки. Таких винтовок Андрейка еще не видал.

Раздался сухой треск выстрела, и ворона свалилась.

— Ах, зачем вы это?! — испугалась Глаша.

— А затем, что я снайпер, милочка. Сверхметкий стрелок. Моя профессия — убивать. И я должен, чтобы не потерять меткости, стрелять, стрелять, стрелять. В ворон, в людей, в лошадей и одинаково метко. Понимаешь?

Глаша молча слушала, испуганно взмахивая длинными ресницами, словно бабочка крыльями.

Фон Таксис снова вскинул винтовку, прицелился: щелк! трах! — и еще одна ворона свалилась с дерева.

Андрейка восхищенно глядел на офицера.

— Что ты на меня уставился, мальчик? Ты меня узнал? Я поручик Лермонтов со школьной картинки, да?

— Ага! — кивнул Андрейка.

Офицер фон Таксис был курнос, с округлым лицом и усиками над пухлыми губами. Он самодовольно улыбнулся.

— На вот на память, — офицер протянул Андрейке стреляные гильзы. И в тот же миг схватил его ухо пальцами, словно клещами.

— Невежа! Не забывай в другой раз говорить спасибо.

Андрейка чуть не завопил от боли, но сдержался и процедил сквозь зубы:

— Спасибо.

Глаша зарделась, не сказав, однако, что Андрейка ее родня. Что с нее спросишь? Она только что родного брата не признала — младшего, Фильку.

Надо же было так случиться, что после двух миловидных детей третий народился у Филоновых словно в насмешку. Лицо скуластое, нос приплюснут, глаза как плошки, рот до ушей. И кроме всего этого, его голову венчала шапка огненно-рыжих волос, завитых в такие крутые кудри, что железным гребешком не расчешешь.

Если про Лукашку говорили, что его в цветущих лугах нашли, про Глашу сказывали, будто она среди роз в барском саду отыскалась, то про Фильку злословили, что его из крапивы вытащили.

И брат и сестра избегали его, а Филька так их любил, что иногда прокрадывался, чтобы посмотреть на сестру хоть издали. Вот и сейчас, притаившись за железной кованой оградой, он любовался сестрой и оказался свидетелем того, как офицер обидел Андрейку.

— Ты не сердись на него. Это он так, шутейно. Для Глаши… Он ей конфеты и духи дарит, — говорил Филька, подбежав к Андрейке, когда офицер и сестра ушли. — Это хозяйки племянник любимый. С войны на побывку прибыл. Так что… ничего! А у тебя к Глаше дело какое?

Андрейка рассказал.

— Верно! — подтвердил Филька. — Сакс-Воротынские желают нанять грума к своим лошадям. Пойдем, я тебя проведу к ним. Это рядом. У меня там привратник знакомый, я ему за нюхательным табаком в лавку бегаю…

Привратник, нарядный старик, давно обезножевший, сидел под аркой ворот богатого особняка, видневшегося в саду. Узнав от мальчишек, чем они интересуются, он позвал конюшенного. Тот позвал нарядно одетого лакея. Лакей, выслушав их, удалился в дом, и вскоре на балкончике дома появились хозяйки усадьбы барышни Сакс-Воротынские. Все три. Высокие, большеглазые, золотоволосые. Красавицы!

Барышни взглянули на мальчишек и весело рассмеялись. Особенно насмешил их Филька.

— Прелестный уродец! — вдоволь насмеявшись, сказала одна сестра.

— Красный арапчик! — подхватила другая. — Очаровательно!

— С таким грумом всю Москву можно насмешить! — сказала третья.

Сестры удалились, не сказав ребятам ни здравствуй, ни прощай, и конюшенный выпроводил мальчишек…

Когда Андрейка понуро приплелся домой, Филониха все еще распивала чай. Узнав, как обернулось дело, она перекрестилась.

— Ну и слава богу! Еще одно мое гадание сбылось. Я тут раскидывала карты, не выходила тебе должность в богатом доме, при трех важных кралях. А вышло идти в трефовый дом к трефовому королю. Там за параличным барином надо горшки выносить. Должность, конечно, душная, барин залежалый, но платить будут хорошо и при ихнем столе и чае…

Бабушка принялась уже доставать чистую одежду для внука, но в это время дверь открылась, и в неурочное время вошел отец. Андрейка быстро спрятался за бабушкину спину.

— Тьфу, опять забастовка! — Ни с кем не здороваясь, отец шмякнул кепку о колено. — Срочные заказы, хорошие заработки, а наши опять за свое. «Останавливай станки, кончай работу». Мало им прибавки, из-за которой в тот раз бушевали, так теперь царь помешал. «Долой самодержавие!», «Кончай войну!».

— Да уж теперь это модно, царя ругать, — поджав губы, Филониха метнула глаза на Андрейку.

— А ты, Лиса Патрикеевна, чего тут хвостом метешь? Чего вынюхиваешь? — отец недолюбливал Филоновых. — Или у нас беда какая? Чего понурые? — окинул он взглядом домашних.

— Да вот попросили мы Фенечку помочь нашей беде. По-родственному… начала бабушка.

Но Филониха сразу все выложила:

— Из школы парня выгнали! Так надо же куда-нибудь…

— Это за что? Ты чего натворил? — отец повернулся к Андрею.

— За оскорбление его императорского величества, — ехидно усмехнулась Филониха.

— И ты против царя бунтовать? Ах ты козявка! — отец рассмеялся.

— Вот и просим Фенечку определить его куда-нибудь, — всхлипнула бабушка.

— В лакеи куда-нибудь? В подпевалы, в подтиралы! К чертям! Я своим детям филонить не позволю!

Отец стукнул ладонью по столу, и Филониха исчезла. Только запашок от нее остался, кофейно-мятный, сладковатый.

— У, Филоны проклятые! — пробормотал отец и удовлетворенно высморкался. — Вот забастовка кончится, и айда на завод. Подручным у кузнецов поработаешь и человеком станешь, как я. Вместе будем на железном солнышке греться, в заводской преисподней холод в жар перегонять! — Эти загадочные слова кузнец подкрепил ударом кулака по столу.

«АРБУЗ-КАРАПУЗ»

Так очутился Андрейка в жаркой «преисподней» Замоскворечья — в кузнечном цехе завода Михельсона.

С самого первого дня, когда отец представил его мастерам, кто-то из зубастых подручных крикнул: «Гляди, Арбуз нам Арбузика подкатил!» — и утвердилась за Андрейкой эта кличка.

— Арбуз, водички!

— Арбузик, подай клещи!

— Арбуз-карапуз, подсыпь угля!

И он носится от одного рабочего к другому, мелькая среди дыма и пламени. На щеках крапинки мазута, уши в саже, стриженая голова присыпана формовочной землей. Словом, настоящий чумазый, как и полагается заводскому мальчишке на побегушках.

Шустрый, сообразительный, Андрейка быстро обвыкся. Только глаза щурятся от раскаленных искр, брызгающих из-под молотов, да зубы блестят в улыбке. Веселый, безотказный подручный паренек.

Поначалу кузнецы над ним подшучивали:

— Сбегай в булочную, принеси дырку от бублика!

Или еще смешней:

— Дуй в инструментальную, скажи, пусть дадут тебе выволочку!

Иной раз помчится второпях, не разобравшись, вызвав хохот обалдевших от жары и грохота людей, а потом и сам рассмеется. Чего ж на них сердиться! Свои, рабочие. Хоть немного стряхнут усталость, посмеявшись.

Иное дело, если обидят мастера, десятники, хозяйские холуи. Тут за него рабочие заступаются, да и сам Андрейка в обиду зря не дастся. Уж как-нибудь, да отомстит обидчику.

Вот, например, мастер-рукоприкладчик, любящий раздавать оплеухи мальчишкам, сунется в карман за носовым платком, а там мышь! Откуда она взялась? Ну ясно, не с неба свалилась! Или вдруг вспыхнет во рту у злого десятника папироса и опалит усы… Кто ему «шутиху» в портсигар подложил? Поди узнай! Рабочие своих мальчишек не выдадут.

Тяжело рабочим — трудятся по двенадцать, четырнадцать часов в сутки, а неокрепшим мальчишкам еще труднее. И ненависть их к хозяевам, платящим за труд гроши, еще сильнее разгорается.

Зайдет, бывало, сынок управляющего вместе со знакомыми барышнями показать им, как играют синие звезды над кипящей сталью в изложницах, похвалится, сколько на его отца трудится рабочих, — не успеет обернуться, а на штанах дырка! Едва ли штаны случайная искра прожгла… Уж очень веселы и лукавы взгляды заводских озорников.

Но не только озорством отличались замоскворецкие заводские мальчишки — славились они и отчаянной храбростью. Чуть где пожар — первые на крыше. Случись поножовщина, под ноги дерущимся бросаются разнимать. Прокрадется полицейский шпионить за рабочими — сразу его выследят. А уж если надо выручить своих заводских, тут ребята себя не жалеют. Особенно когда рабочих притесняют полицейские или казаки. У мальчишек против их сабель да нагаек свое излюбленное оружие — железные гайки. Ну и здорово они умели ими швыряться. Случалось, их меткие гайки полицейские лбы разбивали, чубатых казаков с коней сваливали.

Довелось и Андрейке вскорости своим рабочим помочь.

Как-то раз Саша Киреев и Андрей Уралов принесли в цех листовки против войны и царя. Хотели они их раздать, а полиция тут как тут! Под командой злющего жандарма Львовича по прозвищу Тигрыч. Скомандовали: «Ни с места!» — и начался обыск.

Киреев и Уралов засунули листовки за станки. Андрейка — пачки под рубаху, потуже ремень и арбузом выкатился из цеха — вроде живот схватило и в уборную. А оттуда, сдвинув доску ограды, в сад Гоппнеров…

Тигрыч зверем рычал, за грудки рабочих хватал, сам под станками усами подметал. Его фараонская команда все закоулки на коленках облазила. По карманам у людей шарила. И ничегошеньки!..

Уралов и Киреев стояли думали: вот-вот найдут. И удивлялись, что не находят.

Когда жандармы убрались вон вместе со своим Тигрычем, Уралов и Киреев стали искать листовки и… тоже не нашли.

— Эй, Арбуз! Не видал ли здесь пакеты с бумагами? — спросили они объявившегося Андрейку.

— А я их покидал.

— Как покидал? Куда покидал?

— Псу под хвост!

— Это же листовки! Люди их печатали, жизнью рискуя, а ты псу…

— Хотите, обратно достану?.. Пес их не съест. — Андрейка снова побежал к Гоппнерам и извлек листовки из конуры грозного Кусая.

— Спасибо, друг! Ты меня от тюрьмы спас, — обнял подручного Саша Киреев. — Закатали бы как агитатора. Ловко ты догадался! Быстро сообразил! Действовал как настоящий подпольщик.

— На то он и Арбуз, — подмигнул веселый усач Уралов. — Известно — у арбуза нутро красное. Значит, он тоже из красных!

Андрейка по-прежнему бегал за солдатским хлебцем на окружную и там набрался много новых солдатских песен. Частенько, собравшись во дворе на перекур, рабочие просили его спеть. И он с удовольствием повторял солдатские шутки и песни.

Однажды какой-то важный господин притащил Андрея в полицейский участок. Андрейка, получивший в полиции за песенки, поносившие царя, затрещину, очень гордился этим происшествием. А ребята, которые были свидетелями, как его волокли в полицию, теперь при встрече с ним дразнились: «Арбуз-краснопуз! Арбуз-краснопуз!» Это несколько обижало Андрея. «Арбуз красный, человек опасный», по его мнению, звучало куда лучше.

Как-то Андрейка потихоньку спросил Сашу Киреева и усача Уралова, которые всегда брали его под защиту, есть ли на заводе настоящие, бесстрашные революционеры. Киреев и Уралов переглянулись, пожали плечами.

— Я думаю, что нет! — сам же ответил Андрейка. — Если бы у нас на заводе были свои революционеры, зачем нам откуда-то листовки приносить? Сами бы делали! — размышлял вслух Андрейка.

— Что верно, то верно, — улыбнулся Уралов и спросил: — А тебя, Андрейка, очень огорчает, что на нашем заводе отчаянных революционеров не наблюдается?

— Конечно! Мы бы с ними таких дел наделали! Саша, — обратился Андрейка к Кирееву, — а что это за люди, которые тебе листовки дали? Ведь печатать такое — дело рисковое…

— Не знаю, — потупился Саша Киреев. — Я эту пачку на дороге нашел. Никто мне ее не давал.

На этом разговор и кончился. Но Андрейка не успокоился. Выходя с завода, он неожиданно спросил брата, которого тоже Сашей звали:

— Скажи, Саша, а какие они, революционеры?

— Революционеры революционные.

— Наверно, эти люди необыкновенные.

— Почему? Самые обыкновенные, как мы с тобой.

— Рассказывай! — усмехнулся Андрейка. — Мы с тобой полиции боимся, Львовича-Тигрыча. А революционеров сам царь опасается… Хоть бы разок мне на них посмотреть.

— Не тужи, — успокоил Саша, — поживешь — увидишь.

Однако Андрейка просто не мог ждать! Ему хотелось действовать. В рабочей раздевалке, в очереди на обед, в курилке Андрей часто слышал разговоры о войне.

— И кому эта война нужна? Зачем? — приставал он к взрослым.

— Разве ты не знаешь? Кому война, кому мать родна! Каждый день войны кому-то прибыль дает.

— Как так?

— А очень просто! Швырнет русский солдат в германского гранату трах! — убил человека, а Михельсону рублик в карман. Ба-бах, германский солдат в русского из миномета, а немецкому фабриканту марка в карман. Соображаешь, Арбуз?

Андрейка чешет макушку.

— Все эти гостинцы фабриканты царям готовят не без выгоды. Вон в гранатном цехе женщинам Михельсон за гранату по пятаку платит, а сам с царя по рублю дерет. Твоему отцу-кузнецу за отковку плиты для бомбомета полтинник, а с царя пятерку…

— Это верно, и отец говорит — недоплачивают!

— Отсюда у них, у богачей, и богатства. Одному недоплатят, другому недоплатят, а нас, рабочих, тысячи. Посчитай, сколько им с нас доходу?

— Вот какая арифметика! Да как же сделать, чтобы этого не было?

— Подумай, кургузый, как жить без хвоста, подумай, бедняк, чем редька сладка, — загадочно ответил Уралов. Он любил замысловато шутить с мальчишками.

Андрейка думал, думал и придумал:

— Надо германских и русских солдат подговорить кончить эту войну! Ружья-то у них в руках и пушки тоже. Не захотят из них палить, и все, войне конец!

Рабочие рассмеялись. Кто-то сказал:

— Слыхали, братцы? Арбуз-то наш и впрямь красный, смутьян опасный!

НЕУДАЧЛИВЫЙ АГИТАТОР

Через несколько дней рабочие завода Михельсона и других заводов и фабрик прекратили вдруг работу, дали тревожные гудки, высыпали на улицы, построились в колонны, подняли над головами плакаты «Мира и хлеба!», «Долой войну!» и с песней:

Вставай, поднимайся, рабочий народ!

Вставай на борьбу, люд голодный!..

пошли к городской думе. Было это 9 января 1917 года.

У моста через Москву-реку рабочих встретила полиция. Рабочие бесстрашно шли вперед, но пробиться им не удалось: на помощь жандармам подоспели казаки.

Возвращались рабочие по домам в разорванных пиджаках, без шапок, с кровоподтеками и ссадинами. Побежденные, но не усмиренные.

Замоскворецкие мальчишки в этой потасовке от взрослых не отстали и шишек тоже нахватали.

Арбуза какой-то казачина нагайкой хватил. Саша Киреев возвращался с синяком под глазом. Уралычу начисто оторвали полу пальто.

— Эй, Арбуз! Не вешай головы! В следующий раз наша возьмет! — крикнул Уралов.

— А почему в этот раз не взяла? — зло крикнул Андрейка, у которого голова гудела и плечо саднило от удара нагайки.

— Мало гаек взяли, — вздохнул Гриша Чайник.

— Михаил Константинович недаром советовал в свои ряды серые шинельки заполучить. Да еще с ружьями… — уточнил Уралов.

Андрейка не знал, кто такой Михаил Константинович, но сразу сообразил, как это здорово было бы заполучить в рабочие ряды солдат с винтовками… И, не теряя времени, решил сговорить солдат поддержать рабочих.

Среди солдат 55-го запасного полка, расквартированного недалеко в казармах, у Андрейки был хороший знакомый, дядя Сидор Егоров. На вид совсем не воинственный, тихий, грустный, бородатый, в прожженной шинели, но, судя по нашивкам за ранения, не раз побывавший в боях. Занимался он, правда, совсем мирным делом — возил хлеб из пекарни в казармы, в то время как другие солдаты ползали, бегали, кололи штыками соломенные чучела с криком: «Ур-ря!» В 55-м полку обучались воевать молодые солдаты, и входили в воинскую форму старые, возвращавшиеся в строй из госпиталей после ранений.

Бородатый Сидор Егоров каждое утро спозаранку громыхал по булыжнику на телеге, погоняя ленивого коня вожжами и смешно чмокая. Выезжал солдат рано, так что Андрейке удавалось проводить его до пекарни, помочь погрузить буханки, постеречь воз, получить за помощь отвалившуюся корку или довесок и успеть к третьему заводскому гудку, пожевывая теплый черный хлеб.

Познакомил Андрейку с солдатом дед Кучка — забавный старик пекарь из той самой пекарни, где выпекался солдатский хлеб. Дед Кучка углядел, что Андрейка по утрам вокруг пекарни крутится, а просить не просит. Он подтолкнул своей широченной ладонью Андрейку к солдату Сидору:

— Помоги сложить-выложить, поднести-вынести. Видишь, у служивого раненая рука плохо слушается.

Андрейка охотно помог солдату, проводил его до казармы и там пособил разгрузить хлеб. И с тех пор стали они с дядей Сидором большими друзьями. И трудом и хлебом делились. Но стоило заговорить Андрейке с солдатом о политике, тот сразу на попятную. Отвернулся и давай с лошадью разговаривать:

— Но, милая! Чего уши развесила? Не слушай этих, которые подговаривают нашего брата-солдата против царя бунтовать, присяги не соблюдать…

Очень огорчился Андрейка, что его агитация не привела солдата к рабочим. Надо же! Завел знакомство с солдатом, да, видать, с трусоватым.

Уралов, выслушав его сетования, усмехнулся в усы.

— Старый солдат службу знает… Не столько он трусоват, сколько бородат! — И пояснил: — Старыми понятиями оброс. Замшел сильно. Вот молодые солдаты, те побойчее! — И подмигнул окружающим рабочим, словно что-то знал, да не высказывал.

Вообще Андрейка стал замечать, что к тайнам взрослых ему не подступиться. Приметит он иной раз, как о чем-то тихо сговариваются его старший брат Саша, Киреев, Бакланов, Ригосик, Цуканов — молодые слесари и токари, но стоит ему подойти, те умолкают.

Как-то Андрейка спросил Уралова напрямик:

— Почему меня опасаются? Я же свой!

— Свой, да не ровня, — ответил Уралов. — Их дело молодое. Говорят, наверно, о гульбе да о барышнях. — И опять подмигнул.

Саша и гульба? Не может быть! Саша самостоятельный парень.

Но как-то, придя домой, Андрейка застал бабушку в слезах.

За столом важно сидела Филониха, раскинув гадальные карты, и, поджав губы, покачивала головой.

— Вот и карты говорят — завелась у парня кукушечка.

Бабушка, смахнув слезинки, воскликнула:

— Не верится мне, Фенечка! Такой Саша у нас рассудительный, такой смирный!

— Сама смотри. Опять трефовая дама на сердце легла…

Андрейка заглянул через толстое плечо Филонихи и убедился: на сердце бубнового короля лежит трефовая дама…

— Да-а-а, — Филониха вздохнула. — Вот страдаем, воспитываем, надеемся… А как вырастут, первая кралечка глазком моргнет и прочь уведет. Я слышала, собираются в столовке коммерческого института молодые заводские ребята, а вокруг них студенточки увиваются. Есть у них там потайная красная комната, в которую они никого не пускают. И там для них всякие игры, танцы. Вот и карты показывают — быть парню под венцом. Окрутит его трефовая дамочка, и очень вскорости.

А ведь, похоже, правду Филониха про Сашу нагадала.

— Обо мне не беспокойтесь! — сказал недавно Саша, отдавая почти всю получку. — Я в студенческой столовке коммерческого института обедаю. Там дешево кормят.

— Не к бильярду ли ты пристрастился? — поинтересовалась бабушка.

— Нет. Там при столовой только читальня, газеты да шашки.

— А не шашни, милый?..

Андрейке показалось, что Саша темнит.

В студенческой столовке он бывал. Мальчишки, продавцы газет, частенько забегали в нее прихватить хлебца, который нередко на столах оставался. Бывала там и Стеша. Придет, закажет стакан компоту и досыта наестся, обмакивая в него куски хлеба. Случалось, и Андрейка кутил там вот так же на гривенник.

Студенты на эти хитрости ребят смотрели снисходительно, из столовки не гнали. Но в красную комнату мальчишек не пускали. А взрослых парней и девушек приглашали. И называли по именам и фамилиям, как хороших знакомых.

Раньше Андрейка не обращал на это внимания, а теперь обязательно решил попасть в таинственную красную комнату.

ТАЙНА КРАСНОЙ КОМНАТЫ

Вскоре Андрейке представился удобный случай. В гости к Павловым заявился Филонов, прибывший с фронта, и Андрейка вызвался разыскать Сашу, чтобы тот повидался с родственником.

Примчался он в столовку и, смело подойдя к дежурному студенту с повязкой на рукаве, сказал:

— Мне к Саше Павлову.

Студент пропустил, и Андрейка очутился наконец в таинственной комнате, стены которой были действительно оклеены красными обоями. Здесь стоял большой стол, за которым посетители читали газеты и журналы, было несколько маленьких столиков: за ними играли в шахматы и шашки.

Андрейка сразу увидел Сашу. Он сражался в шашки с каким-то очкастым студентом. Андрейка подошел и, выбрав момент, шепнул брату:

— Дяденька Филонов приехал.

— Как приехал, так и уедет! — буркнул Саша, зевнув «фуку», с досады смешал шашки и поднялся.

— Извините, я пойду, — сказал он студенту тихо, — потороплю, чтобы убрали этого идиота.

Андрейка вспыхнул от обиды за дядю Филонова, но, странно, брат и студент одновременно взглянули на одного из посетителей красной комнаты. Андрей узнал этого посетителя: за одним из столиков сидел жандарм Львович и, читая газету, попивал чай. Иногда он отрывался от газеты и мельком оглядывал комнату.

Саша ушел, а Андрейке вдруг страстно захотелось отомстить за проигрыш брата. Надо сказать, что по шашкам он был мастак, самому Ваське Сизову, доке известному, «сухари засушивал».

— Давайте сыграем, — предложил он студенту.

Тот, даже не посмотрев на него, кивнул. Быстро расставили шашки, и игра началась.

У Андрейки замирало сердце, он впервые играл со студентом, да с каким! — из коммерческого института. Отец говорил, что их там главным образом хитрости учат. Вот бы выиграть у такого! И Андрей собрал все силы. Но вскоре его постигло разочарование. Студент… совсем не умел играть. Андрейка проводил дамок и «засушивал ему сухари» как хотел.

Это вначале даже веселило, а потом Андрейке стало скучно. Он хотел было уйти, но студент строго сказал:

— Ставь! Сыграем еще.

И играл до тех пор, пока не вернулся Саша.

— Все в порядке, — сказал Саша и, оттеснив брата, сел за игру. И оба стали передвигать шашки нелепо, как два слепых.

Вскоре к жандарму Львовичу подошел дежурный студент с повязкой на рукаве и пригласил его куда-то. Тот, отставив недопитый стакан, последовал за дежурным. И стоило жандарму Львовичу удалиться, как все игроки, читатели и читательницы сгрудились вокруг одного столика. Очкастый студент встал, послушал, как зацокали копыта лошади, и сказал:

— Уехал, идиот… Начнем, товарищи, послушаем, что говорит о текущем моменте Михаил Константинович, — студент вынул из кармана школьную тетрадочку.

Арбуз уши навострил: опять этот таинственный Михаил Константинович. Интересно-то как!

Но тут Саша, взяв брата за руку, вывел его из красной комнаты и тихо сказал:

— Куда ходил — не ходи, что видел — не говори. Понял?

— Это про то, какие вы игроки липовые?

— И про это и про все, — с этими словами Саша щелкнул Андрейку по лбу, очевидно, чтобы лучше запомнил.

Как-то от нечего делать Андрейка заглянул в витрину кафе «Франция», любопытствуя, как люди пирожные кофеем запивают. И вдруг видит — за отдельным столиком сидит Саша, а с ним какая-то барышня. Смотрят друг на друга и шепчутся. Потом они вышли из кафе, Саша взял девушку под локоть, та сунула руку в меховую муфту, поправила беличью шапочку, и парочка направилась в сторону Дворянской улицы. Саша называл свою барышню Люся.

Тут уж Андрейка не зевал. Боком-скоком, прячась за выступами, прижимаясь к заборам, стал следить за ними. Саша довел барышню до большого дома на Дворянской улице, огляделся, вошел в подъезд — не проследил ли кто? — Андрейка под забором затаился, а когда выпрямился, брата уже не было. А в доме долго еще светилось одно окошко.

— Вот оно и сбылось, гаданье-то! Значит, верно Филонихе карты все рассказали. Ну и ну.

Сделав это открытие, Андрейка огорчился. Домой возвращался он в раздумье: сказать бабушке или не сказать? Может, еще и обойдется и Саша убедится, что барышня ему не пара.

Из раздумья Андрейку вывели истошные крики продавцов газет. Мальчишки неслись, размахивая газетами, и орали:

«Труп в проруби!», «Загадочное убийство Распутина!», «Высылка из Петрограда царского племянника Дмитрия Павловича!», «Подозрительные пятна крови на лестнице дворца графа Юсупова!».

Распродавая газеты направо и налево, бежала и Стенька. Андрейка бросился ей помогать. Газеты расхватывали так, что многие совали деньги, не требуя сдачи.

— Ух, здорово! — отирая пот, сказала Стеша, отдав последнюю газету. Побольше бы таких новостей, вот бы разбогатели! — Подсчитав выручку, она тряхнула отчаянной головой и предложила: — Пойдем в кафе!

Андрейка не отказался.

В кафе «Франция» Стеша взяла две чашечки кофе без сахара и пирожное одно на двоих.

— Ты что невесел? — заметила она, наслаждаясь пирожным.

— А чего веселого! — вздохнул Андрейка. — Саша от нас откалывается. Невесту нашел.

— Да кто же печалится свадьбе? — вскинулась Стеша. — Вот у нас беда так беда. Совсем маманя извелась. «Пропал без вести» — это хуже смерти. Ни за упокой души молитву не закажешь, ни за здравие…

Андрейка посоветовал Стеше обратиться к гадалке, которая точно скажет, что случилось с отцом.

Через несколько дней Филониха ужом вползла в Стешину каморку. Оглядывая ее убогое убранство, она опять приметила шаль с каймой. На этот раз Филониха так обворожила Стешину маму лаской, что выцыганила у нее таки единственную ценность.

Забежал Андрейка узнать про гаданье. Смотрит, обе в слезах, а шали нет.

— Ну, чего нагадала?

— Папка в военной тюрьме сидит. Вот чего, — сквозь слезы ответила Стеша.

— А это правда?

— Еще какая! Только что хозяйка приходила, с квартиры гонит. «Не желаю, — говорит, — держать у себя таких, у которых мужья царя ругают и за то в тюрьму попадают!» И показала от своего благоверного фронтовое письмо. А в нем описано, как отец в тюрьму попал. И теперь ему не то под расстрел, не то на вечную каторгу!

Андрейка почесал вихры. У него насчет теткиного гаданья на этот раз возникли сомнения: Филониха недавно хвалилась, что она хочет этот дом купить и что с хозяйкой дома они в приятельстве… Андрейка так скверно чувствовал себя, словно ограбил этих бедных людей, навел на них воров, которые украли красивую шаль.

ВЕСТНИЦА БЕДЫ

Пришел Андрейка домой, а там Филониха.

Она всегда словно чуяла в доме беду. А в этот день отец пришел с шишкой на лбу и, ни на кого не взглянув, сразу лег в кровать. Даже ужинать не стал.

— А где же Саша-то? — полюбопытствовала Филониха, поводя носом. Глаза ее так и горели от нетерпеливого любопытства. Ее словно распирало от каких-то новостей. — Сам-то как?

— Спит, — со вздохом сказала бабушка. — Вчера на заводе какой-то гайкой в него запустили. Очень он обиделся.

— Да как же не обидеться, если гайками! И хорошо, что обиделся. Не надо ему завтра на завод ходить. И на улицу ни-ни… По ним кровушка речкой потечет!

— Ой, да что ты, Фенечка, страсти какие говоришь!

— Еще какие страсти-то! В Петрограде смута великая, бунт поднялся. Рабочие на улицы вышли, а на них полиция. А на полицию войска. А на войска казаки. И все друг дружку бьют-колотят…

На лице Филонихи блуждал испуг.

— Машенька, ты береги своих деточек. Никуда не пускай… И пусть твой грубиян невежливый ни в какие рассуждения, ни в какие митинги не встревает. Сидите все дома, ставенки закрыв. Беда, беда на вашего брата. Всех рабочих на фронт, которые в чем замечены. А новых, надежных, на их место. А которые забунтуют, тем кровь пускать приказано.

— Откуда ты это, сорока, на хвосте принесла? — отозвался отец с кровати.

— Наш Лукаша сам слыхал от генерала своего, который всем войском московским командует. От самого Мрозовского. Генералы между собой разговаривали.

— Подслушал, подлец!

— Не до грубостей сейчас. Не такое времечко. Я говорю во спасение вас как своих родственничков.

— Ну говори, говори. Что там еще-то?

— В Питер войска вызваны с фронта. Все полные георгиевские кавалеры. Отборные, значит, в боях отличившиеся. Пулеметами косить будут правого и виноватого. Кровушка потечет по Невскому, как вода в наводнение!

— Скажешь ты!

— Вот те истинный крест! Георгиевских-то кавалеров на усмирение ведет генерал Иуда!

— Путаешь ты. Есть генерал Иван Иудович Иванов. Не хуже он и не лучше других. Отец его из еврейских мальчиков, царем Николаем Первым еще отобранных.

— Моих-то этот генерал в богатых домах не достанет. А за ваших не ручаюсь. Поберегитесь, миленькие. Ну некогда мне, прощайте пока. — И Филониха, прошумев юбками, испарилась.

Отец встал, запер за ней дверь и погрозил Андрейке:

— Смотри у меня, сиди завтра дома. По улицам не бегай, пули не лови!

…Заснул Андрейка под молитву бабушки. Молилась она долго, истово, прося и убеждая бога смирить гневных. Откуда ни послышишь — все гневаются. Всех война эта царская накалила. Уж прикончил бы войну бог, отнял бы у солдат ружья, наслал бы тьму египетскую на всех военных начальников, которые войной правят. И кончились бы все бунты-страсти.

САПОГИ ВСМЯТКУ

Необыкновенна была эта ночь в доме генерала Мрозовского. Обычно в это время Лукаша уже спал чутким сном на диванчике в передней генеральского кабинета. А теперь вот сидел настороже, держа в руке генеральский сапог и прислушиваясь к тяжелым шагам своего господина.

Один шаг четкий, со скрипом, другой шаркающий: правая нога генерала была в сапоге, левая — в ночной туфле.

Лукаша довольно улыбался, будто слушал музыку. Особенно ему был приятен звук шаркающей ноги. Он любил левую ногу генерала как свою благодетельницу. Еще бы! Не будь эта нога болезной, отечной, не быть бы ему приближенным генерала. Кто сейчас бодрствует в Москве? Только генерал да он. Ни адъютанта, ни коменданта, ни даже офицера охраны прапорщика Ушакова.

Генерал при одном сапоге, Лукаша при другом. Генерал разминает левую отечную ногу, а Лукаша держит наготове смазанный изнутри сухим мылом левый сапог.

В тайну сапог генерала Мрозовского Лукашу посвятил его умный отец. Генерал смолоду служил в кавалерии, привык носить тесные сапоги в обтяжку и, состарившись, стал страдать от этого: левая нога затекала за день так, что к ночи хоть голенище разрезай. Генерал сердился, приходил в дурное настроение, становился придирчив. За неспособность ловко надевать и безболезненно снимать сапоги был уволен старый генеральский слуга и подыскан новый.

И вот новый-то — Лукашка — угодил так угодил! Генерал, что называется, «свет увидел». При помощи юного лакея ноги сами скользили в тесноту сапог и приводили генерала в хорошее настроение. Хитрец Лукаша смазывал их внутри сухим мылом, как научил его опытный в лакейских делах отец.

А вечером снятие сапог из мучительства превратилось в веселое представление, называвшееся «сапоги всмятку, по-офицерски».

Этим лакейским примером поделился с сыном тоже отец.

Вестовой, как отныне звался Лукаша, становился на четвереньки, задом к начальнику, крепко зажимал между колен голенище его сапога, брал одной рукой сапог за каблук, другой за носок.

Генерал, сидя в кресле, упирался свободной ногой вестовому пониже спины. По команде «гоп-ля» давал ему пинка, и Лукаша летел кубарем вместе с сапогом. И весело и приятно.

Когда Лукаша проделал этот фокус впервые, старый генерал смеялся как ребенок. А потом приобщил к этому развлечению своих любимых племянниц, двух веселых гимназисток, когда они приходили пожелать дядюшке спокойной ночи.

Барышни весело хохотали: «Браво! Бис, Лукаша! Вы летите на сапоге, как Мюнхгаузен на ядре!»

Лукаша не знал, кто такой Мюнхгаузен и каково ему было лететь на ядре, но от полета на сапоге он не получал удовольствия. Чтобы фокус не сорвался, генерал так поддавал подошвой сапога в Лукашин зад, что тот едва сдерживался, чтобы не схватиться за ушибленное место. А это было бы неприлично. И Лукаша принуждал себя улыбаться, памятуя наказ папеньки: «Кого баре бьют, того и награждают». И когда генерал, самодовольно взглянув на восторженных племянниц, откидывался в кресле, испытывая блаженство после освобождения от жмущего ногу сапога, Лукаша думал: «Хорошо угодил! Ловко выслужился…»

То, что над ним смеялись, его не смущало: служба у генерала того стоила. Подумать только, он теперь не подлакей, даже не лакей, а забирай выше — вестовой командующего Московским военным округом! Слуга генерала, который над многими генералами главный. С самим царем знаком.

Прислуживая генералу, Лукаша и себя не забывал: отъелся, подрос, приоделся. Он с удовольствием поглядывал на себя в зеркала. Душка военный, да и только. Надеть бы погоны да прицепить кортик — сошел бы за офицера. Был бы не хуже прапорщика Ушакова!

Прапорщик Ушаков, единственный человек, которому завидовал и на кого хотел походить Лукаша. Несмотря на его услужливость, генерал никогда не хвалил Лукашу открыто, при всех. Только однажды поцеловал ручку баронессы фон Таксис с признательностью за отличного лакея. А прапорщиком Ушаковым генерал восхищался даже в присутствии своих племянниц.

— Ах молодца, молодца! — говорил он, любуясь, как вышагивает Ушаков во главе караульной команды, и притоптывал в такт его шагов. — А солдат отличных каких набрал! Морды — лопаты, носы — картошки, горласты, зубасты и дурак к дураку!

После такой похвалы генерал, громко посмеявшись, дополнял со значительным видом:

— Вся его полурота — земляки Ивана Сусанина. У них верность царю-отечеству в крови. Много маршевых рот я в окопы отправил, а эту при себе держу.

Да, молодцеват и ловок был прапорщик Ушаков. Как повернется, так все зеркала и засверкают его улыбками. Он все и всех знал, даже придворные тайны не были для него секретом. Про убийство царского любимца Распутина раньше всех генераловым племянницам шепнул. И про теперешние события в Петрограде прежде самого генерала Мрозовского на телеграфной ленте прочел. Он солдат-связистов всегда папиросами из своего портсигара угощал. И телеграфисты в благодарность допускали его к самым секретным сведениям с фронта. Лукаша сообщал прапорщику о настроении генерала, а тот делился с ним новостями.

— Что генерал? — спросил как-то Лукашу поздно вечером Ушаков.

— Морщатся… Ногой недовольны.

— Ногой? Петроградом! Разве ты не знаешь, что в Петрограде революция? Что будем делать, братец?

— Мое дело ждать приказаний. Как изволят — либо левый одевать, либо правый снимать.

— Что там сапоги! Революция головы снимает!

— Как это головы? С кого?

— А вот так, чик-чик. Ты не слыхивал про гильотину? Революция — это, братец, такое время, когда цари теряют головы, а нерастерявшиеся прапорщики могут и в Наполеоны попасть!

Смутя Лукашу такими непонятными словами, прапорщик Ушаков нырнул в аппаратную и вскоре вернулся в некоторой растерянности.

— Однако еще не все ясно… Возможно, этот бунт солдат, не желающих идти из столицы в окопы, будет подавлен фронтовиками. В Питер направляются полевые войска. Генералу Иванову приказано расправиться с бунтовщиками беспощадно. Все еще кви про кво!

— Как-с это?

— Ну, словом, ты прислушивайся, что генерал по этому поводу скажет, и сообщай мне.

— Слушаюсь!

ЗАГОВОР ЦАРСКИХ ГЕНЕРАЛОВ

Прапорщик Ушаков удалился проверять караул, а Лукаша навострил уши, держа наготове генеральский сапог.

Генерал долго расхаживал по кабинету — звяк шпорой, шарк туфлей. И вдруг шагнул в аппаратную. Лукаша с сапогом за ним. Но хозяину было не до сапога, так в ночной туфле на ноге он и принялся разговаривать по аппарату Морзе с начальником штаба царской ставки генералом Алексеевым.

— Запроси, — приказал генерал связисту, — как здоровье государя императора?

Дежурный связист отстукал его вопрос по «морзянке», получил на ленте ответ Алексеева и сказал генералу.

— Государь здоров, государство нездорово.

— Точнее. Плохие новости? — запросил Мрозовский.

— Эшелон георгиевских кавалеров задержан мятежниками. Поезд государя, не пропущенный в Царское Село, возвращается в ставку. Петроград во власти анархии, — ложились на белую ленту черные знаки-слова, которые торопливо переводил связист.

— Что же полиция? Что императорская гвардия? — запросил Мрозовский.

— Полиция разбежалась, гвардейские полки изменили…

Генерал перекрестился.

— Ваше превосходительство, — продиктовал он связисту глухим голосом, — умоляю вас, спасите царя и отечество, двиньте на мятежников действующую армию, которая у вас в руках.

Алексеев ничего не ответил. Аппарат постукивал вхолостую. Лента бежала долго пустая.

— Бог вам судья… История не простит нам, если не убережем головы венценосца… В сей грозный час беру ответственность на себя. Умолите государя немедля прибыть в Москву. — Капли пота проступали на лбу Мрозовского, когда диктовал эти слова. — От стен священного Кремля во главе вверенных мне ста тысяч московского гарнизона предлагаю императору возглавить победоносный поход на мятежный Петроград…

Так запомнил весь этот «разговор» Лукаша.

Взяв на себя роль спасителя царя и отечества, Мрозовский приступил к делу: вызвал всех, кто ответствен за обережение Москвы от революции: московского полицмейстера, генерал-губернатора, начальника корпуса жандармов.

Все они явились со своими адъютантами и вошли, торжественно звякая шпорами, сверкая золотыми эполетами.

Генерал без обиняков заявил:

— Господа, волею его императорского величества я беру на себя власть в Москве. Государь, оставив намерение быть в Петрограде, возвращается к войскам. Нам необходимо подготовить Москву для его резиденции. Возможно, наша матушка первопрестольная станет столицей, если проявит верноподданнические чувства. Зараженный революционной заразой Питер достоин одной участи — расправы. Москва белокаменная вместо Питера — это воля самого провидения, господа! — На глазах генерала сверкнули слезы.

Жандармы и полицейские чины потупились, словно барышни.

— Ну мы должны показать себя, господа… чтобы красную питерщину эту, всех этих бунтующих начисто! Без суда и следствия, на месте всех, кто попытается…

— Да уж петроградскую оплошность не повторим, миндальничать не будем! Вот оперативный план, как сокрушить главную силу революции — рабочих.

По кивку московского градоначальника генерала Шебеко его адъютант развернул на столе огромную карту Москвы.

— Перестреляв кого нужно, мы только освободим фабрики и заводы от революционных элементов, заменив их послушными мастеровыми.

— Однако нелегко отделить буйных козлищ от тихих агнцев. Как удастся перестрелять именно кого нужно?

— В этом нам помогут сами революционеры. Вот листовка, призывающая рабочих выходить на улицы и… творить революцию.

Мрозовский с сомнением посмотрел на листовку, предъявленную полицейским.

— Это листовка партии большевиков, они призывают остановить фабрики и заводы, выбирать депутатов в Советы, овладеть Москвой. Рабочие им верят, и, конечно, все активные выйдут на улицы.

— А тут-то мы их и прихлопнем, как в западне! Вот смотрите — мы уже знаем ход рабочих колонн, как обычно, от окраин к центру. Все отсюда и отсюда, сюда.

Генералы склонились, разглядывая красные и синие стрелы, нарисованные на улицах Москвы.

— Мы дадим рабочим беспрепятственно собраться в колонны, пропустим их к центру. А здесь встретим заставами, усиленными пулеметными командами. Уцелевших дорубит кавалерия. Жандармский конный дивизион сосредоточим на Красной площади. Отряды конной полиции спрячутся во дворах.

— Великолепный план! — потер руки Мрозовский. — Замечательный… если его осуществить.

— Пусть только бунтари выйдут на улицы, — покрутил усы жандармский генерал.

— Выйдут, выйдут! Имеем все сведения, — успокоил полицейский чин. Об этом сообщили из Замоскворечья и других районов наши осведомители.

— Так-с, согласен. План ваш одобряю. Что же требуется от меня, господа, как от войскового начальника? — величественно поднял голову Мрозовский.

— От вас? — хитро взглянул на него полицейский чин. — Только одного неучастия!

— То есть? — брови генерала подскочили.

— В Петрограде попытка использовать войска для подавления мятежа плохо кончилась, ваше превосходительство. Казаки рубили жандармов, солдаты шли в штыки на полицейских. Так уж вы своих серых богатырей, пожалуйста, задержите в казармах.

Проглотив пилюлю, генерал Мрозовский поморщился.

— Мои войска пока что верны престолу. Но среди них много молодых солдат… Я уже приказал запереть их в казармах, оружие изъять, даже учебное. Караулы у меня только из юнкеров и офицеров. Чтобы никакие агитаторы…

— Очень своевременная мера, господин генерал! От соприкосновения с агитаторами солдатня быстро портится. Покрепче их заприте. Понадежней! А уж действовать предоставьте нам. Только пулеметиков подбросьте.

— Пожалуйста, господа! — Генерал даже повеселел. Ему представлялся прекрасный случай: сделать грязное дело руками жандармов и полицейских, а самому войти в анналы истории незапятнанным «белым генералом», спасителем царя и отечества.

— И еще… небольшое одолжение, — сказал жандармский генерал, — прошу выдать с ваших складов солдатские шинели, папахи, рубахи, штаны. Словом, все солдатское.

— Это зачем же? Разве наши жандармы, извините, без штанов?

— Вы же понимаете, господин генерал, полицейская форма вызывает у населения раздражение. Псы самодержавия! Пусть рабочие увидят перед собой фронтовых солдат.

— Проще говоря, рабочие полицию бивали. Их нашим братом не испугаешь, — поддержал жандарма генерал Шебеко.

— Шинели не дам! — вдруг уперся Мрозовский.

— Именно шинели нужны, — настаивал жандармский генерал.

— Нет-с! Серая русская шинель не должна быть запятнана… народной кровью!

— Ах вот вы как! Хотите чужими руками жар загрести! — возмутился жандармский генерал.

— Господа, господа! Не будем ссориться в столь ответственный час, вступился Шебеко.

И генерал Мрозовский сдался.

— Строже, решительней, господа. Беспощадней! — напутствовал он отъезжающих генералов. — Пусть чернь знает — мои пулеметы чисто метут!

«Вот какой у меня генерал. Самого царя спасать взялся», — думал Лукашка. Он так замечтался, что очень неловко потянул с ноги генерала левый сапог. Рассерженный старик так наподдал ему, что Лукашка отлетел к подоконнику и расквасил себе нос.

— Болван! — выругал его Мрозовский. — Умей вовремя морду отворачивать!

Но тут же смилостивился, бросил свой носовой платок, чтобы Лукаша утерся. А потом взял со стола офицерский кортик, которым вскрывал пакеты, и сказал:

— Прицепи, за прапорщика сойдешь. Видел, давно ты на него поглядывал.

Лукаша, принимая подарок, поцеловал пухлую генеральскую руку.

НА ВОЗУ БЕРЕЗОВЫХ ВЕНИКОВ

Андрейка и его бабушка стояли у лавки купца Зеленина в хвосте за картошкой. Рядом, у булочной, загибался такой же хвост, а у мясной и еще длиннее. Все лавки были с хвостами. И все заперты! Время открывать, а двери на замках, и хозяев нет. Сбежали, что ль? Иль тоже забастовали? Вот интересно!

И вот еще, виданное ли дело: извозчики забастовали! Что трамваи не вышли, понятно, — отключили ток, и вся недолга. Пристыли к проволоке. А лошадь, ее хлыстни, она и без овса побежит. И нате вам, не только лихачи, ни один извозчик ни за какие деньги никого не везет. Ну ясно, и в белокаменной что-то будет. Как начнут бить, стрелять, так и в лошадей попадут. А лошади-то нынче почем?

Любопытствуя, Андрейка шею отвертел. И вдруг привлек его своей неподвижностью человек. Он стоял ко всему безучастный, уткнув нос в поднятый меховой воротник поношенного пальто. Его толкали, задевали, хвосты передвигались, менялись местами, и непонятно было, в какой же очереди он стоит? Ба! Да это же учитель Фивейский! Бутылка, торчащая из кармана, подсказала Андрейке, что учитель пришел за молоком в магазин Чичкина.

А события становились все загадочней. Из Замоскворечья в центр потянулись люди. Вначале служащие, мелкие чиновники в пальтишках, подбитых ветром-пешеходом. Потом, обгоняя их, поехали на конях, на санях купцы, лавочники, лабазники в поддевках, в тулупах, в чуйках. А за ними помчались на рысаках, управляемых кучерами, важные господа в шубах.

Куда, зачем гонит их словно метелицей-поземкой?

А в очереди уже гудят:

— Ду-ма! Ду-ма! В Думу идут, едут!

А что им там нужно? Чего они тревожатся? Может быть, слетаются, как воронье на добычу, народным горем напиться? Цены на свои товары повысить? Потому и торговлю не открывают.

— А ну давай задерживай их! Спросим — чего от народа бегут? — стали покрикивать солдатки, инвалиды войны, угрожая костылями, рабочие, жены да их дети.

— Да что случилось? Надо узнать. Надо в думу идти, — подумал вслух Фивейский. И зашагал.

А за ним и весь хвост потянулся, как за головой. А за первым хвостом и другие хвосты. А вот уже Андрейка с бабушкой, захваченные общим потоком, идут из Замоскворечья в центр.

Взошли на мост через Москву-реку, а поперек его солдатская цепь. Серые шинели, винтовки по-фронтовому с примкнутыми штыками.

— Братцы, родные! Мы же свои, пропустите! Оголодали совсем. Управы на богатеев-лавочников ищем! — бросились к ним инвалиды войны.

— Почему не торгует молоком Чичкин? — подошел к офицеру учитель Фивейский. — Продавать детям молоко его патриотический долг!

— Проходите, проходите, — нехотя разрешил офицер, взглянув на учителя как на сумасшедшего.

Толпа уплотнилась между Манежем и решеткой Александровского сада. И здесь тоже были ряды солдат и блеск штыков. У Андрейки сердце забилось в предчувствии опасности. Он весь встрепенулся, когда мальчишки, набежавшие сверху по Большой Никитской улице, вдруг засвистели, заорали: «Тю, тю! Ряженые-переряженые!»

Оглядев придирчиво солдат, Андрейка увидел толстые морды, а под шинелями сапоги жандармского фасона. Тогда и он, заложив два пальца в рот, дал такой свист, что бабушка зажала уши.

Офицер погрозил ребятам.

Толпа повалила дальше, вдоль узорной ограды Александровского сада. Подхваченные общим потоком, бабушка и Андрейка уже не шли, а бежали.

Пронеслись мимо Исторического музея, мимо Иверской часовни, от которой пахнуло теплом и ладаном и на миг озарило колеблющимся светом свечей. Толпа подхватила, как поток в половодье, и молящихся, и нищих, и даже блаженного Тимоню, который всегда, и зимой и летом, стоял на ступенях часовни босиком.

Остановились запыхавшиеся люди только у крыльца Московской думы. Оглядевшись, увидели: экипажи, пролетки богачей с кучерами, важно возвышавшимися на козлах, заполняли площадь перед Думой.

На высокую снежную кучу взобрался босоногий Тимоня и крестился на решетчатые двери Думы, которые то и дело открывались, пропуская господ в шубах и отталкивая простой народ.

Вот подкатил на ревущем автомобиле Михельсон, и двери широко распахнулись перед ним, словно ждали.

Какие-то в чуйках и в поддевках бросились было за ним, но остались с носом перед дверьми. И с досады заколотили в них кулаками, закричали:

— Требуем разъяснения!

— Почему Чичкин закрыл молочные магазины? — присоединил свой тонкий голос учитель Фивейский.

— Вот вам разъяснят казачки нагайками, — щелкнул кнутом кучер городского головы Челнокова.

— Вон и березовую кашу везут для бунтовщиков! — заржали кучера с высоких козел.

Андрейка оглянулся и увидел воз березовых веников, а наверху Фильку. Он восседал на вениках важно, как на троне, пылая своей рыжиной.

— Ты куда это, Филь, в баню? — закричал Андрейка.

— Тетке везем.

— Зачем ей столько?

— Поедем, узнаешь!

Почуяв, что здесь попахивает чем-то очень любопытным, Андрейка вскочил на воз и вместе с приятелем въехал на Красную площадь.

Проезжая мимо Исторического музея, Андрейка увидел жандармов на лошадях. Кони копытами перебирают, оружие на жандармах погромыхивает. А сами они как истуканы — повязались башлыками и шеи не воротят.

«Что за диво! Смотр, что ли, какой? — думал Андрейка. — А мы с Филькой вроде парад принимаем…»

Въехали в ворота Спасской башни Кремля. И там теснота — полно стражников, у всех винтовки с примкнутыми штыками. Повсюду конная полиция гарцует, расхаживают переодетые в солдат жандармы. Напялили, мордастые, солдатские шинели, а из-под них желтые лампасы на голубых штанах сверкают. Вот смешно!

ПО ЦАРСКИМ КОВРАМ БОСИКОМ

На Соборной площади Кремля были расстелены ковры. Арсенальские солдаты босиком, как мальчишки, резво бегали по ним с вениками и метлами. Они сметали нюхательный табак, которым были щедро засыпаны ковры от моли, чихали, весело ругались, освежая друг друга и поверхность ковров сыпучим снежком.

Командовала солдатами Филькина тетка.

Филоновы гордились, что их родственница была замужем за человеком, приставленным блюсти царские ковры в Кремлевском дворце. А когда муж ее умер, она заменила его на этом посту Тетка имела комнату в Кремле и жалованье, которого хватало на жизнь не только с чаем, но и с кофеем.

Ковры чистились изредка. Но это было каждый раз событием Андрейка видел, как чистят ковры, первый раз и, конечно, тут же воспользовался этим. Не каждому мальчишке доведется по царским коврам побегать.

Сбросив обувь, они с Филькой вооружились вениками и принялись выделывать на коврах такие штуки, что рассмешили солдат и рассердили строгую тетку.

— Брысь отсюда, озорники! — ухватила тетка Фильку за ухо. Тут дело государственное, а вы…

— И то! Кончай веселье, ребята, — сказал суровый рябой солдат Как ступит царь на эти ковры, будет не до смеха!

— Слыхал? Самого царя ждем! — сказал Филька, потирая ухо. Все покои проветривают, отапливают и ковры вот чистят.

— А не врешь?

— Зачем врать? Есть ковры общие, парадные. А эти из личных царских покоев. По ним только царь с царицей ходят Да их наследники. Недаром их тетка велит так здорово охаживать.

— Ух ты! Давай еще побегаем! — воскликнул Андрейка и чесанул босиком по коврам, словно подстегнутый.

Ковры были пышные, мягкие — нога тонула. И такие красивые, что и босиком было боязно узоры топтать, а царь по ним в сапогах запросто ходит. Надо же!

И вдруг Андрейку словно обожгло:

— Филька, мне домой пора!

— Погоди. После чистки ковров тетка служивым наливки поднесет. Глядишь, и нам перепадет. Сладкая.

Андрейка отмахнулся от Фильки и направился к воротам. Но из Кремля никого не выпускали.

— Чтобы кошка не проскочила, не то что мальчишки! — крикнул офицер солдатам и отшвырнул Андрейку со злостью.

— Филька, как отсюда выбраться? Ты здесь все ходы знаешь! Вызволяй меня отсюда. Надо наших предупредить, что царь едет… Оки на демонстрацию собрались. А тут чуешь, что готовится?

— Да уж чую. А вот как тебя отсюда просунуть, не чую… Есть тут одна тайная калитка с железной дверью… Да на запоре она. Ты с большой высоты в сугроб прыгнуть не побоишься?

— А когда я чего боялся?

— Лады, бежим. Есть тут одно место… Там камни выщерблены. По ним, как по лесенке, взберемся.

Вскоре ребята вскарабкались на кремлевскую стену и побежали от Спасской башни к Москве-реке. Здесь стены были пониже, но до земли было так высоко, что и смотреть голова кружилась.

— Ты стой здесь. А я у тетки бельевую веревку добуду! По ней и спустишься! — предложил Филька и мышью прочь.

Андрейка затаился в тени каменных зубцов. Холодно, неуютно на промерзлой каменной стене. Ветер до костей пробирает Двуглавые железные орлы на башнях жутковато скрипят… Прошел жандармский патруль. Остановился у стены. Папиросками решил погреться.

Андрейка услышал:

— Слышь, кум, не к добру орлы-то кряхтят. Будто слететь с башен собираются!

— Проржавели, ну и кряхтят.

— Эх, кум, плохая это примета. Старые люди говорили, как двуглавые орлы на башнях встрепенутся, так и царствованию конец! В Питере-то, слыхать, революция…

— Там, дурья голова, революция наших врасплох застала. А в Москве начальство все, как надо, расплантовало. Как только народишко сгрудится, мы и чесанем из пулеметов. А побежит — конный эскадрон их в сабли…

От таких слов Андрейку еще пуще дрожь пробрала. Теперь он все понял. Какая же кровавая баня готовится рабочим! А он здесь сидит и предупредить не может Спрыгнуть бы, да все равно убьешься, до своих не добежишь. Высоки стены кремлевские, страшны орлы двуглавые! Скрежещут, пошевеливаются на февральском злом ветру, словно чуя добычу. Плохая примета!

ТИТИЛЬ, МИТИЛЬ С БАНТИКАМИ

Плохих примет в доме фон Таксис накануне было много. Всю ночь отчего-то нервничали и внезапно взлаивали обе таксы Титиль и Митиль. Звонил телефон из Петрограда, после чего баронесса нюхала соли, чтобы унять головную боль, и в пять утра вызвала Глашу читать ей роман.

Когда наступило это пасмурное февральское утро, Глаша, украдкой зевая, собралась прогулять такс и решила посмотреть в окно, какова погода? Надевать ли на такс ватные жилеты? Но баронесса сердито приказала ей не открывать портьер.

Решив, что лучше не рисковать, ей же возиться, если таксы простудятся, Глаша принялась застегивать на нетерпеливо повизгивавших собачках пуговки.

Баронесса погладила своих любимцев по черным блестящим головкам и строго сказала:

— Будь аккуратней, милочка. Смотри, как бы какие хулиганы и вообще…

Она чего-то недоговорила и вела себя очень странно. Приказала никого не пускать во двор: ни музыкантов, ни разносчиков. И ночному сторожу, одноногому инвалиду, велела выдать вдобавок к его дубинке еще и старинную саблю, которая была с «самим» еще на турецкой войне.

— А может, прогулять их сегодня во дворе? Вы как, Титиль, Митиль? спросила баронесса.

Собачки, словно поняв, смутились. А Глаша тихо произнесла:

— Лучше на берегу Москвы-реки. Они любят там копаться в песочке. Глаше хотелось повидать своего знакомого — Петю с телефонного завода. Он проходил в это время по берегу на работу и всегда шутил с ней, спрашивая: «Ну-с и так-с, как поживают таксы фон Таксис?»

Глаше это почему-то очень нравилось.

— Ну ступайте гуляйте! Храни вас бог! — И баронесса перекрестила собачек, чего никогда прежде не делала.

Глаша вышла за ворота и остановилась. Усатый городовой, который всегда торчал перед решеткой и, завидев ее, начинал подкручивать усы, сегодня почему-то отсутствовал. Мела поземка. На улице ни души. Глаше стало страшновато. Вспомнилось предупреждение брата Лукаши никуда в эти дни не выходить.

Но таксы натянули поводки и повлекли ее к своим излюбленным местам, на берег Москвы-реки. Но добежать до реки они не успели. Путь преградил людской поток, внезапно хлынувший с Москворецкого моста к Александровскому саду. Люди в бедной, будничной одежде шли тесными рядами без шуток и песен. Бледные, серые лица мужчин и женщин были полны решимости и упрямства. Они шагали деловито, словно шли на работу.

Глаша растерянно подхватила на руки собачек.

Вдруг сильные руки оттеснили ее на тротуар. Глаша ойкнула, но тут же успокоилась. Это был Петя Добрынин.

— Шли бы вы домой, Глаша, с вашими собачками. Здесь вам делать нечего, — сказал он строго, без обычной шутливости. И прошагал дальше, влившись в рабочий поток.

Глаша повернула было обратно, но веселая, шумная толпа студентов, курсисток, гимназистов, вырвавшаяся из переулка, подхватила ее и понесла с собой.

Красные щеки, красные банты, красные ленты. Обрывки песен, громкий смех. Не успела Глаша оглянуться, как бойкие руки уже нацепили ей на шляпку алую ленту, а на ошейники Титиль и Митиль красные банты.

— Ура представителям собачьего сословия! — крикнул какой-то толстощекий гимназист.

Раздались аплодисменты.

Собачки испугались, вырвались — и в переулок. Глаша за ними. И тут их чуть не раздавил фыркающий автомобиль, промчавшийся мимо. Титиль и Митиль нырнули в подворотню, в проходной двор, в какие-то ворота, пробежали закоулками и выбежали к Манежу. Еле-еле успела Глаша их перехватить, на руки взять. И тут Глашу снова подхватил, понес людской поток. И вскоре с таксами на руках она будто выплыла к Охотному ряду.

Охотный ряд не торговал в этот день. На ступенях подъездов богатых домов, у входов в магазины и рестораны стеной стояли дворники, а за ними толпились господа в меховых шапках и длиннополых шубах. Одни улыбались, другие хмурились.

Глаша метнулась туда, сюда и наконец взобралась на ступени какого-то высокого крыльца. Отсюда видна была Воскресенская площадь, колыхавшаяся словно море. На гребнях волн его курчавились серые барашки военных папах. И над этим взволнованным народным морем возвышались на фонарных столбах ораторы и кричали:

— Да здравствует свобода!

— Долой войну!

— Долой царизм!

— Мира и хлеба!

Глаша крепче прижала собачек…

У высокого крыльца Думы раздались какие-то крики. На балкон вышли чиновники — народ успокоить.

И страшно Глаше, и любопытно. Она вдруг увидела за железными воротами какого-то двора затаившихся конных городовых.

От конских морд пар идет. Лошади копытами бьют, ходу просят. Что будет, как выскочат? Недаром, видно, Лукаша ее предупреждал.

ДОНЦЫ-МОЛОДЦЫ

Когда в особняк генерала Мрозовского явились делегаты богатой и знатной Москвы, Лукаша несколько растерялся, помогая им снимать шубы. Он хорошо помнил, что князей надо называть «Ваше сиятельство», графов — «Ваша светлость», дворян — «Ваше благородие», купцов — «Ваше степенство», но различить среди прибывших, кто есть кто, не мог. Узнал лишь городского голову Челнокова, который явился с золотой цепью на шее.

Генерал Мрозовский принял деятелей Городской думы стоя, сверкая крестами и звездами парадного мундира, всем своим видом показывая стойкость и непоколебимость. И, прежде чем делегаты успели к нему обратиться, сам напустился на них:

— Господа, я должен предъявить вам неудовольствие государя по поводу несоблюдения порядка, должного быть в Москве. А вы являетесь ко мне с какими-то претензиями. Да знаете ли вы, что по законам военного времени я могу вас… Я часовой, поставленный государем охранять Москву — колыбель династии. И мой священный долг…

— Да не пришпоривайте вы дохлую лошадь, господин генерал! — перебил его какой-то барин со злым лицом. — Лучше подчинитесь Временному правительству, как это сделали генералы Рузский и Брусилов!

— За такие слова я могу вас арестовать, господин Рябушинский. Вы не читали моего приказа о введении в Москве военного положения. Вот, прочтите, — генерал протянул подписанную им бумагу.

— Употребите бумагу с приказом иначе, господин генерал.

— Не нужно упрямиться! — морщился, как от зубной боли, городской голова. — В Петербурге удалось предотвратить приход к власти черни и взбунтовавшейся солдатни только тем, что Дума сформировала Временное правительство и командиры быстро привели войска присягнуть ему. Романовы ненавистны всем. Одно упоминание о Романовых вызывает ярость народа. Помогите спасти Москву от революции. Подчините ваши войска Городской думе.

— Нет-с, господа! Пока жив помазанник божий Николай Второй, я не позволю организовать в Москве какие-либо самозваные органы власти.

— Да они сами организуются, генерал! На фабриках и заводах уже выбраны делегаты в Советы. Тысячные толпы рабочих выходят на улицы, чтобы водворить Советы на наше место.

— А у меня сто тысяч вооруженных…

— Кукиш у вас в кармане, а не сто тысяч! — дерзко прервал его Рябушинский.

— Решайтесь, генерал. Медлить опасно. Не то обойдемся без вас. Все бывшие министры арестованы, — наступал городской голова Челноков.

— Но государь, насколько мне известно, возвращается в ставку… к войскам! А затем в Москву!

— Вы позвоните в ставку. Там вот скажут истинное положение! Царь уже не царь, а полковник Романов!

— Оставим спор. Подымите, господа, пока я на минуту отлучусь. Сигар господам! — приказал Мрозовский, вызвав Лукашу.

— Сигар нет-с… — изогнулся Лукаша.

— Немедленно за сигарами! В магазин офицерского общества!

И Лукаша помчался, застегивая на ходу длиннополую шинель. А Мрозовский прошел в аппаратную и приказал вызвать ставку. Пока телеграфисты налаживали связь, генерал позвонил начальнику жандармерии его на месте не оказалось. Позвонил генералу Шебеко — и градоначальника не было.

В ставке к проводу подошел генерал Алексеев, начальник штаба.

— Где государь? Что с ним? — спросил Мрозовский.

— Поезд государя, задержанный мятежниками, пробивается назад в Могилев, — ответил Алексеев.

— Поддерживаете ли вы решения Рузского и Брусилова?

— Все зависит от государя. Я в его воле, — уклончиво ответил Алексеев.

— Подтверждаю: ждем императора в Москву. Кремль подготовлен. Где ваши казаки?

— Дивизия кубанцев движется в эшелонах. Первые полки миновали Смоленск. Один уже в Вязьме. Донцы, расположенные в Калуге, продвигаются своим ходом. Должны быть в Серпухове, передовые уже в Подольске.

Узнав такое, генерал чуть не пустился в пляс.

— Ах, донцы-молодцы! Ах, донцы-молодцы! — приговаривал он.

— Доложите, что связь задерживается, и займите господ делегатов как-нибудь… Ну дайте еще кофе им… Пусть подождут. Придут донцы, первыми этих господ повешу! Да вызовите караул. Немедленно. И всех под арест! — приказал он адъютанту.

…Лукаша мчался по Воздвиженке, когда навстречу ему вышла толпа: студенты и курсистки медицинского факультета. Красные ленты, красные банты, красные флаги, плакаты.

«Долой самодержавие!» — прочитал Лукаша на одном полотнище. И не успел ужаснуться, как две бойкие курсистки с сияющими глазами подхватили его под руки.

— К нам! К нам, душка военный!

— В наши ряды! Мы вас расцелуем, милый!

И ловкие руки прикололи ему к груди красный бант.

— Смотрите, какой с нами офицерик! Чудо!

Лукаше польстило, что его приняли за офицера, но он, не желая шагать в толпе бунтовщиков, решил освободиться от барышень: генерал Мрозовский шутить не любит!

Но тут послышался цокот копыт, и курсистки повисли на его руках.

— Ах, защитите нас!

— Защитите! Казаки!

Лукаша увидел морды коней, папахи и, спасая свое миловидное лицо от казацких нагаек, уткнулся в меховые воротники курсисток. Барышни взвизгнули, приседая с ним вместе.

Наскочившие на демонстрантов казаки, подняв на дыбы коней, развернулись вдруг на скаку и с гиканьем умчались.

— Ура-а-а! — понеслось им вслед.

«Неужели испугались курсисток?!» — поразился Лукаша.

— Офицерик, вы наш спаситель!

— Дайте мы вас расцелуем! — закричали курсистки.

— Качать офицера! — гаркнули студенты.

Лукашу бросило в жар, и он стал отбиваться. И в эту роковую минуту перед ним предстал его кумир прапорщик Ушаков. Он шел с обнаженной саблей, а за ним шагал плотный строй его серых богатырей. Все как на подбор: белобрысые, голубоглазые, рослые.

— Что здесь происходит? — спросил прапорщик Ушаков, взяв под козырек.

— Да вот мне за сигаретами… а они, — пожаловался Лукаша.

— За какими сигаретами?

— По приказу генерала Мрозовского, — пояснил Лукаша. И видя, как курсистки нацепляют красный бант на грудь Ушакова, попытался им помешать, но получил по руке.

— Прочь, прислужник монархистов! — крикнул прапорщик Ушаков, оттолкнув Лукашу. — Есть еще оболтусы, которые служат царским сатрапам!

Лукаша не поверил ушам своим, хотя увидел, что на шапках солдат красуются красные ленты.

— Вперед, ребята! — весело крикнул прапорщик Ушаков. — Выполним приказ Думы!

Лукаша бросился наутек.

НАША БЕРЕТ

По Москворецкому мосту плотными рядами шел рабочий народ. И там и здесь, как красные прочерки, развевались знамена.

Разглядев солдат, окаймивших рабочие ряды, Андрейка чуть не закричал «ура!». Знать, кто-то успел предупредить рабочих. Вот и идут под охраной. Вот здорово!

Между тем на кремлевской стене жандармский пулеметчик довернул ствол прямо на мост, прицеливаясь поудобней. Его подручный поправил патронную ленту, ожидая команды открыть огонь, но вдруг схватил пулеметчика за плечо.

— Кум, глянь-ка! С рабочими солдатня!

— Ну и что? Чесанем всех подряд.

— Опомнись, кум! Худо нам от солдат будет.

— По бунтовщикам огонь! — выкрикнул офицер.

Пулемет молчал.

— Огонь! Морды сворочу, негодяи!

— Бейте морды, ваше благородие! Но и у вас дети малые. Солдат в Москве сто тысячей. Их только тронь…

Офицер, оттолкнув жандарма, сам взялся за пулемет. Но тут раздался голос:

— Отставить!

Офицер удивленно посмотрел вниз.

— Приказано без надобности огня не открывать… Нам оберегать Кремль. А улицы обслужат из засад и конницей! — крикнул ему какой-то военный, подъехав на коне.

— Ах так?! — офицер, сняв фуражку, вытер со лба пот, перекрестился.

Рабочая колонна вошла в теснину между каменными домами и оградой церкви Василия Блаженного.

Жандармы в засадах изготовились. Те, что запирали Варварку, приняли боевой порядок: передняя цепь легла, вторая стала на колено, третья взяла ружья наизготовку для стрельбы стоя. Пулемет, спрятанный в подъезде торговых рядов, повернул хищную морду на приближающихся людей. Засада полицейских у Василия Блаженного прильнула к решеткам ограды.

Андрейка набрал побольше воздуха, чтобы криком остеречь своих. И ему даже показалось, что он крикнул во всю мочь и его голос, усиленный эхом, отраженный церквами, куполами, зубцами Кремля, раскатился по всей Красной площади.

Но это Андрейке только показалось, потому что жандармскую засаду вдруг словно метлой вымело с улицы в подъезды. Это в тыл жандармов зашли с огненно-красными знаменами рабочие Лефортова, Симоновской слободы, Рогожской заставы, прорвавшиеся через Устьинский мост.

Рабочие Замоскворечья дружно слились с ними в одну бурлящую людскую реку, и она потекла через площадь к Историческому музею, прямо под морды жандармских коней, под сабли и плетки их дюжих всадников.

Рабочие шли, тесно сплотившись, переплетя скрещенные руки, ряд за рядом, твердо печатая шаг. Они двигались неотвратимо, как реки в половодье, не обращая внимания на серую громаду жандармской конницы, на полицейские пулеметы, на железных орлов, раскрывших над ними хищные клювы. Ничто не могло остановить народного шествия.

Пройдя мимо вооруженных до зубов жандармов, рабочая колонна разделилась на две: одна пошла к городской Думе, другая по Тверской к градоначальству.

Ветер раздувал флаги, плакаты, знамена. Казалось, проплывают грозные боевые корабли, подняв над собой паруса, освещенные пламенем начавшейся великой битвы.

Жандармы, так и не дождавшись команды к бою, понукая лошадей, стали заворачивать одни вправо, другие влево. Со скрипом и скрежетом раскрылись железные ворота Спасской и Никольской башен. И, нагибая головы, словно склоняясь перед могуществом народа и прося прощения у двуглавых царских орлов за малодушие, жандармы въехали в Кремль.

«Ага, наша берет!» — возликовал Андрейка.

— Эгей! — раздался снизу звонкий голос Фильки. — Скорей! — Он размахивал бельевой веревкой и кивал на ворота, в которых теснилась жандармская конница. — Давай, пока не затворили.

Андрейка скользнул ужом мимо жандармов, которым было не до проныр-мальчишек, и вот они вдвоем с Филькой мчатся к воротам. Здесь, теснимые конным дивизионом, въезжающим в Кремль, толпились желающие выйти вон. Среди людей застряли грузовики с солдатами-арсенальцами, чистильщиками царских ковров.

— Давай! Они за продовольствием едут, — подтолкнул Андрейку Филька.

Андрейка вцепился в борт грузовика и таким образом выехал из Кремля. У него хватило сил провисеть на руках до самой Иверской часовни. Здесь грузовик тряхнуло на повороте, и он, сорвавшись, отлетел в кучу снега. Барахтаясь в снегу, Андрейка увидел, что военный грузовик обступили михельсоновцы, а среди них были Саша Киреев, брат Андрейки Саша, Уралов, Гриша Чайник и даже дед Кучка. Михельсоновцы лезли в кузов грузовика, протягивая руки солдатам, а дед Кучка скомандовал растерявшемуся шоферу:

— Давай к Бутырской! Освободим узников царизма!

— Да кто ты такой… командовать?

— А ты слушай, сынок, раз командую. С тобой говорит только что избранный депутат Московского Совета Иван Васильевич Кучков! Давай поехали.

Шофер заколебался, оглянувшись на сопровождающих солдат.

— Не подчиняешься народу? А ну вылазь! — Дедушка Кучков потянул упрямца за рукав, погрозив ему револьвером.

Шофер дал газ, и машина тронулась.

Андрейка недолго думая прилепился к подножке грузовика.

К Бутырской тюрьме подкатили вовремя. У ворот ее бушевала толпа. В тюрьме до сих пор томились участники революции 1905 года — герои пресненских баррикад.

— Долой царские тюрьмы!

— Смерть тюремщикам! — кричали люди.

Железные ворота тюрьмы были забаррикадированы. Они сотрясались от ударов камней.

Начальник тюрьмы пригрозил открыть огонь, вызвал казаков. Грузовик с солдатами и рабочими он принял за обещанное подкрепление и приоткрыл калитку.

Распахнув железные ворота, рабочие и солдаты ворвались в тюрьму.

— Именем революции сдавайтесь!

— Заключенных на волю! Тюремщиков в тюрьму!

И вот уже узники, изможденные, качаясь от слабости, но с горящими от радости глазами, обнимаются, целуются со своими освободителями.

— Товарищ Дзержинский! — воскликнул дедушка Кучков, увидев высокого худого узника.

Прямо из тюрьмы Дзержинский в сопровождении рабочих поехал в Городскую думу, где уже собирался на первое заседание Совет рабочих депутатов.

КОНЕЦ ГРОЗНОГО ГЕНЕРАЛА

В особняке Мрозовского этот день кончился весьма неожиданно. Генерал, получив обнадеживающие сведения о подходе двух казачьих дивизий, распорядился стянуть жандармерию в Кремль, чтобы любой ценой сохранить его в ожидании государя. Он мнил себя в роли нового Сусанина, спасающего русского царя.

Караул где-то задержался, а генералу не терпелось взять под арест наглых думских господ делегатов. Завидев земского начальника Грузинова, вошедшего вместе с Лукашей, Мрозовский обрадованно сказал:

— Вы вовремя, полковник!

За окном беглым шагом мелькнула караульная команда.

Мрозовский, предвкушая свое торжество, довольный, что свидетелем будет известный в военной Москве полковник Грузинов, повел его в свой кабинет.

— Вот эти господа… — сказал он громко, распахнув перед Грузиновым дверь.

— Чем вы тут занимаетесь, господа? — перебил его Грузинов и строго оглядел делегатов Думы. — Рабочие Москвы приступают к созданию своей пролетарской власти, а отцы города все еще подстегивают дохлую лошадь самодержавия? Или вы встанете над восставшей чернью, или немедленно окажетесь у ее ног! Революцию надо не раздумывая хватать за узду, как взбесившегося коня!

И вдруг генерал Мрозовский увидел на груди полковника Грузинова алый бантик.

Генерал побагровел. «Где же замешкался этот прапорщик с его чудо-богатырями!» — подумал он.

А прапорщик Ушаков тут как тут! Беглым шагом по ступеням во главе своей бравой команды.

— Что там у нас? — спросил он Лукашу.

— Думские приехали. Власть брать.

— А генерал что?

— Караул требует.

— Это мы сейчас! — подмигнул ему прапорщик Ушаков, поправляя фуражку с красным бантом. — Караул, за мной!

Топая сапогами и гремя ружьями, костромские земляки Сусанина побежали по мраморным ступеням. Адъютант посторонился, давая им дорогу, и кивнул на группу думцев.

Генерал Мрозовский только было раскрыл рот, чтобы отдать приказ об аресте, как услышал:

— Арестовать! — И полковник Грузинов указал на Мрозовского.

— Именем революции вы арестованы, господин генерал! — прокричал Ушаков и, лихо щелкнув каблуками, козырнул.

— П-позвольте! — пролепетал обескураженный Мрозовкий и, ослабев, рухнул в кресло, закрыл лицо руками и заплакал.

Солдаты, опираясь на ружья, смотрели на плачущего генерала с жестоким любопытством.

— Фенита ля комедия, — непонятно выразился прапорщик Ушаков, закуривая папироску. И хотя он усмехался, пальцы его дрожали.

КРАСНЫЙ СЛОН

Вниз по Тверской огромным кораблем плыл слон. Вел его клоун Дуров. А за слоном с самого Тверского бульвара, со сквериков и садиков малыми лодочками плыли детские колясочки с младенцами, катимые молодыми нянюшками и старыми бабушками, с визгом, свистом, кувырканием бежали мальчишки, степенно шли взрослые. Слон и клоун на улице. Шутка ли! Такое прежде только за деньги показывали, а теперь даром. Вот она, революция!

С появлением слона лица людей смягчались, глаза веселели, все улыбались.

Увидев клоуна Дурова с красным бантом во всю грудь и его знаменитого слона в неимоверно огромной алой попоне, с красным флагом в хоботе, Глаша засмеялась. А толстенный купчина вытащил из кармана красный платок и приветственно замахал. Уж если слон красным стал… Словом, «клоуну Дурову ура!».

Крик купца подхватили и студенты, и гимназистки, и охотнорядские приказчики. Дуров шел невозмутимо, гордо, в ярком блестящем костюме, словно властелин города из какой-то волшебной сказки. Он подвел слона к балкону Городской думы и тонкой тросточкой ударил по его ногам. Слон высоко поднял передние ноги.

Как завороженная глядела Глаша на это представление.

— Наденьте слону валеночки! — возопил блаженный Тимоня. — Не томите, не морозьте, какому царю молиться, ироды?!

Слон поднял хобот, покрывая трубным звуком голос нищего. И, словно на его зов, на балкон высыпали господа в шубах, с непокрытыми головами. Снежок присыпал их белым пеплом. Они держали в руках какие-то бумаги. И когда все притихли, люди, стоящие перед Думой, услышали:

— «Его императорское величество, государь Николай Второй, отрекся от престола в пользу брата своего Михаила!..»

— Ну, доцарствовался дурак! — вздохнул купчина рядом с Глашей. — Даже у слона терпение лопнуло!

— «Великий князь Михаил Александрович Романов отказался принять престол! Он предоставил решить этот вопрос будущему Учредительному собранию!..» — заорали во все глотки мальчишки-газетчики, появившиеся разом, словно из-под земли.

Толпа бросилась к мальчишкам, вырывая у них газеты. Мальчишки, словно стрелы, пронизывали толпу, и с их появлением на площади началось что-то невероятное. Некоторые люди стали убегать, а другие их догонять.

— Держи!

— Лови!

— Бей!

Это, словно по уговору, стали вылавливать разбегающихся кто куда стражников, жандармов, полицейских…

В этой охоте приняли участие и уличные мальчишки. И конечно, Андрейка. Ну и порезвился он со своими приятелями! Они угадывали жандармов, приставов, околоточных, нарядившихся в солдатские шинели, в чуйки лавочников, длиннополые шубы извозчиков, даже в монашеские рясы и женские одеяния. И торжествовали, когда пойманный держиморда молил: «Пощадите, православные. Не своей волей вас притеснял…»

Жандарм Львович оделся сестрой милосердия, да не успел второпях жандармские сапоги снять. И Андрейка угадал его по шпорам, за которые цеплялась женская юбка.

— Держи-лови Львовича! Вот он, тигра полосатая! — завопил Андрейка.

Сбежавшиеся на крик рабочие доставили переодетого Тигрыча в участок, где уже распоряжался Гриша Чайник, сменив власть околоточного.

А к Городской думе с веселым громом подкатили пушки. Артиллеристы все были с красными бантами. На гривах коней и сбруях развевались алые ленты.

— Первая батарея запасной артбригады прибыла на защиту революции! отрапортовал молодой солдат с озорными глазами, вытянувшись перед собравшимися на балконе Думы. — Орудия заряжены, боекомплект полный! Прошу распоряжения, где развернуть орудия?

— А разверни их, сынок, на Кремль. Там царские холопы затворились, приказал с балкона дедушка Кучков Иван Васильевич.

Вслед за артиллеристами, желая присягнуть новой революционной власти, к городской думе стали подходить войска московского гарнизона, запасные полки, школы прапорщиков, юнкерские училища, кадетские корпуса.

Приветствуя падение самодержавия, спешили к Думе гимназисты, лицеисты, кадеты. Все они шагали строем, под алыми знаменами, с красными бантами и ленточками на груди и фуражках, в полном составе во главе с учителями. Все они пели революционные песни:

Отречемся от старого мира,

Отряхнем его прах с наших ног.

Нам не надо златого кумира,

Ненавистен нам царский чертог.

— А зачем им царский чертог?! У них свои есть! — усмехнулся Андрей Уралов, подкрутив усы.

— Все свободе радуются! Чего там? Весну каждая птичка приветствует, сказал дедушка Кучков. — А ну, братцы, ради светлого праздника расцелуемся!

Многие обнимались и целовались, даже бывшие враги. К Андрейке вдруг подлетел, оторвавшись от своих рядов, гимназист Вячик-мячик, с которым они то и дело дрались, и чмокнул в обе щеки. От такого благородного поступка у него даже слезы на глазах выступили.

— Свобода, равенство и братство! — сказал он. — Поклянемся, а?

«Чему тут клясться!» — не сразу сообразил Андрейка.

А к нему уже кадетик Котик подошел в шинельке нараспашку, нарядный, красногрудый, как снегирь. Прежде-то он презирал Андрейку, впрочем, как и всех бедно одетых ребят. А теперь в объятиях крепко стиснул.

— Отныне и навеки мы вместе за Русь свободную! — сказал.

Фабричные девчата у самых дверей Думы затеяли пляску, выкрикивая частушки.

Вдруг кто-то закричал:

— Смотрите! Смотрите! Свобода приехала!

По площади медленно двигался автомобиль, в котором, опираясь на древко красного знамени, стояла ослепительно красивая девушка с развевающимися золотистыми волосами.

Гудок автомобиля наигрывал мелодию. За рулем сидел человек с огромным красным бантом. Другой, во всем кожаном, поддерживал древко знамени.

— Виват!

— Гип-гип ура!

— Да здравствует свобода! — закричали студенты и гимназисты, подбрасывая фуражки.

Вызывая общий восторг, «свобода» объезжала самые людные улицы Москвы.

— Да это же та самая барышня Сакс-Воротынская, которая осмеяла меня, что я рыжий! — угадал Филька. — А сама, ишь, красной свободой вырядилась и раскатывает!

— А катает ее на автомобиле сам Михельсон! — узнал миллионщика, нацепившего огромный красный бант, Андрейка. — Ну и чудеса!

Вот сколько удивительного произошло в этот замечательный день.

КТО ЖЕ ФЕВРАЛЬСКУЮ РЕВОЛЮЦИЮ СДЕЛАЛ?

Так уж было заведено в семье Павловых — что бы ни случилось, а уж в бабушкин день именин все садились вокруг ее праздничного пирога с капустой.

На этот раз пирог был постноват, черноват — вместо белой муки ржаная с отрубями, — но все же он был и такой хорош: горяч и, главное, большой. Всем по кусищу хватило. Павловы ели да похваливали; мать и дочь Филоновы тоже хвалили, откусывая по небольшому кусочку из вежливости. Лукаша, избалованный хорошей едой, тоже ел, хотя и с отвращением.

Самое удивительное, на это торжество пришел сам Филонов. Аккуратный, подтянутый, что твой офицер! Он снял шинель, бережно двумя руками поднял с головы, не повредив прически-бабочки, серую папаху и украсил ею комод.

Когда повернулся к родственникам, лицо его приветливо улыбалось.

— Смотри-ка, словно гривенник, сияет! — хлопнул себя по коленке Павлов. — А я уж думал, не зашибли бы тебя там в суматохе? Знать, вовремя сбежал из царского поезда? А царя-то куда девали?

Лакей отмахнулся.

— Ладно, потом. Вы вот скажите, как это у вас в Москве получилось? Кто эту революцию сделал?

— Мальчишки! Продавцы газет! — выпалил Андрейка. — Как выбежали да как закричали: «Конец самодержавию!» — весь народ «ура!», и тут такое началось…

— Ври больше! — осадила Андрейку бабушка. — Революцию вызвал Тимоня босой. Как вскричал не своим голосом: «Куда девали царя, ироды? За кого молиться у Иверской?» Тут вышли на балкон думские господа и сказали: «Отрекся от престола его императорское величество…»

— Ой, что вы, бабушка! Там главным был красный слон, — вспыхнув от смущения, не выдержала Глаша. — Как поднялся он перед Думой с красным флагом да как затрубил, тут двери и отворились…

— И ничего подобного! — пробурчал, не отрываясь от пирога, Лукаша. Революцию сделали курсистки-медички. Они казаков напугали. Не то бы…

— Революцию в Москве сделал храбрый прапорщик Ушаков. Об этом заявил всем командующий военным округом полковник Грузинов на заседании думы! весело сказал Саша, подмигнув Лукаше.

— Да бросьте вы ерунду молоть! — вступил хозяин дома кузнец Павлов. Сам царь революцию сделал. Вот кто.

Все от любопытства и удивления жевать перестали и повернулись к старшему Павлову.

— Это в каком смысле? — спросил Филонов.

— А в таком. Заскучал царь. Война без толку идет. Народ бунтует. Министры — дураки. Генералы — изменники. Слез он с трона. «А ну вас», говорит. И послал всех подальше!

Собравшиеся рассмеялись.

— Похоже, да не очень, — улыбнулся Филонов. — Могу рассказать подробности. — Он поправил прическу-бабочку, откашлялся. — Так вот-с, начал Филонов, — все могло произойти иначе, если бы государь вместо Питера поехал в Москву к генералу Мрозовскому. Царя его царедворцы подвели. До самого момента, когда царский поезд, в котором и я находился, был задержан на станции Вишера и не пропущен в Царское Село, куда мы направлялись по вызову императрицы, государь ничего плохого не подозревал, от него все скрывали. Комендант царского поезда, генерал Воейков, никаких телеграмм о революции в Питере ни от Родзянко, ни от думских не докладывал, чтобы не волновать государя. Камергер двора, барон Фредерикс, тот тоже всяких волнений для государя избегал, следил, чтобы государь вовремя ел, пил и не простужался. Адмирал Нилов знал одно водку пить и анекдоты царю рассказывать, как, бывало, еще покойному батюшке Александру Третьему.

— Здоров адмирал. Двух царей перепил, — вставил Павлов.

— И вдруг на станции Вишера глубокой ночью остановка. Поезд задержан по приказу из Петрограда. Здесь уж генералу Воейкову пришлось царя будить и все докладывать.

«Что творится? — удивился его величество. — Кто может нам приказывать?»

«Подписал распоряжение поручик Греков», — отвечает Воейков.

«Это что, бунт? Нами командуют поручики? — вскинулся царь. И обратился к адмиралу Нилову: — Скажите, голубчик, что это в Петрограде?»

«Большие беспорядки! — вздохнул Нилов. — Молодые солдаты взбунтовались, и Родзянко гадит…»

«Так что же вы мне не докладывали?» — спросил царь у Воейкова.

А тот: «Не такие уж там беспорядки, чтобы в день-два не справиться, государь! Революционеры, студенты и хулиганы взбунтовали молодых солдат. Эти молодые солдаты окружили Думу. Власти проявили нерешительность. А Родзянко, поддавшись угрозам черни, вступил с ней в сделку за счет династии…»

«Как? И я ничего не знаю?!» — совсем разгневался государь.

«Ваше величество, вам надо во главе георгиевских кавалеров явиться в Царское Село, взяв верный вам гарнизон, двинуться в столицу, и Государственная дума станет на колени. А взбунтовавшиеся солдаты вспомнят о присяге и расправятся с зачинщиками бунта», — отвечал Воейков.

«Так давайте действовать!» — воскликнул царь.

В это время вошел генерал Цабель, начальник караула.

«Все это ложь, государь. Вас обманывают, — козырнул он. — Мы уже пленники революции! Железнодорожные рабочие испортили наш паровоз. Повсюду красные флаги. Демонстрации. Солдаты братаются с рабочими. Войска переходят на сторону бунтовщиков».

«А где же мои верные гвардейские полки? Семеновцы, павловцы, преображенцы?»

«Изменили… Даже гвардейский экипаж во главе с великим князем предал вас!»

«Да, да, да! Великие князья всегда не любили меня. Все кончено».

«Ничего не кончено, ваше величество. Мы прорвемся в Царское Село!» Воейков выбежал из царского вагона.

Прихватил конвой. Приказал отцепить паровоз поезда, где ехала царская свита, заменил им испорченный паровоз царского поезда, ругался, грозился, и поезд, наконец, тронулся.

«В Москву! В Москву! — торопил царь. — Москва отстоит своего царя!»

Дали мы обратный ход. Но на станции Бологое нас задержали. Снова поехали на станцию Дно. Вот так и катали нас в поезде туда-сюда. А придворные генералы ссорятся, грызутся…

На станции Дно встретились нам георгиевские кавалеры с генералом Ивановым, их тоже на колесах туда-сюда. Собрались генералы вокруг царя, что делать?

«Остается одно, — заявил Воейков, — обратиться за помощью к императору Вильгельму! Открыть фронт немцам. Пусть германские войска придут и усмирят взбунтовавшийся народ. В первую очередь в Петрограде!»

Адмирал Нилов воспротивился:

«Неудобно это, господа. Ведь если немцы заберут Россию, они ее нам уже не отдадут. Дудки-с!»

«Император Вильгельм благородный человек. И ваш родственник, настаивал Воейков. — Если вы обратитесь к нему как император к императору. И больше того, как кузен. Он не откажет…»

— Ворон ворону глаз не выклюет! — крякнул Павлов. — Экие подлецы! Ну и что же Миколашка? Расею продал?

— Государь отвечал: «Это можно было сделать раньше, когда все еще мне повиновались как главнокомандующему. А теперь ни Рузский, ни Брусилов не подчинятся», — сказал это царь и заплакал.

Генералы тоже прослезились, Нилов медведем заревел, и прислуга в плач. Конвоиры стали разбегаться. Вышел к ним царь, лицо бледное, шинелька внакидку, провел по лбу рукой и говорит:

«Не волнуйтесь, я подпишу отречение. Поеду в армию, попрощаюсь с солдатами, и пусть без меня делают с Россией что хотят. А я в Ливадию, в Крымское имение. Только бы уцелели мои жена и дети…» — И снова прослезился.

Конвойные тоже.

— Ишь, какие вы там все жалостливые, на царских хлебах вскормленные, — упрекнул Павлов. — Ну и что же?

— А дальше известно. Все в газетах описано. Явились из Думы господа Гучков, Шульгин, Пуришкевич и предъявили отречение. Царь подмахнул бумагу. И за себя, и за наследника. На том династия Романовых и отцарствовалась… Вот как было дело!

Бабушка перекрестилась.

— Триста лет царствовали, и вдруг… О господи, не ищи виноватых.

— Я все интриги, как положено царскому лакею, знал. И скажи я царю с глазу на глаз, что творится вокруг него, все бы не так вышло. Государь бы послал в Питер верных людей. А сам бы в Москву поехал. Да и наобещал бы, как в революцию пятого года. Ну манифест там и еще чего. А сам на Питер напустил бы казаков. И прибрал бы к рукам народ при помощи германцев.

— Так чего же ты, милый мой?! — выскочила Филониха. — Такая тебе козырная карта выпадала!

— Хорошо, что не козырнул. Цари своих спасителей не любят Придворные представили бы дело так, будто его сам бог просветил, а наушника в яму. Так бы мои косточки в каком-нибудь овраге и сгнили в безвестности…

— Ловко же ты сфилонил! — крякнул Павлов. — Значит, из-за тебя царь революцию зевнул и сдал царство?

— А говорят, царь не сразу сдался! — сказал Саша. — Подписав отречение, он решил обмануть народ. Как в 1905 году, когда забрал обратно манифест о свободе. У него был план: пробиться к верным войскам в Москву, отсюда и начать все. Мрозовский для него уже покои в Кремле готовил. Приказал царские ковры чистить.

— Верно! — сказал Филонов. — Государю удалось уехать со своей свитой и частью конвоя под предлогом попрощаться с войсками в Могилев. Оттуда он надеялся прийти с верными казаками в Москву… Да его Мрозовский подвел.

— Не Мрозовский его подвел! А московский народ, рабочие и солдаты, сказал Саша. — Как вышли они по призыву Михаила Константиновича всей массой на улицы Москвы, так и свершили революцию!

— Это кто же такой Михаил Константинович? — удивился Филонов.

— Так для конспирации называли мы его при царизме. Теперь можно сказать: Михаил Константинович — это Московский комитет нашей партии.

Андрейка даже пирог мимо рта пронес, услышав такое.

А Филонов знай свое:

— И наш брат лакей, если бы захотел, тоже мог!

— Хорош гусь! — кивнул Павлов на лакея. — Ловко от хозяина сбежал. Знать, пословицу вспомнил: «Близ царя, близ смерти».

— Меня государь сам отпустил, как и всю поездную прислугу. Памятки нам роздал. Мне вот портсигар с вензелем.

— Спер в суматохе!

— Никак нет! Вещица дареная.

— Видать, ты и без царя не пропадешь?

— Зачем же пропадать? Теперь, при свободе, каждый сам себе царем будет.

— Ну что ж, может, и так! — подтвердил Павлов. — При царе жили не померли, глядишь, и при свободе проживем. Будет что моим рукам ковать, будет что и зубам жевать!

И хозяева и гости снова принялись за пирог — первый пирог, испеченный при свободе…

Часть вторая

ЧУДЕСА СВОБОДЫ

Жизнь у замоскворецких мальчишек шла бойкая: что ни час происшествие, что ни день — событие. Митинги, собрания, демонстрации. Мальчишки гоняли по улицам с утра до ночи. И ни тебе городовых, ни жандармов; дворники и те присмирели — смотрят на их мальчишеские проказы снисходительно. Даже отец Андрейки при всей его суровости от шлепков и подзатыльников воздерживался. «Ладно уж, теперь свобода», — говорил, когда подзатыльник требовался.

Свобода! Это пьянящее слово «свобода» теперь у всех на устах: и у бедных и у богатых.

Прежде миллионщика Михельсона рабочие и не видывали. Через управляющих управлял. А теперь собственной персоной является на митинг с красной ленточкой в петлице и уговаривает получше работать ради свободы.

Лавочники, мясники, булочники, зеленщики, бывало, чуть очередь зашумит против повышения цен, кличут полицию, а теперь только руками разводят: «Свобода, граждане! Нам по любым ценам свободно торговать, а вам свободно покупать или не покупать!»

Да, менялись люди с приходом свободы.

Взять деда Кучку. Он теперь вовсе не дед Кучка, а Иван Васильевич Кучков, депутат Совета от московских пекарей. Оказывается, он еще в девятьсот пятом году против царя на московских баррикадах сражался старый революционер.

Или вот самый тихий из всех слесарей дядя Ваня Козлов — теперь сам начальство: выбран председателем заводского комитета как революционер-подпольщик.

А Гриша Чайник, первый заводила всякого беспорядка, теперь наблюдает порядок: расхаживает по Замоскворечью с красной повязкой на рукаве, с маузером на ремешке, семечки пощелкивает и кругом посматривает. Избран Гриша Чайник в народную милицию.

Бабушка и та перевернулась: берет в лабазе у Васьки Сизова мешок семечек и на людном перекрестке стаканчиками их продает. Хочет при свободе независимо на свой капитал жить. Только капитала у нее не прибавляется все знакомые берут семечки в долг, и бабушка едва концы с концами сводит.

А вот Филонов при свободе преуспел. Стал владельцем буфета при магазине офицерского общества на Воздвиженке. На основе свободных торгов с аукциона взял. Походил при старом режиме в лакеях. Хватит! Теперь у самого три официанта на обслуге.

Не отстала от мужа и Филониха, откупила-таки на свое имя тот самый дом, где Стеша с матерью в подвале ютятся.

Вот что значит свободушка! При царе мужниной рабой была, своего вида не имела, а теперь домовладелица!

И Глаша ее теперь уже не горничная, а компаньонка. Читает вслух романы, когда баронессе фон Таксис не спится. И веселый слесарь Петя Добрынин, встречая Глашу с таксами на прогулке, теперь шутит так: «Барышня, проданные глазки».

А Лукаша-то, Лукаша! Щеголяет в офицерской форме, с красным бантиком на груди и важно заявляет:

«Хватит! Поиздевались над нами царские сатрапы. (Это он проезжается насчет «сапог всмятку» у генерала Мрозовского!) Теперь никаких «ваше благородие»! Я своего полковника по имени-отчеству называю, а он меня на «вы»!»

По протекции полковника Грузинова, который теперь на месте Мрозовского, Лукаша Филонов получил должность вестового при полковнике Рябцеве. А его бывший кумир прапорщик Ушаков, мечтавший о славе, получил полную возможность прославиться. Расцеловав его при всех думцах и похвалив как первого офицера Москвы, вставшего на защиту свободы, полковник Грузинов отправил Ушакова вместе с его ротой на фронт защищать свободу от полчищ кайзера Вильгельма.

Но вот уж кому повезло, так повезло — это Фильке. Теперь его звали по-иностранному — «Филь», он был грумом у барышень Сакс-Воротынских. При встрече его не узнаешь — красный камзол, зеленые штаны, желтый жилет, в руках хлыстик, на ногах сапоги со шнуровкой.

При царе знаменитые богачки вольничать стеснялись, а при свободе решили по своему капризу вместо черного арапчика завести огненно-рыжего. «Под цвет революции», — как они говорили.

Куда бы барышни Сакс-Воротынские ни отправились, Филь должен был поспевать пешком. И при первом зове являться, весело скаля белые зубы на красном от веснушек лице. Филька был при барышнях как украшение.

Андрейке сменить свой заплатанный пиджачишко и дырявые ботинки на что-нибудь понаряднее не удалось. Но и ему без царя жить стало куда вольготней: на заводе мастера и десятники мальчишек больше зря не гоняли, не шпыняли — заводской комитет запретил. Всех ребят прикрепили на обучение к слесарям, токарям, кузнецам. Андрейку взял к себе в ученики сам Уралов Андрей Уварович. Оказалось, и он, и все его молодые друзья — Саша Киреев, Бакланов, Цуканов, Ригосик и брат Андрейки Саша — состояли в организации заводских большевиков. Оказалось, знаменитая красная комната в столовке коммерческого института была штабом революционеров-подпольщиков. Теперь все революционеры собирались открыто. А Люся больше не скрывала, кто она такая, а прямо говорила: «Я агитатор, пропагандист». Ее всюду приглашали. «Расскажите нам про то, расскажите про это», — просили. Люся знала, где и как рабочие живут, борются, как женщин и детей в капиталистических странах угнетают, что такое Интернационал первый и второй. Какие есть в России партии и чего каждая из них хочет.

Люся и внешне изменилась, хотя сильно похудела, но очень повеселела и ко всем всегда с доброй улыбкой.

Андрейка тоже стал политиком, как и большинство замоскворецких мальчишек. Мальчишки так в политике понаторели, что знали вождей почти всех партий. У большевиков был самый главный революционный революционер, вождь рабочих и крестьян — Ленин.

А сколько новых слов и понятий принесла свобода! У мальчишек головы кружились! Империализм, Антанта, аннексии, контрибуции, национализм, экспроприация, эксплуатация… Но больше всех других слов мальчишкам запомнились два слова, выброшенных в широкую жизнь революцией: буржуй и пролетарий.

Буржуй — слово жирное, пухлое, жевательное — так ко всем сытым и толстым и липнет.

Пролетарий — слово звонкое, веселое, гордое, от него все подлое отскакивает, оно к лицу рабочему люду.

Андрей очень гордился, что он пролетарий.

А вот у гимназистов и кадетов это слово стало ругательным.

— Пролетарий с красной харей! — дразнились Вячик-мячик и кадетик Котик.

Андрей в долгу не оставался.

— Кадет, кадет, на палочку надет! — кричал он Котику.

— Буржуй, буржуй, ремня пожуй! — кричал Вячику.

Все мальчишки Замоскворечья по партиям разделились.

— Я в эсерах, — скажет Стасик.

— Ах эсеры, вы эсеры, у вас морды очень серы! — посмеется Стеша.

— Я в анархистах! — бухнет Дарвалдай.

— Анархисты, анархисты, они на руки нечисты!

— Арбуз, а ты в каких ходишь?

— Я в большевиках!

— А почему не в меньшевиках?

— Потому что большевики хотят для рабочих всего побольше, а меньшевики — всего поменьше.

Продавцов газет свобода сделала самыми желанными людьми улицы. Стоило им появиться с пачками газет, как множество рук тянулось к ним со всех сторон. Все хотели знать новости. Даже старушки, которые, сидя на скамеечках, чулки вязали.

Вот какие чудеса принесла свобода!

ПЕРВЫЕ ОГОРЧЕНИЯ

Из всех знакомых Андрейки только солдат Сидор был недоволен свержением царя. Забежал Андрейка к нему подкормиться, поделился своими радостями, а солдат и говорит:

— Без царя в голове только дураки живут. Чему радоваться, ежели остались без царя в государстве?

У Андрейки хлебная корка в горле застряла.

— Да ведь царь кровь народную пил! Вы что, дядя Сидор?

— Одного царя прокормить легче, чем шайку анархистов, стрекулистов, обманистов, которые на его место рвутся.

— Без царя, дядя Сидор, куда лучше!

— Чем лучше? Я по-прежнему на войне, а семейство мое в беде. Ты как был, так и есть голодный!

— Голодный, зато свободный!

— Попробуй проживи на одной свободе, если я хлебца не дам! рассмеялся дядя Сидор.

— И проживу! Не понуждаюсь!

На том и расстались.

Легко было сказать — не понуждаюсь. Иной раз от пустоты в желудке у Андрейки так в глазах мутилось, что к заборам прислонялся. Пошатывало. С едой становилось все хуже. Бабушка все чаще возвращалась с пустой кошелкой.

Пытался Андрейка по старой памяти подкормиться в столовке коммерческого института, но и там студенты хлебные крошки в горстку сгребали да в рот ссыпали.

На окружной тоже солдатский хлеб кончился. Поезда с новобранцами шли на фронт теперь бесхлебные. Солдаты в них были крепко заперты по вагонам. Унтера злющие — не подойти.

Да и на заводе только и разговоров: отчего это так получается свободы много, а хлеба мало?

И получалось: все из-за царской войны. Пахать и сеять было некому да и нечем. Мужики все в окопах, а у оставшихся в деревнях стариков да баб ни кос, ни серпов, ни плугов. Рабочие на заводах теперь только снаряды да пушки выделывают.

И заводской комитет по предложению рабочих решил перейти на производство мирной продукции.

— Это невозможно! — заявил по этому поводу на митинге Михельсон. — У нас есть правительственный заказ на поставку вооружения.

Рабочие свое:

— Не желаем выполнять военный заказ!

— Нельзя. Уже металл получен и деньги под него взяты Заказ выгодный, — увещевал Михельсон.

— Кому выгодный? Вам, богачам! С царем не надо делиться!

— Войну веду не я, Михельсон, а Временное правительство.

— А в правительстве кто? Министры-капиталисты да ваш адвокат Керенский. Долой военный заказ!

— Я честный предприниматель, а не политик… — хитрил Михельсон, да и дохитрился.

— Не нужен нам такой хозяин! Вон с завода! Прокатить на тачке его! забушевали рабочие, выведенные из терпения.

Подхватили рабочие миллионщика, посадили в мусорную тачку и покатили. Свист, хохот, улюлюканье. Вывезли за ворота и опрокинули.

У Андрейки от смеха живот заболел.

И когда дома об этом рассказал, всех насмешил, даже неулыбчивую бабушку.

А вечером примчался к ним на извозчике Филонов.

— Что вы наделали?! Как поступили?! Головы у вас на плечах или что?! Да ведь Михельсон вас теперь…

— Ничего, обойдется! — усмехнулся Андрейкин отец. — Обыкновенная заводская шутка. Я еще мальчишкой был, видел, как рабочие вот так же мастеров-подхалимов вывозили. Умней твой Михельсон будет, покладистей.

— И как вам в головы пришло такого человека, дельца, работодателя, на тачке. Да он после такой обиды и знаться с вами не захочет!

— И не надо! Обойдемся. Рабочий комитет будет заводом управлять.

— Вот Михельсон передаст выгодный заказ другим дельцам, и сядете на мель. Подумайте, кум! Опомнитесь… Не то ведь могут и завод закрыть, всех вас по миру пустить…

— Как это так? — не поверилось отцу. — Теперь свобода!

— А очень просто! Соберемся мы, акционеры. Ах так! Вы нашего главу за забор, нас под разор? Ладно же, мы военное производство закроем, мыловаренный завод откроем. На место слесарей, токарей, кузнецов по дешевке баб-мыловарок наймем. И обогатимся, кум. Расею вошь заела. Мыло на вес золота. Скажи своим. Предупреждаю от имени держателей акций. — Филонов попрощался и важно отъехал на извозчике.

Вначале на заводе все шло хорошо. Рабочий комитет разослал в разные города своих людей, и те отовсюду привезли заказы на косы, серпы, плуги, бороны, гвозди, подковы — из Тамбова, из Рязани и Владимира, из Саратова и Алатыря. Только давай работай. Но денег никто из заказчиков заранее не дал. А без денег ни металла, ни угля владельцы складов не отпускали.

Пошел рабочий комитет в городской банк просить кредит для завода. А там говорят: «Кредит на ваш завод отпущен Михельсону. Все дела завода только через него можно вести. Он хозяин».

Что делать? Идти на поклон к Михельсону? А тот и в ус не дует! Разъезжает по гостям да, посмеиваясь, рассказывает, как его рабочие на тачке прокатили.

Пошли рабочие в Совет. Свои рабочие депутаты им посочувствовали, но помочь не смогли. Оказывается, в Совете не все заодно. Попали туда и меньшевики, и эсеры, и еще какие-то чужаки.

Представители завода пошли в Думу: там, говорят, городской голова не прежний важный барин Челноков, которого революция сместила, а социалист Руднев. Он называет себя другом народа.

Руднев принял заводских уважительно. Сам навстречу вышел. Руки жал. В кабинете на кресла усадил. Это не то что при старом режиме, теперь повадки иные в Думе. На шее городского головы теперь только золотая цепь — знак власти. Медаль с двуглавым орлом сдана в музей.

Городской голова выслушал делегатов внимательно, не прерывая, а затем сказал:

— Все это очень неприятно. Ссора даже в семье нехороша, а в обществе тем более. Да и бессмысленна. Михельсон, получая выгодный заказ, не только для себя, и для вас старался. Миритесь, господа! Иначе он может совсем обидеться и переуступить завод другому хозяину. У нас ведь свобода предпринимательства. Желает — ведет дело капиталист. Не желает — может закрыть, продать… А что, если ваш завод приобретет банкир Рябушинский? Господин он прижимистый, крутой на расправу. Всех вас за строптивость уволит. Наберет новых, посмирней, попокладистей. Как жить будете?

После посещения городского головы Руднева собрались комитетчики и решили послать делегатов в Петербург: самому Временному правительству жаловаться. Министр труда в правительстве — социалист, из рабочих. Министр юстиции Керенский — адвокат, все законы знает, найдет выход…

Министр юстиции Керенский рабочих не принял.

Министр труда тоже разговаривать не пожелал, отправил к своему заместителю Гвоздеву. Рабочие-делегаты приободрились: слыхали, будто Гвоздев сам из пролетариев, недаром фамилия у него простецкая. А тот как напустился на них:

— Бездельники! Смутьяны! Самоуправщики!.. Да кто вам разрешил военные заказы срывать?! Да мы вас, да я вас… — И окопами грозил и тюрьмой… Словом, пошли вон, такие-сякие… — Правительство с Михельсоном дело имеет, а не с вами. Пока что он хозяин завода. Большевиков наслушались!

Пошли рабочие в ЦК большевиков. Принял михельсоновцев сам Ленин. Запросто, по-товарищески.

Рассказали Ленину рабочие все, как было и как есть, по-свойски. Даже про то, как Михельсона в тачке на свалку вывезли.

Рассмеялся Ленин, а потом покачал головой:

— Наделали вы дел, товарищи… Прокатить хозяина на тачке — это, конечно, прелестно. Однако распоряжаться его заводом пока преждевременно. Выделывать вместо смертоносного оружия сельскохозяйственные орудия превосходно. Но пока у власти Временное правительство, это невозможно. Временное правительство за войну. Гвоздев может выполнить свою угрозу. И завод закроют, и вас в окопы… За его спиной военная сила. Пулеметы, пушки…

— Так, значит, вторая революция нужна? Только это не царя свергнуть. Против него все были. А за буржуев эко сколько партий. Трудно, Владимир Ильич, эх, как трудно буржуев с шеи стрясти!

— Трудно, но можно Трудящихся огромное большинство, а паразитирующих элементов ничтожное меньшинство. Но они хорошо организованы.

— Так что же делать-то?

— Организовываться, товарищи! Организовываться! — сказал Ленин. — Для борьбы за власть. Вот когда рабочие и крестьяне станут хозяевами не только на своем заводе или в своей деревне, а во всей стране, вот тогда и можно будет распорядиться как вам хочется. Прикончить войну, вернуться к мирному труду, установить справедливый порядок.

…О свидании рабочих с Лениным рассказал заводским подросткам Андрей Уралов, входивший в делегацию.

— Вот так-то, ребята. Мы думали на своем заводе рабочий порядок навести, а Владимир Ильич Ленин нас на всю Россию нацелил. Вошли мы к Ленину как жалобщики, властью обиженные, а вышли от него, порасправив плечи. Поняли, что сами можем властью стать!..

Мальчишки слушали затаив дыхание. Сердца их учащенно бились. Грудь распирало от нахлынувших чувств.

Как поняли ребята, взять власть дело не шуточное. Для этого надо крепко организоваться. До Андрейки это сразу дошло. Буржуйские-то сынки по примеру своих папаш уже организовались. Бывало, кадетик Котик и гимназистик Вячик по Замоскворечью сиротами крались, заискивали, в друзья напрашивались, а теперь, с тех пор как вступили в организацию бойскаутов, первыми драку затевают. Одного заденешь — перекликнутся, пересвистнутся, со всех сторон ему на помощь бегут. На всех буржуйская форма — зеленый костюмчик, гетры, на голове зеленая шляпа, на рукаве нашивка. Словом, бойскауты.

«Бой» — слово ясное: драться здорово умеют. А вот «скаут» — слово тайное, сами буржуйчики его знают, но другим не говорят. Как-то ребята допытывались у Вячика, что «скаут» значит.

— Это слово английское. Вам-то его зачем знать? — ответил Вячик.

— А затем, чтобы так же одеться.

— Ишь чего захотели? С суконным рылом в калашный ряд!..

— Дядя Уралыч, — сказал Андрейка как-то кузнецу, — как бы нам своих ребят организовать. Мы при вас будем… Во всем помогать станем.

— Какая от вас помощь? Свистуны! — усмехнулся Уралов.

— Не веришь? А хочешь, свистуны ни одному чужому оратору вякнуть не дадут. — И Арбуз как свистнет, заложив два пальца в рот. Уж что-что, свистеть замоскворецкие ребята умели.

Этим дело не кончилось. Андрейка подобрал себе самых отчаянных свистунов и с ними — по митингам. Как только какой-нибудь эсер, меньшевик, кадет, анархист начинал ругать большевиков, поносить Ленина, Арбуз давал сигнал и мальчишки начинали такой свист, что оратор затыкал уши.

Вскоре о Замоскворечье пошла слава — сюда ораторам, враждебным большевикам, лучше не соваться.

Однажды Андрейка здорово оконфузился.

Выступал на митинге человек в пенсне, при галстуке, не призывал, а разъяснял: что такое капитализм, империализм; кому выгодна война; почему все буржуазные правительства подписывают тайные от народа договоры.

И вдруг какой-то матрос в распахнутом бушлате, в полосатой тельняшке крикнул:

— Хватит! За что боролись? За что кровь проливали?

«Если матрос против, значит, оратор чужой», — решил Андрейка и, заложив два пальца в рот, свистнул.

Но тут же его схватили за шиворот сильные рабочие руки.

— Ты что вздумал? Кто тебя подослал наших ораторов освистывать? За сколько куплен?

Худо бы пришлось Андрейке, да кто-то из замоскворецких узнал его.

— Да это же наш парень! Арбуз!

— Это сынок кузнечного цеха! — подтвердила подошедшая Люся. — Такой активист — и вот, извольте…

— Активист на свист!

— Ладно! Надрать ему уши и отпустить.

— Извинения придется просить перед товарищем. Это представитель Московского комитета большевиков.

ВЕСЕННИЕ РАДОСТИ

Весну в Замоскворечье приносили ласточки. Утро возвещали петухи. А теперь к петухам присоединились мальчишки — продавцы газет.

— «Утро России»! «Русское слово»! «Московские известия»! «Правда»! будили людей звонкие мальчишечьи голоса.

Мчались мальчишки, словно крыльями, размахивая газетами. И все просыпались, спешили на улицы. Теперь все люди новостями жили. Что там в газетах о войне и мире? Куда движется революция?

— Большевики — пособники Вильгельма! Разлагают армию! Предают свободу! — кричала Стенька Разин.

— Ты чего такое орешь? — остановил Андрейка Стешу.

— Ой, Арбуз! Так в газете написано. Вот читай «Русское слово».

— Это слово врать здорово!

А мимо уже Зиновей-чумазей бежит и еще громче кричит:

— Агент Вильгельма, провезенный в запломбированном вагоне в Петроград, занял дворец Кшесинской!

— Это еще про кого? — спросил Андрейка.

— Про Ленина. Газета «Копейка».

— А ты так кричи: «Вот газета «Копейка», врет, как индейка! Гадит на лету! Печатает клевету!» — научил Андрейка товарища.

— Да так и в «Биржевых ведомостях» написано! Вот смотри «Биржевку», показывает Дарвалдай.

— Газета «Биржевка» — буржуйская плутовка. Сама Россию продает, а на Ленина врет! — опять на ходу сочиняет присказку Андрей.

— А в какой же правда, Арбуз?

— В «Правде» и правда!

— Арбуз, а в этой вот есть правда?

— Конечно, чудак! «Социал-демократ» — рабочим друг и брат. Ее московские большевики издают.

— А откуда ты знаешь, Арбуз?

— А я теперь все знаю! Я в Союз рабочей молодежи вступил.

— Ух ты! Как же в этот союз попасть? Я бы тоже хотела, — попросилась Стеша.

— Не доросла. В союз с четырнадцати лет берут.

— А ты как попал? Тебе до четырнадцати не хватает.

— Арбузом подкатился! — усмехнулся Андрейка.

И рассказал Стеше:

— По заводу объявили об организации Союза молодежи. Началась запись. Заводские ребята как в очередь за хлебом стали, не пробьешься. Ну я маленький, верткий, под ноги, под ноги и пошел, покатился и вынырнул из-под стола прямо перед Баклановым, который список составлял. «Пиши меня первого!» — сказал ему.

«Это почему тебе такая честь?» — спрашивает.

«Потому что для моего воспитания наш Союз организуется. Люся сказала, мой революционный энтузиазм надо помножить на политическую сознательность!»

«У нас много таких, в которых надо политическую сознательность поднять».

«Я и по алфавиту подхожу в первые — зовусь Арбуз!» Ну Бакланову крыть нечем. Занес меня в список и про годы забыл спросить.

— Ловкач! — позавидовала Стеша.

Ловкий Андрейка опустил, конечно, некоторые подробности происшествия на митинге, когда он чуть со стыда не сгорел из-за политической необразованности, освистав представителя большевиков.

— Значит, ты теперь не сам по себе, — уважительно сказала Стеша.

Арбуз не только в глазах Стеши вырос, но и в своих собственных тоже. Шутка ли! Ему поручили выступить от Союза на митинге молодежи на Воробьевых горах, где он должен был прочесть наизусть рассказ Чехова про письмо Ваньки на деревню дедушке.

Бабушка готовила его к этому, как к святому празднику. Пиджачишко залатала и вычистила, штаны выгладила. А ботинки он сам высветил ваксой.

И вот настал весенний праздник — 1 Мая. Первый раз по новому стилю, на тринадцать дней раньше старого календаря. Листва еще не распустилась, и деревья были прозрачными, как кружево. Сквозь их узоры вся Москва внизу была видна.

На дощатой трибуне молодой парень, встряхивая золотистым чубом, читал:

— «Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет Буревестник, черной молнии подобный…»

Когда на месте этого великолепного чтеца появился маленький невзрачный мальчишка, всем подумалось, что выскочил он на трибуну просто из озорства. И как же все удивились, когда его представили:

— Андрей Павлов прочтет рассказ Чехова.

Удивить — победить! С мальчишеской отчаянностью Андрейка начал шпарить Чехова наизусть с закрытыми глазами. Так было спокойнее, как будто един в лесу кричишь. Иногда он делал паузу, прислушиваясь, как токующий тетерев, и, уловив подбадривание, продолжал читать дальше.

Наконец он окончил чтение, но продолжал стоять на трибуне, не открывая глаз.

Раздался веселый, дружный смех и крики:

— Браво!

— Арбуз, ура-а!

Андрей открыл глаза и уткнулся в зеленую стенку: плотный строй скаутов в парадной форме… «Зачем они тут? Откуда взялись?»

— Слушай, Люся, — шепнул он своей наставнице. — Гляди, скауты стоят. Чего они глазеют? Зачем на наш праздник пришли эти буржуйчики?

— Пусть послушают нас, — улыбнулась Люся. — Люди они молодые, должны быть восприимчивы к добру… Я скажу кое-что для них.

И вот Люся одна на трибуне. Тоненькая, в белой кофточке с высоким воротничком, в синем скромном костюме, с гладко причесанной темной головкой. Она словно синекрылая, белогрудая ласточка, которые всегда реют над золотыми куполами московских церквей.

Доброжелательно, с улыбкой оглядела Люся собравшихся.

— Весна пришла! С весной вас, юные товарищи! У нас все впереди. И жаркое лето, и плодотворная осень. Но пусть не будет у нас злой седой зимы. Революционеры живут и умирают молодыми! И в этом счастье!

На том месте, где два русских юноши — Герцен и Огарев — поклялись отдать свои жизни за свободу народа и стали первыми русскими революционерами, мы клянемся продолжить и завершить их благородное дело.

Свобода завоевана! Как хорошо дышится ее вольным воздухом. Ни стражники, ни жандармы, ни казаки не грозят нам. Мы собрались открыто, свободно, на виду всей Москвы. Мы освободились от гнетущего ига царизма! Но борьба за свободу трудового народа от гнета капитала еще впереди!

Полная свобода для нас наступит тогда, когда мы откроем молодым рабочим двери университетов, институтов, библиотек. Пусть черпают из всех кладезей знаний. Мы раскрепостим все способности и таланты рабочего класса. Мы уничтожим эксплуататоров. И мир удивится чуду, которое произойдет с Россией… Вы увидите это. Вы юные. Мы зовем вас в наши ряды! Приходите, помогайте, не опаздывайте. Весна не ждет. И помните. Кто не с нами, тот против нас!

Люся призвала всех присутствующих юношей и девушек дать клятву верности делу рабочего класса и, трижды повторив вместе со всеми: «Клянемся! Клянемся! Клянемся!» — спрыгнула с трибуны.

Алеша Столяров, сопровождающий Люсю всегда и всюду, ловко подхватил ее.

— Арбузик ты мой дорогой! Хочешь запомнить этот день навсегда? Чтобы потом своим детям говорить: «Это было в тот день, когда я увидел Ленина» Вот он. Смотри! — Люся выхватила из кармана Алешиного френча фотографию и протянула ее Андрейке.

Тот взглянул и вздрогнул — Ленин был удивительно похож на его отца. Скуластый, широкоплечий, с небольшой бородкой. Крепкий человек! Только глаза у Ленина не отцовы. И в углах губ таилась улыбка, как от хорошего предчувствия.

Алеша взял из рук Андрейки фотографию, спрятал в карман френча, укоризненно взглянул на Люсю и сказал:

— Нас же просили…

— Андрей свой! — ответила Люся. — Нас просили не размножать… Ну а показать своему можно.

КЛЕЙ, КЛЕЙ, НА ГОЛОВУ ЛЕЙ!

Вскоре Андрейке оказали большое доверие — поручили расклеивать предвыборные плакаты.

Плакаты эти были драгоценны. Нелегко было на них бумагу раздобыть. Нелегко было, чтобы их печатать, типографию найти. Хорошо, что сочувствующие большевикам типографщики бесплатно в ночное время их оттиснули. Невелики плакаты, и бумага серая, но все же не от руки каракулями писаны, а четкими буквами все фамилии кандидатов набраны.

Андрейка, захватив пачку плакатов, ведерко с клейстером и кисть, идет по улицам, выбирая места повидней, чтобы большевистский список кандидатов № 5 не затерялся среди театральных и цирковых афиш и разных объявлений.

Вышел Андрейка к Крымскому мосту, а навстречу ему Стеша, тоже с ведерком, кистью и рулоном плакатов.

Окунает Стеша кисть в ведерко, размашисто крестит забор и ловко накатывает плакат. С большого нарядного плаката на Андрея пронзительно смотрит упитанный, краснощекий господин, самодовольно улыбаясь. А под ним подпись: «Голосуйте за список № 1. Мы обеспечим всем работу и достаток».

— Это плакат кадетский! Что ты делаешь, Стенька Разин?

— Деньги зарабатываю. Нанялась — продалась.

— Богачам продалась?! Не дам марать Замоскворечье буржуйскими мордами! — закричал Андрейка и давай сдирать плакат.

— Не смей! — оттолкнула его Стеша. — Не я одна, все наши ребята: Дарвалдай, Стасик, Чумазей — подрядились в Замоскворечье эти плакаты клеить!

— Все вы изменники! Бить вас надо! — взвился Андрейка.

Откуда ни возьмись — Гриша Чайник.

— Что за шум? Почему драка?

— Арбуз не дает предвыборные плакаты клеить. Один уже сорвал, пожаловалась Стеша.

Длинные руки Гриши крепко сцапали Андрейку.

— Свободу выборов никому нарушать не позволено. Ты, девочка, клей свои плакаты где хочешь. А ты клей свои. И впредь друг дружке не мешайте!

Не по душе было такое решение Андрейке, и он обрушил гнев свой на Гришу.

Чайник, Чайник!

Буржуйский печальник.

Богатеев бережет,

Их богатства стережет:

Дома, сады, лавочки,

Как жук на булавочке!

задразнился Андрейка.

Гриша уже слыхал эту дразнилку, сочиненную ребятами.

— Я жалованье получаю от правительства как народный милиционер. Ни лазить по садам, ни забираться в дома, ни грабить лавки никому не позволю. И рвать плакаты тоже. Ни кадетские, ни эсеровские, ни меньшевистские, ни большевистские. Агитируйте-ка каждый за своих. Свободно. Но без охальства!

— А разве это не охальство печатать целую картину, когда у рабочих ни денег на печать, ни хорошей бумаги?! Да наши большевистские плакаты за буржуйскими картинами никто не заметит!

— Да-а, ваши серенькие. Как галочки перед этими павлинами, сочувственно сказала Стеша.

— Ишь ты! На меловой бумаге, в три краски, — залюбовался Гриша плакатом, наклеенным на забор Стешей. — Вальяжный господин. Сразу видно, из сытого класса. Неужели вам, ребята, не противно такими буржуйскими мордами наши рабочие замоскворецкие улицы украшать? — спросил он, помолчав.

— Противно…

— Мы бы этих буржуев мордами об забор. Да ведь подрядились.

— Деньги взяли.

— А вы не договаривались, как их клеить? — спросил Гриша. — Так или эдак?

— Ой, ребята, а ведь можно и так! — Стеша решительно мазнула нахального буржуя клеем по губам, по бровям, по морде и к забору его пригладила.

— Так нехорошо, — сказал Гриша. — Кто же белыми простынями улицы украшает? Получается насмешка над выборами. Пустоту надо заполнить. — Он взял большевистский листок и притиснул поверх белой простыни. Серый листок заиграл на белом фоне сизым голубем на снежном облаке.

— Значит, так можно, Гриша? — спросила Стеша.

— Валяйте! — кивнул Чайник.

Ребята принялись клеить всей артелью. Одни крестили кистями с клеем толстощеких плакатных буржуев, другие пришлепывали их к заборам и тумбам.

Андрейка едва поспевал наклеивать поверх кадетских плакатов свой заветный список № 5. Работа шла весело, дружно.

Когда дело подходило к концу, в Замоскворечье явился артельщик, нанявший ребят, проверить, хорошо ли они работали. Он получил с кадетской партии немалый куш за расклейку их роскошных плакатов. Ребята вовремя заметили его искаженное яростью лицо и нырнули в подворотни и проходные дворы.

Один Андрейка остался на месте, приглаживая ласковой рукой очередной серенький плакатик на гладкую белую кадетскую бумагу.

Артельщик наскочил на него, как ястреб на зазевавшегося воробья, цапнул за шиворот, выхватил ведерко с клеем. И, не вымолвив худого слова, нахлобучил ведерко на голову Андрейки.

Кому не приходилось принимать клеевой душ, тот и вообразить не сможет, каково было Андрейке.

Но и скаутам в эти дни досталось. Они явились в Замоскворечье сдирать список № 5, затмивший красочные плакаты кадетов, но союзные ребята были настороже. Нескольких изловили, в том числе и Вячика. Привели в участок и спросили, что же с этими хулиганами делать?

— Мальчишки! Что с них возьмешь, — сказал Гриша Чайник. — Снять штаны и отпустить.

Ребята приняли его шутку всерьез. Вячик и его приятель чесали по Замоскворечью без штанов. И если Вячик после этого дня, встречая Андрейку, насмешливо напевал:

Привет Арбузу, клееному пузу!

Клей, клей, на голову лей!

Андрейке было чем ответить:

Вячик-мячик без штанов по улицам скачет!

Что касается выборов в Думу, то в Замоскворечье за кадетов мало кто голосовал. В Замоскворечье победил большевистский список № 5.

НАШИХ БЬЮТ!

Проснувшись, Андрей потянул носом воздух: из кухни призывно доносился запах отварной картошки.

— Бабушка, это молодая так вкусно пахнет? — крикнул он.

— Молодая, молодая! Отец хорошо в деревню съездил. На зажигалки целый мешок наменял! Спит теперь, отсыпается. Наругался на весь свет, что ему, кузнецу, торгашом пришлось походить.

Вся светясь от радости, что может наконец сытно накормить внука, бабушка отвалила Андрейке целую миску картошки, крупной, искрящейся в разломах сахаром. Голодный Андрейка ел ее, давясь и обжигаясь, и не успел почувствовать всю ее сладость, как с улицы донеслось:

— На Пятницкой дерутся!

Андрейка скатился с лестницы, словно ему пинка дали.

— Айда на Пятницкую! Может, там наших бьют! — крикнули ему мальчишки.

На Пятницкой хорошо одетые люди тростями и зонтами охаживали солдата.

— Дезертир! Смутьян! Немцам Россию продал! — кричали они при этом.

Вначале никто из прохожих за солдата не заступался. Но когда один из господ, взмахнув тростью, крикнул:

— Бей его, большевика! — из глазеющей толпы вышли рабочие и вступились за солдата.

Тут и мальчишки подоспели и… узнали в солдате Сашу Киреева.

— За что тебя так?

— Что случилось, Саша?

— И сам не пойму, — ответил Киреев. — А ну-ка послушаем, что газетчики кричат.

Через мост мчались продавцы газет, разглашая:

— Неудавшийся большевистский переворот в Петрограде!

— Беспорядки подавлены! Ленин бежал!

— Ленин — германский шпион!

— Ленин уплыл к Вильгельму на подводной лодке!

— Слышали? Очередная клевета буржуев про Ленина! — сказал Саша.

Купцы, чиновники, лавочники, офицеры, юнкера, гимназисты, нарядные дамы и барышни высыпали на улицы, словно в праздник, заполнили тротуары. Они придирались к рабочим, солдатам, не желавшим уступать им дорогу. В центре города, на Тверской, на Петровке, плохо одетый не показывайся. Забьют тростями, зонтиками как большевика или сочувствующего.

Союзные ребята, одевшись почище, пошли в центр спасать своих из лап расходившихся буржуев. И Андрейка пошел, но какое там! Гимназисты устроили целую облаву на рабочих подростков. И те, изрядно потрепанные, вернулись в свое родное Замоскворечье.

К ночи поуспокоилась буржуазная Москва. Купцы, чиновники, торговцы, фабриканты, их чада и домочадцы в офицерских, кадетских, гимназических шинелях разошлись по домам, утолив свою ненависть кулаками и тросточками. А рабочая Москва забурлила, не хотела смириться перед буржуйской.

«Послать приветствие товарищу Ленину!»

«Не выдавать вождя революции на офицерскую расправу!»

«Выйти на демонстрацию в защиту большевиков!» — требовали на митингах рабочие.

Тех, кто призывал к осторожности, предлагая повременить, стаскивали с трибун. Во всех цехах завода Михельсона вынесли решение идти на демонстрацию.

К михельсоновцам пришли делегаты от 55-го полка. Солдаты решили поддержать рабочих и выйти всем полком на демонстрацию с оружием.

Со всех заводов и фабрик в Московский комитет большевиков поступали боевые резолюции. И решение о проведении демонстрации было принято.

…Демонстрация рабочих и солдат в защиту большевиков была такой грозной и многочисленной, что московские власти не посмели ей препятствовать. Большевистские лозунги были пронесены по Москве под вой «чистой публики».

— А все-таки мы сильнее буржуев! — ликовал Андрейка, помогая свертывать вернувшимся на завод демонстрантам плакаты: «Долой войну!», «За мир и хлеб!», «Долой министров-капиталистов!», «Вся власть Советам!». Пригодятся! — говорил он по-хозяйски.

— Пригодятся, — согласился Уралов. — Мы своих лозунгов не меняем.

Тихо было и на заводе. Ни митингов, ни собраний. Затишье было томительное, как перед грозой…

— А где же все-таки Ленин, дядя Андрей? — спросил однажды Андрейка Уралова.

— Где был, там его нет. Где ищут — не найдут.

— Это хорошо. А что же мы будем делать без Ленина?

— Вооружаться! Мирное развитие революции кончилось. Буржуи объявили нам войну. Оружием будем решать, кто кого.

— Правильно, дядя Андрей!

— Это не я так говорю. Это Ленин.

— Ленин? Как же так? Для буржуев его нет, а с рабочими он разговаривает?

— А вот так! — хитро подмигнул Уралов.

«Наверное, в Москве где-нибудь скрывается, — подумал Андрейка. Живет себе среди рабочих. Сам похож на рабочего — поди узнай его. Правильно, что Люся с Алешей никому портрет Ленина не показывали. Ленин похож на моего папаню. А таких слесарей, токарей, кузнецов в Москве много. Среди них никаким сыщикам Ленина не отыскать!»

Что Ленин скрывается в Москве, так думал не один Андрейка. Сиделец Васька Сизов был в этом уверен.

— Эх, кабы не мои ноженьки-безноженьки, я бы Ленина враз отыскал и назначенный за него куш вот ей-богу бы взял! — говорил он, отпуская семечки для торговли в розницу солдатам, инвалидам, старикам и старушкам. — Мои были бы сто тысяч! Опять же насчет личности заминка. Всех деятелей в лицо знаю — Гучкова, Милюкова, Родзянко, Рузского, Корнилова, Брусилова, а портретов Ленина ни в одной газете не видал, — сокрушался Васька.

АРБУЗ ПОДКАТИЛСЯ, ДА НЕ ПРИГОДИЛСЯ…

На заводе Михельсона объявили запись в Красную гвардию. Она создавалась для защиты завоеваний революции.

Союз молодежи вступил в рабочую гвардию целиком. Андрейка, конечно, такое событие не прозевал. Раньше всех явился на первое построение отряда во дворе завода и занял самое видное место. Стоит красуется первым, а от него тянется шеренга красногвардейцев, если считать слева направо. Заводские подростки, не принятые в союз по малолетству, смотрят на Андрейку с завистью. Старые рабочие пошучивают: «Мал золотник, да дорог».

Инструкторы по обучению военному делу все свои — знакомые. Главный инструктор Кржеминский суров, подтянут, недаром ему дали прозвище «пан». А для Андрейки он Стасиков дядя, почти родня. Не раз в столовке «пан» его вместе со своим племянником чаем с булками угощал и даже пирожками: «Кушайте, дети, подкрепляйтесь!»

И вот этот свой человек все дело испортил. Увидев Андрейку, нахмурился, спросил:

— Почему дети в строю?

— Это не дети, — ответил Уралов. — Это из Союза юных пролетариев «Третий Интернационал».

— Сколько тебе лет? Четырнадцать? А в Красную гвардию принимают с шестнадцати… Сожалею. Но, увы, милый мальчик, выйди из строя. Подрастешь, примем!

Подчинившись команде, Андрейка очутился в рядах глазеющих на строй мальчишек.

— Арбуз-карапуз! Арбуз-карапуз! Ловко подкатился, да не пригодился! задразнили завистники.

Стыдно Андрейке было людям в глаза смотреть. Единственно, с кем поделился он своей обидой, это с Филькой. У того тоже горе: уволили с должности грума барышни Сакс-Воротынские. Коней своих из Москвы в деревню отправили на подножный корм, ну а Фильку вон. И теперь он приставлен к тетке. И отец приказал всячески старушку ублажать. Может, при жизни еще наградит. И Филька ублажает: ловит для нее голавлей в Москве-реке. Она их любит, жареных. Крупные голавли попадаются тому, кто на донную закидывает. А у него свинцовых грузил не было. Хорошо, Андрейка подсказал, где взять.

На железнодорожных путях сортировочной станции много свинцовых пломб валяется, которыми вагоны запечатывают. Но оказалось, все пломбы другими рыболовами подобраны. И тогда Андрейка с Филькой решили сорвать пломбы, висящие на дверях вагонов. Андрейка подставлял плечи, Филька залезал на них, больно царапая рваными подошвами, и ловко срезал пломбу. Увлеченные этим занятием, ребята прозевали подходящую охрану.

— Стой, мошенники! Лови! Держи! — закричала охрана.

Филька сорвался с плеч и исчез с ловкостью шкодливого кота, а Андрейку сгреб сердитый бородатый солдат.

— Кто тебя подослал секретные грузы проверять? Вот сейчас доставим к начальству, он вызнает, кто к нам подбирается! — говорил солдат, крепко держа Андрейку за шиворот.

Второй солдат оттянул дверь, чтобы посмотреть, цело ли имущество, и довольно крякнул, когда убедился, что имущество цело: в вагоне лежали винтовки. Успокоился солдат, державший Андрейку. Андрейка вырвался и был таков. Со всего разбегу сиганул в груды каменного угля, наваленного по откосу. И съехал вниз, подняв черное облако, чем очень насмешил солдат.

— Это рыбачки! — сказал один солдат другому. — Пломбочки для грузильцев промышляют… Детство! — И для успокоения стал закручивать самокрутку.

Груз они охраняли весьма важный — оружие варшавского жандармского корпуса, эвакуированное из Польши. Покурив, охрана приделала на место пломбы, долго слюнявя и свивая порезанные веревочки, чтобы начальство не придралось.

Фильке Андрейка ничего не сказал о своем открытии. Поделился Андрейка своей тайной только с Ураловым. Правда, вначале спросил: «Если я со своей винтовкой… примут меня в красногвардейцы?»

— Со своей винтовкой и малец — удалец, — сказал Уралов, очень огорчившийся, что отряду красногвардейцев приходится за нехваткой настоящих заниматься с деревянными ружьями.

Андрейка принялся убеждать Уралова, что взять оружие легче легкого. Охрана — старые солдаты, лопухи бородатые… Напасть, связать и…

— Так, так, так! — покручивая усы, поддакивал ему Уралов. — В вагонах полно оружия, охраняется плохо… Значит, можно его украсть?

— Чур, вместе! Одну винтовку мне, остальные вам. Идет?

— А знаешь ли ты, — вдруг строго спросил Уралов, — что за кражу оружия в военное время полагается расстрел? Ты подо что же это нас подводишь? Ты эти мысли выкинь из головы! Я не слышал, ты не говорил. Понял? — И повернулся к Андрейке спиной.

Андрейка был обескуражен.

В особенности он подосадовал и огорчился, когда по Замоскворечью прошел слух, что на Сортировочной кто-то похитил из вагонов много оружия.

Вот так штука! Он только облизнулся на винтовочки, а кто-то их заполучил. Может быть, гимназисты? Кадеты? Скауты? Эта контра, которая против рабочих?.. Вот если бы михельсоновцы добыли оружие, а не кадеты, обязательно выделили бы ему одну за его открытие. Но… что с возу упало, то пропало.

КЛЮЧ ОТ РАЯ

Мечта Андрейки стать полноправным бойцом заводского отряда Красной гвардии, явившись со своей винтовкой, погасла. На базаре винтовку не купишь. Кое-что можно приобрести на толкучках у Сухаревой башни, на Сенной площади, на Болоте. Бегущие с фронта солдаты, отпускные и самовольные, меняли из-под полы разную военную амуницию на соль, на сахар, на зажигалки. Можно было добыть офицерские сапоги, солдатскую шинель, тесак, саперную лопатку, но оружие трудно.

А после 6 июля вооружиться всем заводским ребятам очень хотелось. Раз мирная революция кончилась и буржуи перешли в наступление на рабочий класс, зевать нельзя, а то голыми руками возьмут. Многие ребята из Союза молодежи оружие сами делали, в особенности молодые слесари. Они не только гранаты, даже револьверы мастерили. Не отставали от них и заводские подростки. Среди замоскворецких мальчишек были даже такие, что порох изобретали.

Изобрести порох — дело нехитрое, Андрейка пробовал. Для этого стоило добыть бертолетовой соли в аптеке, достать серы, натолочь угля, все это смешать, и, если поджечь, здорово ухнет. Начиненный таким порохом пистолет палил громко, хотя и очень дымно.

Самодельных пистолетов появилось у замоскворецких мальчишек множество. Делали их из чего только могли. Из водопроводных труб, из велосипедных трубок, даже трубочки от никелированных кроватей и те годились. Частенько самодельные пистолеты взрывались при пробе, и пострадавших от них мальчишек немало лежало в больницах и госпиталях. Но никакие потери не могли остановить стремление ребят к вооружению.

Андрейке удалось выменять себе пистолет на отцовскую зажигалку. Пистолет он приобрел такой, что ему сам бы Евгений Онегин позавидовал, собираясь на дуэль с Ленским. Андрейка не раз видел эту дуэль на сцене рабочего театра и каждый раз надеялся, что Онегин промахнется. Жалел очень Ленского. Ни у кого из замоскворецких мальчишек такого пистолета, как у Андрейки, не было!

Сделан был этот пистолет из старинного амбарного ключа. Ствол шестигранный, рукоятка узорная, кованая, бородка заменяла прицел. Пистолет был заряжен свинцовой пулей, изготовленной на медведя, и забит порохом до половины. Его хозяин, угрюмый мастеровой, сказал: «Не пистолет, а ключ от рая! В кого прицелишься, тот, считай, у ангелов в раю. Вместе с дымом вознесется».

Опытные ребята предлагали Андрею покупку все же прежде испробовать, стрельнуть разок в тюки ваты. Тюки были свалены на складах текстильной фабрики, за большим забором, на берегу Москвы-реки. Там мальчишки и организовали нечто вроде тира, выяснили, что пули вату не пробивают, а в ней закручиваются. Одной и той же пулей можно было стрельнуть несколько раз, выковырив ее из ваты.

На предложение Андрейки попробовать «ключ от рая» мастеровой возразил: «И пробовать нечего! Если им сто лет пудовые замки отпирали и он не испортился, неужто же от первого выстрела треснет?»

Это убедило Андрейку в надежности пистолета, и он отдал изобретателю драгоценную отцовскую зажигалку, которую бабушка берегла для обмена на деревенские продукты: картошку и сало.

Чтобы иметь пистолет всегда при себе, Андрейке пришлось проделать дыру в кармане штанов для его дула и подвязывать его к ремню на крепком шнурке. А вот где его прятать? Дома у Андрейки был тайник — в бабушкиной каморке за иконой Георгия Победоносца. Эта икона словно для того была и сделана в виде ларца. Георгий Победоносец в красной рубахе, на белом коне, поражавший копьем дракона, был изображен на крышке, которая открывалась, как дверца. Можно было поиграть со святым, двигая ее туда-сюда. Воинственный Георгий, хитро поглядывая, будто оживал, катался на своем белом коне. Вот за его спину, в ларец, стоявший на божнице, и складывал Арбуз свои трофеи — патроны, выменянные и выигранные у ребят.

Когда-то, до революции, мальчишки, начиная с уличных и кончая кадетами и гимназистами, играли в перышки на пуговицы, на марки, потом на обесцененные деньги. Теперь же пошла мода играть на патроны. Собирались на свои тайные сборища ребята за высоким дощатым забором, огородившим склады текстильной фабрики на берегу Москвы-реки. Здесь, за грудами прессованной ваты, можно было выиграть не только патроны от винтовок русских, немецких, французских, итальянских и японских, но и испробовать их. Были ловкачи, которые ухитрялись стукнуть по пистону какой-нибудь железкой так, что патрон стрелял, никого не задевая. Взорванная гильза летела в одну сторону, пуля в другую.

Арбуз приобретенные им патроны зря не портил, а приберегал. За спиной Георгия Победоносца скопилось их немало. Тайник за иконой был заполнен. Где же прятать «ключ от рая»? На заводе, конечно! Все ребята из Союза молодежи хранят свое оружие где-то среди станков, тисков, ящиков с инструментами. Андрейка решил хранить свой пистолет в самом ненаходимом месте: в дощатой стене цеховой столовой. Он не раз помогал уборщице подметать столовую в награду за кусок хлеба и заметил в углу крысиную нору. Прогрызли, проклятые, чтобы по ночам подбирать крошки. И сколько в нее ни сыпали битого стекла, крысы все же пролезали. Если засунуть туда «ключ от рая», сам черт не найдет!

Выбрав час, когда в столовой никого не было, Андрейка стал засовывать в нору пистолет, завернутый в тряпицу, пропитанную смазочным маслом. Но что-то мешало ему. Он сунул в нору руку и ощутил нечто плоское, тяжелое, деревянное, с железным окаймлением. Пощупал, пощупал и обнаружил такое, что рука дернулась, словно обжегся. Винтовочный приклад. Вот так штука! Андрей решил затаиться и проследить. Очень его заинтересовало: кто же хозяин оружия?.. Чтобы взять чужое, у него и в мыслях не было.

Допоздна Андрейка толкался по заводским цехам, пользуясь тем, что работала вечерняя смена. А когда эта смена, поужинав, разошлась, Андрейка нырнул к столовой. И вот диво! Окна столовки занавешены, сквозь занавески пробивается таинственный свет. Бесшумной мышкой Арбуз — в столовую. И что же увидел?!

В полутьме за столами сидели люди, будто за ужин сели. А на столах не миски, не ложки, не вилки, а винтовочки, разобранные на части. Собравшиеся чистят, смазывают, протирают их части.

«Так вот они где, миленькие, из вагона!» — Андрейка едва не заплакал от обиды. От обиды, что свои обманули его как маленького! Не взяли с собой на захват оружия! Такое интересное боевое дело и скрыли, как от чужого! А сейчас сидят, бессовестные, и чистят найденное им, Арбузом, оружие. Ну погодите!..

Андрейка, усмехнувшись, пристроился прямо под руку Саши Киреева, которого высмотрел за крайним столом. А тот даже не удивился, потеснившись, подсунул ему затвор винтовки и тряпочку. И они вместе принялись за работу: разбирали и густо смазывали все части винтовки и снова собирали.

Андрейка не понимал, зачем это нужно. Оружие к бою, наоборот, очищают и вытирают насухо. Но спросить не посмел. Делал вид, что он здесь не случайно. В курсе…

Светлело. Погасли скупые лампочки. Лучи рассвета пробились сквозь окна, занавешенные чем попало. И тут в утреннем полусвете к Кирееву подошел Саша и с удивлением уставился на брата.

— Это ты его привел, Киреич?

— Я думал, ты, Саша, — отшепнулся Киреев.

— Откуда ты взялся, Арбуз?

— Из стенки… Между досочек сидел, на вас в щелочки глядел, ответил Андрейка.

Прочистив и смазав оружие, красногвардейцы поставили его на место к деревянной перегородке и, плотно зашив досками, тихо разошлись по одному.

Андрейка выскочил раньше всех, довольный своей ловкостью. Он шел домой, придумывая месть своим друзьям за недоверие.

«Ключ от рая» он спрятал дома, в чулане, под половицей.

МЕСТЬ АРБУЗА

Пропажей оружия, принадлежавшего варшавскому жандармскому корпусу, был очень обозлен полковник Рябцев, командующий Московским военным округом, ставленник Временного правительства. Он подозревал, что винтовки могли похитить красногвардейцы завода Михельсона — самые отчаянные большевики из большевистского Замоскворечья.

Но как проверить это? Неожиданно нагрянуть с обыском и ротой солдат? А если винтовки не обнаружатся? Завод велик; возможно, оружие спрятано где-то в другом месте. Даже за городом. У завода есть свои грузовики. Не найти винтовок — вернуться опозоренным. Нет, надо действовать только наверняка, четко, без суеты и шумихи.

Покусывая губы, полковник Рябцев расхаживал по кабинету, как всегда, не замечая Лукаши. И разговаривал сам с собой вслух. Ирландский сеттер в одном углу, Лукаша в другом смотрели на него преданными глазами.

Сеттер давно был уверен в любви своего хозяина, который ласково трепал его уши, каждый раз обещая взять на охоту, и не очень выслуживался. Лукаша, видя равнодушие к нему полковника, не знал, как выслужиться. Уж очень строг и неулыбчив. Его «сапогами всмятку» не возьмешь. Шуток не любит! Как найти к нему подход? У каждого барина своя слабость. «Барская слабинка — лакейская судьбинка», — говаривал отец.

Выбрав удобный момент, Лукаша решился.

— У меня есть родственнички на заводе Михельсона, — произнес он с многообещающей улыбочкой.

Полковник уставился на него с таким удивлением, будто заговорила собака.

— Ну? — строго спросил он, покачиваясь с носков на пятки, с пяток на носки.

— Можно попытаться, — пролепетал Лукаша, зарумянившись красной девицей.

— За верные сведения — благодарность. За ложные… — в глазах полковника блеснула злость.

— Как можно! — тихо вымолвил Лукаша. — Мой папаша за меня отвечает… Мы всегда верно служили.

— Знаю. Не предал Мрозовского. Похвально. Идите действуйте вместе с родителем. Его опыт подкрепит вашу молодость.

Прибежал Лукаша к отцу и радостно сообщил ему о поручении Рябцева, но вместо похвалы схлопотал пощечину.

— Дурак! — сказал Филонов. — Запомни: лакей от поручений не отказывается, на поручения не напрашивается! А ты напросился. Да еще на такое!

Однако отказываться поздно. Взяв вина и закуски из своего буфета, старый лакей нехотя отправился с сыном выведывать рабочую тайну. Филонов тоже был уверен, что оружие у михельсоновцев. Но где? Кузнец Павлов, возможно, и знает… Но скажет ли? Старый лис решил играть ва-банк. Выложив закуску и поставив вино на стол Павловых, спросил, глядя в глаза кузнецу:

— Вы что же это сотворили опять на свою голову, михельсоновцы? То хозяина на тачке вывезли. И вам это дорого обошлось. А теперь оружие из вагонов выгребли. Еще дороже вам обойдется!

— Ты не пугай, не пугай! Угощай давай, раз уж принес.

Лакей сноровисто открыл вино, разлил, чокнулся, пригубил и, облизнувшись, тихо проговорил:

— У вас хотя бы ума-то хватило не возить его на завод, а спрятать где подальше?

— А ты думаешь, лис хитрый, рабочий сер, у него и ум волк съел? усмехнулся кузнец.

— Ой, перехитрите вы сами себя! За кражу оружия в военное время вас всем заводом в окопы… А зачинщиков под расстрел! — Филонов щелкнул ногтем по бутылке.

— Да уж не помилуют! — крякнул кузнец, допивая рюмку с отвращением: он не любил сладкое красное вино.

— Так вот, кум, с этим оружием надо поступить как по поговорке: «Шут, шут, пошути, да отдай». Зачем оно вам, рабочим? Вы что, одним заводом возмечтали власть, что ли, завоевать? Ни у кого оружия нет, а у вас есть… Для чего? Для похвальбы, что ли?

— Ну уж это нам лучше знать.

Отец с сыном переглянулись.

— С огнем играете, кум! Жесткие меры будут приняты. Полковник Рябцев, командующий Московским военным округом, поклялся оружие найти и с виновными не поцеремонится. Вот Лукаша не даст соврать.

Лукаша кивнул.

— Господин Рябцев шуток не любят. Весьма неулыбчивый человек. Официальный. Сказано найти — найдет. Расстрелять — расстреляет.

— Какие страсти. Керенский грозится стрелять, Корнилов пострелять… Рябцев какой-то и тот — расстрелять.

— Он ни какой-то. Вы еще о нем услышите, — сказал Филонов.

— Конечно, недаром к нему Лукашку пристроил. Мечтаешь, высоко полковник взлетит. Да не знаешь ты, где он сядет.

Павлов уже сам и наливал и выпивал, забавляясь беседой.

— Заело, значит, господ с этим оружием. Если холопы зашевелились, значит, барам не спится. А нам плевать!

— Так что же все-таки не побоялись, на завод оружие завезли?

Кузнец Павлов, прищурившись, почмокал губами, допивая последнюю рюмку.

— А противное у тебя, кум, вино. И чем ты в буфете господ офицеров поишь… Вот с такого вина они и ходят дурные какие-то… Оружие у них из вагонов воруют. А штаны еще на улице не снимают?

— Кум, без шуток.

— А я в этих шутках не участник! Ни шута не знаю, и шабаш! Вон спрашивай — мальчишки все знают. — Отец поманил Андрейку. — Сынок, поди скажи дяде его интерес.

Андрейка подошел, потупясь, и, услышав скрип двери, увидел старшего брата. Саша, наверное, все слышал. На щеках его перекатывались желваки. Он с ненавистью смотрел на Филонова. Андрейка злорадно подумал: «Здорово испугался…» Отец и сын Филоновы воззрились на Андрейку. Как это они раньше не догадались выведать все у мальчишки! Заводские ребята многое знают.

— Ты не бойся. Мы свои. Нам все можно сказать, — вкрадчиво обратился к Андрейке Филонов-старший.

— За так я ничего не скажу, — ответил нарочито грубо Андрейка.

— Да ведь ничего не знаешь, потому и не скажешь, — подзадорил Филонов.

— Знаю… Вот за это скажу, — указал Андрейка на офицерский кортик Лукаши.

Отец молча снял с сына драгоценный подарок генерала.

— Ну, говори, где ружьишки попрятаны, и получай. На заводе или еще где схоронили?

Андрейка ловко выхватил кортик из рук Филонова и выпалил:

— Улетели ружья. Ф-фу!

— Как это ф-фу?

— А так… Ночь была серая. Он серый… Тихо-тихо так опустился ф-фу, ф-фу… Оружие забрал…

— Цеппелин?!

— Ага.

— Басни! Замоскворецкие байки! Нам такое уже Гришка Чайник рассказывал! — вскинулся Филонов и цап за ухо.

— Отдай кортик! — Лукаша кинулся отцу на помощь.

Андрейка, отбиваясь, завизжал как резаный.

— Вы что, Филоны, моих детей бить пришли? А ну… — Кузнец сгреб непрошеных гостей и давай тузить.

Филонов закричал: «Караул!» Бабушка заверещала: «Убивают!», и изловчилась втащить старшего Филонова в свою спасительную молельню. Лукаше удалось умолить кузнеца жалобными словами: «Дяденька, простите!» Андрейка лишился кортика.

— Обманом не выманивай! — сказал отец, отбирая у Андрейки кортик, и отдал его Лукаше.

Так бы миром все и кончилось, как бывало раньше, по-родственному: погорячились, и хватит. Да Филонов, поправляя прическу перед иконами, в стеклах которых зеркально мелькал его помятый лик, кивнул на Георгия Победоносца.

— Вот эту иконку вы мне давно обещали, бабуся. Так я ее теперь и возьму. Для освящения моего буфета. Повесим на видном месте. В офицерском буфете — офицерский святой. Такова необходимость момента! — И, не дожидаясь согласия, потянул Георгия с иконостаса.

Дверца открылась, и на голову Филонова посыпались патроны.

При виде такого чуда бабка в ужасе закрестилась.

— Вот так арсенал! — пробормотал Филонов.

— Это кто сюда такую пакость натащил? — закричал Павлов-старший и стал выкидывать патроны в окошко.

— Это мои! Мои! — бросился к своему арсеналу Андрейка.

Сунув сколько успел патронов под рубашку, он выкатился на улицу. Вслед за ним Лукаша с кортиком, Филонов с иконой. А вдогонку им гремели патроны, швыряемые кузнецом из окна с яростной щедростью.

ОПАСНЫЙ СПОР

По темным, плохо освещенным улицам Москвы торопливо шагала нестройная колонна безоружных солдат, подгоняемая вооруженной охраной. Мимо редких фонарей мелькали офицерские фуражки, черные шевроны — нарукавные нашивки с черепом и скрещенными костями, знак «батальонов смерти». Поблескивали штыки.

«Что это за солдаты? Куда гонят их под покровом ночи, когда все добрые люди спят?» — дивились редкие прохожие.

Стеша с мальчишками — продавцами газет — затемно явилась к дверям типографии. Они хотели сегодня первыми получить утренние газеты. Прошел слух, что новости в них потрясающие. Генерал Корнилов, враг солдат и рабочих, любимец буржуев, едет в Москву.

Заполучив солидные пачки разных газет, мальчишки бросились в свои кварталы.

Стеша, увидев шествие солдат под конвоем, из любопытства подошла поближе.

— Доченька! — раздалось вдруг из рядов. — Доченька!

Стеша узнала голос отца.

— Папка?! — закричала она. — Куда ведут тебя?

— В тюрьму! Мы приговорены к смерти по приказу генерала Корнилова! Скажи нашим…

В рядах произошла заминка. Раздались злые окрики конвоя, удары прикладов. Какой-то солдат споткнулся, его подняли и потащили волоком.

Стеша бросилась следом, но ее так отпихнули, что она упала, рассыпав газеты. Собрав газеты, вся в слезах, Стеша побежала за арестантами. И все кричала: «Папка, папка!» — пока железные ворота Бутырской тюрьмы не захлопнулись.

— Проходите, проходите. Дезертиров и германских шпионов, что ли, не видели? — зло расталкивали собравшихся у тюрьмы солдаты — ударники из «батальонов смерти».

— Вот будем их вешать на площадях, успеете наглядеться! — сквозь зубы сказал низкорослый офицерик в кожаной куртке, с большими круглыми глазами, полными темной злости.

«Где-то я его видела? — мелькнуло у Стеши. — Да что ж я стою! Надо что-то делать… Надо выручать папу!» — И она помчалась отыскивать Арбуза. Она забыла, что ее сумка набита газетами, которые нужно продать, и долго стояла у проходной завода Михельсона, ожидая, не выйдет ли Арбуз. Но так и не дождалась.

…В это утро Москва была разбужена криками продавцов газет о прибытии в Москву генерала Корнилова. Его пригласили на так называемое Государственное совещание фабриканты, купцы и помещики, чтобы решить, как усмирить революцию и укротить рабочих.

Союз рабочей молодежи завода Михельсона собрался по тревоге. Андрейке поручили снести Люсе записку. И вот Арбуз уже у Люси. Она кутается в пуховый платочек: ей нездоровится.

— Ну что там у нас? — тихо спрашивает Люся, не читая записки. Поджидают Корнилова. Гимназисты ему цветы готовят, купчихи лавровые венки плетут. Богатая Москва выйдет ему навстречу с хлебом-солью, под колокольный звон… А мы чем встретим?

«У нас тоже есть чем встретить!» — хотел Андрейка успокоить Люсю, но даже ей не решил открыть тайны заводской столовой.

У Люси тоже была тайна, которой она тоже не могла поделиться с Андрейкой. Однажды темной ночью Гриша Чайник привез к ней на хранение деревянный ящик с винтовочными патронами. Вон он стоит у зеркала, накрытый цветной шалью, и заменяет ей туалетный столик.

«У барышень патроны искать не станут. Кому же в голову придет? Не опасайтесь! — говорил Гриша, развозя патроны по квартирам девушек, членов Союза рабочей молодежи. — Пусть у вас побудут до поры. Настанет час увезу, как привез!»

Неожиданный человек Гриша! Таинственны его дела!

— Так как же наши решили встретить генерала? — еще раз спросила Люся, развертывая записку.

Андрейка не успел ответить: на лестнице послышался топот сапог, звон шпор, двери квартиры раскрылись, и в нее шумно ввалились офицеры. Все с револьверами на поясах, с шашками на портупеях. На рукавах шевроны с черепами. У одного черная повязка, скрывающая глаз.

«Эх, нет у меня с собой «ключа от рая»! — спохватился Андрейка. Они, наверное, пришли арестовать Люсю».

Люся не растерялась, поправив шаль на туалетном столике, неспешно обернулась:

— Что вам угодно, господа?

— Ты что же, не узнаешь меня, дорогая сестрица! — воскликнул один из офицеров, раскрывая объятия.

— Тофик? Ты? Уцелел!

— Конечно! Я, жив курилка! И со мной мои фронтовые друзья. Помогли приехать в Москву в своем скоростном эшелоне.

— Ну, рассказывай… Как ты, что ты? Произведен в офицеры?

— Вы знакомьтесь, знакомьтесь. Это моя двоюродная сестра. А это мои друзья.

Офицеры, смягчив лица улыбками, стали представляться.

— Морозов, — отрекомендовался одноглазый.

— Рында-Бельский, — козырнул глазастый с пшеничными усиками.

— Фон Таксис, — с присвистом произнес офицер, похожий на Лермонтова.

Андрейке словно снежок попал за шиворот. Как бы не узнал!

Офицеры расселись вокруг единственного туалетного столика. Закурили. Разговор не вязался. Офицеры посматривали на Люсю, Люся на них.

— Так вот, сестрица! Господ офицеров интересуют московские настроения.

— Гораздо интересней, каковы настроения у господ офицеров, — сказала Люся, рассеянно вертя в руке записку.

— Наши настроения — вот! — Одноглазый ударил кулаком по цветастому платку, прикрывавшему патронный ящик.

— Так собирается офицерство разбить гордиев узел революции, улыбнулся Тофик. — Одним ударом.

— Да, Лавр Георгиевич Корнилов это проделает не хуже Александра Македонского, — усмехнулся офицер с пшеничными усами.

— С нашей помощью! — ткнул себя пальцем в Георгиевский крестик на груди одноглазый.

— В чем же эта помощь выразится? — спросила Люся.

— А вот в чем! — Одноглазый шутливо прицелился в нее и прищелкнул языком.

— Так вы офицеры-расстрельщики? — улыбнулась ему Люся.

— Это оскорбление? — воззрился на нее фан Таксис.

— Нет, похвала! — сказал одноглазый. — Я, столбовой дворянин из рода Морозовых, горжусь тем, что расстрельщик. Мои предки разинцев вешали, пугачевцев четвертовали, а я с большевиками расправляюсь. На том и стою! И он церемонно поклонился Люсе.

— Вы думаете, с Россией можно управляться казацкой нагайкой?

— Подкрепив ее пулеметами! — крутанул усики Рында-Бельский.

— И у вас рука не дрогнет стрелять в своих, русских солдат?

— Какие же это русские солдаты? Они дезертиры, изменники, предатели, большевики, германские агенты и шпионы! — пожал плечами Рында-Бельский.

— Вы в этом уверены? Но вы же знаете, что это не так. Введение смертной казни на фронте по требованию генерала Корнилова направлено не против трусов и дезертиров, а против прозревших рабочих и крестьян в солдатских шинелях.

— Да вы уж не идейная ли большевичка, барышня? — покосился единственным глазом капитан Морозов.

— А вы хотите донести?

— Ну, знаете, — одноглазый вскочил. — Я дворянин!

— Предпочитаете расправиться сами?

— Кто она такая, ваша кузина? — обратился фон Таксис к Тофику. — Она рассуждает как большевичка!

— Сестрица всегда отличалась колючим характером. В детстве мы дали ей кличку «роза с шипами»! — деланно рассмеялся Тофик.

— Да, у этой розы одни шипы, — проворчал фон Таксис, пытаясь зубами вынуть занозу из пальца и удивляясь, почему туалетный столик этой колючей красавицы сделан из неструганых досок?

— Ну, с меня хватит, господа! — поднялся со своего места Морозов. Когда так оскорбляют, следует одно из двух — либо вынуть саблю, либо расхохотаться… и пойти водку пить!

— Расхохотаться! — радостно воскликнул белоусый Рында-Бельский.

— Водку пить! — сквозь зубы процедил фон Таксис.

— Тогда пошли. Где у вас злачные места, ты знаешь, барон. Ты москвич, Веди нас!

Офицерская ватага поднялась и двинулась к выходу. Морозов обернулся и сказал, прищурив свой единственный глаз.

— Ну-с, барышня, прощайте. Дом друга — священный дом. Я к вам с расправой не явлюсь… Но если мы встретимся по разные стороны баррикад, это будет наше последнее свидание на этом свете.

Произнеся эту угрозу, Морозов выждал, когда все офицеры вывалились на лестницу, и крепко захлопнул дверь.

— Ну что, хороши? — спросил после некоторого молчания Тофик.

— Зачем ты их сюда привел?

— А затем, чтобы показать, чем начинены офицеры-корниловцы. Генерал едет на Москву не один. С дивизией донцов, усиленной пулеметными батальонами, артиллерией… С задачей пустить Москве кровь… Рабочей Москве, разумеется…

Люся молчала.

— Поезжай-ка, сестренка, домой, на Кавказ. Пережди страшное время под родной крышей. Я тебя и на поезд провожу и в вагон посажу. Зачем и приехал!

— А эти страшные башибузуки зачем пожаловали?

— Для устрашения. По замыслу командования они должны организовать казни солдат, отказавшихся воевать. Их привезли из двинской тюрьмы с намерением расстрелять перед строем запасных полков, чтобы навести страх на солдат Московского гарнизона. Уезжай, Люсик, из Москвы. Я прошу тебя как брат. Ужасные дела здесь будут твориться.

— Нет, Тофик! Что бы там ни было, я останусь. Страдания, пытки, смерть не страшат меня. Я солдат своей партии и останусь на посту.

Сколько ни упрашивал Тофик, Люся уехать отказалась.

— Пойми, я здесь нужнее, чем где-либо, — сказала она, прочитав наконец записку. — Мне поручено принять участие в освобождении этих самых солдат, которых привезли на казнь офицеры-корниловцы.

— О святая наивность! — воскликнул Тофик. — Что сможет сделать безоружная девушка против вооруженных до зубов опытных вояк? Какая за тобой может быть сила?

— Мы сильны, друг мой, поддержкой народа.

— Ах, все это романтические слова! Знаю, ты увлечена созданием Союза молодежи, воспитанием и пробуждением сознания рабочих юнцов, — он кивнул на Андрейку. — Но чем помогут вам эти мальчики против железного военного кулака? Железом и кровью сокрушит вас военная машина контрреволюции. И ты и все твои юные товарищи лишь напрасно принесете себя в жертву. Чем гуще трава, тем легче им будет косить… пулеметами.

— Ну, ты совсем запугал и себя и нас! — усмехнулась Люся. — А нам, извини, некогда. Нас дело ждет!

Тофик ушел огорченный и растерянный. После его ухода Люся быстро накинула пальто и сказала Андрейке:

— Пора, мой друг, пора! Поспешим на выручку солдат, пленников контрреволюции. Ты видел этих головорезов-корниловцев. Представляешь, что они натворят, если возьмут верх над нами? Море крови прольют, чтобы сохранить свои имения, богатства, свою власть.

— А мы не поддадимся! — воскликнул Андрейка.

— Ни за что! — сказала Люся, сунув в карман небольшой револьвер.

Андрейка встрепенулся. И у него кое-что найдется для управы с буржуями.

— Скажи Уралову, что я задание выполню. Встретим Корнилова во всеоружии!

На улице они расстались.

Вообразив, что дело идет о том, чтобы сразиться с корниловцами с оружием в руках, Андрейка предстал перед Ураловым, весь горя от нетерпения. Он решил, что и ему дадут одну из тех винтовочек, которые он помогал чистить, смазывать и укладывать в тайник.

— Ну повидал я корниловцев, Уралыч, — начал он издалека. — Они к Люсе нагрянули. Думали, своя, да ошиблись адресом. Здорово она их спровадила. Злющие они, что голодные волки. Живьем нас готовы съесть!

— Пусть попробуют! — Уралов сложил пятерню в увесистый кукиш. — После шестого июля кое-чему научились. На провокации не поддадимся. Под казацкие нагайки и офицерские пулеметы не подставимся. Ошибаются.

— С винтовками выйдем на улицы! — вставил Андрей.

— Никуда не выйдем! Мы на заводах и фабриках затворимся, а солдаты в казармах. Станки остановим. Ни одна заводская труба не задымит, ни один трамвай не зазвенит. Всеобщая забастовка будет.

Пекари постановили — хлеба для них не печь. Водопроводчики решили водой не снабжать. Электрики — света не давать. Повара — еды не готовить. Официанты — не подавать. Дворники — улицы не мести. Извозчики — коней не запрягать… Пусть буржуйчики одни своего кумира встречают. Некормленые, неумытые.

— А мы их освистывать будем! Мы, мальчишки…

— Этого еще не хватало! Чем тише будет город, тем страшней. Кладбищем повеет на генерала. А его приспешники, как псы, сорвавшиеся с цепи, пусть своих хозяев кусают, пусть на своих набрасываются.

— Здорово будет! — согласился Андрейка. — Только скучно нам, ребятам, без дела сидеть.

— Почему сидеть? Вам бегать со всех ног придется.

— Куда? Зачем?

— Листовки раздавать. Мобилизуй всех твоих приятелей, каких только сможешь, и бегите в типографию на Трехпрудную. Там найдете Люсю. Получите у нее листовки, газеты — и по всем улицам ходу.

— А кто же солдат выручать будет, которые в тюрьме?

— Чтобы их выручить, надо про них всю правду народу рассказать. Вот листовки и расскажут.

Андрейка не поверил, что листовки-бумажки, как сказочная разрыв-трава, смогут растворить двери тюрьмы. Но партийное поручение дело святое. Тут, если сказано, должно быть сделано.

Не теряя времени, помчался он на поиски своих приятелей, продавцов газет. Ему повезло. У Малого Каменного моста наткнулся он на Стешу — и глазам не поверил: сидит Стенька Разин на тумбочке и ревет. Слезы по щекам текут, а она какие-то листки рвет и в Москву-реку бросает. Пригляделся, а по воде плывет-тонет генерал Корнилов. И на коне, и в автомобиле, и в полный рост, и по пояс, и носом вверх, и усами вниз.

— Так ему и надо! — Андрейка в восторге присвистнул.

— Чего радуешься, Арбуз? — поднялась навстречу Стеша, не отирая слез. — Генерал на коне, а отец мой в тюрьме. Генералу завтра от буржуев почет, а моему папке смерть лютая. Самого бы его прострельнуть насквозь, как он велит солдат расстреливать! Неужто не найдется кого, кто бы его, аспида, к богу в рай отправил?!

— Найдется! Вот он я! — представился Андрейка. — У меня для него есть «ключ от рая»!

Зажмурившись, он представил себе волшебную картину — генерал вместе с белым конем возносится на небо в черном облаке дыма от его выстрела. Прицелиться в него можно будет, схоронясь в толпе встречающих генерала буржуев, купцов, купчих, чиновниц и чиновников, гимназистов и семинаристов. Вот только одеться надо получше.

У Стеши слезы на глазах высохли, когда Андрейка поделился с ней своей задумкой. Приободренная, Стеша согласилась сговорить ребят вместо буржуйских листовок раздавать на улицах те, что принесет Арбуз, большевистские. Обрадованный Андрейка помчался домой за заветным «ключом от рая».

АРБУЗ-СУДОМОЙКА

Крадучись, стараясь не скрипнуть половицей, пробирался со двора в чулан Андрейка. И вдруг в окне картина: Филониха за самоваром в окружении всего семейства пила чай. И как это она его заметила? Метнула взгляд и словно приворожила:

— А ну постой-погоди! Чего прячешься, красавчик?

Глаза Филонихи замаслились, лицо стало умильным, голос вкрадчивым.

— Иди, иди сюда, Андрюшечка! — приманивала она его, как лиса колобок. — Да не бойся! Не съем. Послушай, какая фортуна вам выпадет. Как в сказке! Я вот тут рассказывала, что в Москве делается. Ужас! В каком царстве, в каком государстве, где это видано, где это слыхано, чтобы официанты и извозчики забастовали? Ну рабочие — известные бунтовщики. А тут всеобщее. Забастовали официанты, повара, судомойки, услужающий персонал! Не желают ни стряпать, ни мыть, ни прибирать. «Пускай, говорят, — буржуи сами себя обслуживают. Сами, — говорят, — пригласили своего кумира, сами пусть и потчуют». Это фабриканты-то, банкиры, миллионщики вместо поваров-официантов с поварешками, с салфеточками!

Лицо Филонихи так и расплылось в улыбочке, ямочки так и заиграли на полных щеках. Она за время свободы располнела и попышнела, как на дрожжах.

— Мой Филонушка смеется не насмеется. «Вот, — говорит, — мать, так штука. Обанкротились московские хлебосолы. Сели в лужу Тестовы, Мартьянычи и прочие рестораторы. Без официантов к приезду генерала остались. Хлебом-солью собирались встречать, а у самих и бутербродов нет. Мы с тобой, матушка, будем генерала и всех министров правительства потчевать. Я с моим буфетом от офицерского общества в Большой театр приглашен. Для снабжения офицерского конвоя и охраны. Ну уж мы и генерала Корнилова угостим, и самого Керенского. Найдем чем. Постараемся. Взойдет наша звезда. Засияем мы, Филоновы! Сам Корнилов нас заметит. Сам Керенский поблагодарит!»

Филониха не говорила, а пела. И никто ее не перебивал. Отец только причмокивал чай с блюдечка, посасывая даровые конфеты, принесенные гостьей. И бабушка слушала, не пропуская ни слова.

— Вот и настал наш час, милые! — упивалась собственными словами Филониха. — Самому что ни есть высшему обществу угодить. Шутка ли! Соберутся министры, генералы, адмиралы, банкиры, финансисты, заводчики, фабриканты, купцы, помещики самые богатые, ну все заглавные воротилы России. Государственное совещание будет судьбу нашу решать. Соберутся, а покушать нечего. Официантов-то нет. Тю-тю! Вот тут мы и выручим. Кто Россию от позора спас? Филоновы!

— Да, спасители… — усмехнулся отец.

— А ты не поучай, не противничай. Сами с усами, — осадила Павлова-старшего Филониха. — К тебе пришли тоже спасать. Тебя от нищеты, детей твоих от гибели. У нас за буфетом приглашаем отсидеться. Целы будут. Сыты будут. Уж мой Филонушка таких яств запас! В Охотном ряду из-под спуда достал. Я двое суток пирожки пеку. Видите — красная вся, распаренная? Ух… — Филониха обмахнулась пестрым платочком, обшитым кружевом. — А уж чаевые будут вашим ребяткам! Такие чаевые… Богачи мелочиться не станут. Да и офицерство форс любит. Целенькими бумажками будут на чай выкладывать. Обогатитесь, миленькие! А работка вам легонькая — денек-другой посуду помыть.

— Большую честь тетушка нам оказывает — в судомойки сватает, сказал, усмехаясь, Саша.

— Зачем нам честь? Нам бы досыта поесть! На том и ладно, — утвердил отец.

— Ну, так как? Пойдешь нам помочь, Андрюша? Саша согласился, по-родственному. Он будет чего надо подносить, подтаскивать. Ты ему подавать, прибирать, ну и посудку помывать.

— Пойдет, пойдет! — строго сказал отец. — Только не объешьтесь там, ребята, дорвавшись до дармовых харчей.

— Соглашайся, брат! Дело пахнет жареным, — подмигнул Андрейке Саша.

— У меня есть свой интерес… Я до харчей не жадный, — стал отговариваться Андрейка.

— Бывает, ради общего дела надо своим поступиться. Пойдем, брат, интересно будет. В Большом театре — большая обедня.

— Нам до чужой обедни дела нет! Нам есть дело до своего обеда… нахмурился отец на сыновей и обратился к Филонихе: — Уговор, кума, такой все наше семейство харчами снабжать, пока ребята на вас работают.

— Ладно уж, всех накормим! Не объедите, — пообещала Филониха, поднимаясь из-за стола и крестясь на свое отражение в самоваре. Приходите пораньше. В театр вас Лукаша проведет. Его полковник отпустил папаше помочь, уважительный.

— Мы тоже уважим, — пообещал Павлов-старший. А как только Филониха исчезла, сказал: — В буфете у Филона не зевать! Колбасу, ветчину дают, не дают, сами берите!

— Взять-то они могут, а вот куда им взятое класть? Карманы-то у вас худые, поди-ка! — обеспокоилась бабушка.

— Вот в карманах-то все и дело! — подхватил Саша. — Буфет будет царский, а карман у меня пролетарский. — И вывернул карман брюк. — В старые времена бояре, собираясь на царские пиры, к своим длинным кафтанам специально карманы до полу подшивали… И набивали их доверху кушаньями с царского стола. Чад и домочадцев царской пищей попотчевать.

Бабушка смекнула и, пока ребята спали, пришила им новые карманы из «чертовой кожи» — очень крепкой материи черного цвета.

— Чтобы мне полные принести, иначе и домой не являйтесь, напутствовала бабушка своих внуков, провожая утром на необычную работу.

Не знала старушка, что не затем направляются ее внуки в буфет Филонова, чтобы генералов да министров обслуживать. Карманы Саши были набиты листовками. Карман Андрейки отягощал «ключ от рая».

КАК АРБУЗ НАПИЛСЯ, А САША СМЫЛСЯ…

Со всей России слетелось в Большой театр черное воронье, назвав свой слет Государственным совещанием. На это совещание и был вызван с фронта главнокомандующий Корнилов, которому решили поручить спасение отечества от «смуты». Шел слух, будто готовится особая делегация во главе с духовенством, которая падет перед ним на колени и будет умолять принять на себя всю полноту власти и усмирить революцию.

Пока что у ступеней Брянского вокзала перед генералом бухнулась на жирные колени купчиха Морозова, завопив:

— Спаситель наш! Спаси нас!

Колокольный звон навстречу — еще туда-сюда. А вот дамская истерика это для «душки» Керенского. Генерал Корнилов передернулся от злости и влез в экипаж, не повернув к купчихе головы.

Город как вымер. За наглухо закрытыми заводскими и фабричными воротами — рабочие патрули, по улицам редкие казачьи разъезды. Центр оцеплен юнкерами. Напряженные лица. Примкнутые штыки.

Два враждебных лагеря в одном городе.

Помещичьи сынки, воспитанники кадетских корпусов и военных училищ, под командой офицеров придирчиво и зло осматривали каждого плохо одетого прохожего.

— Это со мной, со мной! — успокаивал их Лукаша, ведя за собой своих двоюродных братьев. Он был отпущен на эти дни полковником Рябцевым в помощь папаше. Лукаша был горд тем, что Саша и Андрейка попали к нему в подчинение.

Когда со служебного подъезда они вошли в Большой театр, совещание было в полном разгаре. Деятели Государственной думы, министры-капиталисты, финансовые тузы и заводчики, на все лады поносили рабочих, крестьян, солдат, грозя им жестокими карами за непокорность. Высказывалось множество пожеланий, как смирить чернь, поставить на место, согнуть в бараний рог, задушить костлявой рукой голода…

Завидев Лукашу, Филонов погрозил ему кулаком за опоздание, торопливо бросил Андрейке клеенчатый фартук и спросил:

— А где Сашка?

Андрейка оглянулся, брата не было. Вместе шли, вместе подошли, и вдруг исчез, словно к небу поднялся.

— Так где же Сашка? Не явился, гордец?! Пренебрег даровой пищей и заработком! Рабочая гордость не позволила! А кому тогда ящики из-под пива таскать? Бочки селедочные катать? Ну погодите!

Долго еще ругался обозленный Филонов, гремя посудой в буфете, но Андрейка его не слушал. Его даже не волновало, куда подевался Саша. Андрейка смотрел не отрываясь на яства филоновского буфета.

Чего-чего здесь только не было! Икра черная, икра красная, севрюжина, белужина, лососина, белорыбица. Колбаса, ветчина, заливная поросятина, курятина, горы бутербродов. Большинство из этих яств Андрейка не только не едал, никогда и не видывал! Даже их названий не знал. И только он собрался отведать, чем приготовились попотчевать купцы-охотнорядцы генерала Корнилова, как Филонов подсунул ему здоровущий кусок жирной селедки «залом».

Схватив натощак эту приманку, Андрейка вскоре почувствовал себя рыбой, вынутой из реки: и живот раздут, и воды все время хочется.

Знал буфетчик, чем подшибить аппетиты обслуживающего персонала. Этим же приемом Филонов умерил аппетиты юнкеров и офицеров охраны, которых тоже следовало обслуживать. Тем из охраны, кто не попался на селедочную приманку, а требовали икорки или балычка, хитрец буфетчик, изгибаясь, объяснял:

— Реклама-с… Для витрины-с… Товар будет к вечеру-с!

Лакейским чутьем он узнавал вестовых, адъютантов, секретарей, помощников именитых участников совещания и давал им на пробу что-нибудь из потаенных запасов. Эти связные понемногу засновали от него к своим хозяевам, от хозяев к буфету. Затем яства на тарелочках, прикрытые салфетками, стали подаваться куда-то за кулисы.

Разносчиком яств был Лукаша. Объевшись селедкой, Андрейка, томимый жаждой, проводил время с водой: то мыл посуду горячей, то пил холодную.

— Я Керенского видел! А я Рябушинскому сельтерской поднес! К Корнилову с бутербродами шел, да не дошел, все его адъютанты расхватали, говорил Андрейке запыхавшийся Лукаша, млея от восторга.

— Я бы до-ше-шел, — икал Андрейка, надувшийся водой.

Где там дойти! Он не мог к Лукаше повернуться, заваленный грудами грязной посуды и мучимый жаждой. Только о питье и думал.

Экая досада! Попасть в Большой театр, где собрались все главные русские буржуи, куда прикатил в сопровождении казачьего конвоя сам генерал Корнилов, иметь для него «ключ от рая», чтобы на небо взлетел… А вместо этого только мыть да пить! Пить да мыть!

Где там генерала, прибывших с ним офицеров-корниловцев и тех Андрейка не видел, а только слышал их разговоры.

— И чего рассуждать да обсуждать? Рухнули бы перед генералом на колени, как купчиха Морозова на вокзале, и дело с концом! Казните и милуйте, только от большевиков спасите…

— Эх, тряхнули бы мошной богачи, как Минин перед воеводой Пожарским!

Филонов щедро наливал вино и пиво офицерам корниловцам, прислушиваясь к их разговорам.

— Мужика к сохе, рабочего к станку, а интеллигентов пороть! Чтобы революциями больше не баловались. От них смута!

— На Красной площади пороть! Всенародно!

Опять прибежал Лукаша.

— Ну как, папаша?

— Отлично. Молодцы корниловцы! На них будем делать ставку. Они возвысятся, и мы за ними!

— Понимаю… Одолжите свечей, папаша. Для президиума.

— Бери, бери, я запас. Из-за всеобщей забастовки может погаснуть электричество.

Забрав с десяток свечей, Лукаша унесся.

— Что там насчет забастовки? — спросил какой-то офицер у Филонова. У вас что, даже официанты забастовали?

— Полковые комитеты отказались выслать солдатские караулы из солидарности с рабочими, — пролепетал юнкер.

— Хороши порядки в белокаменной! Мы готовы были по колено в крови по Москве пройти, а тут и в морду дать некому!

Андрейка и слушал, и не слушал эти разговоры, он, как лиса, попавшая в яму охотника, придумывал сто способов выскочить из нее. Толчется здесь, на кухне, с «ключом от рая» в кармане и даже не увидел того, кому он предназначен.

И вдруг к отцу примчался перепуганный Лукаша.

— Папаша! Сам генерал Корнилов к вам в буфет идут!

Андрейка чуть тарелки не выронил. Стоп! Дело будет! Сейчас генерал получит свое. Сейчас он расплатится за Стешиного отца и за всех арестованных солдат. Запустив руку в карман, Андрей приоткрыл дверь кладовки и увидел корниловских офицеров у буфетной стойки. Они плотно окружили своего генерала.

— Вот полюбуйтесь! — указал один из офицеров-корниловцев. — У тыловиков ветчина, икра, балыки, колбасы, сыры. А на фронте порядочного черного сухаря нет!

— Нам на фронт солонину тухлую шлют! А себя вон чем ублажают, обратился к генералу другой офицер.

— Откуда взяли? — раздался отрывистый голос Корнилова.

— Из Охотного ряда-с… господин генерал!

— Первое, что сделаю, перевешаю охотнорядцев.

— Все самое свежее-с, — побледнел Филонов. — Что откушать изволите?

— Солдатский сухарь мне!

— Никак нет-с…

— Рюмку водки!

— Коньяки-с имеются… Мартель… Шустовские… — изгибался перед Корниловым, стараясь быть ниже его, Филонов.

— Мошенник! Из той же шайки! Повешу!

— Чего-о?! — пролепетал Филонов.

Но генерал отвернулся от него и звяк-бряк шпорами к выходу.

Внезапно погасло электричество, и наступившая темнота скрыла от Андрейки и Корнилова, и юнкеров, и настороженно-решительных офицеров, и все вокруг. В непроглядной тьме протенькали серебряные шпоры генерала и смолкли.

«Каков Корнилов!», «Суворов!», «Наполеон!», «Солдатский сухарь ему, рюмку водки», «Настоящий казак!», «Виват Корнилову!».

— Огня, огня! — закричал обескураженный Филонов. — Караул!

Но офицерскому караулу было не до него. Офицеры метались со свечами по сцене Большого театра, а кто-то с высоты колосников сыпал на сцену и в зал большевистские листовки.

«ЦАРСКАЯ ПЕРЕДАЧА»

Андрейка, едва плетясь, возвращался домой после передряги в Большом театре. В его «боярском» кармане, кроме «ключа от рая», не было ни крошки. С досады он решил хоть попробовать, как стреляет этот драгоценный пистолет. Может быть, тут один обман и, кроме смеху, ничего бы не было, если б он пальнул в Корнилова?

Перебравшись через забор на склад фабрики, он прицелился в тюк с ватой. Сила выстрела превзошла все его ожидания. Хорошо, что никого не было рядом.

После удара курка по пистону порох внутри пистолета воспламенился, но выстрела не последовало. Из дырки, просверленной в стволе ключа, вырвалась дымная струя с таким зловещим ужасным воем, что в страхе Андрейка поднял пистолет повыше — где уж тут целиться! — уши захотелось зажать. Трах! От грохота взрыва стрелок свалился и не сразу пришел в чувство. В ушибленной ладони даже рукоятки не было, все улетело в дыму неизвестно куда.

Порох, которого оказалось с излишком, превратил Арбуза в негра.

«Эх, дело бы, если бы я в буфете трахнул, — говорил он себе. — Убить не убил, а уж напугал бы так, что кумир буржуйский больше бы в Москву не сунулся!»

С этой мыслью Андрейка и явился домой, слегка оглушенный и все еще томимый жаждой.

— Ну как, здорово на дармовщинку наелся? — спросил Андрейку Саша, оказавшийся уже дома. — Ты вроде не то опух, не то потолстел.

— Хорошо тебе смеяться! Ты не знаешь, как ловко Филоны нашего брата обдуривают, — таким одураченным Андрейка еще никогда себя не чувствовал.

— И что же решили буржуи на Государственном совещании? — допытывался отец. — Вы же там представительствовали от нашего семейства, от завода.

— А шут их знает, чего-то решили…

— И почему генерал скоро уехал, не знаешь?

— Мне не докладывали.

— Интересно бы спросить, что ему не понравилось в Москве? То ли, что солдаты честь не отдали, то ли, что рабочие на колени не стали?

— Все ему в Москве не понравилось. Особенно что в театре ему на голову большевистские листовки сыпанули.

— Ай-ай-ай! А он думал, его хмелем будут осыпать, как жениха?

— А про то уже песенка есть. — И Саша пропел:

Как невеста милого,

Ждал буржуй Корнилова.

От ворот поворот

Дал Корнилову народ!

Отец посмеялся и спросил:

— Что же он дальше будет делать после такого конфуза?

— Этого я не знаю.

— А что мы будем делать, Саша? — спросил Андрейка.

— Ты теперь подкормился. Давай включайся с новыми силами. Союзу поручено распространять листовки.

И Андрейка, конечно, включился, стараясь замять свое неудачное участие в Государственном совещании…

За это время не меньше огорчений перенесла и Стеша. Она побывала везде, где только смогла, и везде рассказывала о встрече с отцом, о двинцах-солдатах, подгоняемых прикладами в тюрьму. Везде ее встречали сочувственно, обещали помочь. И в Совете, и даже в думе. И Люся, и дедушка Кучков. Но вызволить из тюрьмы солдат, обвиненных в измене, оказалось не так просто.

Не в силах дольше скрывать правду от матери, Стеша сказала ей тихо-тихо:

— А папаня наш здесь… — И заплакала.

— В тюрьме! — сразу догадалась мать.

— В Бутырке. Уже несколько дней. Надо бы ему передачу отнести.

— Где ж ее возьмешь, доченька?

— У барышень Сакс-Воротынских. Они хоть и богатые, но добрые.

И Стеша с пачкой свежих газет отправилась в знакомый особняк. Барышни заказывали все газеты, даже большевистские. Главными читателями газет в богатом особняке были старики. Весь дом был набит стариками. Барышни не держали женской прислуги, убежденные покойным родителем, что от девиц одни ссоры да сплетни. Молодых лакеев и камердинеров на войну позабирали. Вот и остались в доме одни старики, удивительно жадные до новостей.

Старики эти были потомственные лакеи. Они гордились не только похвалами своих господ, но даже их наказаниями.

«Я своей барышне на руку нечаянно мадеркой капнул… Они как метнут взгляд — это что? А я ручку чмок, да и слизнул капельку. Так они меня салфеткой по носу и улыбнулись», — весь светясь, рассказывал в лакейской Иван. А камердинер Поль как-то погордился пощечиной. Он подавал «своей» барышне что-то из одежды и не удержался, сказал комплимент насчет ее лебяжьей шеи. Барышня больно хлестнула его по щеке.

«Оскорбились! — умилялся Поль. — Наша барышня настоящая аристократка».

Вот так и жила эта многочисленная команда, обслуживая трех молодых девиц Сакс-Воротынских, блистающих здоровьем и красотой. Рослые, пышноволосые, большеглазые, белозубые, они так приветливо всем улыбались, что казались Стеше принцессами.

Такие добрые красавицы человеку, попавшему безвинно в тюрьму, ни в чем не откажут.

Да, наверное, и старики лакеи посылочку соберут. Они ее каждый раз по головке гладят, нежат и словами и взглядами. Ну и она им угождает — газеты первым несет.

Стеша не ошиблась. Старики, выслушав ее просьбу, оживились, засуетились. На ходу расспрашивали:

— Так, значит, в Бутырочке папенька? Ай-ай!

— Большевичок он у тебя красный. Ох-хо!

— За агитацию против войны в тюрьму попал, бедненький!

— Уж мы его угостим… Икорку он любит? Не откажется?

— Мы уж постараемся! Балычка, ветчинки… Не обидится? Горчички добавим.

Завертывают старички все в пергамент. И все это с особым лакейским удовольствием.

Стеша прямо таяла, глядя на добрых стариков.

Кулек они ей заготовили — едва дотащить. Сам швейцар, положив кулек на пузо, расшитое золочеными позументами, из двери вынес, сказал на прощание:

— Не растряси, доченька. Угостим твоего папаню-большевика по-царски. — И заколыхал животом, добродушно рассмеявшись.

Стеша ног под собой не чуяла, поспешая к Бутырской тюрьме. Оглядев у проходной очередь бедно одетых женщин, она довольно улыбнулась: ни у одной не было такого большого, плотно упакованного, красиво перевязанного кулька.

Женщин было много: молодые, пожилые, совсем старые — все они были печальные. Одна Стеша улыбалась. И вот настал час, когда вместе с другими она выложила для проверки на стол, возвышавшийся посреди тюремной приемной, свою «царскую» передачу.

Стеша развязала кулек, и на стол посыпались гнилые яблоки, тухлые яйца, заплесневелые куски хлеба, картофельные очистки и еще что-то скверное…

Тюремщики отшатнулись. Стеша окаменела. Какой же колдун превратил яства в помойные отбросы?!

Она не помнила, как выбралась из тюремной приемной. Очнулась от уговоров какой-то старушки.

— Не убивайся, не плачь, милая… Наши сыночки, солдатики несчастные, голодовку объявили. Ничего есть не будут, пока правды не добьются… А тюремщики об этом помалкивают, нас обманывают, передачки себе берут!

И вдруг до Стеши дошло: лакеи Сакс-Воротынских просто поиздевались над ней…

«Контрреволюционный мятеж генерала Корнилова!», «Революция в опасности!..» — была разбужена Москва криками продавцов газет. И забурлила белокаменная. Не было фабрики, завода, полка, учреждения, семьи, где бы не обсуждался мятеж генерала Корнилова. К чему стремится генерал? Снова посадить на престол Николая Второго, ныне здравствующего поблизости, в Царском Селе? Или самому стать властителем России? По слухам, в Петрограде паника, глава Временного правительства Александр Федорович Керенский в полной растерянности, ему не на кого опереться, окружающие его военные все корниловцы. «Нет, Керенскому несдобровать. Корнилов его непременно повесит», — говорили сочувствующие мятежу. «А уж большевикам, меньшевикам, анархистам, эсерам — всем красным и даже розовым — генерал ни пуль ни виселиц не пожалеет!»

Тревожились даже те, кто лишь поиграл в революцию, поносив в феврале красный бант. К младшей барышне Сакс-Воротынской явился ходоком от всей обслуги самый старый слуга и, поклонившись в пояс, попросил дозволения повесить на парадном иконку Георгия Победоносца.

— Зачем? — спросила она.

— Многие делают так-с, в честь Лавра Георгиевича Корнилова… Для умилостивления-с, — кланялся старый слуга.

— Вот чепуха какая! Сестры, слышали? — воскликнула барышня. — Для умилостивления какого-то выскочки, бурбона, невежи иконами обставляться! Как от градобития или пожара. — И рассмеялась.

— А вы не смейтесь, барышня, — перекрестился слуга. — Нам плохо будет. Красными прослыли. Мы, старые, пожили, а вам-то зачем погибать? Вся Москва помнит, как вы свободу изображали, под красным флагом раскатывали по всем улицам. О вас печемся.

Но барышни так и не разрешили вешать Георгия Победоносца.

Вечером к барышням Сакс-Воротынским зашел помузицировать их добрый знакомый полковник Верховский. Он любил поиграть Шопена на их великолепном концертном рояле. И прежде чем сесть за рояль, полковник сообщил удивительную новость. Керенский, истратив все жалостные слова о вероломстве и неблагодарности Корнилова, обратился за помощью к… большевикам. К Ленину! Глава правительства из царского дворца просит помощи у своего противника, загнанного в подполье. Такого в истории еще не бывало.

— Смешно! — сказали барышни.

— Однако большевики заявили, что они будут спасать не Керенского, а революцию. И теперь по призыву Ленина большевики повсюду организуют всеобщую забастовку рабочих, выступление матросов и солдат против корниловского бунта. Генерал Корнилов объявлен вне закона как мятежник, и по приказу законного правительства против него движутся московские полки.

— Вместе с большевиками?

— Против Корнилова — вместе, — ответил полковник Верховский и, ударив по клавишам, отдался музыке.

…Вскоре стало известно: питерский гарнизон отразил нашествие корниловцев. Разгрому мятежного генерала содействовали московские полки, вышедшие в тыл корниловским войскам. Когда они вернулись с победой в Москву, в их честь был устроен парад.

А через несколько дней солдаты-двинцы были выпущены из тюрьмы, и рабочие Москвы пришли встречать выходящих из тюрьмы солдат-героев.

Арбуз, Стеша, мальчишки — продавцы газет чувствовали себя тоже героями, ведь листовки, разнесенные ими по всей Москве, помогли сломать замки тюрьмы.

Среди толпы встречавших Андрейка увидел дедушку Кучкова в сопровождении пекарей. Два здоровенных парня притащили к дверям тюрьмы корзину, полную сдобы. Дедушка Кучков обнимал и целовал выходящих из тюрьмы солдат, одаривал бубликами и приговаривал:

— Сынки, родные! Милые вы наши! Примите вот, откушайте. Пекари мы…

Двинцы, улыбаясь, принимали его подарки.

Многие люди плакали.

А двинцы шли и шли. Многие пошатывались. Ослабевших после голодовки поддерживали товарищи. Время от времени из толпы раздавалось «ура».

Освобожденных усаживали на извозчичьи пролетки, в автомобили и увозили в военные госпитали.

Стеша так плакала, что сквозь слезы едва не проглядела среди освобожденных отца. Он сам узнал ее, когда, подсаживаемый народом, влезал в грузовик.

— Стеша, скажи маме, скоро буду! Мы в Озерковский госпиталь! На поправку.

Автомобиль, фыркнув, загрохотал по булыжнику.

КТО ОН, ПОЛКОВНИК РЯБЦЕВ?

Отработав в офицерском буфете, Филонов возвращался домой пешочком через Кремль и здесь обычно встречался с Лукашей, который в это время выводил на прогулку рыжего сеттера, любимца полковника.

— Ну-с, как развивается шахматная партия между Мининым и Пожарским? спрашивал он сына. — Какие нынче ходы сделаны?

Мининым он называл московского городского голову эсера Руднева, Пожарским — полковника Рябцева. Перебрав в уме всех известных политических деятелей, старый лис Филонов решил, что именно они способны усмирить смуту и восстановить на Руси твердую власть.

В последнее время Руднев и Рябцев очень сблизились и проводили вечера за игрой в шахматы в кремлевской квартире полковника, чтобы, как они говорили, «почесать мозги на сон грядущий». Передвигая шахматные фигурки, игроки негромко переговаривались.

Лукашка с лакейской чуткостью улавливал их разговор.

— Сегодня полковник Рябцев опровергал господина Руднева, сказавшего, будто у Лавра Георгиевича есть шансы снова всплыть на поверхность. «Нет, сказал полковник, — история не любит неудачников».

— А городской голова что в ответ?

— Господин Руднев согласился и сказал: «У нас военная диктатура не пройдет. Спасение России должно возглавить гражданское лицо, новый Кузьма Минин».

— Ход конем! Кого же он выдвигал в Минины?

— Господина Рябушинского, финансового туза. «Его, — говорит, — все деловые люди поддержат».

— Не пройдет! Много наболтал, плохо прославился.

— Вот и полковник того же мнения, что и вы, папаша.

— Умен. Значит, не нашли еще Минина. А кого прочат в Пожарские? Брусилова не называют?

— Нет, папаша…

В последнее время Филонова многое сердило. Главное — неустойчивость. Неустойчивость во всем: деньги-керенки неустойчивы; сам премьер неустойчив; в семье тоже неустойка: Глаша, красавица Глаша, приманка будущего ресторана «У Георгия», чуть не совершила глупость, задумав сочетаться гражданским браком с барчонком фон Таксисом. Хорошо, что на пути к этому несообразию оказался один решительный человек — слесарь телефонного завода Петр. Встретил он барона и, взявши за грудки, сказал: «Отстаньте от девушки, барин, увлечете ее и бросите по вашему господскому обычаю. И тогда ох плохо вам будет!»

Глаша, оставив барчонка, влюбилась в этого слесаря. Беда с молодежью! Скорей бы порядок наступил!

— Слушай их внимательно. Слова не пророни. Нам все надо знать, чтобы в ходе не ошибиться, — наставлял Филонов Лукашу.

Вскоре случилось, что Лукаша прибежал в буфет к отцу с важной новостью.

— Играем главную нашу партию, папаша. На большой выигрыш. Кто — кого.

— С господином Рудневым?

— Нет, с самим Михаилом Константиновичем!

— Это кто же такой?

— Не знаете, папаша? — Лукаша был очень доволен. — А ведь этот шахматист еще против царизма играл под таким именем. Важнейший шахматист!

— Масштабная игра, — в некотором недоумении изрек Филонов. Любопытственно…

— Михаил Константинович красными двигает. Сильнейшие фигуры у него зовутся Мастяжарт, Бромлей, Гужон…

— Прибавь завод Михельсона, крепость большевизма! — уточнил Филонов-старший.

— Учитывается. А у полковника Рябцева в распоряжении Алексеевское военное училище, Александровское, Лефортовские кадетские корпуса. Школы прапорщиков.

— Это все слоны, ладьи, кони — фигуры боевые, да к ним нужны пешки!

— Пешки-юнкера!

— Отличные пешечки! Беленькие, чистенькие, толстоморденькие! Филонов-старший заходил кругами, потирая руки. — Постой! — остановился он. — А куда вы денете сто тысяч солдат Московского гарнизона?

— Полковник их обезоружил! Из всех ненадежных полков винтовочки юнкерам, а солдатам одни учебные, негодные к стрельбе оставил.

— Наполеон! — всплеснул руками Филонов. — И что это за Михаил Константинович? Как это он с таким стратегом, полковником Рябцевым, решает сражаться? У него что, две головы на плечах?

— Больше, папаша! — посерьезнел Лукаша. — Михаил Константинович — это конспиративная кличка Московского комитета партии большевиков.

Филонов присвистнул:

— Не знал… Вот не знал!.. Ну ты молодец! Здорово вокруг полковника образовываешься. Если он эту партию выиграет, ты в его коляске далеко уедешь. Ну а если не того… на повороте можно спрыгнуть!

Старый лакей усмехнулся, вспомнив, как он вовремя «спрыгнул» из царского поезда.

— Жалко, допустили мы с тобой одну неловкость. Ну с разведкой оружия у михельсоновцев. Упустили такой случай отличиться! — сказал отец Лукаше на прощание.

В ГОСТЯХ У ДВИНЦЕВ

Как-то полковник Рябцев вдруг вызвал к себе Филонова-старшего для разговора наедине. И спросил в упор:

— Скажите, господин Филонов, как живут, что думают известные вам михельсоновцы?

Филонов потупился.

— Точно сказать не могу. Обучаются военному делу. Все больше сдружаются с солдатами. Взяли под свою опеку выпущенных из тюрьмы двинцев.

— Так вот, узнать и доложить настроение этих самых двинцев и рабочих, — сказал полковник и повернулся спиной.

Разведать настроение солдат и рабочих Филонов послал младшего сына.

— Поди, Филя, сбегай в Озерковский госпиталь, куда Андрюшка Павлов каждый день бегает солдатские байки слушать. Там эти самые двинцы отлеживаются. Бойкий народ! Такого наслушаешься… Гостинчика вот понеси им к чаю. Скажи, от папеньки, от маменьки, — он дал кулечек дешевых конфет.

Филька рад стараться. В тот же день с Андрейкой и Стешей побежал к двинцам.

Полюбили Андрейка и Стеша двинцев. Что за люди такие! Всех смертей не испугались! А сами ну самый мирный народ. Простые, веселые. Шутят, с ребятами забавляются. А Сапунов дядя Женя прямо волшебник какой-то. Его навещать в госпитале некому, родня живет далеко от Москвы, а он вдруг говорит ребятам:

— Ко мне сегодня сестрички придут.

— Дядя Женя, они же далеко живут?

— Увидеть захотят — на крыльях прилетят, — ответил тот загадочно.

— Шутите вы все! — не верит Стеша.

— Подождите немножко, постучат в окошко, — улыбнулся Сапунов.

И верно! Через какое-то время — тук-тук-тук раздалось в окно у его койки. Смотрят ребята, а это две нарядные птички-синички клювами стучат.

— Вот и мои сестрички! Здрасте-пожалте! Как ваш брат солдат живет? Преотлично живет, семечки грызет! — И дядя Женя Сапунов осторожно высыпает в приоткрытую форточку горсть семечек.

— Дядя Женя, как вы это сумели их приручить? Научите нас!

— Очень просто. Здесь все учение — терпение. Чтобы птичку или зверушку приручить, надо к ней в доверие войти.

Если любимцем ребят был Сапунов, то для самих двинцев самым желанным гостем был дедушка Кучков. Они собирались около него, как дети вокруг сказочника. И что он только им не рассказывал! И про хитрых попов и монахов, и про известных московских дур и дураков, и о немыслимых причудах купцов. Даже про некоторые московские дома рассказывал истории.

Мог он рассказать и про знаменитую воровку Соньку Золотую Ручку, и про разбойника Ваньку Каина. Но все свои рассказы он всегда завершал воспоминанием, как в 1905 году он дрался на московских баррикадах с царским войском.

— Победили бы мы их, кабы у них пушек не было. Пушками-то они нас и погромили.

— И глаз тебе подбили из пушки? — шутливо спрашивал всякий раз кто-нибудь.

— Нет. Я уже тогда на глаз этот крив был.

— Да как же ты стрелял-то с одним глазом, дедушка?

— А с одним еще способней, щуриться не надо. Стрельнешь не моргнешь, значит, не промажешь!

Шутки шутками, а не кто, как именно дедушка Кучков добился, чтобы двинцам, кроме хлебного пайка, добавляли еще к чаю по калачу или по французской булке. Это были как бы подарки рабочих-пекарей солдатам, пострадавшим за народную правду.

После тюремных голодовок двинцы отъедались, радуясь каждому сухарю, не то что булочке. Да и чайку двинцы любили попить. Так что конфеты Фильки очень пригодились. Угощались артельно. Солдаты, рабочие, мальчишки — все за один стол садились.

Филька, как и Андрейка, быстро в госпитале своим стал и, причмокивая с блюдечка чай, солдатские байки про войну слушал.

Запомнился ребятам рассказ отца Стеши Василия Боронина о том, как его расстреливал лучший друг, которого он от смерти спас — в рукопашной на себя удар германского штыка принял.

Был это ротный командир, храбрейший офицер из дворянского рода Морозовых. За спасение командира Василию Георгиевский крест дали. А выписался из госпиталя — побывку на родину. Матушка офицера в свое имение на поправку его приглашала. Как же! Наследника знатного рода спас. Побывал бы у нее солдат, да некогда: война идет. Офицер Морозов его к себе приблизил, всюду вместе: и в разведке и в бою. Как побратимы! Вдруг революция. Когда царя свергли, Василий и говорит: «Зачем нам теперь воевать, ваше благородие? Мы, солдаты, штыки в землю — и по домам!»

Офицер Морозов вспылил: «Болван! Не твое дело политика!»

И пошла между ними рознь. Василий за большевиков держит, офицер — за Корнилова. И так они разделились, что попал солдат под полевой суд, и присудили его за агитацию против войны к смерти. Чьей роты солдат, та и расстреливает. Вывели его в овраг, поставили у обрыва, нацелились в него свои товарищи. «Пли!» — скомандовал офицер Морозов. Залп раздался, а он стоит. Еще залп — опять жив. Себе не верит. «Неужели пули меня не берут?» — думает. А оказалось, это солдаты вверх палили. Позеленел офицер, но пальбу отменил. Взял под руку Василия и повел в штаб. Идут лесом. Вынимает офицер наган и говорит: «Должен я по законам чести сам теперь застрелиться или привести в исполнение приговор над тобой».

Рассердился Василий: «Стреляйте, ваше благородие, если совесть позволит. Только скорей. Не то я за себя не ручаюсь». — «Ладно, дам тебе шанс — беги», — сказал офицер Морозов. «Мне бы надо ему в глотку вцепиться, а я сдуру побежал. Не промахнулся офицер. Мало того, когда я упал простреленный, для верности еще в меня выпалил. Да рука у него все-таки, видно, дрогнула. Живой я остался. Бросил меня Морозов в лесу, думал, я мертв, да ошибся!»

— А у тебя на него рука не дрогнет, дядя Вася? — пристал Андрейка.

— Нет, не дрогнет! Они буржуи, мы пролетарии, у нас друг другу пощады нет. Один разговор: кто кого? Потому им, дворянам, свои имения-богатства дороже нашей жизни. Спасая их, они нас всех готовы перестрелять!

Вот как рассуждали двинцы, побывавшие под офицерской расправой.

УГОЩЕНИЕ

— Ты что, своих не узнаешь? — остановил Андрейка Стешу. — Глянь, голавлищи какие! Сознательные. Сами на удочку шли. Я закидывал да приговаривал: «На солдатское счастье!»

Но Стеша смотрела на голавлей и не видела их.

— Мертвец воскрес, — сказала она, не слушая Андрейку. — Офицер Морозов, который папу расстреливал, объявился.

— Вот ты чего испугалась! Да мы их завтра сами напугаем. Как выйдем все сразу со всех фабрик и заводов да как крикнем в один голос — все буржуи задрожат! На завтра у нас демонстрация молодежи против войны назначена. Забирай улов, готовь папане угощение. Мне по своим делам спешить надо.

Стеша наконец пришла в себя, уставилась на голавлей, обрадовалась:

— Ой, Андрейка, жирные какие! Как пироги. Вот мы папаню накормим. От такого угощения он сил наберется. Идем, маме покажем, какие у нас рыбочки. А то затужилась она совсем, что папу угостить нечем.

Когда они спускались в жилье Борониных, Стеша шепнула Андрейке:

— Радость-то у нас какая! Мама встала. Папаню ждет!

Андрейка пригляделся к сумеркам полуподвала и впервые увидел Анну Тимофеевну одетой. Она сидела, опираясь на спинку кровати.

— Вот папаня войдет, и я встану, — улыбнулась она Стеше. — Чтобы врасплох не застал, с утра теперь одеваюсь-прибираюсь!

Андрейка взглянул на нее и обмер. Такой красоты он еще не видел. На бледном лице, как звезды, светились большие глаза, оттененные синими кругами. На щеках еле проступал румянец. А волосы… Золотистые волосы были стянуты в тугой узел и блестели как шелк.

— Мамочка, ты посмотри, каких Андрей принес рыбин для папы. Ему там, по тюрьмам, по лазаретам, разве приходилось такое кушать? Вот уж угостим папаню на славу!

Мать не отзывалась. Она смотрела на себя в тусклое, старое зеркало, стараясь представить, какой ее увидит после долгой разлуки любимый муж.

— Додержали мы ее все-таки, — шепнула Стеша Андрейке. — Вот и доведется им свидеться…

Стеша завела Андрейку в чуланчик-кухоньку.

— Ты понимаешь, чудо какое? Совсем она чуть дышала… Я иногда даже зеркало к губам подносила, дыхание ее ловила… А как узнала она, что отец домой придет, откуда силы взялись! Поднялась: «Давай, доченька, одеваться. Войдет, а мы обе на шею ему. Он ведь крепкий!»

Поделившись своей радостью, Стеша отпустила Андрейку, взяв с него слово явиться завтра к обеду.

Андрейка торопился: ему хотелось первому увидеть знамя, под которым он завтра пойдет на демонстрацию с Союзом молодежи.

Ну уж золотошвейки и постарались! Ночами работая, они вышили великолепное красное знамя. На большом куске густо-алого бархата нимбом золотые вышиты слова: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Ниже восходящее золотое солнце, а под ним красными буквами: «Союз Рабочей Молодежи Третий Интернационал».

Когда Андрейка увидел знамя, от восторга ростом выше стал.

— Дядя Уралов, — сказал он, привставая на цыпочки перед развернутым знаменем, которое прикрепляли к полированному древку, — а ведь такого и у царских полков не было.

— У пехотных не видал. Да и у гвардейских тоже.

…Нести знамя на демонстрацию Андрейке не пришлось. Знамя несли ребята дюжие, крепкие. Кто знает, на знамя и нападение может быть! Но Арбуз воспользовался своим малым ростом и пошел под знаменем, держась за его золотистую кромку.

Это была замечательная демонстрация! Такой Москва еще не видывала и не слыхивала.

Вначале с окраин города донеслись отголоски любимых песен молодежи: «Варшавянка», «Смело, товарищи, в ногу!», «Интернационал». Казалось, на притихший центр города наступают, наступают со всех сторон песни революции.

На балконы думы и Московского Совета вышли думские и советские депутаты. Появились плотные ряды молодых рабочих и заводских подростков с высоко поднятыми красными знаменами и лозунгами. Над бесконечными рядами демонстрантов огненными прочерками полыхали слова: «Долой войну!», «Мир хижинам — война дворцам!».

В центре города колонны встретили юнкеров с примкнутыми штыками. В последний момент, узнав о демонстрации, командование торопливо выставляло оцепление, объяснив городским властям — Думе и Совету, — будто для охраны демонстрантов от возмущенной публики.

Резко бросался в глаза контраст между веселыми, задорными лицами демонстрантов и мрачными, напряженными лицами юнкеров.

Казалось, река, ликующая в весеннее половодье, бурно несется мимо оледенелых еще берегов. С радостью смотрели большевики на это удивительное шествие. Признаться, многие не ожидали, что недавно возникшая юношеская коммунистическая организация может привести в движение такие массы молодежи.

С удивлением смотрел на стройные ряды юных демонстрантов городской голова Руднев и полковник Рябцев.

— Да, внушительная сила… Дай им в руки оружие — и… готовое войско, — сказал полковник.

— Удивительны шутки революции! Целая армия молодых большевиков открыто марширует на виду правительственных войск, а ее предводитель объявлен вне закона и скрывается где-то в подполье, — пожал плечами городской голова.

— Какую же армию он организует, выйдя из подполья?!

— А вот этого не следует допускать!..

ОПЯТЬ ПРО ЦАРСКИЕ КОВРЫ

Увы, на этот раз на рыбалке Андрейке не везло. Голавли не попадались, как он ни старался, как ни уговаривал их быть сознательными, говорил, не для себя старается — людям нужно. А вот к Фильке голавли так и шли, так и насаживались на крючок.

Филька посочувствовал другу и отдал ему несколько самых крупных рыб, с условием, что Андрейка проводит его к тетке. Вдвоем веселей от бойскаутов отбиваться, если те задумают рыбу отобрать и удочки поломать. В последнее время скауты так обнаглели, проходу от них не стало!

Спрятав под рубахи голавлей, которые трепыхались и липли к телу, мальчишки переулками, закоулками, пролазами сквозь заборы добрались до Кремля, минуя все бойскаутские заставы.

Тетка по голавлям очень заскучала. Что ни день, подай ей свежей рыбки из Москвы-реки. Беда, да и только! Отец строго-настрого приказал во всем богатой тетке угождать.

После отцовского нравоучения Филька теперь очень старался тетке угодить. У тетки Прасковьи Ивановны за каждую его рыбку улыбка, за каждую услугу по головке гладит.

Проскочили ребята в Кремль, глядь, а тетка опять ковры перед дворцом расстилает, солдатами командует, чтобы разувались, не попортили драгоценное имущество.

— Тетя Паня, а теперь для кого стараетесь? Царя-то нет! — спросил Андрейка.

— Царя-то нет, да царица осталась. Для Александры Федоровны.

— Царица вместе с царем арестована! — пояснил тетке Филька.

— Царя под стол, сама на престол. Это у них бывало, у Романовых. Так царица Екатерина сделала, тоже из немок была и тоже своего дурака скрутила.

— Ой, тетя Паня, путаете вы все.

— Ничего не путаю! В газетах писали… Они резвые бывают, царицы-то. Для нее покои готовим. Для Александры Федоровны. Едет, не нынче завтра будет, — убежденно сказала Прасковья Ивановна и снова принялась солдатами командовать, чтобы лучше ковры для царицы чистили.

Андрейка и Филька призадумались. Тетка в придворных делах человек сведущий. Прислушались, и солдаты про то говорят:

— Ох, братцы-арсенальцы, не к добру эти коврики развертываются! Не иначе Александра Федоровна в штанах Питер немцам продаст, а сама в Кремль чесанет.

— Есть слух, она царя на миноносце вознамерилась в Англию сплавить, а сама сюда…

— От балтийских матросиков подальше.

— Да за такие проделки матросики с Александры Федоровны штаны снимут, юбку наденут!

Солдаты расхохотались. Но Андрейке было не до смеха.

— Ты, Филя, ублажай тетку, а я к своим. Недаром здесь ковры чистят. Для царя ли, для царицы, надо нашим рассказать.

Арбуз умчался.

На заводе многие цехи не работали. Во дворе было полно народа. Шел какой-то спор-разговор. Увидел Арбуз Уралова — и к нему.

— Интересная модель! — крутанул Уралов ус, выслушав торопливый рассказ Андрейки про царские ковры. И обратился к рабочим, толпившимся во дворе: — Вот и еще одно подтверждение, товарищи, к тому, о чем Ильич предупреждает. А ну, Арбуз, скажи, что в Кремле делается. Да погромче, чтобы все слышали.

Андрейка, собравшись с духом, прокричал о том, что в Кремле царские ковры чистят, чтоб подстелить под ножки царицы Александры Федоровны, которая вот-вот из Питера в Москву пожалует, и для убедительности Арбуз перекрестился.

По толпе прокатился хохот. Андрейка покраснел, но смеялся вместе со всеми. Оказывается, Александрой Федоровной прозвали рабочие Александра Федоровича Керенского.

На митинге в кино «Великан» большевики из Московского комитета разоблачили предательский план главы Временного правительства Александра Керенского сдать Петроград германцам, а самому сбежать из столицы в Москву. Михельсоновцы зашумели:

— Не дадим московской контрреволюции кремлевские ковры изменнику расстелить!

— Долой предательское правительство Керенского!

— К оружию, товарищи! — грохотал зал.

Уралова обступили бывшие на митинге двинцы. К Андрейке подошел Стешин отец.

— Эй, дорогой товарищ, это, оказывается, ты о моем семействе заботился? Мне Стешка рассказывала про Арбуза, который для них лучший друг. Значит, ты и есть Арбуз! Ну спасибо, парень!

Андрейка покраснел от таких похвал, хотел смыться, а двинец его за руку.

— В честь твоих забот пошли на званый обед в мое семейство. — И обратился к Уралову: — Отпустите до вечера вашего Арбуза в мое распоряжение.

— Валяйте погуляйте! — улыбнулся Уралов. — Только не загуляйтесь, учитывая обстановочку, бойцы!

Гордясь, что он причислен к бойцам, Андрейка важно зашагал к Боронину в гости.

Вот и знакомый дом, и ступеньки в полуподвал.

Боронин вошел, и все произошло, как мечталось: Стеша повисла у отца на шее, ее мать прижалась щекой к его щеке. Солдат обнял обеих сразу и целовал поочередно то ту, то другую.

— Ну не плачьте вы… Зачем же? Такая радость…

— Да разве мы плачем? — говорила мать, отирая слезы.

Стеша принесла и поставила на стол сковородку с шипящими, скворчащими голавлями.

— Богато живете! — воскликнул Василий Боронин. — А мне не верилось, когда Стеша рассказывала. Думал, голодаете.

Мирная радость заполнила Стешину каморку.

ЖУК НА БУЛАВОЧКЕ

Вернувшись домой в неурочный час, Павлов-старший так бахнул кулаком по столу, что любимая бабушкина чашка раскололась. Подпрыгнула, и пополам!

— Опять двадцать пять! Станки остановлены. Теперь приспичило Керенского свергать. Слесари, токари, кузнецы вместо работы с ружьями бегают. Где Сашка? Где Андрей? Пойду их искать…

Такого еще не было, чтобы сам отец за сыновьями гонялся.

Павлов вернулся домой поздно и очень злой. Его на завод не пустили вокруг стояла вооруженная охрана. Пропускали только красногвардейцев. Сотни рабочих толпились вокруг завода. Многие требовали оружия. Против кого? Зачем?

Слухи ходили разные. Одни говорили, будто большевики уже взяли власть и Керенский бежал, а вдогонку за ним матросы, чтобы отнять все тайные печати, которые тот с собой унес. А без печатей власть не власть. Другие заявляли, будто Керенский поехал к фронтовым войскам, чтобы солдат, которые в окопах, привести в Питер и в Кронштадт, а на их место отправить находящихся в Питере. Третьи утверждали, будто Керенский убежал из Питера потому, что там уже германцы, и Керенскому приходится пробираться в Москву, нарядившись бабой.

Все чего-то ждали. Уралов расхаживал, проверял караулы, нервно покусывал усы.

В заводские ворота вдруг въехала походная кухня, и всех красногвардейцев стали кормить солдатской пищей, как на войне.

Андрейка не растерялся и сумел съесть две порции, после чего залег на обтирочном тряпье в углу цеха и хорошо вздремнул на сытый по-буржуйски желудок.

Разбудил его шепот. Бакланов, Пуканов, Киреев сговаривались пойти добывать оружие. Андрейка подсказал им, где выйти лазейкой, миновав караулы, и за это был взят в компанию.

Ночь пала холодная, туманная, чуть моросило. Огни тускло светились лишь кое-где на перекрестках да у подъездов богатых домов.

Подошли к одному бородачу в тулупе, из-под которого торчал ствол берданки. Только хотели наброситься на него — из темноты Гришка Чайник.

— Жук! — предостерег Андрейка друзей.

— На булавочке! — как на пароль отозвался Гриша. И, опознав михельсоновцев, откозырял.

Потом Гриша подошел к дворнику, шепнул ему что-то на ухо, и тот снял с плеча берданку. Гриша осмотрел ее и на вытянутых руках преподнес ребятам.

— Вот так культурнее! — сказал он назидательно, а дворнику разрешил пойти поспать, сказав, что охрану сегодня будут нести заводские патрули.

Так они обезоружили нескольких охранников, и ни один не подумал сопротивляться.

Берданки были громадные, тяжелые, времен турецкой войны. Можно было бы и еще добыть, но, взглянув на Андрейку, Гриша сказал:

— «Пистолету» нужен пистолет, а не такая бандура. Пошли, ребята! Подкатимся к одному моему знакомому, выпросим для Арбуза игрушку!

Гриша направился к своему дому, где он жил в полуподвале, а над ним занимал квартиру комиссар Временного правительства, уполномоченный Керенского по Замоскворечью.

Оставив ребят во дворе, Гриша легко открыл дверь отмычкой. Комиссар что-то писал, сидя за столом.

— Что за шутки?! — вскричал уполномоченный, шаря в столе оружие.

— Провалился за бумажки, — помог ему Гриша, извлекая револьвер. Шутки были — шутки кончились.

— Вы с ума сошли?! Мне с минуты на минуту может позвонить сам Александр Федорович Керенский!

— Спите спокойно, не позвонит. В бегах Александр Федорович. И боже вас избавь выходить из дому. Сидите смирно.

— Так это арест? По чьему полномочию?

— Никаких арестов. В Замоскворечье все тихо… Бери, Арбуз, играйся. Взрослым такие штучки ни к чему. — И Чайник, передав Андрейке браунинг, церемонно откланялся.

— Господи, неужели этот страшный большевик — наш любезный Гриша, который нас охранял, опекал, — прошептала супруга уполномоченного.

— Большевисткий оборотень! Как я раньше не догадался? — стукнул себя по лбу ее супруг и бросился к окну.

С улицы донесся мерный топот множества шагов. Под покровом ночи куда-то маршировала воинская часть. По четкости шага, по плотности строя, по выправке уполномоченный определил: идут юнкера — оплот и надежда Временного правительства.

— Значит, действительно началось то, к чему так долго готовились. Юнкера идут навести порядок.

— Сюда! Ко мне! На помощь! — закричал уполномоченный Временного правительства.

Но строй проследовал мимо, и никто не обратил внимания на его крик.

— О боже! — заломил руки уполномоченный. — Такое решающее мгновение, а я в таком нелепом положении. Этого история мне не простит!

…Притаившись в подъезде, ребята смотрели на ровные ряды, на четкий шаг, на блеск штыков. Юнкера шли в полном молчании. За каждой ротой везли пулеметы и патроны.

— Юнкера на войну тронулись, — прошептал Арбуз.

— На войну с нами, — проводив их взглядом, сказал Гриша. — Запомните, ребята, эту ночь, этот час…

Часть третья

ЧАС НАСТАЛ

— Наш час настал! — сказал Руднев, войдя в кабинет Рябцева. — Вот телеграмма Керенского, возлагающая на меня бремя власти.

— Час настал несколько раньше, чем мы предполагали. Большевики взяли власть в Петрограде, — встал навстречу городскому голове полковник.

— На зачинщиков бог! — обидчиво воскликнул Руднев.

— Бог-то бог, да Александр Федорович плох. Где он? Что с ним? Что за телеграмма?

— Несколько странная. Он дал ее, покидая Зимний дворец, не указав, куда поехал…

— Ах, Питер, Питер! Лучше бы он достался Вильгельму, чем Ленину. Столица революции в руках большевиков! — посетовал Руднев.

— Сделаем столицей Москву. Кто владеет белокаменной, владеет Россией. В Москве у меня много верных штыков: юнкера, казаки, унтер-офицерские училища, школа прапорщиков. У большевиков здесь ни балтийских матросов, ни пушек Авроры и, главное, нет Ленина. Так с богом? Могу привести свои штыки в действие, с вашего разрешения. — Рябцев церемонно поклонился, щелкнув каблуками.

— М-да… Волею обстоятельств я сейчас законный представитель незаконно свергнутого правительства. От меня должна исходить инициатива. Нам обещана поддержка: с фронта на Москву будут двинуты верные Временному правительству войска. Так что, не сбрасывая этого обстоятельства со счетов, я полагаю создать Комитет общественной безопасности и от его имени выступить против большевиков. А затем, когда они будут подавлены…

— Боитесь? И хочется и колется! — зло бросил полковник.

— Не за себя боюсь. За Россию. Может пролиться много крови.

— Без крови и дети не рождаются! — усмехнулся Рябцев. — А новые правительства подавно.

— Так вот, законные основания могут быть таковы, — потупившись, сказал городской голова. — В Москве как раз собрался Вселенский собор для выбора патриарха, и… по историческим аналогиям русское духовенство может пригласить нас с вами для усмирения всероссийской смуты.

— Что ж, можно и так! Вас в качестве Минина, меня как князя Пожарского.

— Было бы эффектно, если бы голос духовенства прозвучал из стен древнего Кремля, — просительно сказал Руднев.

— Вам нужен Кремль? Хорошо, я подарю вам его! — полковник широким жестом указал на зубчатые стены и башни, виднеющиеся в окне.

— Но в Кремле большевистский гарнизон…

— Это не ваша забота!

— И потом надо покончить с двоевластием…

— Захватить Московский Совет?

— Да. Если б можно, и… ликвидировать Московский комитет большевиков.

— Я уже приступил к этой операции. Все руководящие большевики собрались в здании Московского Совета, чтобы выслушать председателя оного Ногина, только что прибывшего из Петрограда от самого Ленина. Вот я их… — И полковник сделал жест рукой, не вызывающий сомнений.

— Это было бы отлично! Всех разом… обезвредить. Но, проезжая мимо, я не заметил никаких признаков осуществления ваших намерений.

— А вы знаете, как хорьки душат кур? Тихо, бесшумно, беззвучно. Так аккуратно, чтобы ни единый крик петуха не пробудил хозяев.

Руднева несколько покоробило это странное сравнение, и он настороженно взглянул на полковника. А тот продолжал:

— Мои юнкера под командованием опытных офицеров тихо подкрадываются сейчас к большевистскому курятнику.

— Военная операция — это ваше дело, — засуетился Руднев. — Не вмешиваюсь! Поспешу в думу, чтобы организовать общественное негодование против большевиков, ну и все, что нужно по гражданской линии. — И с тем городской голова удалился.

Полковник поспешил к телефону проверить ход операции и отдать необходимые приказы.

И вдруг адъютант доложил, что с ним хотят говорить председатель Исполкома Моссовета Ногин и назначенный комиссаром Кремля Ярославский.

Рябцев обрадовался. Эти люди, рассуждал он, считали его вполне лояльным. Пожимали его руку, когда он, не поддержав мятежа Корнилова, послал против него полки Московского гарнизона. Но они не знали, что он действовал в своих интересах. Вероятно, они пришли к нему с миром, не зная, что им уже объявлена война.

И Рябцев решил сразу же пресечь всякую возможность мирного исхода этой встречи. Поэтому, не дав заговорить представителям большевиков, он набросился на них с упреками:

— Какие у нас с вами могут быть переговоры, если вы считаете меня врагом? Без моего разрешения вы ввели в Кремль вышедшую из моего подчинения воинскую часть! Назначили через мою голову комиссара! Значит, я уже отстранен от командования? Это самоуправство! Ваши действия рождают противодействия! И я вынужден поступать с вами так же, как вы со мной. Смотрите, — Рябцев указал в окно.

Из кабинета было видно, как, обтекая Красную площадь, вдоль торговых рядов движется цепочка юнкеров с примкнутыми штыками.

— Что это значит? — строго спросил Ногин. — Это похоже на военный мятеж против законной власти!

— Мятеж против законной власти произошел в Петрограде! — наступал Рябцев.

— Разве вам не известно, что по поручению съезда Советов Ленин…

Рябцев перебил Ярославского:

— Ваш Ленин захватил власть, используя бунт большевиствующих солдат и матросов. В Москве это не пройдет! Все попытки бунта будут пресечены. По моему приказу верные Временному правительству части занимают государственные учреждения, вокзалы, телеграф, телефон и прочие пункты. Бунтующие войска блокированы в казармах. Для сбережения ценностей Кремля от анархиствующих элементов и разграбления я заменю солдат юнкерами.

— Вы много на себя берете, — сказал Ногин.

— Вы взяли на себя больше. Не имея на то никаких прав, свергли законное правительство Керенского.

— Правительство измены! — воскликнул Ярославский.

— По праву пролетарской революции, — сказал Ногин. — По требованию народных масс. И мы предлагаем вам: подчинитесь Советскому правительству!

— Оставим споры. Перейдем к делу, — жестко сказал Рябцев. — В Москве сила на моей стороне. На каждого большевика у меня два юнкерских штыка, усмехнулся он. — Я предлагаю вам немедленно отправить обратно в казармы вашу большевистскую роту, незаконно введенную в Кремль. Приказывайте отрядам Красной гвардии оставаться для охраны фабрик и заводов. И только! После этого мы сядем за стол переговоров и решим, как выйти из сложившегося положения, чтоб не допустить в Москве кровопролития. Надеюсь, вам все понятно? — самоуверенно закончил он.

Но его самоуверенность сбил крик вбежавшего вестового:

— Вас идут убивать! Солдаты!

Пробираясь по бушующему Кремлю со свежесмолотым кофе для полковника, Лукаша попал в водоворот стихийного солдатского митинга, который так и взорвался, когда дозорные со стен закричали, что Кремль окружают юнкера. Кто-то подал команду: «Караул, в ружье!» Кто-то приказал сыграть на трубе тревогу. Одни солдаты уже тащили на стены пулеметы, другие занимали места за бойницами, третьи стали спешно рыть окопчики перед воротами, запутывая их колючей проволокой и заваливая дровами, бревнами.

Толпа, ощетинившись штыками, повалила к квартире Рябцева.

У Лукаши ноги подкосились, когда он понял, что этими солдатами сейчас владело одно желание — расправиться с Рябцевым. Как он обогнал солдат, как запер дверь парадного на засов, Лукаша не помнил. И вот он стоит перед полковником и кричит, рассыпая кофе на паркет: «Вас идут убивать! Солдаты!»

Схватив Лукашу за шиворот, полковник, словно щенка, выбросил его в прихожую и захлопнул дверь.

— Ну вот, полюбуйтесь, господа, на разгул солдатской стихии… Вот против чего я восстал.

— Эта стихия сметет вас, — сказал Ярославский. — Смиритесь, полковник. Уберите ваших юнкеров, раздразнивших солдат.

— Согласен. Я отведу от Кремля юнкеров, вы выведете из стен Кремля роту сто девяносто третьего полка.

— О деталях договоримся за столом переговоров, — сказал Ярославский.

Ногин и Ярославский вышли к солдатам и объяснили, что полковник Рябцев готов подчиниться Советской власти. Юнкерам будет приказано уйти восвояси.

Сопровождаемые до ворот комендантом Кремля, молодым большевиком прапорщиком Берзиным, они уехали.

«НЫТРЫЛИТЕТ»

Когда Иван Васильевич Кучков и Андрейка подошли к расположению артиллерийской бригады, ворота оказались на запоре. В них давно и напрасно стучался двинец Зеленов, посланный уговорить артиллеристов поддержать их своими пушками. Ворота охранялись усиленными нарядами унтеров и старшин под командой офицеров. Солдат видно не было.

— Здесь происходит недоброе, — волновался Зеленов. — В этой бригаде много кулацких сынков. Недаром в бригаде эсеровское засилье.

— Среди солдат и сочувственные нам найдутся, — успокаивал его Кучков. — Здесь не одно кулачье, в наводчиках и бывшие рабочие есть. Да и батраков немало.

— Но ведь их раскачать надо, организовать, пока офицерье на свою сторону их не повернуло! Придется лезть через забор. — Зеленов подобрал полы шинели.

— Не лазь! Подстрелят, — остерег его Кучков.

— В каждом заборе лазейка есть, — подсказал Андрейка.

Иван Васильевич, согнувшись, бросился вдоль забора, щупая и пробуя доски. Зеленов подался в противоположную сторону. Первым обнаружил потайной лаз Андрейка — за помойкой. Хорошо, удобно. В случае, если застукают, помои, мол, выносили.

Патруль заметил посторонних уже у входа в самый большой барак, где шел митинг, попытался было задержать, да поздно. Пришедшие затерялись в массе артиллеристов.

На трибуне ораторствовал поп. Он читал обращение Вселенского святейшего собора к солдатам — не поддаваться антихристам-большевикам, не обагрять свои руки кровью православных.

— А моей кровью обагрять можно? — крикнул Кучков.

— Ты кто такой? — уставился на него председатель солдатского комитета. — Откуда взялся?

— Я ваш дедушка! С неба свалился! — Иван Васильевич полез на трибуну. Его пытались не пустить, но солдаты закричали: «Дать слово дедушке!»

— Благословите, батюшка! — отстраняя попа, склонился Кучков. — Вот видите, и благословения не дает. Значит, я для батюшки и неправославный! Господа офицеры, с которыми он в картишки перекидывается, меня могут и прикончить, пока вы нейтралитет держать будете! На запоры вас заперли, от свежего воздуха затворили. Почему я, революционер пятого года, депутат Московского Совета от пекарей, хлебный дедушка ваш, должен к вам через помойку лазить, а? Ух вы, нейтралы!

Солдаты притихли.

— Это кто распорядился никого к нам не пускать? — раздалось из толпы.

— Комитет не распоряжался, — ответил председатель.

— Значит, «ваши благородия» вами, как при царе, распоряжаются? Опекают, как детей малых? Скоро в нужники под конвоем поведут нейтралов!

— Провокатор! Демагог! Лишаю слова! — поднялся из-за стола председатель солдатского комитета, по-видимому, из эсеров.

— Я провокатор? Я демагог?! — двинулся на него Кучков.

На трибуну вскочил Зеленов, зажав в руке солдатскую фуражку.

— Я от имени солдат-двинцев кланяюсь вам, товарищи, и прошу: да выгоните вы соглашателей, офицерских ставленников, буржуйских прихвостней! Захватили они ваш солдатский комитет. Не доведут до добра. Их душка Керенский сбежал, Временное правительство, изменившее революции, арестовано солдатами и матросами, власть перешла к съезду Советов.

— Врешь! — грохнуло из зала.

— Убейте меня, если вру! Ленин сформировал Советское правительство. Ленин, который за мир народу, за землю крестьянам!

— Что здесь происходит?! — входя в барак, крикнул рослый бородатый полковник, чуть не оглушив притиснутого к дверям Андрейку.

— Вам слово не дано, господин полковник! — ответил ему Зеленов. Здесь солдаты решают свои, солдатские, дела… А вы занимайтесь своими, офицерскими.

— Молчать! Арестовать постороннего! Караул, в ружье!

Услышав команду полковника, солдаты, словно пчелы из потревоженного улья, вылетели во двор, отняли винтовки у караульной команды и, наверное, перекололи бы офицеров, вздумай хоть один из них выстрелить. Потом кто-то растворил ворота, и солдаты выпроводили из казарм офицеров и занялись своими солдатскими делами.

Вновь избранный председатель солдатского комитета был большевиком.

— Сочувствующих у нас немало, но проявить себя пока не решались. Очень сильны были у нас эсеры, — объяснял он Кучкову, пытаясь дозвониться по телефону в Московский Совет. Но почему-то телефон переключали на штаб военного округа и в трубке раздавался строгий офицерский голос: «Из какого полка? По какому делу? Что произошло в бригаде?»

Председатель комитета улыбнулся и посадил к телефону самого горластого парня — ездового Федю, наказав ему на все вопросы отвечать: «Держим строгий нейтралитет!»

Федя все понял, но никак не мог выговорить мудреное слово «нейтралитет» и отвечал:

«У нас строго. Нытрылитет!»

Так он ответил и самому Рябцеву.

Услышав «нытрылитет», полковник закричал:

— Да ты соображаешь, с кем говоришь, мерзавец? Я полковник Рябцев! Твое имя, звание?

— Ездовой Хведя!

— Передай трубку кому-нибудь из членов вашего комитета, болван!

— От болвана слышу.

— Я тебя пристрелю, негодяй! Да что у вас там?!

— Нытрылитет!

Комитетчик и Кучков от смеха сотрясались, слушая этот разговор.

Рябцев швырнул трубку и приказал поручику Ровному во что бы то ни стало либо овладеть бригадой, либо изъять у нее пушки. Сам Рябцев занялся Кремлем.

ПЕРВАЯ КРОВЬ

Лишь только за Ногиным и Ярославским захлопнулись железные ворота, как к ним подскочили юнкера, прятавшиеся в Манеже и во дворах напротив Боровицкой башни. Офицер, командовавший ими, успел просунуть носок сапога в дверь калитки и не давал закрыть ее.

— Да легче вы, черти! — ругался он на солдат, затворявших ее. — Ногу пожалейте! Прапорщик, пощадите, будьте человеком. Кажется, вы здесь командуете?

Берзин подошел к калитке.

— Очень приятно! Рында-Бельский к вашим услугам. А вы знаете последние новости? Нет! Так слушайте! Да пропустите меня. Не бойтесь. Хотите, подниму руки? Обезоруживайте! — И, широко улыбаясь, офицер Рында-Бельский вошел в железную дверь.

— Ну, что вы скажете? — обратился к нему Берзин.

— А то я скажу, господин прапорщик, бросьте шутки шутить. Как офицер офицеру говорю, в гибельное дело большевики вас втравили. Сами уже договорились с Рябцевым о ликвидации своей лавочки, выговорили беспрепятственный выезд, и фью… А вас с солдатиками как заложников нам на закуску оставили.

— Я вам не верю!

— А вы себе поверьте. Своим ушам. Послушайте, какая в Москве тишина… Если бы большевики сопротивлялись, сейчас бы пальба шла.

Берзин и солдаты прислушались.

— Я боевой офицер. Посмотрите, ребята, на мои кресты. Солдатский Георгий не запросто офицерам дается! Мы, русские люди, одной матери-родины… — плел офицер Рында-Бельский.

Солдаты забеспокоились.

— Узнать бы, товарищ Берзин, что там, за стенами?

— Телефоны перехвачены.

— Разведку послать, связных…

— Попробуйте высунуться. Вас юнкера переколют, — пригрозил Рында-Бельский. — Они вас бандитами считают, захватившими Кремль для грабежа его сокровищ.

— Да целы все сокровища! На кой они нам, бриллианты в шапках Мономаха? Нам земля да воля нужны, — сказал щербатый солдат. — Хоть проверяйте! Все на месте. И кресты и золотые блюда.

— Вот юнкера сюда и стремятся, чтобы проверить. Слухами о грабеже Кремля вся Москва бурлит. Пустите их, и вся недолга.

— Пустил бобер лису в хатку, да стала у него шубы нехватка! осклабился щербатый. — Ты, ваше благородие, дитям сказки рассказывай.

— Берзина к телефону! — раздался голос вестового.

— Вот и отлично! Вы там выясните, кстати, кто я, пленный или гость? А мы пока покурим. — И Рында-Бельский развернул перед солдатами портсигар с вензелем и надписью «За храбрость».

— Ладно! С паршивой овцы хоть шерсти клок, — сказал щербатый и выгреб горсть папирос.

Засмеявшись, солдаты задымили.

— Зря вы, служивые, в эти дела ввязываетесь, — пуская дым колечками, гнул свое Рында-Бельский. — Вам вот-вот и земля выйдет и воля, недолго до Учредительного собрания, а вы тут жизнями рискуете в междоусобной драке. Какая вам польза за большевиков под пули? Нынче большевики, завтра меньшевики, кадеты, эсеры, все волки серы… А мужик один! Убили его, и нет хозяина… Пусть партии сами и дерутся между собой.

— А вы-то чего своей шкуркой рискуете, ваше благородие? Зачем в эту драку лезете? — прищурил глаз щербатый.

— Я ни в какую драку не лезу… Зачем же? Меня не трогают, и я не трону. Но если меня или моих юнкеров заденут. Извините!

— Да не тронем мы ваших юнкеров! Не мы к ним, а они к нам сунулись.

— Так ведь не к вам, к Кремлю. Оным русским сердцам тревожно за русскую славу!

— А зачем же штыки-то примкнули?

— Так ведь думали, тут анархисты-грабители.

— Большевики тут есть. А насчет анархистов… Да мы их, — погрозился щербатый.

— Ну а если так, пустите юнкеров и вместе с ними все хранилища и подвалы обойдите, осмотрите. Во избежание недоразумений выставите совместные караулы. В паре, юнкер и солдат. Дело я говорю?

— Оно и дело, кабы такое дело, — сказал солдат с мягким украинским выговором. — Да ведь не то дело, что сказано, а то, что сделано!

— А что может вам сделаться? Или вы юнкеров боитесь? Мальчишек! Ну вот тебя поставить. Экий детина! Неужели перед семнадцатилетним юнцом в дрожь тебя бросит?

— Ну-ну, — расправил широченные плечи «детина», — еще чего?

— Так вот об этом и речь. Чего ваш Берзин топорщится?

Подошла смена караула.

— Что там слыхать, братцы, чего Берзин на телефонах повис?

Сменившиеся пошли искать Берзина.

…Берзин в окружении солдат, бледный, брал непрерывно звонившие телефоны и бросал трубки на рычажки. Дозвониться до кого-нибудь из центрального штаба Московского комитета не удавалось. Во всех трубках звучали настойчивые, предупреждающие голоса: то поручика Ровного, то городского головы Руднева, то начальника штаба округа генерала Кавтарадзе и еще каких-то начальствующих лиц.

И все призывали его поскорее одуматься, не своевольничать, не идти одному против всей Москвы и России.

— Московские большевики подчинились приказу полковника Рябцева, распустили Красную гвардию…

— Верните в казармы поднятых вами солдат. Отворите ворота для юнкеров, ваших недавних товарищей. Не берите на себя ответственность за возможное кровопролитие!..

— Полевой суд вас как самозванца даже не расстреляет, а повесит… запугивали его на все лады.

После многих бесполезных попыток связаться с Московским Советом, с Военно-революционным комитетом, со штабом Красной гвардии Берзин услышал один только голос меньшевика Минора. Он посоветовал: немедленно открыть ворота, впустить в Кремль юнкеров, допустить думскую комиссию для проверки сохранности исторических ценностей.

Берзин вздохнул с облегчением: значит, все улаживается миром. И пошел выполнять совет. Пошатываясь от усталости, он подошел к Боровицким воротам и сказал Рында-Бельскому:

— Что ж, поручик, давайте разведем по постам спаренные патрули моих солдат и ваших юнкеров.

Рында-Бельский широко улыбнулся, крепко сжал его руку, спиной распахнул калитку, пропуская застоявшихся за ней юнкеров, и левой рукой с наслаждением ударил Берзина по лицу. Он был левша.

Юнкера сбили Берзина с ног и принялись топтать. Солдаты растерялись, теснимые юнкерами, один лишь щербатый взмахнул прикладом винтовки, как дубиной, и рухнул, застреленный Рында-Бельским.

Ворвавшиеся юнкера растворили ворота, в них хлынули с криками «ура!» новые толпы юнкеров и устремились в Кремль, таща за собой пулеметы.

Рында-Бельский командовал теперь уже не один. Множество офицеров, сверкая погонами и саблями, отдавали команды.

Рябцев торжествовал. Обман удался. Все складывалось прекрасно. Кремль захвачен, Московский Совет окружен юнкерами. Навестив Рябцева и миновав солдатское побоище, несколько омрачившее прекрасное настроение, Руднев чувствовал себя новым Мининым. Ему уже мнился колокольный звон кремлевских церквей, величественный ход духовенства в сверкающем облачении, с хоругвями и иконами. Народ, на коленях умоляющий спасти Россию от смуты… Полковник Рябцев будет на коне… А он как же? В коляске? Неловко. Пешком? Не то… Как показывался перед народом Минин? Наверное, тоже на коне въезжал вместе с Пожарским в освобожденную Москву.

КАК АРБУЗ ОТ ПУШЕК ОТГОНЯЛ ЛЯГУШЕК

Офицеры-артиллеристы, изгнанные своими солдатами из казарм, рвались отомстить за свое бесчестие. Для верности они прихватили юнкеров и стали выжидать, когда в бригаде все угомонятся. Собравшись тайно, заговорщицки в здании Петровского дворца, офицеры, просидев без огней до глубокой ночи, тихо вышли в парк, словно боясь разбудить своих бывших подчиненных, спящих за квартал от них.

Нигде никто не окликнул их, не спросил ни пароля, ни пропуска. Все шло удачно. Все как будто предусмотрено. Главное — застигнуть солдат врасплох. Нагнать панику. Не выпустить из казарм. Увезти у большевиков пушки.

Не звякнув штыком о штык, не прозвенев снятыми заранее шпорами, юнкера и офицеры подошли вплотную к забору, окружающему казармы бригады.

Было слышно, как вздыхают, переминаются с ноги на ногу лошади в конюшнях. Пахло остывшими кострами. Подсаживая друг друга, офицеры и юнкера полезли через забор.

Ни один часовой не заметил, как тенями мелькнули они от забора к пушкам, к конюшням, как рассыпались цепью перед казармами, как тихо стали открывать изнутри ворота…

И вдруг раздался крик. Это завопил спросонья Арбуз: кто-то в темноте наступил ему на руку. То ли юнкера подумали, что это сигнал, то ли нервы у них не выдержали, — они открыли огонь и тем выдали себя.

Солдаты-артиллеристы сыпали из всех окон и дверей бараков с яростью медведей, поднятых в берлогах на рогатины. В ответ на тявканье юнкерских винтовок и офицерских наганов раздалось грозное буханье берданок.

Кто напал? Где свои? Где чужие? В темноте не разберешься! И солдаты палили просто вверх, для острастки, чтобы не побить своих.

Делу помог догадливый дед Кучка.

— Бей белоличек, бородачи! Лупи безусых, усачи! — орал он во все горло.

Солдаты бросились врукопашную, с трудом отличая белолицых безусых юнкеров от своих бородатых, усатых товарищей. Кто-то запрягал, кто-то отпрягал коней, кто-то рубил постромки; одни тянули пушки к воротам, другие от ворот.

Схватка, внезапно начавшаяся, так же внезапно кончилась. Офицеры и юнкера исчезли, словно растворились в ночи.

Арбуз, притиснутый к забору, едва очнулся. По двору между коней и пушек метались артиллеристы, растаскивая перепутавшиеся упряжки, ругая юнкеров и офицеров за подлый налет.

Весь остаток ночи и все утро по всем запасным полкам передалось: юнкера у батарейцев чуть-чуть пушки не увезли. Многие осмеивали оплошавших артиллеристов. А те злились и помалкивали, и, когда до них дошла весть, что юнкера окружили Московский Совет и находящихся там представителей рабочих и солдат, артиллеристы бросились запрягать орудия.

Вскоре, миновав Триумфальные ворота, загрохотали по булыжнику Тверской улицы пушки. Пляшут застоявшиеся кони, на них красуются ловкие ездовые, на лафетах молодые подносчики, дюжие заряжающие, усачи наводчики. А по тротуарам поспешают бородатые ополченцы со своими «страшенными берданками». Спешат да поглядывают, как бы кто из окошек или из подъездов в артиллеристов не стрельнул.

Упряжка от упряжки соблюдает положенный интервал, чтобы в случае остановки пушка на пушку не наехала, не перепутались бы кони постромками.

Иван Васильевич Кучков на лафете первого орудия следовал к Московскому Совету как провожатый. На замыкающем орудии катил Андрейка.

«ДЕДУШКА» И «ВНУЧЕК»

Поглазеть на пушки сбежалось немало любопытных мальчишек. И уличных и в гимназических фуражках. Андрейка, ревнуя, по-хозяйски покрикивал на них, отгоняя от орудий.

Иван Васильевич Кучков долго не выходил из Моссовета, куда он пошел вместе с Зеленовым и представителем солдатского комитета. Наконец он появился, встревоженный, поискал кого-то глазами и, увидев Андрейку, отозвал его в сторону, спросил шепотом:

— Ты врать горазд?

— Ей-богу, нет!

— А притворяться умеешь?

— А зачем? — удивился Андрейка.

— Надо! Бывает, без вранья не обманешь воронья. Гляди-ка, сколько их слетелось по наши души. Из каждого подъезда воронье-юнкерье выглядывает, как бы нас склевать половчее. В каждой подворотне стерегут.

Андрейка пригляделся. И впрямь, в ближайших подворотнях теснились, топтались начищенные юнкерские сапоги, в подъездах среди юнкерских форменных фуражек поблескивали плоские штыки японских винтовок.

— Видал, как они нас в кольцо взяли? В Питере уже Советская власть объявлена, а здесь нам ультиматум предъявили — сдаться на милость господам офицерам, распустить Красную гвардию, распустить Московский Совет и признать их буржуйскую Городскую думу. Ну, Рябцев! Ну, Руднев! Связать бы их, подлецов-самозванцев, да пустить по Москве-реке. Наши товарищи хотели с ними по-честному договориться, а они вон какой подлый обман затеяли. Окружили нас и расправой грозят.

— А у нас пушки! — напомнил Андрейка.

— Без прикрытия и пушки что лягушки. Захватят их юнкера с налету, на нас же ими и заквакают. Нам с тобой надо поспешить в Замоскворечье. Решение принято такое: поднимать рабочий народ, всем депутатам Моссовета пробираться сквозь засады юнкеров в районы, призывать запасные полки к бою — солдат и красногвардейцев. Все телефоны у нас перехватили, все пути отрезали. Но мы проберемся!

Иван Васильевич склонился над Андрейкой.

— Мы с тобой простаками притворимся. Сможешь?

— Подучишь, постараюсь.

— Наука нехитрая. Я тебя стану бить, а ты плачь.

— Не сумею я, дядя Иван, плакать понарошке… Засмеюсь.

— Ну это ты не бойся. У меня заплачешь по-настоящему. Обманка у нас для юнкеров будет такая. Ты мой непослушный внучонок, убежал посмотреть, что на улицах делается. А я, твой сердитый дед-пекарь, поймал тебя и домой за ухо веду.

— Ладно! — согласился Андрейка, но вскоре пожалел, что не придумал что-нибудь другое.

Заприметив юнкерскую засаду, притаившуюся в ближайшей подворотне, Иван Васильевич так зажал ухо «непослушного внучка», что Андрейка издал визг, не вызывающий сомнения в натуральности, и стал выкручиваться.

«Строгий дед», давая «внуку» под зад пинки, протащил его мимо смеющихся юнкеров за ухо, выкрикивая такие обидные слова, что от одной только обиды можно было зареветь.

Так «дед» и «внук» удачно миновали юнкерские засады.

РЯБЦЕВ НЕ ВЕРИТ

— Вы что-то преувеличиваете! — Рябцев отказывался верить сообщениям, поступавшим в штаб.

«Двинцами взят штурмом Коммерческий институт».

«Двинцы штурмуют интендантские склады».

«Двинцы захватили на Тверском бульваре здание градоначальства».

«На Скобелевской площади двинцами подбит грузовик, пытавшийся захватить пушки».

Грузовик, нахально подкатившийся к дверям Моссовета и чесанувший очередью из пулемета по его окнам, был действительно подбит гранатой одного из двинцев. Но все остальные сообщения были преувеличены. Не двинцы, а красногвардейцы и солдаты запасных полков совершали успешные атаки на юнкеров. Замоскворецкие красногвардейцы прошли было мимо Коммерческого института, но кто-то из двинцев предостерег: «Нельзя оставлять в тылу этакую занозу, братцы».

Короткая перестрелка, внезапный штурм, яростная рукопашная, и вот уже студенты-белоподкладочники в подвале, а красногвардейский отряд, выросший на двести бойцов благодаря захваченным винтовкам, поспешает на помощь хамовническим товарищам. Пальба раздается все сильней.

Красногвардейцы устремились по Малому Каменному на Большой, решив захватить оба моста с ходу, одним броском. Но пулеметный огонь и пули юнкеров, засевших на кремлевских стенах, приостановили напор.

Наповал был убит Саша Киреев. Он словно споткнулся и прилег, прильнув щекой к мостовой, послушать топот ног пробегавших мимо дружков.

Отряд проник в здание электростанции и трамвайного парка. Через мост лихо промчался грузовик, набитый юнкерами. Они хотели с налету захватить электростанцию и оседлать мост.

Красногвардейцы открыли стрельбу. Грузовик попытался развернуться. Но под его колеса полетели гранаты. Юнкера посыпались на мостовую и подняли руки.

При штурме интендантских складов опять-таки кое-что придумал Кучков. Когда он, изрядно избитый юнкерами, пробирался к себе в Замоскворечье, обходя проходными дворами наполненную стрельбой и свистом пуль Сенную, миновав притаившуюся, молчаливую Пятую школу прапорщиков, объявившую нейтралитет, он очутился среди возмущенных бойцов.

«Умеют угощать ваши благородия себя винцом, нас свинцом!» — услышал Иван Васильевич.

«Вкусно хотят воевать беляки, на белых хлебах, со сливочным маслицем».

«Духовитые папироски покуривать да в нас постреливать в свое удовольствие!»

— Что здесь происходит, куманек? — спросил Кучков, увидев Ваську Сизова у мешка семечек в нише ворот.

— Полное безобразие! — сплюнул Васька мимо громадных валенок, в которые были обуты его ноющие от ревматизма ноги. — Захватили юнкера склады и теперь граблют за милую душу. Сами всласть жрут, нашему брату не дают! Не подойти к складам. Начисто убивают. Остервенели! Нет у буржуев ни стыда, ни совести!

Васька сильно «качнулся» в сторону большевиков после того как узнал, что про Ленина все врали. Теперь он Керенского готов был задушить своими руками за ложь его и подлые обманы. Васька бесплатно угощал солдат семечками. И солдаты, подставляя карманы и горсти, обещали отблагодарить его консервами и папиросками, когда отобьют склады.

Взяв в кредит горсть, Иван Васильевич смешался с толпой солдат, грызущих семечки в нетерпеливом ожидании сразиться с беляками. Послушав, что говорят, Иван Васильевич поднялся по лестнице, откуда был виден бой. Потом спустился вниз, подошел к Сизову.

— Не могу я равнодушно наблюдать такой цирк. А ну, Вася, сымай валенки!

— Почему это сымай? У меня ревматизм, а погода — снизу сырость, сверху морось.

— Потому и сымай! Не то оскользнусь…

— А-а, — догадался Васька и с улыбкой стащил с себя валенки, приняв в залог сапоги Кучкова.

Переобувшись, Иван Васильевич сунул за голенища пару гранат, «одолженных» у солдат. Затем тихо, мягко, не оскользаясь, поднялся по лестнице, прошел по сырой железной крыше и очутился как раз над юнкерами. Они весело постреливали с балкона по солдатам, не чуя беды.

Кучков прилег, осмотрелся, бросил одну за другой гранаты вниз. Треск, взрывы, солдатское «ура!». И железные ворота складов под ударами прикладов поддаются.

Немало юнкеров осталось на месте после рукопашной. Только те и уцелели, кого резвые ноги вынесли. Страшен рассерженный солдат со штыком.

Кучков не торопясь слез по пожарной лестнице, снял валенки и сказал подбежавшему Андрейке:

— Снеси, Арбуз, Ваське, скажи спасибо да возьми мои сапоги. Я пока перекурю, притомился малость.

Андрейка с трудом дотащил Сизову валенки, набитые пачками папирос, подарок от солдат, уже охранявших интендантские склады.

Васька обрадовался, увидев в целости и невредимости свои валенки, и с блаженной улыбкой стал доставать из них папиросы.

Из подъезда Пятой школы прапорщиков вдруг стали выбегать офицеры и курсанты, будущие «прапора» во всеоружии.

Андрейка вздрогнул, узнав среди них одного из тех расстрельщиков, что явились когда-то к Люсе.

— Беги, Арбуз, упреди наших! — шепнул Васька Андрейке и закричал: Эй, на постах! Поберегись!

Когда офицер, ловко орудуя саблей, заставил продавца семечек замолчать и «прапора» бросились к штабу красных, их встретила дружная стрельба красногвардейцев.

— Нашумел, скотина! — выругался поручик, пнув мертвого Ваську ногой.

…Узнав о потере интендантских складов, Рябцев взорвался.

— Трусы! Мальчишки! Спасовали перед шайкой солдат! Немедленно отбить склады! Иначе каждого десятого расстреляю! — пригрозил юнкерам раздраженный полковник.

Операция по захвату Москвы, так тщательно им подготовленная и так блестяще начавшаяся, вдруг стала осложняться какими-то нелепыми случайностями.

И вдруг опять новость: замоскворецкие красногвардейцы захватили баррикаду, прикрывающую подступы к штабу округа! Теперь, прежде чем атаковать интендантские склады, придется очистить эту баррикаду. Какими силами она захвачена? Не побежали бы опять юнкера!

Поручик Ровный предложил произвести разведку Замоскворечья силами скаутов, которые жаждут отличиться. А тем временем организовать мощный бросок к Брянскому вокзалу. По сведениям железнодорожников, эшелоны верных Временному правительству фронтовиков уже на подходе к товарной станции.

— Казаки не пойдут в конном строю на баррикаду. Собственных лошадей пожалеют, — зло усмехнулся Рябцев. — Придется юнкерам расчистить им путь. — И приказал спешно вызвать юнкеров из Алексеевского военного училища.

С предложением поручика Ровного Рябцев согласился. Определив задание разведки Замоскворечья, он приказал скаутам для маскировки одеться под уличных мальчишек. Ровный поцеловал двоюродного брата Вячика, вызвавшегося быть проводником разведчиков-скаутов, и, пожелав ему ни пуха ни пера, принялся звонить в Алексеевское военное училище.

И тут Лукаша подслушал такой телефонный разговор, что и пересказать страшно.

В ответ на требование выслать две роты юнкеров Ровному было сказано:

— Никак невозможно!

— Что за чепуха! Кто говорит со мной?

— Солдат Туляков!

— Какой еще солдат? Дайте трубку кому-нибудь повыше!

— Те, что были повыше, уже пониже…

После этих слов на лбу поручика выступили капельки пота. Он положил трубку и долго молчал, не зная, как такое доложить Рябцеву.

Что же произошло в Алексеевском военном училище? Почему воинственные юнкера, страстно желающие расправиться с революционным народом, не явились на призыв его, Рябцева?

А ларчик открывался просто.

ПОД СВИСТ МАЛЬЧИШЕК

Среди кадет, учившихся в Лефортовских корпусах, где помещалось и Алексеевское юнкерское училище, пожалуй, один лишь Котик не клял и не ругал большевиков. Ни имениями, ни поместьями его родители не владели. Отец его жил на военное жалование и после гибели на фронте оставил в наследство лишь офицерскую пенсию да набор орденов и медалей, которыми награждались его предки за службу в российской армии чуть ли не со времен Петра Первого.

Эти семейные реликвии приобрел у вдовы известный собиратель русских военных орденов и медалей полковник Синеусов, преподаватель истории. Он занимал обширную квартиру на третьем этаже одного из зданий кадетских корпусов. Не вмешиваясь в политику, старик заботился только об одном: как: бы сохранить свою драгоценную коллекцию в бурях революции.

Котик помогал Синеусову протирать замшей и раскладывать на бархатные подушечки вновь приобретенные реликвии, когда к старинным стенам корпусов с грохотом подкатили пушки.

Под восторженный гомон и свист уличных мальчишек ездовые отпрягли и увели в укрытия коней, наводчики и заряжающие установили пушки дулами на здания корпусов и, усевшись на лафетах, принялись грызть семечки.

Командование выслало к артиллеристам полковника Синеусова как самого старого и почтенного офицера.

— Откуда пожаловали, служивые? По чьему приказу? Зачем навели пушки на здания, в которых учатся дети? — спросил полковник Синеусов, обнажив седую голову.

— Из мастерских тяжелой артиллерии мы, — ответили ему. — По приказу народа явились. Оберечь Москву от кадетских да юнкерских детских шалостей!

— Под дулами пушек желаете принудить наше командование соблюдать нейтралитет, насколько я понял?

— Так точно! — ответил за всех артиллеристов веселый молодцеватый наводчик, подкрутив пшеничные усы. — Передайте вашим петушкам, чтобы сидели тихо, пока эта обедня не кончилась, — кивнул он в сторону Кремля, откуда доносилась стрельба. — Не то… — И наводчик озорно подмигнул, кивнув на пушки.

Строевые офицеры и юнкера возмутились солдатским ультиматумом. Многие требовали растворить ворота — и в штыки. Переколоть дерзких артиллеристов, и дело с концом!

Более осторожные удерживали нетерпеливых. Мастяжартовцы в отместку за своих товарищей разнесут корпуса, у них пушек много…

Решили, не ввязываясь в драку, проскользнуть под носом беспечно грызущих семечки артиллеристов, сесть в автомобили и дать полный ход. Не успеют артиллеристы довернуть пушки, как юнкерские штыки будут уже в распоряжении Рябцева.

Строевые офицеры подготовили две роты, машины, шоферов, разработали маршруты прорыва. Каждой машине — свой путь, чтобы не случилось затора, если одну подобьют. Договорились: вырвавшись из ворот, разворачиваться в ближайшие улицы и переулки, скрываясь за поворотами от артиллерийского огня.

Офицеров эта операция увлекала своей лихостью. Хотелось так обмануть «товарищей», чтобы было потом о чем рассказать.

Решено было пустить в качестве пробного шара один грузовик будто бы за продовольствием.

И вот в кузов автомобиля погружены бочки, ящики, корзины якобы для овощей. А в них пулеметы, накрытые рогожами и мешками, а в середине навалом юнкера с винтовками и гранатами. Рядом с шофером сел усатый каптенармус.

Все готово. Внезапно растворены железные ворота, и грузовик выкатывается под дула пушек.

— За продуктами, братцы! — машет бумажками каптенармус. — За картошкой, капустой и молочком также. Голодные дети плачут!

Артиллеристы, переглянувшись, пропустили.

Радуясь, что обманули простаков, юнкера помчались, не тронув прицепившихся к грузовику мальчишек. Один сам сорвался, но не убился. Запрыгал на одной ноге и показал язык. Шофер и каптенармус рассмеялись. Если бы они знали! Если бы они знали, что язык показал им один из бойких продавцов газет, старый приятель Арбуза. Если бы они знали это, они бы не смеялись.

Мальчишки прицепились к грузовику прокатиться. Но, перевесившись через борт, чтобы лучше держаться, увидели под промасленным брезентом офицерские хромовые сапоги, и все со шпорами. Увидев такое, они отцепились, шлепнулись и помчались, кто прихрамывая, кто вприпрыжку, к своим на батареи.

— Дяденьки! — закричали они. — В грузовике юнкеров навалом!

Артиллеристы хотели пальнуть вдогонку, да поздно. Рассерженные, они бросились копать канаву перед воротами, чтобы ни одного грузовика больше не выпустить. Вскоре перед воротами будто земля разверзлась. Красногвардейцы потребовали от командования юнкеров сдать оружие и подчиниться Военно-революционному комитету. А для острастки ахнули из пушки. Юнкера в ответ открыли стрельбу. Красногвардейцы в долгу не остались. И пошла такая пальба, что полковник Синеусов за голову схватился. И, спасая свою драгоценную коллекцию, первым вывесил из окна квартиры белую простыню.

Напрасно ждал Рябцев юнкеров из Алексеевского: кроме грузовика с кучкой лихачей, никто оттуда не явился.

Поручик Ровный попытался выяснить точней, что случилось в Лефортове, и даже пригрозил телефонисту строгим наказанием. Но в ответ на его угрозы нахальный солдат послал его так далеко вместе с Рябцевым, что у поручика Ровного духу не хватило повторить адрес.

В этот неприятный момент и явился улыбающийся, самодовольный Руднев.

— Смею доложить, — сказал он, потирая руки, — по гражданской линии дела идут отлично. Всероссийский исполнительный комитет железнодорожников, руководимый меньшевиками, предъявил ультиматум Ленину, угрожая всеобщей забастовкой, если он не прекратит своего безумства и не вернет власть Временному правительству. Комитет общественной безопасности рассылает обращение ко всем гражданам России, осуждающее действия большевиков. Вселенский собор православных церквей обратился ко всем верующим солдатам, объявив восстание большевиков сатанинским делом. А какие у вас успехи, полковник?

Рябцев чуть не послал к черту городского голову.

— Бои идут к концу, — ответил за него поручик Ровный. Красногвардейцы несут громадные потери. За один день боев на Остоженке-Пречистенке они потеряли убитыми двести с лишним человек.

— Это ужасно…

— Для них, конечно. Но и юнкера устали. Нужна краткая передышка.

— Да? — Лицо Руднева вытянулось.

— Кстати, пусть священнослужители пойдут депутацией в Московский Совет, — сказал Рябцев. — В облачении, с хоругвями, с иконами, как полагается. Увещевать смириться, не проливать понапрасну кровь невинных ради своей гордыни и прочее и прочее… И идти депутации духовенства нужно немедленно.

— Тактический прием? — поинтересовался Руднев.

— И весьма необходимый! Если большевики будут сражаться так же яростно, мы останемся без юнкеров.

Руднев удалился в некоторой растерянности, пообещав организовать выступление духовенства. Рябцев усмехнулся ему вслед.

— Пока святые отцы будут шествовать от Думы к Московскому Совету и обратно, мы снимем роты юнкеров, нужные нам для захвата вокзалов.

— Великолепный ход! — восхитился поручик Ровный.

— Возвращайтесь на Остоженку, взяв эти роты. Жду вашего звонка с Брянского вокзала!

Ровный щелкнул каблуками, показав, что готов выполнить приказ.

СНАЙПЕР ЗА ШТОРОЙ

Делегация духовенства произвела должное впечатление Когда из дверей Думы вышли архиереи и митрополиты в золотых и серебряных ризах, игумены и настоятели монастырей в черных монашеских одеяниях и торжественно последовали вверх по Тверской, охраняемые высоко поднятыми крестами и хоругвями, не только юнкера осеняли себя крестным знамением, но и некоторые красногвардейцы, защищавшие подступы к Московскому Совету.

Озорной Федя предложил было пальнуть из пушки холостым, посмотреть, как «христово воинство» рясы задерет Но, схлопотав от отца затрещину, тоже перекрестился по его примеру.

Рында-Бельский расхохотался, узнав от Ровного секрет шествия духовенства.

— Поповско-большевистские переговоры! Вот так здорово придумано!

Подкрутив свои золотистые усики, он отправился поднимать в бой Пятую школу прапорщиков. Как только юнкера начнут движение по Остоженке и Пречистенке, он поднимет «прапоров» и ударит с тыла.

— Если я с «прапорами» захвачу интендантские склады раньше вас, мне ящик шампанского. Идет?!

Ровный пообещал любимцу Рябцева не только ящик шампанского, а все, что тот пожелает: поручик Ровный был уверен в успехе.

Однако, приложив к глазам бинокль, Ровный увидел длинные штыки красногвардейских берданок, нацеленных на удирающих юнкеров. Впереди красногвардейцев бежал молодой красивый парень. В упоении боя он, вдохновенно размахивая винтовкой, играючи колотил прикладом по спинам сутулившихся в бегстве офицеров.

Поручик Ровный почувствовал такую досаду, что, не дав отдышаться прибывшей с Тверской роте «прапоров», сам повел ее на выручку оплошавших юнкеров.

Бегущих юнкеров удалось остановить, и вместе со свежим пополнением они пошли отбивать баррикаду.

Добрынин, командовавший красногвардейцами, вовремя повернул своих разгорячившихся бойцов и рассредоточил их в парадных и подъездах.

— Закрепимся на баррикадах! Очистим от контры особняки! Иначе дело не пойдет, ребята! — командовал он.

…За этим боем из особняка фон Таксиса наблюдало две пары глаз испуганные Глаши и зло-внимательные поручика. Приоткрыв гардину, поручик фон Таксис следил за действиями сторон, не торопясь принять участие в схватке. Наблюдая из своей комнаты за улицей, Глаша видела убитых, раненых, которые ползли, оставляя кровавые следы, и вся сжималась от ужаса при мысли: «А если и Петю вот так?»

Грохот прикладов в двери парадного отвлек Глашу от тревожных мыслей, и она побежала узнать, где швейцар и почему такая стукотня. Швейцар, видимо, сбежал, и Глаша отперла двери, чтобы их не сломали.

Перед Глашей стоял Петр. Он был без фуражки. На его лбу запеклась кровь.

— Офицеры у вас есть? Контры прячутся? — спросил Глашу Добрынин.

— У нас никого такого нет, — пролепетала Глаша.

— Ну смотри! Ты ответишь в случае чего.

Глаша не поняла, в случае чего же она ответит, и быстро закрыла двери за удалившимися Добрыниным и его товарищами.

— Так, оказывается, твой любезный — предводитель красной банды? прозвучал за ее спиной свистящий голос фон Таксиса. Он вошел, ехидно усмехаясь.

— Петя Добрынин за народ. За народ! Понимаете? — вступилась Глаша.

— Значит, он один из тех, кто из последних хотят стать первыми! Нас в рабы, а сами в господа! Ну мы с ними расправимся!

— Вы ему не грозитесь. Юнкера ваши бегут. Прогнали их с баррикады. Смотрите, — Глаша приоткрыла гардину.

Но фон Таксис не пожелал смотреть и удалился.

Очистить особняки от белогвардейских снайперов Петр Добрынин не успел. Началась контратака юнкеров на захваченную красногвардейцами баррикаду. Притаившиеся в домах офицеры открыли огонь по красногвардейцам из форточек и слуховых окон.

Обозленные юнкера, подстегиваемые офицерами, перемахивали через заборы, обегали баррикаду проходными дворами, заходя с тыла. Отомстить за постыдное бегство, разделаться с «зарвавшимися» красногвардейцами было для них делом чести.

— Отходи, ребята! Окружают! Лепись в подъезды, залегай в подворотнях! — скомандовал Добрынин.

Поручик фон Таксис не стал вести огня из фамильного особняка. Он предпочел выбрать позицию в соседнем особняке Сакс-Воротынских. Когда он появился перед барышнями с винтовкой в руках, они были несколько шокированы и не сразу поняли, чего он хочет.

— Спустить шторы! Сдвинуть поплотней! Придерживайте, чтобы не колебались! — Поручик распоряжался барышнями, как горничными.

И они, смущенные и растерянные, слушались. Да и позвать им было некого. Вся прислуга попряталась в подвалы, как только началась стрельба.

— Где у вас форточки?

Барышни сказали, что вместо форточек у них в доме открываются окна, образуя для вентиляции щели.

— Прекрасная позиция!

Пристроившись получше, фон Таксис повел прицельную стрельбу по защитникам баррикады. Барышни Сакс-Воротынские придерживали шторы, маскируя его.

Так же вероломно действовали и другие притаившиеся в особняках офицеры.

СЫНОК КУЗНЕЧНОГО ЦЕХА

Поручик Ровный, посматривая в бинокль, торжествовал. Наступал момент, удобный для броска к вокзалам. Он уже хотел отдать команду «броневики, вперед!», но… Но со стороны Хамовников вдруг появились нагруженные фабричные грузовики, а с них повалили на мостовую какие-то тюки. Улица мгновенно была перегорожена новой баррикадой.

Кому пришла догадка построить подобную баррикаду, история неясная, но это была отличная выдумка. Тюки ваты набросали в грузовики со склада ближайшей текстильной фабрики. Помогая взрослым, мальчишки кричали:

— Вату ни одна пуля не пробивает! Мы пробовали!

Быстро, сноровисто, уютно устроились красногвардейцы за ватной баррикадой. Выросшая словно по волшебству, баррикада быстро обжилась. Со всех сторон к ней стекались солдаты, укрывшиеся во дворах и подъездах от юнкерской расправы, и уцелевшие красногвардейцы Добрынина.

Петр Добрынин стал организовывать защиту баррикады от нажима юнкеров. Он старался наладить стрельбу залпами, притащив сохраненный в запасе ящик патронов. Увы! Патроны подходили только к трехлинейкам, которых оказалось на баррикаде очень мало. А шумные берданки, французские, австрийские, бельгийские, японские и итальянские винтовки замолчали. Юнкера приближались, поигрывая штыками, почти не неся потерь. Оставалась надежда на гранаты и рукопашную.

И вдруг позади притихнувших бойцов раздался звонкий мальчишеский голос:

— А вот патроны! Кому патроны? Даю австрийские! Даю бельгийские! Берданские кому? Дарма отдаю, недорого беру! Разок стрельнуть прошу!

— Гляди, ребята, да это же Арбуз! — обрадовались михельсоновцы.

— Вовремя появился сынок кузнечного цеха!

— Ой, ловок!

— Наш пострел везде поспел!

Красногвардейцы, получив необходимые патроны, открыли беглую стрельбу. «Здорово пригодились накопленные патроны!» — радовался Андрейка и, расхрабрившись, попросил стрельнуть.

— Стрельни разок, — согласился кто-то из михельсоновцев.

Андрейка приложился, стараясь точно смотреть в прорезь прицела, взял на мушку офицера в заломленной фуражке и плавно нажал на спуск. Выстрела не последовало. Патроны, заложенные в винтовку, кончились.

Кончились патроны!

— У-р-ра! — юнкера, сверкая штыками, хромовыми сапогами, приблизились к баррикаде.

— Ур-ра! — словно эхо, отозвалось где-то позади за баррикадой, и над головой Андрейки замелькали шинели.

Откуда ни возьмись, набежали какие-то солдаты и, сбив юнкеров штыками и прикладами, погнали их по улице.

— Ишь мамин сынок, скалился, как волк, а закричал, как заяц, — отирая штык, ощерился бородатый солдат.

— На вот, робя, принимай, что собрали… Там еще набросано!

Красногвардейцы тоже участвовали в этой атаке и возвращались вместе с солдатами, таща отбитое оружие.

— Да вы чьи? — спросил Добрынин солдат, угощавших махоркой рабочих.

— Мы-то? Саратовские! — сказал бородатый солдат и закашлялся.

— Кто ж вас послал нам на помощь?

— А никто… Сами малость подмогли.

— Дядя Сидор, это ты? — угадал своего друга Андрейка. — Ты ж уехал, дядя Сидор?

— А мы проездом домой мимоходом к вам завернули.

— С Павелецкого на Брянский? Это же не по пути!

— Подумаешь, велик крюк. Слышим, юнкера солдат бьют. Когда своих бьют, как тут не помочь! Нам здесь удобней с офицерьками-юнкерьками расправиться, когда они в куче. Рассеются по имениям, вылавливай их потом.

— Так вы же говорили, управляйтесь, мол, со своими буржуями сами.

— Чудак-человек! Чего там считаться? Ваши буржуи, наши помещики пущай будут общие! Заодно давай их пощелкаем!

— Ну и хитрый ты, дядя Сидор!

— А без хитрости нам нельзя…

Притаившиеся в особняках офицеры снова начали стрельбу.

Старый солдат приложился к карабину, щелкнул выстрел, и какой-то юнкер или офицер шумно покатился с крыши.

Вскоре подоспели солдаты 193-го полка, управившиеся с Пятой школой прапорщиков.

Продвижение юнкеров приостановилось. Броневики — надежда Рябцева, прячась в воротах, отфыркивались.

Священнослужители умоляли председателя Московского Совета прекратить кровопролитие. Преосвященный Макарий, митрополит Владимирский и Суздальский, повалился перед ним на колени.

Смущенный Ногин поднял с колен старца.

— Не мы начали кровопролитие, не нам его и кончать. Пусть юнкера прекратят смертоубийство и сложат оружие. Мы тут же прекратим стрельбу.

— И даруете всем жизнь? — спросил преосвященный Макарий.

— Повинную голову меч не сечет, — сказал Ногин.

— Я передам ваши добрые слова!

Депутация духовенства заторопилась к выходу.

Красногвардейцы обеспечили охрану обратного шествия священников, но, как только те скрылись за поворотом Тверской, бросились в атаку на зазевавшихся юнкеров, с налету захватили гостиницу «Националь», взяв под прицел здание Думы.

Со стороны Никитских ворот донесся грохот канонады.

— Слыхали? Это наши пушки бьют! — убежденно сказал один из защитников ватной баррикады.

ПОЕДИНОК

Первый снаряд, посланный артиллеристами, угодил в колокольню церкви и разметал белогвардейское пулеметное гнездо. Раненый колокол отозвался на офицерскую гибель похоронным звоном.

Красногвардейцы Красной Пресни, приободренные говором трехдюймовок, готовились к атаке.

Перескочив какой-то каменный забор и очутившись во дворе богатого особняка, окруженного конюшнями и службами, Василий Боронин заметил за выступом стены притаившегося офицера.

— Сам бог привел нам свидеться, ваше благородие! — узнав в офицере Морозова, окликнул его Боронин.

Морозов обернулся, присев на корточки, быстро взял Василия на прицел, щелкнул затвором, но… обойма была пуста.

— Не судьба мне быть убитым от вашей руки, господин поручик!

— Это ты, Боронин? — выпрямляясь, растерянно спросил Морозов. — Разве я тебя не убил тогда?

Василий снял фуражку, и офицер увидел шрам, пробороздивший голову Боронина.

— Ваше тавро, ваше благородие.

— Стреляй… с-скотина! Чего медлишь?

— Может, курнуть желаете перед смертью? — Василий левой рукой стал доставать кисет из кармана.

Неожиданно офицер сделал стремительный выпад, но солдат вовремя отскочил от штыка.

— Не по-честному опять. Эх вы, дворянство! — усмехнулся Василий и приготовился к штыковому бою.

У солдата и офицера винтовки были одинаковые — тульские, штыки трехгранные. И школа штыкового боя одна — русская. И силы фехтовальщиков были равны: офицер был лучше кормлен, солдат больше зол.

Выпад, еще выпад. Лязг штыков. Шумное дыхание.

— Нет, ваше благородие, вничью не выйдет! — крикнул солдат, схватив за штык винтовку офицера, потянул ее на себя. Штык, поранив левую ладонь, мягко вошел в предплечье. Преодолев боль, Василий, развернув правое плечо, с силой дослал трехгранный в офицерскую грудь.

Офицер Морозов, негромко охнув, отвалился. Солдат Боронин, поискав среди истоптанного снега пласт почище, приложил снег к своей ране, чтобы остановить кровь.

— Добей, Василий! — прохрипел Морозов, сплевывая кровь. Черная повязка слетела с его глаза и обнажила темную глазную впадину, страшную, как у черепа мертвеца.

— Раненых не добиваем! Поквитались, и хватит. Кровь за кровь. Штык не выдергивайте, ваше благородие. Изойдете кровью. Может, еще выживете. Оставляю шанс!

Василий Боронин ушел, опираясь на винтовку, пошатываясь. Офицер проводил его ненавидящим взглядом.

Веселое время наступило для мальчишек — продавцов газет: им больше не приходилось собирать за них пятачки — газеты раздавались бесплатно всем, кто пожелает. И мальчишки распоряжались ими с великой щедростью. «Известия Московского Совета», «Социал-демократ» теперь выходили в Замоскворечье, а все остальные, буржуйские, закрылись. Не хотели их печатать рабочие.

Выкрикивая новости, бесстрашные мальчишки ухитрялись под обстрелом перебегать мосты и раздавали газеты солдатам, красногвардейцам там, где они сражались. Мальчишек всюду встречали с радостью и делились с ними кто солдатским сухарем, кто офицерской галетой, у походных кухонь угощали их горячими щами и кашей. И ребята старались. Не из-за харчей, конечно! Вот и Стеша прибежала на Пресню со свежей пачкой «Социал-демократа» и, раздавая газеты раненым красногвардейцам, встретила среди них своего отца.

— Ой, папка, на тебе лица нет! — закричала Стеша, увидев его. — Ты ранен?

— Есть немного, — улыбнулся отец.

К Василию Боронину подбежали девушки из «Третьего Интернационала», стали неумело перевязывать.

— Легче, спокойней, не волнуйтесь! — говорил им Василий. — А ведь заколол я его, — обернулся он к Стеше. — Офицера того… Угадал он меня по своей метке. — И отец указал на свой шрам.

— Вам надо бы в госпиталь! — перевязав раненого, сказала одна из девушек.

— Пустяки, царапина… Как там наши?

— Пошли вперед.

— Здорово их Морозов прижал пулеметами. Пулеметное гнездо было ликвидировано артиллерией. На колокольне Морозов, спасся.

Василий Боронин подозвал Стешу и наказал ей:

— Беги, дочка, домой. Скажи маме — пусть не волнуется, я жив-здоров. Наша берет. Вскорости управимся, и я к вам насовсем вернусь!

И Стеша, раздав газеты, помчалась в Замоскворечье.

Зная все переулки-закоулки, добраться окольными путями до дома Стеше не стоило труда. Бежала Стеша по родному Замоскворечью вприпрыжку, тихо напевая: «Наша берет, скоро папа придет. Наша берет, скоро папа придет!» Бежала и вдруг заметила, что невдалеке от нее топают начищенные до блеска ботиночки. Взглянула и удивилась: бегут какие-то мальчишки-оборванцы. Одеты в отрепье, а щеки румяные. И ботинки новенькие. Чудно! Пригляделась Стеша и узнала среди ряженых нескольких гимназистов, не раз покупавших у нее газеты.

— Чего это вы так вырядились? Ну прямо огородные чучела! рассмеялась Стеша.

— Вот как дам в нос за «огородные чучела»! — оскорбился какой-то гимназист.

Не дожидаясь исполнения угрозы, Стеша первая дала ему хорошего тумака. Гимназисты в драку. И тут Стеша закричала на всю улицу пронзительным голосом продавщицы газет:

— Наших бьют!

Вспоминая, как ловко замоскворецкие мальчишки переловили гимназистов-шпионов, какой у них был глупый и растерянный вид, когда вел их в штаб, срамя на все лады, Гриша Чайник, Стеша, посмеиваясь, спешила домой, где ее с нетерпением ждала мать.

— Мамочка, мамочка, послушай хорошие новости, родненькая моя! затормошила она мать, лежавшую в постели.

Но не протянулись к ней слабые мамины руки, не приоткрылись ее глаза.

Прикоснувшись губами к материнским щекам холоднее льда, Стеша вскрикнула и потеряла сознание.

ВО ВРАЖЬЕМ СТАНЕ

По возвращении делегации духовенства Руднев передал полковнику Рябцеву ультиматум большевиков: они прекратят боевые действия, если противная сторона сложит оружие.

— Предложите им перемирие, — сказал Рябцев.

— Вы хотите дать им передышку? Красные же совсем выдохлись! удивился Руднев.

— Зачем лишнее кровопролитие? Все решат полевые войска, которые на подходе.

— Тогда не лучше ли полная непреклонность? Ведь мы одолеваем!

«Мы околеваем!» — чуть не вырвалось у Рябцева, который получил сведения о больших потерях юнкеров, не сумевших пробиться по Остоженке и Пречистенке к вокзалам, о ликвидации восстания Пятой школы прапорщиков, об успешных действиях красных на Пресне. Словом, обстановка складывалась угрожающая. Кроме того, на помощь московским красногвардейцам спешили отряды из подмосковных городов. Между тем фронтовые войска, верные Временному правительству, задерживались. Нужна была передышка. Все его расчеты летели в тартарары. Сдержав себя, полковник Рябцев сказал как можно мягче:

— Будем человечны прежде всего. Надо пожалеть раненых, которые валяются без медицинской помощи. Надо прибрать тела павших. Учесть страдания мирного населения от затянувшихся боев. Скажите это большевикам. Призовите их во имя человеколюбия придержать боевой пыл. Мне как руководителю военных действий неудобно проявлять мирную инициативу. Вам ясно?!

— Хорошо. Мы попытаемся убедить большевиков от имени думского комитета и духовенства, — проговорил несколько обескураженный Руднев.

Лукаша слушал этот разговор, набивая для полковника папиросы душистым табаком, и усмехался про себя. Он знал, для чего нужно было полковнику перемирие. Знал и помалкивал.

…Весть о перемирии возмутила замоскворецких красногвардейцев.

— Опять обманут нас беляки! Когда они нас били, перемирия не просили! Когда наша берет, давай погоди, дай мне с силой собраться! — негодовал Иван Васильевич Кучков.

— Враги сыграли на нашем человеколюбии, — пояснил профессор Штернберг командирам Красной гвардии Замоскворечья. — Этот гуманизм нам может дорого обойтись. Но перемирие объявлено, и надо его соблюдать.

— В нашем штабе мало информированы о положении дел. Поскольку центр окружен, лишен телефонной связи с районами и сообщается только через курьеров, товарищам кажется, будто перемирие нам на пользу, — говорила Люся, принесшая из Московского Совета весть о перемирии.

— Вот давайте и организуем глубинную разведку, — предложил Штернберг. — Посмотрим, куда противник стягивает силы, как готовится использовать перемирие.

— Могут сгодиться хлебные повозки, — сказал Кучков. — Развезем людям хлебца и посмотрим, что и где.

— Это нужно сделать обязательно и независимо от разведки, — ответил Штернберг. — Женщины, старики, дети по вине взбунтовавшихся юнкеров действительно терпят бедствие. Но пока мы мобилизуем повозки, да пока они поедут, да пока вернутся. А белые в это время…

— У меня есть предложение, — сказал Апаков, командир красногвардейцев трамвайного парка. — Пошлем в разведку бронированный трамвай.

— Ну зачем же бронированный? — улыбнулся Штернберг. — Хлеб от пули не загораживают.

Все согласились. Задумались. В распахнутую форточку влился бой часов на Спасской башне.

— Хотел бы я знать, что придумывает теперь там, в Кремле, этот кровавый полковник Рябцев? — высказал вслух свои мысли Штернберг.

Между тем полковник Рябцев, поднявшись на Никольскую башню, смотрел на ночную Москву.

— Полюбуйтесь, как забавно. Большевики включили в своих районах электричество, и теперь нам прекрасно видно, где мы, где они, — говорил Рябцеву поручик Ровный.

Полковник долго и хмуро смотрел на освещенные районы, занятые красными. Кремль и прилегающие к нему площади и улицы казались темным островом среди светлого моря белокаменной Москвы. На этот темный островок с карканьем слеталось потревоженное светом воронье.

У Лукаши голова разболелась от зловещего крика горластых черных птиц.

— Вы не утеряли связи с заводскими родственниками? — неожиданно спросил Лукашу полковник Рябцев и, не дожидаясь ответа, сказал: Необходимо разведать Замоскворечье. Надо точно узнать, какие резервы у большевиков. Откуда они черпают силы? На что еще способны? Отправляйтесь, и немедленно!

— Слушаюсь, — сказал Лукаша, поежившись.

Полковник направился вниз вслед за вестовым.

— Что нового у противника? — спросил он поручика Ровного, войдя в кабинет.

— На Ярославский вокзал прибыли красногвардейцы из Иванова под командованием Фрунзе. На Казанский — рабочие отряды из Голутвина и Коломны. По слухам, Ленин выслал в помощь москвичам эшелон матросов. Бои на Пресне умолкли. Большевики соблюдают перемирие. Из Замоскворечья через Крымский мост прошел трамвай с хлебом для булочных.

— Узнать, проследить, не разведка ли? А где же фронтовые войска? Казаки?

— Фронтовики прибывают! — радостно доложил Ровный. — Рота пулеметчиков выгружается на вокзале беспрепятственно, не считая наскоков большевистских агитаторов.

— Отсечь от всякой агитации! Немедленно офицерский отряд Рында-Бельского туда!

— А если ему придется с боем? Нарушим перемирие.

— К черту перемирие, если фронтовики уже здесь! — топнул ногой Рябцев.

…Когда отряд Рында-Бельского, сняв погоны, кокарды и нацепив для маскировки красные ленточки на штыки, беглым шагом, прижимаясь к домам, направился в район вокзала, на пути его встретился трамвай. Рында-Бельский так удивился, что даже приостановил движение отряда.

Давно уже не видели трамваев господа офицеры. А тут едет себе, вагоновожатый позванивает, трамвайщики поврежденные пути восстанавливают, оборванные провода исправляют, рабочие вносят в булочную корзины с хлебом.

Как всегда, к трамваю на «колбасе» прицепились уличные мальчишки, соскучившиеся по бесплатному катанью. Распоряжается хлебным снабжением какой-то интеллигент благотворительного вида, в очках.

Офицеры поклянчили у него свежего хлебца и, получив по мягкой французской булочке, вонзили в них зубы.

— Пошли, пошли, господа! — поторопил офицеров Рында-Бельский. Ему показался подозрителен интеллигентный благотворитель с записной книжечкой в руках. И он задержался, решив выяснить, что интендант в нее записывает.

— Вам тоже булочку? — спросил «благотворитель» и словно нарочно подставил Рында-Бельскому лист с графой, где были отметки о выдаче продуктов с названием булочных.

Корзины с хлебом таскал приземистый широкоплечий старик. «Ба! Да это тот самый дед, которого так лихо отделали юнкера за избиение внучонка. А вон и внук верхом на «колбасе».

— Эй, знакомый! — поманил мальчишку Рында-Бельский. — Посмирнел твой дед после юнкерской науки?

— Посмирнел! — подмигнул мальчишка. — Вместо синяков и шишек дает булочки да пышки.

— Ну то-то! — погрозил Ивану Васильевичу Кучкову Рында-Бельский и, успокоенный, повел свой отряд к Бородинскому мосту, где маячили красногвардейские патрули.

Офицеры, подходя к мосту и готовясь к стычке, стали прятать недоеденные булочки в карманы.

— Отставить! — тихо скомандовал Рында-Бельский. — По-прежнему жевать. Идти непринужденно. Обманем.

— К Добрынину скорей! — приказал профессор Штернберг, передавая Андрейке записку. — Надо предупредить об этих прохвостах. Обезвредить их.

Андрейка рванулся было, но неожиданно нос к носу столкнулся с Вячиком-мячиком.

— Арбуз, наше вам с кисточкой! Ты что, знаком с Рында-Бельским?

— Как видишь! — ответил Андрейка, видя, что вслед за Вячиком-мячиком подходят скауты и юнкера.

— Значит, ты не за красных? А мы думали, не разведчик ли? Мы, скауты, давно следим за вашим трамваем.

— На нем хлеб развозят, а я даром прокатываюсь и даром пропитываюсь. Что ни открошится, все мое, когда таскать булочки помогаю. У хлебца да не наесться.

— А нам можно покататься?

— Пожалуйста! — разрешил Штернберг, слышавший этот разговор. — Только с условием помогать нам!

— С удовольствием! — раздувая ноздри от вкусного запаха свежих булочек, улыбнулся Вячик-мячик и впрыгнул на площадку.

Скауты последовали за ним, и трамвай тронулся в путь.

Юнкера проводили скаутов, поехавших кататься на трамвае у корзинок со свежими булочками, завистливыми взглядами.

Андрейка с независимым видом прошел мимо юнкеров, засунув руки в карманы.

Словоохотливый Вячик-мячик, познакомившись с профессором, быстро выболтал ему, кто он, что он. Похвалился родством с поручиком Ровным и знакомством с Рында-Бельским.

Когда Вячик посетовал на неудачу скаутов с разведкой Замоскворечья, профессор сказал:

— Я вам помогу, господин гимназист, проникнуть в штаб замоскворецких большевиков без всяких переодеваний. Хотите?

— Ну конечно! — обрадовался Вячик-мячик.

— Я пошлю вас с требованием, сколько еще нужно выпечь хлеба для булочных, и вы передадите его руководителям замоскворецких большевиков, в ведении которых находится самая большая пекарня города.

Штернберг быстро набросал несколько слов на обороте своей визитной карточки и передал ее вместе с листками из блокнота Вячику-мячику.

— Профессор астрономии Павел Карлович Штернберг! — воскликнул Вячик, взглянув на визитную карточку. — Я бывал у вас на экскурсии в Московской обсерватории!

— Очень приятно. А теперь побывайте в штабе красных. У меня там свой человек. Запомните: ее зовут Люся. Обратитесь к ней от моего имени. Она вам во всем посодействует.

Вячик-мячик, польщенный таким знакомством, обрадованный такой удачей, поспешил в Замоскворечье. Вот удача так удача! Скауты будут тяжелые корзины с булками таскать. А он один за всех отличится!

Визитная карточка профессора действительно оказалась волшебным пропуском. Предъявляя ее патрулям, Вячик-мячик вскоре добрался до штаба замоскворецкой Красной гвардии и очутился перед девушкой, в которой признал организатора Союза рабочей молодежи «Третий Интернационал».

«Значит, наш тайный агент в стане большевиков?!» — Вячик-мячик чуть не подпрыгнул от такой догадки и протянул Люсе визитную карточку профессора, на обороте которой профессор шифром сообщил, что белые ведут перегруппировку сил с целью захвата вокзалов.

Гимназиста он просил придержать у себя.

Люся, прочитав написанное, улыбнулась и предложила:

— Садитесь и помогите мне принимать донесения и записывать.

У Вячика даже дыхание перехватило от удивительной удачи. То-то удивится его двоюродный братец, поручик Ровный, когда он явится к нему с такими ценными сведениями!

ФИЛЬКИН ФОРТЕЛЬ

Получив приказание полковника, Лукаша и не подумал выполнять его сам. Зачем рисковать собой, когда можно использовать Фильку? Пусть пробежится к родне в Замоскворечье. И Лукаша побежал отыскивать Фильку.

Рыжик как сквозь землю провалился. Тетки дома тоже не оказалось. Она воевала у входа в подвалы дворца с юнкерами, сторожившими загнанных туда солдат, уцелевших от торопливой расправы. Воевала тетка не из-за солдат. Она требовала отдать ей нечаянно попавшего в подвал Фильку.

— Филенька! Фильчик, отзовись! Где ты? Жив ли ты? — вопрошала тетка.

Но Филька не откликался на призывы тетки. Он не хотел расставаться с арсенальцами, прильнув к чуть живому от побоев юнкеров Берзину.

Отыскав тетку, Лукаша именем Рябцева распорядился найти и привести к нему брата. Юнкера выволокли из подвала упирающегося Фильку.

Лукаша отвел Фильку в сторону и объяснил, что он должен выполнить поручение полковника, высмотреть, что делается у красных в Замоскворечье, разведать все точно и не соврать.

— Без всяких фортелей, Филька! Не то отец шкуру спустит, — пригрозил Лукаша младшему брату и дал ему щелчок в лоб для острастки.

— Сведения принесешь лично мне. Я буду тебя ждать в квартире полковника. Если отлучусь, подожди, — напутствовал он брата.

«Чего проще? Узнаю все у мальчишек», — решил Филька и стал пробираться переулками, дворами, лазейками мимо красногвардейских застав в Замоскворечье.

В районе Швивой горки громыхали по мостовой пушки. Их везли кони. За пушками бежали мальчишки. Артиллеристы въехали в ограду ближайшей церкви, распрягли коней и пустили их пастись среди кладбищенской травы.

Мальчишки облепили церковную ограду. Им не терпелось увидеть, как палят из пушек. Филька тоже ни разу не видел, как стреляют пушки. Но артиллеристы не торопились. Одни зашли в церковь, сняли папахи и крестились. Другие влезли на колокольню посмотреть на Кремль.

— Дяденьки, стрельните! Дяденьки, стрельните! — просили мальчишки, и в их хор вливался голос Фильки.

Усатый артиллерист приметил Фильку и спросил:

— А ты откуда взялся такой рыжий-красный?

— А из Кремля.

— Давно ли?

— Сейчас, дяденька. Меня братик послал, чтобы я все видел, развидел.

— Ишь ты какой! А что же твой братик сам не пошел посмотреть?

— А он при должности. Ему никак нельзя отойти от полковника Рябцева. Он ему кофей подает.

— Ой, врешь! Ой, вихры потяну за враки! Ну и сказочник ты, брат! Ростом мал, а враньем велик!

— Да не вру я, дяденька! Вот землю съесть! Хоть разок стрельните, мне бежать надо.

— Если не врешь, стрельнем, — пообещал солдат. — А ну скажи, где полковникова квартира? Только не шути, я там бывал, знаю. — И солдат повел Фильку на колокольню.

Кремль с колокольни был отлично виден. И дворцы, и церкви, и мощеный двор — прямо как на ладони.

— А ну-ка укажи, где же та квартира.

Филька прищурился, приложил к глазу кулак, присмотрелся и определил:

— Вон в том углу. У полковника Рябцева в кабинете одно окно туда, другое — сюда. Вон, дяденька, стоит коляска у подъезда, парой запряженная. А над подъездом на третьем этаже квартира полковничья. А у братика комната без окон, во-он за тем углом. Отсюда не видать. Ну пальните теперь, дяденька?

— Вижу, не врешь. Стрельну… Вот как нарушится перемирие, сразу и пальну.

— Скорей бы! — вздохнул Филька.

…Перемирие было нарушено белыми ночами. Обманув охрану Бородинского моста, офицеры набросились на красногвардейцев и перекололи их штыками. На вокзал они прорвались без выстрела. Быстро оцепили перрон, оттеснили пассажиров в залы и, обезоружив солдат, заняли все входы и выходы.

Железнодорожников они заставили принимать поезда под дулами пистолетов.

К каждому телеграфисту, дежурному, диспетчеру было приставлено по два офицера.

Главная, разведывательная, рота, составленная из наиболее надежных солдат-ударников, беспрепятственно высадилась и мерным шагом проследовала в расположение белых, таща за собой пулеметы.

— Поздравляю с первой ласточкой, — доложил Рябцеву поручик Ровный.

— А где же весь батальон?

— Сейчас прибудет. Вокзал в наших руках, путь свободен. Рында-Бельский по поводу успеха уже атаковал вокзальный буфет. Молодец!

— Вот если бы так же успешно этот молодец атаковал не бутылочные батареи, а пушечные! — сказал полковник, вспомнив неудачный налет Рында-Бельского на артбригаду.

Поручик Ровный сел за телефон и, когда дозвонился до дежурного по вокзалу, побледнел.

— Батальон пулеметчиков перехвачен! — тихо доложил он.

— Кем перехвачен?

— Варенцовой.

— Отрядом Варенцовой? Не слышал про такой отряд. Большевичка она известная, но отрядами не командует. Пропагандой занимается.

— Она их на товарной перехватила, — слушая сбивчивый рассказ дежурного, передавал Ровный. — Вышла на перрон и сказала: «Сынки! Я ваша мать, ткачиха ивановская. Сперва меня убейте, потом поезжайте убивать ваших братьев, рабочих». Среди солдат были ивановцы. Они узнали ее и высыпали к ней из вагонов. А затем последовали за ней в распоряжение Военно-революционного комитета.

Рябцев выслушал, затем приказал, отчеканивая слова:

— Негодяя Рында-Бельского, прозевавшего наш батальон, расстрелять на месте там же, в буфете. Всеми наличными силами ударить навстречу прибывающим войскам, включая прорвавшуюся роту пулеметчиков. Баррикаду на Остоженке снести любой ценой. Жизнь и смерть нашего дела зависят от этого. Вы понимаете, поручик Ровный?

МОСКОВСКИЙ ГАВРОШ

Утро было холодное, промозглое. С неба то сочился дождь, то сыпала снежная крупа. Северный ветер пронизывал шинели солдат и ветхие пиджаки красногвардейцев. Расслабленные затишьем, они зябко дремали во дворах, в подъездах, на баррикаде, прислонившись к тюкам ваты. Смена выходить на улицу не торопилась. Один солдат Сидор поднялся и позвал с собой Андрейку.

На баррикаде лежали поверх тюков винтовки, солдаты и красногвардейцы дремали рядом. А при некоторых винтовках и хозяев не было, видно, ушли погреться.

Завидев Сидора и Андрейку, солдаты и красногвардейцы попросили:

— Покарауль, дядя Сидор. Мы живо, только чайком погреемся, — и, оставив громоздкие винтовки на баррикаде, устремились к битком набитой чайной.

Убедившись, что у белых тишина, солдат Сидор согласно кивал на просьбы знакомых и незнакомых. На баррикаде вскоре остались они вдвоем с Андрейкой: самый старый и самый юный солдат Красной гвардии.

Андрейка гордо расхаживал вдоль баррикады, охраняя доверенное им оружие. Сидор подремывал.

Набежала снежная туча, осыпав баррикаду белой крупой, и вдруг, словно гонимые северным ветром, из всех переулков посыпались юнкера. Они летели, овеваемые поземкой, бесшумно, будто бестелесные духи.

Андрейка, увидев их, пальнул из ближайшей винтовки. Затем из второй, из третьей. Стрелял он не целясь, ничего не видя, оглушенный своей пальбой. Но солдат Сидор вел прицельный беглый огонь. Его пули косили бегущих юнкеров.

Баррикада ожила. Услышав стрельбу, из чайной Бахтина, как пчелы из рассерженного улья, выскакивали солдаты и красногвардейцы. Бежавшие юнкера запнулись, встреченные плотным огнем.

Андрейка заплясал от радости и уронил чью-то винтовку с бруствера на мостовую по другую сторону баррикады. Недолго думая Андрейка перемахнул через бруствер, поднял винтовку и… упал от сильного толчка в спину.

— Мальчишку убили! — услышал он словно издалека чей-то крик.

— Вот они! — крикнул Добрынин, увидев перед собой юнкеров. — Сами в руки даются! Бей их, ребята! — И перемахнул через баррикаду.

Красноармейцы и солдаты не отставали от Добрынина. Юнкера, не ожидавшие такого яростного отпора, попятились, побежали.

В Петю Добрынина вселился какой-то воинский дух. Забыв о ноющей ране в плече, о саднящей боли в голове, он побежал вперед, размахивая винтовкой, в которой уже не было патронов, по пятам отступающих юнкеров. Красногвардейцы не отставали от своего бесстрашного командира, и таким образом они прорвались к сумрачному зданию штаба округа. Дорогу к нему преграждала высокая поленница дров, за которой попрятались юнкера.

— За мной, в обход! — крикнул Добрынин.

Его боевым азартом невольно залюбовался фон Таксис, с горечью наблюдавший бегство юнкеров.

— А ведь хорош! — пробормотал он, прицеливаясь в Добрынина.

— Давай, давай, окружай, ребята! Чтобы ни один контра не ушел! подзадоривал Петр красногвардейцев.

Рассчитав, что в суматошной стрельбе его выстрел пройдет незамеченным, поручик рискнул послать пулю в грудь своего соперника. Если бы он не знал Добрынина, то, пожалуй, воздержался бы.

Пробитый пулей навылет, Петр застыл на мгновение, словно удивленный, и рухнул на землю.

Фон Таксис бежал, полз, затаивался в мусорных ямах и после унизительного бегства все же выбрался к тетушкиному особняку. Фон Таксису не терпелось сообщить Глаше о смерти ее красного генерала.

Поручик нашел девушку в ее комнатке на мансарде. Она задумчиво смотрела в окно и даже не заметила, что он вошел. Проследив за ее взглядом, поручик заметил внизу перевязочный походный пункт и спросил негромко:

— Ну и что вас там привлекает? Скучное это дело — перевязывать стонущих раненых.

— А то привлекает, что девушки помогают своим товарищам, которые бьются за свободу, а я сижу тут в золоченой клетке.

— Вот как? — вспыхнул фон Таксис. — Да они бы вас к себе не подпустили! Вы для них чужая.

— Не совсем, — сказала Глаша. — Вон та девушка меня бы рекомендовала… Люся самая главная по работе среди женской молодежи.

Фон Таксиса словно пронзило. Та самая! Красивая, колючая, не побоявшаяся назвать их расстрельщиками. Интеллигентка, переметнувшаяся к красным. Ну вот и встретились на узкой тропиночке.

— Глаша, принесите воды. Мне что-то нехорошо, — попросил он.

Привстав на цыпочки, поручик открыл форточку и стал прицеливаться, выбирая, куда лучше — в висок или в сердце. И тут вбежала Глаша с тяжелым хрустальным графином и граненым стаканом на подносе.

— Как вам не стыдно! Там же раненые, девушки!

Поручик стал протирать оптический прицел изнанкой лайковой перчатки. Глаша кинулась к окну и заколотила графином по стеклу. Посыпались осколки.

И тут фон Таксис обрушил на голову Глаши удар приклада.

Оттолкнув мертвую девушку, фон Таксис бросился бежать. Скорей к своим. В штаб военного округа. Затеряться там среди офицеров.

Садами, дворами, пролазами в заборах поручик пробирался к штабу. И, возможно, ему удалось бы избежать возмездия. Но он соблазнился еще одной целью. По осажденному штабу из окна высокого жилого дома метко бил бомбомет. Офицеров штаба не спасали ни высокие поленницы дров, ни каменный забор. Что ни разрыв — чья-то офицерская смерть.

Лицо бомбометчика, озаряемое вспышками выстрелов, заворожило фон Таксиса. Забыв осторожность, он торопливо стал выбирать позицию.

— Ты ранен? Тебе помочь, солдатик? — над фон Таксисом склонился старый слесарь-водопроводчик.

— Отодвинь-ка вот эти железки. Я его сейчас! — поручик стал тщательно целиться в бомбометчика.

Он не успел нажать на спуск, он услышал зловещий голос:

— Умри сам, убийца!

От страшного удара раскололся череп… Но поручик успел увидеть свою смерть — старика рабочего с обломком водопроводной трубы в руке.

КОГДА ЗАГОВОРИЛИ ПУШКИ

Полковник Рябцев решил применить артиллерию. Он вызвал к себе командира казачьей батареи, стоявшей в Кремле, и, склонившись над картой Москвы, уточнял с ним план действий. Было решено вывести пушки на Остоженку, прямой наводкой разрушить баррикады и очистить путь к вокзалу.

Это была последняя возможность соединиться с прибывающими с фронта казаками и солдатами, еще не перешедшими на сторону красных.

— Пока большевики не применили тяжелой артиллерии, мы опередим их — и дело с концом! — напутствовал командира батареи Рябцев.

И вдруг кабинет вздрогнул, донесся короткий звон колокола со Спасской башни и смолк. Рыжий сеттер, любимец полковника, соскочив с кресла, забился под диван.

— Что это значит? — Рябцев взглянул в окно: над Спасской башней таяло темное облачко.

— По-моему, пристрелочный, — сказал артиллерийский офицер.

— Откуда? Выясните. И подавите немедленно своей батареей, — приказал Рябцев.

…Снаряд, угодивший в Спасскую башню, прилетел со Швивой горки. Филька видел, как его заправили в ствол артиллеристы под восторженные вопли мальчишек.

Когда появились раненые красногвардейцы и солдаты и сказали, что взять Кремль без пушек нельзя: за каждым зубцом — юнкер, на каждой башне пулемет, «кровью истечем, а не возьмем», артиллеристы наконец решились «пощупать» гнезда юнкеров.

— Попугаем их, братцы? — спросил Туляков. — Рыжий не врет, — потрепал он Фильку по пламенным вихрам. — Что Рябцев живет в Кремле, и я знаю. А вот в какой квартире, сейчас уточним.

Туляков влез на колокольню, откуда хорошо был виден Кремль, и указал артиллеристам цель. Артиллеристы стали доворачивать одну из пушек, наводить ее, поднимая ствол на квартиру Рябцева.

Затем заряжающий отвел замок, как дверцу печки, подносчик подал ему снаряд — тяжеленный, с острой мордочкой, чуть маслянистый. Заряжающий загнал его в ствол, и снаряд охотно вошел, причмокнув. За ним дослали медную блестящую гильзу с порохом. Дверца защелкнулась.

— Товсь! — крикнул Туляков весело. — По белым чертям, святой Кремль захватившим…

Бородатый наводчик перекрестился.

— Огонь! — скомандовал Туляков.

Его команда совпала со звоном часов на Спасской башне: «Бам!» Башня окуталась дымом, и часы, жалобно загудев, умолкли.

Мальчишки от восторга взвизгнули. Филька подскочил. А Туляков почесал маковку и сказал:

— Кончилась царская музыка!

Второй снаряд разорвался у подъезда, отбросив пролетку с лошадьми.

— Нас берут в вилку, господин полковник, — определил офицер-артиллерист.

Рябцев не спеша, поигрывая мускулами лица, стал собирать в портфель бумаги, адъютанты быстро скатали карту, рассыпая разноцветные карандаши. И, не подбирая их, направились к черному ходу, куда уже поспешил артиллерийский офицер.

Лукашу вынесло следом с верхней одеждой полковника и кофейником. Под грохот разрывов все спустились во внутренний двор, и полковник негромко приказал:

— В Александровское училище. Оттуда удобней руководить боем. Мой командный пункт будет там. Собаку! — топнул он на вестового.

И Лукаша побежал за сеттером, вспомнив, что при первых же разрывах снарядов тот забился под диван. Влетев в кабинет, он стал доставать собаку из-под дивана половой щеткой. Сеттер упирался, огрызался. Лукаша вспотел, изнемог. Наконец, отодвинув тяжеленный диван, он взял упрямого пса на руки.

— Ну слава богу! — сказал он.

И в этот момент Лукашу ослепила молния, он услышал гром. Лицо его обожгло болью. Он хотел крикнуть и не смог. В горле бурлило, язык холодел. Впотьмах Лукаша стал шарить одной рукой выход. Съехав на животе вниз по перилам, скользким и липким от его крови, он наконец вышел из здания. Но и на улице не было света.

— Брось собаку, идиот! У тебя же глаза выбиты! — выругал его полковник.

«Как же я жить буду?» — ужаснулся Лукаша и повалился без чувств, выпустив из рук невредимого сеттера.

ГЕРОИ НЕ УМИРАЮТ

Остановившись перевести дух у храма Христа Спасителя, Вячик-мячик стал свидетелем меткости стрельбы красной артиллерии. Она била отовсюду и громче всех с Воробьевых гор. Над крышей штаба военного округа вдруг возник черно-красный смерч, и в его вихре с грохотом исчезла украшающая его башенка. Это было так страшно, что Вячик-мячик упал от страха. Даже когда он добрался к своим в Александровское училище, перед его глазами все еще стоял этот огненно-черный смерч, а в ушах гудело эхо взрыва.

В вестибюле Вячик встретил своего двоюродного брата поручика Ровного. Тот был какой-то растерянный, невнимательный. А Вячик сыпал ему скороговоркой:

— Я был в самом штабе красных! Там главным Штернберг. Знаменитый профессор астрономии. Не было прицелов, поставил к пушкам профессора математики Гопиуса. Не было снарядов, доставили с мызы Раево. Не было винтовок, нашли в эшелоне на путях сорок тысяч. Раздают всем солдатам и рабочим. Отряды красногвардейцев едут из всех подмосковных городов. Из Тулы оружейники. Из Иванова ткачи. Ждут балтийских моряков из Петрограда.

— Ты что здесь разводишь панику, гимназист? — схватил его за шиворот какой-то перебинтованный офицер с сумасшедшими глазами. — Ты агент большевиков? Подосланный?

— Я скаут! Я говорю только правду. Я был в самом штабе красных. Я все узнал… Если вы сдадитесь, вам сохранят жизнь. Это сказал профессор астрономии Штернберг…

— Значит, по-твоему, наша песенка спета?! Изрублю каждого, кто так думает! — офицер сорвал с лица бинты, и Вячик угадал в нем Рында-Бельского, неузнаваемо обезображенного.

— Я не вру! Будет обстрел! Будет…

Только успел выкрикнуть Вячик эти слова, как раздался страшный грохот и на головы всех посыпалась штукатурка. Рында-Бельский скрылся в меловой пыли, как дьявол в преисподнюю. Но ненадолго. Вячик получил от него такую трепку, из которой не вышел бы живым, не трахни в угол дома еще один снаряд. Осколки высадили окна вестибюля, и все повалились на пол.

Запомнилось Вячику, как в зал вошел очень бледный полковник Рябцев и сказал:

— Приказываю пробиваться в Кремль.

— Поздно! Юнкера уже выходят из его ворот с поднятыми руками. Без вашего приказа! — ехидно крикнул Рында-Бельский. — Но я красным не сдамся! — И, выхватив пистолет из кобуры, Рында-Бельский выстрелил в себя.

— Это конец! Если такие, как он, вот так умирают, — сказал Рябцев.

…Стеша очнулась только через несколько дней в чужой комнате, на чьей-то постели. Оглядевшись, она поняла, что находится у кого-то из соседей. Но почему она очутилась здесь? Где хозяева квартиры? Недолго раздумывая, Стеша вышла из чужой квартиры и поспешила домой.

Их жилье было на запоре. Растерянная, вышла Стеша на улицу и увидела старушку нищенку, которой не раз подавала копеечку. Старушка, завидев ее, подошла, вынула из сумки кусок хлеба и протянула его Стеше, сказав:

— Покушай, сиротка, спаси тебя Христос!

— Какая же я сиротка? У меня папа. У меня мама.

Старушка заплакала и сквозь слезы тихо сказала:

— На Новодевичьем кладбище твоя мама! Под кремлевской стеной твой папа!

Стеша не помнит, как очутилась она на Новодевичьем кладбище. Здесь было столько свежих могил, что среди них не нашла она материнскую. Кого-то еще хоронили. Слышалось унылое пение попов и плач родственников. Ни одного знакомого лица. Хоронили все больше людей в военном — юнкеров и офицеров.

И вдруг Стеша увидела Фильку. Шел он заплаканный.

— Мы Глашу похоронили, — проговорил он, всхлипывая. — Вон там, под деревьями, она будет лежать…

— А где наши, не знаешь? — шепотом, словно боясь разбудить мертвых, спросила Стеша.

— На Красной площади, — проговорил, отирая слезы, Филька.

— Андрея не встречал?

— Нет. Пойдем на Красную площадь. Туда все ребята побежали. Наверно, и Арбуз там.

Над Красной площадью проносились осенние тучи. В их разрывы изредка проглядывало солнце, освещая стену Кремля, под которой резко выделялась черная земля, забросанная еловыми ветками и грудами венков.

Люди шли и шли мимо, снимая шапки, кланяясь, крестясь. Неподвижно стояли на посту солдаты и красногвардейцы. К ним подошли Стеша и Филька, робея, чтобы спросить, не похоронен ли здесь отец Стеши.

И вдруг один из солдат с перевязанной рукой, стоявший на посту, закричал:

— Дочка! Стеша!

Это был отец Стеши. Она прильнула к нему, а он зашептал:

— Не плачь! Не будем слез лить. Мы отомстим им за всех. За нашу маму. За всех погибших.

Сдерживая слезы, Стеша спросила, не встречал ли он Арбуза.

Отец пожал плечами, а какой-то солдат с забинтованной головой, на которой едва держалась папаха, сказал с широкой улыбкой:

— Не убили его! Прострелили здорово, гады, когда он за баррикады прыгнул за упавшей винтовкой. Хотел я ему помочь, а меня тоже в лоб железный воробей клюнул. Ухватил я мальчишку в охапку — и в госпиталь. Доктора ко мне. А я им приказываю: моя рана подождет, у мальчишки крови меньше. Давайте его штопайте. Это защитник баррикады. Герой! Перед всем народом за него отвечать будете.

— Да где ж сейчас-то Андрей? — прервала солдата Стеша.

— Заштопали доктора приятеля моего, Арбуза. Все раны крепко залатали. Ну он вскоре очнулся и спросил меня: «Как там дела, дядя Сидор». — «Наша берет!» — сказал я. Он успокоился и заснул. Ищите его в госпитале.

Филька и Стеша отыскали указанный солдатом госпиталь, но Арбуза там не было. Там лежал с забинтованной головой командир полка Померанцев, который сказал:

— Знал я такого паренька по прозвищу Арбуз. Его раны были хорошо штопаны, забинтованы, но уж очень бойкий был мальчишка. Когда он спал, вбежали красногвардейцы с завода Михельсона. Андрей проснулся, когда михельсоновцы закричали: «Ура! Наша взяла! Юнкера сдались! Кремль освобожден!»

Мальчишка, забыв про свои раны, вскочил с кровати и тоже стал кричать «ура!». Швы на ранах разошлись, и от потери крови он умер.

Фильке и Стеше не поверилось, что человек мог умереть от радости.

Они спросили медицинских сестер, как была фамилия умершего мальчика. Сестры ответили, что его фамилия была Андреев.

— Это не Арбуз! — сказал Филька. — Их фамилия Павловы. Я знаю. Наши дедушки, бабушки из одной деревни.

И Филька и Стеша побежали искать Арбуза.

Но они так и не нашли Андрейку. Историю про мальчика — героя баррикады рассказывали многие, и все по-разному. И называли разные имена. Одни говорили, что его звали Павликом, другие — Андрейкой. Девушки из Союза рабочей молодежи «Третий Интернационал», сами побывавшие под огнем белогвардейцев на баррикадах, говорили, что руководитель их отряда Люся звала этого мальчика с голубыми глазами Васильком. А ребята из кузнечного цеха утверждали, что его звали Арбузом.

Наверно, их много было, геройских мальчишек. И много их погибло, помогая отцам и братьям отстоять Советскую власть.

Одного из таких героев увидел во время похорон жертв Октябрьских боев в Москве Джон Рид, американский журналист, написавший потом книгу под названием «10 дней, которые потрясли мир» о том, как победила Великая Октябрьская социалистическая революция.

…Узнав, что юный герой был тяжело ранен при защите баррикады и умер от бурной радости, услышав о нашей победе, Джон Рид улыбнулся ему как живому.

— У тебя счастливая смерть, московский Гаврош! — сказал он, бросая горсть земли в братскую могилу. — Хотел бы и я умереть вот так в победном бою за свободу.

А друзья Андрейки не поверили в его гибель.

— Нет, нет, не погиб Арбуз! — убеждала Стеша Фильку. — Не таков он, чтоб поддаться смерти.

— Не таков, не таков! — поддакивал Стеше Филька. — Он наверняка где-нибудь воюет. Говорят, на Дону белоказаки против нас поднялись. На помощь шахтерам туда матросы из Питера поехали. Наверняка Арбуз к матросам пристроился!

Вот так убеждали они друг друга, мечтая тоже попасть на войну с белогвардейцами и где-нибудь на полях сражений за Советскую власть встретиться с веселым, храбрым, никогда не унывающим Арбузом.

ВЕЧЕРА НА УКОМОВСКИХ СТОЛАХ

Комсомольские рассказы

КАК НА СЪЕЗД ЕХАЛИ

— Больше всего на свете полюбили мы тогда собрания и заседания, — так начал свой рассказ Гришуков о приключениях деповских ребят в первый год революции. — Бывало, хлебом нас не корми, дай только собраться, избрать президиум, секретаря, председателя, и пошли «ставить вопросы на попа»: «Есть ли бог, а если нет, то почему?», «Что такое любовь?», «Когда будет мировая революция?» и так далее. Любой вопрос могли обсудить, по каждому высказать мнение. Свое мнение! Судьбой-то нашей, бывало, никто не интересовался, не то что мнением, а теперь мы сами судьбы решаем. Последние стали первыми.

Прежде нашего брата отовсюду в шею, а теперь мы, красная молодежь, опора будущего. Нас туда, нас сюда, нам слово дают: товарищ такой да товарищ сякой — делегат, депутат, уполномоченный. Мы ведь не сами по себе — представители. У нас свой союз есть — социалистической молодежи.

Это нам винтовки доверены Совет охранять. Мы бандитов бьем. Мы власть на местах укрепляем. И голодно и холодно бывает, и вражеская пуля стережет из-за угла. Все нипочем. Пробудились, творим историю.

И хочется нам привлечь всю молодежь, объединиться. Встрепенулись, когда услышали — собирается в Елатьме первый уездный съезд красной молодежи.

И не стало у нас другой мечты, как на съезд, на съезд!

Отцы-матери отговаривать: куда в этакую даль, мальчишки, за семь верст киселя хлебать! Чего вы там не видали? Медом, что ли, вас манят? Зимнее время, одежонка плохая, на путях банды…

Старыми понятиями иные еще живут, не знают, что для нас мед, какая одежа нам душу греет. А нам даже странно, что мы раньше без таких интересов жили. Прозябали, конечно. И как это в других странах люди без революции обходятся? Скучно там молодежи, чем дышать?

А нам — свежий ветер в лицо. Что ни день, то новое. Вот и съезд — это же праздник, всему миру свидание и великая цель. Союзов стало как грибов после революционного ливня. Тут и наш социалистический, рабочий, и ЮКи, ШТУКи, и даже СММ — союз монашеской, или монастырской, что ли, молодежи. Был и такой. Создали его послушники знаменитого Саровского монастыря. Надоело горюнам, что их святые монахи под видом послуха эксплуатируют вовсю, не соблюдая ни божеских заповедей, ни восьмичасового рабочего дня.

Всех революция пробудила, отовсюду молодые голоса. Да только звучат по-разному, не получилась бы какофония какая-нибудь. Вот и задумали мы спеться на один мотив, желательно — Третий Интернационал.

Тревожимся, как оно там произойдет, в Елатьме? Город без рабочей прослойки, гимназический. Революционных традиций нет. Недавно отличился белогвардейским восстанием. Получили указание — избрать одного делегата от пяти. Избрали. От слесарских учеников — меня, от литейной — Леньку, от паровозников — Максима и Гришку и, конечно, нашего главного говоруна Сергея Ермакова.

Делегация идейно сильная, но небольшая. Не остаться бы в меньшинстве при решении главных вопросов. И задумали мы привлечь рабочую молодежь из Еремши. Решили заехать по дороге в это заводское село да и прихватить оттуда ребят побойчей. Слыхали, там тоже социалистический союз есть.

Прибежали на постоялый двор, нашли еремшинских возчиков из артели «Красный металлист» — они для своего производства на нашей станции полосовое железо получали — и сняли перед ними шапки:

— Подвезите, дяденьки, нашу делегацию к вашим ребятам!

Посмеялись ямщики: чего это на Елатьму собрались мы через Еремшу крюк-то ведь верст пятьдесят с гаком! Ничего, для дела революции никакой гак не страшен. Когда объяснились — поняли, решили подвезти. Только на одежонку нашу посмотрели с сомнением:

— Ах, делегаты-депутаты, не поморозить бы вас, фрукты дорогие!

А потом поснимали с себя волчьи тулупы, закидали нас, укрыли, свистнули — и пошел.

Кони — битюги, гривы до пят, ход машист. Ямщики — богатыри, бороды лопатами, груди колесом. Лошадки как заржут — снег с крыш сыплется, кучера как гаркнут — двери в избах растворяются.

Что твои Заляпины: как при выезде из одного села запоют удалую, так в другом селе слышится. Отворяй, народ, околицы, кто там встречный, сворачивай! Еремшинская ямщина обозом идет. Лучше не связываться. Известно, у еремши: «Тот не коник, что избу не стронет», «Тот не ямщик, что коня на спине не утащит».

Сотни лет казенной гоньбы эти голоса ставили, веками буйна силушка ямщицкая вырабатывалась. Во времена царя Петра, когда по его указу тульские кузнецы в темниковских лесах, на болотных рудах железодельные заводы поставили, из отставных драгун погорластей приписаны были к ним ямщики. Чтобы они то царево железо для ядер и пушек, для ружей и якорей из темных лесов на светлые реки без устали мчали.

И велено было, дабы не блазнить лесных татей, иметь езду не тихую, по обычаю купцов, которые едут с товаром, хоронясь, а громкую, с бубенцами, колокольцами, глухарями. А ямщина добавила: с песней. Чтобы никакие разбойнички и с начальством не путали, заслышав удалой, раздольный напев.

Вот мы с какими потомками на первый наш съезд поехали. С такими не пропадешь.

На постоялом дворе, во время дневки, вынули нас из тулупов, бережно, как стеклянных. Усадили с собой за стол. Все ямщики достали из плетеных кошелей по краюхе хлеба, по луковице. У каждого оказалась деревянная ложка, завернутая в вышитое полотенце. Старшой, сивый старичина с красным обветренным лицом, достал большую деревянную чашку.

Ямщики накрошили в нее хлеба, нарезали лука, а старшой вылил в окрошку штоф водки и, перетряхнув, обождал, когда хлеб пропитается.

Одолжив у хозяйки постоялого двора две ложки для нас, он понюхал тюрю и, довольно усмехнувшись, сказал:

— А ну, делегаты, сыграем в чашки-ложки!

И, перекрестив еду, первый подал пример.

— Мы водки не пьем, — робко сказал Сережка.

— А нешто мы пьем? — строго посмотрел на него старшой. — Мы ее едим! Нам, ямщикам, пьянство в дороге от дедов заказано. Вот что.

— Ты ешь, ешь, ямщицкой тюрей не брезгуй.

— Согревательная пища. В обед поешь — до ужина греет!

— А коль середке тепло, и краешки играют. Оттого наши ямщики хотя и не пьют, а всю дорогу поют.

Уговорили нас возчики.

Заправившись такой пищей, мы всю дорогу проспали, как на печке, тюря нас изнутри грела, тулупы — сверху. Проснемся, глотнем снежку от жажды и опять спим. Не заметили, как вот она и Еремша.

Красиво раскинулось заводское село по обоим берегам громадного пруда. Смотрим: на льду детвора на коньках резвится, а из-подо льда водопад бьет. Да какой! Целая речка, синей радугой изогнувшись, свергается с высоты плотины в кипящее, пенящееся бучило. Гремит, ревет. Столетние дубы, вбитые в русло, как частокол, шатает. Ярится река — работы просит.

Когда-то огромный дубовый вал крутила. А он подымал большущие молоты. Плющили они железные чурки в лист. Из тех листов первые пароходы клепали в Сормове.

А теперь что: замки, шпингалеты, угольники. Для мелкой скобянки такая силища не нужна. Шумит река бесполезно. Тратит зря силу на буйство, как еремшинская молодежь, бывало, до революции на кулачные драки.

Ох и большие же здесь бывали ледовые побоища на масленицу! Одна слобода на другую — ломовая на кузнечную. Зачинали малыши, вступались подростки, за ними парни, а под вечер, после работы, выходили на лед поразмяться бородачи.

И начиналась потеха. У кучеров в кулаках вся сила, у кузнецов — в плечах. Как вдарят — гул идет! Не будь меховых шапок да рукавиц, так никакие бы крепкие головы не выдержали.

На эти побоища, бывало, как на спектакли, купцы из соседнего Кадома жаловали. Помещики из имений съезжались. Пари держат, подбадривают, угощают любимцев силачей крепкими настойками. Стравляют рабочий народ себе на потеху.

Так бы оно и дальше продолжалось, да повернула революция рабочий кулак на буржуйскую голову. Нашла и еремшинская молодежь, куда девать буйну силушку.

Вот он, барский дом, над прудом, весь огнями горит.

Но не помещичий бал в нем, а вечер рабочей молодежи. Не кисейных барышень кружева, не золотые погоны кавалеров освещают лампы-молнии, а пролетарские лица. Ввалились мы, и сразу — митинг.

Вышел на трибуну Сергей Ермаков. Доложил существо вопроса.

— Послать делегацию на красный съезд! — так решают еремшинцы единогласно и тут же устраивают выборы. Одного от пяти, согласно инструкции, но по своему обычаю. Тянут ребята жребий из шапки: кому выпадет счастье, тот и поедет.

Накрошили два десятка бумажек, по числу членов Союза молодежи, на четырех написали «на съезд», и вот четверо счастливцев, развернув трубочки, оказались избранными.

Но Сережке этого мало, решил для формальности проголосовать. И по своей ораторской привычке провозгласил:

— Итак, товарищи, разрешите вышеназванных ребят считать передовыми представителями еремшинской молодежи. Кто за это, поднимите руки!

В ответ — молчание. Не поднимаются руки. Не поймем почему.

Вдруг в тишине один парень возвещает басом:

— Ище чего захотел? Здесь дураков нету. У кого это рука подымется посчитать себя перед всем светом отсталей своих товарищей? Эдак не пойдет!

И весь зал как грохнет:

— Неправильно!

Звонили в колокольчик, свистели, шикали всем президиумом, наконец успокоили массу, и, утерев пот со лба, Сергей извинился:

— Конечно, все вы передовая рабочая молодежь, товарищи, это ясно. Но… делегат потому и делегат, что он должен быть кем-нибудь избран. Давайте согласимся послать этих ребят, одного от пяти, согласно инструкции.

— Либо никого, либо ехать всем вместе!

— К шутам инструкцию!

Бушует зал, как еремшинский пруд в половодье. Растерялся Сергей. Перешептывается со старшими товарищами, еремшинскими большевиками, сидящими в президиуме. А те его предупреждают, посмеиваясь:

— Да, не терпят у нас ребята выскочек, если кто перед товарищами загордится, сразу по шапке бьют. Это надо учесть. Если мы четверых из всей массы выделим, их сейчас же, не отходя от клуба, вздуют!

— Нельзя же послать всех вместе — двадцать человек! Такую ораву даже и не прокормят, — ужаснулся Сергей.

Засмеялись еремшинские в президиуме:

— А если мы их отправим на своих харчах? От такой дружной команды беды на съезде не будет.

И что же? Уговорили.

На радостях подхватили ребята Сережу и давай качать до тех пор, пока не уронили.

Радуются все возможности в городе побывать, людей посмотреть, себя показать, а рабочие-металлисты им деловые наказы дают:

— Вы там, кстати, небольшое дельце проверните, насчет электричества. Пошлем с вами пару монтеров: помогите им динамо с парохода снять. Привезете — честь вам и хвала, поставим на плотине электростанцию.

— Главное, лампочек там этих постарайтесь достать, которые без керосина светят, — наказывает какой-то старик, черный лицом от железной пыли-копоти. — На пароходах такие видал. Вот бы нам в дома!

— Ишь чего захотел, жукарь!

— Ему подай, чтобы старуха и варежки вязала при электричестве, вот буржуй!

— Нет, братцы, оно не для шуток, а для большого дела пойдет Станки крутить — вот!

— Ну ладно, ладно, пущай динамо везут, тогда на месте разберемся.

В конце концов решают: выдать делегатам на двоих по тулупу, а также сковородок, вьюшек, подков, гвоздей и прочих скобяных изделий для промена на харчи.

Наутро собрали обоз. В розвальнях новые кошевки. Свежее сено накрыто овчинными одеялами.

Ничего еремшинцы для своей молодежи не пожалели. Снарядили ребят под лозунгом «Знай наших». На всех новые рубашки, валяные сапоги с узорами, шапки заячьи, рукавицы овчинные. Ребята мордастые, коренной еремшинский пролетариат. И вдруг видим, один интеллигент ковыляет, в пальтишке и даже в очках. Что за птица? А это, оказывается, сын доктора. Как быть? Испортит все дело! Оказывается, он с детства с рабочими ребятами играл и по дружбе они его в свой союз молодежи приняли. Правда, с годичным кандидатским стажем. И все потому, что отец его, эксплуататор наемного труда, держит в своих когтях трудящуюся девушку как домработницу.

— Очень нужный нам парень, грамотный, все резолюции наизусть пишет! На съезде пригодится, — говорят делегаты.

— Ладно, с совещательным пройдет, сажай его, чтоб не замерз, где потесней компания, — командует Сережка.

А вслед за интеллигентом еще одно чудо: громоздится на сани с променным скобяным товаром, предназначенным нам на харчи, старик в длиннополой шубе, в бобровой шапке, как у боярина. Кто таков, зачем? А это главный казначей артели Савва Исаич. Доверенное лицо.

На каждую подводу в кучера снаряжен бородач с обрезом.

На весь обоз две гармонии. Под каждой дугой колокольчик. На хомутах бубенчики. На сбруе глухари. В хвостах и гривах ленты. А над дугами кумачовые флажки.

Вот так красная молодежь на свой первый съезд ехала.

Летим, гремим, звеним; на морозце и полозья саней, как скрипки, поют.

И чем дальше, тем больше людей набирается, катимся, народом обрастая, как снежный ком с великой горы.

Правда, не без шуток.

В одном селе наш обоз за свадебный поезд приняли. Шустрый дьячок церковные двери открыл да так на паперти с разинутым ртом и остался. В другом — сочли за гулливую банду. Околицу на запор, заслонили стогом сена и поверх дуг — залп из ружей.

— А ну, не замай, держи около!

Хорошо, время было дневное — объяснились:

— Мы красная молодежь! На съезд едем!

При огнях подкатили к большому селу — первому ночлегу. Здесь неожиданно проявил себя Савва Исаич.

В одном из больших домов шел не то митинг, не то собрание. Тогда ведь и в деревнях пустых вечеров не бывало. Оживился Сережка: ему бы только где выступить!

Выскочил из саней — и к трибуне разогреться с мороза.

Самыми красивыми словами доводит идею объединения всей красной молодежи в один союз. С лету добивается резолюции — послать на съезд делегатами местных ребят от сохи. Приветствует нас крестьянский народ.

И вдруг вылезает ему на смену Савва Исаич в своем поповском длинном пальто, снимает боярскую шапку и говорит:

— Уважаемые крестьяне, бывшие мужички, поручено мне, между прочим, пользуясь подходящей оказией, напомнить вам, что задолжали вы нашей артели «Красный металлист» немалую недоимочку, а именно…

Раскладывает перед собой толстенную бухгалтерскую книжищу, надевает на слоновый нос очки и начинает вычитывать:

— Гвоздочков, вот тут записано, столько-то ящиков брали, пшена не давали. Подков столько-то дюжин наши кузнецы наковали, а натурой за них не собрали. Полведерников, подойников, железных рукомойников опять же приобретали, а мучицу до новою урожая задержали…

Вычитывает и бороду при каждом подсчете гладит.

Повытянулись лица мужичков.

— Савва Исаич, да ведь это должок еще времен царских!

— Позвольте, товар-то делан рукой пролетарской! Честью прошу!

— Где же ты раньше был, казначей?

— Ждал, поди, пока соберешь продотряд? Ишь появился с какой гвардией. За горло хочешь взять? Это что же получается, эй, солдаты!

Солдаты, известно, всему делу голова. Выскакивают и в протест:

— Никаких царских долгов! Без аннексий и контрибуций! Долой!

Обрезы у них под шинельками затворами гремят.

Шум поднялся ужасный. Вот как дело обернулось: вместо рабоче-крестьянской смычки получается стычка! Тянем за полы Савву Исаича, а он знай свою бухгалтерию проповедует:

— Должок, должок за вами… Еще вот шестеренки для молотилок… А вот…

Наконец стащили мы его с трибуны и выпустили Сережку. Уж он агитировал, агитировал, бил себя кулаком в грудь. Насилу успокоил волнение масс. Охрип, волосы вспотели. И в результате такая была резолюция:

«Ежели они действительно делегаты — напоить, накормить и на дорогу харчей дать».

Народ оказался гостеприимный. На ночь разобрали нас по домам. Везде угощение, всюду разговор душевный, какие на свете новости, как будет дальше, о планах жизни.

Попали мы с Сережкой в какой-то дом к хозяину выдающегося ума. Под образами стопка книжек. А вся чистая горница кадушками с медом заставлена.

— Вот, — говорит, — юноши, самое праведное богатство, добытое честным трудом. Желаете, каждого из вас обучу, как стать богатым, не эксплуатируя чужого труда. Поступайте ко мне в ученики, будете счастливы, как Ваня.

И представляет нам застенчивого кудреватого паренька в белой домотканой рубашке.

— Второй год обучается у меня Ваня пчеловодству, а на третий год получит в премию бочонок меда на свадьбу, хе-хе-хе! Женится, заведет себе пчельник и будет богатеть, богатеть… Так ведь, Ванек?

Парень кивнул кудреватой головой.

— Да, позавидовать можете такому человеку, в жизни у него полная ясность. Вот и вам бы так пчеловодному делу обучаться. Куда вы едете, зачем? Почему в дороге, в тревоге?

Налила нам хозяйка жирных щей, поставила пирог с кашей, налила медовой браги. Любо нам стало, и пошли рассказывать про все тревоги. Как Советской власти помогаем, как ловим контру, как стреляют в нас из-за угла.

Пчеловод только ахает:

— Ай-яй-яй, страшно! Ай-яй-яй, беды какие, слышь, Ваня? Ой, не сносите вы головушек! Не доживете до свадеб, как вот ученичок мой! А дальше-то будете как, неужто всю жизнь в такой канители?

— А как же, подрастем, в Красную Армию пойдем, беляков бить. Побьем дальше пойдем, за мировую революцию…

— Погибнете, — пугается пчеловод, — погибнете.

— А нам не жалко! Нас много таких! Какие-нибудь да останутся, наше святое дело продолжат, чтобы не было эксплуататоров на земле! — задорим старика.

— Да ведь какие эксплуататоры, меня вот тоже так обзывали не раз, а кого я эксплуатирую? Только пчелу! Но это нам и бог велел.

— А Ваню? — шутит Сережка.

— Ах, да какая же это эксплуатация? Ваня — мой ученик, добровольный помощник. Он от меня больше пользуется, чем я от него. Верно ведь, Ванек?

Кивает кудрявый, а сам к нам льнет:

— Ну, а чего дальше-то, ребята, как это будете мировую революцию-то делать?

— А уже она делается. В Германии, например… Опять же в Венгрии.

Мы за словом в карман не лезем. И так это все любо, что и бабушка с печки слезла, и девчонки не спят — дочки пчеловода. А у тихого Ванечки глаза звездами горят.

Понравились мы в семье пчеловода. Почти до свету проговорили. Все жалели нас, опасались за молодые наши жизни, уговаривали остаться: дела нам всем хватит на пчельнике.

И старик просил, и хозяйка заботилась, и дочки ласково за руки брали. Ну, ей-ей, чуть не соблазнились мы с Сережкой, кабы не пролетарская наша закалка.

Мы-то не соблазнились, а вот Ванюшка соблазнился. Тронулись мы на рассвете, смотрим, что-то в наших санях лишнее, тесновато как-то в плетеной кошеве. Хвать-похвать, а это лишний пассажир. Кто же это к нам вскочил зайцем? Глядь — Ванюшка! Вот тебе и раз — это он с нами собрался мировую революцию делать, не побоялся опасностей и от своего благодетеля тайком сбежал.

— Куда же ты, Ваня, от такой тихой жизни?

— Пока на съезд, а там видно будет, — тряхнул кудрями парень.

— Да ведь никто не выбирал тебя, Ваня. Чей же ты представитель?

— А я сам от себя буду.

— Сам себе делегат?

Хохочут ребята, но парня не гонят. Как его обижать, он не просто в чужие сани вскочил, закатил перед тем два бочонка меду, свое жениховское приданое. Все, что заработал за труды свои, не пожалел ради будущего!

— Это, — говорит, — в общий котел: чай пить будем на съезде.

Прихватили мы его с собой не то всерьез, не то для забавы.

Мчится наш поезд санный, колокольцы звенят, глухари гремят, железные подреза, как скрипки, поют. Оркестр, да и только! Морозная пыль из-под копыт. Ветерок на спусках.

Мы и поем, и шутим, и, спрыгнув с саней, с конями перегоняемся. А Сергей Ермаков, как руководитель делегации, уму-разуму учит казначея нашего Савву Исаича, чтоб он на собраниях зря не болтал. Сорвет нам предсъездовскую политику.

— Ничего, — усменулся в бороду казначей, — припугнуть мужичков старыми грехами не вредно, добрей к новому станут.

Второй ночлег наметили мы за Окой: там от банд поспокойней. Но попалось на пути большое красивое село Навра: внизу заливные луга, по горам дремучие леса. Взлетаем в околицу, намереваясь проскочить мимо, но не тут-то было.

— Смотри — крашены дышала, видать, еремша пришла?

— Колокольчики-бубенчики, еремшинские птенчики.

— Знаменитые кучера, с горы кубарем, а в гору пешком! — шутят деревенские.

— Эй, не замай: что у навринца на языке, у еремшинца в кулаке, отвечает наша ямщина.

— Известно, в Еремше ребят не родят — на наковальнях плодят, кованые башмаки, железные кулаки, — смеются навринцы.

— Узнают петуха по крику, Навру — по вру!

— Ладно, побасками сочтемся, далеко ли путь держите?

— На съезд молодежи! На красный съезд!

Так перебрасываемся шутками с ребятами молодыми, с бабенками удалыми, придерживая коней, чтобы собак не давить. И чуем, что-то в селе пахнет жареным. Почему-то не в субботний день бани топятся над ручьем. Бабы на крылечки босые, в подоткнутых юбках выскакивают. Что за уборка, к какому празднику готовятся?

Поводит длинным носом Савва Исаич и спрашивает:

— Что это у вас за праздник, каких гостей ждете?

— Да вас, Савва Исаич, кого же! — кланяются ему старики, снимая шапки, как до революции.

— Ай слух раньше нашего звона дошел? Вспомнили про долги — решили угощеньицем откупиться? — усмехается казначей.

— Да уж угостим гусями, пирогами, жаркими баньками.

— Так-так, дело доброе, — приглаживает Савва Исаич бороду и нам своими большими, как у совы, глазищами подмаргивает: вот, дескать, что делает правильная политика, стоило в одном селе долговую книгу предъявить, как в другом — честью кланяются. Без всякого спору об аннексиях.

Кучера наши тоже носы по ветру, коней ко дворам и объявляют постой.

Нам бы на съезд поторопиться, а Савва Исаич агитирует насчет баньки.

— Останемся здешнюю молодежь всколыхнуть! — поддержал Сережка.

Ладно, всколыхнули. Ниспровергли руководства какого-то местного культпросветского кружка, под аполитичным названием «Рассвет», где захватили власть поповы сыновья. Мы переименовали его в «Красный рассвет». Избрали и здесь двух делегатов от сохи.

После официальной части объявили вечер смычки рабочей и крестьянской молодежи с музыкой и танцами.

Как сел за рояль сын доктора да как ударил по клавишам, так из-под пальцев только что живые птицы не вылетали, а звуки играли, звенели и пели на разные голоса: и ручьями журчали, и громами разговаривали. Старался интеллигент.

Но странное дело: веселья не получилось. Что-то было не так. Девушек, например ни одной. Куда девались? Да и сельские ребята какие-то робкие, настороженные. Словно ждут чего-то, а чего — неизвестно.

Так и разошлись по домам в какой-то неопределенности… Но горячие пироги, жареное и пареное мясо, сладкая медовуха несколько поуспокоили нас. И мы заснули в чистых горницах не хуже кучеров наших, всласть попарившихся в навринских банях. Спим чистые, невинные, как младенцы. И вдруг пробуждает нас ржание коней, топот ног, хлопанье дверей, злая ругань. И больше того — толчки и пинки. И непонятный вопль наших хозяев:

— Караул! Ратуйте! Медведь!

Какие там медведи? Чуем, терзают нас какие-то политические противники.

— Вот вам за красный съезд!

— Бей докрасна, кто чужое ест!

Дают тумаки, бьют и приговаривают.

Вначале мы растерялись, а потом, как раздался крик «наших бьют», поднялись, как от трубного гласа, все еремшинцы — слесари, токари, паяльщики, молотобойцы, бородатые кучера и даже старина Савва Исаич с полатей сиганул.

Уж если еремшинец, воспитанный с детства на товариществе, заслышит «наших бьют», он на такой призыв не только с полатей, с того света явится.

Высыпали мы из тесной избы на широкую улицу и при лунном сиянии увидели странную картину. Куда ни глянь — всюду, как привидения, еремшинцы, выскочившие в нижнем белье, схватились с неизвестными в шинелях и полушубках.

Не ожидая отпора, смешались неизвестные бандиты. Попробовав еремшинских железных кулаков, схватились за оружие. Но выстрелы только разъярили драку. Как ухватят бородачи-кучера такого нахала за руки, за ноги, раскачают да о бревенчатую избу со всего маха кинут. И лежит потрясенный бандит безучастно. Где уж драться, слово-то бранное и то произнести не может, молчит, только звездам подмигивает.

Окончилось ужасное побоище к утру. Изрядно помятых бандитов перевязали еремшинским способом, как буянов: посовали в мешки, под шеями бечевками завязали так, что торчат одни головы — усатые, бородатые, лысоватые, чубатые — и вращают глазами.

— Ну, чьи вы, откуда свалились, гости незваные? — спрашиваем их.

— Это вы таковы, мы-то званые! — очухавшись, отвечают бандиты. — Для нас были бани топлены, медовухи варены. А вы раньше нашего заявились. Нахально! Чужой пар выпарили, чужую брагу выпили. Вот мы и били вас.

— Интересное дело, — догадывается наш руководитель Сергей Ермаков, как же это вы так, товарищи навринцы, готовили пир для банды, а угостили красную молодежь? За кого же вы, за красных или за белых?

Молчат навринские старики, глаза в густых бровях прячут лукаво. Дипломаты!

— Знаю я их, навринцев, — вступается Савва Исаич, — двойственный народ. Они еще и при старом режиме двум богам молились. И святым угодникам в церкви свечки ставили к образам, и нечистым лешим в лесу корки хлеба на пеньки клали.

— А как же, — смиренно оправдываются навринские старики, — живем на краю лесов муромских, исстари привыкли и власть почитать и ублажать разбойничков.

— Да ведь это же не разбойники, а бандиты!

— Известно. Благодарствуем за избавленьице!

— Избавленьице… Вы-то избавились. А вот нам-то каково — кому руку прострелили, кому ногу, у кого глаз подбит, у кого нос на сторону… Как же теперь на съезд нам явиться? — ругается Ермаков, прикладывая к синяку под глазом медные пятаки и пряжки.

— То-то и оно, — соглашаются навринцы, — сильна была банда, нешто бы мы своими силами с ней управились? Спасибочко вам, выручили. Только уж не выпускайте их на волю — как доедете до Оки, так в полынью да и под лед. Мешков не жалейте.

Оказывается, в ночной стычке одолели мы банду знаменитого Медведя, царского офицера Медведева, не признавшего Советскую власть. Набрал он всяких отщепенцев и бесчинствовал в здешних лесных местах. Облагал окрестные села и деревни данью. Обязывал по очереди кормить, поить, угощать хмельным, парить в банях. Непокорные села на дым пускал.

Вот почему и пахло в Навре жареным. Вот отчего и девчат молодых не было, всех невест в ожидании банды навринцы по другим деревням отправили.

— Ай, ловко они нашим заездом воспользовались! Ахти мне, — причитал Савва Исаич, разглядывая шубу, порванную пополам, шапку, в навоз втоптанную. — В чужой драке всю одежу спортил! Что я старухе скажу?

Ему-то еще ничего. Еремшинские ребята огорчились куда больше. Докторского сына у них тяжко ранили. Не повезло интеллигенту: получил сразу две пули в живот.

Лежал в санях, накрытый тулупом, и извинялся:

— Вы простите меня, товарищи. Все настроение вам испортил. Досадная случайность. Не расстраивайтесь, пожалуйста, подумаешь, что значит один совещательный голос… обойдетесь…

Но эти слова еще больше терзали ребят.

— Потерпи до Елатьмы. Довезем, а там у тебя дядя доктор, вылечит.

Всю дорогу сани от толчков берегли. И на руках внесли в приемный покой. Там всем потерпевшим раны, царапины перевязали, и они явились на съезд, как с войны.

Елатьма нас встретила с почетом. А как же — впереди летела слава победители Медведя. С ним уездные власти всеми вооруженными силами справиться не могли, а мы его, как кота в мешке…

И надо сказать, убили позором. По всем деревням, на которые он страх наводил, провезли мы белобандита. Старухи на его голову помои выплескивали, мальчишки, вскочив на запятки саней, изловчались окропить несвятой росой. Девчата, видя такое поношение, стыдливо хихикали, гремели хохотом мужики.

Хозяевами вошли мы в бывший купеческий дом, овеваемый красными полотнищами со словами: «Привет, привет…» Мандатная комиссия сразу признала нас. Каких же еще нужно делегатов? Даже Ванечка — белокурый беглец, и тот пришел, оформили. Приняли и его дар — две бочки меда.

Попытались проскользнуть за нами и делегаты СММ, мы их на последнем перегоне нагнали и до города подвезли. Кормясь подаянием, они пешью, как побирушки, шли. Но не повезло им. При виде их монастырских подрясников вся комиссия на дыбы:

— Вы что, поповское влияние желаете протащить? Не выйдет!

— Смилуйтесь, — канючили Саровские послушники, — ведь мы ж самые разугнетенные пролетарии. Над вами уже буржуев нет, а над нами еще монахи царствуют. Они наверху попоют-покадят да за трапезы, а мы внизу, в сырых подвалах, киснем. Из ворохов медных денег, накиданных верующими в тарелки и кружки, серебряные монеты выбираем от зари до зари! Погибаем! За лучшее будущее бороться хотим!

— Борцы! Вот если бы вы прикатили на реквизированной игуменской тройке, мы бы вас прямо в президиум… А так…

…Чем окончился наш первый уездный съезд, известно. И спорили мы до хрипоты. И чай пили по вечерам до поту с Ванюшкиным медом. И за самоваром мирились. В конце концов решили — вступить в Российский Коммунистический Союз Молодежи, кратко наименованный РКСМ, и впредь зваться комсомольцами.

С такой резолюцией разъехались по домам делегаты, а еремшинцы еще и с подарком.

Пока мы вопросы обговаривали, Савва Исаич не зевал. Узнав, что всем делегатам полагается казенное довольствие, казначей променял всю скобянку на мед, на масло. Где нужно, подсластил, где нужно, подмаслил, и с одного реквизированного купеческого парохода так тихо увез динамо-машину для выделки электричества, что елатомские обыватели только через три года хватились.

Попытались машину вернуть, да не вышло. И то сказать: зачем оно им, электричество, танцы да балы проводить? Елатьма — городок мещанский, обывательский. Еремшинцам динамо нужнее: станки двигает, гвозди бьет, подковы кует. Не бесполезно теперь бойкая еремшинская речка гремит, вырабатывает энергию.

ПЕРВЫЙ ЗАЯЦ

— Эх, мальчик, — сказал встречный охотник, увидев меня с ружьем, — за лихое дело взялся: пока первого зайчика убьешь, ты у отца корову простреляешь — на порох и дробь разоришь.

Вот и не угадал, по всем статьям промазал. Отец у меня с германской не вернулся, корову давно мать на базар свела, а ружье было снаряжено совсем не по зайцам. Не до охоты мне было. По сиротству на все лето, с весны до осени, нанимался я в подпаски, а в зиму служил рассыльным в волостном Совете. Приходилось бегать с повестками по всем окрестным селам. И чаще все напрямик, знакомыми пастушьими тропами. Как же тут без ружья, того и гляди, нарвешься… Ведь со всех сторон только и слышишь: там Антонов у коммунистов на груди звезды вырезал, здесь Антонов советских служащих смертью казнил.

— А тебе, голяку, как куренку, кишки сапогами выдавят вот ужо! прошипела соседка, которой я вручил повестку в суд, как самогонщице.

Ничего я не ответил. Пришел домой, отыскал за печкой кусок свинца, положенный еще отцом, и давай орудовать. Растопил его в чугунке, разлил по дыркам в сырую глину, обкатал шершавые кругляки утюгом на сковородке, набил их в патроны с полуторамедвежьим зарядом, взял на плечо отцовское ружье, вдарил в цель и, уверившись, что могу попасть в дверь погреба прямо с крыльца, лихо свистнул:

— Врешь, живьем не дамся, сам Антонова уложу!

Не знал я еще тогда, что это не сам он вокруг гуляет, а его подручные. У каждого своя банда, и всяк называется нарочно Антоновым, чтоб непонятней и страшней было.

Соседка недаром каркала: только лишь запахло весной и наступило раннее половодье, как Антонов этот тут как тут. С полой водой из леса вышел. И такое пошло раздолье, держи головы! Только и знаю, ношу по приметным домам устные повестки, стучу в окно и выкликаю:

— Коммунисты, в волсовет! Активу дома не ночевать!

И тут же собираются коммунисты и Советской власти активисты и кто с винтовкой, кто с наганом, с гранатой, а то и просто с дробовым ружьем идут потемну на сборные пункты — в каменную школу, на кирпичный завод, либо в волость — где назначено.

Поначалу я дома ночевал. И вот однажды прихожу и вижу: мать маленькому Яшке и сестренке Парашке на шею крестики вешает на шнурочках… А старшей сестре, красивой Надьке, которая меня вынянчила, щеки сажей мажет.

Обернулась ко мне и просит:

— Ушел бы ты, сынок, от греха из дому.

Тут понял я: Антонов близко, бабы, они все раньше всех знают и по-свойски от бандитов сохраняются.

Я ничего не ответил, засопел только и стал собираться. Верно ведь, из-за одного человека зачем всем пропадать? Только оглянулся напоследок на родные стены и вижу, как красивая Надька без спросу цап моего Ленина со стены и дерет.

— Не смей! — заорал я. — Ветеринарова утирка!

Надька отшатнулась. Нехорошо обидел я свою няньку. Но за дело. Как-то подсмотрел я, что она с ветеринаром целовалась. Этот лошадиный доктор все норовил заехать на ночевку в наш бедный дом, когда бывал в волости. И все глазел на мою красивую сестру, когда она подавала ему вынутое из сундука утиральное полотенце. С тех пор невзлюбил я ветеринара да и зол был на Надьку.

Чуть не плача, снял я со стены портрет Ильича, скатал в трубку и, ничего больше не взяв из дома, с ружьем за плечом зашагал в волсовет.

А там уж полный сбор. Коммунисты, сочувствующие, мужики из комитета бедноты все помещения забили. Теснота, многие явились с женами и детьми.

Завидел меня наш председатель Лука Самонин и засмеялся:

— Смотри-ка, наш молодой актив явился. Вишь, на миру и смерть красна!

Оглядел народ, почесал бороду:

— А ну, православные, валите в церковь, за каменную ограду, под защиту дубовых стен и святых угодников!

Взошли мы в церковь. Лампадки, свечки зажгли. Расположились кто как. Святые угодники на нас хмуро смотрят. А жена Луки села на приступках алтаря, у царских врат, и ребятишкам варежки вяжет. А детишки ее на ковре играют и в подворотню алтаря заглядывают.

Кто оружие проверяет, кто вздремнуть старается. А в общем, скучно как-то.

— Эх, собрание, что ли, устроить!

Устроили насчет излишков хлеба у кулаков и распределения семян среди бедняков. Потом поснимали шапки и спели «Интернационал», а подсмотревшие это старушки по селу шепотом пустили:

— Коммунисты о непришествии Антонова молебствуют. Конец им приходит…

Вот и моя очередь подошла на колокольне дежурить. Забрались мы туда со стариком Шанежкиным, главным крикуном в комитете бедноты.

— Меня, — говорит он, — ежели даже живьем жарить будут, все равно идею не предам. «Да здравствует коммунизм! — кричать стану. — Наш бог Ленин!» И ты, Алешка, не предавай.

А мне какой интерес? Смешной дед, право, ему уже давно на погост пора, а он смерти все еще боится. Озирается по сторонам и дрожит, трусится.

— И что за туман такой, что за сырость, все косточки пробирает. Овражки, слышь, шумят, а реки еще лед не взломали. Такой туман у нас бывает, когда выльются в луга Цна и Мокша, сольются в одно море, вот тогда и поется: «А и пал туман на сине море…» Да уж скорей бы, тогда очутится наше село как на острове, никакие банды к нам не пройдут. А сейчас им самое время, пока лед не тронулся, из лесов выскочить и нас врасплох захватить… Кто ж нам сейчас на помощь придет? Ни конному, ни пешему через зажоры проезду-проходу нет. Хоть Лука и сообщил в уезд и волость, да где там! Им самим оборона нужна… Ох, туманы мои, растуманы, давай прислушивайся, парень, глазом-то ничего не видать. Сладка нам, Алеша, Советская власть, да горька кулацкая напасть… Чу, не идут ли?

Примолк и стал глядеть в туман. А мгла такая, что глаза ест. Аж слезы текут, и ничего нам не видно. Но слышно — идут. Сильно грязь хлюпает.

— Ох и скучно мне… В набат, что ли, вдарить!

И к набатной веревке руку тянет старый звонарь. Вдруг впереди голос часового:

— Стой, кто идет?

— А кто спрашивает?

И молчок. Только оружие пощелкивает, затворы говорят. Шанежкин по винтовой лестнице, подстелив полу шубы, на своих салазках скатывается тревогу объявить, а я в туман нацеливаюсь. Пока меня убьют, я какого-нибудь бандита сам уложу!

Наши из церкви выползают, у ограды оборону занимают, а в тумане наши часовые и ихние передовые друг друга щупают:

— Эй, с ружьем, ты местный аль пришлый? Как фамилия председателя Совета?

— А тебе на что? У нас хоронит и венчает поп!

— Поп? А Советская власть у вас есть или кончилась?

Туман вдруг рассеялся, и с колокольни завидел я островерхие шапки.

— Наши! — заорал я да как вдарю в мелкие праздничные колокола: «Ах вы сени, мои сени»…

И въехал в ограду церкви отряд. Все кони по брюхо мокрые.

— Жив, Самонин? — кричит Климаков и обнимает нашего Луку, не слезая с коня.

— Пока жив! — смеется бородатый.

— Принимай гостей! Проездом на фронт у вас задержались, мост и полотно река Цна размыла. Вот наш Янин ихнего командира и уговорил: потренируйтесь, мол, пока на наших мелких бандах… Это, мол, хорошо: ваша молодежь, глядишь, немного обстреляется!

— Банда мелкая? — спрашивает командир в кожаной черной тужурке, с желтой коробкой маузера на ремне.

— А кто ж ее считал! Туман пал, ни черта не видно!

— Прекратить трезвон, — командует командир, — это нас демаскирует!

— Ни черта, пущай думают за рекой, будто это наши кулаки банду хлебом-солью встречают.

Засели наши вместе с гостями за планы-карты и рассуждают, куда и как разведку послать. По всему выходит, что из кадомских лесов должны бандиты искать переправу где-нибудь у Липовки либо у Кошибеева. Тут заспорили. Один говорит: у Липовки им сподручней переправиться, а другой — скорей, говорит, на Кошибеево рванут и оттуда на спирто-водочный завод.

— Лучше всего бить их на переправе, из ручных пулеметов, — говорит кожаный, — пока они не рассеются в цепи. Надо искать это место.

А как его найдешь в тумане? В Кошибеево взялся проводить разведку старик Шанежкин. На Липовку никто не берется.

— А вот Алешка, — говорит Лука, — он с закрытыми глазами вас до Липовки доведет.

Выделили мне двух конников. Взяли они лошадей в повод, и пошли мы краем оврага, впадающего в реку Сатис, чуть не напротив Росстани, там, где старинный курган мордовский.

Конники — ребята ловкие. Сапоги на них кожаные. Шинели подвернуты. Карабины новенькие, и седла на конях так и блестят. У одного на шее бинокль. Да разве чего увидишь в таком тумане, того и гляди, на сучок наколешься.

Потому и идем не дорогой, а мимо, чтобы на бандитский дозор не напороться. Шли мы без разговоров и ступали почти неслышно. Рядом ревела вода в овраге, как сто медведей, разминающихся после сна в берлогах.

Ох и страшен был играющий овраг! Завалы снега громоздились, как горы. А под ними, роя пещеры, ворчали ручьи, впадающие в главное русло. А по дну мчалась бешеная рыжая вода, перекручивая деревья, перекатывая камни, обрушивая подтаявшую землю и глыбы снега. Иной оползень как запрудит поток, так весь овраг вздуется горой. И вдруг прорвет, вода ухнет. Тут берегись, если на пути окажешься, так и подхватит и завертит!

Шли мы, придерживаясь края оврага. Отбегали, когда вода лизала нам ноги.

Над нами неслись на север крикливые гуси, свистели крыльями утки, вились невидимые чибисы. И вспугнутые шагами, поднимались и отбегали в сторону мокрохвостые линючие лисы.

Местность становилась все ниже. Пора бы и кургану быть, но что-то вокруг было все ровно и какие-то кусты, которых здесь вроде не было, стали попадаться все гуще.

Вдруг показалась Цна.

Потоптались мои конники перед желтым, всгорбившимся льдом, попробовали его сапогом и конским копытом и решились:

— Веди вперед, с усами!

Почему это я представился им с усами? Ну, да раздумывать некогда. Перевели они коней по одному. И пошлепали мы лугами, по междуречью. Шли быстро — опасаясь, как бы вода в луга не вылилась: отсюда не выберешься. А туман проклятый окутывает мокрым холодом, лезет за шиворот, леденит грудь и спину. Дышать трудно. Как под водой идем. Все мутно, все мокро: земля, снег и воздух.

Так и заплутать можно, заблудились бы мы, кабы не держался я приметных тропок. И уж совсем было я подумал, что скоро дойдем до хутора, под названием Монашки, на котором прежде монастырская молочная была, да вдруг стал замечать, что вода по низинам вспять бежит, не к Мокше, а нам навстречу. И с каждым шагом ее все больше. И вот уж из овражков проливается в луга. И туман навстречу все гуще клубится. В дрожь меня бросило от догадки.

— Конница, — говорю, — садись на коней, крой обратно, беда идет, Мокша из берегов вышла! Широким потоком льет. Оттого и туман бежит, что верховая вода пришла с юга, она теплей нашей. К вечеру все это будет на дне моря!

— Ну, ну, не трусь, доведем до конца разведку!

— А чего доводить, и так ясно, засела теперь банда в Липовке, нет ей проходу.

— А почему в Липовке?

— А вы послушайте, как там грачи суматошатся и собаки на чужих брешут. Вишь, хрипло как, аж устали, столько там чужих, что всех не облаять!

— Ишь ты, хлюст козырей, мал-мал, а догадлив, — посмеялись конники и начали поучать, что не так это легко, по догадкам добывать точные сведения о противнике.

Тронулись дальше, на галочий грай, ведя коней в поводу, и вдруг схватились за оружие. Из тумана на нас хлюп, шлеп, и смотрим — заяц. Мокрый, грязный, озабоченный такой. Скачет себе через ручьи мимо, на нас ноль внимания, словно у него свои дела поважней.

Чуть не стрельнул я, да вовремя опомнился: ведь мы в разведке.

— Бери его живьем, ишь отсырел, едва топает!

Расхопырили конники руки, а он — в сторону. Я за ним, он от меня. Я шустрей, он кубарем в овражек. Туда, сюда, чуть за шкурку не хватаю, вот-вот ложей ружья зашибу. Зашел в меня азарт. Вот, думаю, на всю нашу гвардию жаркое. То-то любо-весело будет, когда здоровенного русачину из разведки принесу.

Я его ловлю, а он не дается, не хочет быть жареным. То в рыхлый снег сиганет, то в оттаявшую пашню. Он выскочит, а я завязну. Из грязи ноги едва тащу, на лаптях — целые култышки. В ручье ополощу — и снова за ним. Бегали мы, бегали, и оба устали. Заяц на бугорок сел, с лап грязь обкусывает, а я тоже передышки прошу, оборки у лаптей перетерлись, портянки размотались. Так сидим, вроде оба переобуваемся, друг на дружку посматриваем. Оглянулся я: где же конники? Не видать, не слыхать. Только туман клубится, словно кто мокрыми губками мне щеки трет. Крикнул легонько, свистнул. Без отзыва. Так сердце у меня и оборвалось. Скорей за ними, глядишь, по следам найду. Ткнулся вправо, сунулся влево. Что за черт, кругом оттаявшая пашня, откуда она взялась в лугах? Ноги вязнут, тону, как мышонок в дегте.

Вдруг — шлеп-шлеп-шлеп! Ага, да это ж мой заяц! Давай хоть за ним, одному-то совсем страшно. Кое-как из трясины вылез и по слуху за косым шлепаю. Не вижу его, а только слышу: тяжело дышит. А сам думаю: «Пропал, совсем пропал, как это я конников потерял? Как их найду? Как обратно в село вернусь?»

Мне бы теперь хоть зайца добыть. Вот, мол, за ним побежал и потерялся. А иначе какое у меня оправдание? Да не так-то просто его добыть. Поймать — сил нет, застрелить — нельзя.

Вода все шустрей идет, прибывает. Чуть с зайчиного следа собьюсь, так все по колено да глубже. А заяц метит стежку каким-то чудом посуху. Как же мне его убить? Ведь это проводник мой! Глядишь, на какой-то бугор и выведет. Знать, матер, умен, не раз попадал в половодье, звериные бедовые тропы знает.

Увижу его и шепчу:

— Топай, топай, косой друг, вот слово даю, стрелять не буду, пока из потопа не выведешь!

А у самого мысль: «А как же теперь конники? Что с ними будет? Ох, не найдут путей, зальются!»

Тревожусь, а сам все за зайцем слежу. Кабы не оторваться, кабы мне длинноухого проводничка не потерять.

Одежда в тумане отсырела, обувка размокла. Ружье стало тяжелым — хоть брось. Вот уж не иду, а качаюсь. И заяц словно в понятие это берет. Оглянется, сядет на задние лапы и губами дергает сочувственно.

— Ладно, ладно, — говорю, — топай на четырех, я на своих двоих как-нибудь не отстану.

А какой не отстану! Так и тянет на четвереньки опуститься. Никакой мочи нет! Не будь подо мной мокрого снега, холодной воды, так и повалился бы. До смерти хотелось хоть на минутку прилечь. Вспоминаю рассказы про замерзающих, как им всегда перед смертью спать хочется, и жуть меня берет. В ушах почему-то шум и звон, и в голове кружение.

Худо мне до слез. От сырого тумана, от ледяной воды холод уже под самым сердцем. И нет сил руками себя похлопать, поплясать, согреться. Душа холодеет, и чую: кончаюсь. Истаиваю, как свеча. Смотрит на меня заяц все жалостней. Уши даже уронил, или ослаб тоже, или огорчается. Видит, как паренек молодой зря погибает в расцвете жизни. Не от бандитской пули, не от кулацкого ножа, а вот так просто — от сырости. Туман его съел.

— Нет, — говорю, — косой, не сдадимся, шагай, выводи на сухое! На сухом я полежу немного и очнусь. Вот, ей-богу, честное комсомольское…

То ли я бредил это, то ли действительно заяц мне подмигнул, и вдруг скок в туман и пропал. Нет его, и даже лапами не шлепает. Собрал я последние силы, рванулся за ним и вдруг чую ногами твердую землю. Ни рыхлого снега, ни бегучей воды, а бугорок, твердый, обсохший. Так и повалился я на него. Земля, милая! Оттаявшая, но сухая, и веет в лицо теплом. Полежал я на ней, прижавшись щекой, и отошел немного. Прихожу в себя и соображаю, что же это? Откуда такой ровный бугорок в пойменных лугах тянется валиком? И вдруг осенило. Да ведь это же старинные осушительные канавы! Когда-то монашки по дареным монастырю бросовым лугам силами верующих эти канавы провели. И болотины осушили, и вот, видишь, меня спасли, того не зная. А заяц мой где? Э, брат, обрадовавшись сухому, далеко отскакал! Разве теперь догнать? Ну ладно, свое дело сделал, на сухое вывел, как я его и упросил, и за то спасибо. Прощай, косой, скачи, брат, до заячьего стану, а я уж теперь не пристану.

Встал я, подправил ружьишко и легко зашагал по гребню канавы. Куда она меня выведет? На хутор Монашки? Или к Кошибееву? Где теперь юг, где север? Туман вокруг, как вата, кажись, схвати рукой и сожмешь в комок. Даже звук глушит. Лают где-то собаки, а справа ли, слева ли, понять не могу.

Ну ладно. Главное — не пропасть пропадом, а там разберемся.

Только я так подумал, гляжу — впереди словно чьи-то пальцы мне путь показывают. Вот наваждение, да это же заячьи уши! Опять он впереди! Почему не удрал? Остановился и поводит ушами, как приуставший конь.

При виде косого знакомца я так развеселился, что растопырил руки и побежал на него.

— Вот теперь я тебя поймаю!

Не бить, не стрелять — в шутку! А он, горюн, вообразил, будто я всерьез. Прижал уши, как сиганет прочь и — бултых в воду! Оказывается, путь нам преградил разрушенный мосток через протоку. Шибко бежала по протоке вода, пенясь и ворча, крутясь воронками. И в этих воронках мелькали, то скрываясь, то показываясь, заячьи уши.

Не задумываясь, сиганул я на помощь утопающему, сам провалился по грудь, но ухватил его за скользкие уши и вытащил на другой берег. Дух у меня захватило, шутка ли, в ледяной воде окупнуться! Мокрый весь, а заяц мокрей меня. Дрожит, бедняга, шерсть слиплась, похож на драную кошку. Одни кости, да ребра, да живот, как шар с пуговичками. Ба, да это зайчиха! Чую, как бьются в животе у нее зайчата… Глядит мне прямо в глаза, словно за детей просит. Не убивай, мол. И такой разумный у нее взгляд, и ничуть глаза не косят, смотрит прямо.

Сердце у меня затеплилось, стыдно как-то стало, в щеки бросился жар. Завернул я ее в мокрую полу пиджака и побежал.

Забыл совсем и про банду и про разведку. И даже про конников, каюсь.

И вдруг под ногами плетни, заборы. Навозный запах в лицо. Туман, словно занавеска, разорвался, и над самым ухом испуганный голос:

— Стой!

Перед глазами оружие, мокрые шапки, незнакомые лица.

— Чей такой? Откуда?

Враз сгребли меня за шиворот и потащили к допросу. Ну, ясно, на хутор Монашки я попал, и прямо в объятия банды. У коновязей кони с подвязанными хвостами. Во всех сараях люди. В людской избе, видать, штаб. На крыльцо выходит ужасного вида рябой бандит и, зло нюхая туман, плюется не глядя, куда попадет. Знать, главный здесь, самый важный. Может, сам Антонов? Жаль, ружье-то у меня забрали…

— Что, лазутчик, попался? Я говорил — это ловушка. Мы, вся головка, здесь, а масса наша главная рекой отрезана. Вот теперь, ежели прижмут нас к этой полой воде красные, так нам и амба! Спасайся вплавь через Мокшу, по льдинкам, как волки! Эх вы, стратеги!

И так страшно ругается, что даже покрывается потом.

Другие ему так и эдак объясняют, что все, мол, обойдется. Пустая нечаянность.

— Знаем мы эту нечаянность! А может, измена! Откололи от массы и завели… Ух, отправлю вот в штаб Духонина! — И рвет на себе ремни, на которых висит оружие, как норовистый конь сбрую. И ноздри раздуваются зло и страшно.

— А ну, говори, кто тебя послал? Где ваши?

И, сбежав с крыльца, хватает меня когтистой рукой за ухо. От такой резкости я спотыкаюсь, повисаю на своем ухе, как на вешалке, руки у меня разжимают подол пиджака, и под ноги ему выкатывается зайчиха.

До чего же испугался ее страшный бандит! Так и отскочил, как от змеи или от брошенной гранаты!

Все бандиты расхохотались. Вытянул он ближайшего плеткой с досады и как заорет:

— Обыскать не могли как следует? Почему заяц? Зачем?

Тут и остальные стали в тупик.

— Вот разложить его да всыпать горячих, так он расскажет, что и к чему! — заявил, приближаясь ко мне, противный человечишка с голым бабьим лицом и тонкими губами. Поверх хромовых офицерских сапог у него были широкие мордовские лапти.

И взял меня за плечо жесткой рукой. Ну, настал мой последний час. Пусть мучают, бандюки, ничего не скажу.

Поднял я глаза к небу. Ничего там нет, только грачи вьются тучей. Эх, не разорять мне больше ваших гнезд, не таскать пестрых яиц в картузе, не побаловать меньшую братию вольной яишенкой…

Так стою, как истукан, не слышу ни ругани, ни вопросов. И вдруг доносится до меня знакомый чей-то голос. И что-то напоминает он мою сестренку-няньку.

— Да это же глупый мальчишка! Воители, постойте! Уши ему надрать, и все, чтобы без времени не охотился! Зайцев надо бить, когда шкурка годна, когда зайчихи не котятся. А ведь это что выдумал — ловить зайцев живьем, за уши, когда их половодье загоняет на острова, на тесные места! Есть такой дурацкий обычай у наших ребят. Давно я с этим борюсь. А ну-ка, дайте мне его в руки, чертова браконьера!

Чую, отрывают меня от бандитов, и тут я узнаю: да это же ухажер Надькин — ветеринар!

— Ага, — говорит, — вот ты мне где попался! Сейчас мы с тобой расквитаемся за все твои пакости!

Грозит мне, а у самого глаза смеются. Хватает за шиворот и, наддавая подзатыльники, волочит к околице.

— Беги домой и не балуй! Скажи матери — ружье отняли, и поделом, не шатайся на охоту не вовремя!

Бьет и приговаривает.

А главный бандит кричит вдогонку:

— Эй, ветеринар, принимай четвероногих младенцев! Зайчиха жеребиться собирается! Ха-ха-ха!

Берет мою зайчиху за уши и кидает нам вслед.

Хватает ее ветеринар, сует мне в подол и шепчет:

— Беги!

Подхватывает меня, как ветром. А он вдогонку:

— Чтобы выкормить мне зайчат на жарево всех до одного! Так и скажи Надьке!

— Что, ветеринар, ай знакомый твой баловался по зайчишкам-то? спросил его потом главный бандит, распотешенный всей этой историей.

— Да, из нашего села мальчишка. Сын веселой вдовы… Сами понимаете.

Бандит подмигнул ему и, расправив усы, еще громче захохотал.

Опасаясь, как бы не догнал меня пулей рябой бандит, подхватив зайчиху, чесал я по большаку прямо на Кошибеево что есть духу. Откуда и прыть взялась.

У кошибеевских околиц схватили меня снова, только теперь уже наши, конный патруль. Быстро представили к начальнику. Узнал он меня враз:

— Да… Все, что ты говоришь, похоже на правду, но куда же ты девал двух товарищей — конных и оружных? А? Ты выкатился к нам, как новый гривенник, а они затерялись, как иголки в сене? Как же могло случиться? Ну-с?

Еще раз рассказываю я всю историю. Не верит.

— А чем докажешь, что это не вранье?

— Парень-то наш, честный, не к чему ему врать, — заступается Лука.

Не верит командир:

— Ну, что же, в расход тебя? Сейчас или после, когда судьбу погубленных тобой бойцов узнаем?

— Да как же, дяденька командир, — расплакался я, как мальчишка, — а зайчиха-то при мне. Вот она!

Озадачила моя зайчиха всех, даже сердитого начальника. Стали думать, гадать, а потом порешили.

— Веди, — говорит, — оголец, наш авангард по этим самым осушительным канавам в тыл бандитам, как ты говоришь… Выведешь правильно, отрежем их от переправ, тебе награда: лучший шелудивый конь. Раз у тебя в знакомцах сам ветеринар, он его вылечит. А если ты соврал, если ты предал революцию — будешь ты проклят на все времена… И ты, и все родичи твои, и все поручители… Ничего нет на свете подлей измены!

И при этих словах зубами скрипнул от злости. Наверное, представилось ему, что его молодые красные бойцы, изменой преданные врагу, испытывают теперь все муки бандитской казни. Вырезают им красные звезды на могучей груди, выкалывают ясные очи.

И у меня от представления такой картины мурашки по спине пошли. А вдруг попались ребята по своей оплошности?

Беда! Задрожав всем телом, попросился я домой — переодеться в сухое, попрощаться с родней.

Пока готовился отряд, пока обертывали оружие полотенцами, чтоб не звенело, а копыта коней мешковиной, меня под конвоем повели домой.

Мать сидела неподвижно, уронив руки. Красивая Надька, поджав губы, не подняла глаз. Она пряла. Гудело под ногой колесо самопряхи, и веретено то опускалось до полу, то взвивалось к ее ловким пальцам.

Часовые жгли губы папиросками, залюбовавшись ею.

Меньшие мои братишки лепили из хлебного мякиша человечков и, посолив, поедали. Играли в людоедов, сказку про которых прочла им грамотная нянька.

Жалко мне их, а в то же время не страшно, ведь если погибну по-честному — за отца им будет Лука Самонин, за братьев — наши комсомольцы! Вот кого не подведу я ни за что на свете!

Сам достал я себе сухую одежду, переобулся. Устроил на печке зазябнувшую зайчиху и, поручив ее ребятишкам, ушел, шепнув Надьке:

— От ветеринара привет!

Вскинула глазищи и только.

Отряд изготовился. Команда:

— По коням!

Командир подхватил меня и, посадив впереди себя на седло, сказал:

— Ну, хлопец, не подведи!

А потом всю дорогу молчали. Ничего не говорили, только пальцами я указывал, а он рукой команду подавал. Прямо через канаву, через сломанный мост. Вперед. Одни — вправо, другие — влево…

А потом: «Кто идет?» Сабельный лязг. Выстрел. «Ура!» Взрыв гранат. Ругань. Командир дал шпоры. Конь вынес нас на берег Мокши. Туман вдруг рассеялся, и мы увидели, как из лесу выплывают навстречу черные, свежесмоленые дощаники, полные конных и оружных.

— Пулеметы к бою! — приказал командир.

Пулеметчики выросли как из-под земли. Уложили ученых коней своих наземь и, приладив к седлам ручные пулеметы, ударили чуть повыше воды.

Свистели пули. Кружились в разливе расстрелянные дощаники. Прыгали на льдины кони и, подхваченные рекой, уносились в туман. Лязгали сабли в сараях, в огородах, на сушилках. До последнего дрались главари банды, не давались живьем.

Ну, да ведь без масс долго не повоюешь. Перещелкали их наши всех наперечет. Ветеринар после сосчитал и сказал:

— Все! Сколько коней, столько было и людей. Кони, как видите, все серой вымазаны стоят, а всадники в грязи лежат… Могу доложить, что я специально устроил лечение конского состава, чтобы задержать банду, не пустить ее с плацдарма на простор.

— Похвально, похвально, — сказал красный командир.

Он почему-то избегал на меня смотреть, сколько я ни заглядывал ему в глаза. И, хотя были мы в одном седле и могла нас навек породнить одна пуля, чего-то он от меня все отстранялся. Наверное, неловко было из-за конников. Затерялись они действительно в сене. Лошади их спасли. На высоком месте к стогам вышли. Там их и отрезал разлив. Такая была высокая вода этой весной, что даже потопила незатопляемый остров. Вот пришел за ними дощаник, и видят гребцы — чудо! На вершине стога военные кони стоят и знай себе сено жуют. А под ними конники лежат, укрылись и спят, как праведники…

И смех и грех! Как же гневался командир на неудачу своих разведчиков, а все-таки предо мною слово свое сдержал — позвал ветеринара.

— А ну, — говорит, — товарищ, выберите лучшего коня с точки зрения пригодности к плугу…

Короче говоря, конь этот теперь у нас. Ветеринар вылечил не только коня, но и меня — здорово я простудился в этой заварушке.

Простил я ему подзатыльники и все его подходы к Надьке. Шут с ними! Сами разберутся, где огонь, где вода, не маленькие.

Такая-то вот была охота. Не только я корову не прострелял, лошадь в безлошадный дом приобрел. А на первого зайца дробинки не истратил. Взял живьем.

Где же теперь этот заяц, ушастый проводник мой по заливным лугам? У нас, в доме. Заяц бы, может, и убежал, а то — зайчиха. Куда ей от детей? Полное решето зайчат. Вся сельская детвора так и шныряет к нам через порог. Кто морковь несет, кто репу. Уж очень смешно ушастые малыши хрустят, губами шевелят.

Кто моему рассказу не верит, пусть зайдет и сразу убедится. Зайчата в решете. Справа от двери, под лавкой.

И веселый паренек рассмеялся вместе со слушателями. Кто же мог ему не поверить, когда он рассказал известный нам всем факт!

ПЕРВОМАЙСКАЯ ЛОДКА

Началась моя дружба с Советской властью на рыбалке. Поначалу я ехидно усмехался: смотрю, идет наша «власть на местах» босиком… Два удилища на плече и рубаха распояской. Вот в каком виде шагает по лугам ни свет ни заря председатель уездного исполкома!

Даже чибисы, на него удивляясь, громче спрашивают «чьи вы?», а в кустах, как подойдет, сразу замолкают мелкие пташки. Гроза уезда!

«Займет, — думаю, — мое приваженное место, и слова не скажешь».

Взял я и шагу прибавил. И он поторопился.

Спустились мы, словно вперегонки, к реке. Цна течет тихая, теплая, и от воды парок струится, как от парного молока.

Размываю лески, а у самого руки дрожат. В тишине слышно, как лещи и язи губами чмокают… Из омутов высовываются, тину отплевывают… проснулись. Чу, сейчас пойдет самый клев!

Занял свое заветное место. Втыкаю удилища в берег, набираю на руку семь колец волосяной лески и кидаю подальше. На каждом крючке выползок в палец толщиной… Живой, шустрый, сам рыбе в рот вползет.

Кошу глазом — сосед мой закидывает не по-нашенскому. Кладет лески у самого края берега, удочки на берег и сам от воды за куст хоронится и садится на сухую кочку. И замечаю, червяков надевает маленьких, красненьких, бантиком… На насадку, как и мы, плюет.

«Ну, — думаю, — не поможет. Чего это около берега? Лягушек тебе портфелем ловить, а не лещей таскать…»

У меня дело ходко пошло. На окуневую стайку напал. Один за другим с ходу рвут. Вымахну на берег, щетинятся, толстые, глазастые… Крючок вынимаю — нарочно на весу подольше держу: смотри, мол, начальство, как тебя простой парень облавливает! А всего уезда председатель сидит, смотрит на свои поплавки, трубочку покуривает, а на кукане у него — хоть бы малявка.

Неловко мне стало, ведь власть-то наша… Уступлю-ка я ему свое место.

Вымахнул окунище, самого большого, показал ему и шепчу:

— Эй, рыбак… давай на хорошее место… потеснюсь!

А он мне пальцем грозит с левой руки, а правой рукой к удилищу тянется.

Гляжу я и глазам не верю. Правый пробочный поплавок у него идет против течения… Тихо так, незаметно, а движется. То торчал пером вверх, а то лег на воду и скользит потихоньку сам собой.

Протер я глаза. Верно, идет поплавок против воды. Сердце у меня так и екнуло — да ведь это, по всем приметам, крупный лещ берет! Схватил губами насадку, приподнял грузило и идет раздумывает, сразу проглотить али в омут затащить, подальше от берега, и там в спокойной яме съесть.

Не успел я подумать, а он концом удилища — вжик! — и подсек его. Орешина в дугу свилась…

Потом он конец удилища — раз! — книзу и по воде, по течению, чтобы его водой сбило… И верно. Сбивает леща водой. Вижу: появляется со дна светлый, широченный, как лопата. Хвостовым пером шевелит, а совладать с собой не может. Тянет его волосяная леска за толстую губу к берегу, а вода идти помогает.

И не успевает лещина опамятоваться, заходит рыбак по колено в воду, подхватывает его пальцами под жабры и выкидывает на берег.

Вот это улов! Все мои окуни его одного не стоят.

Продевают ему, милому, под жабры таловый куст, заплетают для верности этот куст ведьминой косой и закидывают удочку снова на то же место, под бережок.

А второй лещ уже на другой снасти сидит. Потянул наживку побойчей и сам засекся. И тоже, как доска, к берегу пришел.

И третий лещ таким же манером подвешенный на куст оказался.

Я как с раскрытым ртом на первом леще затормозил, так до третьего все и стоял, забыв про своих горбатых окуней…

Солнце пригрело, жаворонки запели, и клев прекратился.

Подошел я к председателю всего уезда, будто бы его не угадав, как к самому простому рыбаку, и говорю:

— Закурить с удачи не угостишь, браток?

— А чего же, — говорит, — угощу, браток: табачок самосад, курнешь сам не рад… — Раскрывает передо мной кисет.

Беру я щепотку, а сам говорю:

— Тактика у вас ничего… подходящая.

Закурили. Он опять трубку, я самокрутку.

Посмотрел он на меня и вдруг спрашивает:

— Ты что, куришь или балуешься?

— Балуюсь.

— Ну смотри, не мой ты сын, я бы тебе ижицу прописал с этим баловством. У тебя, самокрута, в твоих легких пеньковой пыли полно. Тебе свежий воздух, как молоко, пить надо, а ты дым глотаешь!

Я даже поперхнулся. Почему он определил, что я у канатчика самокрутом работаю, колесо кручу, которым веревки вьют? Я Лопатина много раз на митингах видал, а он меня откуда знает? Мало ли нас, ребят, таких, как я, у канатчиков батрачат?

Глядим друг на друга, молчим. Только у обоих дым из ноздрей идет.

Вдруг, откуда ни возьмись, Еремка-рыбачок. Старый-престарый, борода, как мох, а как прозвали «рыбачок», так все и зовут. Скользит в своей лодчонке-душегубке. Нахлобучил войлочную шляпу на одно ухо и знай из-под крутояра, из-под кустов, щук выдергивает. Наставил там скрытные жерлицы и, пока мальчишки не набежали, торопится все снасти проверить.

Увидел я эту картину и не вытерпел.

— Эх, — говорю, — товарищ начальник, вот бы мне такую лодку! Вот до чего одолела меня думка — вся душа трепещет!

А он глаза прищурил и говорит.

— У меня, — говорит, — то же было… Скучал-скучал, да у кадомских, у сомятников, и угнал… Шкурой рискнул, ведь за хороший ботник, как за кражу коня, могли душу вытрясти… — Сконфузился и говорит: — Молод был, глуп был…

Взглянул на солнце и заторопился, давай удочки сматывать:

— Пора, парень… Тебе веревки вить, мне уездные дела закручивать…

Посмотрел на мой улов.

— Возьми, — говорит, — одного леща… Мне два в обе руки, а третьего тащить несподручно…

Ну, раз несподручно, чего же, думаю, тут помочь можно. Взял я у него одного леща. От такой удачи я бы и сам одного отдал.

— Окуни — это, — говорит, — вам уха, а лещ на жарево.

Так и принес я в тот раз такой улов, что на всю нашу ребячью артель хватило.

Работал я у канатчика Житова не один, таких, как я, с десяток было. Хитрый был этот Житов. Ни с чего веревки вить начал. Когда в нашем городе от войны да от революции все производство канатов нарушилось, он в исполком пришел и ну кричать:

— Наша веревка со времен Петра Первого на всю Россию славилась и Европу захлестывала! Царица Катерина нам герб с веревкой на щите выбить велела. Мы, — говорит, — теперь за ради революции это забыли, а нам надо советской красной веревкой мировую буржуазию душить!

Ну, такими красивыми словами и опутал уездное наше начальство. Сам Лопатин на его удочку поддался.

Разрешили ему пеньку по кулацким кладовым собрать, старые крутильные колеса, где отыщет, использовать. А рабочую силу охотой набрать, без всякого принуждения.

— Нам, — сказал Лопатин, — конечно, нашей веревкой мировую буржуазию не захлестнуть, она от нас далеко… А вот своим злодеям, кулакам-эсерам, мы ей нос утрем. Пусть не орут, что мы все с мужика… Мы нашему мужику на всякую хозяйственную надобность веревок навьем…

Житов быстро извернулся. Пакли навез целую гору, и все задарма. А потом объехал окрестные села и вызнал, где какие сироты, безотцовщина. Набрал нас, таких, как я, мальчишек, оставшихся после германской войны без родителей, и вот тебе артель.

Какая артель? Житов у нас хозяин, а мы на него, как на кулака, за одни харчи работаем.

Жизнь моя была надоедливая. За крепость в руках, за широту в грудях приставили меня к колесу. День-деньской знай верти, знай крути лубяное колесо на деревянном ходу в дощатом сарае.

Пыль вокруг ядовитая, во всем воздухе висит, словно за солнечные лучи зацепилась.

Ребятам-тянульщикам немного лучше. Они хоть ветерком обдуваются. Навяжут каждый на брюхо пуд пеньки, вьют-сучат из нее нитки и от меня, из лубяного сарая, словно раки из норы, задом пятятся.

А я знай колесо кручу, нитки эти в веревку свиваю на барабане.

Они хоть песни поют, глотки прочищают, а мне и песню послушать скрипучее колесо мешает.

А здорово ребята поют.

Граня полуслепой — от оспы у него глаза только мутный свет видят — уж так жалостно поет, таким кенарем заливается, что бабенки выйдут к колодцу, ведра поставят, руками белые щеки подопрут и так со слезами на глазах слушают, пока их злые старухи либо соскучившиеся мужья к делу не призовут.

Ох, да ты, соловушек, горький ты лесной,

Ох, да ты не пой, рано ты весной.

Эх, да ты не пой, эх, да не свисти,

Моего сердца больше не грусти…

Хорошие знал песни — старинные, душевные.

Ну и другие ребята подтянут. Все скорей время идет. Нужда забывается. Легче веревка вьется.

Разные были у ребят голоса. Одни, как шмели, басовито гудят. Другие, дисканты, трели дают, словно пастушьи тростниковые жалейки.

Один я у колеса как привязанный… Не на радость достались мне от отца руки крепкие да грудь высокая.

Посмотрю в щели сарая, солнце и то не пробивается, пыль мохом висит. Небушка перед глазами видно кусочек из сарая, и то мутное. И солнце мутное, будто пеньковую нитку через него тянет…

Эх, жизнь моя, привязанная к колесу!

Только и радости, что убежать до рассвета на речку.

Пока хозяин наш не проснулся, пока все ребята, как коты, храпят.

Вот бы мне лодку, легкий кадомский челночок… Тут бы я окрылился, ожил. Уехал бы на остров. Шалаш бы поставил. Да в субботу на воскресенье на ночевку. Собрал бы наших ребят-тянульщиков, перевез в шиповные заросли.

Любо там из можжевельника костер разжечь. Из ершей уху сварить. Щук на вертеле на угольях нажарить… Ночью песни петь, балагурить. Веслом месяц ловить…

Кто захочет, споет, кто станцует, кто какую сказку расскажет. Поживем хоть денек, как при будущем коммунизме, когда, говорят, все самое трудное за людей машины будут работать, а сами люди развивать каждый свой талант… Мы это, конечно, на митингах слыхали… Что хорошо сказывается, не так просто делается. Душа в небушко, а живот к хлебушку.

Вот и работаем на Житова за харчи. Ведь все люди мне говорят: ох, парень, красная девица, берегись лубяной пыли, опадут твои щеки, померкнут твои глазки, сожрет тебя чахотка, подточит, как яблочко наливное точит шершавый червяк…

Лежу я в сарае на грудах конопли, с головой дерюгой укрываюсь, а сон нейдет. Судьбу свою обдумываю. Доживу ли я до будущего? Глаза закрою, и кажется мне, лежу я на острове, плещется рядом Цна-голубка голубой волной, а лодочка-душегубочка трется об меня черным носом и любо так пахнет свежей смолкой.

Так осень подошла, за ней зима. Переобулся я из лаптей в подшитые валенки. На пропотевшую рубаху овчинный полушубок накинул, а в жизни изменения нет. По-прежнему веревки вью.

Одна мечта греет — лодка.

Всю зиму не давала покою. А к весне, как зажелтели в лугах озера средь белых снегов, как потянуло свежим воздухом от засиневших лесов, как пошла над нами перелетная птица, совсем мне стало невмоготу.

Хожу сам не свой, а помочь некому.

Появились у нас в ту весну первые комсомольцы. Комсомолами их тогда звали. Стали организовывать рабочую молодежь. Но вышла у них со мной осечка.

Когда подошли, как к эксплуатируемому подростку, я их, прямо скажу, не так понял.

— Ладно, — говорю, — завлекать вы меня завлекаете… А можете вы меня от колеса оторвать? Будете кормить-поить?

— От эксплуатации, — отвечают, — защитить можем. А вот насчет кормить-поить… У нас в комсомоле ведь не производство.

— Ну, — говорю, — комсомольская работа на своих харчах меня не устраивает…

Так мы тогда и разошлись с нашими комсомольцами.

Завелся у меня в ту пору знакомый из другого звания. Пришел как-то, попросил из льняных ниток бечевки для переметов и подпусков свить. Пирогов принес ребятам и с мясом, и с луком, и с кашей. Застарелые немножко, но ничего, нашим животам, черным хлебом не избалованным, впору пришлись.

Оказался наш заказчик учащимся бывшей гимназии, теперь школы второй ступени. Он на ученого учится, а отец у него в селе в Сумореве в дьячках, служитель культа. Вот откуда и пироги. С приходу собранные притащил. Ну и нам тех пирогов частица досталась по щучьему велению.

Свили мы ему лески, съели пироги, и тем дело кончилось. Да вдруг встречается мне этот Зоська в полном расстройстве чувств.

— Эге, — говорю, — ты что нос повесил, али отец пирогов мало присылает?

— Шутки шутишь, не видишь, человек в беде?

— Какая, — говорю, — может быть беда у всегда сытого человека?

— А та беда, что в школе окно разбил. Учительский совет не ставит мне отметок, пока не вставлю стекло, а денег у меня нет. На пироги стекло не выменяешь. И вообще, — говорит, — если я с сопроводительной такой бумажкой явлюсь на каникулы, выпорет меня отец. А хочется, — говорит, — мне домой, аж живот болит. Ведь у нас, — говорит, — на Мокше разлив, как море… Все рощи в воде стоят. И лодка меня ждет. И ружье. И подсадная кряква…

Тут я встрепенулся:

— Ну, а если я тебе помогу окно вставить, поможешь ты мне лодку добыть?

Молчит.

Не верит, думаю. А у меня как раз случай насчет стекла подходящий. Наш хозяин, эксплуататор Житов, заставил меня к пасхе зимние рамы вынимать. Целый день мы с хлопцами работали, все заусенцы на пальцах пообдирали. Выставили четырнадцать рам и все снесли на чердак его дома.

И нам за это ничего не было, пообещали объедков с пасхального стола.

Ну, и тогда я в виде платы взял и вынул из этих рам стекло и вставил в разбитое Зоськой окно, а ему сказал:

— Больше не шали, блинохват!

А он вместо радости опять хмурится.

— Как же, — говорит, — я с тобой расплачусь? Ведь у нас, — говорит, лодки официально не продаются.

— Ну, — говорю, — это дело твое… И я это стекло неофициально купил…

Прошло несколько дней, прибегает ко мне Зоська веселый. Обнял за плечи и шепчет:

— Едем, друг, ко мне на праздник. Отец за успешное ученье разрешил приехать не одному, а с товарищем.

— Ну да, харчи-то у вас даровые.

— Не смейся, — говорит, — мать тоже согласна и пишет, чтобы только я выбрал погостить какого-нибудь интеллигентного мальчика…

— А я сойду за интеллигентного?

Оглядел он меня с ног до головы:

— Теперь не в костюме дело… Теперь многие интеллигентные тоже пообносились… Сойдешь, пожалуй. Вот только манеры у тебя…

— А что, — говорю, — манеры?.. Я, например, совсем даже безобразными словами не ругаюсь.

— А носовым платком умеешь пользоваться?

Признался, что не приходилось. Дня три он меня обучал по-интеллигентному сморкаться. Ничего, приспособился. Платки он мне у знакомых девочек достал.

Пошел я к хозяину, снял шапку, окрестился на передний угол и возопил, как учил Зоська:

— Отпустите, Прохор Матвеич, к дальним родственникам на праздник святой пасхи, век бога буду молить…

Ну, нашему троглодиту, как обозвали его комсомольцы, такое мое обращение по нутру пришлось.

— Вот, — говорит, — редкий в наше время уважительный к религии отцов юноша…

Отпустили меня на праздничные пироги. Хотелось мне их попробовать на месте, не черствыми. Про сытую жизнь попов-дьяконов только слышал. Теперь мог в нее влезть, как поросенок в корыто, по самые уши.

А дело-то оказалось не так просто. Дьяконовские достатки — это не то, что поповские. У них ведь тоже классовая борьба. Народ опевают вместе, а барыши врозь. Попу, как главному эксплуататору, от всех доходов большая часть, а уж что останется, то делят дьячок, псаломщик, пономарь-звонарь и прочая мелочь. И на этой почве бывают разногласия. Да еще какие! Беда!

И угораздило нас с Зоськой явиться в тот самый час, когда дьякон с попом затеяли междоусобицу. Дворы у них были рядом, препирались всеми семействами, через забор. Так ругались, что даже поповские гуси дьяконовских через забор шпыняли.

— На, выкуси равную долю! — совал в щель жирный кукиш поп.

— Лучше свиньям, чем вам! — кричала попадья и сыпала в корыто пироги, собранные во время праздничного обхода.

— Караул! — кричал дьякон, не в силах стерпеть, что поповы свиньи попирают копытами дары прихожан, и лез на забор, а попов работник осаживал его, спихивая обратно метлой, направляя ее прямо в личность.

Дьяконица вопила, дети ее плакали, поповы дочки визжали.

При нашем приезде все сразу утихло. Застыдились поповы дочки, застеснялся поп, утихомирилась попадья. Я стоял, разглядываемый со всех сторон, а Зоська утешал потерпевших родственников.

— Ничего! — говорил он. — Не тужите, мы это дело поправим, вот со мной представитель… красной молодежи, он все расследует! Он восстановит все по правде!

Это уж так всегда, когда попадаешь из центра на периферию — растешь в глазах окружающих.

Услышав, что я какой-то «представитель», поповская команда пошла на перемирие. Дьякону просунули через забор корзину крашеных яиц, мешок сдобы и полмешка бумажных денег в придачу.

А нас с Зоськой позвали за поповский стол — разговеться.

И вот тут повидал я и поедал такого, что не мог предположить и в раю. Стол был как сахарная гора. На белой скатерти изображен кремль с церквами, орлами, башнями. А поверх этих картин пасха розовая, пасха белая, пасха желтая. Куличи — как самовары. А самовар весь серебряный, выше паникадила. Яйца — как самоцветы, и все в зеленой траве. Свиные окорока бумажными кружевами убраны. Поросенок на серебряном блюде лежит и, довольный, усмехается, держа в зубах соленый огурец. Индейка жареная, голова из яблока, а вместо хвоста веер. А вокруг — печенья, варенья, соленья и много такого наставлено, что даже не знаю, как и назвать.

Поп сидит, распустив на обе стороны бороду, как бог Саваоф, попадья богородицей, а дочки — ну чисто ангелы! Все в белых кипенных кружевах, по щекам золотые локоны, губки бантиками, глазки вприщур, только что крылышек нет.

И в бутылках у них не просто самогон, а разных цветов наливки, настойки, сладкие, густые.

Вон какой рай могут себе устроить буржуи и на этом свете, не дожидаясь, пока попадут на тот.

Грешен, захотелось мне в тот час стать попом.

И как же нас угощали, как улещали! Все чинно, благородно, на «вы».

Досадно было, что нет второго живота. Столько же на столе всего осталось, когда отвалиться пришлось.

И на последний вопрос — не желаете ли еще чего? — икнул я, вытер руки об штаны, чтобы не замарать скатерть, и, пожав попадье пальчики, так что она ойкнула, интеллигентно сказал:

— Окончательно мерси — больше не проси!

А потом были игры. Понравилась мне веревочка с поцелуями. До чего же у поповых дочек губки пухлые!

Так играем мы в поповском доме, беды не чуя. За окном колокола тилизвонят, гармошки пиликают, парни и девки озорные песни поют. И вдруг стрельба из разных оружий!

Высунулись мы с Зоськой: что за чудеса — по улице словно ряженые, кто в шубах, кто в лаптях, кто в хромовых сапогах. Пешими, верхом, в санях-розвальнях. Не то пьяные, не то чумовые — из винтовок в колокола палят, из обрезов собак сшибают.

И вот уже какие-то лохматые, с черно-красными бантами на папахах на поповском крыльце.

— Принимай, батя, гостей из всех волостей!

Ворвались они в дом, и видим — бандиты. А деваться нам некуда, поздно. Стою вместе с девчонками и чую — голова моя от тела отделяется. Скажет сейчас батя: вот он, «представитель красной молодежи», и душа вон.

Попадья — ни жива ни мертва. А поп не теряется — берет нагрудный крест, благословляет незваных и ради праздничка Христова всех просит к столу.

Как засели они, как навалились, не то что едят, жрут, проще говоря. Без разбору. Кусок пасхи в рот, за ним ломоть ветчины. Горчицу намазывают на хлеб. Куличами давятся. Поповские наливки из горлышка пьют, а попу наливают свойского самогона, который одним запахом с ног сшибает.

Обувь у них оттаяла, с худых сапог, с лаптей, с валенок грязная жижа течет.

Распарились, поскидали в один угол ватники, шинели, полушубки, а с оружием не расстаются.

Вот насытились они, задымили самокрутки, и рябоватый плюгавый бандит в папахе и во френче говорит громовым голосом:

— Ну, батя, уважил! Теперь проси, чего хочешь… Кто тебя обижал? Кто в бога не верует, сообщи, вздернем!

Покосился на меня поп, ну, думаю, пропал. А попова дочка меня заслонила и отцу страшные глаза делает.

Усмехнулся батя и говорит:

— От нас самих все неверие идет… Неразумие пастырей губит стадо.

— Ясней, батя, ясней, где коммунисты, сельсоветчики, прочие сочувствующие?

— Что там коммунисты, — заминает вопрос поп, — когда между нами, священнослужителями, ладу нет. Где это видано, чтобы дьякон восстал на отца благочинного, звонарь на пономаря, просвирня на церковного старосту?

— Просвирня, ах, вихорная, пороть!

— Дьячок? Всыпать ему горячих!

И распоясавшиеся бандиты, поняв поповский намек, тут же устроили всему селу потеху. Затащили дьякона и просвирню в церковную ограду и на высоких могильных плитах, заголив им одежду, стали пороть.

Попадья упала в обморок. Дочки подняли плач. Зоська выбежал, ухватил главного бандита за руку и укусил, за что и был выдран за уши.

Насмеявшись над дьячком и просвирней, атаманы собрали народ у кооператива, оделили девок конфетами, пряниками и приказали себе величанье петь. Залезли на колокольню и на мелких колоколах выкомаривали плясовую и под эту музыку заставили всех плясать.

Кто уклонялся, давали плетей, били рукоятками наганов, потом поили до одури самогонкой.

Такую закрутили карусель, что и нарочно не придумаешь. Все были пьяны, не пьянел только корявый главарь. Усмехался, посматривая ястребиным глазом, притопывал кривыми ногами, будто ему весело, а сам присматривался к мужикам, выбирал, что одеты побогаче, и говорил:

— Ничего, пусть хлопцы пошутят. Наскучались в лесу. Вырвались, что телята из хлева. Без убытков не бывает прибытков. Вот станцию заберу — все возмещу! Добра там много. Готовьте подводы да и лодки! Как только река взыграет…

Река взыграла ночью. Поднялся ветер, хлынул первый дождь. Лед взгорбился, поломался, и заиграла, зазвенела Мокша льдинами, заглушая трезвоны прибрежных колоколен.

Не спал народ. Бандиты гуляли, опохмелялись, целовались и дрались с кем ни попадя. Смех и слезы. Не спали и мы с Зоськой.

— Вася, — шептал он мне, — Васенька, если я за отца не отомщу, мне жизнь не в жизнь! Зарежу, зарежу перочинным ножом этого главного бандита. Или подожгу дом попа!

Поджигать я ему не посоветовал, а пырнуть бандита ножом было не так-то просто — этого замухрышку окружали такие здоровяки, что одним щелчком нашего брата с ног сшибить могут. И оружием обвешаны, и плетки в руках.

— Обожди, — утешал я его. — Отомстить я не против, но с умом надо.

И лезли мы, незаметные в толпе прочих мальчишек, во всю эту катавасию, глазея во все стороны, как на ярмарке.

Пока вояки его гуляли, бандит Ланской не зевал. Исподволь собрал всех рыбаков, отобрал у них невода-сети, велел все пригодные-непригодные челноки, лодки конопатить, смолить. К походу готовить. Запылали по берегу костры, зашипела смола, застучали деревянные молотки, вгоняя в пазы паклю.

— Ну, Зоська, — сказал я, обняв друга, — ты не плачь, не тужи, выбирай лодчонку покрепче и давай сматывать удочки. Явимся раньше бандитов в Спасово и за все отомстим…

— Да, конечно, готовят они беду. Если не предупредить, захватят город с налету под самый Первомай.

— Вот то-то!

Шепчемся, а сами глаз с реки не спускаем. До чего же страшный ледоход! Льдины, бревна, деревья мчатся в водоворотах. От света костров вода пенится кровью.

Ужасно по такой воде в лодке пускаться, как на тот свет. Но резня в городе страшней будет. Сколько людей побьют! Родни у меня там нет, а дружки остались. Вспоминаю Лопатина и вижу его в руках бандитов, и по сердцу холод идет.

— Не испугаемся, Вася, а? Подождать бы, пока лед пронесет!

— Тогда бандиты раньше нас явятся, Зося.

— Эх, и верно! Ну, Вася, была не была…

— Давай, Зоська, решайся. Наших упредим…

— Всыпят они бандитам!

— Да уж погорячей, чем твоему отцу!

И ноги ведут нас мимо костров во тьму, где сверкают свежей смолой перевернутые рыбацкие челноки, лодочки-душегубки.

Рыбаки стучат, конопатят. Бандиты песни орут, самогон допивают. Атаманы вдоль берега похаживают, по голенищам плетками себя постегивают, им на станцию налететь не терпится.

На краю, подальше от огней, у овражка, стронули мы с места одну лодочку, перевернули, измазав в свежей смоле пальцы, и скользнула она в воду с тихим плеском. Прыгнул я на корму с веслом, украденным у рыбаков, а Зоська с багром.

Течение отнесло нас от берега, и челнок завертелся волчком. Воткнул я весло, хотел править, но льдины захватили его, как звери в зубы, и сразу наполовину сжевали. Зоська ткнул багром в бревно, высунувшееся из-под льдин, но оно вывернулось и ушло под воду вместе с багром. А когда оно снова всплыло, Зоська и выдернул свой багор.

Бешеная вода стремилась вперед с такой силой, что лодчонка наша, душегубка, летела мимо крутых берегов, как на воздусях, на пенных гребнях.

Нас крутило, вертело, и огни рыбацких костров мелькали со всех сторон. Ветер трепал по разливу дымок и угощал нас вкусным запахом смолы.

Вот огни костров пропали. Выглянул белый глаз луны. И мы увидели такое раздолье, что дух захватило. До самых далеких лесов, до темных холмов играла и пенилась вода и неслась неудержимо, дико в неоглядную даль.

Мы включились в разлив, отдались его буйной волюшке. Наше дело одно правь вперед, без оглядки.

Зоська крючил багром, я правил веслом, и лодка неслась, обгоняя неуклюжие льдины. Работалось весело, я разогрелся, даже волосы липли ко лбу.

Над нами пролетали стаи гусей, обдавая свистом крыльев, и, гогоча, садились в спокойные луговые затоны.

А кругом такой простор, что петь хочется.

Зоська на носу, я на корме, и словом не перекинемся.

Вдруг глядим — такое диво: встанет впереди бревно стоймя — и нет его, встанет другое и тоже куда-то нырь вниз.

Мы рты разинули.

— Ледяная перемычка! — догадался Зоська.

Вода бешено рвалась под лед, но не могла его поднять. Бежала поверх, обегала широкими лугами и затопляла их еще больше.

Льдины громоздились друг на друга и образовали затор. Иные ныряли под лед — вода затягивала их туда и колотила ими ледяной упрямый панцирь снизу. Точно играя, они ловко становились торчком.

Я сообразил, что может нырнуть под лед и наша лодка, и пальцы у меня стали непослушны.

— Зоська, назад! — заорал я, холодея от страха.

Зоська понял и кубарем скатился ко мне. Лодка задрала нос, у самого бучила приостановилась, как бы раздумывая, и вдруг легко скользнула по верху льда, в прогалину между глыбами.

Я перекрестился.

Зоська покосился на меня и опять уселся на носу с багром.

Впереди по льду гладко бежала веселая зеленая вода, а под ним бились и скреблись затянутые водой бревна и льдины.

И вот-вот он треснет, раскрошится — и, как семечко, хрустнет наша лодка, попав в такое столпотворение.

— Работай, черт! — крикнул мне Зоська. — Крестись веслом!

Я заработал, мы опять завертелись, и душегубочка, словно поняв наш страх, понеслась ласточкой.

А впереди стали гулко лопаться льдины, и в трещины вымахивала рыжими фонтанами вода.

«Попадешь на трещину», — подумал я. И тут же что-то дернуло, душегубка встала стоймя, меня ударило в голову, ноги скользнули, и я, хлебнув противной воды, пошел под лед… Сердце у меня дрогнуло, я обмяк и даже не карабкался.

Вдруг что-то твердое ухватило меня за шиворот и потянуло вверх. Я ухватился рукой за багор.

Зоська стоял по колени в затопленной лодке и удил меня из трещины. Мимо, бурля, бежала равнодушная ко всему зеленая вода.

Стоя в этой воде, мы подняли лодку, перевернули ее и, поставив снова, уселись и понеслись, отчаянно работая веслом и багром, дрожа от холода и страха.

Но вот неподнятый лед кончился, течение пошло ровней, и мы вздохнули свободно.

От меня шел пар. Мокрая одежда прела. Я ежился.

Лодка шла сама, местами набегали боковые речушки, и нас подхватывало веселей.

Только вдруг, смотрим, из боковой речушки выползает с шорохом серая рябая каша.

Что такое?

Луна скрылась и оставила нас в раздумье. Шорох приблизился, и мы напряглись, слушая его.

— Дрова, дрова идут! — тыкал Зоська багром напиравшие на лодку поленья.

И впрямь, из какой-то боковой речушки уплыл швырок и заполнил всю поверхность. Река одеревенела!

Лодка влезла в самую гущу, и мы застряли. Дрова стискивали нас, лезли под лодку, выпирали ее из воды.

— Ну, что будем делать, пропадать? — спросил Зоська, когда мы, опустив руки, сели после бесполезных попыток плыть дальше.

— Черти, и кто их упустил! — дрожа и синея, цедил я.

— Не дрова, а саргассы, — ругался Зоська.

— Погибнем, — скулил я.

— Ведь досаднее всего — погибнем от холода в дровах.

— Будем ждать ледяного затора; поднимется водяной вал — все расчистит, так и продерет, а больше нет ходов нам! — И Зоська стал слушать, что творится в ночи.

Дрова совсем выперли лодку наверх, и мы сидели, как на карусели.

Луна ехидно подмигивала, а меня от холода сводило в три погибели.

Зоська, положив на руки синее лицо, все слушал…

Смертельная судорога схватила меня костлявыми ледяными пальцами, я не мог больше вздохнуть и только выдавил:

— Зоська, кончаюсь…

Он уселся на меня верхом, стал трясти, больно бить ладонями по щекам, и когда я заорал и стал сопротивляться, он лег на меня, отогревать.

Вдруг дрова под нами заскрипели, заколыхались.

— Прорвало затор. Лед идет — теперь держись!.. — догадался Зоська.

На нас надвигался грохочущий и звенящий вал. Дрова вдруг всколыхнулись, и нас качнуло, как на качелях.

— Ух, расчистит… Держись! — ликовал Зоська, стоя с багром на носу.

Луна выглянула опять, и я увидел Зоську, всего голубого, с косматыми волосами, и багор его казался длинным и диковинным.

Нас подбросило на гребень волны, и вдруг я увидел льдины. Угловатые, обломанные, они разрезали дровяной затор, грозя раздавить нашу душегубку.

Когда огромная ледяная гора приблизилась к нашей лодке, Зоська кошкой прыгнул на ее зазубренный край, поддел багром лодку, я выпрыгнул к нему, и мы стащили лодку на лед и стали танцевать.

— Вези, матушка! Но-о!.. — понукал громадину Зоська.

И радостно было нам смотреть, как расступались перед льдиной проклятые дрова.

Скоро льдины, расчистив путь, пошли, плавно покачиваясь, по полноводью, и, зараженные их буйной силой, мы почуяли себя богатырями.

Зоська стоял на краю льдины, упершись багром, и, выпячивая грудь, пел, а я махал веслом и подвывал что-то дикое, куражился.

Блаженствовали мы недолго.

Течение стало бурливей. Шум усиливался.

Мы глянули и пристыли к льдине.

Впереди косматилась, бесилась река, прорывая новое русло, скакала зверем по неровному дну и, ставя ребром, перекатывала льдины, как огромные мельничные колеса.

Наша глыба дрогнула, качнулась и завертелась в дикой пляске. Вдруг я почуял, что мы куда-то летим.

— Держись! — орал Зоська.

Я опомнился, когда почувствовал, что мы спокойно плывем. Зоська сидел и шевелил губами, ничего не понимая. Льдины под нами не было.

— Бери багор, — ткнул я Зоську. — Видишь, Цна подошла!

Мы подплыли к слиянию рек.

Теперь вверх до станции — пустяки, десяток километров, а по заливным лугам еще меньше.

— Эй, работай!..

Молча отдуваясь, мы погнали лодку на синеющий лес, за которым наше Спасово.

Навстречу плавно шла тихая вода Цны, и совсем не было льдин.

Лишь порою шуршали о лодку кустарники и взлетали вспугнутые птицы. Однажды проплыл куст — весь усеянный соловьями, как бубенчиками.

Мы так устали, что я не чуял рук. Вдруг навстречу нам выплыл кустистый островок. На нем чернели остатки сенного стога.

— Обогреемся? — предложил я, и приятно поежился при мысли о ласковом огоньке.

Зоська направил лодку к островку, и, когда она носом коснулась берега, от нас в кусты шарахнулись какие-то тени.

— Зайцы! — смекнул я. — Потеха!..

Зоська выскочил и вразвалку пошел в глубь островка. Я хотел побежать за ним, но что-то удержало меня. Вглядевшись, я увидел, как с обеих сторон, охватывая Зоську, ползли серые лохматые тени.

— Назад! — заревел я. — Волки!

Зоська свалился в лодку, я отпихнулся багром и услышал, как жалобно заскулили голодные волки, провожая нас.

Мы долго гребли, боясь оглянуться.

У самого леса увидели еще островок. Но вылезти не решились. А так захотелось затеплить костерок, обогреться.

Вскоре мы очутились в затопленном лесу.

Плыть было страшновато. А вдруг заблудимся?

Луна спряталась. А на закате вдруг запылало зарево, просвечивая сквозь лес.

— Пожар! — ужаснулся Зоська. — Спасово горит! Опередили нас бандиты!

Мы выгребли на опушку и увидели станцию, расцвеченную огнями.

— Да ведь нынче Первое мая! — вспомнил я.

Мы заработали быстрей, правя на огни.

Они горели все ярче и ближе, но у меня стало шуметь в голове, руки задеревенели, не держали весла.

— Веселей! — подбадривал Зоська.

Я выбился из сил, ворочая тяжелым веслом, а станция все дразнила светом, но не приближалась.

Когда надвинулся на нас чугунный мост и громадины дамб, я ослаб совсем.

Лодка стукнулась о крутой берег.

Зоська выскочил первым, втянул лодку до половины, снял шапку, стал отирать грязное лицо и вдруг тихонько повалился на бок.

— Что ты, что ты? Ведь доплыли! — тормошил я.

Он бормотал что-то несуразное, и глаза его были совсем шалые.

«Ничего, в тепле отойдет», — подумал я и, накрыв его своим пиджаком, побежал в одной рубахе к станции, где сияли огни в честь Первого мая.

В исполкоме был народ, шло торжественное заседание. Я пробился к президиуму и не своим голосом крикнул:

— Товарищ Лопатин, из лесов Ланской вышел!..

Тут я зашатался и мог бы упасть, если бы не поддержали. Поднялся шум-говор. Меня окружили встревоженные люди. Чего-то спрашивали, я что-то отвечал. И все было как в тумане. Вдруг на меня нашло просветление. У стены напротив ясно разглядел я какого-то страшного взлохмаченного паренька в моей грязной рубашке. Я говорил, а у него раскрывался рот. Лопатин касался его головы рукой, а я чуял ее холодок горячим лбом.

«Да ведь это я самого себя вижу», — догадался вдруг я, и так мне стало страшно, что ноги подкосились, упал и больше ничего не помню.

Пропало все — и Лопатин, и страшный кто-то в зеркале.

Сколько я проспал, не знаю, меня разбудил весенний шум.

Я долго карабкался из-под кучи чьих-то шуб, пальто, шинелей, кожанок, наваленных на меня, и, когда высунулся в окно, увидел знакомую картину.

По мостовой тесной толпой шли грязные и встрепанные бандиты во главе с Ланским. А по сторонам, дразня их и улюлюкая, бежали озорные спасовские мальчишки.

Бандиты шли налегке. Оружие несли только коммунисты да комсомольцы-чоновцы.

И мне стало очень досадно, что я проспал бой, который окончился нашей победой.

* * *

Про то, как мы с Зоськой предупредили налет, скоро забылось, а вот про то, что мы угнали лодку, стали говорить на всех улицах.

Прибежал я в исполком.

— Товарищ Лопатин, ведь узнали, пальцами тычут, как же быть-то? Ведь отберут у меня лодку!

— Что, испугался? — говорит Лопатин. — Мне в свое время за лодку здорово всыпали. Ничего, обойдется. Никифоров! — крикнул он в канцелярию. — Пропиши ему мандат!

«Пропадай лодка!» — задрожали у меня коленки.

Я глянул на дверь — заперта. Глянул на окошко — второй этаж… Не имел я тогда понятия, что такое мандат… Вот он, всегда при мне!

…Закончив рассказ, парнишка похвалился бумагой, и мы прочли, полюбовавшись подписью Лопатина и красной печатью с серпом и молотом:

— «Дан сей мандат на полное владение лодкой системы «душегубка», черного цвету, горячего смоленья, комсомольцу Куликову Василию…»

— Хотел я сказать, что ошибается насчет комсомольца, а слова в горле застряли… — пояснил Василий.

«…Дается эта лодка в именной подарок в день Первого мая за геройское проплытие препятствий и предупреждение банды. А все изменнические собственности рыбаков села Суморева за помощь бандитам на эту лодку отменяются».

— Значит, добился ты своего? — спросили мы паренька.

— А как же, всей артелью на первомайском подарке разгуливаем каждый выходной.

— Что, по-прежнему колесо крутишь? А Житов как, эксплуатирует?

— Ну где ж ему, у нас ячейка своя, окорачиваем… А работать, как же, работаем, веревки-то надо кому-нибудь вить. Вот мы и вьем. Пока машину не придумали.

— А что с Зоськой?

— Сильно болел. Воспаление легких, насилу доктора отходили. Встретил я его при выходе из больницы, обнял и заявил, как меня ребята уполномочили:

«Хотя ты и сын служителя культа, но ты парень свой, на деле проверенный, иди к нам в комсомол, примем!»

Вот и вся история с этой разбойной лодкой.

СШИБИ-КОЛПАЧОК

Желаете знать, как съездили мы с Сережкой к разбойникам? В знаменитый Сшиби-Колпачок? Что ж, про эту командировку есть что порассказать.

Сшиби-Колпачок! И откуда только название такое взялось — нарочно не придумаешь. Есть про него несколько сказок. Одна гласит, будто здесь — на пересечении двух дорог — с Шацка на Муром, с Касимова на Темников давным-давно поселились разбойники.

Грабили проезжих купцов, помещиков и дворян, разбивали даже царскую почту. До того были отчаянные — кресты с богомольцев снимали. Приглянувшихся купчих ли, дворянских дочек себе в полон брали. Не брезговали и богомолками. Если которая молода-красива, и ее под крыло. И которые им покорялись, тем наряды и бархат и дорогая парча.

И так иным полонянкам нравилась развеселая разбойная жизнь, что многие из них удалыми разбойницами сделались.

И поскольку разбойнички оставляли при себе невест самых отборных, только за красоту, в Сшиби-Колпачке и до сей поры наикрасивейший женский элемент из всей округи. Это уж точно. Это можем подтвердить мы с Сережкой.

И пролили те разбойнички на перекрестке дорог, посреди лесной трясины, столища слез людских, что возник на месте разбоя соленый родничок, и поставили над ним атаманы часовенку. И в той часовенке повесили икону, на которой изображен святой Микола Мириклийский, отводящий меч палача от главы разбойничка.

Богато жило село. На разбойные деньги в нем знаменитые трактиры атаманы открыли. И даже воздвигли церковь — всю из столетних дубов срубленную.

Обожали разбойнички пышно венчаться. Попа держали из себя видного, как оденут его в ризы с золотом, с каменьями — есть на что посмотреть.

Дьякона держали с таким басищем, что от его возгласов лошади от церковной ограды шарахались, сами тати, мастера разбойного посвиста, на колени падали.

Любили разбойнички с честью и хорониться. Потому и притч завели большой и даже регента.

Мужской хор был — на Москве бы и то слыл первейшим. У разбойников голоса зычные. У разбойниц — ангельские.

Сколько на Сшиби-Колпачок было наветов, налетов, наездов — и ничего! От всякого начальства щедро откупались разбойники.

Прослышала про них сама царица Катерина. И направила вершить над ними суд самого неподкупного губернатора из немцев. Русскому этого дела не доверила. Умна была — считала, что в каждом русском губернаторе — поскреби его — сидит разбойник.

Велел немец запрячь колымагу, надел мундир со всеми орденами и тронулся наводить порядок. Лесом да гатями растрясло губернатора. Умаялись кони и напротив часовенки стали. Не смогли колымагу из трясины выдернуть. Форейторы в деревню за народом побежали, а немец посмотрел на часы и увидел, что настало время спать, достал полосатый колпак, как у них в фатерланде полагалось, накрылся пледом и захрапел.

А разбойные ребята тут как тут. И впереди главарь их — Рубцовый Нос. В плечах косая сажень, на голову выше самого высокого, в руке кистень, за кушаком пистоль заряженная, за голенищем ножик вострый.

Увидал царского губернатора немецкого образца и засмеялся — больно уж на нем колпак чудной.

Немец от его ржания проснулся, надулся индюком да как загрохочет:

— Здр-раствуй-пр-ращай, черт побир-рай! Почему дорога такой пар-ршивай? Эйн, цвей, дрей, запрягайсь! Как деревни звать?

Разбойные ребята за животики схватились.

— Эй ты, барин, кошку жарил, зовут нашу деревню Сшиби-Колпачок! смеются разбойники, на колпак его с кисточкой глядючи.

— Ага! — обрадовался немец. — А ну давай мне сшибай колпачок. Вот я вас!.. Живо!

Как тряхнул его Рубцовый Нос кистенем по маковке, так и сшиб колпачок. И полетел он на ореховый куст, а немец в трясину…

С тех пор и прозвали разбойное село Сшиби-Колпачок, для смеху. А полосатый колпак стал даваться тому атаману, который выходил на ночной разбой. Чтобы его по такому головному убору свои в темноте отличать могли.

Хранился этот колпак, переходя из рода в род, от главаря к главарю, тайно. И по этому колпаку знали разбойники, кто у них самый главный…

Всю эту сказку вспомнили мы с Сережкой, когда послал нас уком в знаменитый Сшиби-Колпачок с инспекцией. Образовалась там дикая ячейка, назвавшаяся красномольской, а слух ее называл разбойничьей. В канун уездного съезда должны мы были все такие молодежные организации проверить и взять на учет.

Выдали нам мандаты. Сунули мы в один карман корку хлеба, в другой наганы-браунинги и поехали от села до села на деревенских подводах, согласно гужевой повинности.

На последнем перегоне назначенный нам возчик долго ладил телегу, вздыхал, шептался с бабой. Менял новые колеса на старые, ременные вожжи на мочальные, обрядился в худой армяк и подковыренные лапти и наконец, нахлобучив дырявую шапчонку, хлыстнул немудрящую клячку, и мы поехали.

Ехал он не торопясь, как за смертью. А как въехали в лес, все чаще стал оглядываться. И когда подошла гать — узкий бревенчатый настил в один следок, — вдруг соскочил с телеги и, передавая Сережке вожжи, сказал:

— Тут теперь все пряменько, не собьешься. Погоняй! Погоняй, милок, погоняй… Я чуток промнуся.

И не успели мы оглянуться, как он исчез, словно леший.

— Вот тебе и промялся! — сказал Сергей.

А в лесу в ответ как захохочут.

— Ничего, — сказал я, ощупывая в кармане наган, — это филин.

— Куда же мы без мужика лошадь-то денем? — оглянулся Сережка.

— Сдадим в сельсовет, и ладно, — ответил я, стуча зубами от нестерпимой тряски. (Бревна гати ходили под колесами телеги, как живые.)

— Ну и местность! — вздохнул Сережка, оглядывая заболоченный лес с сухими рогатыми деревьями.

— Одно слово — разбойная. Вон смотри — и часовенка на родничке «угодниковы слезки»…

Из-под старинного черного сруба, украшенного покривившимся крестом, вытекал ржавый ручеек и, просачиваясь под гатью, бежал к большущему ореховому кусту.

Глянул я и обмер. На нем не то сорока качается, не то полосатый колпак с кисточкой!

Сгоряча хлыстнул я конягу что есть силы. Она подскочила со всех четырех ног, как-то дуром рванув телегу в сторону, и телега, соскочив с гати, влипла в трясину по самые ступицы.

С испугу мы подобрали ноги и некоторое время сидели молча, боясь слезть с телеги. Лошаденка наша испуганно прядала ушами и вдруг заржала так жалобно, что у меня сердце сжалось.

В ответ на ее ржанье ореховый куст зашумел, заколебался, из-за него вырос громадный детина, без шапки, в домотканой свитке, лихо накинутой на одно плечо. Оглядев нас сверху, спросил басовито:

— Гей, что за люди? Куда путь держите?

— Из города мы… В Сшиби-Колпачок! — ответил я, взводя курок нагана прямо в кармане.

Сережка сунул обе руки в портфель и, притаив в правой браунинг, левой достал мандат, ярко забелевший в сумерках дремучего леса.

— Это что, мандат? — спросил другой голос, еще басовитей.

И от часовенки к нам шагнул другой парень, еще повыше и подюжее первого, в широченных лаптях, какие носят лесовики.

— Мы из укома! — решительно выпалил Сережка.

— Из укома? — хором повторили парни. — Не к нам ли? Не в нашу ли ячейку?

— К вам, к вам, — обрадовался Сережка.

— Ну вот, — осклабились богатыри, — чего же вы молчали, мы бы вас сразу вытащили! Тут ведь и совсем завязнуть можно!

— А где же вы были, мы вас не видели.

— Мы тут дежурили, да того… вздремнули немного… Пока конь не заржал.

Подойдя с двух сторон, богатыри шутя выдернули нашу телегу из трясины и поставили на настил легко, как игрушку. Один повел лошадь в поводу, другой пошел сзади, подталкивая плечом телегу, когда она застревала.

Вскоре мы увидели околицу, высоченный плетень с острыми кольями, похожий на древний разбойничий палисад… И услышали странный вопрос:

— С чем тащите?

Из-за околицы вышло двое парней в войлочных шляпах, в лаптях и зипунах, накинутых на плечи, отчего они казались еще дюжее…

— Слышь ты, из укома ж это!

— Уком едет!..

— А мы-то их ждали! А мы-то! Ну, здравствуйте! — Парни распахнули широко околицу, и свитки свои, и ручищи.

— Гони, што ль, ребят обрадовать!

Один подскочил к нашей коняге, шлепнул по заду ладонью, крикнул, и клячонка наша, сложив уши, понесла. Ребята бежали рядом, пыль столбом, жучки, шавки замелькали вокруг, оглашая улицу лаем. С таким триумфом подъехали мы к поповскому дому, освещенному веселым, щедрым огнем. Не преувеличиваю — нас внесли в дом прямо на руках.

* * *

— Ешь, пока не посинеешь; рукой мотнешь, вытащим! — хлопнул меня по плечу один здоровяк, которого я успел отличить по его мясистому носу с рубцом поперек.

Стоявшие кругом одобрительно захохотали.

Перед нами на дубовом столе дымились горшки жирного варева. На деревянном блюде лежали куски свинины и целая баранья нога. Вот откуда-то из боковой двери втащили две здоровенные корчаги и стали цедить пенную брагу в старинные ковши. Тогда все молодцы расселись вокруг нас за стол, а двое девиц, толстенных, как бочки в юбках, стали обносить.

Я не успел опомниться, как передо мной очутился объемистый пенный ковш.

— За приезд товарища укома! — гаркнули парни и подняли ковши.

С трудом осилил я объемистый ковш. Брага, густая и терпкая, сразу ударила в голову, перед глазами пошел туман, а сидевшие вокруг стали шире, толще и страшней. Я попытался оглядеться.

Рубленный из векового дуба зал. В одном углу черным лесным озером рояль поблескивает, в другом увидел я пирамидку винтовок, а в переднем растянуты красные полотнища, и портреты вождей улыбаются и, кажется, укоризненно качают головами.

Я протер глаза и пошарил вокруг, ища Сережку. Вот его рука в моей.

— Сережка, куда мы попали?

— В селение Красная Свобода, по старому Сшиби-Колпачок, — ответил мне наш деревенский ямщик, вдруг очутившийся за столом.

— Откуда ты взялся, дядя? Ты же сбежал у орехового куста?

— Было дело, трухнул маленько, — ответил ямщик, — думал, промеж вами стрельба произойдет… А оно вон каким макаром дело-то обернулось. Ну тут я и отыскался!

— Хитрый, черт, постой, а где Сережка Ермаков, я спрашиваю?!

— Насупроть-то, глянь!

Я глянул: напротив парень — косая сажень плечи, одна ручища ковш поднимает, а другая кулачище сжимает:

— Да здравствует комсомол. Ура!

— За нашу ячейку пей все враз! — толкнул меня Рубцовый Нос.

— А Сережка-то где?

— Да насупроть, с Перстнем рядом.

Я прищурил глаза и вижу: действительно, у этого дуба под мышкой жмется чуть заметный Сережка… И вдруг вылезает Сережка из-под своего соседа и пытается тоже рявкнуть. Но пищит как комар:

— Комсомольцы не пьют!

— Не шуми, брагу можно!

Я увидел Сережку опять внизу, а вверху, над ним, пенные ковши. После второго я почувствовал себя здоровее и толще этих дубатолов, и, когда хлопнул меня по плечу Рубцовый Нос, спрашивая, гожа ли брага, я не скособочился, а тяпнул его по спине так, что он крякнул.

— Живем, брат, с такой брагой!

— С хмельком да с медком ладно!

— Русского для гостей, русского!.. — заголосили с конца стола.

— А ну, пошли в главную залу.

— Эй, крали, уважим гостей танцами!

Парни подхватили нас, и мы очутились в большой горнице. И видим — в ней полно разбойниц. И все одна другой краше и нарядней.

Бусы, косы, ленты. Полусапожки серебряными подковками звенят.

Как села одна глазастая за рояль да как ударила по клавишам, встряхнув косами, так и бросило нас в пляс.

Чего-чего не переплясали мы. Тут и «русская», тут и «барыня», тут и «сукин сын камаринский мужик».

Помнится, пытались мы танцевать даже вальсы. Но невозможно. Разбойницы до того жарки, до того пышны, что в объятиях с ними нам становилось невмоготу, душно.

Не раз выводили нас разбойницы на свежий воздух и не раз возвращали обратно.

Глотнув вечернего ветерка, я немножко приходил в соображение и различал на стенах горницы кистени, ножи, старинные пищали…

И виделся мне среди пляшущих самый здоровенный, самый высоченный с полосатым колпаком на кудлатой голове — Рубцовый Нос.

Чем дальше, тем больше все стало казаться мне, что перенеслись мы с Сережкой куда-то в древние времена к разбойникам, описанным в чудесной книжке «Князь Серебряный».

И когда среди буйного веселья кто-то возгласил: «Эй, Ванюха, слышь, Перстень, посмотри, каких спекулянтов приволокли!» — я не выдержал и гаркнул:

— Сарынь на кичку!

В ответ мне раздался веселый рев и ужасный хохот. И больше ничего не помню. Третий ковш браги свалил меня с ног.

* * *

Нос мне пощекотала соломинка. Я чихнул и проснулся. От моего чиха поднялся и Сережка. Мы лежали на груде свежей соломы. Солнце озорно играло в разноцветных стеклышках поповской веранды. Задорно пели петухи. И где-то рядом крутилось точило и раздавалось разбойное: вжик-жик!

При этом звуке мне вспомнилось вчерашнее веселье — ножи-кистени на стенах горницы, Рубцовый Нос, пенные ковши и пляски разбойниц.

— Сережа, это мы не во сне?

— Нет, в Сшиби-Колпачке, — мрачно отозвался Сережа, вынимая из волос соломинки.

— А не в Сшибе-Ковшичке? — попытался пошутить я, ощущая некоторое головокружение.

— Я два ковша выдержал, а на третьем…

— Третий был роковым, — подтвердил я.

Мы помолчали, прислушиваясь, как во дворе для чего-то точат ножи булатные.

И вздрогнули, когда на веранду вошел парень. Но вид у него был весьма мирный. В одной руке кувшин молока. В другой буханка хлеба. И слова обыкновенные:

— Комары вас тут не заели?

— Нет, мы их не почуяли, то ли они нас не нашли.

Парень улыбнулся и, почесав рубец на носу, ушел.

А во дворе: вжик-жик, вжик-жик.

Выпив молока, густого, душистого как мед, и закусив хлебом, сладким как пряник, мы осторожно выглянули с веранды и наконец выяснили, что это был за звук. Наши вчерашние знакомцы вострили косы на точиле, укрепленном среди развилин могучего дуба.

Завидев нас, они повесили косы на сучья дуба и окружили веранду, улыбчивые, лупоглазые.

— Ну как, выспались, укомы?

— Не побудили мы вас? Извиняйте. У нас завтра покос… А здесь как раз отменное поповское точило!

…Любуемся на ребят, что за молодцы, рослые, могучие, все как на подбор. Ни вчерашних разбойничьих ухваток. Ни вчерашней дикости. Видно, брага нам в голову ударила и многое померещилось.

Секретаря действительно зовут Ванюхой по прозвищу Перстень. Рекомендуется нам Иваном Перстневым. Обыкновенный паренек в красной сатиновой косоворотке, в брюках галифе и в лаптях с высоко навернутыми онучами.

Заходим в поповскую горницу.

Вот он, дубовый стол, за которым пировали. Вот они, дубовые скамьи. В переднем углу портрет Калинина. У входа пирамида винтовок. А у стены поповский рояль, на котором вчера наигрывали в четыре руки поповские дочки. Или это мне снилось?

Расселись по лавкам красномольцы, и Перстень принялся за доклад о работе ячейки.

— Перво-наперво должен сказать, ошиблись мы в названии — надо бы именоваться комсомольцами, а мы назвались красномольцами — так понятнее, красная молодежь, красномол… Будем просить уком принять нас в союз и именовать как полагается. Опять же есть упущение в бумажном деле. Протоколов мы не вели. Но, ежели надобно для отчета, сейчас напишем все сразу, сколько полагается.

— Ладно, канцелярству научитесь. Ты про работу давай, — сказал Сережка.

— Работа у нас одна — помогаем Советской власти, как и должна красная молодежь. Продразверстка нами собрана на все сто. Дезертирство вырвано с корнем — вот они винтовочки, — почитай все бывшие у зелененьких… Антирелигиозный дурман изжит окончательно. Поп в другой приход сбежал, так мы его поприжали, а поповы дочки, отказавшись от родителя, строят вместе с нами новую, красную жизнь. В церкви, как водится, клуб. В поповском доме наша ячейка.

А теперь строго проводим в жизнь декрет о приостановлении спекулянтства.

Тех спекулянтиков, которые из Мурома в Шацк за тамбовским хлебом тянутся, неся свои скобяные поделки, хватаем и товар реквизируем. А тех, которые с Касимова на Арзамас тащат мануфактуру, за мордовским пшенцом топают, подвергаем тому же.

Нелегкая эта работа — иные так до оружия дело доводят, иные лесом обегают. Но таких случаев, чтоб мы упустили, все-таки не было. Имущество это зря у нас не идет: сшили сельским сиротам рубахи и штаны и прочую одежу. А на остальное винтовок у бывших солдат наменяли, количеством десять штук, гранат — кучу. Наганов — дюжину. И даже… пулемет. Он сейчас в починке…

— А граждане к вам как?

Перстень махнул рукой:

— Они без нас дышать не могут! За такой ячейкой как за каменной стеной. Ни тебе — бандитизма. Ни тебе — продотрядов. А кроме того, мануфактурки, хотя плохонькой, беднеющим-то выдавали, то да се… Село у нас дружное. Когда по призыву Советов в мордву ходили кулацкое восстание усмирять, так пошло мужское население, расколотили это восстание враз.

Нет, мы у села как любимое дите! У нас почему в ячейке всего шесть ребят? Потому что не сами шли, а селом выбирали, самых, значит, отборных… плохоньких не допущали.

— Это как же?

— А так, как вышел с докладом товарищ Климаков о союзе красной молодежи перед всем сходом, так мужики и решили — что если тому быть, то как следует. Ребят, мол, надо образцовых выбирать, если по-нашему красна девица — значит, красавица, то красный парень — значит, богатырь! Ну и выбрали… Лезла мелочь разная — так не пустили. Выбрали ребят настоящих, ядреных, чтобы действительно! У села мы как дите на материнских руках.

Сережка еще что-то спрашивал, а я про свое.

— А зачем, — говорю, — у вас, ребята, ножи вчера на поясах и длинные рубахи?

— Это мы с покоса вернулись, кончали вчерась поздно, захотели бражки выпить и даже ключи с поясов и бруски не сняли.

— А колпак?

На это многие улыбнулись, а Рубцовый Нос, это он вчерашний, хитро подмигнул.

После доклада о работе повел нас Ванюха Перстень убедиться в их достижениях, посмотреть клуб. Показавшаяся вчера мрачной церковь, рубленная из мореного дуба, поражала своей дикой красотой. Резко выделялись ее резьба и узоры на солнце. Кресты на ее куполах были не железные, а из дубовых горбылин. Их трудно было сшибить, и ребята повесили флаги прямо на них. Внутри церкви было светло и просторно. На месте алтаря груботесаная положена сцена, и прекрасный бархатный занавес спадает зелеными волнами. Через весь зал стоят скамьи, тоже крепкие и грубые, а на клиросе — рояль и на рояле две гармонии. Больше ничего особенного не было.

— Только что начали устраивать, — как бы оправдывались ребята, всего раза три играли.

— Чего же вы играли?

— «Власть тьмы» играли.

— Сами?

— С учителем, он у нас, поди-ка, интеллигентный.

— А народ как?

— Ревели бабенки до слез, а мужики так стражника избили, хотя не до смерти, а водой отливали Никишку. Говорили ему, черту, сразу грим снимай, а он замешкался. Спектакли у нас до сердца доходят, народ у нас с сердцем.

* * *

Когда вечерняя прохлада стелилась с лугов, полная мятного запаха скошенного сена, Серега сел писать отчет о ревизии ячейки, а я пошел прогуляться.

Село стояло на холме среди болотистых лесов, как крепость, замыкая одну-единственную дорогу, идущую с севера на юг. Небольшая сырая луговина вся была устелена холстами для отбелки. По ним, резвясь, бегали босоногие ребятишки.

И вдруг я увидел пожилую женщину, припустившуюся с ними вперегонки. Она бежала, оглашая окрестность дурным криком. А за ней бежали два парня, грозя дубинками и увещевая:

— Стой, не беги, все равно догоним!

Я не успел понять, в чем суть, как женщина, набежав на меня, тут же упала на землю.

— Не отдам, не отдам — хоть убейте!

— Это что, кликуша? — спросил я подбежавших ребят.

— Спекулянтка. Из-под Шуи на Арзамас кусок мануфактуры тащит. На пшено, ишь, менять.

Верно, женщина прижимала к груди какой-то сверток, как ребенка.

— Ну, пойдем! — Ребята взяли и поволокли.

Заинтересовавшись, я пошел за ними. По дороге, дожидаясь, стояла еще кучка каких-то людей. Среди них как начальник — Рубцовый Нос. Перед ним человек с детской колясочкой. Они горячо о чем-то рассуждали.

— Я же рабочий, а ты крестьянин, должны мы друг друга понимать?

— А спекулянничать не могешь!

— Друг, — брал его за плечо человек с коляской, — друг, я же тебе говорю, не дает нам фабрика зарплаты, кроме натурой. Берем мы себе отпуск и честно идем поменять этот ситчишко на мучку, на крупку, а вы нас клеймите эдакими словами… Ну легко ли так?

— Я этого не знаю, мне давай бумагу!

Человек с детской колясочкой приложил руку к сердцу, Рубцовый Нос не дал ему говорить дальше.

— Пойдем в сельсовет, там разберемся.

Человек вздохнул и покатил свою колясочку, в которой лежали свертки ситца и кульки наменянных продуктов. За ним поплелась беглянка и еще несколько других.

— Вот четвертая партия за день, откуда-то из-под Иваново-Вознесенска. Издалека и все беспокойные. Упрел, — сказал мне Рубцовый Нос.

Изловленных привели к помещению ячейки, и не успел я оглянуться, как они очутились за какой-то крепко захлопнутой дверью в подвале дома. Я бросился искать Сережку.

Он ходил по веранде и чесал себе маковку, морща нос.

— Сел я писать отчет, и сам не рад.

— А что?

— Пришел Перстень и потребовал им его прочесть.

— Ну и что же?

— Не умею я писать хвалебные оды, вот и хожу.

Я рассказал Сереге о своей прогулке в луга и о том, как ловят «спекулянтов» здешние красномольцы и каких.

В подтверждение моих слов мимо окна проплелась та самая женщина без свертка, еще кто-то и человек, уж теперь без колясочки. Мы с Серегой бросились искать Перстня и наткнулись на него в коридоре. Он шел с каким-то рыжебородым мужичищей, побольше его, а впереди Рубцовый Нос катил колясочку, полную сверточков и разных предметов.

— Разве так можно? — завопил Серега. — Вы что, не отличаете рабочих от спекулянтов?

— Потише, потише, друг, — остановил его рыжебородый мужик, — я здесь власть на местах. Декреты мы знаем без вас: у нас даже не как у прочих, а без обиды — у кого что отберут — десять фунтов муки и на дорогу ковригу печеного хлеба. Обиды тут не должно быть.

— Все равно грабеж — с десятью фунтами или без них…

— А хошь ты за такие слова к нам в темную угодить? Милости прошу! Рыжий ехидно осмотрел нас и добавил: — У нас бы таких плохоньких близко до ячейки не допустили, а то: инструктора укома!

После этих слов Рубцовый Нос двинул колясочку, она заскрипела, поехала, и все, миновав нас, удалились в одну из комнат.

Когда мы собрались уезжать, пришел Ванюха Перстень и позвал нас за собой в ту самую комнату.

— Вот, — сказал Перстень, — это вам в уком наши членские взносы: как нет у нас денег, то возьмите натурой.

Перед нами лежала груда мануфактуры, куски сукна, несколько часов с цепочками, сапог хромовых и даже серебряный самовар.

Мы озадаченно переглянулись.

— Ничего-ничего, забирайте. Этот товар буржуйский. Серебряный самовар-то буржуй тащил! А кусок сукна — бывший купец волок.

— Нам и положить-то такие вещи некуда.

— Мы вам уложим, ребя, тащи!

Двое парней стали ухватывать и тащить нашему ямщику все добро.

— Хоть самовар-то оставьте! — молил Серега.

* * *

Как же легко мы вздохнули, когда миновали тряскую гать и выехали из леса! Солнце! Рожь волнуется. Ласточки летают. Милые! Позади топь и трясина, позади «угодниковы слезки» и ореховый куст, перед нами же шестьдесят ровных покойных верст стелются до самого нашего укома. Вот показалась мирная полевая деревушка, вся потонувшая в зеленых коноплях. Ни одного деревца — только скворечни тянутся к небу, качая смешными, растреснутыми головами.

— Теперь доедем, — облегченно вздыхает Сережка.

— Заранее не загадывай, — ямщик чешет маковку кнутовищем, — они народ того… Чего-то много вам надавали, боюсь, опомнятся, нагонят да отымут!

И только он это сказал — тут же с лица сменился.

— Едут, братишки, едут! — заголосил он.

Привстал на облучке и заколотил неистово конягу. И тут сквозь закрутившуюся пыль увидел я выметывающиеся изо ржи черные и рыжие гривы лошадей.

— Сто-ой-ой-ой! — несся вокруг нас крик.

— Пропали! — сказал Сережка.

Я оглядел его в последний раз, и так запомнился его милый утиный нос, большой лоб, всегда веселые раскосые, теперь прищуренные глаза и кепка, сдвинутая на затылок.

— Прощай, Сережа!

Рожь по краям дороги раздалась, и нас окружил табун облепленных кашкой и васильками коней. Перед глазами замелькали Рубцовый Нос, Перстень, и еще, и еще.

— Забыли мы, слышь!

— Отчет-то почитать забыли!

— Товарищи, — опамятовался Сережка, — вот ваш отчет, читайте и знайте, мы за вас по гроб жизни, крепкая вы ячейка!

Перстень взял бумагу и прямо с лошади стал читать «доклад».

— «О ячейке села Свобода (по-старому Сшиби-Колпачок). Таковая ячейка встречается в моей практике впервые. Ребят более крепких и спаянных я не видал. Оригинален метод, каким составляется ячейка, — ребят в нее выбирают сами граждане по принципу — самых удалых и красивых, называя красномольцами. Живут и работают красномольцы не покладая рук во славу Советской власти и себе на пользу. Славные дела их невозможно пером описать, надеюсь кое-что изложить устно, по приезде в уком…»

Красивее Сережка написать не сумел, но с них хватило и этого.

— А докладать так же будешь? — спросил после прочтения Перстень.

— Ну что ты, неужто как по-другому можно?

— То-то…

И вот в результате всех этих приключений привезли мы с Сережкой такой доклад, что не могли его прожевать укомовцы всем миром на трех заседаниях. И каких только нам вопросов не задавали! И каких только резолюций не предлагали!

И насчет количества выпитых нами ковшов пенной браги спрашивали, и по существу плясок с разбойницами. А уж по поводу привезенных нами членских взносов — мануфактурой, одеждой, душистым мылом, дамскими туфлями, офицерскими сапогами и прочим реквизированным у спекулянтов самым разным имуществом — столько было разных острот, что мы с Сережкой как караси на сковороде вертелись.

Целое паломничество к нам в уком открылось. Как в музей люди заходили поглазеть на экспонаты.

Про красномольцев-разбойников по всему городу уже сказки рассказывали. Рубцовым Носом детей пугали.

Вот после всего этого и поставь вопрос о приеме этой дикой ячейки в союз, о названии ее комсомольской!

И без того нас враги-обыватели костили-честили, не хватало, чтобы обозвали разбойниками.

Как тут быть, что делать? Думайте, укомовцы, думайте. На то в руководство избраны.

Думали, думали ребята, головами качали, правильного решения так найти и не могли.

Жаль, товарища Янина не было — председателя. Этот бы правильно решил. Он все села знал, какое чем дышит и чем от других отличается. Но его вызвали в Тамбов.

И вдруг сама жизнь все решила-вырешила.

На самое последнее заседание ворвался вдруг начальник ЧОНа[1] Климаков. Он всегда врывался. Его вопросы не терпели отлагательства. То восстание кулаков в мордве, то нападение кулацких банд на Шацк, то приближение антоновцев к линии железной дороги. И всегда дело кончалось поголовной комсомольской мобилизацией и выездом в угрожаемый район с оружием в руках.

Итак, врывается Климаков в кожаной фуражке, в красных галифе, бьет себя по сапогам плеткой и хочет что-то сказать, но приостанавливается, заслышав интересный разговор.

— Так-так, продолжайте, продолжайте, — говорит он сдержанно, винтовочки есть у них, гранаты и даже будто бы пулемет?.. Так-так, нам нужны такие разбойнички… Сшиби-Колпачок, Сшиби-Колпачок… очень подходяще!

— Да что ж тут подходящего? — возмутился наш секретарь Потапычев.

— А то подходяще, — сказал, отчеканивая по-военному каждое слово, начальник ЧОНа неустрашимый Климаков, — что угрожает нам не какая-нибудь лапотная банда, а части регулярной бывшей красно-казачьей дивизии изменника Миронова! Получена депеша. Вот!

И с треском вынул из-за обшлага бумагу.

— Вот так камуфлет, — сказал, закусив губу, Потапычев, — а все наши главные силы на помощь саранским коммунистам отправились.

— Ему дал жару наш бронепоезд в Саранске, а он решил дать нам жару здесь. Вы читайте, читайте. Уходит, гад, от разгрома тремя колоннами. Уводит своих казачков на Дон кружными путями, по-волчьи… И одна конная часть рванула через темниковский лес… По разбойничьим местам. Мимо Сшиби-Колпачка. Да и завернет как раз на нас…

Все притихли, воображая коварный план мироновцев, — на станции у нас поживиться было чем. И фураж, и мука, и прочее довольствие на складах… И прямой путь на Тамбов в объятия к Антонову. Волк волка чует издалека!

Выждал Климаков и предлагает — он всегда предлагал:

— Прошу полномочий использовать революционный энтузиазм вышеназванных красномольцев для борьбы с казачьей контрреволюцией. Других вооруженных сил у меня под рукой нет!

Мы призадумались.

А товарищ Горбунов тихо произнес:

— Что ж — используйте против стихии стихию!

— Вот-вот, как при лесном пожаре — будем гасить огонь встречным огнем! — подхватил весело Климаков, любитель опасных дел.

И тут же, окинув взглядом нашу молодежь, остановил свой взор на мне.

— Представителем укома поедешь? — ткнул он в меня указательным пальцем.

Конечно же, как не поехать, какой комсомолец откажется побывать в деле с самим Климаковым. Позор трусу, слава герою. Я вскочил с места и очутился у него под рукой.

Пока нам заготавливали мандаты, Климаков носился по двору укома, покрикивая:

— Бекетов — зыбку! Катя — гранаты! Федя — листовки!

Бекетов — это был шофер удивительного автомобильчика, который слушался одного его. За зыбкость прозвал его Климаков зыбкой. У Кати, нашей уборщицы, хранил он в каменной нише гранаты. А Федей звался старый типографщик, у которого были припасены листовки, на все случаи подходящие.

Вот и сейчас он принес охапку желтых, как осенние листья, листовок с огненными словами:

«Трепещите, тираны! Вооруженный народ не пощадит вас!»

И еще что-то такое. По какому случаю она была напечатана, все давно забыли.

Нам все равно, что там ни написано, — была бы погрозней. Как же это проезжая на автомобиле, не разбрасывать по селам листовки? Без этого нельзя.

В одночасье машина была укомплектована, и мы помчались.

— Ну, держись, парень, поехали с орехами… — хлопал меня по плечу Климаков радостно, словно вез на свадьбу. — Так ты говоришь — разбойнички? Лихие, удалые, молодец к молодцу! Знаю-знаю сшиби-колпачковцев. Народ там статный, рослый, красивый и озорной — я те дам! Там деды и прадеды век пошаливали, при царе живали по принципу «грабь награбленное», как же им в революцию не пошалить!

И, прикусив язык на ухабах, выжидал ровной дорожки, чтобы сказать еще какую-нибудь шутку.

Он весь горел от нетерпения. Для него было мучительно ожидание драки — такой уж был характер. Если надо подраться, то уж поскорей, да и дело с концом.

По каждой встречной деревне проносились мы в дыму и треске мотора, в лае собак. И долго по нашему следу в клубах пыли ловили детишки разлетающиеся листовки.

— Для главного дела-то оставь, — удерживал мою щедрую руку Климаков.

Вскорости вскочила наша зыбка на гать, ведущую к Сшиби-Колпачку. Тут мы слезли и пошли пешком. Думаю, не нашлось человека, который пережил бы тряску по неотесанным бревнам на автомобиле.

Вот он, шатучий мостик, вот она, часовня, вот и ореховый куст. И, здрасте, — навстречу дежурные красномольцы.

— Наше вам с кисточкой!

Наверное, это от знаменитого колпака у них пошло.

— Революционный привет! — гаркнул Климаков таким зычным голосом, что потомки разбойничков оценивающе засмеялись.

Меня, конечно, обняли, как давно своего, бражника. Как по обычаю — с кем пображничал, с тем побратался. Ведь и главный-то ковш называется «братина».

Долго ли, коротко ли, очутились мы на паперти церкви, а перед нами все население Сшиби-Колпачка. Все пришли, начиная от старых стариков, слезших с печек, до младенцев на руках у матерей.

За красным столом — президиум. Со звонком, графином — как полагается. И товарищ Климаков разъясняет текущий момент революции.

Слушают — не пискнет младенец. Тишина. Только эхо отзывается на пламенные слова Климакова. И среди них такие:

— И идет тот изменник белый офицер Миронов по старой катерининской дороге. Громит Советы. Грабит церкви. Не щадит мужицких дворов. Известно, белые казаки — грабители. У них за каждым воякой в обозе телега с награбленным добром следует. И запасной конь…

При этих словах по толпе словно ветерком подуло, загудела толпа будто лес.

Ну, а потом Климатов бросал лозунги, я кидал листовки. Неслись крики «да здравствует» и «ура».

А к вечеру в результате нашей работы у церковной ограды выстроилось пешее ополчение сотни на две. Командовали им видавшие войну старые солдаты. Отдельно построился молодежный конный отряд под командованием Рубцового Носа.

С правого фланга стоял пулемет. Тот самый, про который ходила легенда. Он в грозный час оказался налицо. Чистенький, смазанный, заправленный пулеметной лентой.

Климаков не спрашивал, откуда он взялся, а только любовался его тупорылой мордочкой.

Воинственным здесь оказался народ — даже бабы вооружились косами да вилами.

Поповы дочки обрядились сестрами милосердия.

* * *

Подъезжая к чернореченским гатям, мироновцы и не думали не гадали, какая им уготована встреча. Деревни по пути попадались тихие, мирные. Никаких красных отрядов, никаких стычек. Приободрились казачки-изменники и ехали как на ученье, с песнями.

Так, убаюканные тишиной, втянулись они в темниковские леса, и вскоре застучали кованые копыта военных коней по бревнам знаменитых гатей.

Справа заболоченный непроходимый лес, слева топкая лесная трясина. Впереди узкая просека, и по ней одна-единая дорожка из набросанных поперек дубовых бревнышек. Неприбитые, непритесанные, все, как живые, ходят ходуном. Дробным говором под копытами говорят.

Непривычные к таким дорогам, казацкие кони ушами прядают, оступаются. Всадники песню бросили, по сторонам озираются. Строй сломался. Растянулись цепочкой попарно. Тишина сердца томит. Сороки, слетевшиеся к дороге, бормотаньем души тревожат.

Людей будто нет. Опасности ждать неоткуда, а становится изменникам как-то не по себе, и чем дальше в лес, тем все более сумно.

Неизвестная опасность хуже всего.

Закралось в души набедокуривших изменников нехорошее предчувствие. И недаром.

Товарищ Климаков — старый солдат, хватка у него воинская. Диспозицию такую, применяясь к местности, составил, что любой стратег позавидует. Потому что к воинскому уменью присоединил он революционный энтузиазм.

Согласно диспозиции позволил он белоказакам пройти до шатучего мостика нетревожно. Мимо множества наших засад, расположенных вдоль гати на дубах и под дубами. Состояли они из пеших охотников.

Замыкал эту ловушку пулеметный отряд, спрятавший своего «максима» в часовенке, что на опушке. И тут же в зарослях орешника на вырубке хоронился молодежный конный отряд, нацеленный для преследования бегущих. А что изменники побегут, в этом товарищ Климаков не сомневался.

Автомобиль с Бекетовым замаскировал он на выходе из леса в орешнике, а сам остался с ополчением у шатучего мостика. Здесь, поперек гати, раскидав бревна настила, вырыли канаву и заранее подпилили два высоких дерева, две зеленые осины с дрожащей листвой.

И вот, как только подъехали притихшие казачки к роковому месту, так ошарашило их необыкновенное представление. Вдруг, без видимых причин, дрогнули, закачались придорожные осины и повалились встречь друг другу, перегородив дорогу.

— Стой! — раздался зычный голос.

И из-под кущ только что упавших осин вырос перед изменниками комиссар. Как на картинке: в кожаной фуражке, в красных галифе, перепоясанный маузером.

Не грозя оружием, не ругаясь, простер товарищ Климаков руку и отдал приказ:

— Складай оружие, граждане казаки! Путь окончен!

От такого видения конные чуть не опешили.

Остановились и смотрят на Климакова, как на привидение. Тут один казачок постарее, вижу, крестится, снимает с плеча карабин.

— Осторожней, папаша! — замечает ему Климаков. — Вы окружены.

И в подтверждение его слов из часовенки как пустят поверх верховых очередь, так сбитые с верхушек деревьев ветки птичками полетели.

И тут бы оробелые вояки и побросали оружие. Но были среди них матерые белогвардейцы. Да и сознание вины против Советской власти тоже среди них было сильно.

— К бою! Вперед! — раздались команды.

И Климаков, не будь дурен, так же неожиданно исчез, как и появился. Рванулись было иные, что порезвей из мироновцев, да завалились с конями в канавы. Задние открыли стрельбу не спешиваясь, думая взять красных шумом. Не тут-то было: вступили в дело наши стрелки-охотники, и каждая их тщательная пуля находила свою цель.

Отхлынули было назад казачки, а там пулемет дорогу метет.

Заметались изменники по зыбкой гати. И конно воевать нельзя, и с коней сойти казакам страшно. А сдаваться им хуже смерти. Комиссар-то — он вон какой…

Известно — когда деваться некуда, тут каждый храбр. Послушались казаки команд своих начальников и пошли на штурм, желая пробить дорогу через Сшиби-Колпачок. Изучив маршрут по картам, офицеры их знали, что там дальше большак идет через лесные полянки. Там есть где развернуться.

Лезли изменники как черви. Страшные, грязные, в тине. В руках карабин, в зубах обнаженная шашка. Штурмующих поддерживал огонь винтовок.

Один завал взяли. Другой взяли. И каждый раз с рукопашным боем. Потеряли мы много храбрых стариков. Почти до околицы дошли изменники, а там одни бабы с вилами.

Видит Климаков — могут прорваться, выскочил и — раз-раз — гранатами! Он швыряет, а я подаю.

Отшатнулись казачки.

А в это время заиграли им трубы отбой.

Увидев гибельные потери от огня наших охотников, офицеры решили уходить, пробиваться всеми силами назад.

И пробились ведь черти, пулемет наш заставили замолчать, пулеметчиков порубили. Но какой ценой? Вокруг часовенки грязь была кровавого цвета. Среди побитых рядовых казаков несколько офицеров насквозь простреленных валялось. Убитых и раненых коней полна гать. Все бревна шашками, карабинами усеяны. Дорого им достался путь бегства.

Выскакивали они из ловушки кучками и по одному. Весь свой обоз бросили. Все награбленное имущество. Даже запасных коней, притороченных к возам, не взяли. Утекали кто как мог, у кого лошадь резвей.

При виде такой картины не устояли и наши доморощенные конники. Гикнули, свистнули и под командой Рубцового Носа и Перстня ударились в угон.

Хорошо было сшибать с коней разрозненных, ловить и бить изменников в одиночку. Да не знали удалые красномольцы, что рассеянная казачня быстро в кучу сбивается. Это у нее старая тактика.

Увлекшись погоней, не расслышали наши молодцы, как играли трубы сборы, как собирались беглецы на зов своих есаулов, как звучали офицерские команды.

И взяли их казаки в сабли с трех сторон. И в такой они были злости, что изрубили наших ребят до неузнаваемости. Мстили за поражение, за убитых дружков, за потерянный обоз и брошенных коней.

Родные матери потом не сразу угадать могли своих порубленных сыновей. Жестоки казацкие сабли.

Когда стали мы с Климаковым составлять реестр потерь и трофеев, сколько я ни выкликал имен и фамилий по списку дикой ячейки, — ни один красномолец не отзывался. Вырубили их мироновцы начисто.

И осталось от всей ячейки одно лишь наше с Сережкой воспоминание да две плакальщицы — поповы дочки.

Мироновцев, как известно, ждал бесславный конец, Сшиби-Колпачок великая слава. Покупать трофейных коней к ним потом из далеких далей приезжали. И сейчас еще там возят лес на казацких военных повозках, хороши они — на железном ходу. Мальчишки щеголяют в казачьих фуражках и гимнастерках. А иные девчата любят щегольнуть в офицерских хромовых сапожках. В Сшиби-Колпачке народ крупный, лесной, ногастый. Только на женскую обувь трофейные сапожки и подошли. Невестами село это и сейчас славно — все парни туда тянут, своих-то женихов там поубавилось.

Ну, вот и вся история. Скажу лишь, что приехал я с побоища весьма огорченный. А тут еще в самый последний момент вышла у меня с Климаковым большая неприятность.

Ехал он обратно темней тучи. Во время боя не поспел в своей зыбке догнать зарвавшихся ребят и остановить вовремя.

И, когда выскочил с автомобилем на простор из топких мест, все уже было кончено. Погнался еще за казаками, дымя и грохоча на машине, погрозил им кулаком и вернулся.

И вот, когда мы ехали обратно и несколько поуспокоились, я, желая поднять настроение, сказал:

— Все правильно, товарищ Климаков, ты использовал энтузиазм красномольцев на пользу революции. А лучше, — говорю, — было бы, если бы истратили мы на белую казачню настоящих комсомольцев?

Тут его как взорвало:

— Что значит настоящих, не настоящих? А ты можешь сообразить, какое в этих ребятах сгибло будущее! Каких людей недосчитается светлое царство коммунизма!

Я растерянно замолчал.

— Ну вот, — сказал решительный Климаков. — Подумай об этом в одиночестве, — и высадил меня из зыбки.

Так и шел я от самого Темгеневского городка пёхом. Вот как нехорошо получилось. Выезжали вместе, а вернулись врозь — кто на колесах, а кто на своих двоих.

Короче говоря, пришел я в уком с таким предложением: принять красномольскую ячейку села Свобода в Российский Коммунистический Союз Молодежи посмертно.

Мое предложение было принято.

НЕУГОМОН

Пропал Тарасыч. И как-то поскучнели наши вечера. По-прежнему собирались мы у старинного камина в барском особняке, захваченном комсомолией. Сдвигали поближе к теплу укомовские столы. Забравшись на них, рассказывали разные байки, страшные и смешные, как в ночном. И каждый раз вспоминали Тарасыча. Любили мы озорника. Весел был даже в горе. Смеяться мог натощак. В мороз ходил в кожаной куртке нараспашку, в дождик в разорванных сапогах. И ничего, посмеивался.

К нам на огонек никогда пустым не являлся. То принесет кулек воблы: «Ну, давай угощайся вся команда». То горсть орехов на стол вывалит. А то полный карман семечек. И, конечно, не забывал поддержать наш негасимый огонек. То пакли, пропитанной мазутом, за пазухой притащит — на разжигу. То какой-нибудь чурбак или доску от обывательского крашеного забора. Однажды притащил здоровенный дубовый крест.

— Вот, — говорит, — ребята, шел мимо кладбища, вижу, такой ценный материал зря истлевает на купецкой могиле. Давайте предадим его горению. Ускорим естественный процесс революционным действием!

Вот какие речи мог говорить этот деповский мальчишка, нахватавшийся образованности на митингах.

Тарасычем звали его для солидности. Такая у нас появилась мода называть друг друга по отчеству. Довольно зваться Кольками, Петьками, Ваньками.

Мы теперь Иванычи, Петровичи, Митричи, так нам больше нравилось.

Пропал наш Тарасыч не случайно. По собственной инициативе, можно сказать. Знал, на что идет, когда вызвался поехать инструктором в Мердушинскую волость, в лесную глушь.

Одного нашего посланца там чуть не убили, прострелили ухо для острастки. Один бандит оттягивал, другой стрелял. А второго агитатора связали, засунули в мешок и сплавили к нам обратно, вниз по течению реки на небольшом плотике, водрузив плакат с позорными словесами.

Не принимала комсомольского влияния эта капризная волость, да и все. Уже вся карта уезда была испещрена красными кружками, чуть не во всех селах сумели мы организовать ячейки, а в Мердушинской волости никак «белое пятно».

— И все-таки мы ее завоюем! — стукнул кулаком по столу Тарасыч после горестного рассказа Петровича, как его ночью вязали, как в мешок совали, кулаками уминая. А кто, что — неизвестно.

— Кулаки мягковатые были? — спросил дружка Тарасыч.

— Вроде не очень жесткие. Большие, но пухловатые…

— Ну вот, значит, не настоящие крестьянские. Поповы дети какие-нибудь, может, лавочника сельского сыновья… Значит, сплоховал ты. Не сумел опереться на трудовую массу! — сердился на него Тарасыч. А потом заявил: — Посылайте меня! Я их, чертей, проману! От меня так просто не отделаются.

Выдали ему мандат на право организации комсомольских ячеек. Командировочное предписание с правом пользоваться конным транспортом от села до села. Оружие, конечно. И харчи на дорогу — только талонами, — в наличии продуктов не было.

Нахлобучив покрепче кожаную кепчонку и приняв серьезный вид, как перед дракой, вскочил Тарасыч на попутную подводу какого-то базарника и уехал.

И больше мы ни его не видели, ни о нем не слышали.

Дозвониться туда не было почти никакой возможности: в Совете преобладало кулацко-эсеровское засилье. И они все делали, чтобы связь работала лишь на них. Нужно им — они всегда дозванивались. А когда у нас появлялась необходимость звонить — связь обязательно портилась. Ну что тут делать? И вот однажды с большим трудом нам удалось дозвониться до мердушинского волсовета. Долго в трубке шипело, свистело, и наконец мы услышали в ответ:

— Нет, никакой инструктор РКСМ не заявлялся, не было здесь таких!

Стали подумывать, что Тарасыч погиб. Ставили вопрос о посылке чоновского отряда. Что ни вечер у нашего камина, то шуток меньше.

И вот однажды, в канун базарного дня, вдруг на огонек — гости. Постучал в окно кнутовищем какой-то бородач, весь заиндевевший, желая обогреться, и вошел не один, втащил, как охапку сена, какого-то замороженного паренька.

— Комсомолы? — спросил бородач, звеня сосульками на усах. — Ну, значит, ваше добро, примайте.

И вывалил на пол незнакомого паренька, который, почуяв тепло, стал разлеплять посиневшими пальцами смерзнувшиеся веки. Он посидел некоторое время на полу, где меньше от двери дуло. Не пытая, не расспрашивая, мы растерли ему руки, ноги. Засунули в рот горячую картошку. Прожевал. Значит, отойдет, жив будет. Бородач, задав лошади корму, вернулся с охапкой сена и мешком овса. Подстелив сенца, подложив под голову овес, тут же стал похрапывать… А мы принялись за свои прерванные байки.

Митрич рассказал, как они с Тарасычем сорвали однажды пасхальную обедню. Подговорили поповского сына Серафимку набить отцу кадило заряженными самодельным порохом шутихами вперемешку с ладаном. И что из этого вышло, когда поп, раздув кадило, стал помахивать на верующих…

Лукич рассказал, как старшие братья Тарасыча, слесари-изобретатели Иван да Василий, в голодный год свои семьи отличной выдумкой прокормили. Заимели неразменный самогонный аппарат. Один брат вез его на салазках от села до села и жадным кулакам за хлеб-сало продавал. А второй, вырядившись милиционером, тут же следом шел и отбирал. Брат ему те избы, в которых оставлял аппарат, мелком метил.

Так бы весь уезд обошли, не возрази им Тарасыч.

— Побаловали, братаны, и хватит, — сказал он, — а то я вас в Чека!

Побили они его, как старшие, а все же занятие бросили. Побаивались озорника, знали его принципиальность.

Рассказали еще какую-то историю, еще. И вдруг подмороженный паренек так оттаял, слушая наши побаски, что и сам заговорил:

— Это что, ребята, вот у нас недавно случай был…

— Какой такой? А ну, расскажи!

— Смешной или страшный?

— Да как сказать, он и смешной и страшный… — замялся паренек.

— А ты сам-то чей, откуда?

— А я сын учительницы из села Мердуш.

Так и подскочили мы, услышав зловещее название. И вцепились в паренька. Трясем за плечи:

— Друг, дорогой, как тебя звать-то? Коля?.. Не встречал ли ты нашего Тарасыча? Инструктора по организации сельского комсомола. С мандатом. С оружием. Боевой такой парень!

— Инструктора? Тарасыча? Нет, таких у нас что-то не слыхать. Я бы знал, если бы инструктора или уполномоченные какие были. Нет, нет. Возможно, он в другую волость проехал. Видит, что у нас ему делать нечего, ну и поехал дальше…

Приуныли мы, стали слушать его весело-страшную историю без особого интереса. Все про какого-то почтаря да про его подходы. Вот, мол, скончался у нас летом престарелый волостной письмоносец. И никто не хочет занимать вакансию. Кому охота за дензнаки кривые дороги топтать? Обувь себе дороже. Стон идет по деревням: нет ни от кого писем. А без них жизни нет. По всей Руси народ разбросало — революция. Муж там, жена здесь, сыновья в разных сторонах. Кто воюет, кто кочует. Не спится тому, кто и дома ночует. Стар и млад писем ждет. Особенно девчата. У каждой невесты о почтаре сердце томится. Почему письмеца от суженого не несет.

Спит в могиле старый почтарь. Лежат в волости груды писем. Бедствие.

И вдруг нашелся добрый человек. Надел форменную фуражку, повесил через плечо кожаную суму.

Как завидели его в первой деревне, так не только девчат, ребят, молодых бабенок — старушек и тех с завалинок словно вихрем подняло.

Облепили почтаря, а он куражится: молодой.

— Эй, не замай. Письма без марочек! Так не отдаются. За каждое штраф. Со старушки — пряничек-медовушка, с молодушки — медовый поцелуй!

Смех, визг, шутки. Наскучавшиеся по жениховским весточкам девчата его в щечки, молодые солдатки в губки — зависть парней берет! А он видит, что дуются иные, как индюки, и для них занятие дает: хочешь получить письмо танцуй, парень! Вот так и прошел по деревням новый почтарь. Ел-пил в богатых домах, спал-посыпал на кулацких перинах. Пешком не ходил, каждая попутная подвода его сама подхватывала, завидев сумку с письмами.

И только везде и слышал:

— Милый, родной! Нет ли весточки от сынка? Нет ли чего от муженька?

Со всеми был ласков. И вскоре по всей округе необходим стал, как к посеву дождь, к уборке солнце. И надо сказать, не было письмоносца скорей и ловчей в доставке телеграмм, повесток и писем. Тут же, без запинки, каждую весточку мчит. Большаком, проселками, с попутчиками, верхом, на велосипеде. Да, велосипед приобрел. Нашел где-то в поломанном виде да так ловко починил, что машина поехала, только ногами крути!

Парень веселый, сметливый, безотказный. Кому письмо написать пожалуйста. За труд не сочтет. Кому заявление какое властям, и это может. Хоть в уездный земельный отдел, хоть в Москву к самому Калинину.

И вскоре так в это дело вжился, что знал в деревнях не только каждого человека — все семейные тайны. Ну, словом, покорил народ. Старушки за него бога молят, старики самогонку пьют, девчата припевки поют:

Почтальонок — наш миленок,

Милей милого дружка,

За его невестам вести

Хоть сережку из ушка!

Влюбилась в него молодежь. А он озорник. Иной раз такое учудит, что потом вся окрестность смеется.

Однажды шли с гулянки из соседней деревни три закадычных дружка: сын мельника — толстенный, как куль муки, сын лавочника — пухлый, белый, как крендель, сын лесника — дубина стоеросовая. Все — известные лоботрясы. Любили свататься, гулять, а жениться не торопились. Так их и прозвали «женихи». Идут женихи и вдруг видят, под шатучим мостиком сидит почтарь разулся, портянки на перилах сушит, а ноги мочит в воде. Студит ноги и приговаривает:

— Ох, ноженьки-ноженьки, надоели вам дороженьки… Плотик, что ли, связать, чужое добро по воде пускать. Напишу-ка я плакат, пускай плывут куда хотят… — И гладит пузатую кожаную сумку.

Подглядели его действо подвыпившие дружки, решили проучить. Подкрались и хвать за руки:

— Ты это чего задумал? А знаешь, что бывает за писем недостав?

— Эге, — отвечает, — не много ли тут застав? Нечего приставать, когда человек сел устав. Не видите, ноги лечу? А может, я и ходить-то к вам не хочу! По буграм да лесам, а ну вас к бесам!

А надо сказать, втемяшилось им недаром. Отцы этих лоботрясов в город ездили — докторов подкупать, ждали теперь документов, освобождающих их сынков от призыва. Парням не терпится в сумку почтовую заглянуть. А она на замочке.

— Парень-то ты говорок, да смотри, будет ли от того прок!

— Тоже мне стращалки, верещат, как немазаные прялки.

— Ну, ну, поговори еще! Мы не таких окорачивали!

— А вы не пугайте, а то вот завернусь на обратный маршрут. Маршрут у меня кольцевой, сделаю Жуковку начальной, а вашу деревню концевой. Жуковским письма к утру, а вам на третий день к вечеру — нос утру!

— Ой, не шуткуй, почтарь!

— А что вы мне сделаете?

— А вот сгребем да и доставим силком.

— Вы-то?

— Мы-то!

Он от них. Они за ним. Схватили и поволокли вместе с сумкой. Ребята здоровущие. По очереди на закорках и доставили до сельсовета. Знай наших! Усадили за стол — пусть при свидетелях все до одного письма раздаст.

Вот же было на селе смеху, когда обнаружилось, как они постарались на свои головы. В сумке у почтаря лежали для их отцов судебные повестки по поводу взяток. В тот же вечер смешливые сельские девчонки пустили про то прибаутку:

Наш почтарик-кольцевик

Ходить пешью не привык.

Вместо резвых жеребцов

Объезжает женихов!

Облетела смешная байка всю волость. Начальник почты и тот рассмеялся, сняв очки. Но предупредил:

— Будь поаккуратней, ты лицо официальное. А именно: почтальон. Государственный служащий!

— А я официально вам заявляю, ничего такого не было, просто ноги натер и попросил подвезти. Парни здоровые, хорошо доехали, они пешью, а я верхом.

Шутки шутками, а вскорости получилось и всерьез.

За проделку на него кулачье не обиделось — посмеялись отцы над своими недорослями и сказали:

— Вы почтаря не извольте трогать. Смотрите, сорвете доставку писем вас мужики по приговору общества выпорют на сходке при народе.

Бывало и такое — учили в иных деревнях озорных парней по-свойскому, несмотря на все права молодежи, данные революцией. Власть на местах: как народ распорядится, так и быть посему.

Прощали забавнику-почтарю многое. И то, что он с девчатами по укромным углам шепчется. И то, что мальчат-батрачат то на рыбалку уведет к кострам, то на какое-то гулеванье на всю ночь.

Обижаться на него начали недруги из-за доставки газет. Заметило кулачье, что стал он распространять по деревням «Правду», «Известия», а больше того — «Бедноту».

Раньше газеты только в сельсоветы попадали, иногда в комитеты бедноты. А теперь, глянешь, в той хате, в другой мужички из свежих газет самокрутки вертят.

Где берут, откуда? А это почтарь принес. По подписке. Распространял он газеты, как хотел.

Вот ночует в избе на полатях и слышит: дед с бабкой ругаются. Тычет бабка деду в глаза его несознательностью. Другие, мол, на сходках и про то и про се, а он все молчком. Голоснет, как все, а своего интереса не отстаивает. Если у них три сына на фронтах — один в конных, другой в пеших, третий матрос, — на сколько душ им надел должны дать? Не им ли первым должны хлеб пособлять казенной машиной жать? Да их за таких сыновей должны не в такой вот избе, а во дворце содержать.

Кряхтит старик:

— Газет не читаешь… Знаешь, как и без нас властям трудно.

Почтарь тут как тут:

— Правда ваша, папаша, много теряете, не читая газет. Желаете, вашу беду поправлю. Выпишу вам «Бедноту».

Дед, оказывается, не забыл еще, как обучился грамоте, хаживая в городе печи класть, и вот уже очки на лбу и при сбежавшихся соседях вычитывает новость за новостью, о всех мировых делах. У подписчика «Бедноты» на дому клуб не клуб, а изба-читальня полная.

Или вот зайдет на посиделки. Содержит избу для них молодая бабенка, муж где-то на фронтах. Девчата пряжу прядут, а ребята одно дело знают лезут обниматься.

А то займутся в карты играть на поцелуи. Чего глупость да безделье не выдумают!

Смотрит-смотрит на это почтарь.

— Эх, — говорит, — некультурно!

— А откуда нам взять культуры-то?

— А вот из моей волшебной сумки. Желаете, могу выписать по почте музыкальный инструмент и к нему самоучитель.

И действительно, выписывает: кому балалайку, кому гитару и ноты к ним и песенники. Слышь, уже звенит на посиделках красная песня «Провожала Ваню мать, провожала».

И вот не понравились кое-кому такие его подходы к действительности. Начинают на дорогах встречать его разные хмурые личности: ты, мол, почтарь, того — поостерегись на деревни газеты таскать, от них нам один вред. Особо от «Бедноты». Если еще хоть одну газетину в нашу Жуковку или там в Пеньки занесешь, споткнутся твои ноги на нашей дороге.

А он в ответ на такое воспрещение переходит с дороги на тропку и доставляет газеты окольным путем.

Летом — по межам, осенью — по жнивьям, где враги — по овражкам, где недруги — по кустам.

Думали, зима его окоротит. Ничего подобного — купил себе у старого лесника лыжи и пошел. Кулачье с обрезами его на дорогах стережет, а он по снегам напрямик жмет. Раз в Жуковку с горы, как на крыльях. Шасть в Пеньки из лесу, как тать. И никогда по старому следу. Каждый раз в любое знакомое село с необъезженной стороны вкатывается. Чтобы злыдни не подкараулили где-нибудь у сараев, у гумен.

Влетел в село и сразу в народ. Где мальчишки с горы катаются почтарь среди них.

— Дядек, дай на лыжах скатиться!

— Почтарек, а ну махни с нашей крыши — до трубы снегом занесло.

Почтарь и детей уважит. С крыши на потеху кувырнется. Через ручей перемахнет. Скатиться даст. И на улице у него все приятели.

Прошмыгнул в деревню — и сразу на свет, где посиделки.

— Здорово, почтарик — живые новости! Ну, садись, говори, что там еще на белом свете сделалось. Где какая революция? Где наши буржуев бьют?

Почитает из газет выдержки. Даст журнальчик — картинки полистать. Подарит новой песенкой — и здесь у него все друзья.

В глаза кулачью смеется — нельзя его при народе убить.

Одураченные им парни, где-то у гумен его караулившие, являются на посиделки злые, щеки красные, уши примороженные, а он им фитиль к носу:

— Где вы, кони мои вороные, запропастились, пришлось вместо вас запрягать в лыжи зайцев!

Хохот в избе — стены ломит. Бревна трещат. Весь авторитет у «женихов» вышибает. Никто их не может принять всерьез, а все только на смех.

Ну и, конечно, они в долгу не остались. Мельники, лавочники да лесники — люди богатые. То ли они наняли за хлеб да за сало каких-то чуждых людей, то ли из другой волости прислали им против него подмогу, только подкараулили все же почтальона. На шатучем мостике. Заприметили, что трудновато ему перескакивать напрямик через лесной, никогда не замерзающий ручей. Когда в село бежит, он еще резв, с разбегу его перескакивает. Тот бережок повыше, а этот пониже. А когда обратно идет, чаще всего скатывается по мосточку.

На этот раз силенки паренек совсем порастратил. Учили его девчата весь вечер танцы танцевать. И никак он не мог раньше полночи выбраться: то с одной, то с другой в обнимочку.

Девчонки к нему одна другой ласковей. Чем не женишок растет! Один, как дубок на горе, любой завидно такого сироту в дом взять.

Закружили его девичьи чары, опомнился только, когда луна взошла.

— Красавицы, мне же в Жуковку нужно. Имею срочную телеграмму. Плыть да быть!

И как ни уговаривали — скользь на лыжи и ушел.

Ни страсти про напасти, ни толки про волка — сумку на плечо и исчез, только снежок завихрился.

Скатился по овражку, хотел пойти напрямик, да вспомнил, что по пути еще два оврага. А ноги не идут, что-то заплетаются слегка. Сбиваются на танец. Усмехнулся он и решил: сверну на дорогу. Ночь глубока, мороз жесток. Никого нет.

Вышел на накатанный наст, следы полозьев, как зеркальные, блестят. Лыжи по ним сами катятся, только палками подправляйся. Вот здорово! Любо ему, не нужно и ноги переставлять.

Летит почтарик, еще девичьим теплом овеянный, и перед глазами его то одно милое лицо, то другое. Хороши девчонки здесь, ласковые. Так и хочется оглянуться — мысленно послать привет.

Забылся паренек, что не простой он почтальон, а особый. Ослабил бдительность, да и попал в беду.

Вкатился на шатучий мостик без острастки, встрепенулся, завидев, что дорога-то занята опрокинувшимся возом с сеном, да поздно. Так с разбегу лыжи в сено и занозил.

— Стой! Куда?

— Пусти, что за люди?

Видит, на мосту лошадь лежит на вывернутых оглоблях. За хвост и за гриву тянут ее какие-то незнакомые мужики.

— Чего смотришь, а ну, помоги, лешак!

Только взялся за гуж, чтобы рассупонить хомут, как его ударили чем-то тяжелым по затылку. Устоял, однако, на ногах парень, обернулся, а на голову ему свиту набросили. Под ноги подножку подставили. Уронили на снег и давай бить оглоблей.

Бьют, а сверху сеном притрушивают, чтоб ни крика его, ни стона не было слышно.

А когда затих, развернули, как дорогую куколку, и, подложив под ноги бастрык-бревно, которым сено утягивают, переехали санями, чтобы полозьями поломать в ногах кости.

Поломали и обе лыжи. И в таком виде на морозе бросили.

— Ну вот, ладно обделали парня, — сказал один, оглядев свою работу.

— Найдут, подумают, мол, сам убился, разогнался с горы шибко да об перила… — сказал другой.

— Да уж здорово. Жениться, может, еще и сумеет, а уж бегать почтарем никогда!

Закурили и отъехали, подобрав сено.

А почтарь все слушал. Хотелось ему крикнуть им вслед насмешку, да сдержался, еще вернутся, дубатолы, совсем убьют.

А его задача — остаться в живых. Нелегкая это задача, когда валяешься на дороге, как поломанная кукла. И ни тебе девичьего участия, ни тебе дружеской руки. Один дед-мороз в лесу по деревьям стучит, над теплым ручьем дышит. Пар от него инеем на глаза садится, замуровывает.

Заплачет парень, чтобы горячей слезой ресницы разлепить, потом засмеется.

— Эх ты, а еще жених… То-то вот, не нарушай комсомольской заповеди — не танцевать… Дотанцевался, брат!

Самого себя хочет посмешить.

А спасли его все-таки девчонки. Две сестренки из Жуковки приезжали в село за беленой пряжей, да задержались на посиделках. Затанцевались с ним.

А когда исчез почтарик, опомнились. Забоялись, что им от родной маменьки попадет, увидали, луна светит, сели в розвальни, хлестнули лошаденку — и пошел.

На шатучем мостике захрапел, попятился их конь. Глянули они, чего это он, — и обомлели…

Ну, словом, попал почтальон в земскую больницу, подивил докторов. Чуть очнется, переможет боль, кричит в шутку:

— Крепче, крепче латайте, чтобы в следующий раз никакие черти мне руки-ноги не повыдергивали.

А сейчас вокруг него целый клуб. Ребята из Пенькова, девчата из Жуковки. Батраки с хуторов. Кого-кого только нету! Куча школьников и даже учительницы.

— Почтарик! Почтарёк! Да за что это тебя? Да как? Хочешь, мы письма за тебя снесем. Газеты доставим.

Добровольцев хоть отбавляй.

Почтальон лежит и командует. Этим сюда, другим туда. Где подписку принять, кому посылку доставить с политброшюрами. Где вечер молодежи по-новому провести. И попробуй ослушайся, шалишь — он теперь начальство. Деревенские ячейки, которые он, между прочим, за время почтарства организовал, собрались на конференцию, избрали теперь волостной комитет, а его секретарем волкома.

— Ну вот, оно и к лучшему, — сказал он, посмеиваясь. — На свою голову кулаки перестарались! Выбили из меня оглоблей почтаря, переделали на секретаря. Не хотели знать меня с лучшей стороны, теперь узнают с худшей.

Одним словом, смеется неугомон!

— Весь побит, поранен, а смеется! — воскликнули мы.

— Ну да, и сейчас еще весь в лубках, в гипсе, сотворили из него доктора статуя.

— Жив-то будет?

— Скорей всего… «Была бы, говорит, середка цела, а краешки и приделать можно».

— Опять шутит? А ты не врешь, парень?

— Смеется, вот крест, не вру. — И паренек нарочито перекрестился на портрет Луначарского.

И тут нас как взорвало.

— Ура! — крикнули мы и стали паренька качать.

— Тише, уроните, за что, ребята?!

— Да как же, за такую весть мы тебя хоть до неба! Ты же нам про нашего дружка рассказал.

— А может, это и не он вовсе?

— Ну, как же не он, других таких не бывает, его повадки. Ура! Жив Тарасыч!

А заросший до самых глаз бородатый мужик-возчик, напросившийся ночевать, прекратив храп, приподнялся и сказал:

— Конечно, он городского обличья, вашенский. Об этом не сомневайтесь. Скажите вот только, где это у вас в городе из ребят таких неугомонов делают?

— А может, показать где — в депо, у верстаков, у станков, у вагранок, на горячем поду, на железном солнышке! — ответили наши говорки, дружки Тарасыча, как по обычаю, шуткой.

ПОСЛЕДНИЙ ВАЛЬС

— Первый вальс! — провозгласил Ваня Глухов, выбежав на средину зала. И мы, как всегда, полюбовались революционной красотой нашего комсомольца. Черная кожаная куртка блестела. Красные галифе пламенели. Легкие хромовые сапоги первого танцора просили ходу. Маузер в деревянной коробке небрежно висел через плечо. Но все знали: сколь крепка у Вани нога, столь метка рука. Помощник начальника ЧОНа — вот он каков.

Гармонист, наш любимец Бычков, заслышав условный сигнал, тряхнул чубом, дал ногой первый такт, гармонь шумно вздохнула, и полились-полились звуки чудесного вальса «Дунайские волны».

Все барышни, стоявшие у стен, колыхнулись призывно. Голуби, дремавшие по карнизам пересыльного пункта, взметнулись вверх, в проломы потолка. Кавалеры ринулись вперед, как застоявшиеся кони.

И, конечно, вальс открыл Глухов.

Изогнувшись перед барышней, он изящно отставил левую ногу, показав во всем сиянии начищенный хромовый сапог с козырьком, и притопнул подкованным каблуком правой. И лучшая барышня — нарядная, как вишня в цвету, Вера-телефонистка склонилась в его объятия.

Воланы ее легкого платья, как дым, вились вокруг пламенеющих Ваниных галифе.

Ни одному кавалеру не отказывала Вера, так она любила танцы. Без всякого классового подхода растанцовывала падеспани, польки и краковяки с сынками купцов, царских чиновников и помещиков и прочих бывших, лишь бы приглашали. Они были мастера на самые сногсшибательные танцы, вроде окаянной мазурки, до которой мы, пролетарии, не доросли, хотя и тянулись. Вера предпочитала их кавалерство не задумываясь. Но первый и последний вальс были во власти комсомольского актива, который представлял Ваня Глухов.

Да уж и танцевал он вальсы как бог. Мало того, что во время кружения вдруг подхватывал барышню за талию и по воздуху оборачивал вокруг себя, он, по окончании танца, под мощные аккорды возносил ее над толпой к облакам пара и проносил, как тучку в небеси, до самых скамеек. Завидев его, мамаши, сидящие с шубами и валенками своих дочек, торопливо освобождали место, и он аккуратно усаживал Веру на нагретые скамьи. Грубы на вид руки молотобойца, но у Вани они особые. От деда перешло к нему мастерство — мог отковать не только коленчатый вал пудов на сто, но и самую мелкую бляшку для украшения конской сбруи. Не говоря уже о рыболовном крючке или мешковинной иголке.

— В твоих руках — как в железном корсете, — признавалась ему Вера, томно отдыхая после его пролетарских объятий, обмахивая китайским веером то свое нежное лицо, то его каменные скулы.

Что там нежная барышня, у нас долго плечи болели от дружеских Ваниных похлопываний.

Итак, вечер, как обычно, открыл Ваня. Пошел в первой паре, плавно, не заглушая топотом сапог музыки. За ним последовал я с Сонечкой Бакановой, менее четко, потому что в валенках. За мной Максим Шестеркин, в удивительных брюках клеш и в ботиночках из черного хрома. Приносил он их под мышкой, в коробочке, как драгоценность, топая на вечеринки зимой в отцовских подшитых валенках, а осенью — босиком.

Столяров с дочкой машиниста Женей, по прозвищу «Огонек», потом последовали другие пары, состоящие из нашего комсомольского актива и отборных барышень городка.

Их прежние кавалеры — разные бывшие и прочие интеллигенты — жались по стенам, включились в последнюю очередь, не решаясь оспаривать завоеванное нами первенство. Все знали: с комсомольцами лучше не связываться. Ведь нам оружие носить доверено, в то время как для прочих за незаконное хранение тюрьма, вплоть до расстрела. А были среди них разные люди. Вот Котя Катыхов, сын лесопромышленника, — тонкие усики, колючие глаза. Он бы живьем нас съел за то, что лесопильный завод у его папаши отобрали, да, видно, кишка тонка, не лезет на рожон, у стенки тушуется. Лихой танцор, бывший юнкер, а все-таки мы его забиваем. Пройдется в падекатре, блеснет в мазурке и исчезает как тень. В последнем вальсе даже и не участвует. Так же его дружки-приятели, наши враги: сын колбасника Васька Андреев, сын адвоката-эсера Заикин, сын торгаша Азовкин. И иже с ними. Мелькнут на танцах, покажутся и исчезнут, не в силах противостоять комсомольскому напору. Это нам льстит. И мы, рабочие ребята, нарочно отбиваем у них всех лучших танцорок, самых интеллигентных барышень.

Несемся в завихрениях вальса, выделываем ногами отчаянные па, скользим по настилу из подсолнечной шелухи, как по паркету, в обнимку с их сестрами, подругами детства, невестами. Наш верх, наша и музыка. И чуем, как любуются нами не только свои, сочувствующие, но и все прочие обыватели городка.

Дрожит здание пересыльного пункта от топота ног, сияет огнями, как единственное светлое пятно в нашем городке, притаившемся среди больших лесов, над заледеневшей рекою. А мимо, словно одобряя наше веселье, резво гудят, проносясь на восток и на запад, паровозы, ведомые нашими отцами.

И вдруг — происшествие. Врывается к нам в зал красноармеец. В буденовке, в ладной кавалерийской шинельке, с подвязанной рукой. И за плечами вещевой мешок. Только что с поезда свалился. Протирает смерзнувшиеся веки, разлепляет глаза, весь заиндевел, знать, на подножке ехал, и задает распорядителям вопрос:

— Дайте слово, товарищи! К порядку данного увеселения!

И здоровой рукой пытается дать гармонисту сигнал прекратить музыку.

Гул неодобрения ответил на такую бестактность. Но свобода слова у нас уважалась. Говори, если у тебя есть потребность.

— Товарищи молодежь! — воскликнул красноармеец, сорвав с себя шлем и комкая красную матерчатую звезду, нашитую поверх сукна. — Больно мне видеть, чем вы тут занимаетесь, когда Советская Россия вся в огненном кольце! Как это можно вертеться в плясках, когда фронт истекает кровью и белая гидра капитализма терзает нас со всех сторон! Больно мне видеть среди вас ребят, вполне способных носить оружие, а не барышень волочить!

— Заткнись, краснозвездный братишка! — остановил его Ваня Глухов. Пусть беляки рыдают и грустят, мы пляшем на похоронах старого мира и не забываем про нужды красного фронта, нет! Ты только взгляни на стол при входе. Какие на нем дары разложены!

На столе лежали груды подарочных кисетов, сшитых из бархатов, цветных сукон и вельветов, наполненные табаком. Заинтересовался боец, подошел и прочел такие вот лозунги, вышитые на них:

КУРИ, МИЛЫЙ, ДЫМ ПУСКАЙ,

БЕЛЫМ СПУСКУ НЕ ДАВАЙ.

Это вышила попова дочка, чтобы попасть на наш званый бал.

ЭХ, ТАБАК, ВЫРВИ ГЛАЗ.

БЕЙ БЕЛЫХ ВСЕХ ЗАРАЗ!

Это наказывала красным бойцам молодая купеческая вдова, ищущая забвения прошлого и новых радостей.

Все это объясняет ему Ваня.

— Даже из чуждой нам среды выколачиваем помощь фронту, вот как!

— Это, конечно, неплохо, такой кисет с табачком любому бойцу большая радость, — оттаивает наш принципиальный гость.

— Вот-вот, — поучает его Ваня, — мы тоже против танцулек, хотя в лесу живем, а не без понятия. Почитай, друг, что на плакатах пишем, — и указал на пригласительную афишу.

Вот она красуется, ярко нарисованная, как радуга:

Всем! Всем! Всем!

В субботу

в здании пересыльного пункта

ПОЛИТИЧЕСКИЙ ВЕЧЕР

с танцами до утра

Плата за вход: с барышни кисет, вышитый в подарок красноармейцам, с кавалера осьмушка махорки.

Докладчик из центра.

Гармонист — известный всем Бычков.

Кроме того, поперек здания были протянуты веревки, а на красной материи лозунги:

В ВИХРЕ ВАЛЬСА КРУЖИСЬ — С КОМСОМОЛОМ ДРУЖИСЬ.

Или такой вот:

НОГАМ ВОЛЮ ДАВАЙ

А ПРО ФРОНТ НЕ ЗАБЫВАЙ!

И лозунги эти и афиши красноармейца не совсем убедили.

— Позвольте, но ведь есть директивное решение, комсомольское Цека против танцулек, — напомнил он.

— А как же, мы и есть первые борцы против танцулек! — закрыл ему рот Ваня. — Да, да, вначале и нас чуть не захлестнула эта стихия, когда мы самоустранились. Разбрелась вся молодежь по домам, домишкам, квартирам да комнаткам. Кругом вечеринки. Но, получив директиву, возглавили мы это дело. И вот вся молодежь собралась вместе. Есть где передовым повлиять на несознательных. Прежде даже наши пролетарские девушки кружились с разными там сынками лавочников, дело доходило и до церковных браков. А теперь мы не только своих девчат вернули, но и кое-кого пританцовываем.

Вон посмотри, кого это так крутит под звук гармоники наш слесаренок Акимка Столяров? Дочку доктора, видал? Да раньше на такую картину он только издалека мог смотреть. А теперь обнял, как лучшего друга, и под музыку пошел кружить… Кружить и дружить… Я лично и мечтать не мог бы о такой интеллигентке, как Вера. Посмотри, что за красавица! А теперь запросто — подойду, обниму и увлеку в наш круг… Так вот и влияем на женскую молодежь всего города. И еще как! Имей в виду, нигде так не восприимчивы девчата к новому, как в танце. И прямо скажу: тихий шепот доходит иной раз лучше, чем громкая речь!

— Мм-да, оно, пожалуй… Но ведь и интеллигенты могут не зевать, пригляделся к танцующим боец и, увидев Веру в паре с Котей Катыховым, кивнул в их сторону Ване.

— А, это ничего… Последний вальс мой. Конечно, бывает и в этом деле перекос. Не сразу прививается идейность. Танцуют девушки и просто так, для своего удовольствия, с кем попало. Тут еще нам работать и работать… Но уже хорошо, когда вся молодая интеллигенция танцует с нами, а не против нас!

Рассмеялся краснозвездный, а Ваня наш не зевал. Лишь только заслышал он польку-бабочку, как подхватил пухлую попову дочку Катеньку, а ее сестренку Лидочку подсунул товарищу.

Лидочка уложила его руку на свою седлистую талию и, обдавая жаром, как только что вынутый из печки сдобный пирог, увлекла в круг. И понесся наш краснозвездный братишка откалывать с ней в паре веселую пляску.

А наш озорник и насмешник Глухов, игриво проносясь мимо, подмигивал: «Не зевай». Привлечь на свою сторону попову дочку считалось у нас одной из форм антирелигиозной пропаганды.

Так продолжали бы мы свое занятие до утра, чтобы светлее было провожать барышень по темным улицам нашего городка, но вдруг тревога.

В зал вбежала прямо с дежурства телефонистка и, найдя Веру, что-то шепнула ей. Вера своему кавалеру — Максу Шестеркину, Макс — Акимке, Акимка — мне. И вот уже все мы знаем — в ночи появилась банда.

Тихо, тайно надо исчезнуть нам с танцев и сразу на сборный пункт. С бала на банду…

Без шума, по одному стали мы сматываться. А Ваня в такой раж вошел, что никак его выбить из круга не удается. Ему и так и сяк намекают, скачет себе, напевает с задором пышной поповне:

— Что танцуешь, Катенька?

— Польку, польку, папенька.

— С кем танцуешь, Катенька?

— С комсомольцем, батенька!

Ему уж и ножку подставляли и за ушастые галифе хватали. Никаких намеков не признает. Думает, обычные шутки. Пришлось попросить гармониста прекратить на минутку трель, чтобы осадить танцора.

— В чем дело, где заело? — спрашивает он, утирая пот рукавом.

Заметив любопытствующие взгляды, мы сделали ему знак помолчать и потопали вниз по лестнице.

Сматываясь вслед за нами, Ваня отдал приказ Бычкову продолжать вечер, как обычно. И по дороге успел шепнуть Вере:

— Постараемся управиться быстро… последний вальс за мной!

— Я жду вас, как сна голубого, — пропела вслед ему барышня голосом приятным, как музыка.

— Куда вы, братики, торопитесь? — поинтересовался красноармеец. И, узнав, что на банду, пожелал присоединиться.

И вот мы на сборном. Малая кучка. Одна молодежь. Основные силы ЧОНа под командованием Климакова устремились курьерским эшелоном на Пичкиряево — гасить восстание кулаков.

И этим воспользовалась банда. Ну ясно, та самая неуловимая, которую никак не может поймать даже сам Климаков. Выскочила из лесу, разгромила контору лесосплава и, захватив казенный спирт, приготовленный для расчета с плотовщиками, гуляет в избушке сторожа.

Гуляет, беды не зная.

— Вовремя получили сигнальчик, сейчас мы их и прищучим, — говорит Ваня, рассматривая карту уезда, — сюда вот прикажем выехать вялсинским комсомольцам, а сюда вот батьковским, бандам нужно отрезать беговые дороги. Из-за реки на них двинем охрану лесозавода. А мы ударим напрямик, через переправу…

И поясняет краснозвездному:

— Связь на войне — первое дело, сам знаешь. Но у нас ведь война особая. Вся связь у кого? В руках телефонных барышень. Известно, у них в ушах все новости уезда. А на устах замки. Пойди посторонний узнай, что подружка подружке за дежурство расскажет… Большинство ведь не нашего поля ягодки — дочки попов, монопольщиков, сельских лавочников… интеллигентки! А ты говоришь, танцевать не надо. Ищем ключи к девичьим сердцам, братишка. И, как видишь, находим. Успех нынешней операции чем подготовлен? Вальсами!

И Ваня самодовольно рассмеялся, намекнув на успех у Веры. Недаром, значит, танцевал, недаром провожал, недаром шептал про светлое будущее, склоняя на нашу сторону. И вот телефонная барышня сообщила ценный секрет.

…Мчимся на резвых конях, лежа на розвальнях-санях вповалку. Щелкаем затворами, проверяя оружие. Звезды над нами в черном весеннем небе тревожно мигают. Невидимые гуси крыльями шумят. Повернули на юг перелетные стаи, испугавшись крепкого весеннего заморозка, летят митингуя. И кажется нам, будто крылатые трубачи играют нам с неба тревогу.

Ветер вдруг подымается, ломая корку льда на залитых полой водой озерах. Уши режет стеклянный звон. В лицо летит острый ледок из-под копыт. Щеки колет ночной заморозок. Ребят пробирает дрожь.

— Собачья жизнь, — говорит, поеживаясь в своей кожаной курточке, Ванька, — бандитов у нас — как блох. Там ужалят, здесь куснут, только успевай почесываться.

Лежим мы в санях вповалку на свежем сене. Красноармеец жует былинку и сквозь зубы ему:

— А вы их к ногтю!

— Не трудно блоху давить, да хитро ее ловить. Это вам хорошо на фронте: вот тебе наши, вон они белые. Сошлись две силы в чистом поле и давай — кто кого! А у нас вся война — «кто кого обманет». Исподтишка. Нападут, набедят, скроются. Там Совет вырежут, здесь кооператив разгромят, нападут на заготовителей, убьют активистов. Не дают установиться новой жизни, — жалуется Ваня, — лишают народ радости, не дают нам, пролетариям, как следует вкусить…

— Плодов революции, — договаривает краснозвездный. — Это все буржуи на том стоят. Известно. Потому и напали со всех сторон.

— Вот так-то, брат, — вздыхает Ваня, — нам бы жизнью наслаждаться в тепле, под музыку… А тут в темную ночь к лешему на рога трусись.

Но вздыхает он притворно. Им уже овладел другой азарт, не терпится захватить банду, которую сам Климаков поймать не может. Разгромим, отличимся, знай комсомольцев! Климаков, уезжая, наказывал оберегать город, присматривать за ушаковским лесозаводом. Красному директору завода враги наши давно грозят расправой…

Но в городе тихо. Танцует молодежь. Да и лесопильный завод в порядке. Знать, банда побоялась с его охраной связываться и напала на сплоточный пункт, расположенный в лесу, далеко от завода. Ваня приказал заводским чоновцам снять охрану завода и прижать банду с тыла.

Мчимся по темным весенним дорогам на облаву.

Пусто вокруг. Холодно. Сталь винтовок руки обжигает. Лошади храпят, проваливаются в зажоры, разбивая копытами тонкий и острый, как стекло, ледок.

Неуютно нам. Жмемся друг к другу в санях и любуемся нашим исполкомовским кучером: а он в старинной ямщицкой шубе восседает, как бог Саваоф, на облучке, воздев руки и высоко держа вожжи. Богатырь старик. Борода белая, шире груди, нос красный, как морковь. Ему все нипочем…

А мы заледенели, закоченели, пока до реки доехали. Вот оно и плотбище[2], рукой подать. И видно, как среди штабелей бревен огонек в сторожке теплится, мигает. Близко, а не прыгнешь. Перед нами река Цна-голубка. Летом мелка, а весной глубока.

Накануне с юга большая вода пришла, подняла лед, образовались закраины. Остановились. Как переправиться? Настил бы из бревен положить, да они грудятся на том берегу.

Бросились наши ребята, поискали, нет на луговой стороне ни одного бревна, ни подходящего дерева. Как через закраину переправиться?

Замерзли. Зуб на зуб не попадает. Рядом — вон она, теплая изба. Вот она, банда, бери ее… А тут такое проклятье. Не очень широкая полоса темной воды, чуть подернутая ледком, а не перепрыгнешь.

— Впору плыть, — почесал кнутовищем под шапкой наш кучер Савоськин.

— А чего ж, — усмехнулся Ваня Глухов, — тебе не привыкать, каждый год на крещенье в проруби купаешься, народ дивишь.

— А ну, распрягай коней, связывай сани оглоблями, — скомандовал старик, — сейчас наплавной мост сделаем!

Быстро исполнили мы команду дрожащими руками. Зябко. Ветер на берегу так и пронизывает. Вот связали мы из саней длинный поезд и, опустив его в воду, продвинули поперек закраины до коренного льда так, что оглобли передних саней легли на кромку.

— А ну, кто у вас лучший танцор, пробежись петушком по жердочкам! погладив бороду, пошутил Савоськин.

Пробежал Акимка — как припустился с разбегу, так и перескочил на лед. Смеется, пережив страх, и быстро хватается за оглобли саней. Придерживает, и мы один за другим перебегаем, как в танце. Затем молча вытаскиваем за собой наш санный поезд, и катим через лед до закраины правого берега, и, снова устроив наплавной мост, перебегаем по одному на тот берег и рысью бежим на огонек сторожки.

— Тише! Надо с разведкой! Смотри, не было бы засады, — осаживает нас умелый военный — красноармеец.

Ну, где тут! Мы до того замерзли, что не боялись никаких засад. Скорей бы хоть в драке отогреться.

Едва поспевает за нами Ваня Глухов с маузером в руке.

— Тсс! — шипит он, как рассерженный гусь. — Окружай, не все на крыльцо, давай вокруг избушки. Хоронись за бревна!

Бревен вокруг — горы. И мы по ним, как козы, скачем. Сапоги обледенели. Оскальзываемся. Кто кубарем, кто ползком. Вот она, сторожка. Вся такая уютная, тепленькая, окошки светятся, и из трубы дымок идет. И приглушенная песня доносится, то утихая, то усиливаясь. Пьют и поют бандиты. И, видать, давно: кони, привязанные вокруг сторожки, поели весь овес и мотают пустыми торбами.

— Ну, — сказал Ваня, убедившись, что сторожка окружена и все окна под прицелом, — теперь кто-нибудь откройте дверь, я крикну: «Сдавайся».

Открывать такие двери — это я умел. Тут главное быстро рвануть на себя и, держась за скобу, присесть, тогда при стрельбе не заденут. Ребята изготовились. Ваня прижался к бревенчатой стене сторожки.

Я рванул дверь что есть силы и, держась за скобу, присел на крыльцо.

В лицо мне хлынули клубы теплого пара. Гирьки, висевшие на веревках вместо пружины, ударили по ногам.

— Руки вверх, бандиты! — крикнул Ваня.

В сторожке сразу погас свет, и все стихло. И вдруг в ответ ему выстрел. Огненный вихрь сорвал с меня шапку.

— За мной! — крикнул Ваня и бросился в дверь рыбкой. У него был прием бросаться под ноги.

Красноармеец не успел последовать за ним, как дверь захлопнулась с такой силой, что у меня чуть рука не сломалась. Не успев выпустить скобы, я так стукнулся лбом о притвор, что на минуту потерял сознание. Очнулся от стрельбы.

Ребята с криком «ура» метко били по окнам, только стекла брызгами летели во все стороны. Бандиты отстреливались редко, зато бухали громко, как из бочки.

Дело затягивалось. А мороз крепчал.

— Я сейчас эту музыку прикончу, — сказал краснозвездный и вытащил из кармана шинели береженную для своей обороны гранату-лимонку.

— Стой! — удержал я его руку. — Там Ваня!

— И верно, — поежился боец и оглянулся, заслышав какой-то шорох: к сторожке приближался старик Савоськин, прижав к животу пачку прессованного сена, как щит.

— Кончай стрельбу! — гаркнул он зычно, по-ямщицки. — Это я, Савоськин!

И пальба сразу прекратилась. Стало так тихо, что мы услышали, как в сторожке трещали дрова в печке.

— Выходите по одному, сейчас я бандитов вязать буду! — И старик потряс вожжами, бросив на землю сено.

— Давай сюда, одного держу! — раздался голос Вани глухо, как из подземелья.

Мы бросились в дверь, иные в окна и попадали, споткнувшись на тела бандитов, сплошь наваленные на полу. Красноармеец засветил карманный фонарик, и глазам нашим представилось ужасное зрелище: перевернутый стол, скамейки, табуретки, а под ними шубы, тулупы.

И вдруг из-под этого хлама вылезает наш Ваня, простоволосый, с лицом, залепленным чем-то белым, ужасным, как у воскреснувшего Лазаря на лубочной картинке страшного суда. И в объятиях у него тоже кто-то живой. «Все-таки уцелел один бандит от нашего расстрела», — подумал я.

А бандит вдруг как заорет бабьим голосом:

— Спасайте, ой, спасайте, миленькие мои!

Мы даже отшатнулись. А Савоськин опустил руки с веревками и говорит:

— Тьфу! Да это, никак, ты, Степанида-ряба?!

— Я, а кто же, — отозвалась рябая баба, — да хватайте вы его, миленькие, задушит он меня, чумовой. Чашку щей на него вылила горячих и то не остыл! — И она оттолкнула Ваню.

Чья-то рука вывернула фитиль уцелевшей под потолком лампы. И на яркий свет с полу, как по волшебству, стали подниматься ожившие тела, кряхтя и охая.

— Дядя Савоськин! Выручил! Благодетель ты наш! — крестясь на бороду могучего старика, из-за печки вылез сторож, сжимая в левой руке ствол берданки.

— Так это ты, Егор, так громко бухал? — осклабился кучер.

— А как же, я справно оборону держал. Из доверенного мне пролетарской властью оружия отражал налет…

— Он! Он герой! Ох, палил, дуй его горой! — наперебой закричали поднявшиеся с полу мужики, образуя необыкновенный хор.

Из толпы вдруг выделился старичок, шуба на нем дымилась, облитая кипятком из самовара. Перекрывая хор, он запел звонким тенорком:

— А то ведь беда. Сидим, заправили в самовар спиртик. Горяченьким его пьем… Песни поем, горя не знаем. А они, видать, проведали, что начальством выдан нам полный расчет, ввиду окончания сплотки плотов. И у нас, значит, в кошелях и мануфактурка и прочее… Подкрались, вихорные, отворили дверь да как гаркнут: «Сдавайтесь, мы бандиты…» Баба моя, как несла щи из печки, так и застыла столбом, а этот вот на нее тигром! указал сторож на Ваню.

— Ой, свяжите его, миленькие! — взвизгнула рябая. — Ишь, леший, давно в лесу женского обличья не видал, опять на меня глазищи пялит!

Да, на нее смотрел Ваня, а видел другую. Видел ту, что танцует сейчас мазурку с чуждым элементом и смеется над комсомольцами, воображая, что получилось из-за ее капризной проделки.

— Нужна ты ему была, — засмеялся в бороду Савоськин, — кабы вы огонь не увернули. Всему вина — темнота!

— А не приверни я огонь, так тут бы нам всем и конец, — проверещал старичок. — Нет, браток, мы хотя и темнота, а насчет бандитизма этого просвещены. Прием знаем. Как только какая стрельба-заварушка, нам, мирным мужикам, роля одна — гаси огонь, ложись на пол. Авось пронесет!

— Пронесло! — крикнул сторож, завидев простреленный самовар. — Одному пузану досталось!

— Ай, батюшки, питье-то наше течет! — Бойкий старичок, закрыв две дырки ладонью, приник к третьей губами.

И тут раздался смех. И долго не умолкал. И не то что мужики-плотовщики, а лошади у коновязи и те ржали.

Немало подивились этому происшествию и ребята-комсомольцы, подоспевшие из сельских ячеек и с лесозавода.

— Ну случай! Вот потеха! — хлопал себя по ляжкам сторож. — Не узнай я по голосу дядю Савоськина, мы бы, наверное, до света друг в дружку палили!

— Мы вас за бандитов приняли!

— А мы вас.

— Эх, братцы, — сказал красноармеец, — вот так-то нас провокация и путает, как бес православных. Антанта нам гадит… Точно. Уж я-то проделки мировой буржуазии знаю!

— Это вестимо, — подтвердил бойкий старичок, облизывая обожженные спиртом губы, — как же им нас не стравливать, — была вот эта богатства, лес весь этот, и плотбище, и завод лесопильный катыховский, а теперь обчий, значит. Вот я этот лес сплотил, на завод доставил, а приеду, мне с завода тесу на крышу, пож-жалте! Мы, значит, вам, вы, значит, рабочие, нам. А Катыхову чего? Фига… Так что, ребята, вставляй побитые окошки… Латай самовар! А серчать нечего.

— Чего там, давай за один стол. У нас тут кой-чего в кошелях еще осталось!

Но мы за восстановленный стол не сели — торопились обратно. К последнему вальсу. Только попросили у сторожа пару тулупов из казенного имущества. Накрылись ими, а то сильно прозябли, и всю дорогу шептались и фыркали.

Как вспомним какую-нибудь подробность нашего побоища с плотовщиками, так уткнемся в шерсть тулупа и фыркаем. Громко смеяться не могли, не хотелось обижать Ваню, попавшего впросак.

Сдавалось нам, что всю эту чепуху подстроили интеллигентные девчонки, отослав нас подальше, чтобы всласть натанцеваться. А кроме того, желали осмеять комсомольцев, гордившихся боями-походами против бандитов.

Главный герой происшествия сидел молча, привалившись к могучей спине Савоськина, и всю дорогу о чем-то думал, ни с кем не делясь.

Ехали мы теперь торной дорогой, проложенной от плотбища к лесозаводу. Застоявшиеся кони бежали резво. Вскоре показались трубы, цеха лесопилки, а за ними и огни города. «Ого, мы, кажется, к последнему вальсу поспеем». Я толкнул в бок красноармейца. Ваня встрепенулся, завидев завод, тихо, мирно стоявший на месте.

Значит, ничего-то с ним не случилось, пока мы на часок-другой сняли охрану.

И вдруг на повороте, где нам с заводскими ребятами нужно прощаться, новое происшествие. Девчонка. В мамкиной теплой шали и босая.

— Дяденьки! — закричала она, стуча озябшими ногами. — Дяденьки миленькие, мамоньку убивают…

— Стоп! — осадил Савоськин коней. — Да ведь это директорской стряпухи сиротка!

Подхватив девчонку, он развернул весь наш обоз к директорскому особняку.

Заезжаем во двор — тихо, пусто, ворота открыты, как, при покойнике. И сени не заперты…

Выскочили мы из саней, не сговариваясь, и сразу в дом. Видим, двери в комнаты приоткрыты.

— Эй, хозяева! — крикнул Ваня, не решаясь войти без стука.

Молчание. И вдруг кто-то застонал.

— Стой, не напороться бы на засаду! — сказал красноармеец и засветил свой фонарик.

Мы попятились: к нам ползла охотничья собака, волоча перебитые ноги. На глазах ее были слезы.

Сердце у нас заныло, почуяв беду. Раскрыв пошире дверь дулом маузера, Ваня скомандовал:

— За мной!

Свет фонарика выхватывал страшные картины. Инженер со связанными руками стоял на коленях. Рядом ломик-фомка весь в крови. Дочка в крови с размозженной головой и рядом — утюг. Жена его на полу в одной рубашке, с подсвечником в руке. Серьги блеснули в ушах. Перстни на пальцах.

Старушка кухарка была убита на кухне тяжелым колуном.

Мы обходили дом тихо, безмолвно. Собака ползала за нами, скуля.

— Да пристрелите вы ее, мочи нет! — попросил Ваня, прижимая к груди маузер. Лицо его исказилось нестерпимой болью.

Никто не поднял оружия на несчастную собаку. Мы стояли потупив глаза, склонив головы, как виноватые. Не уберегли! Давно ведь знали, что директору грозили наши враги смертью, если будет он и впредь честно работать на Советскую власть. Предупреждал нас старший товарищ Климаков, чтобы мы за заводом присматривали. А нас вон куда понесло! Пугать пьяных плотовщиков на плотбище…

Обмануты. Опозорены. Жестокий стыд перед убитыми терзал нас.

— Политическая месть! — сказал красноармеец, гася фонарик. — Никаких следов грабежа.

— Вон и сапоги охотничьи, — указал Акимка, из худых ботинок которого текла вода, — вон и охотничье ружье на стене…

— Харчи все целы! — пробасил Савоськин, обследовавший кладовку. Окорока висят, гуси… Только вот спирту не вижу. У директора в кабинете всегда стоял бидончик. Берег пуще золота…

— Наверное, рассчитался за сплотку плотов этим спиртом.

— Похоже, — согласился Савоськин.

Так мы тянули время, не зная, что делать. После каждого слова наступало тяжкое молчание.

— Ты их не запомнила? Может, угадаешь, — спрашивал красноармеец девчурку, — какие они были?

— Страшные… — плакала девчонка.

— А все-таки я их найду, — скрипнул зубами Ваня, — вот святая истина, найду! — И он перекрестился маузером, крепко стукая себя по лбу. — По коням! — скомандовал он и выбежал на крыльцо.

Мы попрыгали в сани. Замешкался лишь Савоськин. Переваливаясь, спустился с крыльца. В руке он держал надкусанный соленый огурец.

— Добрые огурчики директорская Марья готовила, с чесночком, с хренком, с перчиком, со смородиновым листочком… Царствие ей небесное…

— Да ты что, дед, в такую минуту огурцы вдруг… — сказал красноармеец возмущенно.

— Вот то-то и оно — что за бандиты здесь были: злато-серебро не тронуто, а огурчики початы…

Савоськин натянул вожжи, и кони заплясали…

Оставив на месте преступления засаду, мы помчались в город.

— Давай! Давай! — поторапливал Ваня Савоськина.

Кони и без того рвались к дому. Вот переезд через железнодорожное полотно. Вот депо встречает нас вздохами паровозов. А вот и здание пересыльного пункта. В окнах свет и тени.

— Танцуют, вот черти! — восхитился красноармеец. — Мы пол-уезда успели обскакать… а тут по-прежнему гармошка пилит, ноги шаркают!

— Стой! — приказал Ваня, и Савоськин осадил перед освещенным подъездом. Возле парадного толпились барышни, затанцевавшиеся до упаду. Кавалеры давали им глотнуть снежку.

— За мной, ребята, последний вальс наш! — И мы побежали за Ваней.

Савоськин привязал коней у столбов с объявлениями и газетами и направился в кочегарку греться. Там у сторожа-истопника Глебыча всегда можно было достать стакан самогону и соленый огурец.

К нему в «преисподнюю» частенько забегали «погреться» все незадачливые кавалеры — катыховы, азовкины, заикины, злобствующая на нас шушера. Пока мы танцевали с лучшими барышнями города, они утешались самогоном. Набирались нахальства, чтобы перебить у нас последний вальс. Но дело кончалось тем, что они так и оставались в кочегарке, пели пьяные песни, а мы провожали лучших девчат города по домам…

Но на сей раз кавалеры из бывших были трезвыми. Влетев в зал, мы увидели наших барышень в их объятиях, услышали бравурные звуки краковяка.

Прищелкивая каблуками, по юнкерской привычке, в паре с Верой мчался черномазый Катыхов.

Подхватив Любочку, грузно топал Васька Андреев. Над пышной Катенькой склонял свою тонкую фигуру Заикин-младший. Шариком подпрыгивал толстенький Азовкин.

У потолка стояли облака пара. Со стен текло — словно камень вспотел, глядя на танцующих.

Золотой чуб гармониста потемнел и свернулся мочалкой, как в бане. Но пальцы его бегали по ладам, и нога неустанно отбивала такт.

Мы ворвались в двери, как ветер. Бычков сразу увидел нас, поднял голову, повертел осоловелыми глазами и, разглядев Ванину кожаную куртку, сжал мехи гармонии, и музыка прекратилась.

Все танцующие застыли, опустив руки.

— Последний вальс! — провозгласил Бычков.

Заслышав эти волшебные слова, вся кавалерская нечисть шарахнулась прочь от наших барышень и понеслась черными тенями в «преисподнюю». И в зале снова царили мы, пролетарские парни, с обветренными лицами, в худых сапогах, в одежде непраздничной, порванной в ночных тревогах и стычках.

Народ глядел на нас с каким-то смутным ожиданием. Барышни охорашивались, одергивая нарядные платья.

— «На сопках Маньчжурии», — хрипло объявил Бычков и, склонив голову, растянул мехи.

И под рыдающие звуки вальса двинулись мы в раздавшийся круг, оставив винтовки нетанцующим ребятам, как оруженосцам.

Властной рукой обнял Ваня тонкую талию Веры. Я тоже не постеснялся наложить лапу на белое платье моей барышни, печатая на нем пятерню. Последовал за нами и краснозвездный братишка, обняв пышную попову дочку. И вот уж несемся мы плавно и быстро, не чуя под собой ног, ознобленных в дороге.

Молча танцуем мы с Сонечкой, близко держась Вани и Веры. Румянец пробивается сквозь ее смуглые щеки. Желваки играют на его широких скулах. И доносятся до меня обрывки разговора.

— Значит, ликвидировали еще одну банду? — играя взглядом, спрашивает она.

— С корнем, — отвечает он, — начисто!

— Ты мной доволен?

— Еще бы!

Мелькают красные галифе, выпачканные мелом, постукивают каблуки сапог, вымазанных глиной, вьются вокруг них белые воланы платья.

— Ваня, мне душно, не жми так…

— Очень ты гибкая, как змея, боюсь, выскользнешь. — На скулах его пробегают желваки. На щеках ее вспыхивает румянец.

— Значит, Наденька — Симочке, Симочка — Любочке, Любочка тебе на ушко, а ты нам?

— Ну конечно… И вы помчались! Я на крыльцо выбегала… Платочком махала: «Вперед, герои»… Ты не заметил?

— Заметил, да поздно!

— Ой, Ваня, мне тесно, я как в железном корсете!

— А ты не вертись, подчиняйся одной воле. Иначе добра не будет!

Бледность покрывает Верины щеки. Краска проступает сквозь темные Ванины скулы.

— От тебя пахнет кровью и порохом… Я не могу больше, Ваня! Мне душно…

— Танцуй, наслаждайся последним вальсом!

Голова ее клонится к нему на плечо, ноги не поспевают за тактом вальса.

— Мне плохо, мне дурно…

— А в испорченный телефон ты сыграла недурно!

Она откидывается, отталкивая его ослабевшими руками. Но где там! Не оставляет барышню Ваня. Заслышав аккорды, подхватывает он Веру, кладет на грудь и, кружась, выносит из зала на лестницу. Прорывая круг любопытствующих, грохочет вниз по ступеням и, распахнув ногой дверь на улицу, бросается в сани.

— В Чека! — приказывает он кратко Савоськину и глушит девичий крик тулупом.

И больше никто, никогда не видел в нашем городе ни Вани, ни Веры. Говорили потом, что кто-то заметил его на бронепоезде «Память Азина», громившем белополяков. На то и похоже, много таких вот, в чем-либо оплошавших товарищей, просились за искуплением вины на фронт.

А что касается убийц красного директора, их задержали мы тут же, в кочегарке у Глебыча, где пили они спирт и закусывали солеными огурцами. По огурчику Марьиного засола и определил их мудрый Савоськин, забежавший в «преисподнюю» погреться.

Помню его страшный крик: «Вяжи их, братцы!» Помню отчаянную возню. Помню, как разрядил всю обойму в грудь краснозвездному братишке Котик Катыхов, и его искаженные злой усмешкой тонкие усики. Не забуду, как связанный Заикин, сын адвоката, кричал дико и непонятно, голосом выпи: «Алиби! Алиби!»

Ну, один всего не расскажешь, пусть подключатся другие, а я послушаю…

ДЕЛО СЕРАФИМА ЖЕРЕБЦОВА

В уком явился интересный тип. Кривой на правый глаз и хромой на левую ногу. Одет в потертые галифе и кожаную куртку, лопнувшую по швам. Лицо его то и дело подергивалось, и свежие шрамы на нем то краснели, то бледнели.

«Герой, — подумал я, — совсем на вид молод, а успел побывать на фронтах — экие отличия нахватал на гражданской войне!»

Он зашел к Потапычу и, закрыв дверь, накричал на нашего секретаря укома, как начальник какой-нибудь или как припадочный инвалид.

Он требовал немедленного заседания, а Потапыч обещал собрать укомовцев только завтра.

Помирились на том, что парень переждет одну ночку в укоме.

— Накорми и обогрей, — сказал мне Потапыч и добавил с усмешкой: — По персональному делу явился, орел!

Как только окончились занятия в укоме, я затопил камин, сдвинул столы поближе к теплу и указал герою самый лучший, для спанья покрытый сукном стол секретаря. Он улегся, положив под голову бобриковую кепку, а я пошел добывать картошку.

Зашел к одному дружку, к другому, к третьему и у каждого выманил по нескольку штук, и все под неизвестного героя. Обещал его рассказ про гражданскую войну. Приходите, мол, — будет что покушать, будет что и послушать. Покормим его печеной картошкой, а он нам такое порасскажет…

Заинтриговал ребят. Набрал картошки.

Когда вернулся, в печке уже нагорели угли. Загреб, положил картошку. Вскоре дух от нее пошел сильно приятный для комсомольского нутра. А герой лежит, закрыв глаза, и носом не ведет.

Что-то очень угрюм, неразговорчив. Удастся ли расшевелить его на что-нибудь интересное? А вдруг пустой номер? Вот сыграет он со мной шутку. Что я ребятам скажу? Зачем картошку собирал? У железнодорожных дружков не было — так они пообещались воблы притащить, прямо из депо явиться, после обтирки паровозов.

Эх, как хорошо поедать горячую картошечку, пожевывать воблочку да слушать-слушать про дела и случаи комсомольские…

Погляжу в сторону неизвестного. Молчит. Ладно, меня не замечает почему не обращает внимания на печеную картошку?

И только я это подумал — он вдруг, не открывая глаз, буркнул:

— Смотри, пригорит!

Ага, отозвался все-таки. Настроение у меня после этой реплики сразу улучшилось. Есть надежда — заговорит.

Постепенно, пока упекалась картошка, подходили наши ребята, всегдашние посетители вечеров на укомовских столах. Алешка Семечкин пришел и поставил на подоконник пузырек постного масла. Тарасыч явился с горбушкой хлеба. У Быляги оказалась в спичечном коробке соль.

Выгреб я картошку, высыпал на газету. Хороша, кругла, бока поджаристы. С хрустом будет. Все любуемся, а неизвестный герой даже не повернул носа.

Стал Алешка хлеб разламывать, на него тоже не глядя, а тот вдруг новую реплику:

— Зачем крошить, возьми вот нож!

Когда человек дает нож для хлеба — значит, просится в компанию.

— Давай с нами, — кивнул Тарасыч и стал делить картошку — выходило по две на брата, если учесть железнодорожников.

— Гм, — отозвался герой, — отведать, что ли, еще раз кушанья индейского…

— А ты что, был в Индии? — спросил Быляга, гордившийся своими путешествиями.

Вместо ответа герой быстро выбрал самую крупную картошину и засунул в рот, не посолив, не помаслив, не разломив.

От удивления мы перестали есть, дожидаясь, пока незнакомец прожует картошку, которую он заправил в рот целиком. Она оказалась чересчур горяча и велика, и он валял ее во рту, не в силах ни проглотить, ни выплюнуть. И мы не могли ничем помочь, а только морщились, смотря на его страшные гримасы.

Наконец проглотил. Все облегченно вздохнули.

— Речь идет об американских индейцах, — сказал гость Быляге, — вот у них-то и похитил Колумб то, что оказалось дороже золота.

И, указав жестом на аккуратную, кругленькую и румяную картофелину поменьше, парень тут же заправил и ее в рот. И заставил нас снова ждать, пока он корчит гримасы.

— Так что, ты был в Америке? — все еще не тронув своей картошки, спросил снова Быляга. — В Южной?

Парень отрицательно покачал головой.

— В Северной?

Парень мотнул утвердительно.

Мы переглянулись. Картошка застыла у каждого в руке.

— Да, — сказал, проглотив картофелину, наш удивительный гость, картошка — продукт Северной Америки, в Южной ей жарко, не растет. Оттуда, насколько я помню, вывезли маис, иначе кукурузу… Это тоже штука, я вам доложу! Если ее сварить в период молочно-восковой спелости в соленой воде… Да натереть солью, а потом маслом, вот так… — И, ухватив третью картошку, посыпал солью, полил постным маслом и снова отправил в свой рот, огнеупорный наверно…

Переждали мы и эту операцию. Когда он гримасничал, думали, обжегся, вся шкура на нёбе слезет, а ему хоть бы что — управился и с этой…

— А ведь были времена, — сказал он, разглядывая и подсчитывая глазами, сколько еще на нашу компанию осталось картофелин, — когда каждая картофелина ценилась на вес золота. Царица Екатерина, как известно, за мерку картошки платила французскому королю мерку золота… А мы берем сейчас ее запросто и в рот!

И он, подмигнув нам нахально зрячим глазом, заправил в рот четвертую, в то время, как мы не съели и по одной.

— А при дворе испанских королей, я вам доложу, — картофелю совсем цены не знали… Сажали на клумбах и нюхали только цветочки…

Когда при этих словах он взял пятую и стал ее обнюхивать широкими ноздрями, Быляга не выдержал:

— Ну, хватит разыгрывать! — И, выкатив из его ладони картошку, добавил: — Я сам в Ростове-городе бывал и Одессу-маму видывал… И солдатский суп из топора варивал, и тоже баснями кормился.

Разделив оставшиеся картошки поровну, я быстро уладил этот инцидент, пожалев, что не сделал этого с самого начала. Так бы нам пришлось по три штуки, а то получилось на нашего брата только по паре.

Некоторое время мы молча дули на раскаленные картофелины, жевали, сопели, ели. Поставив в печь наш артельный закопченный чайник, я вспомнил, по какой причине попал на наш вечер этот парень с огнеупорным ртом, и, усмехнувшись, спросил:

— Ты бы не про индейцев, не про испанских королей, а лучше бы про свое конфликтное дело рассказал. Откуда сам и почему тебя на бюро вызвали?

— Я из Заболотья.

— Из Заболотья?! — воскликнули ребята. — Это там, где какая-то страшная история с комсомольской плотиной?

— Именно. На плотине-то я и пострадал, — медленно сказал парень и, вынув из бокового кармана здоровенную деревянную трубку, стал ее закуривать.

— Постой, погоди, слышь, ребята еще идут, — остановил его заботливый о товариществе Алешка.

Ввалились наши «чумазые» железнодорожники. В руках у каждого по вобле. Эге, значит, всем по половинке достанется.

Прокричав «ура», сплясав в паре с каждым по этому поводу, мы снова расселись по столам и, ожидая закипания чайника, стали слушать рассказ героя.

— Вся Заболотская трагедия произошла на почве моей страстной, нестерпимой любви… — начал парень и затянулся трубкой.

Потомив нас паузой, он выпустил дым, едучий, как из паровозной трубы.

— Мда, из-за моей неукротимой любви к мировой революции! — Он вздохнул, развеял дым рукавом и, грустно поникнув рыжим чубом, добавил: Настоящая любовь всегда непонятна и всегда требует жертв.

Мы сидели затаив дыхание, не в силах связать происшествие на станции Заболотье с мировой революцией. Даже Быляга и тот рот разинул.

— Заболотье наше, известно, — самая захолустная станция, хотя есть в ней немало обывателей, есть каменные дома, почта, аптека. Были капиталисты и эксплуататоры, которых мы свергли. А вот библиотеки не было. Вся моя образованность, начитанность — от аптекаря. Работал я еще до революции пробирным мальчиком. Не думайте, только пробирки мыл. Аптекарь в заболотской жизни так запустился, так запьянствовал, что все свои книжки пустил в расход, на заворачиванье пузырьков, бутылок и на обертки для порошков. С болью в сердце рвал я на это дело недочитанные страницы, полные тайн… Отсюда у меня нетерпимость в характере. Есть такая черта.

Хотя работал я в аптеке — не тянуло меня к медицине. Отвратили меня от нее наши медики. Уж если аптекарь был пьяница и свинья, то станционный фельдшер и тем паче. Ни в какие лекарства не верил, лечился не лекарством, а полынью, настоянной на спирту. До революции на ратификате, а после революции на денатурате. И переваривал, ничего. Революцию он воспринял сперва бурно, потому что до революции жизнь нашей станции была одно увяданье. С одного бока степь, а с другого тоже, дальше болота с кочками, а станция — всего сотня домишек, казарма рабочая, а мимо казармы баланда для стока нечисти прорыта прямо в жирное нефтяное болото. Может, оттого и Заболотье пошло. Глины-грязи много, а не только людям — гусям искупаться негде. И ходят у нас по станции не гуси, а какие-то огородные пугала. Так и текла жизнь наша: одно увяданье и никакой красоты. Мимо по рельсам движение. А у нас — ни взад ни вперед.

И фельдшер задумал утопиться. Выпил сперва весь запас спирту, перебил перед смертью склянки-банки, заслонившие его жизнь, плюнул жене на передник и отправился. Подошел к речке и орет:

«Утоплюсь!»

Зашел по колени в грязь, ноги липнут, стремится глубже. А глубже-то и нет!

«Все равно утоплюсь!»

Встал он на четвереньки и голову в грязь утыкает. Но грязь вонючая, нестерпимая. Вынет фельдшер голову, глянет кругом — народ бежит. Наберется духу:

«Утоплюсь, не я буду!»

Заскрипит зубами и опять голову в тину.

Шли рабочие из депо и прекратили это издевательство над человеком ни к чему не способной нашей стихии. Вытащили фельдшера и обмыли под водонапорным краном. С тех пор наш фельдшер веру не только в жизнь, но и в смерть потерял, а на место набитых склянок велел собирать и таскать ему всякие жестянки…

Это было до революции. А после все колесом закрутилось. Вместо гиблого места стало Заболотье рабочим центром, одной из опор мировой революции!

Раньше нашего слесаря из депо по походке знали — все он молчком да бочком идет, грязный, рваный, а теперь — грудь колесом, руки нараспашку. Боевая дружина — на сто человек — станцию три раза от бандитов отстояла, кулацкое восстание усмиряла. Паровоз имени Первого мая отремонтировали сверхурочно. Почувствовали себя пригодными на большие дела. Ребята впереди больших стараются. И не помню точно как, только организовался комсомол, и в ячейке полсотни ребят.

Тут я почувствовал свое призвание быть комсомольцем.

Ни меня, ни фельдшера в больнице не найдешь. Я — на комсомольское собрание, он — на партийное. Я — со спектаклем в деревню, он — на диспут с попами. А в аптеке и в приемном покое у нас — одна его жена и тоже не распоряжается. Вот тут и вышла комбинация: пристегнула фельдшера партия, почему халатное отношение и полное нарушение всей медицины в Заболотье? Человек думал, что отделался, а ему опять про банки-склянки. И кто! Любимая его партия!

Плакал он после спьяну и каялся. Никогда не хотел фельдшером быть. Желал быть профессиональным революционером, и все рвение у него было ехать бить буржуев туда, где они еще водятся.

И я с ним был вполне согласен.

Неужели и ему и мне опять копошиться в аптеке? Я думал: раз революция, то кончено — без аптек и без приемных покоев. А тут наоборот как повалили эти сыпные! Потащили их к нам в покой со всех проходящих поездов. И стали они помирать на полу и на пороге и везде.

Вошь была на полу видима простым глазом.

Фельдшер ходил весь проспиртованный, и я тоже. Только поэтому пронесло. Для успокоения моей нервной системы стал я курить тоже, как фельдшер, трубку.

Тиф кончился. Нас благодарили и дали мне за храбрость вот этот жетон.

Вот, смотри. — Он показал нам что-то круглое, неразборчивое. — Я и сам не знаю, что он означает, — что-нибудь по случаю нашего геройства, потому что вдвоем мы осилили весь тиф. Все сиделки разбежались. Вдвоем мы носили покойников и складывали во дворе штабелями. И, чтобы было не так страшно, звали их жмуриками. Глянем в окно — ну как, лежат наши жмурики?

Лежат: не дрова, не раскрадут… Потаскал я их много — даже мускулатурная система развилась.

Ну, всем известно, что все это кончилось. Победили мы вошь, сыпняк, и, пока мы с этим боролись, приставленные по партийной и по комсомольской линиям, белогвардейщина тоже была разбита. Фронты в основном окончились, и у нас одна надежда — на мировую революцию. Обидно иначе.

Написал я письмо в высшие инстанции.

Есть, мол, еще угнетенные, есть угнетатели. И какая нам разница, рубать ли буржуев русских или каких-либо немецких, румынских, французских? Нам это все равно, где и каких придется, лишь бы с саблей на коне или в каком подполье с кинжалом и бомбой…

И получил ответ. Меня не отвергали, но товарищи резонно спрашивали:

«Какие у вас, товарищ Серафим Жеребцов, данные? Знаете ли вы языки, допустим, японский или польский?»

Задумался я. Стран много, куда на подпольную работу кинуться? На Дальний Восток? На Запад? Всюду хочется быть, везде побывать манит. А без языка-то никуда. Это я понимал. Надо язык изучить. Но какой? Ты, допустим, займешься германским, пока его изучишь, она, мировая-то, начнется во Франции… Ты за французский, а она взорвется в Италии. Нашел я выход из положения — схватился за эсперанто. Вот язык — во всех странах с ним можно обойтись. Это мне аптекарь говорил точно. И учебник дал. И как его на порошки не изорвали? Чудом сохранился. Засел за него и давай зубрить. Как же это увлекательно, как здорово! Логично. И слова такие, что ни в каком языке нет. Скажешь, бывало, на базаре или в аптеке или в каком другом людном месте, и все на тебя посмотрят как на сумасшедшего. Весело!

Ночей недосыпал. Недоедал, недопивал, а все же одолел эсперанто и теперь могу с любым эсперантистом разговор вести. Да вот нет их у нас. Выйду на улицу, начну упражняться, так только петухи мне почему-то откликаются да приходит в ярость индюк, вечно шатающийся вокруг станции. Птица нашего начальника…

Написал я снова письмо в инстанции.

В добавление к языку эсперанто, — сообщаю, — изучил я тайны составления пороха из обычных веществ, имеющихся в любой аптеке. Могу в каждой стране сочинить бомбу и кого надо взорвать. Овладел искусством бросать нож из-за угла, а также стрелять из разных видов оружия, как-то: наган, двустволка, монтекристо. Других у нас не имеется, но, если дать мне в руки, любым овладею в краткий срок…

Жду-пожду ответа, и вдруг являются с моим письмом не почтальон, а ребята из нашей ячейки и даже девчата. Ребята говорят всерьез, а девчата с улыбчивостью.

«Серафим, — говорят мне ребята, — мы должны тобой заняться».

«По приказу инстанции?» — спрашиваю.

«Конечно. Всыпали нам из-за твоего письма».

«Так вам и надо, где вы раньше были? Помогли бы языки изучать, оружием овладевать, глядишь бы… Так чем же я теперь не подошел?»

«Да всем ты парень подходящий, просто до настоящего дела ты не дошел… Дело тебе надо богатырское, по плечу!»

При этих словах Тоська фыркнула. Вот не вру. А ведь это была влюбленная в меня до безумия комсомолка. Она за мной бегала как привязанная. Даже пыталась вместе учить эсперанто.

И уверяла, что готова ехать хоть на край света, поднимать на восстание суданских негров.

А при словах о богатырском плече рассмешилась. Я-то знал почему. Не раз она на это плечо клала свою кудрявую головку… И соскальзывала… Я несколько узкоплеч… Ну, не стал я ее при всех конфузить и смолчал.

«Ладно, — говорю, — какую же работенку мне по размаху вы хотите предложить?»

«Да уж не простую, — отвечает, — достойную твоей устремленности. Такую, что в веках останется. В историю войдет».

«Короче, короче!»

«Ты ведь у нас такой, что тебе реки вспять поворачивать. Горы двигать…»

«Еще короче!»

И знаете, о какой они истории речь вели? Об истории Заболотья. Какие горы имели в виду? Какие реки? Догадываетесь? Грязнушку, омывающую депо, и глиняные бугры, оставшиеся от выемки ямы для поворотного круга.

— Ха-ха-ха! — Кривой расхохотался, как Мефистофель, и прошелся от возбуждения по комнате, сильно прихрамывая. — Им, видите ли, захотелось, не дожидаясь мировой революции и всемирного счастья трудящихся, завести в нашем Заболотье уютную жизнь. Запрудить Грязнушку, создать зеркало пруда, развести вокруг сад. Грызть райские яблочки, посматриваться в водное зеркало, купаться летом, кататься на коньках зимой, да еще под музыку. Словом, создать в Заболотье хорошую жизнь для самих себя и окружающих.

— Ну и что же ты? — спросил Алешка заинтересованно.

— Я смерил их презрительным взглядом!

— А дальше?

— А дальше я им сказал:

«Позвольте, что же это вы задумали — подрыв революции?»

«Почему — подрыв? Разве устройство хорошей жизни — это…»

— Отчего революционеры делались, я вас спрашиваю? — Парень уставился в нас одним глазом, который у него как-то странно завертелся, словно буравил. И ткнул в каждого пальцем.

Мы промолчали.

— Революционерами люди делались от плохой жизни! От сплошных страданий. Ежели заболотцам, а затем всем нашим людям дать вкусить хорошей жизни — откуда же революционеры возьмутся? Бытие-то определяет сознание, не так ли? От хорошей жизни какое подполье, какая борьба? Революции-то не захочется!

Это было убедительно, и мы призадумались.

— Не улучшать надо бытие, а ухудшать. Чем хуже — тем лучше. Чтобы народ наш не прохлаждался, а горел, как в чесотке, пока не свергнута мировая буржуазия! Пока не заведен коммунизм на всей планете! Не созидать надо, а разрушать! И изучать эсперанто! — крикнул он после передышки.

— Ну и что же дальше? — спросил переживавший больше других Алешка.

— Выпроводил дружков. До мировой революции, — говорю, — о личном счастье не смейте и думать.

— А Тося как же?

— Ушла со всеми. И не только ушла — пошла наперекор. Занялась вместе с ребятами стройкой плотины. Водоспуск копала, землю в тачке возила, камни-бревна подносила. Откуда у девчонки сила бралась?.. Потом-то я понял, откуда… Стройку-то возглавлял кто? Сынок учителя, интеллигентик Игорь. Понятно? — Серафим Жеребцов подмигнул нам единственным глазом. — До чего же хитер оказался! Мало силенок у комсомольцев, так он все население расшевелил. Любителям гусей-уток заявил:

«Помогите, и будет где вашей водоплавающей птице разгуляться».

Стариков рыболовов тоже на крючок поддел — карасей-щук, дескать, разведем. Мальчишек и тех в свою лавочку притянул — известно, мальчишки любители купаться. Так он прелестное купание посулил.

То есть не осталось в Заболотье человека, кто бы не пришел на эту стройку с лопатой. Велика людская тяга к улучшению своей жизни, я вам доложу! — сокрушенно опустил голову знаток эсперанто. — Но я от идей не отступник. Я не бросил и горстки земли в комсомольскую плотину, в эту могилу мировой революций и пламенных мечтаний о всеобщей коммуне и всемирном братстве трудящихся.

Много раз я говорил им:

«Остановитесь. Что вы творите? Вспомните воинов Спартака, размагнитившихся от хорошей жизни. Обабитесь и вы! Не сможете побить горшков и ринуться в бой, когда заиграют трубы, призывая в последний решительный!»

Но вопил я зря, как в пустыне. Плотина росла. И надо мной уже мальчишки стали смеяться, как над непризнанным пророком… Гнали и швыряли камнями. Правда, небольшими… так, по-детски, шалости ради…

И вот, когда затея стала превращаться в реальную угрозу, решил я не дать никому возможности погрязнуть…

— Покупаться, помыться? — воскликнул Алешка.

— Погрязнуть! — упрямо подтвердил Серафим. — В болоте благополучия. Я удалился и в тиши неприемных часов аптеки стал…

— Изучать эсперанто, — съехидничал Алешка.

— Нет, готовить взрывчатое вещество.

При этих словах ребята перестали улыбаться.

— И наготовил достаточно, мобилизовав весь запас бертолетовой соли… Вспоминал Кибальчича, готовившего бомбу, чтоб взорвать царя. Заложил натертый мной самодеятельный порох в бидон, имевшийся в аптеке для дистиллированной воды. Он всегда стоял пустым. Проделал дырку для шнура. Вставил запал… Словом, все, что надо. Но в последний момент остановился.

Серафим Жеребцов выбил о каблук пепел из трубки и долго набивал ее для нового запала. Затянулся, пустил дым. Разогнал его ладонью. И вдруг сказал:

— Чуть-чуть не размагнитила меня любовь. Я ведь ее все-таки любил, Тосю… И думал жениться. После мировой революции, конечно… Всегда мы обо всем вместе, все мечты. И куда поедем на подпольную работу. И как будем бороться. Я все письма в инстанции с ней обсуждал… Решил обсудить и этот вопрос окончательно. И если она отступница — вычеркнуть ее навсегда из сердца!

Вышел я однажды ночью из своего добровольного аптечного заточения. От бесконечного стирания бертолетки с углем и сахаром меня что-то поташнивало. Производство пороха вредно для здоровья… Захотелось мне освежить голову и подкрепить нервы.

Иду и что же вижу — плотина-то готова! Лежит поперек Грязнушки такая самодовольная, чистенькая, укатанная катком. И волны о нее плещутся, баюкают. И лунная дорожка на воде играет синим светом. И несколько чахлых ив, росших по берегам Грязнушки, очутившись в воде, даже как-то распустились и похорошели.

И захотелось мне почему-то сесть в лодку да запеть песню. Да, братцы, захотелось… Был такой соблазн. Но внутренний голос запротестовал: «Серафим, не отступай! Серафим, вспомни об угнетенных!»

И стал воображать я коммунистов в застенках белой Польши. Комсомольцев в лапах румынской сигуранцы. Разжигать в себе ненависть против мировой буржуазии.

И вдруг почуял, со спины почуял — идет Тося. Ее шаги ни с чьими не спутаешь…

Цок, цок, цок каблучками по плотине, звонко, как по дощечкам. Обернулся я.

«Сима!»

«Тося!»

Схватились мы за руки, глаза у обоих засветились.

«Ты? Здесь? Видишь? Наслаждаешься!»

«Увы, да».

«Почему «увы»?»

Беру ее за руки, смотрю в глаза. У меня еще оба действовали тогда…

«Тося, в свете международных событий, в рассуждении мировой революции для чего сие?»

И не успел я углубить вопроса — она вдруг как выдернет руки из моих ладоней, как отпрянет — и на край плотины. Я за ней — думаю, еще бросится да утонет. Она прыг — но не в воду, а в лодку. Уже лодка здесь очутилась. И в ней весла. Закачалась под ней лодка. Лунные блики по воде побежали. Тося в ней вся заколебалась и вдруг крикнула:

«Игорь! Скорей сюда, Игорь!»

И вот он, Игорь, явился — презренный искатель счастья, которого и в комсомол-то принимали с кандидатским стажем, как интеллигентский элемент. Оказывается, того и ждал где-то рядом.

Промчался он мимо меня без всяких объяснений и — скок в ту же лодку. Оттолкнула ее Тося. Села рядом с Игорем на скамеечку, обвила его рукой и чмок в щеку!

«Вот для чего сие!» — И еще раз — чмок и снова: «Вот для чего сие!»

И ее смех ударил мне в сердце, как нож.

Она еще смеялась. И смех доносился до меня, отраженный зеркалом воды. А я уже вбегал по ступенькам аптеки, и руки мои тянулись к взрывчатому бидону.

…В этот момент, оглядев наши застывшие лица, Серафим Жеребцов быстро завладел воблой и, поколотив ее о каблук, как трубку, стал быстро очищать от чешуи. И никто из нас не обратил даже внимания на такое политиканство. Все сидели, вообразив картину, нарисованную им. Прожевав на быстроту, пока мы не опомнились, кусок воблы, Серафим заключил:

— Когда я рванул водоспуск, они еще катались на лодочке… Без весел. Забыв весь свет… Заплыли в куст ивы… и очутились на мели, когда вода ушла. Да не просто на мели, а на виду сбежавшегося народа на верхушке ивы. Ха-ха-ха!

— Ну, а ты как же?

— Я? Что я? Жив, как видите! Мне выбило взрывом глаз, рассекло щеку. Сильно контузило. Я глух на одно ухо… с тех пор.

— А нога?

— Ногу повредили злобные обыватели, гусятники-карасятники… Я после взрыва бежал сгоряча, так они, черти, ловили меня всем народом, как конокрада… И, если бы не комсомольцы, довели бы самосуд до конца… Отбили меня ребята… Поняли — их же я в сознание привести хотел. За сохранение их как революционеров старался… И вот теперь…

Били меня все, даже некоторые комсомольцы… Они меня, правда, от самосуда спасли. Но исключили из ячейки.

— Ну и что же теперь? — вскочил Алешка.

— Дело ясное. Завтра на бюро укома стоит мой вопрос. Я требую меня восстановить, а их исключить.

— Всю ячейку?

— Всех без исключения.

Тут вместо реплики неугомонный Алексей Семечкин вдруг преподнес ему дулю.

— Это как понимать? — оскорбился Серафим Жеребцов.

Никто не вступил с ним в дискуссию. Все мы тут же постановили отправиться в субботу на воскресник восстанавливать Заболотскую плотину.

* * *

Ну, а что же с Серафимом Жеребцовым, интересно вам знать? Как разобрался наш уком в его персональном деле? А никак. Проснулся я утром, а его и след простыл. С первым же попавшим паровозом укатил.

— Спугнули, черти неугомонные! — ругал меня Потапыч. — Ищи его свищи теперь, удрал с комсомольским билетом. Не иначе в губком махнул. Знает, хитрюга, — чем дальше от места происшествия, тем трудней в таком деле разобраться. Открутится-отвертится и немало еще воды помутит… Надо бы ему, косому, соли на хвост насыпать!

И что же вы думаете — открутился ведь Серафим. Сумел провести тамбовских губкомовцев. На его счастье, наш уезд в то время в Рязанскую губернию перешел и с тамбовцами мы связь утеряли.

По слухам, не только он в комсомоле уцелел, но и продвигается. А что, если до высших постов доберется? Натворит дел, черт меченый. Вы его опасайтесь, если будет финтить, будто его раны геройские, на гражданской войне схвачены — не верьте. Никуда его не избирайте. И власть ему над собой не доверяйте, ребята. Ни-ни!

ПОЮЩИЙ ТОПОР

Ивушкин жаловался, что опоздал родиться. Он ужасно завидовал комсомольцам, прошедшим горнило гражданской войны. Работая конторщиком на Московском лесопильном заводе, только и знал, что следил за международным положением, ежечасно надеясь, что вот-вот где-нибудь начнется мировая революция и можно будет сразиться с международной буржуазией. Ему казалось: кипенье событий вдруг вынесет его на какую-то невиданную высоту, а там — подвиг.

И вот страну всколыхнула пятилетка.

Зная романтическую настроенность Ивушкина, ячейка лесозавода именно его выделила в комсомольский буксир на лесозаготовки Крайнего Севера.

Когда пришлось по-настоящему уезжать в неведомую даль, Ивушкин почувствовал, как тяжело расставаться даже с нелюбимой конторкой лесозавода, как крепко он привязан к компании безалаберных друзей, к своей комнатушке, наполненной старым хламом и случайными книгами. Не хотелось расставаться и со знакомыми девчонками, потому что знал: забудут они его на второй же день после отъезда. Ивушкин понял, как одиноко и пусто он жил.

С тяжелым чувством шагал он на вокзал с походным мешком за плечами. Никто не провожал его из близких. На вокзале он услышал музыку, воинственную и бодрящую. Сердце Ивушкина забилось. Здесь провожали людей строить новые города, выбирать места для заводов, исследовать реки для постройки электростанций. Группу ребят в одинаковых полушубках провожали на Крайний Север комсомольцы Москвы.

Когда Ивушкин сел в вагон и поезд тронулся, он увидел из окна, как во множестве других трепетно и совсем по-особому билось и реяло знамя его ячейки.

Промелькнули московские дачи, потянулись бесконечные вереницы хвойных лесов, отягощенных снегами. Пошли разговоры под шум колес: о годах гражданской, о ранах, о битвах. Через трое суток вместе с отрядом в десяток ребят он поехал на мохнатых лошаденках по руслу замерзшей реки далеко, в самые ее верховья, рубить мачтовый лес, вязать плоты.

В глухом урочище, защищенном от ветров, закутанные снегом, дымились землянки. Густой, плотный дым столбами подпирал низко нависшее небо. В центре урочища на утоптанном снегу стоял домишко с вывеской. Это и был лесной кордон.

Начальник разработки скучно оглядел ребят, заранее не чая в них спасенья. Дела на кордоне были плохи. Он жаловался, что вологодские лесорубы, славящиеся замечательной хваткой, валили лес через пень-колоду, с прохладцей, не принимая новых темпов.

Ребята объявили собрание всех лесорубов. Долго не открывались отсыревшие двери землянок. И, когда они открылись, сразу десяток ребят очутился, точно в лесу, в окружении огромных бородачей в нательных полушубках с раструбами.

Лесорубы стояли и качались на круглых ногах, похожих на березовые чурбаки. Топоры с широкими лезвиями торчали у них за красными кушаками.

Ивушкин как-то растерялся.

— Эх вы, мастера лесной рубки! — упрекнул он. — Не справляетесь вы с задачей! Разучились лес рубить… Всемером дерево валите, вдвоем за один топор беретесь! Из-за таких, как вы, в Архангельске английские купцы гогочут, видя пустые склады, смеются, получая за простой кораблей. Вот нас и послали на помощь. Нас мало, но таких, как вы, семерых один стоит. Жалея вас, вызываем на соревнование не намного — по два кубометра.

Зычный хохот бородачей потряс неподвижные снега.

Разошлись лесорубы развеселившиеся. По правде говоря, они опасались, ожидая солидного «буксира», но, увидев молодцов, успокоились. Этих-то желторотых шутя можно загнать в доску. К лесу привычка нужна. Лес — это ведь сила, его соломой не сломишь. Бородачи не ошиблись: среди безусых энтузиастов не было мозолистых рук. Все новые дружки Ивушкина были ему под стать — людьми, никогда в жизни не срубившими живого дерева.

Вот Бобенчиков-парикмахер.

— Вы понимаете, ребята, надоело мне заниматься бессмыслицей. Ты людей бреешь — они обрастают. Где тут смысл? Неужели, думаю, так и пройдет вся жизнь? Нет, не такое нынче время, чтобы человек не мог совершить большего!

Или Вострецов, продавец галантерейного магазина.

— Это же дело для барышень кисейных. А меня — эк вымахало, — он расправил могучие плечи, — в дедушку, первого на селе косца. Стыдно в такое время галстучки пижонам продавать…

Так же и Володин, комсомольский работник, инструктор райкома.

— Это очень нужное дело, конечно, — агитация и пропаганда… У меня к этому с детства было призвание, талант. Здорово я людей уговаривал ехать на стройки, ковать нашу мощь… И до того доуговаривался, что сагитировал самого себя…

Разные были ребята, но объединяло их одно — жажда подвига.

Некоторым романтикам казалось, что главное — явиться туда, где сейчас начался бой за пятилетку, это уж само по себе геройство, и все им должны быть благодарны. Однако неласковый прием со стороны коренных лесорубов озадачил пылкие головы.

Но Ивушкин не унывал:

— Ничего, мы еще раззадорим эту инертную массу!

— Это все верно, — шутил Володин, — как поднимать массы, я знаю, а вот как деревья рубить — нет!

— Научимся!

— Выполним ли мы норму? А что, если не осилим?..

Проговорили в эту ночь допоздна.

Серый рассвет медленно приоткрывал тьму, сгустившуюся над лесным урочищем. Вот стала отличима сосна от березы, снежный сугроб от облака. Последние зайцы, запутав следы, свернулись клубками на дневных лежках. Попрятались в дупла ушастые совы. И тогда раздался звон колокола, призывающего на работу.

Невыспавшиеся комсомольцы, вооружившись плохо насаженными казенными топорами, отправились на первую рубку. Разводящий шел, не оглядываясь, утаптывая им стежку огромными валенками.

Лесорубы еще спали. Двери их землянок были плотно прикрыты. Бахрома инея опушила окна и трубы. Тоскливо раздавалось тявканье одинокой собаки.

Разводящий указал место рубки и торопливо ушел. Ребята долго стояли, задрав головы вверх. Мачтовые сосны нерушимо держали на своих спутавшихся вершинах тяжелые крыши снегов. Посматривая друг на друга, ребята никак не могли решить, с какого конца начать.

Ивушкин стиснул зубы и ударил первую попавшуюся сосну. Топор звякнул и вывернулся; отлетела мерзлая щепка. Ребята неистово затяпали по гулким стволам.

Первым бросил топор Вострецов, тряхнув заиндевевшими кудрями. Оглянувшись на него, приостановились и остальные. Деревья стояли обезображенные неровной рубкой, но ни одно и не думало падать.

Один Ивушкин рубил как одержимый. На коленях обошел он раз восемь вокруг дерева. Обгрыз его, ровно бобер. Осталась одна сердцевина. Все с любопытством смотрели на товарища. А тот, закусив губы, продолжал работать. Иногда он прикрывал глаза, воображая, что перед ним упорный, толстый буржуй, не желающий уступить власть над миром пролетариату. Это подбадривало его силы, и он начинал рубить еще отчаянней. Наконец послышался хруст. Все облегченно ахнули. Дерево покачнулось, стало падать и повисло в воздухе, подхваченное густыми ветвями собратьев.

У Ивушкина выпал из рук топор.

Ребята не выдержали и захохотали.

— Ну, — сказал Бобенчиков, — высокоидейные кубометры повисли в воздухе.

— Сначала надо срубить дерево головой, а потом руками, — заявил Володин.

— Верно, — поддержал Вострецов, — надо оглядеться. Бросили нас одних нарочно.

Первое производственное совещание началось в лесу стихийно. Следующее дерево стали валить исподволь.

Один влез и закрючил дерево. Натянули веревку, захлестнув ее за соседнее. Затем сделали насечку на той стороне, на которую оно должно падать, и начали подрубать. Дерево повалилось с оглушительным треском. Ребята от радости закричали и запрыгали вокруг елки, как дети.

Лесорубы вышли, как обычно, лениво, часов в десять, и приступили к работе. Звон их топоров был част и ловок. Двое ребят подползли и долго наблюдали за их приемами. Нарубив по два кубометра на брата, вологжане подошли взглянуть на своих соперников и увидели дюжину деревьев с измочаленной древесиной и расстроенных ребят с красными, точно сваренными, ладонями рук. Лесорубы попятились за деревья, сдерживая смех. Уж очень жалко выглядели ребята. Они все рубили, пока не полиловели снега и в бездымном небе не замерцали робкие северные звезды.

В прокисшей, прелой землянке как убитые заснули неудачники. Среди ночи, встрепанный и злой, вскочил вдруг Ивушкин и разбудил ребят.

— Слушайте, что я придумал, — сказал он. — Пока бородачи храпят, давайте ночью хотя бы полнормы нарубим. Воспользуемся полнолуньем, светло как днем.

Посоветовавшись, ребята быстро оделись и вышли на улицу.

Заиндевелые ели и сосны, залитые голубоватым лунным светом, стояли нарядные и красивые, как невесты. Жаль было рубить их, а надо.

Работали дружно, с огоньком. До захода луны многие деревья полегли.

Возвращались комсомольцы усталые, но довольные. Поспали часок-другой, а с рассветом снова за топоры.

В этот день впервые удалось выполнить норму. Бородачи, не выказав и тени удивления, на следующий день нарубили немного больше.

Ребята потратили еще ночь и перевыполнили норму. Бородачи еще немного надбавили. Без сна, без отдыха, исхудав, комсомольцы еще раз обогнали в этом тяжком соревновании, и снова мужики без особой натуги перекрыли их выработку — еще на «чуток».

И все-таки вологодских не удавалось по-настоящему расшевелить.

— Это не люди, а деревья бесчувственные, — отчаивался Ивушкин.

— Одно слово — староверы. У них и волосы-то не как у людей растут щетина. Приходилось мне скоблить такие рожи, бритву потом хоть брось, злился Бобенчиков.

— Бородачи люди старого закала, их не проймешь, но вот молодежь меня удивляет, — пожимал плечами Володин. — Что за парни такие — белы, тихи, смирны, ну словно из дерева понаделаны. Как их расшевелить?

Попытались пригласить молодых вологжан в гости, песни попеть, познакомиться. Нет, не идут, сторонятся.

Стали выпускать стенгазету. Подойдут ненароком, глянут и, вроде не читая, мимо пройдут.

— Деревья, деревья, — сокрушался Ивушкин, — живут без любопытства.

Однажды в заметку вкралась ошибка — неправильно написали цифру выработки у бригады Новожилова, уменьшили на какой-то пустяк. И вдруг Сам старик бригадир прогудел, проходя мимо Ивушкина:

— Надо по справедливости… Сам знаешь: написано пером, не вырубишь топором!

И покосился ревниво и грозно.

— Ура! — возликовал Ивушкин. — Потеплел дуб, оказывается, можно их пробудить!

— Не пробудить бы на свои головы, — сказал Бобенчиков, заметивший дремуче-злобный взгляд старовера.

— Да шут с ними, стариками. Молодежь расшевелить бы.

Эта загадка томила Ивушкина. Он не мог даже вообразить, что такими унылыми, тихими, во всем послушными старикам можно быть в молодости.

Но, сколько ни старались, ничего не получалось. Не удавалось им и перекрыть прежние темпы.

Однако ребята не падали духом, работали с огоньком.

И вот однажды произошло событие, приблизившее желанный взрыв.

В декабрьский день северное солнце, как невеста на выданье, на минутку выглянуло и прошлось вдоль кромки соснового леса. По розоватым колеям зимней дороги приехали розвальни. В них оказался инструктор Союзлеса.

По старой привычке долго митинговал инструктор.

Лесорубы мялись, крякали, но не выступали. Ребята с тоской смотрели на этого несчастного человека.

«Боже мой, — думал Ивушкин, — и откуда таких чудаков выкапывают!»

В заключение таким же скучным голосом инструктор сказал о том, что социалистический труд требует механизации и что вот у него в санях автоматическая пила в подарок лесорубам.

— Махорки бы привез!

— Валенок!

— Порток теплых!

— Ешь сам эту автоматику!

Лесорубы шумно разошлись по своим баракам. Ребята двинулись к инструктору всей гурьбой. Они бережно вынули пилу, завернутую в рогожу, да в придачу два норвежских топора с длинными изогнутыми рукоятками. Пилу разобрали, смазали, вычистили, а наутро объявили через десятников: комсомольцы вызывают на соревнование две любые артели против них — с автоматической пилой.

Включились в соревнование артели старика Новожилова и Губонина молодого скандального парня с клоками отчаянно рыжих волос.

Администрация в качестве приза предоставила комплект новых безрукавок, сшитых из легчайшего меха козы.

Соревнование началось.

Лесорубы, побаиваясь автоматических пил и узнав про ночные похождения комсомольцев, поставили условие: рабочий день соблюдать точно — восемь часов.

Ребята согласились.

Администрация отвела две большие деляны, как крылья гигантского самолета, раскинутые по обеим сторонам огромного оврага. Соревнующиеся могли издалека видеть работу друг друга.

Утром на зорьке встали лесорубы. Растянувшись важно, как сытые гуси, пошли за вожаком, уминая снег огромными лаптями. Впереди несли красное знамя, ту самую хоругвь, что выкинули они, демонстрируя по своему селу перед отправкой на лесозаготовки. Вышли они на взгорье. Повернулись, расправили плечи и ясно увидели: на комсомольской стороне одно за другим, как подкошенные, валятся деревья. Взрывы белого снега, и облачко за облачком поднимаются вслед.

Лесорубы крякнули, подпрыгнули и влепили топоры под смолистые корни деревьев. Лес пошел валиться стеною. Они начали рубку снизу, по ходу из-под оврага, ребята — сверху вниз. Издали казалось — вологжане в панике убегают, продираясь сквозь лес: сзади идет неумолимая погоня.

Автоматическая пила работала без устали.

Пока пильщики срезали дерево, двое, как шаманы, плясали, уминая снег вокруг следующего, двое закрючивали вершину и натягивали трос, а двое идущих сзади обрубали сучки и вершины.

Пока восемь человек продолжали свою стремительную атаку, еще двое лежали в резерве на брошенных полушубках и отдыхали.

Лишь только у пильщиков начинали дрожать от усталости руки, как на ходу происходила замена.

К вечеру ребята догнали полосу рубки до самого оврага и, весело балагуря, пошли к становищу.

Усталость не брала их. Долго еще играли в шахматы, читали газеты. Бобенчиков налаживал радио.

Вечером разыгралась метель. Она пришла с северо-востока, студеная, злая. И вдруг сквозь завывание ветра заговорило радио. Бобенчиков пустился в пляс. В этот момент дверь растворилась, и вместе со снежными вихрями ввалилось двое молодых вологжан. Ребята застыли в удивлении.

— Мы к вам, — сказали парни, конфузясь. — Говорят, у вас воздушный граммофон открылся.

И, как будто по заказу, полилась музыка, медленно, неторопливо.

Лица вологжан стали оживать в улыбках. Уходя, они, как бы между прочим, сказали:

— Наши-то в метель ушли с фонарями. Вас хотят обтяпать. Телогреек захотелось!

С этого вечера, как только на улице разыгрывалась метель, вологжане приходили в гости, и каждый раз их старались обрадовать чем-то новым.

Ивушкин старался вызывать ребят на разговоры, но те отмалчивались, видно, трусили…

Перед Новым годом ребята начисто снесли делянку, оставив далеко позади две артели вологжан. В канун Нового года на разработку приехало лесное начальство. Навезли в подарок махорки, консервов, валенок и спецодежды. Привезли и большую радиоустановку. Оказывается, участок был премирован на областном конкурсе.

В торжественной обстановке комсомольцам выдали комплект замечательных безрукавок.

Артелям старика Новожилова и Губонина за геройскую рубку против пилы-автомата выдали по ватной спецовке и по паре валенок на каждого.

Уезжая, сияющий инструктор обещал вскоре прислать еще две автоматические пилы.

На новогоднем празднике, во время игр, вологодские лесорубы показали замечательный номер. Из дерева был вытесан брюхатый обрубок в виде буржуя. И молодые парни и солидные бородачи издалека с разбегу метали в него топоры. Иные ловкачи бросали топор зажмурившись. Иные через голову, встав к цели спиной. И попадали. К первенству шел старик Новожилов — с места одним движением рук посылал он острый топор в любую цель.

Ночью после праздника в барак комсомольцев прибежали их два вологодских друга. Они волновались. Торопливо рассказывали, как бедно живут они в своем богатом селе. Чтобы выехать сюда, снаряжались в долг. Их семьи до сих пор выплачивают долги своих отцов кое-кому из бородачей.

— Научите автоматикой работать, — робко попросили они.

— Эх, вы! Вся страна царские долги заграничным буржуям не платит, а вы перед своими пасуете!

Не успели договориться с ребятами и проводить их, как ворвался рыжий Губонин.

— Братцы! — закричал он. — Братцы, я ваш! Обучите пиле. Дайте организовать молодую артель!

— Ты же первый бузил против нас, как же так? — спросил Ивушкин.

— Брось, не попрекай. Сам знаю. Но больше не хочу. Кого защищал я? Бородачей наших, которые здесь притворяются бедными, а в деревне у них дома двухэтажные.

Когда рыжего тепло приняли и успокоили, выяснилось — он неоплатный должник Новожилова. Дочь старика, сероглазая Зинка, сидит взаперти, лишь только появляется он в деревне.

Старик и слышать не хочет о сватовстве, пока Ванька Губонин не выплатит долгов.

— Ага, — ликовал Бобенчиков, — нашлась трещина!

Заниматься обучением Губонина взялся Ивушкин сверхурочно. Ночи стояли светлые, лунные. В одну из таких ночей рыжий, Ивушкин, Вострецов и Солодчиков, один из вологжан, работали с автоматичкой.

Вдруг что-то заставило их поднять головы. Прямо напротив, за сваленным деревом, сидело шестеро худых волков.

Ребята замахнулись на них, но волки не стронулись с места. Рыжий метнул в них топором. Волки отбежали немного и снова уселись рядышком.

Вострецовым овладел охотничий азарт. Он уговорил Солодчикова вместе с ним побежать за ружьями. Ивушкин и рыжий свернули цигарки и закурили. Волки продолжали сидеть.

— Нас бы им теперь, — балагурил рыжий, — дочиста обглодали бы.

— Смотри, крайний какой чудной — на усах сосульки.

— Это у него глаза слезятся.

— Теперь про нас, видно, свой разговор ведут.

— Наверное, про меня — рыжий-то, мол, поплотней.

Ванька засмеялся своей шутке.

Вдруг волки ощетинились, встали и, держа шерсть дыбом, попятились в чащу леса. Ребята невольно схватились за рукоятки норвежских топоров.

На тропинке, ведущей к зимовью, выросли шесть тучных фигур в полушубках с раструбами.

— Вот оно! — сказал рыжий, хватая Ивушкина за плечо.

Ивушкин невольно стал искать спиною опоры и прислонился к дереву.

— Шуметь тут нечего, — сказал басовито Новожилов, выходя вперед. — Мы вас не затронем, мы только пилу сломаем, чтоб вы наших ребят не переманивали.

— Не дам! — шагнул рыжий вперед. — Этого не дам!

— А, это ты тут? — сквозь зубы процедил Новожилов. — С тобой по справедливости поступим — ударим раза два об мерзлый пенек. Совсем не подохнешь, но рубить больше не пойдешь: внутренность стронем.

Вологжане надвигались размеренно, не торопясь.

— Не слабь, Ивушкин: у нас топоры-норвеги! — ободрил рыжий.

Ивушкин стал спиной к сосне, покрепче утаптывая снег. Он почувствовал силу, идущую в него словно от самой земли.

Новожилов подошел и ударом обуха хотел разбить головку пилы, но Ивушкин ударил его снизу вверх в волосатое лицо. Новожилов опрокинулся, высоко задрав полушубок.

— Убили, — всхлипнул он, — убили!

— Рубай! — взревели вологжане. — Рубай смертно!

И выхватили топоры.

Пользуясь тем, что внимание ребят отвлечено нападающими, Новожилов вскочил и предательски тяпнул рыжего по плечу.

— Помни Зинку! — И побежал прочь, командуя: — Отбегай! Мечи издали!

Ребята не успели понять страшного маневра и спрятаться за деревья.

Первым пропел топор Новожилова и замолк в груди Ивушкина…

Прошла северная зима.

Может быть, и весна прошла. Много пройдет весен и зим. Но теперь молодой человек, по фамилии Ивушкин, когда слышит разговоры о том, что мы опоздали родиться, больше не вторит им. Иронически улыбаясь, он медленно открывает ворот рубашки.

— Мы рано родились, — говорит он. — Нам еще приходится драться со средневековьем. Смотрите: вот след поющего топора.

Примечания

1

ЧОН — части особого назначения, составляющиеся из партийно-комсомольских работников для борьбы с бандитизмом.

2

Место, где вяжут готовые к сплаву плоты.

Content

Николай Богданов
О СМЕЛЫХ И УМЕЛЫХ
Избранное

О СМЕЛЫХ И УМЕЛЫХ Рассказы (выборочно)

ПОДВИГ

ХИТРЫЙ ЛЕНТЯЙ

КРЯЖОНОК

ПРОВОДНИЧОК

ОДНАЖДЫ НОЧЬЮ

ГЛУБОКО ПОД ЗЕМЛЕЙ

ТАИНСТВЕННЫЙ ОСТРОВ

БЫЛ ЕРОШКА…

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ВЛАСА

ЛЕГЕНДА О МОСКОВСКОМ ГАВРОШЕ Художественно-документальная повесть

Часть первая

«ЖИЗНЬ ЗА ЦАРЯ»

ДРУЗЬЯ И ВРАГИ

ДОБРАЯ ВОЛШЕБНИЦА

КЕМ БЫТЬ АНДРЕЙКЕ?

«АРБУЗ-КАРАПУЗ»

НЕУДАЧЛИВЫЙ АГИТАТОР

ТАЙНА КРАСНОЙ КОМНАТЫ

ВЕСТНИЦА БЕДЫ

САПОГИ ВСМЯТКУ

ЗАГОВОР ЦАРСКИХ ГЕНЕРАЛОВ

НА ВОЗУ БЕРЕЗОВЫХ ВЕНИКОВ

ПО ЦАРСКИМ КОВРАМ БОСИКОМ

ТИТИЛЬ, МИТИЛЬ С БАНТИКАМИ

ДОНЦЫ-МОЛОДЦЫ

НАША БЕРЕТ

КОНЕЦ ГРОЗНОГО ГЕНЕРАЛА

КРАСНЫЙ СЛОН

КТО ЖЕ ФЕВРАЛЬСКУЮ РЕВОЛЮЦИЮ СДЕЛАЛ?

Часть вторая

ЧУДЕСА СВОБОДЫ

ПЕРВЫЕ ОГОРЧЕНИЯ

ВЕСЕННИЕ РАДОСТИ

КЛЕЙ, КЛЕЙ, НА ГОЛОВУ ЛЕЙ!

НАШИХ БЬЮТ!

АРБУЗ ПОДКАТИЛСЯ, ДА НЕ ПРИГОДИЛСЯ…

КЛЮЧ ОТ РАЯ

МЕСТЬ АРБУЗА

ОПАСНЫЙ СПОР

АРБУЗ-СУДОМОЙКА

КАК АРБУЗ НАПИЛСЯ, А САША СМЫЛСЯ…

«ЦАРСКАЯ ПЕРЕДАЧА»

КТО ОН, ПОЛКОВНИК РЯБЦЕВ?

В ГОСТЯХ У ДВИНЦЕВ

УГОЩЕНИЕ

ОПЯТЬ ПРО ЦАРСКИЕ КОВРЫ

ЖУК НА БУЛАВОЧКЕ

Часть третья

ЧАС НАСТАЛ

«НЫТРЫЛИТЕТ»

ПЕРВАЯ КРОВЬ

КАК АРБУЗ ОТ ПУШЕК ОТГОНЯЛ ЛЯГУШЕК

«ДЕДУШКА» И «ВНУЧЕК»

РЯБЦЕВ НЕ ВЕРИТ

ПОД СВИСТ МАЛЬЧИШЕК

СНАЙПЕР ЗА ШТОРОЙ

СЫНОК КУЗНЕЧНОГО ЦЕХА

ПОЕДИНОК

ВО ВРАЖЬЕМ СТАНЕ

ФИЛЬКИН ФОРТЕЛЬ

МОСКОВСКИЙ ГАВРОШ

КОГДА ЗАГОВОРИЛИ ПУШКИ

ГЕРОИ НЕ УМИРАЮТ

ВЕЧЕРА НА УКОМОВСКИХ СТОЛАХ Комсомольские рассказы

КАК НА СЪЕЗД ЕХАЛИ

ПЕРВЫЙ ЗАЯЦ

ПЕРВОМАЙСКАЯ ЛОДКА

СШИБИ-КОЛПАЧОК

НЕУГОМОН

ПОСЛЕДНИЙ ВАЛЬС

ДЕЛО СЕРАФИМА ЖЕРЕБЦОВА

ПОЮЩИЙ ТОПОР

Примечания