Ветер в лицо

Николай Руденко

Руденко М. Ветер в лицо. Роман. Художник Р. Липатов. Киев, Худ. лит. 1958. 449 с. Переплет картонный, корешок тканевый, обычный формат.

1

Начиналось лето.

Днепр жил своей обычной будничной жизнью. На песчаной отмели у берега лениво плескались сизоватые волны, качая наклоненные над водой ивовые ветки. Когда между красным и белым бакенами проплывал буксир или пролетал скутер, который, казалось, почти не касался поверхности воды — от фарватера к обоим берегам расходились большие водяные холмы, как будто за кормой разворачивались серебристые складки гигантского веера. И тогда зеленые ивовые плети раскачивались от ударов волн. Выброшенные на песчаный берег ракушки играли на солнце всеми цветами радуги — от синеватого до оранжевого. Но волна вскоре опадала. На золотистой мели мелькали тысячи мальков, таких прытких, что иногда нельзя было проследить за их движениями.

— Папочка!.. Как их много!.. Неужели все они вырастут?

Федор Голубенко, стоя по пояс в воде, улыбнулся мальчишке.

— Если бы все выросли, они бы вытеснили собой даже пароходы. Ну, держись! — И он, подхватив Олега под руки, поднял его над головой. Олег, протирая кулаками влажные глаза, на которые стекали с волос тоненькие струйки воды, дрыгал ногами над головой отца и радостно кричал. Мимо них протарахтела моторка. Какая-то незнакомая женщина, сидевшая на корме, свесив ноги в воду, приветливо помахала им широкой соломенной шляпой. Ни Федор, ни Олег не заметили этого приветствия. Но, видимо, женщина и не ждала ответа. Солнце, спокойная безоблачная синева, настоянный на прибрежных травах воздух создавали у людей то настроение, когда хочется улыбаться даже незнакомым, даже тем, кого впервые видишь и больше никогда не встретишь. Моторка вскоре скрылась за кустами, а Федор с Олегом еще долго плескались в воде, обдавая друг друга искрящимися брызгами. Олег отнюдь не хотел согласиться, что струя воды из-под отцовской руки сильнее, чем из-под его маленькой ладони. Он снова и снова вызывал отца на этот своеобразный поединок.

— Еще, еще... Нет, я не хочу, чтобы ты левой... Это нечестно... Ты правой.

А когда Федор, удовлетворенно улыбаясь, посылал ему целый сноп брызг, он закрывал лицо руками, поворачивался к отцу спиной, но через минуту снова переходил в наступление.

— Ну, и упрямый же мальчишка, — удивлялся Федор. — Ты мне полные уши воды налил... Хватит!

Невдалеке за деревьями в высокой луговой траве сидели две женщины. Они разбирали синие, желтые и белые цветы, отрывали влажные корни, а цветы собирали в один большой букет. Желтые пятна от солнечных лучей, пробивающихся сквозь ветки тополей, покрывали всю небольшую поляну. Женщины смеялись, наблюдая за поединком Федора с Олегом, и явно больше сочувствовали сыну, чем отцу. Женщины были почти ровесницами. Обоим было лет тридцать пять.

— Любит он Олега, — сказала брюнетка, кареглазая Лида, кивнув головой на Федора, как раз отражающего бешеную атаку сына.

Сквозь листву тополей на ее смолисто-черные волосы упал солнечный луч, осветил широкую полоску седины.

Лидына подруга Валентина была круглолицая, белокурая, голубоглазая. По сравнению с Лидой, ее нельзя было назвать красивой. Но привлекательная улыбка, голубые искорки в глазах, милое выражение лица делали ее обладательницей той неуловимой женской красоты, которая всегда побеждает в соперничестве с правильными чертами лица. И возможно, побеждает именно потому, что такая красота не считает себя красотой, не рассчитывает на свою власть, всегда держит себя искренне, естественно, сдержанно.

Слова Лиды о любви Федора к мальчику погасили беззаботную улыбку в ее глазах. Они сразу стали серьезными, сосредоточенными, будто на них упала тень от какого-то тяжелого воспоминания.

— Любит, — тихо сказала Валентина, перевязывая букет тонким прутом.

— Как здесь хорошо!.. Кажется, неделю не возвращалась бы домой!.. Если бы не стала инженером, то, наверное, была бы агрономом.

— И разводила злейших врагов сельского хозяйства — васильки! — Воскликнула Лида, смеясь.

— Лида! Валя! — Послышался из-за кустов краснотала голос Федора. — Посмотрите в небо. Видите две черные точки?

Из кустов выскочил загорелый Олег, одетый в красные трусики. Он подбежал к Валентине, схватил ее за щеки и повернул в белой тучке, одиноко стоящей в безветренном зените.

— Вон там, мама!.. Видишь?..

Валентина и Лида заметили две черные точки, которые то сближались, то отдалялись друг от друга.

— Что же это такое? — Спросила Лида.

— Молодые орлы, — ответил Федор, подходя к женщинам. У него тело было загорелое не менее, чем у Олега. Видно, отец с сыном загорали в одно время, под одним солнцем. — Молодые орлы. Неба им на двух не хватает. Посмотрите на эту перо. Под копной поднял...

В руках у Федора от легкого дуновения ветра шевельнулось сизое перо, обрызганное кровью.

— Действительно, чего бы им драться?.. Небо большое, — сказала Валентина.

— А может, они не за небо дерутся? — Улыбнулась Лида. — Может, причиной их дуэли послужила молодая орлица?..

— Ревность?.. Бывает и такое. Даже небо не свободно от ревности, — шутил Федор.

А орлы тем временем спускались все ниже и ниже. Они падали почти до самой воды, снова поднимались вверх и с разгона врубались друг в друга кривыми острыми клювами. Так повторялось до тех пор, пока оба не упали в днепровские волны. Возможно, орлы смогли бы взлететь даже с воды, если бы она дала им точку опоры. Но опоры не было, и они остались лежать на самом фарватере, широко раскинув крылья. Течение крутило их и несло вниз, туда, где мощный буксир тяжело попыхивал и плескался колесами, толкая перед собой четыре баржи, наполненные рудой. Конечно, капитан буксира не имел права сходить с фарватера, рискуя посадить караван на мель. И не было никакого сомнения, что орлы попадут под колеса буксира.

— Папа!.. Папа! — вцепившись пальцами в руку Федора, закричал Олег.

— Жалко этих глупых драчунов, — сказала Валентина, не сводя глаз с орлов, к которым уже приближалась первая баржа каравана.

И Федор, как стоял над обрывом, высокий, широкоплечий, загоревший, украшенный пышным ореолом преждевременной седины, так и бросился вниз головой в темно-бурые волны Днепра. Плыл он сильными, красивыми рывками. Все ближе, ближе к баржам. Баржи сами по себе не представляли никакой опасности ни для орлов, ни для Федора. Но к орлам уже приближался буксир со своими широкими колесами, под которыми не может быть спасения ни для птицы, ни для человека. Федор яростно бил руками по воде, за каждым ударом продвигаясь вперед почти на целую сажень. Еще несколько ударов... Вот он рядом, гигантский пенный водоворот, неистовый шум воды под лопастями буксира...

— Федор!.. — Испуганно вскрикнула Валентина, когда Федор исчез под водой.

Но вот его голова появилась на широком плесе уже позади буксира. Федор лег на спину и плыл к берегу, орудуя только ногами. Обе руки были заняты — в руках у него покорно ежились спасенные им орлы. Течением его сносило вниз, и было понятно, что к берегу он пристанет далеко от той кручи, с которой прыгнул. Все трое — Валентина, Лида и Олег — побежали по сырому песку вдоль течения. А когда Федор пристал к берегу, Валентина прижалась к его мокрой груди.

— Мальчишка... Разве можно так легкомысленно рисковать жизнью?..

— Ну, что ты, Валя... Какой тут риск? Ты же знаешь, как я плаваю.

Олег даже танцевал от радости. Лида подняла орлу клювастую голову.

— Дурачок... Не будешь больше драться?

— Папа! Мы их выпустим или заберем домой?.. Может, сделаем из них такие чучела, как мы видели в музее?..

— Как тебе не стыдно, Олег? — Укоризненно сказала Валентина. — Разве папа для того их спасал?..

— Я же не знаю... А разве это плохо — чучела?

— Для этого их надо убить... А папа их спас, чтобы они жили...

— Вынести бы их на солнце. Пусть отогреются и обсохнут, — сказала Лида, выходя из тени.

Олег насыпал им под осокорем растертого на мелкие крошки белого пшеничного хлеба. Орлы не обращали на эти крохи никакого внимания.

— Папа, почему они не едят?

— Наверное, это не их еда, — весело ответил Федор.

Олег всегда любил отца Федора, а теперь смотрел на него почти с фанатичным восторгом. И хотя он знал, что Федор не настоящий отец, настоящий отец погиб на фронте, но парень любил его как родного.

— Посмотрите, как они тянутся друг к другу! — Воскликнула Лида, показывая на орлов. — Беда даже соперников делает друзьями. Ну, как?.. Вам теперь хватит неба?..

А орлы, уже немного обсохли, ударили крыльями о траву, будто проверяли, есть ли под ними точка опоры, надежна ли она. Переглянулись между собой. Затем оттолкнулись от земли и взлетели в небо. Долго кружили в безоблачной синеве над тем местом, где стояли их спасатели.

2

Сталевар Георгий Кузьмич Гордый закончил смену в семь часов утра. Смена была удивительно неудачной. Ему не повезло с металлоломом. В мульдах, пришедших из шихтового двора, лежала сама металлическая стружка. Ни единого цельного куска металла! Попробуй на таком металлоломе выдать скоростную плавку! Правда, он закончил плавку за восемь часов, то есть на два часа раньше нормы, но какая она скоростная, когда даже двадцатилетний Колька Круглов на прошлой неделе выпустил плавку за семь часов пятнадцать минут, а он, Гордый, выпускал и за семь и за шесть с половиной?.. Черт его знает, что они себе думают с той стружкой!.. Ну, гнали бы ее в домны... Раньше какая благодать была! Сталевары знали только один лом — порезанную на куски танковую броню, обломки орудий, минометные плиты... А теперь стружка. Разве это работа?.. Забот не оберешься. Не знаешь, как и подойти к ней — то ей много тепла, то ей... А главный ее недостаток заключается в том, что отвыкли от нее за последние годы.

Гордый в сердцах так подкрутил свои обвислые запорожские усы, что на пальцах осталось несколько порыжевших от сигаретного дыма волосинок. А когда выходил из проходной, неизвестно по каким причинам обругал девушку-вахтера:

— И не стыдно тебе, вот такой розовощекий, торчать тут?.. В цехе для тебя работы нет?.. Эх, полынь-трава, полынь-трава...

Все ему сегодня не нравилось, даже завод, который он любил больше всего. Видишь, сколько дыма! Дышать людям нечем. На других заводах можно в белом воротничке у мартена стоять, а здесь роба на второй день черная... И хотя это, безусловно, было преувеличением, потому что Кузьмич ходил в своей серой куртке из толстого сукна не второй день, а второй год, но ему казалось, что дышать трудно именно от заводского дыма.

Кузьмич не любил возвращаться домой трамваем. Шел он всегда пешком, медленно, не спеша, раздумывая сразу над десятком проблем — от вопроса о том, как лучше загружать в печь руду и известняк, до точных подсчетов расстояния между Курильскими островами и Нью-Йорком.

Сегодня он тоже не изменил своей привычке, хотя и хотелось скорее попасть домой, выпить «святой водицы», закусить соленым огурцом, закрыть ставни и лечь в постель. Марковна обещала купить у соседей домашней колбасы... Это было бы хорошо. Лучшей закуски нет в мире.

Как на грех, случалось приключение за приключением.

На полпути он заметил, как незнакомый молодой рабочий, спеша на завод, на ходу прыгнул в трамвай. Ветром с его головы сорвало кепку. Рабочий размахивал руками, что-то кричал, но трамвай не останавливался.

— Ну и вожатый! — Буркнул Георгий Кузьмич. — Никакого тебе сочувствия к человеку. А может, человек не привык без кепки. Может, он без кепки, как без головы. А мужчине смену стоять... Эх, народ!

Недолго думая, Кузьмич поднял грязную кепочку и побежал догонять трамвай. Конечно, не в его лета бежать наперегонки с трамваем. Наверное, не догнал бы его Кузьмич, но рабочие заставили вагоновожатого остановить вагон.

— Останови, дурак! Разве ты не видишь, кто бежит по колее?..

Когда Кузьмич подбежал к трамваю, хозяин кепки покраснел, как рак в котле с кипятком.

— Возьми, голуб сизый. И смотри, чтобы тебе в другой раз голову не сорвало. А сорвет — бежать за трамваем не буду. Потому что все равно без надобности.

Рабочий не знал, как ему держаться.

— Спасибо, Георгий Кузьмич. Спасибо... Ей-богу, даже неловко перед вами. Ей грош цена в базарный день...

Кузьмич нахмурился.

— Не в том суть... А откуда ты меня знаешь?

— Кто же вас не знает, Георгий Кузьмич? Вас далеко знают.

— Ну, хорошо, хорошо... Носи на здоровье.

Когда трамвай тронулся, настроение у Кузьмича немного улучшилось. Все же его люди уважают. Взглянул на солнце — уже высоко поднялось. Видимо, восьмой час утра. Нежная светло-зеленая листва, украшавшая невысокие стебли молодой кукурузы, тихо шелестела вдоль трамвайной линии. Рабочие домики щеголяли яркой белизной шиферных крыш. Проволочные заграждения вокруг усадеб были почти незаметны в густых зарослях кустистой желтой акации. Домны и дымоходы мартеновского цеха на фоне безоблачного неба вырисовывались синими контурами и с трехкилометрового расстояния казались легкими, почти прозрачными. От состава лесоматериалов пахло густым запахом сосновой смолы. Из-под самых ног Кузьмича ветром вырвало пыль и закрутило на трамвайных путях, на асфальте шоссейной дороги, словно неизвестно откуда сорвалась невидимая спираль и теперь прыгала, навинчивая на себя змейки дорожной пыли.

— Черт ведьму крутит, — улыбнулся в рыжие усы Георгий Кузьмич, вспомнив, как ему в детстве объясняли это явление.

Возможно, настроение Кузьмича и вовсе изменился бы к лучшему, если бы ему на дороге не встретилась коза. Да, обычная белая коза без каких-либо особых примет, привязанная к железной трубе, вбитой в землю. Веревка была такая длинная, что коза перешла на другую сторону трамвайных путей, запуталась среди кустов шиповника и стояла с вытянутой шеей, в которую врезался толстый конопляный узел. Скоро снова должен был проходить трамвай.

— Вот несчастье, — вслух подумал Георгий Кузьмич и принялся спасать козу от неминуемой беды.

В это время из соседнего двора выбежала пожилая женщина и еще издалека закричала:

— Ах ты, ворюга старый!.. Попался!.. И не стыдно тебе на старости лет у рабочего человека козу воровать?.. Это, наверное, он на прошлой неделе и у Сидоровны со двора увел. Си-до-ров-на-а!..

— Эй, ты, глупая баба, — сердито сказал Кузьмич. — Чего кричишь? Иди ближе и посмотри, что с твоей козой случилось. Если бы не я, ее трамвай стащил бы на колею, и тогда поминай как звали... Получила бы рожки да ножки.

Женщина подошла ближе и узнала Кузьмича.

— Это вы, Кузьмич?.. Простите меня, пожалуйста. А у нас здесь на прошлой неделе у Сидоровны коза пропала.

— Какой же дурак привязывает коз у самых путей, да еще на такой длинной веревке?

— Ой, горе! — Жаловалась женщина. Распутала веревку, отвязала козу и повела во двор.

Кузьмич оглянулся. За его спиной стояла Лида. Видно, она сдерживала себя, чтобы не рассмеяться преждевременно, а сейчас залилась веселым, неугомонным хохотом.

— Ну, что?.. Досталось вам?..

— Видишь, за мое жито меня и побито... А это нехорошо... Чего ты подглядываешь?.. Смотри мне, никому не рассказывай. И так на душе невесело. Эх, полынь-трава...

— А чего бы это вам грустить, Георгий Кузьмич?..

С Лидой они сдружились еще во времена оккупации, когда девушка помогала Гордому прятать ценное заводское оборудование. А после того как вернулась из эвакуации Валентина и они начали вместе работать, Лида стала частой гостьей в небольшом, но уютном домике Гордого. Иногда она заходила с Валентиной, но чаще забегала сама, помогала старой Марковне побелить комнаты или перед праздником испечь пирогов. От нее, как и от Валентины, у Гордого секретов не было.

— Как же тут не загрустишь?.. Разве мне надо на плавку восемь часов? Лом не тот пошел. Стружка проклятая...

— Так это же очень хорошо! — Весело воскликнула Лида. — Дай бог, чтобы и не было никогда другого лома.

— Как это?.. В каком смысле?

— В прямом. Чтобы войны больше не было.

Кузьмич на минуту задумался.

— Гм... Таки правда. А что же, всегда стружка?

— Вот над этой проблемой и работает ваша Валентина. А вы пошли на нее жаловаться. Мол, своими опытами сталеварам мешает...

Лида лукаво закрыла глаза. Полоска на ее волосах при ярком солнечном освещении казалась белее, чем обычно.

— Да, мешает... Скажи, ты сделаешь анализ за три минуты, когда над твоей головой кто-то нависнет и что-то тебе будет шептать?.. Так и сталевары. Мне корреспонденты меньше мешают, чем она. Ибо чужие люди, мне до них дела нет. А на Валентину больно смотреть, когда у нее не клеится. Только делаю вид, что не замечаю. — Потом он добавил спокойнее: — Будь здорова... А жертвой науки быть не хочу.

Лида пошла к трамвайной остановке, а Кузьмич продолжил свой путь.

Валентина была неродной дочерью Гордого. Давно он взял ее в свою семью — еще в голодный двадцать первый год.

Кузьмич как раз вернулся с фронта. Надо к работе приступать, а есть нечего. Как ему больно было смотреть, когда его любимая Прасковья Марковна, тогда еще совсем молодая, шатаясь, шла на луга, чтобы нарвать конского щавеля!.. А потом мелко его шинковала, варила, чтобы не таким горьким был, отжимала в руках, скупо посыпала ржаной мукой и пекла из этого варева вязкие зеленоватые лепешки... Эх, Прасковья! Самому лучше умереть, чем смотреть, как ты их жуешь. А ты даже не жаловалась...

Как-то пошел Кузьмич в степь и вернулся домой с ведром вареного мяса.

— Садись к столу, жена... Заячье гнездо нашел. Семеро зайчат. Даже сварил в степи, чтобы тебе меньше хлопот...

Для Прасковьи это было настоящим праздником. Она даже не ругала мужа за то, что он лишил ее наслаждения самой приготовить этих зайчат. А Кузьмич смотрел в ее молодое красивое лицо, освещенное радостью, и на его глазах выступали слезы. Он не выдержал, встал из-за стола, вышел в сарай — чтобы Прасковья слез его не видела. Но за минуту она налетела на него и защебетала, как ласточка:

— Что ты?.. Тебе же так повезло. На целую неделю хватит...

До сих пор не знает Марковна, что она ела не зайчатину, а мясо суслика. И до самой смерти не скажет ей этого Кузьмич.

Вышли они из сарая, посмотрел Кузьмич на жену.

— Нет, так нельзя. Сделаю тележку, пойду по селам...

Натащил жести из руин, наделал тазиков и ведер, набросал в тележку, запрягся в нее и пошел от села к селу.

И раньше знал Кузьмич, что за злые звери — кулаки, а теперь он возненавидел их всем своим солдатским нутром. Рабочие и беднота пухли от голода, а у них кладовые ломились от хлеба. Все его существо бунтовало — это им, обжорам, ты должен отдать труд своих рук?.. А за что же тогда воевали? За что в окопах мерзли и, как огурцы в рассоле, в Сивашской воде кисли? Неужели на них управы не будет?..

Через несколько недель возвращался Кузьмич домой. Когда выезжал, ведра и тазики на возку не помещались, приходилось веревкой увязывать. А теперь тележка почти пустая — где-то на дне небольшой мешок с мукой. И все же настроение у Кузьмича лучше... Везет он свою тележку между заборами незнакомого села. Смотрит — голый ребенок по лебеде ползет. И такой же он толстый, неуклюжий... Взял он девочку на руки, а она уже и не плачет. Только ротик кривит, что хочет заплакать, а не может... Кузьмич ходит, спрашивает по дворам — чья?

Какая-то баба вышла с ведрами к колодцу.

— Это, — говорит, — вдова за этим забором живет. Она взяла себе в соседнем селе девочку. Отца бандиты убили, а мать умерла от голода. За дочь себе взяла...

Идет Кузьмич к той вдове. Хата на курьих ножках, со всех сторон лебедой заросла. А у порога на лебеде листья ободрано... Это что — для поросенка? Или и здесь... Зашел в небольшие сени, слепленные из снопов сухого тростника.

— Эй, хозяйка... Возьми свою дочь.

Никто не отзывается. Ступил Кузьмич в хижину. Чисто, побелено. Пол тимьяном посыпан. Так приятно пахнет... Видно, хозяйка чистоту любит. А в доме нет никого... Что тут делать? Не сидеть же тут и хозяйку поджидать. Ведь у Кузьмича не близкая дорога.

А что это на скамье за столом — не куча ли белья лежит?.. Шагнул Кузьмич, посмотрел... Э-э, да это же хозяйка. Все на ней белое, чистое, а она лежит, не дышит... С голоду умерла. А ребенок, наверное, сам из хаты выполз... Такие дела.

Похоронили ее люди, а Кузьмич взял ребенка, намостил ей на тележке сена и повез домой. А когда зашел в дом, сказал Марковне:

— Ну, Марковна, дочь тебе привез.

Марковна осматривает ребенка, купает в корыте, а сама и сердится, плачет:

— Где ты взял ее, такую толстую? На каких хлебах она отъедалась?..

Начали кормить ребенка. Что за чудо?.. Чем больше ее кормишь, тем больше худеет. Как же ее в селе кормили?.. Только потом уж поняли, что она не толстая была, а опухшая от голода.

А теперь какая умница выросла! Что-то изобретает... Это хорошо, что она изобретает, да, пожалуй, рано она со своим изобретением на люди показывается. Чтобы осечки не получилось. Зря Лида думает, что Кузьмич не понимает пользы от ее изобретения. Понимает. Как это называется? Ин-тен-си-фи-кация мартеновского процесса. Трудно произносится первое слово. Только бы у нее получилось!.. Может, тогда и эта пакостная стружка скорее плавилась бы... А то берется лепешками. И огонь те лепешки не угрызает... Жуешь в мартене этот проклятый корж без аппетита, как когда-то лепешки из конского щавеля...

3

Пройдя через весь мартеновский цех, мимо завалочных машин, Лида поднялась по металлической лестнице на второй этаж и оказалась в лаборатории.

Экспресс-лаборатория, как и весь мартеновский цех, работала непрерывно круглые сутки. То с одной, то с другой печи по пневмопочте поступали небольшие круглые болванки — пробы стали. Где-то около своей печи сталевар закладывал такую болванку в деревянный снаряд, вкладывал этот снаряд в специальную трубу, щелкал затвором, нажимал рычаг — и снаряд подавался сжатым воздухом через весь мартеновский цех в лабораторию, где его принимали лаборанты. Это было новинкой отечественной техники, и лаборанты изрядно гордились своей пневмопочтой.

В лаборатории сталь попадала под сверлильный станок, где из нее вынималось несколько граммов стружки. Затем в небольшом фарфоровой лодочке взвешивался один грамм стальной стружки, к ней добавляли свинец и сжигали эту смесь в специальных электрических печах. У каждой печи стояли высокие стеклянные бюретки, наполненные специальной жидкостью, окрашенной метилоранжем. Газы от сгорания металла попадали в эту жидкость, происходили соответствующие реакции, помогающие определять процентное содержание серы и углерода в присланной пробе. Все пять печей, стилоскоп и фотоколориметр должны были осуществлять анализ пробы за две-три минуты, чтобы через пять минут мартеновская печь имела точный анализ новой плавки.

Лида работала лаборантом, а Валентина инженером-исследователем. Для работы над изобретением им была отведена специальная комната рядом с экспресс-лабораторией.

Лида разделась, поздоровалась с лаборантами, надела белый халат и прошла в комнату Валентины, которой помогала делать анализы.

Только села за столик и склонилась над анализами, как скрипнула дверь, послышались легкие шаги. Не поворачивая головы, она сказала:

— Здравствуй, Валюша!

Ответа не услышала, но тут же оказалась в крепких объятиях Ивана Солода, на цыпочках подкравшегося к ее столику.

— Невыдержанный, что двадцатилетний парень, — сказала она, вырываясь. — Сядь там...

Солод отошел, сел на стул в углу комнаты.

— Я пришел попрощаться. Через час выезжаю в Москву.

— Надолго? — Чуть обеспокоенно спросила Лида.

— Не беспокойся, моя ласточка. Только на неделю... — Встал, снова подошел к Лиде. — А ты действительно похожа на ласточку. Это только у нее так прекрасно сочетается черный цвет с белым, — тихим голосом говорил он, коснувшись ладонью белой пряди на Лидиных волосах.

Солод был лет на десять старше Лиды, но когда они стояли рядом, эта разница в годах почти не была заметна. Волосы на голове Солода лежали застывшими блестящими волнами. Его лицо было из той категории лиц, что остаются одинаковыми и в сорок, и в пятьдесят лет. Высокий, крепкий, с волевыми складками у рта, он и сейчас напоминал кадрового офицера, одевшего этот серый, безупречно отутюженный костюм лишь на несколько часов. Многолетняя военная выправка проявилось и в движениях, и особенно в его легкой, упругой походке.

Солод работал заместителем директора завода по быту. Он считался способным работником, знающим и любящим свое дело. Жалоб на него со стороны работников почти никогда не было, а если и случалось что-то, Иван Николаевич умел так поговорить с теми, кто жаловался, что они уходили от него довольными и даже благодарными.

— Лида, какие будут заказы?.. Что привезти из Москвы?

— Какие там заказы?.. Сам скорее возвращайся, — сказала Лида, не вырывая свои руки из его теплых ладоней. — Не забудь, что у Федора скоро день рождения. Успеешь?..

— Постараюсь, ласточка. Если нигде не задержусь.

Это интимное, несколько сентиментальное обращение сначала не нравилось Лиде — в нем ей слышалось что-то неискреннее. Но когда Лида убедилась, что Иван Николаевич вкладывал в него настоящую нежность, ей это слово тоже полюбилось.

— Ну, до свидания, Лидок. Мне надо еще домой заехать.

— До свидания. Не медли... Неделя — это тоже немало, — ее смуглые щеки едва заметно порозовели.

Солод прижал Лиду, заглянул в карие с золотистым оттенком глаза.

— Будешь скучать?..

— А ты как будто не знаешь, — улыбнулась Лида, положив руки ему на плечи.

... Валентина Георгиевна зашла в лабораторию в ровно в девять. Одета она была в летнее пальто из легкой светло-серой шерсти, такого же цвета шляпку, из-под которой выбивались густые пряди золотистых волос.

Если не было рядом никого, кроме Валентины, Лида позволяла себе зажечь сигарету. Она делала это редко, и только тогда, когда волновалась. Это почти всегда злило Валентину. Поэтому сейчас, доставая со столика сигарету, Лида, скупо улыбаясь, сказала:

— Не сердись... Горе приучило. Закуришь — и будто легче. Скоро совсем отвыкну.

— Ей-богу, скажу Ивану Николаевичу. Такая красивая женщина, а курит табак, как гусар, — притворно нахмурив брови, отчитывала ее Валентина.

— Он уже и так знает.

— И что?..

— Ничего. И именно потому, что он не запрещает, мне и курить не хочется. А сейчас чего-то...

Валентина пристально посмотрела на подругу.

— Скоро свадьба? — Спросила она после паузы, улыбаясь уголками губ.

— Что говорить о свадьбе? — С некоторым сожалением ответила Лида. — Разве в ней дело?

— Не говори. Это остается в памяти на всю жизнь.

Лида скрепила нитью вчерашние анализы, подняла голову и тихо сказала:

— Но не тогда, когда выходит замуж вдова фронтовика.

— Ты не уверена в Иване Николаевиче?

Валентине всегда был к лицу белый халат. В нем она казалась помолодевшей. Когда Валентина подняла голову от чертежей, Лида заметила на ее щеках румянец, что в последнее время не часто украшал ее округлое лицо.

— Солод — хороший человек. В нем я уверена. Но скажи, Валя... Вот у тебя вроде все в порядке. А ты разве забыла Виктора?

Румянец на щеках Валентины начал заметно увеличиваться и вскоре разлился по всему лицу. Теперь она скорее напоминала студентку-практикантку, чем инженера-исследователя с большим стажем. Но вот тень упала ей на глаза.

— Нет, не забыла... И невозможно забыть. Так же, как фронтовики не забывают о своих ранах. Вот вроде и переболело, а только набежит тучка на солнце — и снова заноет... И наши мужья не имеют права жаловаться на это. — Она помолчала, словно собиралась с силами. — Ну, хватит. Садись к стилоскопу. Наш рабочий день начался...

Тем временем Солод, выйдя из лаборатории, вынужден был задержаться в мартеновском цехе. Случилось это совершенно неожиданно.

В мартен, у которого сейчас работал Коля Круглов, как раз загружали лом. Коле повезло больше, чем Кузьмичу: в мульдах лежали обломки орудийных стволов, танковые траки, ржавые пулеметные стволы. Ему прислали лом той партии, что недавно прибыла баржей из-под Канева, где в свое время шли большие бои. Хоть и немало прошло времени, как отгремели бои, хоть и казалось иногда, что уже весь военный лом переплавлен на сталь, однако иногда еще приходили баржи и составы с остатками фашистской военной техники. А сталевару хлеба не давай — дай только хорошего лома.

Произошла какая-то заминка. Пока поступила новая партия, значительная часть лома уже была расплавлена.

Коля стоял у печи и сквозь синие очки, прикрепленные к фуражке, наблюдал за работой завалочной машины.

— Разравнивай мульдой! — Кричал он машинисту. — Посмотри, какая гора образовалась в ванне. Кто тебя учил так заваливать?.. Это тебе не сено в копны складывать.

Когда железный хобот завалочной машины подал в печь последнюю мульду с ломом, в ванне мартена что-то взорвалось. Взрыв потряс весь корпус мартеновской печи, из ее дверей брызнуло растопленным металлом на пустые мульды, стоящие на платформах, ударило железными обломками, выброшенными из ванны, по завалочной машине. Коля Круглов упал. Взрывом сбило пороги, и шлак белыми струями полился из печи. Огненный ручей уже подкрадывался к взъерошенной голове Круглова, лежащего неподвижно у печи. Еще несколько секунд — и его голова оказалась бы в этом потоке, температура которого достигала далеко за тысячу градусов.

Иван Николаевич бросился к печи. Пробираясь между платформами и завалочной машиной, он за что-то зацепился полой пиджака. Рванул ее с такой силой, что разорвал надвое, подбежал к Круглову, подхватил его на руки. То место, где лежал Коля, за несколько секунд было залито шлаком.

— Подсыпайте пороги... Слышите? — Крикнул он подручным. — Уберите отсюда платформы!..

Они действительно не давали возможности подручным повернуться с лопатами. Завалочная машина задела их хоботом и погнала в другой конец цеха. Площадка перед мартеном освободилась, и теперь двое подручных и еще двое рабочих, прибежавших от соседней печи, орудовали лопатами, чтобы остановить поток шлака. Вскоре пороги были восстановлены, и огненный поток прекратился.

Иван Николаевич отнес Колю в небольшую комнату, где были установлены приборы, автоматически записывающие малейшие колебания в работе мартена. Солод положил его на деревянную скамью, в конце которой стоял белый оцинкованный бачок с водой. Волосы Круглова слиплись от крови. Видно, осколком лома, выброшенного из печи, его ранило в голову.

Коля открыл глаза и попытался встать. Он провел рукой по влажным волосам, затем посмотрел на окровавленную ладонь.

— Вы зря встаете, — сказал Солод. — Сейчас придет врач.

Спустя минуту в комнату вошел сухонький старичок в белом халате. Он спокойно осмотрел рану на голове Круглова, остриг вокруг нее волосы, смазал йодом и сказал:

— Ничего страшного. До свадьбы заживет. Но вам придется немного полежать.

— Перевязывайте. Полежу, — сказал Коля.

А когда его голова была щедро обмотана белым бинтом, он с силой натянул фуражку с очками и вышел из комнаты.

— Куда же вы? — Растерянно спросил врач.

— Полежу, полежу, — улыбнулся Коля. — Закончу плавку — и полежу.

Он подошел к мартену, заглянул внутрь, где в белом пламени темнели едва заметные тени, напоминающие пятна на солнце. Это были тени от обломков еще не до конца растопленного лома. А вверху, на своде, виднелась другая тень — кривая линия, тоненькая, как паутина.

— Треснул свод, — сказал Коля, повернувшись к Ивану Николаевичу, который стоял рядом. — Выдержит до конца плавки?..

— Этого я не знаю, товарищ Круглов. Позвонили главному инженеру. Сейчас прибудет. Я вам советую не подходить к печи. Высокая температура вызовет приток крови к голове.

— Это ничего, Иван Николаевич. Я буду больше стоять на пульте. А чего это у вас пиджак разодран?.. Такой замечательный костюм, и испортили.

— Эх, Коля! — Сказал подручный. — Быть бы тебе без головы, если бы не Иван Николаевич. Ты лежал, а шлак подползал к тебе... Мы далеко стояли. Не успели бы тебя выхватить...

— Вот как! — Тихо сказал Круглов, пожимая руку Солоду. — Спасибо.

— Не стоит благодарить. Кто бы этого не сделал? — Сдержанно ответил Солод.

— Но что же произошло, Иван Николаевич?.. Откуда этот взрыв? — Тревожно оглядывался Коля.

Главный инженер завода Федор Голубенко, что как раз подходил к мартену, объяснил причину взрыва — шихтовики упустили. Они там иногда вынимают снаряды из орудийных стволов. Не заглянули в ствол, бросили в мульду...

— Это упущение граничит с вредительством, — строго заметил Солод.

— Хорошо, хоть снаряд небольшой. Свод все-таки треснул. Надо проучить шихтовикив. А если бы снаряд был от корпусной?.. Зеваки! — Гневно восклицал Круглов, поправляя очки, которые никак не приходились против глаз, потому что нельзя было ниже надвинуть кепку.

— Да уж кому-то не поздоровится, — сказал Федор. — Надо только разобраться, кто виноват.

— Нечего разбираться, — высунулся вперед из группы молодой рабочий в брезентовой робе. — Я так и знал, что сегодняшний день добром не закончится. Еще когда кепку с меня ветром сорвало, я подумал — плохой признак... Так и есть.

— Какая кепка?.. При чем тут кепка? — Нетерпеливо спросил его Федор.

— Кепка здесь ни при чем, а примета плохая, — продолжал рабочий. Что ж, судите. Моя вина.

Все, кто стоял у мартена, молча переглянулись. Никто не ожидал такой развязки. Коля Круглов подошел к рабочему, который был почти его ровесником, и уже без гнева в голосе, но строго заговорил:

— Как же ты мог упустить, голова твоя садовая?.. Ты из шихтового?

— Значит, прозевал. Моя вина — мне и отвечать. Можешь подать на меня в суд.

— Комсомолец? — Спросил Коля, который был членом заводского комитета комсомола.

— Да, — ответил рабочий, отведя глаза от строгого взгляда Круглова.

— Вот мы на комитете и разберемся, что с тобой делать. А теперь некогда с тобой возиться. Как твоя фамилия?..

— Владимир Сокол.

— Подожди... Это не ты ли в прошлом году грамоту ЦК получил?

— Я, — ответил Сокол.

— Эх, ты!.. — Коля подумал, потом, нажимая на каждое слово, сказал: — Вон отсюда! Не мешай работать!

Сердито сведя брови, вернулся к печи, а Владимир Сокол, сгорбившись и опустив голову, ушел из цеха.

Пока Круглов говорил с Соколом, Федор успел осмотреть свод.

— Ничего. Я думаю, что выдержит до конца плавки. Не рухнет. А после этого придется ставить печь на холодный ремонт.

— Убытки немалые. Парня придется судить. А, откровенно говоря, жалко, — грустно сказал Солод. — Ну, до свидания, Федор. Поеду переоденусь — и на поезд. Мне остается полчаса.

— Не забудь в министерстве поругаться насчет лома. Они без ножа нас режут. Никакого запаса. Прямо из вагонов в мульды бросаем. А что будет зимой, когда дороги снегом заметет и Днепр замерзнет?

— Не забуду, — ответил Иван Николаевич, поддерживая рукой разорванную полу пиджака.

4

Прошла неделя.

Когда Федор Голубенко, проведя почти весь день в прокатном, подходил к заводоуправлению, было уже шесть часов дня.

В глубине его мозга шевельнулась смутная мысль, что он сегодня чего-то еще не успел сделать. Но чего именно?.. Он даже остановился, чтобы сосредоточиться, подумать, вспомнить. Но вспомнить ничего не мог и с неприятным ощущением чего-то несделанного поднялся к себе в кабинет.

— Федор Павлович, — обратилась к нему секретарша. — Вам уже трижды звонила Валентина Георгиевна. Она просит немедленно ехать домой. Поздравляю от себя. Искренне поздравляю.

— С чем поздравляете? — Удивился Федор.

— Ну как же?.. Сегодня же ваш день рождения.

Вот что! Теперь он вспомнил, чего именно не успел сделать. И успеть уже не было никакой возможности. Ведь он обещал Валентине быть дома не позже пяти.

Вымыл руки под краном, вытер свежим полотенцем. Ему стало легче — ощущение чего-то несделанного начало исчезать.

Федор спустился по лестнице, сел в машину и поехал домой.

— Включить радио? — Спросил шофер.

— Не стоит, Саша. И так в голове звенит.

Федор с наслаждением закурил, откинулся на спинку сиденья всем своим уставшим телом.

— Завтра воскресенье. Поедете рыбу ловить?..

— Нет. Буду дома сидеть. А тебе на рыбу хочется?..

— Ну а что?.. Дорога хорошая. Вы как-то собирались.

Дом Федора Голубенко мало чем отличался от других. Только большая открытая веранда, украшенная резьбой, придавала пышности его виду. Резьба на веранде была тонкой, ажурной, и это никак не соответствовало его плотному и несколько простоватому виду. Он с этой резьбой напоминал сталевара, который приколол праздничную розу прямо к рабочей куртке.

Резьба имела свою печальную историю.

Здесь, где теперь стоит дом под шиферной крышей, когда-то стоял домик под белым железом с голубыми резными наличниками на окнах. В нем родился и вырос Федор. Отец Федора, потомственный сталевар, задушевный друг Георгия Кузьмича, всю жизнь мечтал пристроить открытую веранду. Перед войной он заказал резьбу для нее у прославленного мастера из того села, откуда много лет назад сам пришел в город.

Долго трудился мастер, не жалел ни рук, ни времени для своего земляка. Наконец резьба была перевезена в отчий дом и составлена в сарае. Но веранду поставить не пришлось. Началась война.

А когда Федор вернулся с фронта, он не застал ни отца, ни матери, ни домика под белой железной кровлей. На родительской усадьбе остался только сарай, в котором лежала древняя мечта отца — резьба для отделки веранды.

Итак, когда Федор построил новый дом, он поставил веранду, украсив ее резьбой, что сохранилась после смерти отца. И хотя во внешнем виде дома вступали в некоторое противоречие вкусы и стили двух разных эпох, Федор скорее бы согласился разрушить его, чем веранду. Впрочем, это противоречие не сразу бросалось в глаза, потому что стены были оплетены диким виноградом почти до самой крыши. Высокие тополя обступали двор со всех сторон. У самой веранды красовались немолодые разлогие яблони.

Когда Федор подъехал ко двору, Валентина и Гордый стояли на веранде. Валентина погрозилась на него пальцем, а Гордый спустился по лестнице и пошел ему на встречу.

— Ну, что же... Иди, иди, голубчик сизый. Неси сюда свои уши. Намну их с большим удовольствием. И не потому, что именинник. А потому, что слова не держишь.

Георгий Кузьмич, несмотря на то что машина еще не отъехала и водитель показывал из-за ветрового стекла белые зубы, принялся таскать Федора за ухо.

— Хватит, Кузьмич. Достаточно. Честное слово, больше не буду.

Но вырваться из цепких мускулистых рук Гордого было не так просто. Федор рисковал оставить по крайней мере одно ухо в его узловатых пальцах.

— Ну, что?.. Разве не заслужил? — Смеялась Валентина. — Обещал приехать не позже пяти, а сейчас уже полседьмого. Саша, — обратилась она к шоферу, — а вы чего не заходите во двор? Заходите!..

— Никак не могу, — ответил Саша. — Я хотел спросить, машина нужна?

— Машина не нужна, — обратился к нему Федор, уже освободивший свои уши из рук Гордого. — Но куда ты спешишь?.. Заходи к нам. В этом доме, кажется, должен быть неплохой пирог.

— Не могу, Федор Павлович. Мы с Галиной договорились пойти в кино...

— А-а, это причина достаточно уважительная. Тогда пожалуйста.

Саша дал сигнал, и машина скрылась за тополями.

— А где же Прасковья Марковна? — Спросил Федор.

— Мигрень, голуб сизый, — ответил Кузьмич. — Мигрень после третьей шахматной партии. Лет двадцать назад она выдерживала до десяти партий. А теперь три партии едва вытягивает.

— Да ты разве не замучаешь? — Послышался из окна голос Марковны. — Когда люди становятся инвалидами на работе, то им хоть пенсию платят. А я из-за твоих шахмат стала инвалидом, и никакой тебе пенсии.

— А чего же это никакой? — Шутил Кузьмич. — Разве я тебе пенсии не плачу? Кто же после получки мои карманы выворачивает?.. Разве не ты?

В дверях с мокрым полотенцем на голове появилась полная Прасковья Марковна.

— Ага, вот как! — Воскликнула она. — Так ты не хочешь, чтобы я карманы выворачивала? Так сколько бы это за год в них табака и всякого мусора накопилось?..

Пока Лида и Валентина накрывали на веранде стол, ко двору подъехала еще одна машина. За деревьями появился Солод, нагруженный пакетами. Он был хорошо выбрит, одет в черную тройку с черным галстуком под белым воротничком.

— Ну, как? Не опоздал?..

— Заходите, богатый купец, — сдерживая радость, отозвалась Лида. — Вы скоро появитесь в этом дворе в окружении целой свиты носильщиков.

Действительно, у Солода для всех нашлись хорошие подарки. К Федору он подошел с игрушечным фотоаппаратиком.

— Спокойно, спокойно, товарищ главный инженер!.. Фотографирую.

Иван Николаевич щелкнул... И тут оказалось, что в его руках был не фотоаппарат, а подделанная под маленький фотоаппарат обычная зажигалка. Желтый язычок огня, вспыхнувшего над ней, едва заметно качнулся на тихом ветре.

— Вот что! — Удовлетворенно воскликнул Федор. — Остроумная штука.

Закончились традиционные поздравления именинника. В головах туманилось от легкого хмеля. Все были веселые, возбужденные. Кузьмич и Марковна пошли в комнату, Валентина с Лидой меняли на столе тарелки, ставили новые бутылки с вином.

Солод подошел к Федору, таинственно поманил его пальцем за дом, где стояла оплетенная диким виноградом небольшая беседка.

— Не знаю, говорить сейчас, или в другой раз. Не хочется в такой день портить тебе настроение. А предупредить надо. И немедленно...

— Начал, так говори...

Солод выглянул из беседки, прислушиваясь, не слышно ли шагов, и тихим голосом сказал:

— Письмо.

— Какое письмо?..

— От него. Из Магнитогорска.

Федор впился пальцами в деревянную скамью, словно боясь, что она может выскользнуть и он рухнет в темную пропасть, которую чувствовал под собой физически. На его лице выступил холодный пот.

— Что тебя так поразило? — Переспросил Солод. — Это не первое. Несколько лет назад было одно. Я изъял его тогда из экспедиции завода. И на этот раз тоже все будет хорошо. Тебе не следует принимать это близко к сердцу. Ведь ты все равно не отступишься.

Федор, бледный, мрачный и растерянный, смотрел на Солода неподвижными глазами. Достал платок, вытер потное лицо.

— Отступиться сейчас в десять раз тяжелее, чем там, на вокзале, — удрученно сказал он. — Неужели это второе письмо?.. Почему ты не говорил мне о первом?..

— Зачем?.. Я и сейчас жалею, что сказал.

Федор уже в третий раз перечитывал письмо, которое начиналось так:

«Дорогая Валентина Георгиевна!

Уже десять лет, как Вы стали женой Федора. Уже восемь лет, как я знаю об этом. Наверное, Ваш сын уже перешел в третий класс... Возможно, я веду себя, как мальчик, что пишу Вам второе письмо, не получив ответа на первое в течение трех лет. Возможно, я потом буду упрекать себя. Возможно. Но я никак не считаю себя чужим для Вас человеком. Когда-то у нас было очень много общего. Верьте, что я буду счастлив, если узнаю, что Ваша жизнь сложилась хорошо. Но мне хочется знать об этом от Вас... Только от Вас. В этом письме я не все говорю из того, что мне хотелось бы Вам сказать...»

Федор машинально сложил письмо вчетверо и протянул его Солоду.

— Хватит. Но это невозможно...

— Неприятно, конечно, — сочувственно сказал Иван Николаевич. — Мне кажется, что он больше не напишет. Не получить ответы на два письма на протяжении восьми лет — этого, по моему мнению, достаточно, чтобы отбить охоту писать.

Федор поднялся со скамейки, прошелся по беседке.

— Но я не могу так жить... Не могу. Не знаю, какое наслаждение получают от жизни воры. Возможно, они не ругают себя так, как я... возможно, их не преследует совесть, и от этого им легче живется. Я познал большое счастье настоящей любви. Я сам себе стал казаться благородным человеком. Я забывал о том, что я — вор. Да еще какой вор!.. Но это письмо... Нет, дальше так невозможно.

— Да, Федор, трудно тебе.

Солод снова положил руку на плечо Федора. Федору сейчас неприятно было ощущать чью-то руку, но он не снял ее. За каких-то десять-пятнадцать минут он будто постарел на несколько лет. Щеки его ввалились, нос заострился, лицо вытянулось, морщина на лбу под прядями седины значительно углубилась. Плечи его опустились, будто кто-то положил ему на них тяжелый, непосильный камень. Только большие душевные потрясения способны так изменить человека.

— Что же мне делать?

— То, что всегда, — ответил Солод. — Жаль, Федор, что я сказал тебе об этом. Держись, друг. Будь молодчиной.

Солод отвернулся: ему, видимо, было трудно сдержать удовлетворенную, насмешливую улыбку. Если бы Федор заметил ее, он бы подумал: Ивану Николаевичу приятно от того, что испортил праздник... Да что Федор может заметить сейчас?..

К беседке подошла Валентина.

— Что там за секреты?.. Садитесь за стол, не разлей вода.

Федору наливали вина, тянулись к нему рюмками и бокалами. Он пытался улыбаться, даже пошутил, что хорошо, если бы еженедельно можно было быть именинником.

К счастью, уже вечерело, а свет на веранде был не таким ярким, чтобы гости и Валентина могли заметить разительные перемены на его лице.

Георгий Кузьмич покосился на Лиду и Ивана Николаевича, перешептывающихся между собой, и, подвернув усы, воскликнул:

— Теперь послушайте мой тост!.. Горько!.. Полынь-трава! Слышите?.. Горько!

Валентина засмеялась.

— Короткий у вас тост, папа.

Федор, пытаясь овладеть собой, тоже улыбнулся. Улыбка у него вышла невеселой, искусственной. Но всем было весело, все смеялись, шутили, и поэтому никто не замечал, сколько усилий прилагает именинник, чтобы тоже казаться веселым.

— Короткий тост, зато яркий, — сказал он с некоторым опозданием.

Все за столом закричали:

— Горько! Горько!

Лида опустила глаза, покраснела. Не спасла и загорелая кожа. Иван Николаевич, который был значительно выше ее, навис над ее головой своим улыбающимся лицом.

— Ну, что же, — прищурив глаза, сказал он. — Если требуют массы...

Положив правую руку на белую прядь в Лидиных волосах, а левой взяв за подбородок, он поцеловал ее в полные губы.

— Да, да, голубочки сизые, — хлопал в ладоши Гордый.

— Значит, стихийная свадьба? — Попытался пошутить Федор.

— Нет, это только заявка на свадьбу, — засмеялась Лида.

— Горько! — Воскликнул Кузьмич. — Пишите еще одну заявку для уверенности.

— Ого! — Сказала Прасковья Марковна. — Как видно, моему старому эта заявка больше понравилась, чем молодым.

— Гм... им это в новинку, а мне молодость вспомнилась. Когда-то и мне с тобой целоваться нравилось. А сейчас...

— Это намек! — Воскликнул Солод. — Горько!

— А что же вы думаете?.. Конечно, намек. Вы же сами не догадаетесь, что и старые тянутся к увядшим цветам молодости...

Гордый под общий смех и плеск ладоней поцеловал Марковну.

Над поселком стояла тишина. Только издалека доносился гудок паровоза, который отходил от завода с платформами, нагруженными чугуном и сталью. Тихо шелестели листья яблонь и дикого винограда, обвивающего родительскую веранду Федора. Где-то прозвенел трамвай.

Олег находился в пионерском лагере недалеко от поселка. Валентина вчера его навещала, но виделась с ним только минут десять.

— Как там наш Олежек? — Подумала она вслух.

— Их уже спать уложили, — со вздохом сказала Прасковья Марковна.

— Который же час? — Спросила Лида, которой после разлуки с Иваном Николаевичем не очень хотелось засиживаться в гостях. Вечер был прекрасный, лунный. В такие вечера хорошо пройтись по днепровским берегам, подышать свежим воздухом, расспросить Ивана о поездке, о Москве, о столичных театрах.

— Вот что, — поднялся Гордый. — У меня, друзья, есть еще один тост. Оно, конечно, хорошо чувствовать себя отцом, но надо, чтобы дети помнили и тех родителей, которые их породили и не имеют возможности сейчас радоваться их успехам. Выпьем за родителей, которых скосила вражеская пуля. Выпьем за родных родителей Валентины и за родного отца Олега. Пухом им земля.

На глазах Гордого появилась непрошенная слеза, и он украдкой смахнул ее ладонью.

— Благородный тост, — поднялся за столом Солод. — Живые не имеют права забывать о мертвых.

Все встали с наполненными бокалами в руках. Встал и Федор. Но голова его опускалась все ниже и ниже, а глаза были направлены в пустую тарелку, стоявшую перед ним. Ему казалось, что если он поднимет сейчас голову, посмотрит людям в глаза, все сразу поймут, какое большое преступление каменным гнетом лежит на его душе. Он слышал, как звякнули бокалы в руках гостей, как смачно кряхтел Гордый, вытирая усы после выпитого вина, как скрипнули стулья и зашелестел шелк на женщинах, когда все снова сели. Он только слышал, но ничего не видел перед собой. Он один стоял за столом, понимая, что надо сесть, но сесть не мог, как не мог и поднять головы. Ноги не сгибались, словно были налиты чугуном. В его руках мелко дрожал не выпитый бокал. Лицо Федора было таким бледным, что все это заметили.

— Что с тобой? — Бросилась к нему Валентина.

— Ничего. Я не могу больше пить.

— Э-э, нехорошо, голуб сизый... Нехорошо. Как же это понимать? — Хмурился Гордый.

— Папа, не надо заставлять... Может, действительно ему не идет вино.

Валентина подошла к Федору, взяла его за руку у самого плеча. Она не замечала, чтобы Федор в этот вечер много пил. И вообще его нельзя было в этом винить. Что же с ним произошло?..

Наконец Федор поднял голову и грустно спросил:

— Валя, когда я усыновлю Олега?

Федор сам не знал, почему он поставил Валентине этот неуместный вопрос. Сказал он механически, поймав в своей памяти одну из старых мыслей, которые его всегда волновали.

— Ну, что ты, Федя?.. В другой раз поговорим об этом.

Теперь уже Валентина была совсем удивлена. Возможно, он действительно больше выпил, чем мог, а она, поддавшись общему веселому настроению, этого не заметила?

— Но Валентина Георгиевна носит ваше имя, Георгий Кузьмич, — сказал Солод, чтобы как-то оправдать Федора.

— Видишь, Иван, — сказал Кузьмич, — я даже не знал имени Валюшиного отца. А с Олегом иначе. Возможно, для него будет гордостью носить имя родного отца, который погиб смертью храбрых. Разве это для тебя обидно, Федор?

— Нет, здесь что-то не то... На работе не в порядке? — Заглядывая в глаза Федору, спрашивала Валентина.

— Позвольте мне отдохнуть... Я очень плохо себя чувствую.

Федор, шатаясь, вышел из-за стола. Когда он проходил мимо Солода, тот недовольно буркнул:

— Что ты действительно раскис?..

Валентина отвела Федора в спальню, сбила подушки, помогла ему раздеться. Как только она касалась его тела, Федор вздрагивал, словно его пекли горячим железом. Ему казалось, что ее руки прикасались к ранам в его душе, ощупывали его совесть и находили в ней те незаживающие язвы, которые Федору мешали жить. Ему было стыдно перед этими милыми, нежными руками. Как он мог забыть о своем преступлении, совершенном там, на вокзале?

Восемь лет он прожил счастливо. Сердце говорило, совесть спала. Это неожиданное письмо ее разбудило. И теперь заговорили вместе, споря между собой, — сердце и совесть. Почему Солод не скрыл от него и это письмо?.. Он единственный человек, который знает правду о Федоре Голубенко. Рассказать обо всем Валентине? Рассказать и избавиться от этого бремени? Как она отнесется к нему, когда узнает обо всем?.. Сомнений не было — Валентина уйдет от него в тот же день. Нет, он не может ее никому отдать. В конце концов, разве она не счастлива с ним?.. Вот она склоняется над своим Федором, такая отзывчивая, сердечная, заботливая. И может, она его не только уважает как своего ближайшего друга, но даже немного любит?.. Федор потянулся к Валентине, крепко обхватил ее руками, притянул к себе на грудь, до половины покрытую одеялом.

— Валя!.. Кровь моя, дыхание мое!.. Никому, никому тебя не отдам.

— Но меня никто и не захочет взять, — попыталась шутить Валентина, не вырываясь из его объятий. — Успокойся. Поспи немного. Мне надо с гостями попрощаться.

Но Федор не выпускал ее из своих рук.

— Какие гости?.. Все домашние, свои. Я прошу тебя — побудь со мной. Я не могу тебя сейчас отпустить. Кажется, отпущу — и больше ты не придешь.

— Да что это с тобой?

Валентина положила ладонь ему на лоб. Голова у Федора горела, как в лихорадке. Дыхание его было необыкновенно горячим.

— Ну, хорошо. Я не пойду.

5

Вера и Лиза Миронова были близнецами. Когда они одевались в одинаковые платья, их нельзя было различить. Даже небольшие родинки у одной и у другой на левой щеке. Несколько лет назад, когда Вера вернулась от тети Даши, что брала ее на воспитание еще в детстве, они сами радовались этому, морочили головы ребятам! Лиза приходила на свидание к Вериным, а Вера — к Лизиным.

Но с некоторых пор они не мирились. После смерти матери Вера и Лиза даже дом поделили на две половины и теперь иногда встречались только в тесном коридорчике, который пока оставался общим.

Раздел имущества и дома состоялся по инициативе Веры. Первый серьезный конфликт между ними возник тогда, когда Лиза подала заявление на курсы шоферов. Сестра никак не соглашалась с тем, что красивая, белолицая Лиза скоро должна стать шофером. Она доказывала, что водительское дело — не для женщин, а если и для женщин, то для таких, которые не имеют надежды выйти замуж. Лиза не послушалась Веры, окончила курсы, получила грузовую автомашину и уже два года работала в заводской автоколонне. Сначала было нелегко — водительская братия смеялась над ней, пыталась подстроить подвох, чтобы потом посмеяться всем вместе. Но вскоре Лиза доказала, что смеяться над ней без отплаты нельзя. Когда у одного водителя, который больше всего смеялся над Лизой, заело что-то в моторе, она подошла к машине, осмотрела ее, достала из кармана комбинезона серебряную монету.

— Ты что, подкупить мою бандуру хочешь? — Насмешливо спросил шофер.

— И подкуплю, — сердито сказала Лиза.

Она склонилась над мотором, поколдовала со своей монетой, натерла серебром какие-то контакты, что-то продула.

— Заводи!

Шофер нажал на стартер, и машина заворковала, что голубка.

— Молодец, Лиза! — Кричали ей из углов гаража. — Не будет хвастать.

С тех пор Лиза не слышала насмешек. А через год она стала одним из лучших водителей в заводской автоколонне. Комсомольцы избрали ее членом комитета и заместителем комсорга завода.

Лиза иногда пыталась понять, что сделало Веру такой, какая она есть. Но ей трудно было в этом разобраться.

Еще когда девочки были маленькими, умер отец. Нелегкая жизнь настала для матери, оставшейся с двумя детьми на руках. В это время самым близким человеком для семьи была тетя Даша — сестра отца. И мать, и девочки ее очень любили. Каждый приезд тети Даши приносил в дом радость и веселое оживление. Она все умела делать: шила, вязала, копала грядки, а если надо, то могла починить поваленный ветром забор.

Тетя Даша была незамужней, доживала свой век одна в небольшом соседнем городке. Горячо привязалась она к детям умершего брата, и когда заговорила о том, чтобы взять на воспитание одну из девочек, мать не решилась отказать ей.

Вера была живее, сообразительная, чем застенчивая, диковатая Лиза, и выбор тети Даши упал на нее.

Одинокая женщина вкладывала в нее всю свою нерастраченную любовь, мечты о счастье, которого сама не испытала. Ни в чем Вера не знала нужды. Девушка привыкла к тому, что тетя подкладывала ей лакомые кусочки, а сама нередко довольствовалась одним чаем. А когда они приезжали к маме и Лизе в гости, Вера хвасталась перед сестрой туфлями, бантиками или новым платьем.

Лиза искренне завидовала сестре — мама ее так не баловала.

Вера подрастала; тетя откровенно любовалась ее красотой, живостью, готова была молиться на свою воспитанницу. Очень рано зеркало стало близким другом Веры, и тетя не видела в этом ничего плохого. Вера была красивая, знала об этом, а тетя Даша непомерным восхвалением поддерживала в ней уверенность, что для женщины ничего другого и не надо.

Неожиданная смерть тети Даши была для Веры тяжелым ударом. Она вернулась домой. Мамы тоже не стало. Теперь ей пришлось подумать о том, как устроить свою жизнь. А устроить ее она хотела по возможности легче и приятнее.

Сейчас Вера работала машинисткой в одном из отделов заводоуправления. Трудно сказать, кому не повезло в браке — ей или молодому работнику заводской многотиражки. Парень писал стихи, и даже один писатель, приехавший на завод, похвалил их на собрании литературного кружка. Вера присутствовала на этом собрании, слушала писателя, радовалась за своего жениха, думая, что он уже без пяти минут готовый поэт. А чтобы не случилось какой-то досадной случайности, через несколько дней предложила ему пойти в загс. Парень сначала растерялся, смутился, но он любил Веру, и после некоторых колебаний согласился.

Месяц они были счастливы. А через месяц Вера спросила:

— Дорогой, когда же выйдет твоя книга?.. Ты не представляешь, как мне надоело работать машинисткой. Никакого морального удовлетворения. Я так люблю читать, а у меня не остается для этого ни сил, ни времени.

— О какой книге ты говоришь? — Удивился молодой поэт.

— Ну, как же?.. Ты же всегда по вечерам что-то пишешь. И писатель говорил.

— Писатель говорил только о трех стихотворениях. Он обещал их где-то напечатать. Но из трех стихотворений книгу сделать нельзя.

— Так пиши новые. Не ленись.

— Пишу, посылаю. Но...

А еще через месяц они развелись. Вера написала писателю гневное письмо, в котором обвиняла его в том, что он не умеет разбираться ни в людях, ни в поэзии, он захваливает бездарных, обещает им золотые горы и этим обманывает их, а также тех несчастных, которые возлагают на них надежды.

Но это было два года назад. Вера не считала свой первый брак серьезным и пыталась сделать все, чтобы о нем мало кто знал. Теперь она не искала для себя поэта. Она стала практичной. Читала она действительно немало. На человека, который впервые с ней встретился, она производила впечатление умной, культурной девушки с высокими, романтическими порывами души. Вера понимала, что для ее возраста больше всего подходит именно романтическая окраска характера, и хорошо справлялась с выбранной для себя ролью.

Лиза не знала, кого пыталась приворожить Вера. Ей как-то показалось, что Вера готовит стрелы для Солода. Но это, наверное, было ошибкой, потому что за последнее время немало мужчин заходило на Верину половину, а Солода не было ни разу. Собственно, Лиза не следила за поведением сестры. Они уже даже не ссорились. Между ними установились те спокойно-прохладные отношения, когда ссоры почти невозможны.

Две небольшие комнаты, которые занимала Лиза на своей половине, были обставлены просто, в тесноте, но со вкусом. Диван покрывался широкой зеленой плахтой, а на его спинке по диагонали была приколота кружевная дорожка. Скатерть на столе тоже была вышита руками Лизы. На ней красовались красные маки и голубые васильки, вышитые так искусно, что, казалось, их можно собрать и поставить на стол в стеклянной баночке с водой.

На стенах в аккуратных рамках висели репродукции из «Огонька».

Лиза, как и большинство девушек, любила постоять у зеркала. Молодая, стройная, красивая, она действительно напоминала в это время сказочную лесную нимфу, как ее в шутку называли ребята из гаража. Имя это к ней прочно пристало, но она на него не обижалась.

Но после ссоры с сестрой зеркало не только не привлекало Лизу, а даже сердило ее. Ей было неприятно, что она, как две капли воды, похожа на Веру. Чтобы отличаться от нее, она не позволяла себе употреблять пудру, помаду и другие косметические средства. Однако в этом пока не было необходимости. Вера поняла это как вызов и тоже перестала пользоваться косметикой. Тогда Лиза, чтобы ее никто и нигде не мог перепутать с сестрой, начала одеваться попроще, покупая себе на платье и на блузки самые дешевые ткани. Это сначала удивило Лизиных подруг, но вскоре они ее правильно поняли. Лиза не ошиблась относительно сестры — та не могла пойти на такую жертву.

Но в последние недели Вера начала искать примирения с Лизой. Лиза не могла понять, чем это вызвано. То находила у своих дверей сверток с клубникой, то красивый женский поясок.

— Себе брала и тебе взяла, — объясняла Вера.

Однажды, когда Лиза заканчивала причесывать волосы, дверь в ее комнату открылась и с огромным рыжим котом на руках вошла Вера. Одета она была в голубую шелковую пижаму с синими полосками, с синим воротничком и такими же манжетами.

— Вера, — недовольно заметила Лиза, — почему ты думаешь, что к тебе стучать обязательно, а ко мне можно врываться без стука?

— Прекрати. Ты же знаешь, что это несерьезно. У тебя почти никогда не бывает гостей... Я не об этом пришла с тобой поговорить. Лизочка, разве мы не сестры? Почему мы живем так недружно?.. Если бы знала мама...

Лиза удивленно посмотрела на сестру. С чего вдруг у нее возникло желание начать подобные переговоры? Не потому ли она так заговорила, что теперь к Лизиному голосу прислушивается вся молодежь завода, сам директор иногда советуется с ней об отдельных молодых рабочих?..

— Не тронь маму, — строго ответила Лиза. — Я знаю, что именно сказала бы наша мама.

Вера, наверное, поняла ход Лизиных мыслей. Она села в старое кресло, в котором каждая пружина пела своим собственным скрипучим голосом.

— Я тебя понимаю, — продолжала Вера. — Ты думаешь: меня избрали заместителем комсорга, у меня есть некоторый авторитет... Вот она и пришла извиняться. Не так ли? Ну, признайся, угадала я или нет?..

Вера гладила пушистую жёлтенькую шерсть на спине сибирского кота и искоса поглядывала на свою живую копию.

— Допустим, — не поворачивая головы, сказала Лиза.

— Ну, так позволь тебя заверить, что ты ошибаешься. Ты понимаешь, что никакой пользы от твоего авторитета я иметь не буду. Поверь мне, что я за последние два года многое передумала. Жить так дальше невозможно. Люди рождаются не для того, чтобы только есть и пить. Хочется чего-то большого, необычного... Яркого хочется.

Лиза смотрела на Веру широко раскрытыми глазами. Словно она не видела сестру много лет и теперь сидела перед ней не та Вера, какой она ее всегда знала, а совсем другая — гораздо лучше, благороднее, умнее... Ведь сколько она ее знала, всегда Верины интересы не выходили за пределы новых мод, новых женихов и старых, порыжевших романов, где уже нельзя было узнать ни названия, ни автора. Такие романы еще кое-где хранились у постаревших модниц прошлых лет, и рассказывалось в них о том, как красивая женщина достигает счастья и богатства после брака с бедным чиновником, который неожиданно для молодоженов получает миллионное наследство.

Вера будто снова угадала Лизины мысли и с глубокой скорбью в голосе произнесла:

— Да, я знаю... Я глубоко ошибалась. Ты, Лиза, живешь полнокровной жизнью. Ты — шофер. Это необычно, романтично. А я кто?.. Машинистка! Перепечатываю скучные приказы. Ежедневная канцелярщина. Большая жизнь проходит мимо. А я закисаю.

Даже людям с жизненным опытом свойственно ошибаться, когда к ним приходят с повинной те, кого они когда-то искренне любили, кого бы они хотели направить на правильную жизненную дорогу. Им свойственно переоценивать искренность неискренних заверений. Что же тогда говорить о Лизе, которая по природе своей души пыталась видеть в людях только хорошее?..

Несколько раз заходила к ней Вера, убеждала, что хочет жить новой, содержательной жизнью, что ей очень обидно от их отчужденности, ради памяти матери надо помириться и никогда не вспоминать о неразумной ссоре. А убеждать она умела, и это не могло не повлиять на сестру. И все же окончательное примирение произошло по такому случаю.

Как-то Лиза вернулась из гаража раньше обычного. Она только включила электроутюг, начала гладить блузку, как зашла Вера. Снова заговорила о своем...

И тут Лиза посмотрела на стол и вскрикнула. Блузка ее дымилась под горячим утюгом.

— Вот растяпа!.. Что же я теперь надену? Я сегодня провожу заседание комитета. Впервые в жизни. И такое заседание...

— Знаю. Печальное заседание, — сказала Вера, открывая дверцу шкафа и вынимая оттуда одну из Лизиных блузок, которые шились еще тогда, когда сестры гордились своим сходством. — Надевай эту.

Лиза сначала засомневалась, но желание надеть любимую блузку взяло верх. Розовая блузка с тонким кружевом на груди и на рукавах была Лизе очень к лицу:

— Ну, я сейчас и свою надену! — Воскликнула Вера, выбегая из комнаты.

Через несколько минут она вернулась и тоже метнулась к зеркалу.

— Ну, как?..

Тот, кто мог бы посмотреть, как четыре одинаковые девушки смотрят друг на друга и даже одинаково улыбаются, наверное, поверил бы, что в мире не без чудес.

Даже отойдя от зеркала и стоя у окна, они были друг для друга зеркалом. Чтобы Лиза могла представить себе, как она сейчас выглядит, ей достаточно было взглянуть на Веру. И она смотрела на свою сестру, готова ей простить все прошлые обиды. Действительно, чего они не поделили?..

Сестры молча улыбнулись, обнялись, поцеловались.

Для обоих было понятно, что отныне под материнской крышей снова воцарится мир.

Примирение с сестрой Лизу радовало. Зеркало больше не вызывало неприятных чувств. И Лиза заглядывала в него то через плечо, стоя спиной к шкафу, то сбоку. Юбка из синей шерсти, розовая блузка из легкого шелка, белокурые волосы, спадающие на плечи, и двадцать два девичьих года, сделавших ее значительно красивее, чем она была три года назад — все это теперь было в ее глазах теми ценностями, о которых не стоит забывать.

— Вот видишь, что нас помирило!.. Блузка, — смеялась Вера. — Видно, все женщины из одного теста слеплены...

Когда Лиза поднялась по лестнице заводоуправления, она увидела, что у дверей комсомольского комитета сидит Владимир Сокол. Вид его свидетельствовал о том, что парень сильно переживал свою вину. Лизе стало жалко его. Но вина Сокола была очень серьезная, и Лиза не имела права показывать ему малейшего прекраснодушия.

— Здравствуй, Лиза. Мне сказал наш комсорг, чтобы я к тебе зашел раньше.

— Да. Заходи.

Они уселись за небольшой полированный столик, приставленный к письменному столу с такой же коричневой полировкой. С чего начинать разговор?.. Комсорг завода несколько дней назад был вызван на трехмесячные курсы, и вся ответственность за комсомольскую работу на заводе легла на Лизу. А она сидит сейчас напротив этого черноволосого парня, который по сути совершил преступление, и не знает, что ему сказать.

— Ну, что же, — волнуясь не менее Владимира, начала Лиза. — Будем рассматривать на комитете. Понятно?..

— Как же тут не понимать? — Сказал Владимир, не поднимая глаз.

— Дело серьезное.

— Знаю.

— Как же ты мог?

— Да кто его знает... Я только второй год на заводе. Мне говорили, что иногда снаряд застревает в стволе. Заклинивается. Я не воевал, не видел. Как-то не верилось. А при мне не случалось, потому что теперь не часто такой лом приходит... Ну, вот. Прозевал.

— Эх, ты, Сокол!.. Откуда ты?

— Из деревни. С Винницкой области.

— Что же нам делать с тобой?

— Не знаю, — сокрушенно ответил Владимир. — Судить, видимо, будут. По головке за такое никто не погладит.

— Судить, — грустно повторила Лиза, то ли подтверждая его слова, то ли только раздумывая над их беспощадным содержанием. — Как ты думаешь, если бы ты не признался, можно было бы установить, чья это вина?

— Конечно. Нас же только трое в одной смене. Ну, была бы не моя, так наша. Всем бы пришлось отвечать. А зачем всем, когда один виноват?.. Мне же от этого не легче, что со мной еще двое будут. Только и того, что совесть замучает.

Лиза внимательно посмотрела на Сокола. Нет, он даже не думал о том, что после своего нечаянного преступления повел себя благородно, без колебаний признав свою вину. Это хорошо. Значит, это у него в крови. Но вина все же была достаточно серьезная.

— Работал ты неплохо, — продолжала Лиза. — И грамоту получил. Тебе нравится работа на шихтовом?

— Работа ничего, — все так же не поднимая головы, ответил Сокол.

— Образование какое?

— Десятилетка.

...Заседание заводского комитета комсомола началось ровно в семь. В комитете установилась традиция — персональные дела рассматривать в конце заседания. Делалось это не только по каким-то процедурным соображениям. Главное в этом было то, что провинившийся комсомолец, ожидая рассмотрения своего дела где-то за дверью, должен значительно острее, чем в другом месте, пережить свою вину перед коллективом. Более важных вопросов, чем персональное дело Сокола, сегодня на заседании комитета не стояло, потому-то всем не терпелось покончить с второстепенными вопросами и перейти к основному. Но Лиза не хотела нарушать установленную традицию. Она даже не знала, правильно ли делал комсорг, заведя такой порядок. Ей казалось, что правильно. Хотя Сокол понимал и признавал свою вину, но ему не помешает лишний раз почувствовать ответственность перед заводом, перед комсомольской организацией, перед государством. Пусть ждет, пусть волнуется. Чем бы ни закончилось для него это заседание, — его волнение, его внутренняя борьба пойдут на пользу.

А как закончится заседание?.. Знала ли это Лиза? Она советовалась с парторгом завода Дорониным. Тот сказал:

— Вы там у себя лучше ознакомились с этим делом. Сокол — комсомолец. Решать за вас — это значит отбирать ваши права, приуменьшать роль комитета комсомола. Смотрите сами.

Владимир забился в самый угол, глядя исподлобья на членов комитета. Тому, кто не знал его (а некоторые из членов комитета видели его редко), могло показаться, что в его взгляде больше недружелюбной настороженности, чем осознания своей вины и осмысленного отношения к происходящему.

Когда Соколу дали слово, неизвестно почему его правая рука оказалась в кармане. Смотрел он не на присутствующих, а куда-то в окно. Пальцами левой руки Владимир барабанил по спинке деревянного стула, будто перебирая лады баяна. Все это придавало ему задиристого вида.

— Ну, что молчишь? — Строго спросил кто-то из членов комитета.

— Да он и ведет себя неприлично.

— Вынь руку из кармана и не барабань пальцами. Ты на заседании комсомольского комитета, а не на вечеринке.

Владимир, придя в себя, опустил руки и, не зная куда их деть, крепко впился пальцами в спинку стула. Голову он повернул к присутствующим.

— Будет он говорить или нет?..

— Что же ты молчишь, Сокол?.. — Обнадеживающим тоном обратилась к нему Лиза.

Владимир поднял голову, оглядел комнату. В голове туманилось, голоса доносились будто издалека. Он понимал, чего именно требовали от него эти голоса, но никак не мог им ответить. Лиц он не видел — видел только глаза, которые смотрели на него строго, с осуждением. Что он может сказать?.. Оправдываться он не хотел и не имел на это никакого права. Так он и сказал:

— Что я могу сказать?.. Мне и говорить нечего. Прозевал... Не заметил. Виноват.

— Это все?

— Все.

Началось обсуждение. Как и всегда, первым взял слово комсорг прокатного Ваня Сумной. Говорил он долго, щеголяя знанием политических терминов, цитируя по памяти Маяковского, Горького. Члены комитета нетерпеливо поглядывали на часы. Можно было рассчитать — до сути он дойдет через двадцать минут.

— По сути, Ваня... По сути.

— Простите. Вопрос серьезный... Теперь позвольте о товарище Соколе.

— Наконец!..

— Как можно расценивать подобные факты в связи с международным положением? На сегодняшний день мы имеем полное политическое единство народов Советского Союза...

Всем стало ясно, что Ваня Сумной еще не скоро кончит. Дело в том, что он в своей речи не успел сказать всего, что было у него записано, и теперь, назвав имя Сокола, пользуется им как щитом, из-за которого можно атаковать членов комитета общеизвестными истинами. Лиза решила его не перебивать, иначе возьмет слово для справки и все равно закончит свою речь так, как подготовил ее за несколько дней до заседания.

Но вот Ваня перевернул свой блокнот с первой страницы до последней, и обратно — с последней к первой. Он сказал все, что было записано.

— Ну, вот... Я закончил.

— Как?.. А о Соколе? — Удивленно спросил кто-то.

— Простите. Вы меня своими репликами сбили... О Соколе. Я считаю, что, с точки зрения первоочередных задач комсомола, вопрос ясен. Исключить и просить дирекцию завода передать дело в суд. Все.

По комнате прошел шепот. Коля Круглов что-то горячо доказывал своему соседу, рубя ладонью воздух перед самым его носом. Сокол сидел в углу, опустив голову на руки.

— Кто еще хочет выступить? — Спросила Лиза. — Только прошу, товарищи, не делать общих докладов.

— Вот что, товарищи, — встала темноволосая, быстроглазая девушка, редактор стенгазеты мартеновского цеха. — Разве мы можем доверять комсомольцу, который так небрежно относится к своим трудовым обязанностям?.. Сегодня он чуть не убил одного из наших товарищей, вывел из строя на несколько суток мартеновскую печь, а завтра он может нанести вред всему цеху. Вина его очень большая. Если бы не Иван Николаевич, не было бы сегодня среди нас Коли Круглова. Из-за преступной невнимательности Сокола страна не получит не одну сотню тонн стали. Я думаю, что ему не место в рядах комсомола.

Когда она села, слово взял подручный Гордого Гришка Одинец — живой, черноволосый парнишка.

— А вы заметили, товарищи, как он держится?.. У меня нет никакой уверенности, что он понял свою вину. К тому же видно, что парень совсем не работает над собой. Для него до сих пор не утратили своего значения какие-то странные приметы. Он, видите ли, не заметил снаряд из-за того, что с его головы ветром сорвало кепку... Но это же идеализм, товарищи! Нет, нам идеалисты в комсомоле не нужны.

— Дайте мне слово! — Горячо воскликнул Коля Круглов и, не дождавшись, пока ему дадут слово, начал говорить, рубая ладонью воздух. — Я начну не с Сокола. Я начну с Вани Сумного. Вы слышали выступление?.. Слышали?.. Я думаю, что это выступление вполне заслуживает того, чтобы мы Сумному объявили выговор.

— Что ты, Коля?

— За что?

— А вот за что. За позерство. Ему гораздо важнее, что скажут про его ораторские способности, кстати, весьма сомнительные, чем то, как будет решен вопрос о нашем товарище.

— Я сказал свое мнение! — Воскликнул Сумной.

— Сказал, — продолжал Коля. — Но как сказал?.. Когда сказал?.. Ты здесь сорок минут злоупотреблял нашим терпением, пытался поразить нас своими упражнениями в пустом красноречии. А потом сел, даже забыв о существовании Сокола и о его вине.

— Вы меня перебивали.

— Как же не перебивать?.. Надо было вообще лишить тебя слова. Теперь о Соколе. Большая у него вина, и он заслуживает серьезного наказания. На это нельзя закрывать глаза. И он это наказание, безусловно, получит. Но, товарищи, разве только он один в этом виноват? Разве мы с вами не виноваты?

Все присутствующие повернулись к Коле Круглову. Этот молодой сталевар имел на заводе большой авторитет. Он в своих скоростных плавках шел почти на одном уровне с таким потомственным сталеваром, как Георгий Кузьмич Гордый, хотя прошло всего несколько лет после того, как Коля закончил ремесленное училище. О его работе писали республиканские и московские газеты. Его портрет висел в заводском сквере и во Дворце культуры. С его мнением считались даже старые коммунисты. К тому же он больше всего пострадал от взрыва снаряда. Никто не ожидал, чтобы Коля Круглов мог взять под защиту Сокола. А Коля, сопровождая свою речь резкими, сильными жестами, говорил:

— Разве меня, например, учили так, как мы у себя на заводе учим молодых рабочих?.. Сокол пришел из деревни, нашей работы не знал, не видел. Работал добросовестно. Наградили грамотой. А теперь — бах!.. Случилось несчастье. Исключить... Отдать под суд. А кто его учил быть рабочим?.. Разве это так просто? Даже неквалифицированный труд на нашем заводе сложный и ответственный. А мы, вместо того чтобы учить, напичкиваем людей такими речами, как только произнес Сумной. Но если хотите знать, я полюбил Сокола в тот момент, когда он, сельский парень, не побоялся выступить вперед и перед кадровыми сталеварами, перед главным инженером завода не испугался признать свою вину. Это по-нашему... Из него получится настоящий рабочий. И настоящий друг. Я бы, например, Сумного не взял к себе в подручные. А его возьму. И буду учить. Так, как меня учили. А выговор ему следует объявить. Даже строгий выговор.

Воцарилось молчание. Сокол поднял голову и с удивлением посмотрел на Круглова. Он с глубоким уважением относился к этому молодому парню, который так рано сумел проложить себе надежную, почетную дорогу в жизни, и поэтому ждал его выступления с большим душевным трепетом, чем суда, к которому был морально готов. Суд людей, которых ты полюбил, которым поверил, которых взял себе за образец на всю жизнь — страшнее всяких других судов. Он ждал от Круглова именно такого суда. Да разве могло быть иначе? Разве он его не заслужил?.. И вдруг Круглов не стал его судить. Владимир сначала даже не знал, как это понять. А слова о том, что Коля Круглов хочет взять его подручным, совсем вывели его из равновесия. Он слушал и не верил своим ушам. Но уже через минуту все остальные чувства исчезли, отступили перед главным, что заполонило и огорчило его душу, заставило густо покраснеть — перед чувством стыда.

Лиза, которой бы полагалось задавать тон на этом заседании, тоже растерялась и не знала, как себя вести. У нее были примерно такие же рассуждения, как и у Коли Круглова, но, когда она перед его выступлением почувствовала настроение членов комитета, — вдруг поняла, что не найдет нужных слов, чтобы убедить комсомольцев. Разве она, Лиза Миронова, впервые проводящая заседание комитета, смогла бы выступить так просто и убедительно, с такой твердостью в голосе и уверенностью в своей правоте, как это сделал Коля Круглов?.. И она была благодарна ему за то, что он выразил ее мысли, что он вернул ход заседания в то русло, по которому бы ей самой хотелось его повести.

— Правильно говорит Коля. Билет отобрать никогда не поздно. А может, из него еще получится стоящий парень? — После напряженной тишины сказал, словно про себя, токарь-скоростник Михаил Скиба. — Надо посмотреть. И хорошо, что он его берется учить. Мы почти с пеленок — рабочий класс. У большинства из нас за спиной ремесленное училище. А у него только десятилетка. Там же не учат даже, как правильно молоток держать. А относительно выговора... Что ж, это тоже правильно.

— Верно, Михаил. Верно, — послышался другой голос. — Ставь, Лиза, на голосование.

— Надо на следующем заседании заслушать отчеты секретарей цеховых бюро о работе с молодыми рабочими.

— Сумной снова выступит первым?

— Конечно!

— Но взрыв не у меня случился! — Огрызнулся Сумной.

— На голосование, Лиза.

Комитет большинством голосов принял решение объявить Владимиру Соколу строгий выговор и поручить члену заводского комитета комсомола Коле Круглову помочь ему овладеть специальностью подручного.

Владимир Сокол стоял под дверью, ожидая Колю.

Нет, он ничего ему не скажет. Даже не пожмет руки, не поблагодарит. Он знал, что Коля не любит таких церемоний. Да и сам Владимир вряд ли смог бы это сделать. Ему хотелось только пойти рядом с ним, провести его домой. Но когда заседание закончилось, Коля вышел из помещения комсомольского комитета вместе с Лизой. Они спустились по лестнице, пересекли трамвайное полотно и скрылись за посадкой желтой акации и серебристой колючей маслины, щедро освещенной электрическими фонарями. Сокол так и не посмел заговорить с ним.

6

Юность! Видимо, лучшие песни о тебе поются тогда, когда ты уже где-то за дальним перевалом. И если ты даже была горькой, если у тебя на спине пестрели заплаты, а в сумке, с которой ты выходила на работу, лежал кусок житняка и бутылка воды, если не солнце светило тебе в лицо, а дышали военные грозы — юность, ты все равно прекрасна! Пройдут годы, беды в своем сознании отступят за туманы, память просеет через густое сито воспоминания, и окажется — все горькое, что тебя когда-то угнетало, развеялось, как пыль на ветру. Окажется, что в памяти остались не сорняки, коловшие твои босые, потрескавшиеся ноги, а соловьи, что пели тебе песни; не хозяйские пинки в сарае или в коровнике, а поцелуи в вишневом саду; не жесткие портянки, которые ты наматывала себе на обмороженные ноги, чтобы идти в новые походы, а плечо друга, с которым ты ходила в бой, веселые песни эскадронов, блеск сабель, танцы под гармонь у костра на коротком привале...

А что же о тебе сказать, юность, когда ты действительно была прекрасной, когда ты трубила в лесных лагерях в серебряные пионерские горны, когда ты весело бегала по влажному днепровскому песку, когда ты восторженно шелестела страницами учебников в светлых школьных классах?.. Какими словами тебя воспеть, дорогая, незабываемая юность?.. Юность Валентины была именно такой. У нее была мать, был отец. Уже взрослой она узнала, что это не ее родные родители. Узнала и никак не могла в это поверить — они для нее были родными. У нее была школа, были друзья, была любовь.

Часто вспоминала она свои школьные годы и особенно выпускной вечер после окончания десятилетки.

В тот вечер Валентина заметила, что и Виктору, и Федору хотелось остаться с ней наедине. Она смеялась в душе с обоих. Для нее они пока что были только школьными друзьями. Поэтому ей смешно было наблюдать, как каждый из них выжидает, когда отойдет другой...

Со школы вышли тогда, когда уже начало светать. С Днепра синеватыми змейками наползал на берега легкий, полупрозрачный туман. Вековые дубы стояли тихо, неподвижно, будто отлитые из цельной металлической массы. Танцевальный круг среди дубов, деревянные скамьи, травы и кусты — все было покрыто прохладной росой. Даже их волосы были влажными от росы. Шли молча. Разговор не клеился. Беззаботная школьная юность где-то рядом, ее можно достать рукой, но она уже на грани, и они с каждым шагом, с каждой минутой удаляются от нее все дальше и дальше... Школьный звонок в руках бородатого деда Кирилла — больше не для них. Не для них веселые босоногие вылазки на острова. Не им старенькая любимая Галина Петровна будет читать отрывки из «Евгения Онегина». Невидимый плуг времени прорезал глубокую борозду по их еще совсем небогатых биографиях. И сейчас, в эти минуты, они прощаются с юностью, чтобы завтра вступить в молодость. Как она начнется и как закончится? В какие концы страны она разбрасывает их?.. Валентина давно выбрала для себя индустриальный институт. Об индустриальном мечтал и Виктор. А куда же хочет поступить Федор?..

Когда Валентина спросила его об этом, Федор несколько поколебался, смерил взглядом Виктора и потом твердо ответил:

— В индустриальный...

Что это было — мальчишеское упрямство, руководившее им там, в коридоре, когда он не хотел оставлять ее вдвоем с Виктором? Или серьезное, давно продуманное решение?.. Долго они стояли на тропинке между дубов. Небо на востоке загорелось. От залива, окруженного с двух сторон вековыми дубами, появился красный кусок солнца. А трое выпускников все еще стояли над Днепром, и двум из них хотелось, чтобы один попрощался хоть на пять минут раньше... Ранний жаворонок удивил их своей песней — они даже не догадывались, как рано он начинает свою певческую работу...

Так они втроем и пришли в дом Валентины.

Как ни странно, а в институте в первые месяцы они потери ли друг друга из виду. Большой студенческий коллектив закрутил их в своем водовороте. Появились новые симпатии, новая дружба. Они иногда встречались, просиживали вечера в студенческом общежитии, а потом снова расходились к своим новым товарищам. Наверное, надо было перезнакомиться с десятком-другим юношей и девушек, чтобы лучше понять и оценить своих школьных друзей. Из небольшого озера, что называется классом, они выплыли в открытое море, которым стал для них многотысячный студенческий коллектив. И нельзя было не поплавать вволю по его волнам, нельзя было не изучить его законы, его капризы, его традиции. Прошло некоторое время, они, насладившись новыми знакомствами, снова потянулись друг к другу и теперь оценивали каждого в своей тройке с позиций студенческого коллектива. И надо сказать, что каждый из них способен был выдержать суровую критику. Все они хорошо учились, много читали. А то, что они выросли в рабочем поселке металлургического завода, приучало их с детства относиться к металлургии с глубоким уважением и любовью, привило им добрые традиции их родителей. Как бы там ни было, а за несколько месяцев трое друзей оказались на студенческой доске почета.

Первыми возобновили дружбу Виктор и Федор. Они теперь вместе сидели на лекциях, вместе ходили в столовую и даже попросили коменданта общежития поселить их в одну комнату. А еще через месяц Виктор решился сказать Валентине о том, о чем бы не решился сказать ей раньше...

Валентина вспоминает все до мельчайших подробностей. Вспоминает тихий весенний вечер, сладкие ароматы сирени над оврагом за окраиной города, огоньки недалекого села, где через каждый час колхозный сторож отбивал железной колотушкой удар за ударом. Но Виктор и Валентина чувствовали, что эта прогулка закончится чем-то очень значительным в их жизни. Шли часы, от села донеслось двенадцать ударов, потом один, потом два... А они говорили о доме, о знакомых, о преподавателях. Когда же наконец-то произойдет то, чего они оба так нетерпеливо ждали?..

Виктор робко потянулся к горячей девичьей руке.

— Валя...

Его губы были сухие, язык прилипал к небу. Казалось, не хватает только одного глотка холодной колодезной воды, чтобы сказать ей лучшие, самые лучшие слова из тех, которые когда-либо произносились человеком.

Но слова, оказалось, не так уж и нужны. Валентина все поняла без слов...

Они долго стояли на невысоком холме, прижавшись друг к другу. Теперь уже поцеловаться им было не так трудно, как несколько минут назад. И они пьянели от поцелуев. Упругие косы Валентины лежали на плечах Виктора. Какие-то случайные, незначительные слова получали в эти минуты неожиданно яркую окраску. Луна золотила их волосы, а ветер играл кончиками платка, упавшего с головы на плечи Валентины.

Виктор подхватил ее на руки и понес по росяным травам. Просто из-под ног у него выскочил заяц. Возможно, в другое время Виктор вздрогнул бы от неожиданности, но сейчас он его не заметил...

В общежитие вернулись тогда, когда от села принесло эхом пять металлических ударов...

Виктор застал Федора при открытом окне с книжкой в руках. Раньше бы его удивило то, что Федор до утра успел прочитать только три страницы. Но сейчас Виктор не заметил, как не заметил и зайца, выпрыгнул из-под его ног за городом...

После этого ребята дружили, как и раньше, но нельзя было не обратить внимания, что Федор глубоко затаил в себе молчаливую ревность и зависть.

Однажды случилось такое. Валентине надо было выехать домой раньше, чем ребятам, — нездоровилось Марковне. Как же она была удивлена, когда перед самым отходом поезда в ее купе с чемоданчиком в руках зашел Федор! Оказалось, полчаса назад он получил телеграмму — заболел отец. Конечно, странное стечение обстоятельств. Но Валентине и в голову не пришло подозревать в чем-то Федора. Она ему искренне сочувствовала, а он грустно покачивал головой и часами молча смотрел ей в глаза. Однажды он невольно взял ее руку, прижал к груди... Валентина руку отняла, но сделала вид, что его жесту не придает особого значения. Больше он этого не повторял.

Придя с вокзала домой, Валентина увидела отца Федора, Павла Корнеевича, мирно беседовавшим у постели больной Марковны с Георгием Кузьмичом.

Валентина поняла, что Федор пошел на этот мелкий обман только для того, чтобы вместе с ней, без Виктора, ехать домой. «Это, конечно, мелочь, — подумала она, — но неприятно, что Федор способен обманывать товарищей».

Виктору она об этом не сказала, а вскоре забыла и сама, потому что надвигались такие события, что все мелочное, второстепенное должно было отойти на задний план.

Неизвестно, как бы сложились отношения между ребятами, если бы война не позвала их в фронтовые теплушки. Обоим Валентина подарила свои фотографии и, не скрывая слез, поцеловала на прощание.

Через два года она встретила Виктора на далекой уральской станции. После госпиталя он получил небольшой отпуск и воспользовался им для того, чтобы разыскать Валентину.

Валентина сначала его даже не узнала. Так он возмужал. Невысокий, но крепкий, с белокурыми волосами и загорелым лицом, он был совсем не похож на того студента, каким она его сохранила в памяти. На лбу и под глазами прорезались морщины. Это были морщины мужественности. Даже губы, которые когда-то придавали его лицу полудетское выражение, стали более узкими, собранными, а на щеках тоже появились неглубокие морщины, делавшие лицо энергичным, волевым.

— Валя!..

Он приблизил ее лицо к своему и так стоял, не находя слов.

— Почему ты такая бледная, Валюшка?.. Трудно здесь у вас. Нам, наверное, легче...

Это был совсем другой Виктор — взрослый, сильный, который беспокоится о меньшей, о слабшей. Ей было тепло и радостно от этой заботы.

Валентина поручила подругам развлекать его в студенческом общежитии, а сама побежала по поселку в поисках комнаты. Нелегким это было делом в то время в уральском поселке, где в каждом доме и даже в каждом сарае проживало по несколько семей эвакуированных. Только под вечер ей удалось найти маленькую и достаточно неуютную конурку. Пока она объясняла Виктору, как ей необходимо было оставить его на эти несколько часов, как она в это время сдала несколько экзаменов, три девушки уже бежали по указанному адресу, чтобы хорошо поскрести пол и деревянные стены, чтобы выклянчить у коменданта одеяло, подушку, графин для воды, чтобы по возможности как-то украсить комнату...

Можно представить радость Виктора, когда поздно вечером Валентина пригласила его в их комнату?..

Наверное, пышная свадьба в довоенное время не показалось бы ему такой прекрасной, как этот скромный ужин в небольшой, заставленной полевыми цветами комнате, в окружении самых близких подруг Валентины. Неизвестно, какой ценой девушки раздобыли земляники, сметаны, сахара. Все это щедро оставлялось Валентине и Виктору. Сами они, оказывается, совсем не употребляют таких изысканных лакомств, как земляника, залитая сметаной и посыпанная сверху настоящим сахаром... Правда, чтобы не вызвать недовольства со стороны хозяев, им тоже пришлось попробовать это блюдо. А для Виктора была заготовлена даже небольшая бутылочка водки, его глубоко взволновала эта девичья стыдливая забота. Нельзя сказать, чтобы старший лейтенант Виктор Сотник был сентиментальным человеком, но на его глазах выступили слезы.

Эта ночь, это утро были лучшими в жизни Валентины. Конурка оказалась не такой уж и неуютной. Она выходила окнами на восток, и утреннее солнце подарило им свои первые лучи. Виктор положил голову на золотистые волосы ее расплетенных кос, заглядывал в глаза, светящиеся голубыми огоньками счастья.

— Валя!.. Валюшка! Жена моя! Я даже не знал, что человек может быть таким счастливым.

Они вышли во двор, и Валентина под высокой сосной лила воду из графина Виктору на руки, на шею, на голову. Вода текла между пальцами, розово светилась под утренним солнцем. Из окон на них смотрели старческие лица, и они были освещены счастливыми улыбками. День был такой радостный, что на него не мог бросить тень даже мрачный вид загса. У Виктора не было других документов, кроме выписки из истории болезни. Заведующая согласилась поставить штамп о браке на этой выписке. Но какое это имело значение для них!..

Девять дней прошло быстро. Опять станция, снова прощание у запыленной мелкой угольной пылью теплушки...

— Теперь, наверное, встретимся дома, — сказал Виктор, одергивая гимнастерку. Отпуск закончился, он уже чувствовал себя в строю. — Что там делается сейчас? Видно, немцы из нашей школы сделали гараж. Я видел школу, превращенную в гараж. Разбирают стены, делают ворота, срывают паркет... Валя, береги себя.

— Мне ничего не угрожает, а тебе...

— А мне то, что всем... Я верю, что мы встретимся. Верю, Валя.

Долго стояла Валентина на деревянном перроне, долго смотрела вслед поезду, который исчезал за елями. Когда Виктор был рядом, она еще не успела почувствовать, что в ее жизни произошли серьезные изменения. Просто встретилась с тем, кого любила, кого ждала. А теперь она двинулась с вокзала с острым ощущениям — она уже не та Валентина, какой была до сих пор. Она теперь жена фронтовика. Студентка-жена. Таких на ее курсе немного, и даже сверстницы смотрят на них, как на старших.

Что и говорить, — нелегкой была жизнь студентов в эвакуации. Студенческая столовая выдавала раз в день суп с «геркулесом». Значит, надо было жить сутки — от обеда до обеда. Стоишь в очереди за талонами и щиплешь, щиплешь по крохам свою порцию хлеба. А когда наконец попадаешь за стол, оказывается, что вся дневная норма хлеба съедена.

Как-то поздней осенью в институте объявили: совхоз обеспечит студенческую столовую картофелем на несколько месяцев, если студенты помогут ее выкопать. Валентина организовала девушек, и они выехали на совхозные поля.

Уже упали первые заморозки, иногда прорывался снег. Валентина стояла на картофельном поле и оглядывалась вокруг. Ни конца ему, ни края. То тут, то там виднелись кучки женщин, что рылись в мерзлой земле.

— Когда же мы ее выкопаем? — Растерянно спросила Маша, жившая в одной комнате с Валентиной. — Нас здесь и снегом занесет.

— Не занесет, — ответила Валентина немного раздраженно, потому что у нее самой на душе было не очень весело. Она вышла вперед и первой вогнала лопату в землю. Земля пока что промерзла неглубоко, и лопата легко пробивала мерзлую корку. Некоторый опыт работы на собственном огороде здесь изрядно послужил Валентине.

Полмесяца работали девушки на совхозном поле.

А когда вся картошка была вывезена в кагаты, к ним подошел горбатый человек с рыжей бородкой.

— Ну, девоньки... Идите получать.

— Что получать? — Удивились девушки.

— Как это — что? Картофель, конечно... Мешки есть?

— Так это же для института...

— Для института — само собой, — ответил горбатый человек. — Если нет мешков, мы выдадим, а вы в институт сдадите. Нам передадут.

Но еще больше удивились девушки, когда горбатый человек для каждой из них начал отвешивать по десять, а то и по пятнадцать мешков картошки. Студенты остаются студентами даже тогда, когда шатаются от голода.

— Что это вы делаете? — Наивно воскликнула Маша. — Куда же мы ее денем?..

— Это ваше дело. Мы за труд платим. Такое указание.

— А можно не все получать?

— Нельзя. Уже оформлено. До станции подвезем машиной, а там проситесь на платформы.

Через час девушки сидели возле железнодорожного полотна на всей горе мешков. Подошел военный состав с пушками, покрытыми брезентом.

— Товарищи, подвезите, — обратились девушки к бойцам.

Солдаты вскочили с платформ, начали весело ощупывать мешки.

— Ого! Ничего себе боеприпасы. Хватит всех немцев перебить. На каждого по картофелине.

— Подвезите, пожалуйста. Нам совсем недалеко...

— А что мы за это получим? — допытывался молодой приземистый солдат, у которого нос был похож на картошину. Однако это могло быть обманом зрения, потому что девушкам теперь везде мерещился картофель.

Появился ефрейтор с продолговатым остробородым лицом.

— Ну, ребята!.. Бросайте на платформы.

Состав прибыл на вокзал. Солдаты сняли мешки на тот перрон, где несколько месяцев назад Валентина встречала и провожала Виктора. И тут она вспомнила, что у нее недалеко от вокзала есть знакомая женщина, к которой можно на некоторое время занести мешки.

— А мы тем временем тачку раздобудем, — сказала Валентина Машеньке. — Я у этой женщины всю весну хлеб на редиску меняла. Она меня знает...

Валентина и Маша побежали узким переулочком ко двору, обнесенному высоким деревянным забором. Хозяйка как раз выносила поросятам какое-то варево в деревянном ведре, парующее на морозе. Широкая синяя юбка на ней была высоко подоткнута, концы шерстяного платки скрещивались на груди.

— А чего же, девочки?.. Заносите, лебедушки мои дорогие.

Валентина и Маша занесли к ней четыре мешка.

— Больше не возьму. Негде класть, — сказала хозяйка недостаточно приветливо.

Где-то раздобыв тачку, девушки прежде всего решили забрать те мешки, что перенесли к знакомой.

— Неудобно как-то получилось, — жаловалась Валентина. — Разве ей до нашего картофеля?..

Подъехали ко двору.

— А вот и мы. Правда, не задержались?..

Но хозяйка не спешила открывать ворота. Более того — она сердито сказала, что никакой картофеля у них не брала, хлопнула дверью и заперлась в доме.

Это был первый урок в жизни Валентины, из которого она поняла, что вокруг нее есть не только хорошие, но и плохие, лицемерные люди. Ей, возможно, не так жалко было того картофеля, но возникло такое ощущение, будто эта женщина выплеснула на нее помои.

7

Завод находился в четырех километрах от рабочего поселка, раскинувшегося над самым Днепром. Он выгибался полукругом и одним концом подходил почти к самому городу. Так что, если вечером остановиться на лестнице заводоуправления и оглянуться вокруг, может показаться, что ты стоишь в центре гигантского огненного кольца, своей формой напоминающего Галактику. До города тоже было километров пять. Но никто не чувствовал этого расстояния, потому что трамваи ходили бесперебойно.

А между заводом, поселком и городом лежал степной простор, ближе к Днепру переходивший в луга, покрытые высокими травами, кустарниками краснотала, затененный ивами и осокорями. Через эти луга вилась тропинка, по которой любили ходить рабочие с работы и на работу тогда, когда у них в запасе было достаточно времени.

Когда кончилось заседание комитета, Коля и Лиза пошли именно по этой тропинке, мимо рабочих огородов. Было уже поздно. С безоблачного неба непрерывно подмигивали яркие, не затуманенные воздушной влагой звезды.

Коля без колебаний, по-дружески взял Лизу под руку, хотя идти так было не совсем удобно, — ведя Лизу по стежке, он сам все время спотыкался о какие-то комья и ботву.

— Как ты думаешь, Коля, не ошиблись мы относительно Сокола? — Спросила Лиза.

— Думаю, что нет. Понимаешь, я его вижу, чувствую. Он для меня понятен. А вот Сумного не вижу.

— Как это так — не видишь? — Удивилась Лиза.

— Души, характера его не вижу. Я не верю, чтобы душа его была такой же казенной, черствой, как его речи. Что-то да есть в его душе. А плохое или хорошее — как знать?..

— Это уж ты слишком. Разве он плохо работает?.. Токарь он хороший.

— Вот и оставаться бы ему токарем. Там болтать некогда. Он же лезет в профессиональные комсомольские деятели. Его же почти избрали заместителем комсорга. Ну, и прощай комсомольская работа!.. Засушит, затошнотворит, заморозит.

В такт словам Коля слегка тряс Лизину руку. Мимо них проходили рабочие, направляющиеся к заводу. Они охотно уходили с тропы, уступая дорогу молодым. «Думают, — влюбленные», мелькнуло в голове Лизы.

— У тебя, Коля, сегодня просто плохое настроение. Думаю, что из меня не лучший комсомольский деятель. Растерялась, слова не могла сказать.

Коля молчал, а потом сказал, задумчиво:

— Мне кажется, такие люди, как Сумной, и на политику смотрят, как на моду. Вроде знают, читают, цитируют. Разбуди его среди ночи — он тебе сделает доклад по какой угодно главе «Краткого курса». И все только потому, что умение поговорить на политические темы он считает правилом хорошего тона. Без этого товарищи не признают, будут смотреть, как на белую ворону... Вот в чем беда, Лиза. Подумать только! Сорок минут говорил и даже забыл, ради чего пришел на заседание комитета. Его видите ли, сбили...

— Ой, Коля! — Засмеялась Лиза. — Наверное, Ване Сумному сейчас слегка икается. Характер же у тебя! Если кто-то не понравится...

— Да ну его! — Мрачно отозвался Коля. — Он мне настроение на целую неделю испортил. Ненавижу болтунов.

— Но нельзя быть таким резким.

— Может, я и погорячился... Лиза, что это за звезда? — Неожиданным вопросом закончил Коля.

Лиза, удивленная неожиданным поворотом разговора, растерялась и не заметила, на какую звезду он показывает.

— Какая? — Переспросила она.

— Во-он та, — остановился Коля, показывая рукой в небо.

— Известно какая. Марс.

— Вот и не Марс, а Венера. Ага! — Тоном мальчика-шалуна воскликнул он. — Ты была когда-нибудь в планетарии?.. Нет? А я был. Когда нас с Георгием Кузьмичом министр на беседу вызывал.

Коля молчал, собираясь с мыслями.

— А знаешь, что после этого получилось?.. Один корреспондент напечатал об этой беседе статью в газете. Он изобразил нас представителями народной мудрости, а министра подал так, якобы он все время удивляется нашим умом, благодарит нас за мудрую науку, увлекается нашими выдающимися предложениями. На самом деле все было наоборот. Мы сами удивлялись, как хорошо он знает нашу жизнь и наш труд. Мы услышали от него много интересного и полезного. Ну, конечно, выразили и свои мысли, за которые он действительно нас поблагодарил. Эта статья так разозлила Гордого, что он написал письмо в редакцию. И его почему-то не напечатали. А корреспондента редактор освободил от работы. Сам подписывал статью в печать и сам освободил. Такие дела, Лиза... Это, между прочим, то же, что выступление Сумного. Вещи одного плана. Есть хорошо выученная политическая установка — поднимать людей из народа. Ну, и поднимают. А министр будто не от народа, будто с неба свалился... Ничего не видел и ничего не знает.

— Это так ты ведешь разговор о звездах? — Потрепала Лиза Колин ершик. — Так, отталкиваясь от Сумного, попал на Венеру, а теперь, отталкиваясь от Венеры, налетел снова на Сумного. Оставь его, ибо парня задавит икота. Кто тогда будет отвечать?

— Не буду, — засмеялся Коля. — Честное слово, больше не буду. А это какая звезда?

— Не скажу, — шутила Лиза. — Не хочу, чтобы ты на этот раз атаковал Сумного уже с Полярной звезды.

— Угадала. Действительно Полярная.

Лизе отнюдь не хотелось продолжать разговор ни о заседании, ни о Ване Сумном, ни о неудачнике-корреспонденте, которого поспешил на всякий случай освободить от работы редактор-перестраховщик. Девушка шла под руку с Колей, он держал ее пальцы в своих, она чувствовала его так близко, что иногда его шершавый ершик касался ее шелковистых волос. Лизу обижало, что Коля не обращает на это никакого внимания. Ишь, какой философ! Осуждает черствых людей, а сам — сухарь сухарем... Она даже позволила себе прижать его локоть к себе крепче, чем это делают друзья, которым выпало идти домой одной дорогой. Это повлияло больше, чем Лиза надеялась. Коля резко повернул голову, заглянул ей в глаза.

— Тебе надо научиться ходить с девушками под руку, — весело сказала она, чтобы придать своему жесту шутливое значение. — Виснет на руке, как мешок.

— Это правда, — легко согласился Коля. — Всего понемногу умею, а этому еще не научился. Научи, Лиза. Только боюсь, что ты будешь очень часто так сердиться на меня.

— Почему? — Удивилась Лиза.

— Кто вас, девушек, знает?.. Вот, например, я дружил с одной. Из нашего цеха...

— Знаю. Стенгазету помогал выпускать, — лукаво дополнила Лиза.

— А хоть бы и так, так что?..

— Да ничего. Она девушка хорошая.

— Ну, вот... Домой ее провожал. Маяковского ей читал.

Лиза добавила:

— Сумного ругал за черствость и после этого обсуждал с ней производственные показатели где-то под ивой на берегу Днепра. Да?..

— Да нет. О Сумном я только сегодня. Мы с ней вообще говорили, — не поняв ее намека, серьезно ответил Коля.

— И что же было дальше?

— Ничего не было. Она-то начала на меня дуться, а потом стала дружить с другим парнем.

Лиза остановилась, освободила свою руку от Колиной и зашлась веселым, неудержимым смехом.

— Так тебе и надо!.. Эх, ты! Знатный сталевар...

— Чего ты смеешься? — Обиженно спросил Коля.

— Попадешься ты кому-то на крючок. Женит какая-то на себе. Признайся, только честно, любил ты кого-нибудь?..

Коля подозрительно посмотрел на Лизу.

— Если честно, то нет. Теоретически все понимаю. А когда приложить к сердцу...

— Это у тебя так же получается, как в Сумного с политграмотой.

— Возможно, — весело согласился Коля. — А это очень большой недостаток?

— Просто ужасный.

— Ну, тогда я исправлюсь. Вот закончу одну работу — и обязательно полюблю.

— Кого?

— Например, тебя.

Коля в темноте не заметил, как покраснела Лиза.

— Долго ждать, — стараясь попасть ему в тон, ответила она.

Лиза хотела вырвать руку, но подумала, что тогда он ее ответ воспримет серьезнее, чем она этого хотела. Зачем ему знать, что она в последнее время стала его видеть даже во сне?.. Он своим слишком рассудительным сердцем все равно этого понять не сможет. Странно, очень странно. Вроде взрослый и серьезный человек. Когда Коля говорит об общем, общественном — он кажется вполне зрелым. А сердцем — мальчик... Но почему же ему не быть мальчиком? Двадцать лет. На два года моложе Лизы. А говорят, что женщина-ровесница почти всегда лет на десять старше. Может, это и правда?

Запахло чабрецом. Пахнуло тихим, настоянным на горьковатый полыни степным ветром. На луну набежало облако и село ей на макушку лохматой шапкой. Когда подошли к Лизиным воротам, девушка сдержанно попрощалась и побежала во двор. Прислушалась. Коля, беззаботно насвистывая песенку, пошел по улице домой. Ну, и пусть идет!..

В окнах Веры еще горел свет. Из комнаты слышалась тихая беседа. Лизе показалось, что она узнала голос Солода. Неужели действительно Вера пытается забросить удочку на этого сома?

Лиза зашла в комнату, не зажигая света, разделась и легла в постель. Но уснуть не могла. Какое-то приятное, сладковатое щемление наполняло ее тело. Что это?.. Неужели он снова ей приснится? Хотелось поделиться своим чувством. Но с кем? С Верой?.. У нее — гость.

Лизе в то время было неизвестно, что она не имеет права рассказывать Вере о своих чувствах.

Еще до своего неудачного брака Вера несколько раз пробовала познакомиться с нелюдимым, диковатым сталеваром, но он не обращал на нее никакого внимания. Проходил мимо, будто стояла не девушка, а защитный столбец на обочине дороги. Чем он так понравился Вере? Может, тем, что не хотел замечать девушек? Может, своей скрытой, несколько самоуверенной силой?.. Как бы там ни было, а Вера возвращалась домой, падала в подушки и плакала хорошими, чистыми слезами — слезами любви... Все попытки Веры познакомиться с Кругловым разбивались о его холодное равнодушие. И он стал для нее единственным человеком, перед которым она терялась, краснела, превращалась в беспомощную девчонку. Кто знает, как сложилась бы ее жизнь, если бы Коля Круглов ответил ей такой же страстной любовью, какая клокотала в ней. Возможно, сейчас совсем другой была бы Вера Миронова... А возможно, она его постепенно втянула бы в круг своих мелочных интересов, и он ей поддался бы, как поддаются в таких случаях некоторые мужчины, ослепленные любовью. Но ни того, ни другого не произошло. Коля шел своей дорогой, а она — своей.

Вера глубоко затаила обиду, подогретую чувством первой неразделенной любви. После неудачного замужества она потеряла свойство краснеть перед мужчинами. Искала для себя мужчину, искала упорно, расчетливо, но влюбиться ей не удавалось. Ее оружием стали хитрости. Она готова была пойти на любую авантюру, чтобы осуществить свои намерения. Но когда встречалась с Кругловым, ее будто кто-то подменял, — она отступала с дороги, чтобы никто не заметил растерянности, а больше всего боялась, чтобы он не посмеялся в душе над ее искренними чувствами.

Со временем и во встречах с Кругловым она стала чувствовать себя свободнее. Чем больше Вера узнавала мужчин, тем больше убеждалась, что Круглов не столько гордый и неприступный, сколько просто еще незрелый. Она начала относиться к нему свысока, с внутренней усмешкой. Однако все еще не решалась повторить свои попытки познакомиться с ним, чтобы снова не оказаться в унизительном положении отверженной. Она уже не надеялась на брак с Николаем. Но решила ждать, пока в нем проснется что-то мужское. Это скоро должно прийти.

Лизе все это было неизвестно. Она лежала в мягкой постели, освещенная лунным светом, пробивающимся сквозь ветви деревьев и падающим узкими снопиками в комнату. Лежала и мечтала...

А в это время на Вериной половине происходила тонкая дипломатическая игра. Солод сидел в низком кресле, механически гладил Вериного рыжего кота и с холодноватой улыбкой наблюдал, как Вера изображала из себя возвышенно-романтическую девушку. Со стен на них смотрели вышитые крестиком амуры и молодой венецианец в гондоле с мандолиной в руках.

— Счастливые люди. В Каховку едут... Как это романтически! Построить город, а затем в нем жить. Ведь всегда дороже то, что сделано собственными руками. Не правда ли, Иван Николаевич?.. Вам это, наверное, приходилось испытывать. Вот, например, эти вышивки. Я их так люблю, потому что они сделаны мной.

— Конечно, Вера. Конечно.

Вера откинулась на спинку кресла-качалки и медленно раскачалась.

— Жаль, опоздала я. Теперь уже ехать туда — мало чести. Асфальт, тротуары, хорошие квартиры. Надо было ехать тогда, когда там пески были... А то скажут — на готовое приехала. Помните, я у вас просилась, а вы не отпустили?.. Это еще когда в вашем отделе работала.

Вера поправила на комоде статуэтку — бронзовый змей обвивает голую женщину.

— Что-то не припомню. Но если вы говорите, то, наверное, просились, — не без скрытого лукавства ответил Солод.

— Это вы, вероятно, забыли. Как же я могла не проситься?.. А теперь — поздно. Жаль. Но, видимо, скоро где-то новый город начнут строить. Тогда уж я убегу, даже если не будут отпускать. Обязательно убегу!.. Так и знайте.

Вера была уверена, что те качества, которые она сейчас демонстрировала в своем характере, чрезвычайно важны для Солода. Ведь он очень уважаемый человек, и мораль его тоже уважаемая — та мораль, которую прививают газеты, радио, кино. И ему, конечно, важно, чтобы у его жены были такие же взгляды на жизнь. А разве Вера против этой морали?.. Отнюдь! Ей бы только хотелось немного больше заботиться о себе лично, чем это делают другие. Кроме того, она не совсем понимает, как это можно подчинить свою волю — воле коллектива. Может, это и хорошо, но не для Веры. У Веры есть достаточно сил, чтобы устраивать свою жизнь без чьей-либо помощи. И вся ее сила — в ее красоте и молодости, в ее уме и прелести. О, она хорошо знает, какая она красивая!.. Почему же не использовать это преимущество, чтобы устроить свою жизнь?

Уже несколько недель Вера обольщала Солода. Что же с того, что он старше ее ровно вдвое? Чепуха!.. Ее даже не очень беспокоили подозрения, которые она имела в отношении его. Дело в том, что Солод всегда интересовался личными письмами, которые приходили на адрес завода. Он ежедневно просматривал почту, и Вера решила, что Солод, наверное, опасается исполнительного листа. Однако ее это не испугало и не изменило ее намерений. Если бы ей только удалось их осуществить! Тогда она навсегда избавилась бы от своей скучной работы. Перед ней открылись бы такие возможности, такие перспективы!.. Но дело в том, что этот глупый Солод, пожалуй, действительно влюблен в Лиду с лаборатории. Что он в ней нашел? Святая посредственность. Ничего яркого.

Наконец Вере удалось пригласить его к себе в гости. И вот он сидит в кресле, гладит ее кота, а она напротив него качается в кресле-качалке. Вера знала, что такая поза лучше оттеняет ее белую, будто выточенную из мрамора, шею и красивые округлые колени.

Первая стадия психологической атаки была осуществлена. Теперь он уверен, что Вера относится к тем женщинам, которые последуют за своими мужьями в огонь и в воду, которые всегда поймут их широкие общественные интересы и благородные душевные порывы. Еще надо продемонстрировать свою эрудицию, свою культуру. Ведь он, кажется, достаточно культурный человек. Вера на мгновение задумывается. Выдерживает паузу.

— Скажите, Иван Николаевич, вы любите Тургенева?

— Конечно, — ответил. Солод, которому уже начала надоедать прозрачная Верина дипломатия. — Разве есть такие люди, которые его не любят?

— Не знаю. А такие, что его не вполне понимают, безусловно, есть. Как он умеет изображать женскую душу!.. А какая у него речь! Прочитаешь несколько страниц — и будто напьешься из чистого степного колодца.

— Хорошая речь, — сказал Солод.

Вера вспомнила, что в последнее время читала какую-то рецензию с негативной оценкой творчества Достоевского.

— А Достоевского я не люблю. Не люблю за то, что он выбирает и подчеркивает в человеке плохие черты. Иногда кажется, что он смакует их... Не так ли?

— Правда, Вера. Правда, — сказал Солод, поднимаясь.

— Куда вы?..

Солод улыбнулся лукавой улыбкой, его моложавое лицо стало еще моложе, подошел к Вере, взял ее за плечи.

— Верочка, вы очень красивы. А глаза у вас... Есть на Кавказе озеро такое — Рица. Вода в нем... Да нет, сравнить это озеро можно только с вашими глазами. А ваши глаза — с этим озером...

Вера кокетливо опустила голову и заиграла глазами.

— Что вы...

— Но простите. Я, знаете, человек откровенный. Что думаю, то и говорю... Вам совсем не идет выбранная вами роль... Или вы ее несколько переигрываете.

Вера вскочила с кресла и, обиженно надувшись, отошла к окну.

— О какой роли вы говорите?

— О роли романтической девушки.

— Ну, знаете... Гость должен держаться вежливее. Хотя бы в присутствии хозяйки.

Солод подошел к ней, смерил ее с головы до ног мефистофельским взглядом, прищурив глаза, блеснув белыми зубами.

— А мне кажется, что я вас нисколько не обижаю. Вы в жизни, по моему мнению, значительно лучше.

Вера повернула голову, посмотрела через плечо.

— Что вы этим хотели сказать?

— Неужели вы думаете, что мужчинам в моем возрасте нравятся такие девушки, какую вы хотели изобразить? — Солод подошел ближе к Вере, попытался взять ее за руку, но Вера оттолкнула его. Однако это не смутило Солода. Он продолжал говорить, даже не изменив тона. — Зря вы так думаете. Я уже пережил тот возраст, когда мне казалась открытием каждая прописная истина, вычитанная из газет. Вам повезло. Вы не поддались этой моральной стандартизации. Вы только посмотрите, что делается. Люди вырастают однобокими, как флюс. Для всех — одна мораль... Чтобы разгадать душу среднего человека, не надо даже думать. Есть готовый ключик — общая мораль. И мы не замечаем, как этим калечим людей. Это приводит к стандартизации человеческих душ... Вот и вы решили играть некую среднюю, заурядную девушку. И я не удивляюсь. Даже людям, которые стоят выше, следует приспосабливаться к стандарту. А вы стоите выше, значительно выше. И именно этим меня привлекаете. Жизнь сложнее и богаче, она не укладывается в прокрустово ложе раз и навсегда установленной для всех морали. Иначе было бы скучно жить на свете...

Солод говорил, даже не глядя на свою жертву. Иван Николаевич хорошо знал, как он сейчас выглядит. Резко очерченный профиль, узкие губы, остро изломанные брови и, главное, неоспоримая твердость и определенность, звучавшие в голосе, должны были сделать свое. Он был убежден, что на людей слабой воли влияют не столько слова и их содержание, сколько то, как и при каких обстоятельствах они произносятся.

Слово, по мнению Солода, это — гвоздь. Если материал твердый, — гвоздь согнется, если мягкий — его можно забить даже голым кулаком.

Он хорошо представлял ядовитую силу своих слов, зная внутреннюю природу тех, кого у нас называют стилягами. Главный нравственный критерий стиляги — отсутствие любой морали. Если подсунуть такому человеку горделивый принцип, по которому он имеет право создавать собственную мораль, — он на этот крючок, бесспорно, клюнет. Хотя Вера выросла в рабочей среде и пока не принадлежала к изящным, рафинированным стилягам, но по природе своего бездумного, легкомысленного эгоизма она была близка к ним.

Вера повернулась к Солоду, смотрела на него широко открытыми глазами. Так вот какой он, Иван Николаевич!.. Нет, она этого не ожидала. И какое у него сильное, волевое лицо! А глаза — серые, со стальным блеском. Молодой, очень молодой для своего возраста. Стройный, как юноша... И столько сдержанной силы в движениях, во взгляде, в каждом жесте! О, да он моложе многих юношей! По всему видно — мужчина... А главное — он сейчас говорил то, что Вера сама часто думала, и не могла так четко сформулировать даже для себя. Значит, не только она так думает?.. Ей стало спокойнее от слов Солода, словно он ее пересадил с шаткого челнока на корабль. Нет, такого трудно прибрать к рукам. Он тебя быстрее обуздает.

Эти размышления смягчили досаду от того, что Иван Николаевич разгадал ее игру. Разве такой не разгадает?.. Она чувствовала себя обезоруженной. Но сейчас это было приятно...

И не заметила, как оказалась в руках Солода. Он поднял ее, понес к креслу, усадил себе на колени. Вера попыталась вырваться, но тщетно. Она даже руки его не способна была пошевелить.

— Пустите, — тихо, неуверенным голосом сказала она.

— Вера! Если бы вы знали, какая вы хорошая...

Вера уже не вырывалась. Она улыбнулась, слегка ударила маленькой белой ладошкой по его рукам.

— Медведь, медведь, — щебетала Вера, как бы невзначай прижимаясь тугой грудью к его рукам, лежащим у ее подмышек. — Все мужчины — предатели. Значит, Лида вам уже приелась?..

— Что Лида?.. Разве ее можно сравнить с вами?

— Но она красивая...

— У Лиды есть два недостатка, — сказал Солод, улыбаясь.

— Какие?

— Первый недостаток — стандартное мышление...

— А второй?

— А второй еще существеннее — она моя жена... Хотя мы с ней и не расписаны и живем на разных квартирах, но перед людьми... Вы же, Вера, понимаете. Ответственный работник и... Это расценивается хуже, чем развод. Одно дело законно оформить развод, а другое — оставить женщину в таком состоянии. Тогда каждый считает своим долгом взять ее под защиту.

Вера рванулась всем телом. Но Солод и не думал выпускать ее из своих крепких объятий.

— Пустите, — гневно сказала она. — Вон! За кого вы меня принимаете?

— Вера! Ну, какой я для вас муж? Я вдвое старше. Ну, еще, думаю, лет на десять меня хватит. А дальше?.. Вам тогда пойдет только тридцать второй. Женщина в расцвете сил. Ищите для себя какого-нибудь мальчика.

Вера притихла, сжалась.

— Так вот какой вы, Иван Николаевич!.. А я вас так идеализировала.

— Хороший или плохой? — Улыбнулся Солод. — Кстати, вы были на озере Рица?.. О, я вам его покажу. Обязательно покажу. Следующим летом...

Вера заглянула ему в лицо. В ее зрачках блеснули задорные огоньки.

— Выгнать бы вас надо. Но увы... Сильный вы. Это хорошо. Женщины таких любят. А если не мальчика найду, а мужчину?

— Это хуже. Лучше мальчика, — сказал Солод, загибая ей пальцы.

— Я вижу, вы хитрый!.. Мальчика легче обмануть? Да?

Откинув голову, она засмеялась.

Солод задел плечом шнур настольной лампы. Свет погас.

— Простите, включить?

Вера промолчала...

Рано утром Лиза проснулась от того, что скрипнула дверь на Вериной половине и в сенях послышались тяжелые мужские шаги. Когда на сенных дверях звякнул засов, Лиза выглянула из комнаты.

— Это ты, Вера?

— Я.

Вера стояла в ночной рубашке и в домашних туфлях на босу ногу.

— А мне показалось, будто мужские шаги.

Вера засмеялась.

— Кому что, а нам с тобой мужские шаги снятся. Значит, выросли уже сестрички... — Вера деланно вздохнула и добавила равнодушным голосом: — Нет, Лиза, это я выходила.

8

Валентина не могла не помнить изменений, произошедших в поведении Федора. Раньше в меру серьезный и в меру веселый, теперь он почему-то грустил, был молчалив и замкнут. По отношению к ней тоже замечалось что-то необыкновенное: то он порывисто брал ее за руки, ласкал, то им овладевала грусть, молчаливая настороженность, даже подозрительность — и тогда он на всю ночь уединялся в своем домашнем кабинете, который был отгорожен от спальни завешенной ковром дверью. Валентина слышала, как он подходил к двери, отворачивал ковер, прислушивался, уснула ли она, а потом всю ночь из-за стены доносились его медленные приглушенные шаги. На второй день глаза его были красные от бессонницы, и он снова жаловался на головную боль.

Во внешности Федора тоже произошли изменения. В его волосах между сединой еще кое-где пробивались отдельные черные пряди. Но в последнее время и они начали исчезать, словно сгорали на каком-то невидимом огне. Только на работе он был таким же непоседливым и вспыльчивым, как всегда. Будто работа, встречи и беседы с людьми, беспрерывные звонки из цехов, какие-то неполадки и препятствия, постоянная борьба с ними тушили в нем жгучий огонь, сжигавший его изнутри. Он похудел. От этого под глазами появились новые морщины.

Как-то Валентина зашла к нему в кабинет и, пытаясь успокоить Федора лаской и шуткой, прочитала ему строки:

А он, мятежный, просит бури,

Как будто в бурях есть покой!..

Федор удивленно посмотрел на нее, словно Валентина сделала удивительное открытие, о котором уже успел узнать весь свет, а он только сейчас услышал о нем.

— Как, как?.. Действительно. С детства известно. А теперь только дошло, — шептал Федор. — Как будто в бурях есть покой!..

Валентина подумала о том, что он, видимо, хочет развеять в работе ту большую внутреннюю тревогу, от которой не находит покоя дома. Это ее еще больше всполошило и насторожило. Что же это за тревога?.. Откуда она?..

Она вспоминает нечто подобное в его настроении и поведении в начале их совместной жизни, сразу после женитьбы. Около года творилось с ним такое. Но потом Федор увлекся учебой в институте, работой на заводе, строительством этого дома, где они теперь живут, и постепенно избавился от своего странного смятения.

Заподозрить Федора в злоупотреблениях, за которые он мог бы бояться ответственности перед законом, Валентина не могла. Федор был из тех людей, что меньше всего заботятся о своем собственном благополучии. После того как дом был готов и они с Валентиной поселились в нем, он словно забыл о своем долге хозяина дома. Валентине приходилось напоминать и о посадке новых деревьев, и о том, что не во всех комнатах навешены двери, окрашены окна и пол. Федор мог ходить в потертом костюме, а Валентине никак не удавалось затащить его к портному. Наконец портной вынужден был приходить на дом, делать примерку, а через неделю Валентина, как няня, наряжала Федора в новый костюм.

Нет, Федор Голубенко не мог покуситься на какие-либо государственные ценности. И даже если бы такое случилось, для нее это не могло бы долго оставаться тайной. Валентина не верила тем женщинам, которые уверяли суд и общественность, что они ничего не знали о нечестных комбинациях своих мужей.

Здесь что-то другое. Но что именно?.. Почему Федор последнее время ведет себя так, будто собирается попрощаться с нею навсегда?

Наконец Валентина решилась поговорить с ним обо всем откровенно.

— Что с тобой происходит? — Спросила она его. — Тебя как подменили. В тебе что-то клокочет, бросает тебя. Ты не находишь себе места. Почему ты кроешься от меня со своими переживаниями?.. Расскажи, Федя. Неужели ты думаешь, что я тебя не пойму?..

Федор смотрел на нее затуманенным взглядом и молчал. Поднялся, прошелся по комнате. Наконец резко повернулся, глаза у него загорелись, и он почти вскрикнул:

— Слушай, Валентина!.. Слушай...

Последнее слово прозвучало не так резко и не так решительно. Он опустился на диван, склонил голову на руки и замолчал в тяжелой задумчивости.

— Не могу, Валя...

Но своими словами, своими то порывистыми, то безвольными движениями Федор только больше обеспокоил Валентину.

— Федор, ты не имеешь права молчать. Тебе что-то угрожает? Что-то случилось на работе? Над тобой висит какая-то опасность?.. Неужели ты не считаешь меня своим ближайшим другом?..

— Валя, — тихо, почти шепотом сказал Федор. — Поверь, что мне ничего не угрожает на работе. Я знал, что ты именно так подумаешь, и боялся этого. Нет, Валя. Не беспокойся за меня. На работе все в порядке. Если и происходит что-то, то не вокруг меня, а во мне самом. Дай мне немного времени. Дай мне подумать... Возможно, я все тебе расскажу.

Сердце Валентины сжалось от жгучей боли. Неужели?.. Ее Федор? Кто же она?.. Кто та женщина?.. И нельзя сказать, чтобы была оскорблена ее любовь к Федору. Ее чувства к нему слишком сложны, чтобы их можно было охарактеризовать одним словом — любовь. Если доискиваться до тех причин, которые сделали ее женой Федора, то, пожалуй, самой важной из них будет старая, проверенная годами дружба Федора с Виктором Сотником. Кто бы еще мог стать ее мужем, как не Федор, которого так любил и уважал ее Виктор, отец ее Олега?.. С годами она привыкла к Федору, глубоко уважала в нем упорство в работе, умение любой ценой доходить до поставленной цели, самоотверженность, чуткость к ней и к людям, его любовь к Олегу. Много было у Федора тех качеств, которые нравились Валентине и делали ее жизнь с ним хорошей, содержательной. Она не могла бы ответить даже себе, любит ли его. Возможно, любит. Валентина была зрелой женщиной и понимала, что полюбить так, как любила Виктора, больше никого не сможет, что сила, свежесть, вдохновленная чистота и необычная красота ее первой любви никогда не повторятся, как не повторится ее юность. Но Федор занимал много места в ее душе. Она отдавала ему самые лучшие чувства своего щедрого сердца. Разве это не он говорил, что даже доли ее любви достаточно, чтобы согреть его на всю жизнь?.. Как же он мог теперь думать о другой?.. Или произошел досадный случай и Федор теперь казнится сознанием своей нечестности по отношению к ней?

— Федор, — строго сказала она. — Ты должен сказать. Должен. Слышишь?.. И только сегодня. Сейчас.

Но Федор молчал. В глазах Валентины загорелся гневный огонек.

— Значит, ты боишься говорить мне!.. Боишься! — Глядя ему прямо в глаза, воскликнула Валентина. — Ну, говори. Почему ты отводишь взгляд?.. Ты нечестно поступил по отношению ко мне?.. Да? Тебе стыдно признаться в этом?

— Стыдно, Валя. Нечестно поступил... Но не сейчас. Давно.

— Ничего не понимаю... Какая же это нечестность? Ты волен выбирать.

— Но я любил тебя, Валя. Любил не менее, чем сейчас...

— И чего же ты вдруг теперь вспомнил?

— Я этого никогда не забуду.

— Ой, Федор! Что-то опять не то. Мне совсем не интересно, с кем ты встречался до меня. Я об этом не хочу слушать. Не хочу... Держи это всегда при себе.

Валентина знала, — она говорит не то, что думает, и сама удивлялась своим словам. Но нежданное чувство ревности завладело ее сердцем. Ага!.. Значит, она любит его!.. Или в ней заговорило женское самолюбие, которого она раньше не замечала в себе?..

Закончить разговор на этот раз им не удалось. Ко двору подъехала машина, и Саша крикнул в открытое окно:

— Федор Павлович!.. Просили немедленно позвонить в министерство.

Федор подошел к Валентине, взял ее за руки. Так было всегда, когда он ехал на работу. Это стало привычным для нее. И вдруг она вырвала руки, отошла от него. И хотя Федору было совсем не весело, он не мог не улыбнуться.

— Валя!.. Валюшка! Я никогда не видел, как ты ревнуешь. Ты такая сейчас хорошая. И похожа на капризную девочку. Люблю я тебя. Поверь. Никто мне не нужен, кроме тебя. Никто. Ты знаешь сама. Зачем же эти разговоры?..

Она уже не вырывалась из его рук.

Слова Федора, мерцающие искорки в глазах, счастливая улыбка, давно не появлялись на его лице — все это немного успокоило и развеселило ее. И хотя она собиралась поговорить с ним еще раз об этом, сейчас у нее отлегло от сердца.

— Ничего, Валя. Пройдет. Характер у меня проклятый. Сорвется камень и потянет за собой целую лавину. А сам потом потеряется среди нее... И уже не знаешь, с чего это и начиналось. Ну, ладно, вечером договорим...

Ему хотелось любой ценой успокоить Валентину.

— Ты, кажется, хотела зайди в библиотеку?.. Едем вместе.

Валентина осмотрела себя в зеркало, нашла список нужных книг и чистый блокнот, и они сели в машину.

Чтобы попасть на завод, надо было проехать несколько километров вдоль самого Днепра. Стояла прекрасная летняя пора, когда берега Днепра на всем своем протяжении покрываются цветастыми сарафанами, разноцветными купальниками и яркими детскими трусиками. Рыбак, выезжающий на ночь в безлюдный залив, чтобы рано на заре забросить удочку, обязательно окажется в смешном положении. Всю ночь он лежит под копной сена, считает близкие и дальние небесные светила, представляет себя чуть ли не Робинзоном, мечтает о том, как хорошо половить неиспуганную рыбу... А рано на заре он просыпается от басовитого кашля другого Робинзона, что лежит под соседней копной. Он уже готов спорить со своим конкурентом, доказывать, что это место давно облюбовано им, что он даже несколько дней подряд бросал за этими корягами подкормку для рыбы. Но из-под второй копны, из-под третьей, из-под четвертой поднимаются новые робинзоны, стряхивают с себя сено, ликвидируют свои ночные гнезда, чтобы не сердить колхозного объездчика, и подходят к группе для знакомства...

В читальном зале заводской библиотеки все стулья были заняты. Валентина постояла у двери и уже хотела уйти, чтобы зайти в другой раз, когда здесь будет не так людно. Ей надо серьезно поработать над новыми статьями в технических журналах, за которыми она регулярно следила. Возможно, это поможет найти ответ на те вопросы, которые ставила перед ней ее работа над интенсификатором. Наверное, Валентина ушла бы, если бы не увидела, как, приоткрыв дверь из другой комнаты, помахала ей рукой старенькая библиотекарша.

Она завела Валентину в комнату, в которой не было видно стен за полками с книгами. Создавалось впечатление, что в этой комнате стены сложены из книг и окна тоже прорублены прямо в книгах.

— У меня есть для вас новые журналы, — сказала библиотекарша, поправляя роговые очки. — Можете поработать здесь.

На желтой полированной лестнице, стоящей перед полками буквой «Л», верхом сидел парторг завода Макар Сидорович Доронин. Полный, с зеркальным черепом, он почти под самым потолком мурлыкал себе под нос какую-то несложную песенку, просматривая книги. Доронин была одет в синий китель, которые по неписаному правилу любят шить себе ответственные работники районного масштаба, в синие шаровары военного покроя и в хорошо начищенные хромовые сапоги. Наверное, эта одежда снискала себе популярность среди административного и партийного аппарата периферии за свою практичность. В ней можно мокнуть под дождем где-то по дороге в колхоз, прыгать в цехе через раскаленные стальные слябы, ходить целый день среди угольной пыли, но одежда не потеряет своего вида, как не теряет вида, пока вовсе не вылиняет, военная униформа.

Валентина поздоровалась. Лицо Макара Сидоровича просветлело. Глубокая воронка на лбу, оставшаяся после тяжелого ранения, была окружена с двух сторон густыми морщинами. Морщины появлялись тогда, когда Макар Сидорович, улыбаясь, поднимал брови.

— А-а, Валентина Георгиевна! — Протяжно произнес он. — Я давно хотел вас видеть. Ну, здравствуйте. Простите, что не подаю руки. Боюсь, что вы не достанете.

— Здравствуйте, Макар Сидорович, — поздоровалась Валентина. — Действительно, до вас не дотянуться.

— Еще бы! Оседлал высоты науки. Вот только шевельнуться не могу. Чтобы не загреметь с этих высот... Отойдите, пожалуйста. При моей комплекции это и для вас опасно. Попробую сейчас мягко спуститься.

Он, несмотря на свою тучность и пожилые годы, спустился с удивительной легкостью и ловкостью.

— Вот знаете, Валентина Георгиевна, сидел я там наверху и думал. Хотите знать, о чем?.. — Ему, наверное, хотелось додумать вслух то, чего он не успел додумать до конца на верху лестницы, потому что, не дожидаясь ответа Валентины, Макар Сидорович продолжал: — размышлял о том, что нам выгоднее, когда необычное быстрее становится для нас обыденным, обычным.

— Я не понимаю, Макар Сидорович.

— Ну, вот возьмите вашу пневмопочту. Когда-то нам казалось, что лаборатория при мартене — вообще роскошь. А теперь мы не можем представить мартеновский цех без нее. А потом — пневмопочта... Но стоит ли все время восхищаться этой новинкой? Она вошла в быт, стала привычной — и хорошо. Мы критически этого изобретения воспринимать не можем, поэтому восхищаемся. А приходит новое поколении, не помнящее времен, когда состав стали определялся мастером на глаз, на излом, и уже смотрит на нашу пневмопочту, как на нечто устаревшее... Изобретает, совершенствует... И в этом, именно в этом заключается прогресс!.. Скорее привыкать к новому! Скорее делать его обычным. Меньше шума и трескотни вокруг новинок, потому что это их канонизирует... Тогда мы будем смотреть на все критически, молодыми глазами...

Валентина села и, не понимая, к чему ведет разговор Макар Сидорович, нетерпеливо поглядывала, как он, лысый, полноватый, приземистый, мерил комнату медленными шагами, слегка припадая на левую ногу. Но вот он топнул несколько раз ногой об пол, выпрямился и сказал:

— Вот и все. Странное ощущение. Как будто тебе ногу воробьи клюют... онемела от неудобного сидения. Ну, что же вы молчите?

— Я слушаю.

— Я хочу вас послушать. Как идет ваша работа?

Глаза его прищурились, брови поднялись, а с двух сторон у глубокой воронки на лбу снова появились мелкие складки. Металлические зубы поблескивали в улыбающемся рту.

— Пока все по-старому. Есть формулы, есть расчеты, есть чертежи. Даже есть интенсификатор. А толку нет.

Щеки Валентины порозовели, слабый румянец, словно отсвет далекой зари, разлился по ее лицу. Макар Сидорович смерил ее взглядом.

— Значит, говорите, есть все и нет толку? Это плохо. А почему вы прекратили эксперименты в мартеновских печах?

— Я еще к ним не готова, — ответила Валентина.

— Ну, что ж... Если вы чувствуете, что рано, то вам виднее. А может, есть какая-то другая причина?

Валентина задумалась. Говорить ему о том, почему она отказалась даже от того последнего эксперимента, право на который сама ходила к нему выпрашивать?

— Макар Сидорович, — начала она нерешительно. — Старые сталевары косо на нас смотрят. Говорят, что мы у них под ногами путаемся и только мешаем работать.

— Ага! — Громко засмеялся парторг. — Отца испугались! Зря, зря. По моему мнению, он совсем не страшный. Вспомните, что я говорил в начале. Старики у нас — золото. Только они слишком довольны нашей новой техникой. И как им быть недовольными?.. Ведь наш цех по сравнению с прежним мартеновским — это все равно, что царские палаты по сравнению с хатой бедняка. Как же им критически относиться к этой технике?.. Я, конечно, говорю не обо всех. Но значительная часть слишком преклоняется перед нашими новинками. Им кажется, что это — верх совершенства. Они даже обижаются, когда кто-то думает иначе. Поэтому и ворчат... А вы разве не верите в свою работу?..

Валентина подняла голову. Румянец на ее лице исчез. Теперь оно казалось бледным и более старым, но таким же привлекательным.

— Почему не верю?.. Верю. Работать надо. Искать.

— Так что не надо бояться сталеваров. Они сначала поворчат, а когда вы дадите им ваш интенсификатор — на руках будут носить... Вот посмотрите сюда.

Макар Сидорович начал перекладывать на столе какие-то журналы с английскими названиями на обложках.

— Знаете английский?..

— Читаю, — ответила Валентина.

— А я, к сожалению, нет. Трудно он мне дается... Библиотекарь переводит. Где же он? Ага, вот. Как вы думаете, что делают эти люди?

Валентина посмотрела на большое фото в журнале. Семеро рабочих держали длинную железную трубу, конец которой исчезал в пламени мартеновской печи. Труба, кажется, не была тяжелой, но, видно, держать ее было нелегко, потому что лица рабочих перекашивало непосильное физическое напряжение. На щеках, на шее, даже на руках выступали крупные капли пота.

— Что они делают? — Удивилась Валентина.

— А вы просмотрите эту статью. Журнал хвастается техническими новинками в металлургии.

Валентина пробежала глазами небольшой очерк об интенсификации мартеновских процессов на одном из английских металлургических заводов. Английские инженеры решили вводить в печь интенсификатор. Никакие огнеупорные материалы не выдерживали реакции, плавились, и поэтому инженеры не знали, с чего им изготовить трубки для вдувания. Тогда они додумались до той, «дубинушка», что изображена на фото. Интенсификатор нагнетался под большим давлением через длинную железную трубу, которая постепенно в руках работников превращалась в небольшой огарок. Труба вибрировала, вырывалась из рук, угрожая работникам почти неизбежным увечьем. В журнале сообщалось, что для каждой такой плавки нужно восемьдесят метров труб.

— Бог мой! — Воскликнула Валентина. — Да для этого же надо трубопрокатный завод рядом строить. Я уж даже не говорю, что они не позаботились об элементарных мерах безопасности. Хоть бы как-то закрепили эту трубу. Это не так трудно.

— Какое им дело до того, что несколько рабочих утратят работоспособность или вовсе погибнут?.. Зато эксперименты обойдутся дешевле, — отметил парторг. — Смелее, Валентина Георгиевна. Смелее. Когда потребуется помощь — приходите. Мы не остановимся ни перед чем, чтобы дать возможность вам закончить свою работу. Денег тоже не пожалеем.

— Они мне пока не нужны, — ответила Валентина, пожимая руку Макару Сидоровичу.

Когда парторг ушел, Валентина принялась просматривать журналы, подобранные по ее заказу библиотекарем. Журналов было немало, и Валентина то в одном, то в другом находила для себя что-то интересное. Она записала важнейшие мысли и некоторые сведения себе в блокнот. Особый интерес у нее вызвала статья о работе сталеваров-магнитогорцев. Она так увлеклась, перечитывая отдельные абзацы, что не спешила начать ее с начала. Наконец захотела взглянуть на название и на имя автора.

Валентина перевернула несколько страниц и вскрикнула от неожиданности. То, что она увидела в журнале, настолько поразило ее, что журнал выпал из рук, а глаза широко раскрылись, полные страха, сомнения, боли. Она еще и еще смотрела на название статьи, на фамилию автора, на его фото... Нет, сомнений быть не могло. Это он!.. И хотя Виктор уже не был юношей, хотя на его лице появились следы многих нелегко прожитых лет, она его узнала. Сердце ее стучало: это он, он, он!.. Валентина не в состоянии была задаваться какими-либо вопросами, не способна была размышлять над тем, почему Виктор не вернулся в родной город, почему забыл о ней. Все это придет потом...

Ей показалось, что она попала на огненную карусель. Окна светились багровым огнем и плыли, плыли вокруг нее. Стены, сложенные из сотен книг, тоже были частью багровой карусели. Она упала лицом на стол.

— Что с вами?.. Вам плохо?

Голос библиотекаря поднял ее на ноги. Валентина стояла, держась за спинку стула. Как жаль, что Макар Сидорович ушел отсюда! И почему лицо библиотекаря стало таким красным? Или это у нее самой глаза заплывают кровью?.. Но он жив, жив!

Валентина шагнула. Да, она может идти. Силы у нее еще есть.

— Выпейте воды, Валентина Георгиевна.

— Спасибо. Не беспокойтесь. Пройдет.

Прошла через зал, оказалась на улице и пошла через посадку, не зная, куда идет... Какие-то колючие кусты в кровь ранили ей ноги. Шелестела трава, журчал ручей. Валентина не останавливалась. Она шла все дальше и дальше. Вот какая-то незнакомая дорога, с двух сторон прикрытая ивами. А что это блеснуло там, между ивовыми ветками?.. Валентина перепрыгнула через канаву, прошла несколько шагов. Ей открылся широкий залив, окруженный дубами.

Слез нет. Почему?.. Только в горле продолжает стоять тяжелый свинцовый комок. Ей нечем дышать. Была бы хоть одна капля воды, чтобы смочить во рту. Губы сухие и горячие. Наверное, они потрескались и на них выступила кровь...

Да вот же вода — днепровский залив! Валентина оторвала руки от дубового ствола и, спотыкаясь, падая, снова поднимаясь, побежала к заливу, чтобы хоть немного смочить во рту. Когда она уже почти подбежала к воде, вдруг словно из-под земли перед ней вырос Федор, преграждая ей путь.

— Валя!.. Стой. Я все знаю. Я видел журнал. Я пошел вслед за тобой.

Она обессилено упала ему на грудь. И только здесь исчез в ее горле свинцовый комок, и вся она вздрогнула в тяжелых рыданиях.

В тот же вечер в дом к Голубенко пришел Солод. Валентина лежала в спальне, Федор извинился за нее, — мол, болит голова, устала...

— Ничего, ничего, — живо сказал Иван Николаевич, садясь в кресло у круглого столика. — Конечно, надо отдохнуть. Творчество — дело сложное. Впечатления, воодушевление... Потом разочарование. И снова впечатления... Все делается кончиками нервов. Никакой труд так не истощает...

Он помолчал, искоса поглядывая на Федора. Федор понял, что Солод зашел не случайно. Что-то, видно, у него есть...

Говорили о заводе, о подсобном хозяйстве, которое было предметом особых забот Солода, но пытались понять намерения, стоящие за этими фразами, как за щитками. Знает ли Солод о статье в журнале о том, что эту статью читала Валентина?.. Федор ему пока что ничего не говорил.

Но вот Иван Николаевич встал и, сворачивая в трубку взятую на столе газету, между прочим сказал:

— Хорошую статью написал Сотник... Он, видно, башковитый. Я в министерстве встретил своего друга, работающего на Магнитке. Оказывается, Сотник давно женат на его сестре. Еще с военных лет... Странно. Значит, можно быть одновременно и талантливым, и подлым... Именно поэтому я и молчал, что он жив.

Федор вздрогнул, укоризненно покосился на Солода. Из открытой двери спальни донесся приглушенный крик. Федор бросился туда.

— Успокойся, Валя... Прошу тебя. Успокойся.

Валентина молчала. Зубы были крепко сжаты, глаза неподвижно смотрели в трещину на потолке, волосы рассыпались по подушке. Лицо горячее, будто она только что стояла у открытого завалочного окна и ее обдало огнем. Федор сейчас почти ненавидел Солода.

9

На этот раз все было одинаковое и подавалось почти одновременно, — известняк, руда, лом, чугун. Теперь уже нельзя было сваливать вину на стружку. Но почему же Коля Круглов выдал плавку на сорок минут раньше Гордого?.. Этого Георгий Кузьмич понять не мог. Если бы он с Колей играл в футбол или соревновался в плаванье и Коля его победил — это было бы понятно. Он бы тогда пожаловался на свои годы и позавидовал его молодости. Но какое значение имели годы здесь, у мартена, где сталевару не приходится даже шевельнуть пальцем, потому что все делается автоматически?.. Собственно, только пальцами и приходится шевелить. Пальцами и шариками в голове, как выражался Кузьмич. Нажал на кнопку — печь открылась. Нажал на другую — увеличился или уменьшился газ. А ты только смотри, чтобы не перегреть насадки — кирпичные легкие печи — чтобы печь дышала ровно, плавно, чтобы в ее пульсе не было перебоев. Вроде все просто и легко. На самом деле все гораздо сложнее.

Конник только тогда имеет право назвать себя конником, когда слился с конем в единое целое, когда лошадь подчиняется не только его шпоре, его шенкелю, не говоря уже о поводе, а угадывает желания своего всадника, ощущает малейшие повороты его корпуса в седле, когда даже дыхание свое он согласовывает с дыханием всадника. Помнишь, Кузьмич, старую буденовскую науку?..

И сейчас ты остался таким же всадником, только конь у тебя другой. О твоем бывшем буланом только говорилось, что он дышит огнем, а этот действительно им дышит. И ты слился с ним в единое, нераздельное целое, и он угадывает твои малейшие желания, твои мысли, твое настроение, даже твои старческие капризы. Сколько раз ты разговаривал с ним, как с живым существом, изливал ему свои радости и печали? Сколько раз тебе хотелось с нежностью припасть к его стальному телу, и, может быть, ты бы припал, если бы температура его была хоть на тысячу градусов ниже!..

Да что говорить!.. Твой опыт накапливался десятилетиями, начиная от примитивной печи, которая за десять плавок давала меньше стали, чем ты даешь теперь за одну. Все новинки приходили в течение твоей жизни, с твоим участием, ты их первый испытывал и подписывал приговор — жить им, развиваться или умереть еще до своего рождения.

И вот приходит мальчишка с густыми веснушками на носу, с ершиком на голове, становится у соседнего мартена, несколько месяцев украдкой присматривается к тому, что и как ты делаешь, все схватывает даже без объяснений, а потом в один прекрасный день выпускает плавку только на час позже!

Думал ли ты, что через два-три года этот мальчик опередит тебя почти на целый час?.. Откровенно признайся себе, Кузьмич, — не думал.... Такие-то, брат, дела.

Странный характер был у Кузьмича — чем больше портилось настроение, тем больше хотелось есть. Вот и сейчас ему кажется, что он бы целого быка без ножа и вилки съел. Да еще если бы ему рюмочку для аппетита!.. Не зайти ли часом в цеховую столовую? Там, конечно, готовит и подает не Марковна, но не ехать же ему трамваем, нарушив свою старую привычку только потому, что у него испортилось настроение и соответственно этому увеличился аппетит?..

Когда Кузьмич зашел в столовую, обед только начинался.

И официантки, а также заведующий столовой всегда были обижены, что самый уважаемый человек в цехе, известный всей стране, почему-то игнорирует лучшую из цеховых столовых завода. Итак, как только Кузьмич сел за столик, к нему подбежали все три официантки и каждая из них приглашала его пересесть на ее ряд. А через несколько минут легкой походкой подошел сам заведующий, одетый в короткую белую куртку и в белый колпачок, и, по привычке старого официанта, гордящегося своей выучкой, щелкнул у столика каблуками:

— Чего изволите, Георгий Кузьмич?..

Кузьмичу понравилось эта подчеркнутое уважение к его персоне. Он подкрутил свои казацкие усы, кашлянул и после короткой паузы ответил:

— Чего-то перекусить.

— Ясно, — кивнув на ходу головой, сказал заведующий и исчез в буфете. Через минуту он торжественно, как на дипломатическом обеде, поставил на стол перед Кузьмичом бутылку пива, салат из помидоров, настоящую домашнюю колбасу, просто дымящуюся на сковородке, несколько кусочков голландского сыра. Ничто не вызвало в глазах Кузьмича такого уважения к себе, как эта колбаса. Он даже подумал, что она зажарена не хуже, чем это умеет делать Марковна.

Выпив полстакана пива и отдав дань своему несвоевременном аппетиту, Кузьмич заметил, что за соседним столиком спиной к нему сидит тот, кто был причиной такого аппетита, — Коля Круглов со своим новым подручным. Ожидая официантку, они скучали и в десятый раз перечитывали меню.

Ага! Пусть посидят и посмотрят, какая разница в отношении к ним и к Кузьмичу. Собственно, подручный мало интересовал Гордого. Он пока знаменитый только тем, что устроил взрыв в мартене. И на этот мартен Колька Круглов взял его... Куда только смотрит Макар Сидорович? Надо как-то заглянуть к нему и поговорить об этом. Колька, ясное дело, талант в их деле, но нельзя потакать всем его прихотям...

Вот и пусть видит, как уважают Кузьмича. Пусть посидит и почитает меню... Но вдруг Кузьмичу стало стыдно за себя — эх, ты, старый рабочий класс! Откуда это у тебя взялась кулацкая колбасная идеология? Гордишься тем, что все в этой столовой бросились кормить тебя, а о других забыли?.. Есть чем гордиться, нечего сказать!.. Полынь-трава, полынь-трава.

Кузьмич встал, подошел к столу Николая, положил свои жилистые руки ребятам на плечи.

— Идите ко мне, головорезы. А то, вижу, вам не скоро подадут.

Коля смутился, беспокойно заерзал на стуле. Щеки, покрытые замысловатыми узорами из коричневых веснушек, густо покраснели, а рыжие ресницы часто замигали.

— Что вы, что вы, Георгий Кузьмич... Мы же только пришли. И вообще мы не спешим. Не беспокойтесь, пожалуйста.

— Ну, меня принимайте в компанию, — нахмурился Кузьмич, перенося бутылку с пивом и сковородку с колбасой на Колин столик.

Официантки немедленно бросились обслуживать Колю и Владимира. Вскоре весь небольшой стол был заставлен блюдами.

— Ну, что же, голубчики сизые, от пива не отказываетесь? — Обратился Кузьмич к ребятам, наполняя стаканы.

— Как сказать, — уклончиво ответил Коля.

А Владимир был так растерян, что, отложив вилку, тыкал в кольцо колбасы металлической ложкой. В его жизни происходило событие за событием. Подумать только! С ним, как с равным, хочет выпить человек, которого он знал по фотографиям в газете еще до своего отъезда из села!..

— Будем! — Поднял стакан Гордый.

Выпили. Кузьмич вкусно кряхтел, вытирая усы, Коля орудовал ножом и вилкой, а Владимир сидел неподвижно, боясь прикоснуться к еде. Долго они беседовали за столиком. Кузьмича так и подмывало сказать Коле о неуместном выбор подручного, но не случалось удобного случая. Когда же Сокол признался, что ему хочется быть сталеваром, Кузьмич не сдержался, вспыхнул:

— Сталеваром хочешь быть?.. Да?.. А держать дело под контролем не умеешь! Какой же ты сталевар, если сталеварам свинью подложил?.. Ответь мне... И после этого ты берешь его в подручные!.. Эх, ты... Хоть и вместе у министра были, а уши у тебя зеленые, Николай. Как ботва на свекле.

— Георгий Кузьмич! — С нажимом произнося каждый слог, выдавил из себя Круглов. Он даже поднялся со своего стула. Теперь он уже был красный не от смущения, а от гнева. — Вы подсели ко мне, чтобы выпить с нами по стакану пива, или только для того, чтобы оскорблять моего подручного?.. Маша! Сколько с нас?

— Да бог с тобой, милый. Я заказывал.

— Мы вашего пива пить не будем, — мрачно произнес Коля, положив на стол новенький полтинник, даже шелестевший под его пальцами.

А Владимир не знал, как ему держаться.

— Коля, это же правда. Коля... Георгий Кузьмич правду говорят.

— Знаю, что правда. Но не всякая правда за хлебом-солью говорится. Уважай того, с кем рюмку пьешь. Если даже у него не уши, а свекольная ботва на голове.

Кузьмич не ожидал такого поворота разговора. Ему не хотелось ссориться с Кругловым.

— Ну, хорошо, Николай. Не обижайся. С кем этого не бывает?.. Скажешь слово, а затем сам пожалеешь.

Черт его знает, что за молодежь пошла?.. Разве бы он, Гордый, в свои далекие двадцать лет посмел бы так со старым сталеваром разговаривать? Даже если бы оскорбили его, — проглотил бы галушку. А тут, видите ли, столько чести! Как их только воспитывают по тем ремесленным училищам?.. Тем не менее, почему Коля должен промолчать? Только потому, что он, Гордый, старше его? Он сам когда-то говорил этому мальчишке, что по делам, а не по годам человека уважать надо.

Неизвестно, каким чудом домик Гордого сохранился во время войны. Но он отличался от окружающих домов только тем, что был покрыт не шифером, а этернитом. Зато сад у Гордого был такой, что ему завидовали все соседи. Чего здесь только не было! И райские яблоки, и огромные груши-бергамот, что во время своей полной зрелости кажутся выкованными из осколков солнца, и крупный, как прозрачные стеклянные бусы, черноморский виноград с узорчатыми листьями, опушенными снизу серебристой подкладкой. А между деревьями росли розовые и красные розы, которые, благодаря особому попечению Прасковьи Марковны, играли не только декоративную роль. В доме Гордого не признавали никакого другого чая, кроме собственного розового. А что уж говорить о редком варенье, которое умела готовить Марковна из своих роз! Обойди полмира, и тебе все равно не придется отведать такого ароматного, такого вкусного варенья.

В самом доме стояла мебель трех разных поколений. В углу щеголял своими столетними цветами на зеленых боках окованный обручевым железом сундук, полученный Марковной в наследство еще от покойной бабушки. Уже и Марковна постарела, а сундук до сих пор напоминал пышную женщину, вырядившуюся в праздничную плахту и новую корсетку.

А в другом углу стоял новый шкаф с зеркальными дверцами, который можно увидеть сейчас почти в каждом доме. У шкафа на отдельном столике сверкает своей полировкой рижский радиоприемник. На стенах было развешано множество фотографий близких и дальних родственников семьи Гордого. А возле окна, на самом почетном месте стояла святыня этого дома — шахматный столик.

Когда Георгий Кузьмич зашел во двор, Марковна с Лидой пропалывали грядки. Настроение у них было, видно, не очень веселое, потому что они почти не разговаривали между собой.

— Ты бы к Валентине заглянул, — сказала Марковна, заметив во дворе Кузьмича. Лида тоже подняла глаза, и Кузьмич обратил внимание на то, что они красные от недавних слез.

— А что с ней? — Тревожно спросил Гордый.

— Заболела.

— Увидела фотографию в журнале. Виктор Сотник, оказывается, живой, только...

Лида не закончила фразу и склонилась над грядкой.

— Виктор Сотник? — Растерянно процедил сквозь зубы Кузьмич. — Как же это может быть?.. Не понимаю.

— И понимать нечего. Закрутила какая-то голову. Вот он и забыл обо всем на свете, — сказала Марковна.

— Где же он?..

— На Магнитке, — ответила Лида, поправляя волосы, падавшие ей на глаза, когда она наклонялась над грядкой.

— Да у него же сынок есть. А он даже не приехал на него взглянуть.

— Об Олеге он, видимо, не знает. Они же только девять дней прожили вместе. А может, и знает, но... Разве не бывает такого? — Не поворачивая головы к мужу, говорила Марковна и еще яростнее набрасывалась на мелкую лебеду между кустиками лука. — Мы только что от нее. И на работу сегодня не выходила. Голова горит. Не ест ничего...

Марковне жалко было не только Валентину, но и Федора. Он, бедный, не знает, как и ходить возле нее. Другой, может, рассердился бы, что она так близко к сердцу принимает. А о только вздыхает и молчит. А когда она хотела порвать фотографию Виктора, что над Олеговой кроватью висит, так он помешал ей. Взял и спрятал среди своих книг. Говорит, что фотография ни в чем не виновата. Они с Лидой в доме убрали, еды наварили. Как только управились, Валентина попросила, чтобы ее одну оставили, — ей самой легче.

Гордый больше ни о чем не расспрашивал. Он вошел в дом, снял рабочую куртку, повесил в сенях на деревянном колышке. Затем переоделся в чистую рубашку и ушел со двора.

Валентина лежала одна. За окнами между тополиными листьями послышался шум неожиданного дождя. Где-то далеко загрохотал гром. В открытые окна пахнуло свежей, влажной прохладой, острым и сладковатым запахом озона, неведомо по каким причинам напомнившем Валентине запах березового сока. Дышать стало легче, острая боль, сверлившая ей виски, постепенно начала отступать. Жестокая обида на человека, которому она глубоко верила, к которому были обращены ее мысли и чувства в лучшие годы молодости, изменилась устойчивой, хорошо осознанной ненавистью. Можно ли нещаднее, бездушнее обокрасть человека, чем он обобрал ее? Наверное, нет, потому что нет ничего ценнее духовной энергии. Ничем и никто не измерит, сколько душевных сил было потрачено за последние десять лет на воспоминания и думы, на бесполезные ожидания и надежды, жившие в сердце, несмотря на сообщения о его смерти.

Ничего, она сейчас не та Валюша Гордая, какой была тогда, когда получила это сообщение. Ее ни на минуту не покинет сознание.

Нет, этого с ней теперь не случится. Ей уже лучше. Она завтра же выйдет на работу и будет работать вне всяких норм, чтобы скорее зарубцевалась жгучая рана. Интересно, как сегодня без нее справилась Лида? Она забыла об этом спросить. Впрочем, не стоит и спрашивать. Она могла полагаться на Лиду.

В комнату вошел Кузьмич. Ничего не говоря, сел возле кровати. Валентина собралась с силами, чтобы приветливой улыбкой успокоить старика. Но улыбка у нее почему-то получилась не столько приветливая, сколько виноватая.

— Что ж, дочка... Своей совести ему не вставишь, — спокойно сказал Гордый. Он сразу понял, как трудно Валентине, но показывать, что ему тоже нелегко, не хотел, потому что это могло только подлить масла в огонь. — Надо, чтобы Федор усыновил Олега. Правда, если родной отец жив, то для суда потребуется его письменное согласие. Таков закон. А делать вид, что нам о Викторе ничего не известно, — это как-то нечестно... И не хочется, чтобы у парня травма оставалась.

Валентина подняла голову. Волосы ее рассыпались по кружевной подушке. На бледном лице под глазами отчетливее, чем обычно, вырисовывались глубокие тени.

— Это сейчас не имеет значения, папа. Парень все равно будет помнить, что он носил другую фамилию. Ему теперь нельзя объяснить, почему не стоит вспоминать папу Виктора. Я предполагаю, что он скоро вернется из лагеря и сразу же спросит: «Кто снял фотографию папы Виктора?..» Что я ему скажу? Слишком много я вложила ему любви к этому... отцу.

Гордый провел узловатыми пальцами по своим негустым русым волосам, в которых не было даже признаков седины.

— А как же быть? Как же ему сказать?

— Пока ничего не надо говорить. Вырастет, поумнеет, тогда скажу.

— Может, и так.

Наступила тишина. Но и Валентина, и Кузьмич понимали, что они думают об одном и том же. Кузьмич встал, подошел к окну.

— Зачем сквозняк устроила?.. Ко всему еще и простудиться хочешь? Я закрою одно окно.

— Не надо. После дождя так легко дышать.

В это время в комнату зашли Солод и Лида. Лида была одета в голубой, полупрозрачный плащ-дождевик и поэтому казалась какой-то светлой, прозрачной, легкой, как утренняя тучка.

Валентина посмотрела на нее — и глаза ее невольно улыбнулись. Лидой сейчас нельзя было не залюбоваться. Валентина частенько завидовала изящной красоте Лидиного лица. Себя она считала некрасивой, всегда преувеличивая некоторые незначительные недостатки, что на самом деле в женщине ее типа не были недостатками. Округлое лицо, бесцветные брови, курносый нос, — все это оживало, светилось настоящей, искренней, душевной красотой, как только Валентина улыбалась, спорила, думала. Валентина видела себя в зеркале только тогда, когда никакой другой мысли у нее не было, кроме мысли о том, что надо быстренько собраться, или еще мысли о том, что она — некрасивая. А такие мысли не делают лицо вдохновенным, не добавляют ему красоты.

Если бы Валентина знала, что только люди с красотой холодной статуи, в лице которой скульптор не сумел передать духовную жизнь, видят себя в зеркале такими, какие они есть, а все остальные люди видят себя в невыгодные для себя минуты, когда внешность их обманывает, потому что не передает их душевной работы, она бы, наверное, была о себе другого мнения.

Что касается Лиды, то она была честной, в меру разумной, скромной женщиной, и значительно меньше раздумывала над жизнью, над собственными поступками, над окружающей действительностью, чем Валентина. Лиду нельзя было назвать ограниченной, как и ее красоту нельзя назвать холодной. Но Лидино лицо в значительно меньшей степени выражало ее духовную жизнь. Поэтому зря Валентина завидовала Лиде. Зря ей в этот момент пришла в голову обидная мысль о том, что если бы она была такой красивой, как подруга, то, наверное, Виктор и не подумал бы ей изменить.

Гордый, понимая, что он не способен сказать дочери ничего утешительного, посидел еще немного, попрощался и вышел, пообещав зайти завтра утром перед работой. Солод и Лида сидели у постели Валентины, не зная, о чем сейчас уместно, а о чем неуместно говорить. Того, что произошло, в разговоре обойти никак нельзя было. Это бы напоминало детскую игру в прятки, когда у того, кому завязывают глаза, остается щель и он всех видит, но вынужден определенное время скрывать это, чтобы не выдать себя преждевременно.

— Что же, Валентина Георгиевна, — начал Солод, — вы женщина сильная. Утешать вас нет необходимости. Я думаю, у вас нет особых причин, чтобы так остро переживать. Этот негодяй того не стоит. Он не стоит ни одной вашей слезы.

— Правда, правда, — поддержала Лида. — Забудь его, Валя. Иван правильно говорит. Он не стоит ни одной твоей слезы. Он не достоин твоей любви. Правда, Валя. Если он смог оттолкнуть такую чистую, благородную душу...

Валентина улыбнулась. На этот раз ее улыбка была почти веселой.

— Но я вижу по твоим глазам, что ты сегодня плакала.

— Ну было немного. Если бы с тобой такое случилось, ты бы тоже, наверное, плакала. Лучше уж похоронить.

Дождь, который было совсем утих, полил с новой силой.

За окнами под его тяжелыми каплями монотонно шелестели листья тополей и дикого винограда. С крыши журчала вода. Где-то рядом, почти одновременно с молнией, ударил гром. Было слышно, как по глубоким лужам плескались колесами грузовые машины. На улице стемнело как-то внезапно, но никому не хотелось зажигать свет. Казалось, что как только вспыхнет свет, вместе с ним в сердце Валентины с новой силой оживут те боли, что постепенно начали угасать.

Что же касается Солода, то ему после Лидиных слов не хотелось зажигать свет, чтобы ни Лида, ни Валентина не могли заглянуть в его глаза, в его лицо. Правда, он не боялся их взгляда. Он в совершенстве владеет своим лицом. Но в таких случаях надо обязательно напрягать внимание, следить за собой. А ему хотелось отдохнуть, сосредоточиться, подумать. О чем он думал сейчас?.. О Лиде, которую так нагло обманывает, или, может, о Вере, которая так легко ему досталась, или о том, что сегодня в мартеновском цехе плохо работал душ и не все рабочие успели помыться после смены?..

Наверное, все эти вопросы его волновали одинаково мало.

10

Легко, беззаботно начиналась жизнь Ивана Загребы. Революция отшумела, отгрохотала, напугав отца своим грозным, пламенным дыханием. Когда пришел НЭП, старый Саливон сообразил, что жить пока можно.

Утром отец шел в магазин, открывал кованые двери, открывал железные ставни, важно и торжественно входил за прилавок. Жизнь текла в привычном русле, не заметно было, чтобы кто-то хотел повернуть по-другому. Каждый делал свое дело — крестьяне пахали, сеяли, молотили увесистыми цепями на глиняных токах. Одни выводили на свои поля по несколько пар волов, другие скребли землю сохой, запрягая в нее тощую клячу. Вдовы не пахали и не сеяли — ходили на поля собирать колоски или шли к кулакам внаймы. Разве не всегда так было?

Саливон Загреба тоже не пахал и не сеял. Была у него собственная лавка и собственная молотилка. Сам он в той молотилке ничего не понимал и даже не подходил к ней — он нанял в городе мастера на все руки Антона Швыденко.

Парень лет двадцати, Антон действительно все умел — и свое дело знал, и за словом в карман не лез, и лучшим гармонистом стал в деревне. Водил Антон молотилку по состоятельным дворам, а зерно рекой текло в кладовые Загребы.

Любил Иван стоять за прилавком, помогать отцу. Приятно было — все на него с уважением смотрят, все завидуют. А какими завистливыми глазами смотрели на него ровесники!.. Вот они, полные ящики круглых, полосатых, как арбузики, вкусных конфет и розовых полтавских пряников. Захочет Иван — протянет руку, возьмет из ящика медовый конек и станет грызть за прилавком. Пусть эти голодранцы ему в рот смотрят!.. И нет из них никого, кто бы отказался дружить с Иваном. Еще бы!.. Родители их не очень щедры на пятаки, а поесть сладкого каждому хочется. Правда, есть такие, что пряник выманят, а потом дразнят его: «Иван Загреба высокий до неба, а глупый, как треба!..{1}» Пусть. Больше он не попадет к ним на удочку.

Иван с детства понял власть пятака. С годами он научился презрительно смотреть на всех, у кого «ни гроша за душой», как говорил отец. Ну разве это люди? Они зеленое мыло от повидла отличить не могут.

Однажды случилось такое. Пришел в магазин один из Ивановых недругов — Никита Горобец. Где-то он помогал у молотилки Антону, и тот из своего заработка что-то ему выделил. Заходит гордо, смотрит победителем — сам черт ему не брат. Надвинул кепку на лоб и важно, будто что он всю жизнь только то и делал, что покупал лакомство, обращается к отцу:

— Хунт повидла. Лучшего.

— А деньги есть? — Спрашивает отец.

— Знаю, что даром не даешь.

Никита небрежно бросил медяки на прилавок, отец посчитал.

— Здесь даже на полтора фунта хватит.

Затем незаметно подмигнул Ивану и спрашивает у Горобца:

— Так какого же вам повидла, уважаемый товарищ?

— Я же сказал — лучшего! — Гордо отвечает Горобец.

— А вы сами посмотрите, из какой бочки взвесить.

Подошел Горобец к прилавку, заглядывает в бочки, нюхает. В одной бочке — рыжеватое, а во второй — зеленоватое. Это рыжеватое он как-то уже пробовал, а зеленого — еще ни разу...

— Зеленого мне. На все деньги.

Саливон Загреба отвешивает ему полтора фунта зеленого мыла, а сам еле сдерживается, чтобы не расхохотаться. Иван не выдержал — выбежал из-за прилавка, так смех душил. Взял Горобец свое «повидло», вышел из магазина и сразу же запустил руку в него. Полгорсти зачерпнул — и в рот... Сколько он проглотил — неизвестно, только сразу его стошнило. Склонился у стенки, натужно выбрасывает из себя все, что ел, а старый и молодой Загребы хохочут, так что лавочные полки трясутся.

— Полакомился то-ва-рищ, — пискляво восклицает Саливон, упав огромным животом на прилавок.

Но вот в магазин вбежал красный от гнева Антон. Как ударит своим черным кулачищем по прилавку:

— Слушай, хозяин!.. Не позволю тебе над сельским пролетариатом издеваться!

— Да ты в своем уме, Антон?.. Опомнись. За что человек деньги платит, то я и продаю. А съест она его или голову помоет — это не мое дело.

— Кончилось ваше царство. Теперь мы хозяева, а не вы. Расчет!

Старший Загреба даже побледнел.

— Да бог с тобой. Молотьба в разгаре...

— Расчет! — Не унимал ярости Антон. — Тот сам свинья, кто другого человека свиньей считает.

Иван не выдержал — выскочил из-за прилавка, бросился с кулаками на Антона. Но отец успел перехватить его руку.

— Успокойся, сынок. — А потом обратился к Антону: — Нельзя же так, Антон. Хоть о себе подумай. Зимой на молотилке ничего не заработаешь.

— На завод пойду, — ответил Антон.

— Что ты придумал?.. Чтобы я перед этим сопляком извинялся?

— Не хотите — расчет.

Долго мялся и переминался с ноги на ногу Саливон. Но ничего не поделаешь — пришлось просить прощения у Никиты. Народу собралось — игле упасть негде. А Саливон, красный, как рак, умоляет Горобца:

— Прости. Я не хотел... Это я по невнимательности. Задумался о своем.

— А хохотали чего? — Послышалось в толпе.

— Но потом уже смешно стало.

— Плохие смешки! Мужик, конечно, дурак. Где ему знать барскую еду? Когда хлеб с мякиной — и то хорошо...

— Прости, Никита. Честное слово, я не хотел...

Сошлись на том, что Саливон раздаст ящик полтавских пряников всем друзьям Никиты.

А Иван стоял бледный, весь напряженный, готовый броситься и на отца за его уступчивость, и на Антона, и на Никиту, и на всех тех оборванцев, что его окружали. Как он сейчас ненавидел их!

Дома он спросил у отца:

— Папа, разве Антон — один? Ну, нанял бы ты другого.

— В том-то и беда, сынок, что он не один. И главное — он правду говорит, их власть.

Но лучше отца объяснил ему все, что происходило в селе, младший брат отца, дядя Никифор. Ему пришлось долгое время скрываться у Саливона, потому что в том селе, где он жил, все его знали как лютого петлюровца. Никифор воспитывал в племяннике ненависть ко всему советскому, большевистскому. Слова дяди глубоко запали в душу молодого Загребы. Почва для посева был подходящей, всходы не заставили себя ждать.

Вскоре Ивану пришлось быть свидетелем еще большего унижения отца.

В селе открылся клуб. Появились свои комсомольцы. Верховодил ими Антон. Решили поставить «Наталку Полтавку». Услышал об этом Саливон. Как-то пришел домой, говорит жене:

— Ну, жена, надо нам с ними дружно жить. В актив записываюсь. Уже говорил с Антоном. У них как раз нет никого на роль Возного. А я в молодости играл в благотворительных спектаклях. Ничего не поделаешь. Попал между волков — учись выть по-волчьи. Как-никак, а на мою сторону хоть маленькая гирька упадет... Антон говорит, что в их спектаклях никому играть не возбраняется.

А через месяц ходило по сцене бочкообразное чучело и горланило:

Всякому городу нрав и права,

Всякий имеет свой ум голова...

Иван сидел на задней скамейке и горел от стыда. И вдруг произошло нечто невероятное — с Возного свалились штаны...

Пытаясь убежать за кулисы, он так запутался в них, что грохнулся на пол сцены, так что стены ходуном заходили. Если бы у Ивана сейчас был обрез, он стрелял бы в каждого, кто смеялся с его отца. А хохотали все.

Иван вышел из клуба, побежал домой. Зашел в дом, в темноте на полке нащупал бутыль с водкой, наполнил до половины тяжелую медную кружку.

К нему прижалось что-то крошечное, теплое.

— Ваня, а я скажу отцу. А-а! Вот и скажу.

Выпил водку, положил руку на головку сестры. Что оно понимает? Малое, глупое.

— Говори... И прощай.

Он поднял ее, поцеловал в нежную детскую щеку.

Спустя полчаса, задыхаясь от ярости, неуверенной, пьяной походкой шагал по улице, прислушиваясь к ночным голосам.

Когда драмкружковцы возвращались домой, Антон отчитывал Никиту Горобца:

— Что ты ему отплатил за повидло — это хорошо. Но ты спектакль сорвал! Ты подумал об этом?

— Как раз хороший спектакль получился, — огрызнулся Никита. — Было за что пятьдесят копеек платить. Похоронный номер.

— Коронный, — поправил его Антон.

— Похоронный лучше, — стоял на своем Горобец.

— Когда же ты успел ему пуговицы подрезать? — Спросили ребята, заливаясь новым приступом хохота.

— Я ему одеваться помогал. Все было раньше рассчитано. Раз пять на себе пробовал.

— Вот как! А мы и не знали. Пришли бы посмотреть на твои репетиции.

— Я окна в доме ряднами завешивал...

Что-то метнулось в сумерках просто к группе. Ребята от неожиданности расступились. Пахнуло водочным перегаром. Блеснул нож — и Антон упал на прибитый пылью придорожный спорыш. Пока ребята поняли, что произошло, Иван Загреба уже был далеко. Переночевал в стоге соломы, а утром пошел степями, обходя деревни. Долго он бродил голодный, усталый, злой. Как-то наклонился к степному роднику и заметил, что у него пробиваются усы и борода. Правда, Иван уже пробовал бритву, но это было только забавой. Сейчас же она ему действительно необходима. Да, он уже не мальчик — ему пошел двадцатый.

Закончилась юность Ивана Загребы. Взглянула на него из родникового озерка волчьим взглядом и сказала: «Прощай. Я остаюсь в этих степях вместе с твоей юношеской фамилией. Ивана Загребы больше не существует».

С грехом пополам ему удалось наладить связь с отцом. Саливон не жалел денег для сына. Деньги помогли. У Ивана появились безупречные документы на имя Ивана Николаевича Солода. А через несколько месяцев он узнал, что его отца раскулачили и выслали куда-то на север. Раскулачивал новый председатель сельсовета — Антон Швыденко. Если бы мог Иван достать зубами до локтей, он бы грыз их от тупой, дикой ярости.

В это время со всех концов страны отправлялась молодежь на строительство Харьковского тракторного. Поехал на Тракторострой и Солод-Загреба, пытаясь какой угодно ценой замести следы своего преступления. Работал изо всех сил. За ударную работу его не раз премировали. Здесь он поступил в комсомол. Отсюда был призван в армию.

Началось солдатская жизнь — дни были похожи между собой, как близнецы, и именно это сходство порождало ощущение их бесконечности. Полгода, которые он провел в пехотном взводе, казались ему одним днем, но с той существенной разницей, что день этот был длиннее всей предыдущей жизни. Солод был физически крепким и, если бы захотел, мог бы стать отличником боевой подготовки. Но у него не было желания прилагать к этому какие-либо усилия. Он не был во взводе первым, не был и последним.

В те времена в армию приходило не много грамотных бойцов, большинство — с начальным образованием, а то и с теми элементарными знаниями, которые мог дать молодежи ликбез. Солод окончил семилетку, и это его заметно отличало от других. Как только демобилизовался старший писарь отдела снабжения полка, Иван был назначен на его место. Внешне он отнесся к этому равнодушно, но в душе был глубоко обрадован — наконец он освободился от необходимости быть незаметным колесиком в ротном механизме.

Ему теперь не надо вскакивать утром по команде «подъем», и те несколько дней, в которые он пока что пользовался кроватью в ротной казарме, принесли огромное удовольствие его самолюбию. Солоду было приятно валяться в постели, когда другие, на ходу застегивая металлические пуговицы, бежали в строй, завистливо поглядывая на его кровать. Видимо, им тоже хотелось хоть немного понежиться, насладиться рассветом, но нельзя — была команда... А ему можно!

В отделе снабжения Солод проявил незаурядные способности. Еще дома, под присмотром отца, он научился вести учет, и старый Саливон, просматривая учетные книги, хлопал толстой ладонью с короткими пальцами по плечу сына.

— Молодец! Не растранжиришь родительское добро. Котелок у тебя варит...

Неплохо «варил котелок» Солода и в интендантской службе полка. Начальник отдела вещевого снабжения Колобродов не замедлил оценить способности старшего писаря, а через некоторое время поручал ему выполнять не совсем писарские дела.

Колобродов был человеком немолодым, завершал четвертый десяток. В отличие от других командиров он вырастил себе аккуратную клинообразном бородку, под широким поясом у него заметно выступал округлый животик. Говорил Колобродов правильной речью, во всем его облике и в манерах чувствовалось неплохое воспитание, полученное, видимо, в интеллигентной семье.

Однажды начальник вернулся с командирского совещания мрачный, неразговорчивый, красный от молчаливой ярости. Солод догадался — видимо, командиры не слишком вежливо выразили свои претензии к отделу снабжения. Колобродов тяжело опустился в кресло, посидел несколько минут, пытаясь овладеть собой. Затем резко встал, злобно положил растопыренную пятерню на стол. Брови его сдвинулись, глаза налились кровью, губы сжались, стали тонкими, едва заметными между маленькими усиками и русой козлиной бородкой. Упершись взглядом в стену перед собой, он презрительно процедил сквозь зубы:

— Мужичье!.. Мало их тесали...

Все это происходило в течение какой-то минуты, но Солод успел заметить, что есть другой Колобродов, не тот, каким его знали в полку, — сильный, волевой, лютый, полный глубокой ненависти к людям, которые его окружали.

После этого случая между Солодом и Колобродовым установились почти дружеские отношения. А через полгода Колобродов уговорил командование полка аттестовать Солода и назначить ему в заместители. Заполняя документы на аттестацию, он, прищурившись, спросил Ивана:

— Социальное происхождение? Родители до революции?..

Не в первый раз Солоду приходилось врать, но на этот раз он задумался, задержался с ответом. Произошло это, наверное, потому, что Иван несколько секунд раздумывал — кто же он сам, Колобродов? Какого он происхождения?

А начальник спросил:

— Ну, как вы писали раньше?.. Из рабочих, из крестьян?

Именно вопросы и тон, каким они были поставлены, заставили Солода покраснеть. Неуверенным голосом он ответил:

— Из бедняков.

Прошло два года. На петлицах Солода появилось по третьему кубику, на петлицах Колобродов — по второй «шпале». Немало было выпито хорошего вина с начальником, которого Иван, когда не было посторонних, называл теперь просто — Прокоп Кондратьевич.

Как-то Прокоп Кондратьевич, после третьей рюмки коньяку, оскалив в улыбке белые зубы, спросил Солода:

— Вам не надоело заниматься учетом красноармейских подштанников? Мне кажется, вы родились не для этого. У вас есть размах, есть хозяйственный ум.

— А чем же заниматься армейскому интенданту? Горизонты нашей деятельности не очень широкие, — удивленно ответил Солод.

— Да, это правда, — покачал головой Колобродов и надолго замолчал, механически прихлебывая коньяк. Пил он медленно, смакуя, и никогда не пьянел. Допив рюмку, с прищуром посмотрел на Ивана. — Между прочим, вы не очень удачно замаскировали свое социальное происхождение. Вам надо было писать «из служащих». Потому что сразу видно, что ваше детство прошло не в крестьянской семье...

Рюмка вздрогнула в руках Солода. Он поставил ее на круглый столик, встал. Иван не знал, как ему вести себя, что и как говорить. А Прокоп Кондратьевич, кажется, и не ждал ответа, — спокойно пил коньяк, тщательно высасывал сок из тоненьких ломтиков лимона. Солод подумал о том, что так легко угадывать ложь других может только человек, который сам немало лгала, заметая свое прошлое. Иван осмотрел просторную комнату Прокопа Кондратьевича. В ней не было ничего такого, что бы говорило о прошлом его начальника. Колобродов жил холостяком, но в комнате всегда было чисто, уютно. Над широкой тахтой, на ковре, висела кривая сабля с серебряной инкрустацией на ножнах, кавказский кинжал, охотничье ружье. Белый пушистый щенок без устали грыз мягкую розовую кость, искусно сделанную из резины.

— Вас заинтересовала эта собачья игрушка? — Весело спросил Прокоп Кондратьевич. — Это мне один приятель подарил. Из Америки привез. — Потом, после паузы, задумчиво заговорил: — Законы конкуренции имеют свои серьезные преимущества перед плановостью. Разве может, например, государство запланировать вот такие собачьи жвачки? А спрос на них, как видите, есть. Конкуренция заставляет предпринимателя мозговать, ночами не спать, думать, в какую щель пролезть, чтобы заработать лишний доллар. Отсюда — разнообразие товаров... Э-э, да что там! Это понятно ребенку. — Он вяло махнул рукой, отхлебнул коньяк. — Я не верю, что можно переделать человеческую природу. Каждый человек, как и собака, хочет иметь свою кость. — Прищурился, посмотрел на Солода: — Так кто были ваши родители? Вы можете мне говорить смело. Не для того я вас сделал своим заместителем, чтобы выдавать...

И Солод после некоторых колебаний рассказал ему об отце, о своем детстве, о схватке с сельскими комсомольцами, о бегстве из деревни.

— Ну, что же, — улыбнулся Колобродов. — Биография ничем не знаменита. Таких немало...

После этого разговора Колобродов почти целую неделю держался с Иваном суховато, настороженно. Солод даже испугался, — не сглупил ли он, открывшись Прокопию Кондратьевичу?.. Однажды Колобродов подсунул ему несколько накладных. Иван сразу же заметил, что они фальшивые, вопросительно посмотрел на Колобродов, но начал оформлять.

— Что вы делаете? — Прикрикнул на него начальник. Вид у него был строгий, неприступный. — Давайте сюда! — Он свернул накладные, положил в карман. Удовлетворенно улыбнулся. — Имейте в виду, эти документы я на всякий случай сохраню... На всякий случай. Ясно?..

Это было новым этапом в развитии их отношений. Ивану теперь многое открылось в деятельности Колобродова. Ему приходилось оформлять накладные на фураж, на сухие пайки, на масло, консервы, сахар. Солод замечал, что среди накладных, которые он получал от Прокопа Кондратьевича, немало фиктивных. Но Иван умел оформить их таким образом, что никакая комиссия не заметила бы фальши. Он не решался говорить с Колобродовым на эту тему. Да о чем тут говорить?.. Страна переживала продовольственные трудности. Каждый пуд сахара, проданный при помощи верных людей по спекулятивным ценам, давал сотни рублей прибыли. Колобродов не был причастен к оформлению документов. Все делал Солод. Он теперь полностью оказался в руках Прокопа Кондратьевича. Но Иван интуитивно чувствовал, что у него нет причины бояться своего начальника.

По совету Колобродов Солод поступил в партию.

— Это вам пригодится, — хитро улыбаясь, уверял его Прокоп Кондратьевич.

Но если Солод попал в лапы Колобродов, то Колобродов со временем оказался в когтях Солода. Иван слишком много знал о комбинациях Прокопа Кондратьевича. Играть в прятки не было необходимости.

Прошло какое-то время, и для Солода перестало быть тайной прошлое Прокопа Кондратьевича. Иван знал, что Колобродов окончил юнкерское училище, был поручиком царской армии, участвовал в корниловском походе на Петербург, носился с белогвардейцами по придонских степях... Вовремя сообразив, что война с большевиками проиграна, отстал от части, сорвал погоны и присоединился к красным.

Солода раздражала пассивность Колобродова.. «Он заботится только о наживе», гневно думал Иван.

Однажды перед выходом на маневры Солод отравил четырех обозных лошадей. Иван понимал, что ничего этим достичь невозможно, что моря ложкой не вычерпать, но им руководила слепая ненависть, ему хотелось на чем-то отвести душу.

— Это ваша работа? — Яростно спросил его Прокоп Кондратьевич, заведя в дальний угол конюшни.

Солод молчал.

— Вы — дурак! — Прошипел начальник почти в лицо Солоду. — Индивидуальный террор против людей — бессмыслица, а против лошадей — идиотизм. Немедленно поезжайте в интендантское управления, получите наряд, чтобы к выходу на маневры были в полку с лошадьми.

Опять — накладные, наряды, аттестаты и похожие друг на друга, как полки в интендантском складе, армейские будни, заканчивающиеся потягиванием коньяка на квартире Колобродова.

— Неужели вы считаете, что так и надо жить? – спросил как-то Солод у Прокопа Кондратьевича, не поднимая головы от тарелки с квашеной капустой. По деревенскому обычаю он не признавал другой закуски. Лимон — не для него...

— Я знаю одно, — мрачно улыбнулся Колобродов. — Знаю, что скалы не шилом ломают. В конце концов, мне надоело бесполезно рисковать. Если идти на риск, то только за себя. Ясно?.. Даже кожух трудно вывернуть, забравшись внутрь. Надо извне... А Россия — не кожух. Пусть выворачивают другие. А мы потом его примеряем на себя.

— Его наденет тот, кто сумеет вывернуть, — отметил Солод.

— Это мы еще увидим. Для того чтобы не надели другие, надо не быть дураком. Надо готовиться. И я советую вам сделать то же самое... Я вам в этом попробую помочь. Мы одной веревкой связаны. Дернут за один узелок — второй тоже потянется...

Солод понял, что значит «готовиться», потому что он замечал, как «готовится» Колобродов. Он долго раздумывал над словами Прокопа Кондратьевича, и в конце концов согласился, что он прав. Действительно, есть ли смысл в борьбе, которая не может привести к победе?.. А если уж на Советы навалится внешняя сила, то при этом для тебя лично не будет иметь значения, сколько ты отравил лошадей — пять или пятьсот. Зато, когда придет новая — вернее, старая — власть, будет много значить, сколько у тебя золота и бриллиантов.

— Нам пока что не перед кем выслуживаться, — убеждал его Колобродов. — Реальная сила — Гитлер. Перед ним — успеем... Пока рано. Да и не очень он по душе. Пруссак. Но, конечно, не в этом дело. За ним придут англичане и янки. Откроется простор для частной инициативы. А там... А там наши запасы сыграют решающую роль. Ясно? У кого есть золото, тот имеет уважение и власть. Итак, поддержим лозунг — обогащаться!.. Не глупая голова его придумала.

Так Солод стал компаньоном Колобродова в обворовывании армии. В его квартире появилось подполье, где прятались закупленные ценности — золотые статуэтки, жемчуг, бриллиантовые серьги, кольца, браслеты. Ночью он закрывал квартиру на все замки, занавешивал окна, поднимал искусно прилегающую половицу, доставал оттуда медный ящик и часами рассматривал свои сокровища. Он сам удивлялся тому, как быстро у него выработался вкус к этим дорогим вещам. Вскоре он накопил большой опыт в распознавании ценностей. Его теперь не могли бы обдурить на фальшивых бриллиантах даже самые отъявленные, самые талантливые мошенники. Бессонными ночами он видел в своих мечтах то табачную фабрику, то огромные мельницы, то длинные прилавки, заваленные товаром. И он — хозяин, на него работают десятки покорных, заискивающих приказчиков и сотни чернорабочих. То, чего старый Саливон не удосужился добиться в жизни, он достигал в мечтах... Теперь у него появилась цель. Пусть ненадежная, но цель!..

Началась война.

— Ну, Иван Николаевич, наше время пришло! — Радостно воскликнул Прокоп Кондратьевич, обнимая Солода. — Большевики не выдержат напора. Надо только уметь воспользоваться ситуацией.

Вскоре Солод был назначен начальником вещевого довольствия в другую пехотную часть. Связь с Прокопием Кондратьевичем он потерял и никак не мог понять, каким образом можно «воспользоваться ситуацией». Пойти служить к немцам?.. Но как это сделать? Разве они поверят ему? Видимо, прежде чем поверить, не раз пошлют его к черту в зубы. А собственную голову на плечах Солод не считал чем-то второстепенным, от чего не жалко избавиться.

Однако через некоторое время события сами пришли ему на помощь. Воинская часть, в которой он служил, попала в окружение. В бою погибли командир и комиссар полка. Солдаты сражались до последнего патрона, но силы были неравны. Через несколько дней в плену оказались и раненые, и здоровые. Солод закопал свой партбилет, сорвал петлицы. Иван Николаевич боялся, что, пока он попадет на допрос и успеет договориться с эсэсовцами, его может пристрелить какой-нибудь полоумный ефрейтор.

На воротах, ведущих в лагерь, стоял высокий жилистый офицер с коротким проволочным хлыстом в руках. Он отсчитывал пленных. Пронзительно свистел железный хлыст над головами тех, кто не мог вытянуться, проходя мимо офицера. Солдаты с рассеченной кожей на черепах падали на руки задних товарищей. «Чего доброго, еще и мне достанется», подумал Солод. Но офицерский хлыст его обошел.

На следующий день в лагерь приехал представитель власовской армии. На лагерном плацу для него было сделанный что-то вроде трибуны.

Голодных, больных, раненых, истощенных трудной дорогой и безжалостным издевательством пленных бойцов выстроили в колонну по четыре. Власовец поднялся на трибуну. Снял фуражку, поклонился.

— Кланяюсь вам, мужественные сыновья великой России!..

У Солода дух захватило. Но это же он, Прокоп Кондратьевич!.. Вот где теперь его бывший начальник и друг!.. Хоть бы скорее кончался этот идиотский митинг. Теперь Солод не пропадет...

А Прокоп Кондратьевич, погладив свою клинообразную бородку, продолжал:

— Сыновья России!.. Вам выпало большое счастье вырваться из большевистского плена. Вы находитесь под опекой самой могущественной державы в мире. Вас больше никто не погонит в бой против своих освободителей. По ту сторону фронта остались ваши братья и сестры. Их согнали с собственной земли. У них забрали самое дорогое, чем всегда жил и гордился русский крестьянин, последнего коня, последний плуг...

— Ишь, как распинается, продажная шкура, — услышал за своей спиной Солод. Он повернулся, чтобы запомнить лицо того, кто это говорил. Это был Козлов, командир взвода третьей роты. Глаза воспаленные, через все лицо — синяя полоса от проволочного хлыста.

— Ваша задача — освободить их от большевистской неволи...

— И подставить шею под твой зад, — снова послышался за спиной Солода хриплый голос Козлова.

— Выдавайте политруков и коммунистов! Это они вас обманывают, заставляют воевать против своих освободителей. Записывайтесь в освободительную русскую армию, которой командует генерал Власов!

В рядах пленных кто-то крикнул:

— Передай ему этот подарок!..

Наполненный жидкой грязью, большой солдатский ботинок полетел на власовского офицера, попал прямо в грудь, заляпал грязью бороду, новый мундир, лицо. Офицера как ветром сдуло с трибуны. И вот в ряды пленных застрочили немецкие автоматы. Один за другим падали передние. Солод тоже упал.

Когда пленных разогнали по вонючим баракам, Солод выполз из-под трупов и, набравшись смелости, пошел к машине Колобродова, что стояла у ворот.

— Цурюк! — Загородил ему дорогу солдат.

— Хайль Гитлер! — Протянул руку Солод.

В это время в сопровождении коменданта подошел Прокоп Кондратьевич.

— Прокоп Кондратьевич! — Бросился к нему Солод.

— Загреба!..

Они обнялись, поцеловались, как подобает старым друзьям.

— Прошу передать в мое распоряжение, — обратился Прокоп Кондратьевич к коменданту. — Мой давний друг. Я его знаю так, как себя. Будьте уверены, он самоотверженно послужит великой Германии.

Солод составил для коменданта список коммунистов, командиров, политработников. Отдельно доложил о Козлове.

Иван ненавидел Козлова лютой ненавистью. Козлов не был кадровым офицером, пришел в полк из добровольцев. Он еще мальчишкой участвовал в гражданской войне. С первых дней службы в полку завоевал себе непререкаемый авторитет. Коммунист с двадцатилетним стажем, он стал совестью полка. И если бы он успел обнаружить военные способности — носить бы ему полковничьи или и генеральские погоны. «Сорвалось!.. Не получится...» Иван этому очень радовался.

Через час в машине бывшего начальника Солод ехал в штаб власовской армии. Собственно, в штабе ему побывать не пришлось. Прокоп Кондратьевич остановил машину у небольшого леска.

— Выйдем, надо поговорить.

Отведя Солода на некоторое расстояние, чтобы водитель ничего не мог услышать, сказал:

— Вот что, Иван... В штаб я тебя не повезу. Там тебе делать нечего. Все наши расчеты полетели к чертовой матери. Гитлер может проливать кровь своих солдат еще два или даже три года. Но победят большевики. Это уже видно сейчас. Я не думаю, чтобы Англия и Америка активно выступили против Гитлера. Но они не выступят за него... Гитлер уже в могиле. Жаль, что он сам этого не понимает...

Солод, истощенный всем пережитым, стоял бледный, мрачный, облепленный с ног до головы сухой грязью. Его гимнастерка и шаровары казались сделанными из коры старого дуба. Глядя на Прокопа Кондратовича бессмысленным взглядом, он механически обходил грязь, потом бил себя по животу, по бедрам, по коленям.

— Я вижу, ты удивлен, Иван... Не удивляйся, — говорил полковник, отходя от Солода, выбивающего из себя целые тучи пыли. — Ничего странного нет. Я думал, что Англия и Америка выступят на стороне Гитлера. Тогда бы мы с тобой смогли размахнуться в полную силу.

— Что же делать? — Нерешительно, уставшим голосом спросил Солод.

— Что делать?.. Германия сейчас напоминает корабль, с которого перед выходом в море сбежали крысы. Крысы обладают инстинктом заранее чувствовать катастрофу. Не будем же глупее их... Реабилитируй себя в армии. Партийный билет при тебе?..

— Нет, закопал...

— Отыскать сможешь?..

— Вряд ли...

— Не скажу, что это разумно... Ну, что же? Ищи сам выход. Надо сохранить хоть воинское звание. Я тоже скоро буду там. Надоела игра в солдатики у многоуважаемого генерала Власова... А теперь прощай. Стрелять буду — не бойся... Ну, ни пуха, ни пера... Как разыскать меня — ты знаешь...

Солод неохотно вошел в молодой березняк, а Прокоп Кондратьевич трижды выстрелил вверх. Сев в машину, он недовольно пробормотал:

— Большевистский выскребок... Еще другом притворяется. В штаб, шофер.

Долго бродил Солод глухими лесными просеками. Березки уже пожелтели, хотя листья, казалось, еще не собиралось опадать на землю. Предосенний дождь окончательно смыл с одежды шершавую грязь, зато и Солода промочил до костей. Иван думал сейчас только об одном — о куске черствого хлеба и о теплом костерке... Перед вечером он вышел на окраину села, находящегося в глубокой лесной балке. Деревянные избы, покрытые замшелой дранкой, стояли в окружении пожелтевших березок, разлогих елей и дубов. Иван залег во влажной траве, осматривал дворы... Немцев, кажется, здесь не было. Поднялся, пошел смелее.

Вот небольшой деревянный сарайчик. Нет, это домашняя баня. Она стояла далеко от избы, в конце огорода. В бане что-то зашелестело. Неужели кто-то моется?.. Зашел в тесные сени, постучал во влажные от пара, тепловатые двери. Из-за двери послышался девичий голос:

— Кто там?..

Отвечать не хотелось. И что скажешь?.. Постучал еще раз. Дверь отклонилась, высунулась девичья голова с мокрыми волосами. Левая рука девушки стыдливо прижимала к груди влажное полотенце. В больших глазах светилось удивление.

— Простите, — сказал Солод. — Голод загнал.

— Откуда вы? — Робко спросила девушка.

— Из лагеря... Сбежал.

Девушка посмотрела на него взглядом, полным грусти и сострадания. Видимо, он действительно сейчас не мог не вызывать к себе жалости. Иван, покорный этому взгляду, тоже оглянул себя. Старые солдатские ботинки, снятые перед сдачей в плен с убитого бойца, расползлись, и тоже, как и их новый хозяин, «просили есть». Вечера и ночи были холодные, а на нем только мокрая гимнастерка, — шинель осталась в лагере. Но Иван не мог увидеть своего лица, а именно оно, изможденное, костлявое, бородатое, и вызвало наибольшее сочувствие.

— Чего же вы пришли в село? — Спросила девушка. — У нас немцы.

— Где же они? — С тревогой спросил Иван, готовый уже выйти из тесных сеней.

— Вот их подводы под нашей избою. Стойте здесь, пока стемнеет. И не бойтесь... У меня тоже отец в армии.

Девушка закрыла дверь, а Солод прислонился плечом к деревянной стенке сеней и так стоял, закрыв глаза. Нервное напряжение последних дней и невероятная усталость взяли свое — он и не заметил, как задремал... Но вот Иван услышал тихий женский голос:

— Бедный... Он спит. Пойдемте тихонько...

Девушка взяла его за руку и, осторожно ступая в темноте, повела за собой. Солод не понимал, куда она его ведет, но у него не было сил даже волноваться за свою судьбу.

Они остановились у сарая. Девушка осторожно отбросила железную ручку, завела его в сарай. Приятно запахло лесным сеном. Не отпуская руки, сказала:

— Лезьте за мной.

Долго она тянула его узкой норой, сделанной в сеновале. Наконец они оказались в теплом, ароматном гнездышке, где можно было даже сесть.

— Тут и заночуете, — сказала девушка. — Если не можете отправиться завтра утром, пойдете послезавтра. Еду я вам буду носить. Сейчас не спите. Все равно разбужу через полчаса...

И она ловко, как мышка, шмыгнула в душистую, шелестящую нору, ведущую к выходу. Солод подчинялся каждому ее слову, как тяжелобольной требованиям медсестры. Наверное, он не первый и не последний ночует в этом гнездышке...

Вскоре он услышал шорох сена. Теплая, ласковая рука девушки коснулась его колючей бороды, скользнула по лицу, по клочковатым волосам. Ему стало уютно и тепло от этой непреднамеренной девичьей ласки.

— Ешьте... А я пока подремлю. Прошлой ночью тоже... не спала.

Она поставила ему на колени кувшин с кислым молоком, положила в руки полбуханки, а сама, по-детски доверчиво согнувшись в тесном гнездышке, сразу же уснула. Ласково щекотало спину ее теплое дыхание. Солод уже давно опустошил кувшин, съел хлеб, но не решался ее будить. Что-то нежное, хорошее затеплилось в груди. Видно, девичья забота тронула его холодное сердце. Он даже рассердился на себя — откуда эта сентиментальность?.. Нет, на том дорожке, которуй он выбрал для себя, — она лишняя. Ее надо каленым железом выпекать. И вдруг мелькнула другая мысль — а почему бы не воспользоваться этой безрассудной доверчивостью?..

И вдруг ему стало стыдно. Вспомнилось другое девичье лицо — нежное, наполненное сочной вишневой красотой.

Сестра... Где она сейчас?

После того как отца выслали, мать переехала с нею в другое село и вскоре умерла. Девочка вырастала у дальних родственников, а Иван посылал деньги на содержание и время от времени ее навещал.

Как она прижималась к нему, как щебетала, эта озорная, беззаботная девочка!

Может, и она так, как эта доверчивая русская девушка, прячет у себя какого-нибудь раненого солдата или партизана? Сестра еще до войны поступила в комсомол, с увлечением читала «Как закалялась сталь» и очень ругала Тоню... Иван с нею не спорил — пусть растет такой, как все. Может, легче ей будет в жизни...

И всегда, когда он вспоминал сестру, что-то теплое и светлое наплывало на душу, словно утренняя зоря тихонько закрадывалась в грудь, прогоняя оттуда мрак.

Девушка шевельнулась, подняла голову.

— Вы уже поели?.. Чего же не разбудили?

Солод ответил как можно спокойнее:

— Жалко было. Вы крепко заснули...

— Вот как!.. — Она тихонько засмеялась. — Чего нас жалеть?.. Мы живем в тепле. А немцы у нас — обозники... Старые, даже песок сыплется. Я их не боюсь. Только кур жалко. Всех поели... Но я вам на дорогу десяток яиц сварю. Вы же хотите перейти туда, к нашим?..

— Да, — подтвердил Солод.

— Ну, давайте кувшин... Вы очень храпите во сне?

Солод растерялся. Он об этом никогда не думал, и ему никто об этом не говорил.

— Не знаю.

— Ну, тогда вот что... Возьмите в зубы стебелек. Так с ним и засыпайте. Тогда не захрапите... Спокойной ночи!

Солод прожил на сеновале двое суток. Почувствовал, что вернулись силы. Можно было трогаться в путь. Анка — так звали его спасительницу — испекла ему свежего хлеба, сварила полтора десятка яиц, напекла в золе картофеля. Все это она принесла в полотняной сумке и, сидя возле него, весело щебетала:

— Иван!.. Пятый Иван тут ночует. А что, если все Иваны после войны сватов пришлют?.. Что я тогда буду делать?

— А разве своего Ивана нет? — Улыбнулся Солод.

Девушка ответила тихо, грустно:

— Есть, да не знаю, мой ли он... или с землей повенчан... Ну, вот что, Иван. Дойдешь до Болотной, постучишь во вторую избу от края. Там живет мой дедушка. Скажешь, что от Анки. Этого достаточно. Он знает, что ему делать... Болото обходи осторожно. Прощай... Скоро рассвет.

Анка поцеловала его по-сестрински в лоб и полезла из теплого гнездышка. Ему так и не удалось рассмотреть ее лицо. Там, в сенях бани, оно показалось миловидным. Но это было в сумерках...

Два дня он шел по просекам и дорогам, не встречая ни одного села. Видимо, Анка сама выводила этими дорогами пленных, потому что все приметы, о которых она говорила, точно сходились. А вот и болото. Анка предупреждала, что его следует обходить осторожно. Но только Солод прошел несколько десятков шагов, как почувствовал, что земля под ним проваливается. Холодная, густая болотная жидкость схватила его крепко, будто кто-то на пояс накинул аркан и постепенно затягивал вниз. Безумный страх овладел Солодом. Он пытался вырваться, но только зря тратил силы. Опереться было не на что. Руки погружались в липкую грязь. Чем больше он двигался, тем глубже его затягивало болото. Тогда Солод раскинул руки и застыл в неподвижности. Сколько он таким образом сможет держаться?..

Уже вечерело. Шорохи леса вызывали непреодолимое желание жить. Что угодно — жить!.. Если даже жизнь заставит отказаться от всего на свете — от его честолюбивых мечтаний, которые заходили слишком далеко, от его привычек, от маленьких и больших радостей, которые она дарит каждому человеку. Все равно. Только бы жить... Хорошо бы вернуться к той девушке, в то теплое гнездышко на сеновале, уговорить ее стать его женой, делать маленькие дела, которые бы ее вполне удовлетворяли. Возможно, вместе с нею немного помогать людям, чтобы не оттолкнуть ее от себя, и жить, жить... Чего он хочет? Что его радует и что огорчает?.. Ведь ясно — немецкие солдаты для него такие же ненавистные, как и русские. Воспоминание об отце давно умерло в его душе. Нет, ему ничто не дорого так, как сама жизнь, его собственная жизнь. Только бы слышать шорох берез, видеть восход и закат солнца, улыбку женских уст. И может, он имел бы наивысшую радость, какую жизнь дает людям, — может, он тоже, как другие, брал бы на колени своего сына, мастерил для него игрушки, с нежностью глядел бы, как он бегает утром по зеленой лужайке... Он согласен жить без ног, без рук, быть навеки прикованным к постели. Он готов превратиться в зайца, волка, собаку — но жить, дышать этим воздухом, ходить по этой земле.

— Спа-си-те-е-е!

Солоду казалось, что его голос тонул в собственной груди. Уже и раскинутые крестом руки проваливаются. Болото подходит к подбородку.

— Спа-си-те-е-е!..

Что-то отозвалось в лесу: «Аго-о-ов!» Может, это эхо его собственного голоса?.. Нет, это кто-то отзывается далеким протяжным свистом. Он хотел снова крикнуть, но не смог. Из горла вырывался только приглушенный стон.

Но вот Солод заметил фигуру человека, спешащего к нему в вечерних сумерках.

— Держись, мужик!.. Держись.

Солдат сел под березой и начал разматывать обмотки. Для чего это? И как он это долго делает! Почему не спешит помочь?.. А солдат снял обмотку с одной ноги, занялся второй. Затем связал их, привязал к тонкому длинному шесту и, подойдя к болоту, начал размахивать этим огромным кнутом над головой Солода.

— Хватайся, мужик...

Через полчаса Солод обмывал свое тело в неглубоком лесном озерце, а солдат, спасший его, развешивал над очагом свое только что выстиранное белье.

— Да возьми же мыло... Без мыла разве вымоешься? Оно хоть и прохладная вода, да уж прости. Сам о бане мечтаю...

Когда Солод обмылся, солдат положил на его плечи шинель.

— Садись к огню... Давай, я тебе ноги обмотками замотаю. Вместо чулок. Так... У меня немного самогона есть. Выпей. Помогает.

Долго они сидели у костра. Солдат назвал себя Бескобылиным. Родом из-под Вязьмы.

— Вот отвоюемся, — говорил Бескобылин с той блаженной улыбкой, на какую способны только заядлые мечтатели, — приду домой, нарублю дров, натоплю баньку и неделю из нее не вылезу... Нет, неделю не выдержу. С ребятами захочется поиграть. Хорошие они у меня. Одному седьмой пошел, а второму — девятый... О школе надо думать, а где та школа теперь?..

Он, как и Солод, зарос бородой, только борода Солода была русой, а у Бескобылина — рыжая, огненная. Глаза маленькие, прищуренные, по-детски добрые. В отсвете лесного очага сверкали чем-то неземным, как сияют глаза ребенка, когда ему рассказывают сказку. Левая половина лица Бескобылина, покрытая рыжей щетиной, густо искрилась, как перезрелые колосья ржи в вечерней заре.

— А это хорошо, товарищ Солод, что я тебя встретил. Вдвоем веселее выходить...

Солод вздрогнул.

— Откуда вы меня знаете?

Солдат улыбнулся, сказал неторопливо, с лукавинкой:

— Ну, как же?.. Вы же один, а нас много. Я с третьей роты... Вам не холодно? Ложитесь ближе к очагу и поспите. А я подневалю... Белье ваше подсохнет.

Бескобылин поправил шинель на плечах Солода. Иван затих... Ему действительно хотелось заснуть.

Тем временем Бескобылин снял гимнастерку, принялся копаться пальцами в складках воротничка и рукавов. Схватил горячую головешку, провел ею по рубцам гимнастерки, погасил пальцами ткань, начавшую тлеть. «Нужда заела», подумал Солод.

Покончив с гимнастеркой, Бескобылин снял нижнюю рубашку. Солод осторожно откинул с глаз воротник шинели. Он никак не мог понять, чем это обмотано тело Безкобилина... Какая-то нежная шелковая ткань непонятного цвета. Эти мужики даже перед смертью не забывают кого-то обокрасть.

Но вот Бескобылин наклонился над очагом, и шелковая ткань сверкнула красными отсветами, словно грудь солдата была охвачена пламенем. Внезапная догадка молнией пронзила Солода. Это же полковое знамя!..

Солод полежал еще несколько минут, о чем-то раздумывая. О чем он думал? О своем предсмертном раскаянии в болоте?.. Нет, он о нем забыл сразу же после того, как отогрелся в солдатской шинели Бескобылина. Его сейчас волновали и возбуждали совсем другие мысли. Резким рывком сбросил шинель и голый, как дикарь-людоед, набросился на Бескобылина, впился холодными пальцами в его горло. Солдат хрипел, пытался достать зубами до рук Солода, ударил Солода головой в подбородок с такой силой, что у того треснула челюсть. Но Солод был значительно сильнее его. Борьба продолжалась недолго.

Через несколько минут Иван снимал с его груди полковое знамя. Обмотавшись нежным шелковым полотном, он расшнуровал на мертвом надежные ботинки, положил их у костра, а тело бросил в лесное озеро... Потом достал из противогазовой сумки Бескобылина кусок черного хлеба, допил самогон из его фляги. Когда вымытое Бескобылиным белье немного подсохло, Солод оделся, накинул на плечи солдатскую шинель, надел ботинки и пошел искать Аниного дедушку.

На другой день приваленный большой копной сена, он ехал к линии фронта. Его безжалостно трясло, но настроение у Солода было великолепное. Только бы перейти фронт, а там ему теперь поверят...

— Нн-но! Нн-но! — Хрипловато покрикивал дедушка, погоняя свою тощую клячу.

Да, Солоду поверили. Но за потерю партийного билета он был наказан. Нового партбилета ему не выдали. Однако военное звание сохранилось. Через несколько месяцев его назначили заместителем командира части по материальному обеспечению.

Как-то, поехав на станцию за боеприпасами, Солод был ранен осколком бомбы, сброшенной на эшелон. После шестимесячного пребывания в госпитале его демобилизовали...

Где-то в 1950 году произошло такое событие. В его кабинет зашел невысокий человек в офицерском кителе без погон, с толстой кленовой палкой в руке. Человек тяжело припадал на левую ногу, — видимо, левая была короче правой на несколько сантиметров и почти не сгибалась в колене. Незнакомец подошел к письменному столу, опустился в кресло, снял фуражку. Волосы у него были каштановые, густые, закрученные в мелкие кольца, как шерсть каракуля. Попросил разрешения закурить. Но не донеся до рта еще не зажженную сигарету, он резко поднял голову, внимательно посмотрел на Солода, подался туловищем вперед, и на несколько секунд застыл в такой позе, ощупывая его глазами. Солод вздрогнул от этого взгляда. Иван Николаевич пытался вспомнить, где он видел эти подвижные глаза, этот широкий нос, эти каштановые волосы... И вдруг как вспышкой озарило память — Козлов. Солод сразу же сообразил, — что может знать о нем этот человек? Немного. То, что он исчез из лагеря. Больше ничего. Он не мог видеть, как Солод подходил к машине Колобродова, — пленные были в бараке, под надежной охраной... Признаваться, что узнал его, или подождать, как он себя поведет? Лучше подождать. Если Козлов не назовет его по имени, значит, он думает о нем что-то плохое. Не узнать он не мог... Но как ему удалось избежать расстрела? Ведь Солод о нем докладывал отдельно...

Козлов тем временем закурил, достал из бокового кармана бумажку, протянул Солоду. Это было заявление на имя директора завода с просьбой принять его на работу в отдел снабжения. В уголке резолюция Горового красным карандашом — «т. Солоду»... Нет, он только делает вид, что не узнал. Но узнал, это ясно... Надо принимать. К сожалению, надо.

А на следующий день в областное управление КГБ было послано несколько анонимных писем, в которых говорилось о том, что на заводе появился человек, который в немецких лагерях для военнопленных выдавал командиров, политруков, коммунистов. Фамилия этого человека — Козлов... Солод рассчитывал на то, что при допросе совпадут сведения о местонахождении лагеря, которые даст сам Козлов, и те, что указаны в анонимных письмах; что Козлов, видимо, только один бежал из-под расстрела и опровергнуть обвинения некому.

Расчеты Солода не были пустыми. Не успел Козлов оформиться на работу, как был арестован. Солод неделю ходил с довольной улыбкой, а потом, просидев в библиотеке, подготовил беседу о бдительности. Проводя беседы в цехах, он рассказывал, как к ним на завод хотел устроиться закоренелый шпион, но был своевременно разоблачен органами.

Во время последней поездки в Москву Ивану Николаевичу также пришлось пережить несколько довольно неприятных минут. По службе надо было обязательно побывать у министра, но он боялся встречи со Швыденко. Солод сидел в приемной и никак не решался зайти в кабинет. Несколько раз пропускал свою очередь и занимал новую. Прошло почти четверть века, как он вонзил нож Антону в самое сердце. Неужели Швыденко сможет его опознать?.. И все же лучше с ним не встречаться.

Но вот из кабинета вышел высокий мужчина средних лет. В нем не было ничего такого, что бы выделяло его среди других людей его возраста. Открытый взгляд, большой лоб, волосы... Такой тип деятеля встречается и в министерстве, и в промышленной артели. Подошел к группе посетителей, заговорил с ними. Держится просто, непринужденно. В голосе не чувствуется ни самоуверенного превосходства, ни унизительной предупредительности. Видимо, это кто-то из посетителей такого же ранга, как и все здесь присутствующие.

— Кто это? — Спросил Солод у низенького старичка, что заинтересованно прислушивался к разговору.

— Как кто?.. Это Швыденко.

А Швыденко уже подходил к Солоду.

— А вы, товарищ, по какому делу?.. Скоро должно начаться заседание коллегии. Я сегодня, извините, не смогу принять. Возможно, ваше дело можно разрешить быстро? Или подождете до завтра? — Потом неловко улыбнулся. — Откровенно говоря, надоело заседать.

«Не узнал!» — радостно забилось сердце Солода.

— Я с металлургического. От товарища Голубенко. Относительно лома, — ответил Солод, сдерживая волнение.

— О, это так просто не решается, — улыбнулся Швыденко. — Дело сложное. Передайте Голубенко, что мы ищем возможности и, конечно, найдем. О зиме уже думаете?.. Пусть не переживает. Без лома не останетесь. Пусть подумает об использовании шлаковых отвалов. В них содержится большое количество железа... Всего хорошего. Заходите завтра. Поговорим подробнее.

Швыденко пожал руку Солоду, подошел к другому посетителю. А Солод вышел из министерства довольным, с чувством полной безопасности. Да, ему надо думать о поступлении в партию. Самое главное — получить рекомендацию от парторга. Иван знает, что для этого нужно сделать. А когда рекомендует сам парторг — другие тоже не откажут. Правда, того, что он исключался из партии, скрывать нельзя. Но Солод вынес из вражеского тыла полковое знамя. Благодаря ему военная часть начала новую жизнь. Это что-то да значит!

11

У Коли Круглова и его подручного Владимира Сокола завтра выходной. Если сегодня к вечеру сесть на обычного двувесельную лодку, то через три часа вполне свободно, без особого труда можно быть на острове. Трудности такой вылазки не только не пугали, а захватывали их.

С завода в общежитие возвращались вместе. По дороге Коля заглянул в книжный киоск, купил себе пачку бумаги.

— Зачем так много? — Удивился Владимир.

— Разве это много?.. Мало.

— А ты разве стихи пишешь?

— Пробовал. Даже печатали когда-то в пионерских газетах. Теперь не пишу. Бросил.

— И я писал, да бросил, — засмеялся Владимир. — А зачем же бумага?

— Зачем? — то ли себя, то ли Владимира переспросил Коля. — Эх, Володька!.. Даже не знаю, говорить ли тебе. Пишу понемногу.

— Значит, прозу?..

— Прозу. Боюсь, что скажут — рано. Ну, да ничего. Посылать в редакцию не буду спешить. Пусть отлежится. Подумаю. Чтобы не получилось так, что яйца кур учат. Не успел к мартену встать, а уже спешит опытом поделиться. А писать хочется. О многом подумал. Есть что сказать.

— Чего же ты сомневаешься? Если это пойдет людям на пользу, то кроме доброго слова никто ничего не скажет.

Они уже успели подружиться, и поэтому Владимир разговаривал с Колей, как с равным, позволял себе иногда выражать некоторые мысли по поводу работы, но еще больше расспрашивал, слушал, советовался.

После того как завод принял от строительного треста новое общежитие, Коля попросил для себя отдельную комнату. Он решился на это только потому, что очень часто засиживался за столом до поздней ночи и не хотел нарушать отдых товарищей.

Новое общежитие сталеваров имело хорошую репутацию. Широкие, длинные коридоры и вестибюли были устелены коврами и ковровыми дорожками. На каждом этаже за столиками сидели дежурные, отвечающие за чистоту и порядок в комнатах. Каждые две комнаты имели свой душ, свою ванну. Поскольку в общежитии жили только неженатые, на первом этаже находились столовая и мастерская по ремонту одежды. Общежитие часто навешал Доронин. Не обходил его своим вниманием и Солод.

Колина комната выходила окнами на сквер. У окна стоял письменный столик, рядом — шкаф с книгами, а у стены лежали какие-то странные чугунные шары, соединенные чугунными перемычками. Владимир поднял два таких шара. Тяжелые. Но в целом небольшие — можно перебрасывать одной рукой. Раньше он их почему-то не замечал в Колиной комнате.

— Что это за диковинка? — Удивленно спросил Владимир.

Коля засмеялся

— Разве ты не знаешь?.. Это каждый школьник знает. — И, взяв в руки чугунные шары, начал гимнастические упражнения. — Это гантели.

Теперь уже смеялся Владимир:

— Вот что!.. Действительно, не знал. В селах на Винничине в таких случаях идут или сено косить, или снопы в молотилку бросать. Даже когда он счетовод...

Коля задумчиво посмотрел на Владимира.

— Ты зря смеешься. Физический труд на селе многограннее и разнообразнее. В этом ваше преимущество... Автоматика — хорошее дело. Но человеческие мышцы требуют действия. Гантели — это не то. Не каждому по душе. В каждом реальном труде есть цель. А тут какая цель?.. Чтобы мышцы не повисли, как веревки. И только... Мне кажется, над этим еще люди будут думать. — Коля, перебросив в руках гантели, продолжал: — Вот ты, например. И рабочий, и крестьянин. Я тоже сумею стать крестьянином. Не боги горшки обжигают... Правда? И мы сможем меняться. Ты в колхозе, а я — на заводе. Затем наоборот... Разве плохо? Одной профессии для человека мало. Может, при коммунизме люди так и будут делать...

Они долго спорили по поводу этого, пока Владимира не заинтересовал другой вопрос.

Просматривая книги в Колиной библиотеке, Владимир обнаружил схемы, сделанные рукой Круглова. Схемы изображали последовательность загрузки печи. Владимир спрашивал:

— Почему мы засыпаем слой руды, затем слой известняка, затем снова слой руды?.. А я видел — заваливали так: на под сыпали всю руду, а на нее весь известняк.

Коля, не скрывая ироничной улыбки, спросил:

— И какие же выходили у них результаты?

— Хуже, чем у нас, — ответил Владимир. — Но они не верили, что это зависело от последовательности завалки.

— Не верили! — Почти сердито воскликнул Коля. — Конечно, не только в этом дело. Но последовательность загрузки имеет большое значение. Ну, как тебе это объяснить проще? — Коля задумался, подошел к открытому окну, потом схватил Владимира за руку, показал на асфальтовую дорожку между тщательно подстриженными кустами желтой акации. — Видишь эту дорожку?

— Вижу, — ответил Сокол, бросив на Колю удивленный взгляд.

— А ты замечал, как наш дворник зимой посыпает ее солью? Знаешь, для чего он это делает?

— Ну, как же! — Обиделся Владимир. — Известная истина. Еще в седьмом классе учитель объяснял.

— Ну, ну! Говори, — улыбаясь, настаивал Коля.

Владимир покраснел.

— Это что, экзамен?.. Тогда ставь зачет, потому что знаю. Лед тает при температуре ноль градусов. А когда лед посыпать солью, он тает при значительно более низкой температуре — минус десять, минус пятнадцать градусов. Вот потому-то иногда перед подъездами домов... Ну, ясно, кажется, — недовольно оборвал Сокол. — Но какое это имеет отношение к завалке печи?

— Имеет! — Нетерпеливо воскликнул Коля. — Для чего нужен в мартене известняк? Он является составной частью шлака. А при помощи шлака мы освобождаем сталь от вредных веществ — от фосфора, серы... Я тебе это уже объяснял. Помнишь? — Владимир кивнул головой, а Коля продолжал: — Но известняк плавится при очень высокой температуре — две с половиной тысячи градусов. А вот руда с известняком образует такие соединения, которые плавятся при температуре тысяча двести... Это то, что нам надо. Понятно?.. Итак, если завалить руду и известняк в две большие кучи, реакция будет проходить медленно, а если их перемешать, то известняк очень быстро вступит в реакцию с рудой, быстро образуется жидкий шлак... Дворники ведь не насыпают соль кучами. Потому что тогда лед растаял бы только под кучей...

— Интересно, — удивлялся Владимир. — Так просто!.. Ты об этом также пишешь в своей книге?

— Нет, — улыбнулся Коля. — Об этом написал еще Макар Мазай...

В дорогу они взяли на целые сутки еды, солдатскую плащ-палатку и военный котелок, мечтая наварить ухи.

И Владимир, и Коля одинаково любили природу. Когда они прыгнули в лодку и оттолкнулись веслом от берега, уже начинало темнеть. Небо на западе багрово светилось в последнем свете солнца, которое как раскаленный медный шар, близкий и большой, наполовину скрылся за дубравой. Вода тоже отсвечивала горячим багрянцем. То тут, то там вскидывалась рыба, и тогда по воде расходились огненные круги.

— Как из расплавленного металла вскидывается, — тихо сказал Коля, бросив весла и зачарованно оглядываясь вокруг.

— Ты и здесь о металле не забываешь. Видно, что когда-то стихи писал.

Когда они проплыли километров пять, небо вдруг потемнело. На Днепр надвинулись тучи, словно на него кто-то издали набросил огромную лохматую бурку. А через минуту пустился густой, косой дождь. Ребята накрылись плащ-палаткой.

— Этого еще не хватало!.. Нам-то ничего, так воды же в лодку нальет, — невесело сказал Коля. — И спрятаться негде.

Но вот они увидели перед собой темные контуры баржи, стоящей на приколе почти у самого берега. Баржа, видно, была сделана из старого парохода, потому что, подъехав, парни заметили у нее по бокам большие площадки, под которыми когда-то крутились колеса.

Однако парни переоценили удобство этого укрытия. Волна качала лодку с такой силой, что они то и дело сталкивались лбами то друг о друга, то о железные кронштейны под палубой. Пришлось удерживать лодку от ударов о баржу, схватившись руками за железный крюк.

— Бр-р-р... Эх, Коля! Вот бы костер разжечь, — сказал Владимир. — Давай хоть споем, чтобы согреться. Давай?..

— Какой из меня певец?.. Еще с детства медведь на ухо наступил. А ты разве поешь? Я и не знал.

— Да немного.

И Владимир запел. Коля даже онемел от неожиданности. Сильный, глубокий баритон с мягкими, шелковистыми оттенками рокотал над волнами Днепра, придавая новые, яркие краски любимой, общеизвестной песне. Он будил воображение, словно дорисовывая в ней то, что Коля видел вокруг себя, но до сих пор это было не таким ярким и волнующим.

Реве та стогне Дніпр широкий,

Сердитий вітер завива.

А Днепр действительно бушевал, клокотал вокруг них, и ветер в темноте бил теплыми брызгами по взмокшим лицам. Реальность и песня сплетались между собой в единое целое, и уже казалось, что волны плещутся не вокруг них, а где-то глубоко в груди, омывая теплыми струйками Колино сердце. Коля был почти уверен, что такого голоса, такого пения он не слышал никогда. Возможно, на него повлияла также необычность обстановки, но Владимир действительно пел замечательно. Когда он закончил, Коля еще долго не мог произнести ни слова. Наконец тихо, едва слышно прошептал:

— Как же здорово! — И, схватив Владимира за плечи, крепко потряс его, выкрикивая: — Володька! Не буду учить тебя сталеварению. Ни за какую цену.

— Вот так! — Удивился Владимир. — Это почему же?..

— В консерваторию!.. Только в консерваторию!.. Слышишь?

— Да, придумаешь! — Отмахнулся Владимир. — Самому для себя спеть иногда хочется. А специально...

Было уже поздно. Дождь не утихал. Хотелось спать, но лодку, как и раньше, било волной о баржу, и поэтому о сне не могло быть и речи. Но вот дождь прекратился. Парни выплыли из-под баржи и причалили к берегу. Они даже толком не представляли себе, сколько проплыли и где остановились. Песок, трава, прибрежные деревья были мокрые, с ветвей падали на них большие, холодные капли. Туман стал еще гуще, и они натыкались то на дубовые пни, то на корни, тянущиеся до самой воды.

— Здесь и придется заночевать, — сказал Коля, скрестив весла и пытаясь закрепить на них плащ-палатку.

Владимир надел Колину майку и пиджак, а Коля остался в одной рубашке. Укрыться было нечем. Они убрали верхний шар мокрого песка, прижались друг к другу, засыпали себя сухим песком и вскоре задремали.

12

Виктор Сотник приехал в родной город поздно ночью. С час пришлось сидеть на чемодане в вестибюле гостиницы, пока освободился номер. Председатель комиссии и еще один работник министерства получили номера на полчаса раньше и сейчас, наверное, уже спали. И почему бы им не спать? Для них этот город был похож на десяток других промышленных центров, что они объехали за последние полтора месяца. Как жаль, что пароход прибыл ночью! Если бы это был день или даже вечер, Виктор сдал бы чемодан в хранение и пошел бы бродить по памятным с детства улицам. Узнает ли он их? Ведь город сгорел почти дотла, а сейчас, когда они проезжали на такси от речного порта до гостиницы, Виктор заметил, что на улицах не видно ни одного сгоревшего дома. Он узнавал улицы только по их расположению и направлению. На углу увидел почтамт, общий вид которого почти не изменился. Наверное, он сохранился после войны или был реставрирован.

Отель находился недалеко от вокзала. Внешний вид его также был близок к тому, каким Виктор его знал, но внутреннее оформление значительно отличалось — все было богаче, красивее, начиная от зеркал и ковров и заканчивая лепкой на стенах и потолке.

Дежурный администратор — черноволосая женщина — повела его в номер. Виктору не хотелось замыкаться одному в четырех стенах. Может, спуститься на первый этаж и хоть полчаса поговорить с администратором?.. Он так и сделал. Молодая черноволосая женщина дремала, склонившись на стол у телефонного аппарата. Когда он заговорил с нею, она подняла глаза и не совсем деликатно ответила:

— Пора спать. У нас режим.

Виктор сел в глубокое кресло, задумался. Администратору, наверное, было неудобно дремать в присутствии постороннего, и женщина, протерев глаза, недовольно взялась за телефонную трубку, набирая какой-то номер.

— Маша, который час?.. Четверть третьего? Спасибо. Конечно, не сплю. Не имею права. И здесь некоторые бессонницей страдают.

Виктор улыбнулся. Белокурый, тридцатипятилетний, он казался почти юношей.

— Скажите, пожалуйста, вы не футболист?..

— Почему вы так думаете?

Виктора удивил этот вопрос симпатичной женщины, которая так героически боролась со своей незаконной сонливостью.

— Просто так. Вы похожи на спортсмена.

— А разве все спортсмены — футболисты?

— Не все. Только футболиста сразу узнаешь. Они даже улыбаются как-то особенно.

Виктору не хотелось спорить на эту тему. Ему гораздо интереснее было расспросить о городе, о тех изменениях, которые произошли в нем больше, чем за десять лет.

— Скажите, пожалуйста, а театр сохранился?

— Какой театр? — Удивилась женщина. — А что ему грозило?

— Война, конечно.

— Война?.. Когда это было! Говорят, что театр теперь новый. А я его только таким и знаю. Хороший театр.

Виктор понял, что эта женщина приехала сюда после войны и знала этот город таким, каким он его никогда не видел. Он поднялся на второй этаж, зашел в номер и лег на широкую кровать с трубчатыми медными дугами.

Может, выйти сейчас и пойти по ночным улицам?.. Нет, пожалуй, не стоит. К тому же ему надо хоть немного заснуть — завтра его, как и других членов комиссии, ждет работа.

Какой же стала теперь Валентина?.. Дважды он писал ей, но не получил ответа. Да не безумием ли было обращаться к ней с письмами? Какое он имел на это право?.. Отправляя письма, он был почти уверен, что никакого ответа не получит.

В полседьмого в открытые окна отеля донеслись сначала единичные голоса, а потом топот сотен ног на асфальте улиц. Виктор подошел к окну. На улицах происходила какая-то непонятная демонстрация. Ни флагов, ни лозунгов, ни праздничных нарядов — ничего того, что можно увидеть на всех демонстрациях. Рабочие и работницы были одеты в рабочие спецовки. Откуда эта демонстрация?.. Но вот Виктор вспомнил расписание пригородной железной дороги, висевшее в вестибюле гостиницы. В двадцать минут седьмого к вокзалу прибывало несколько рабочих поездов, и из них выходили люди, спешащие на заводы и фабрики города.

Виктор встал, умылся, оделся. Постучал в номер председателя комиссии. Он понимал, что тот уже не спит. За дверью зашуршало, щелкнул ключ, дверь открылась.

— Пожалуйста, заходите.

Председатель министерской комиссии Дмитрий Афанасьевич был старше Виктора лет на двадцать. Высокий, костлявый, с бледным, изможденным лицом, он ходил по номеру в зеленых войлочных ботинках, пожалуй, самого большого размера, какие только существуют, и в серой полосатой пижаме.

— Не спится, товарищ Сотник? В родной город приехали? Понимаю, понимаю. Сколько не были?.. Более десяти лет? Так вы же мальчиком отсюда ушли?.. Вот как!.. До двух часов дня вы свободны. В два надо поехать на один завод. Там у них, кажется, с рационализаторскими предложениями неладно. Надо помочь людям... На металлургическом, говорят, кто-то вашей темой занимается. Там надо будет дольше посидеть.

Главной задачей комиссии было ознакомление с новаторскими предложениями и проектами на заводах страны, оказание помощи местным изобретателям, продвижение разумных и полезных проектов в жизнь. Виктор хоть и не был работником министерства, но его, как опытного инженера-рационализатора, назначили в эту комиссию, и вот уже полтора месяца он ездил по заводам Урала, Донбасса, Приднепровья. Еще в начале их поездки было известно, что комиссии придется побывать в его родном городе. Он и ждал этого, и опасался. Ведь он хорошо осознает, что встреча с Валентиной неизбежна. Какой она будет, эта встреча? И вдруг, как укол в сердце, — неужели он не знает, какой она будет? Забыла его Валентина, давно забыла...

Виктор открыл балконную дверь. Город лежал перед ним зеленый, безграничный, в полупрозрачной синеве утреннего тумана и заводского дыма. И он был ему совсем незнаком. Он не знал этих широких, покрытых асфальтом площадей, окруженных высокими тополями и новыми многоэтажными домами, не знал легкого, ажурного моста через Днепр, цветов на бульварах, решетчатых оград, фонтанов в скверах, детских площадок между деревьями с высокими деревянными горками, на которых красовались косолапые медвежата и тонкошеи рыжие лисы в хитром человеческом наряде. Все это было новым, послевоенным.

У отеля Виктор зашел в трамвай, не спрашивая, куда он идет и где останавливается. Когда трамвай тронулся, Виктор сел у открытого окна и очень радовался, если где-нибудь ему бросалось в глаза что-то знакомое — дом, железные ворота, старая противопожарная башня, которой еще до войны не пользовались. Виктору казалось, что он ехал не больше десяти минут. Как же он был удивлен, когда заметил, что трамвай уже успел развернуться на кольце и сейчас идет в обратном направлении — к гостинице и вокзалу! Придется осматривать вокзал, запомнившийся Виктору как самая большая беда в его жизни. Это в нем, полуразрушенном, холодном, он навсегда потерял Валентину...

Нет, он не мог поехать туда!.. Сошел на первой попавшейся остановке и пошел вдоль Днепра в сторону рабочего поселка.

Он знал, что Валентина с Федором жили там, где и до войны, где стоял дом Голубенко. Сотника невольно тянуло к этому месту.

Что это за руины возле Днепра? Да это же бывшая больница, довоенная гордость их города. Больницу, видимо, построили в центре, а эти пятиэтажные стены смотрели сейчас серыми полостями окон в тихий залив, как молчаливые свидетели недавней разрухи.

На песчаном берегу сидело несколько мальчишек. Ивовые удилища свисали над водой, поплавки из окрашенного в красный цвет гусиного пера слабо покачивались на спокойных волнах.

Виктор остановился возле рыбаков. Перебирая в памяти фамилии давних знакомых, спросил:

— Кто знает, где живут Кравцовы?..

— Они здесь не живут. Уехали. А жили вон там, за этими дубами, — встал и показал рукой на аккуратные белые домики курносый мальчишка лет девяти. — Вон там, возле нашего дома.

Виктор сел между ребятами, заведя беседу о том, на какую приманку какая рыба лучше клюет. Ему не часто приходилось разговаривать с такими сообразительными белоголовиками. Всегда занят своими мыслями и делами, он замечал их только тогда, когда какой-нибудь мальчишка налетал на него на улице и, не рассчитав инерции, толкал головой в бок. Тогда он брал разбойника за ухо, дергал, смеясь, и отпускал, приговаривая:

— Ах ты, сорванец!.. Так и под трамвай можно угодить.

Сейчас его внимание привлек парень, который разматывал удочку и не участвовал в разговоре. Он был белокурый, с серыми подвижными глазами. Где он его видел?.. Может, когда-то проходил мимо чьих-то ворот и на него взглянул из калитки родительского дома белоголовый, сероглазый мальчик? Но почему же этот взгляд навсегда запал ему в душу?..

Он разговорился с парнем.

— Папа где работает?..

— На заводе.

— Как его фамилия?

— Голубенко.

Так вот оно что!.. Сердце забилось резко, ускоренно.

Ну, конечно!.. Он же подошел к самому дому Федора и Валентины. В душе не шевельнулось ничего похожего на ревность. Наоборот — мальчишка сразу стал ему близким, родным. Сын Валентины!..

— Федор Голубенко? — Для верности спросил он. — И вон там ваш дом? Как же тебя зовут?..

— Да, наш. А зовут меня Олегом... Эй, Кимка! У тебя клюет, — Олег бросился к своему дружку, который рассматривал в старый полевой бинокль противоположный берег Днепра. — Клюет, а ты ворон ловишь!..

Виктору не хотелось расставаться с Олегом. Расспросил о школе, об учителях, но ни словом не обмолвился о Валентине. Парень не очень охотно разговаривал с Сотником. Когда Виктор на его удочку поймал большого окуня, он завистливо воскликнул:

— Ой, дядя!.. Я никогда такого не ловил.

Вдруг где-то совсем близко послышался мягкий, мелодичный женский голос:

— Олег!.. Ну, конечно здесь. Где же его еще можно найти?

Из-за дубов вышла белокурая женщина с округлым лицом и почти побежала к ним. Легкий береговой ветерок трепал широкие складки ее белого платья. Виктор сначала не узнал Валентину. А когда узнал — растерялся. У него не было времени, чтобы подготовиться к этой встрече. Валентина застала его врасплох. Он повернулся спиной к ней и к Олегу, засмотрелся на воду. Вернее, делал вид, что смотрит на воду, ничего не видит и не слышит.

Валентина его не заметила. Она взяла Олега за руки, начала рассматривать ладони.

— О боже... Что это с тобой? Где ты так поранил руки?

— Упал на камни.

Парень опустил глаза, опустил голову.

— Надо осторожнее, сынок. Ты, кажется, и купаться лазил сам? Разве ты не знаешь, какие здесь бывают ямы?

— Я не один, — оправдывался Олег.

Виктор не выдержал — оглянулся. И они встретились глазами. Валентина долго всматривалась в человека, сидевшего над водой у старой дуплистой ивы. Она не верила своим глазам. Шагнула, качнулась... Неужели судьба ей действительно решила посылать одну ужасную неожиданность за другой? Неужели это действительно он? Почему он здесь?..

Если Виктор успел немного уравновеситься, то Валентина никак не могла собраться с мыслями. Наконец она выдавила из себя что-то непонятное и неопределенное:

— Простите. Может, я ошибаюсь... Виктор?!

Сотник поднялся. На его лице просвечивались радость и растерянность.

— Да, конечно...

— Странно, — протяжно, почти по слогам произнесла Валентина.

Ее лицо побледнело. Неужели он знает, что Олег — его сын? А может, он приехал сюда, чтобы похитить Олега?.. Все остальные чувства отступили перед страхом, что этот человек, который так жестоко ее обманул, охотится теперь за ее любимым сыном, без которого, ей казалось, она бы не смогла прожить и дня. Ее даже удивило, что она спокойнее пережила первую минуту встречи с этим человеком, чем с его фотографией в журнале. Видимо, ей в этом помогли слова Солода о женитьбе Виктора. Во время войны!.. Значит, где-то, видимо, в сорок четвёртом году. Тогда, когда она считала его погибшим...

— Зачем вы приехали сюда? — Глухо спросила она.

Виктор забыл обо всем. Он видел Валентину, ту же Валентину, которую называл и звал во сне, о которой ежедневно мечтал, с образом которой говорил, советовался, смеялся и, может, беззвучно плакал. Да, это была она. Что и говорить, годы не обошли ее, наложили на нее свою печать. И все же, как ни странно, эти же годы сделали ее лицо еще более привлекательным. Это уже была не девушка, а женщина в расцвете своей силы и красоты. Словно в немом кино перед Виктором проплывали беззвучные кадры. Вот она в уральском поселке вбежала в студенческое общежитие и, веселая, возбужденная, розовощекая, немного смущаясь, говорит ему, что они могут сию минуту пойти в их комнату. Вот она лежит рядом с ним, ее глаза под первыми лучами утреннего солнца светятся голубыми огоньками счастья, а он кладет свою горячую голову на золотую россыпь ее расплетенных кос. Вот она льет воду из графина ему на руки, а вода течет между пальцами, розово светится под утренним солнцем. Вот она стоит на деревянном перроне, ветер крутит вокруг нее густую пыль, а Виктор смотрит на нее из дверей теплушки, уносящей его в неизвестную даль. Фигура на перроне удаляется, превращается в белую точку. Но Виктор видит, хорошо видит, что Валентина машет рукой. И потом несколько месяцев он чувствует ее жгучие, до боли милые слезы на своих щеках... Да, это она, его Валентина. Годы не только не развеяли по убитой горем земле его любовь, а собрали ее, сгустили, сжали, как сжимаются каменными пластами в земной коре бывшие ветвистые деревья, тоже превращаясь в камень. И Виктор носил этот тяжелый камень в сердце. Он давил грудь, но избавиться от него у Сотника не было никакой возможности. Теперь она стоит перед ним, его Валентина. И Виктор чувствует, как этот твердый камень, сжатый годами, как клубок, разматывается в его груди, выпрямляется, оживает, как обугленное дерево весной. Дерево не молодое, обожженные грозами, как те дубы над заливом, но стойкое, долговечное. И шумит оно своей зеленой вершиной в Викторовой груди, и даже покачивается он, стоя перед Валентиной на серебристом береговом песке... Да, это она, Валентина. Но почему же она смотрит на него с нескрываемой ненавистью? Протянуть бы руки, схватить ее в объятия, поднять над взволнованными просторами Днепра, целовать, целовать до умопомрачения, до самозабвения... Виктор чувствует, как его руки сами потянулись к ней. Но это только одно мгновение. Ум, холодный цензор человеческих чувств, приказывает ему — стой! Ведь она давно уже не твоя, Виктор. По собственной воле она выбрала для себя в мужья твоего бывшего друга. У них есть сын... Зачем она обрезала волосы? Зачем?.. Ей так хорошо было с длинными волосами!

— Валя!..

Слово прозвучало, как в далеком горном отголоске. Она вздрогнула, схватила за руку Олега, словно боясь, что Виктор сейчас набросится на него и понесет парня, как пушкинский Черномор, над реками, над озерами и лесами в неизвестную даль.

— Какая я вам Валя! — Почти шепотом, но гневно, откликнулась она. Потом взглянула на Олега. — Беги, сынок, домой.

Олег, конечно, ничего не понимал.

У него были свои заботы и интересы.

— Ты пустишь на остров?

— Беги, беги... Потом об этом поговорим.

— Но пустишь?

Валентина обняла сына, погладила его по головке.

— Олежек, слушай, что тебе говорит мама.

— Беги и беги, — недовольно повторил Олег. — До свидания, дядя.

«Дядя, — горько подумала Валентина. — А кто же он ему теперь?.. »

Олег неохотно ушел с берега и исчез за дубами. Виктор стоял у самой воды и говорил тихо, будто продолжал мысль, которую начал не вслух:

— Да... Вы уже давно не Валюша для меня. Вы — Валентина Голубенко. Знаю, знаю... И все же те девять дней... В вас много чего осталось от той Валюша. Нет, даже не так. Это — та же Валюша, только значительно лучше, серьезнее. Лучше, но чужая...

— Решили посетить родные места? — С язвительной иронией спросила она.

— Да, решил...

— Но имейте в виду, — нервно, злостно воскликнула Валентина, — я прошу вас. Не трогайте Олега. Слышите?.. Вы... Вы...

Ей как будто не хватало воздуха. Но вот она резко повернулась, побежала по берегу и скрылась за деревьями. Виктор стоял, неспособный ничего сказать. Наконец он сделал шаг, негромко крикнул...

— Валентина!..

Но Валентина была уже далеко. Виктор сел на песок, склонил голову на руки, его мозг словно окутывало горячим полупрозрачным паром. Казалось, что все это несколько минут назад происходило не с ним, а с кем-то другим, и он не участник, а только наблюдатель, смотрящий на все со стороны. И ему вдруг стало невероятно жалко этого одинокого человека с широкой грудью спортсмена и сильными руками, сидевшего на берегу...

13

Лида и Лиза встретились по дороге на завод. Обе сегодня неспокойно спали, проснулись раньше, чем всегда, и на работу отправились с большим запасом времени, чтобы иметь возможность подышать свежим воздухом. Лида искренне симпатизировала молодой розовощекий Лизе, была в нее по-женски влюблена.

Иногда девушки, идя на работу, заходили за Дорониным. Макар Сидорович — замечательный собеседник. И хотя он был намного старше, но их утренние беседы всегда были интересными, непринужденными.

Лиза Миронова и сейчас предложила зайти к Доронину. Лида согласилась, и они пошли мимо дворов и садов, мимо новых коттеджей, построенных для сталеваров за последние годы. Это были аккуратные, кубической формы домики с плоскими крышами, на которых летом можно пить чай, играть в шахматы, даже спать, если позволяет погода. Все домики были двухэтажные, рассчитанные, как правило, на две семьи. Расположены они так: четыре домика по углам большого квадрата, в центре которого для каждой четверки построена своя кочегарка, обеспечивающая жителей горячей водой и паровым отоплением. Весь простор в квадратах предназначался для огородов и садов, поэтому игрушечные домики, украшенные стеклянными верандами, оплетенными диким виноградом, тонули в зелени.

Таких автономных квадратов с коттеджами по углам и кочегарками в центре насчитывалось в рабочем поселке несколько десятков. Если учесть, что в каждом квадрате жило восемь рабочих семей, то станет ясно, что все эти коттеджи составляли своеобразный городок. Поселялись в нем люди, которые любили после работы заняться садоводством, огородничеством и другими отраслями домашнего хозяйства. Идея создания этого городка принадлежала Макару Сидорович Доронину, который сам любил садоводство и хорошо понимал рабочих, привыкших иметь у себя дома небольшое хозяйство.

— Зачем же заставлять жену сталевара бегать на базар за каждой луковицей? — Говорил Макар Сидорович. — Кроме того, большинство рабочих пришли к нам из деревни. Любовь к земле у них осталась на всю жизнь. И это прекрасная любовь, друзья. Я сам быстро заболею, если не буду иметь возможности в свободное время покопаться у себя на огороде. В этом, знаете, есть своя поэзия...

Когда Лида и Лиза подходили к тому квадрату, где жил Макар Сидорович, было семь часов утра. Умытые росой яблони напоминали молодых девчат, которые только что вышли из реки и теперь сушили на солнце свои влажные, украшенные зелеными венками головы.

Летнее солнце уже стояло высоко, и людей, только что проснувшихся, в первые минуты пугало своим не утренним видом. Но, взглянув на часы, они успокаивались.

В саду Макара Сидоровича возился около деревьев белобородый старик. Он держался ровно, плечи его не наклонялись, а лопату загонял в землю легко, будто в нагретый солнцем воск. Весь вид старика свидетельствовал о стойкой физической силе и хорошо сохранившемся здоровье. Вокруг него бегали трое маленьких Макаровичей — от трех до семи лет.

— Васька, — сердился дедушка на маленького, — ты уже взрослый, уже брюки носишь, а такой глупый. Чего же ты лезешь под самую лопату?..

— Доброе утро, — обратилась Лиза к старику. — Макара Сидоровича можно видеть?

— А почему нельзя? — Ответил старик, осматривая девушек. — Конечно можно. Идите в дом... Васька, да не лезь же, ради господа бога, под лопату. Беги к ребятам.

Когда Лиза и Лида вошли на большую стеклянную веранду, они увидели такую картину. Спиной, к ним за сапожным столиком, сияя недавно выбритым венчиком вокруг лысины сидел Макар Сидорович и тщательно орудовал шилом, щетиной и дратвой. Он пришивал новые передки к старым, но еще крепким юфтевым голенищам. Гости сначала растерялись и, не желая отрывать хозяина от работы, хотели было выйти. Но вот открылась дверь из комнаты, и на веранде появилась жена Доронина — Катя. Подвижная, улыбающаяся, беловолосая, с мягкими чертами лица, всегда готовая к шутке и серьезному разговору, она принадлежала к тем женщинам, которым хорошо было и без украшений.

Ей шел четвертый десяток. Она была второй женой Доронина, — первая его жена и взрослый сын погибли во время войны. Хозяйка улыбнулась, обращаясь к мужу:

— Как тебе не стыдно?.. Не замечаешь, что за твоей спиной стоят гости. Заходите, девушки, в дом.

— Да нет. Мы только на минуту, — отказалась Лиза. — Мы хотим Макара Сидоровича забрать с собой.

— А-а, здравствуйте, дорогие гости! — Поднялся с низенького деревянного стула Макар Сидорович. — Спасибо, что зашли. Ну, как вам нравится моя работа?

И он показал хорошо прошитые дратвой рубцы на коже будущих сапог.

— Нельзя сказать, — засмеялась Лида, — что мы с Лизой можем представлять квалифицированное жюри. Но, на мой взгляд, из вас получился бы неплохой сапожник. Я не знала за вами таких способностей.

— Ха-ха-ха! — Прижимая руками сапожный фартук к животу, хохотал Макар Сидорович. — Сапожник!.. В этом я тоже не сомневаюсь. За шестнадцать лет сидения за столиком не одну тысячу пар пошил. Вот получилось ли с сапожника что-то путное – об этом уже не мне судить.

— Значит, не забываете свою профессию? — Спросила Лиза.

— Кто, он не забывает? — Шутливо приподняла брови веселая хозяйка, лицо которой вообще нельзя было представить мрачным. — Где уж не забывает?.. Вы думаете, он мне хоть к одной паре туфель подметки подшил? Впервые вижу его за столиком. А столик возит за собой, куда бы ни переезжали. Говорит, что когда-нибудь пригодится.

— Ну, это ты, Катя, преувеличиваешь. К твоим лаковым разве не я подметки подшивал? — Оправдывался Макар Сидорович.

— Один раз за всю жизнь. Боялся, что в мастерской испортят. Дай, я тебе на руки солью. Не хочу, чтобы ты мне умывальник смолой испачкал. Тогда не домоешься.

Катя вынесла большую кружку с красными цветами по голубой эмали, шутливо толкнула мужа в спину своим твердым кулачком и прямо с порога полила ему воды на руки.

— Плесни немного бензина. Смола плохо отмывается мылом, — попросил Макар Сидорович.

К заводу решили идти по тропинке, ведущей через широкие луга. Возле самой тропы то тут, то там среди росистой травы возникали золотистые островки блестящих, словно тщательно отполированных, низеньких, но густых цветов.

— Сколько дикого бальзама! — Восторженно воскликнула Лида, бегая в своих красных босоножках по росе. — Нарву и поставлю в лаборатории. А сколько лет вашему отцу, Макар Сидорович?

— Скоро девяносто, — с гордостью ответил Доронин. — Никому не доверяет сапоги шить. Это с шестнадцати лет моя обязанность. Лет двадцать, как бросил сапожничать, всех своих заказчиков растерял. Единственный остался. — И Макар Сидорович тяжело вздохнул. — Эх, чтобы не последними были эти сапоги. Старый уже. Силы не те. А все еще не верит, что годы его гнут. Думает, что вся его сила в хороших сапогах...

— А я думала, что ему лет семьдесят, — сказала Лиза.

Мимо них, наклонив лоснящиеся шеи, проскакали жеребята и исчезли за ивами. Жаворонок, будто спущенный на длинной тоненькой нити с одинокой белой тучки, вызванивал под ней свою бесконечную песню. Весь луговой простор, которому не видно конца, искрился на солнце мелкими росинками, менялся разноцветными оттенками цветов, шелестел высокими травами. Дышалось свободно, легко.

— А вы обратите внимание, — показал рукой на синеватые контуры завода Макар Сидорович, — наш завод совсем не портит пейзаж. Если смотреть отсюда, какие у него тонкие краски! Будто размытый кистью ультрамарин. Если бы не было его здесь, картина казалась бы неполной. А вечером, когда выливают шлак, какая красота! Вы выходили в это время в луга?.. Видели?.. Если не видеть этого самому, то трудно представить. — Макар Сидорович сорвал зеленый стебель, расправил его в ладонях. — Между прочим, еще на моей памяти среди украинской интеллигенции дебатировался вопрос, портит ли промышленность природу или нет. Некоторые литераторы доказывали, что даже обычная железная дорога нарушает гармонию в природе. Теперь это никому даже в голову не придет... — улыбаясь, повернулся к Лизе. — Вы, Лиза, в тридцатые родились?.. Ну вы, наверное, не можете себе представить наши степи и эти берега без высоковольтных столбов, без шоссейных дорог, без шума машин. Вы, наверное, начали помнить их где-то с тридцать седьмого года. А вот Лида, например, запомнила этот мир почти таким, каким он был до революции. И менялся он на ее глазах. Правда, Лида?..

— Я даже помню частную лавку, из которой мне отец бублики носил, — сказала Лида. — Еще карусель помню. Владелец той карусели был такой толстый, что в калитку никак мог протиснуться. Мы на ходу цеплялись за лебедей, лошадей. А потом на ходу прыгали с них и разбивали себе носы. Нельзя было ждать, пока карусель остановится. Хозяин за уши больно дергал... А как начиналось строительство, это я хорошо помню. Тогда я уже пионеркой была.

— А между вами и Лизой и разницы особой не видно, — сказал Макар Сидорович.

— Это вы уж слишком, — покраснела Лида. — Разница большая. Я уже старая. А Лиза — девушка.

— Какая там старая?.. Я вам не комплимент хотел сказать. Я хотел сказать о том, как внезапно, одним сильным рывком, все у нас поднялось. Лиза на десять лет моложе вас и не знает и не помнит, как все начиналось. Готовым застала.

— Зато я помню, как после войны восстанавливали, — сказала Лиза.

— Вот видите! Этим вы тоже гордиться когда-то будете перед теми, кто моложе вас на десять лет, — улыбнулся Макар Сидорович. — Но это было легче. У нас уже Урал был.

Как только Макар Сидорович сказал об Урале, все сразу подумали об одном и том же — о Валентине, о том, что она очень остро переживает приезд Виктора Сотника.

— А вы его знали раньше, Лида?.. Вы же почти ровесница с Валентиной Георгиевной, — как-то строго сказал Макар Сидорович.

— Помню. Я в другой школе училась. Знала, что они дружили втроем — Валентина, Федор и этот Сотник.

— И каким он был парнем?..

— Что же можно сказать?.. Тогда он действительно был парнем. После этого много воды утекло. Да это видно из того, как он поступил с Валентиной. Постеснялся бы приезжать...

— Да-а... Совесть у него — не первый сорт, — глухо буркнул Макар Сидорович.

Когда подходили к заводу, Лиза обратилась к парторгу:

— Я сегодня утром еду...

— Куда?

— Куда пошлют. Наша служба такая.

— Сколько я раз говорил, — недовольно сказал Доронин, — что вам надо пока передать свою машину кому-то другому. Разве для вас работы в комитете мало?.. Вы же ни там, ни там не успеваете.

— Макар Сидорович, — умоляющим голосом заговорила Лиза, — осталось только два месяца. Кому я могу на этот период доверить машину?.. Так растрясут, что я потом целый месяц простою на ремонте. Меня сейчас в гараже не перегружают работой. Комсомольцы выручают.

— Ну, смотрите. Вам двадцать два года. В кино сходить, книгу почитать. И погулять иногда...

Макар Сидорович прищурил глаза. Лиза покраснела, как ранняя черешня.

— Чтобы потом не жаловались на меня, что я вам лето испортил. Зимой уже не то. Что вы хотели сказать, Лиза?..

— Вчера Сумной обратился в комитет. Просит рекомендовать его в областную редакцию. У него даже запрос на ваше имя от самого редактора есть.

— Вот как! — Поднял брови Доронин. — Растем, значит. А ваше мнение?..

— Редактору виднее, — уклончиво ответила Лиза. — Если он просит отпустить его, то, значит, верит в его способности.

— Не нравится мне ваш ответ. А если говорить прямее?..

— Думаю, что ему не стоит бросать свою профессию. Он ее хорошо знает. Был избран комсоргом потому, что хорошо работал как токарь. Снискал уважение молодежи...

— И что из этого вышло? — Хитро спросил Доронин.

— Да что вышло?.. Поговорить он любит. Над его длинными речами сначала смеялись. А теперь это стало раздражать.

— Если бы только в этом беда. Глухой он к другим. Какой из него редакционный работник?.. Тем не менее, может, парень поймет ответственность. Он еще молодой. Основа в нем здоровая. Жизнь и практическая работа научат. Мешать его выбору не следует. Пусть приходит, поговорим.

Через минуту Лида скрылась за заводской воротами, а Доронин и Лиза пошли в заводоуправление, где находился партийной комитет. Не успели они зайти в кабинет парторга, как в дверях появился Ваня Сумной.

— Можно, Макар Сидорович?..

— Заходите, товарищ Сумной.

Ваня осторожно, будто крадучись, подошел к столу и сел в кожаное кресло напротив Лизы. Одет он был в какой-то не совсем обычный серый клетчатый пиджак и белые парусиновые штаны. На коленях лежали фетровая шляпа и большая папка. Русые волосы были очень длинными для парня и коротким для девушки. Держался он слишком почтительно. Макар Сидорович вытер платком лысину, включил настольный вентилятор и неторопливо спросил:

— Значит, почувствовали в себе литературный талант?

— Посмотрите, — сказал Ваня, разворачивая папку и доставая оттуда десятки газетных вырезок. — Это все мои корреспонденции. Так сказать, творчество. Рабочий корреспондент.

— Вы же хороший токарь, — покачал головой Доронин. — Оставайтесь рабочим корреспондентом. Кто же вам мешает?

— Не могу. Это моя давняя мечта. Чувствую, что в газете от меня будет больше пользы.

Доронин пристально посмотрел на Ваню, протянул руку, взял пачку вырезок и начал их просматривать.

— Эту читал. Эту тоже читал. Раньше не хотелось вам говорить. Думал, парню не до стиля. Как умеет, так и рассказывает о заводской жизни. А если вы профессионалом собираетесь быть, позвольте сделать небольшое замечание.

— Пожалуйста, — наклонился только самой головой Ваня. — Ваша критика, Макар Сидорович, для меня много значит. Учту. Исправлю.

Когда он кланялся, длинные пряди русых волос на голове как-то причудливо подскакивали и снова ложились на свое место. Серое лицо с ямочками от недавних угрей уважительно улыбнулось.

— Так вот, товарищ Сумной, — сказал Доронин, собирая на лбу мелкие складки. – Почему-то вы пишете готовыми фразами. Вроде и рассказываете об интересных вещах, а ничего не видно. Слова какие-то не те... Слишком уж официально у вас получается. Немного бы живее. Огонька больше. И свободным языком. Таким, как люди говорят. Доходчивее было бы.

— Макар Сидорович, — сказал Ваня. — Газетная речь имеет свои традиции и законы. Некоторые называют это штампами, но это не так. Это строгость формы. Языковая вольность здесь неуместна. Я уже кое-что понял. Люди, которые пытаются украшать свой язык, пытаются поломать установленные традиции, долго в газете не держатся. Обязательно допустят какую-то неточности. Что же из того, что мы пишем готовыми фразами? Дисциплина языка позволяет скорее заметить ошибку. Как только в давно знакомой фразе появляются незнакомые оттенки, так это тебя и настораживает... Я давно присматриваюсь к редакционной работе. Меня там хорошо знают.

— Гм... Из ваших слов видно, что вы кое-что знаете, — сказал Доронин. — Пишут так скучно, словно каждый из них обрабатывает свои статьи в палате для больных желудком. А может, я уже старый стал и ничего не понимаю?.. Однако некоторые статьи читаю с удовольствием. Ну ладно. Желаю вам успеха. А вы как считаете, товарищ комсорг?..

— У нас возражений нет, — ответила Лиза. — Я советовалась с членами комитета.

Когда Ваня Сумной, с достоинством поклонившись, вышел, Доронин невесело улыбнулся:

— Готовая фраза помогает скорее заметить ошибку. Интересно. Тогда бери чужие проекты, строй по ним здания. Никогда не ошибешься. Все давно выверено другими. Посмотрим, что из него получится. Все-таки он парень не без головы. Отшлифуется.

— Не слишком ли он отшлифован? — Робко спросила Лиза. — Очень он «правильный» во всем.

— Это да. А как ваши «неправильные»?

— О ком это вы? — Не поняла Лиза.

— О Соколе и о Круглове. Не слишком ли мы либерально подошли к этому парню? Коля Круглов — сталевар хороший. Только горячий. Справится ли он?.. Не подведет ли нас? Сделает ли из Сокола хорошего рабочего?

Глаза Доронина будто прокрадывались незримыми лучиками в самые глубокие уголки ее мозга. Лизе даже неприятно стало от такого пристального взгляда. Вот сидишь перед ним, думаешь что-то свое, а он считывает твои мысли в тот же миг, как только они появляются, как телеграфист читает слова на телеграфной ленте. Она опустила глаза, хотя у нее не было никаких оснований прятаться со своими мыслями.

— Я думаю, что Коля справится, — уверенно промолвила она. — Да и сам Сокол производит хорошее впечатление. Он очень хочет стать сталеваром.

Доронин был доволен ответом Лизы.

— На меня он тоже произвел неплохое впечатление. Ничего, будем надеяться. По моему мнению, он оправдает убытки, причиненные государству. Как бы там ни было, а человек стоит больше, чем шестьсот-семьсот тонн стали. Кстати, Круглов их перекрыл за полнедели своими скоростными плавками. Да и печь уже требовала ремонта.

В дверь постучали.

— Пожалуйста, — бросил к приоткрытым дверям Макар Сидорович.

В кабинет вошел белокурый широкоплечий мужчина невысокого роста. Белый шелковый воротник аккуратно лежал на воротнике хорошо сшитого шоколадного цвета пиджака. Такого же цвета штаны были тщательно наутюжены, и казалось, что они у него вовсе не сгибаются, как две параллельные доски. Мужчина легкой походкой спортсмена подошел к столу, протянул руку.

— Сотник. Представитель министерства.

— А-а, слышал, слышал, — бесцеремонно смерил его взглядом с головы до ног Доронин, потирая левой рукой пальцы правой, которые побелели от крепкого пожатия.

Лиза попрощалась и вышла. Выходя из приемной парторга, она почти наткнулась на Веру, которая неизвестно по каким причинам терлась у дверей. Губы ее были щедро намазаны густой помадой с голубоватым отливом. Вера почему-то такую помаду считала особенно красивой и берегла для исключительно торжественных случаев. На Вере красовалась та самая розовая блузка с прозрачным кружевом, что так была к лицу обеим сестрам. Лиза посмотрела на нее и подумала: «Какая же она красивая! Только зря этой помадой пользуется». Затем вспомнила, что Вера отнюдь не красивее ее, потому что была ее абсолютным двойником, и засмеялась.

— Чего ты смеешься? — Спросила Вера.

— Да просто так. Рада, что тебя встретила. Мы же не виделись ровно два часа.

— А ты его видела?

— Кого? — Переспросила Лиза.

— Сотника. Это же он зашел к парторгу.

— Вот как!

— Какой мужчина! — Сверкнула голубыми глазами Вера. — Кого можно сравнить с ним на нашем заводе? Разве Федора Павловича... Только в этом характер чувствуется. Каждый мускул играет. А тот какой-то вялый. Словно его год мочили в маринаде. Что же будет делать Валентина?

— А что ей делать? — Удивилась Лиза.

— Ну, как же! Давняя любовь приехала.

— Какая же это любовь? Десять лет не давал о себе знать.

— Не говори, Лиза. Я лучше в таких вещах разбираюсь. Если он сделает шаг к примирению, не выдержит ее сердце.

Лиза провела ладонями по лицу, словно у нее устали глаза, потом внимательно посмотрела на сестру.

— Не помирится с ним Валентина. Чтобы помириться, надо совсем себя не уважать. Да и он, видимо, не для этого сюда прибыл.

— Ну, это мы еще посмотрим, — лукаво улыбнулась Вера. Затем подошла ближе к сестре, тихо шепнула: — По секрету. Никому не скажешь?

— Не скажу. Я не люблю сплетни разносить, — ответила Лиза.

— Тогда слушай, — наклонившись к ее уху, заговорила Вера. — В его паспорте нет штампа о браке. Кроме того, он говорил одной работнице отеля, что был когда-то женат, а теперь — нет... Я с ней вчера по телефону разговаривала.

— Ну и сестренка у меня! — Обкрутила ее вокруг себя Лиза. — Тебе бы не машинисткой, а начальником разведки работать.

— А что же?.. Для каждой женщины немного хитрости — это совсем неплохо.

— А я не умею хитрить, — искренне пожалела Лиза. — Глупая. Может, уже бы...

— Что – уже бы? Ну, признавайся!

— Это я так...

Пока сестры разговаривали между собой в коридоре управления, в кабинете парторга шел другой разговор. Виктор искоса бросал взгляды на лысую голову Доронина и думал: «Глаза у него умные. Но суховат. И видимо, как для парторга — слишком суровый».

Макар Сидорович действительно разговаривал с Сотником сдержанно и суховато. Брови его не поднимались, потому что он в течение всего разговора ни разу не улыбнулся. Поэтому Виктору не пришлось увидеть характерного свойства его лба собираться в мелкие складки по обе стороны глубокой воронки. Это ранение невольно вызывало уважение у Виктора, несмотря на то что Доронин бросал на него недоброжелательные взгляды.

— Да, да. Знаю о вашей миссии, — говорил Доронин барабаня пальцами по полированной поверхности стола. Его рука отражалась в полировке, и создавалось впечатление, что он пальцами одной руки барабанит по пальцам другой. — Знаю о вашей миссии. Как долго вы у нас задержитесь?..

— Это будет зависеть от важности работы, — ответил Виктор. — Если потребуется, то и на целый месяц. А может, дольше. Наша задача не только проверять, знакомиться, но и консультировать, помогать практическими советами. Если сумеем, конечно. А если не сумеем сами помочь — будем связывать изобретателей с учеными, с научными институтами.

— Это хорошо, — быстрее произнес Доронин. — А вы лично в каком профиле действуете? Домны, мартены, прокат?..

— Я больше занимаюсь методами скоростного сталеварения.

— Вот как! — Еще ниже опустил рыжие брови Доронин. — Вот как!

У него была манера повторять одни и те же слова, когда он нервничал.

— Я заходил к директору, — продолжал Виктор. — Сказали, он болен.

— Директор тяжело заболел. Выехал недавно на лечение в Киев, его заменяет главный инженер товарищ Голубенко. Такое дело. — И после паузы повторил: — Такое, значит, дело.

— Ну что ж. Это не меняет положения. Все равно нам бы пришлось главным образом иметь дело с Голубенко. Я еще с ним не говорил. Но от вас пойду прямо к нему. Скажите, пожалуйста, товарищ Доронин, кто здесь из ваших инженеров работает над новым интенсификатором?

Доронин подумал, потом строго заметил:

— Товарищ Сотник, поскольку наш разговор приобретает конкретный характер, позвольте просмотреть ваши документы.

И, не дожидаясь, пока Виктор достанет документы, Макар Сидорович протянул руку. Виктор подал ему министерское удостоверение. Очевидно, этот документ вполне удовлетворил Доронина, потому что он вернул его, приговаривая:

— Все в порядке. Все в порядке. — А потом, встал с кресла и пройдясь по кабинету, спросил: — Значит, вас интересует интенсификация мартеновских процессов?.. Так, так. Могу сказать. Этим вопросом у нас занимается инженер-исследователь Валентина Георгиевна Гордая. Да-да. Валентина Георгиевна...

Доронин, взглянув исподлобья на Сотника, заметил, как тот моргнул, как будто ему к самым зрачкам кто-то поднес два острия. Нет, Виктор не думал, что ему придется иметь служебное, вполне официальное дело не только с Федором, но и с Валентиной. Что же делать? Поговорить с председателем комиссии, рассказать ему обо всем, отказаться от этой задачи? Но тогда придется подыскивать и посылать на завод другого человека. Это связано с затратой времени и средств. А собственно, почему он волнуется? Возможно, его помощь не очень нужна. Возможно, работа в таком состоянии, что о ней следует только подробно информировать министерство.

— И в каком состоянии ее работа? — Сдерживая волнение, спросил Виктор.

— Ее работа?.. Откровенно говоря, в тупике. Многое найдено. Но опыты в печах пока не дали желаемых результатов. Да-да. Не дали.

— Тогда за это придется взяться серьезно. Возможно, придется привлечь и наших ученых. Я об этом позабочусь по поручению министерства. Но сначала следует глубже вникнуть в дело. Этот вопрос теперь волнует всех металлургов. Вопрос чрезвычайной важности. Если надо, я готов оставаться у вас несколько месяцев...

И здесь Виктор впервые заметил, как Доронин довольно поднял брови, как на лбу вокруг глубокой воронки скопились мелкие складки, а глаза — только глаза — едва заметно улыбнулись. «Он не такой уж черствый, как кажется сначала», подумал Виктор.

А Макар Сидорович взглянул на Виктора тем ощупывающим взглядом, каким смотрел всегда, когда хотел заглянуть в душу человека. Он думал о том, что в этом молодом человеке спортивного вида, видимо, есть умение не только метнуть диск или ударить футбольный мяч, но и понимание того, что сегодня для металлургов имеет первостепенное значение.

Бывает так, что человек в быту ведет себя несдержанно, а на работе — хороший работник. Таких надо протирать с песочком, как тульские самовары, зеленые от густой ржавчины, надо заставлять их сиять на солнце нашей действительности. Было бы только за что взяться и что протирать. А если и протирать нечего, если проржавело даже нутро, — надо гнать их в шею!

— Хорошо. Прошу поговорить с исполняющим обязанности директора. Он, как вы сами понимаете, в курсе дела больше, чем я. И потому, что он главный инженер, и потому...

Доронин не закончил своей мысли, боясь проявить бестактность. Но этого было достаточно, чтобы белокурый крепкий представитель министерства со светло-серыми глазами съежился, будто на него замахнулись чем-то тяжелым.

Выйдя от Доронина, Виктор пошел по длинному коридору заводоуправления. В его голове роились десятки тревожных мыслей. В приемной директора секретарша тщательно обтачивала машинкой красные и синие карандаши, а мелкую стружку аккуратно собирала в пепельницу.

— Товарища Голубенко можно видеть? — Спросил у нее Сотник.

Секретарша подняла голову и посмотрела на Виктора такими добрыми карими глазами, что в ней сразу можно было угадать счастливую жену и мать.

— Федора Павловича нет. Его вызвали в обком. Сказал, что вернется не раньше шести часов.

— Жаль. Придется приехать в шесть.

Виктор действительно сожалел, что не застал Федора. Скорее бы состоялась эта встреча, чтобы не угнетало его предчувствие чего-то нехорошего, тревожного. Как они будут разговаривать?..

Если отнестись к этому трезво, то, по мнению Виктора, Федор не был виноват перед ним нисколько. Валентина получила сообщение о смерти мужа и согласилась стать женой его друга, который любил ее почти с детства. Чем же виноват перед ним Федор и чем виновата Валентина?.. Но дело в том, что Виктор не мог относиться к этому трезво. Он предчувствовал, что встреча с Федором будет для них обоих нелегкой.

Виктор пошел бродить по городу, решив наведаться в заводоуправление в шесть часов. Неизвестно, какими путями он вышел во двор той школы, откуда много лет назад выпорхнули они в мир на молодых крыльях, где среди надежных, зрелых перьев было немало юного пуха. И сколько надо было пережить гроз, ветров, снегопадов, чтобы из их крыльев выбило ветром этот слабый пушок, а взамен его выросли крепкие орлиные перья! Сколько раз надо было упасть, разбиться в кровь, чтобы научиться летать! А ведь, когда они вылетали отсюда, казалось, что стоит только оттолкнуться от родного порога — и им немедленно покорятся пространство и время. Может, и теперь они преувеличивают свою силу и зрелость? Может, и тогда, на зимнем вокзале в родном городе, на куче березовых дров у румяной железной печи, сделанной из большой бочки из-под бензина, он, Виктор Сотник, обнаружил свою душевную незрелость и поэтому потерял Валентину? Может, и это было одно из тех падений, которые его так жестоко учили летать?.. Нет, он там держался так, как должен держаться каждый человек. Какое он имел право разрушать семью?.. Валентина любит Федора. У них есть сын. Сложилась счастливая семья. Да, счастливая семья, а ему в этом городе не стоит долго задерживаться... Все эти мысли возникли в голове Виктора, когда он зашел во двор родной школы, вид которой почти не изменился за последнее десятилетие. Та же кустистая желтая акация вместо забора, вымощенное из серого камня крыльцо, желтая черепица на крыше... Только почему это все уменьшилось в размерах, словно ссохлось за десять лет, как усыхает давно испеченный хлеб? Ведь эти окна, даже это крыльцо были тогда значительно большими.

Виктор зашел в коридор школы. Между двойной лестницей, ведущей на второй этаж, когда-то стоял огромный аквариум, в котором плескались золотые красноперые рыбы. Теперь никакого аквариума не было, а сам коридор был почти таких размеров, каким представлялся ему в воспоминаниях тот аквариум. Овальные своды школы показались низкими, а коридор — узким. Теперь здесь оказалась не десятилетка, как до войны, а лишь семилетка. Десятилетка переведена в новое помещение, построенное в послевоенные годы.

А вот и дверь в тот самый класс, в котором учился Виктор. Ему показалось, что сейчас зазвенит звонок и из дверей выйдет с классным журналом в руках дорогая, незабываемая Галина Петровна. Ее Виктор помнит седой, пожилой. Какой же она стала теперь? Наверное, уже бабушка.

Две женщины с детства запомнились ему одинаково родными, одинаково дорогими — мать и она.

Над головой, под самым потолком, зазвенел электрический звонок. Виктор вздрогнул от неожиданности. А потом его это разочаровало — он зашел сюда, чтобы послушать тот звонок, с медных боков которого дед Кирилл добывал когда-то такие необычные звоны. А здесь его вдруг угощают электротехникой!.. Где же теперь дед Кирилл, занимающий не последнее место в его воспоминаниях о детстве? Наверное, уже нет старика. А может, и хорошо, что на его место не взяли другого? Кто бы еще, кроме него, мог потешать школьников странной медной мелодией, которая до сих пор звенит степным жаворонком в ушах бывших учеников?..

Но вот он увидел и человека, звонившего в школе тогда, когда в ней не могло быть ни одного ученика. Это был молодой, высокого роста, худой электромонтер, проверяющий проводку.

— Скажите, Галину Петровну можно видеть?

— Директора? Она в учительской...

Только теперь Виктор заметил, что в классе, где он когда-то учился, забрызганные алебастром и мелом девушки белили потолок.

Двери учительской открылась, и из них вышла пожилая женщина с хорошим материнским лицом.

— Галина Петровна!..

Она почти не изменилась. Только в первые секунды ему показалось, что на ее лице увеличилось количество землистых морщин. Нет, он, видимо, ошибся. Она нисколько не изменилась. Так же, как когда-то, поправляет очки, внимательно смотрит на него.

— А-а, здравствуйте, Громов. Давненько вы нас не посещали. Когда вы вернулись из Ирана? Я ваше письмо получила. Ну, пойдемте, пойдемте в учительскую.

— Галина Петровна!.. Я не Громов.

Опять поправляет очки, смотрит в лицо.

— Простите, вы — Горбатенко. Конечно, конечно. Я ошиблась. А почему вы сняли свой мундир?.. Такой блестящий подполковник, и вдруг...

— Галина Петровна, — с болью в душе произнес Виктор. — Я — Сотник. Виктор Сотник.

— Виктор Сотник?.. Простите. А, помню!.. Ну-ну... Где вы теперь?..

Посидели, поговорили... Встреча получилась совсем не такой, на какую надеялся Виктор.

А когда он выходил из школы, его внимание привлек к себе высокий тополь, тихо качавший зелеными ветками в углу школьного двора. Виктор подошел к нему, отмерил несколько шагов вправо и влево. Да, это не он сажал. Этот тополь посадила Валентина. А те саженцы, что посадили они с Федором перед окончанием школы, наверное, не принялись... И теперь стоит он один в уголке школьного двора, высокий, стройный, шумный. Подойти бы, прижаться к нему, прижаться щекой...

Виктор резко повернулся и с удручающим чувством одиночества вышел со двора. Город ему показалось неприветливым и не таким родным, как раньше. Что-то порвалось, когда-то надежное, ощутимое, — то, что связывало его с детством, с родной школой, родным городом. Даже Галина Петровна, которую он любил не меньше матери, его не узнала. Что ж, сам виноват. Саша Громов, несмотря на тяжелые обязанности дипломата, не забывает писать из Ирана, а он из Магнитогорска не мог послать ни одной открытки.

Федора опять не было в заводоуправлении. Почему? Он не хочет его принимать? Но Виктор не в гости к нему приехал. Уклоняется? Зачем ему скрываться?..

Виктор ждал больше часа. Сколько же еще можно ждать?.. Вышел из заводоуправления, сел в трамвай и, пытаясь как-то избавиться от гнетущей грусти, поехал в город.

14

Федор не находил себе места. Нет, теперь это были не муки совести. Они отступили сразу, как только он почувствовал опасность рядом, возле своего дома, у своего семейного гнезда. Он как бы забыл о том, что совсем недавно упрекал себя, называл вором. Сейчас он сам пытался убедить себя, что не он виноват перед Виктором, перед Олегом, перед Валентиной, а Виктор приехал, чтобы замахнуться на его счастье. Что бы там ни было в прошлом, — рассуждал Федор, — а у него сложилась семья, которой могут позавидовать немало семей в их городе. Олег растет, учится. Он не чувствует того, что у него нет родного отца. Валентина привыкла к Федору, ценит его, уважает, видит в нем своего ближайшего друга. Нет, она не забыла Виктора. Это Федор понимает. Чего больше в ее сердце — ненависти или любви к Виктору?.. Наверное, ненависти. И хотя эта ненависть может развеяться сразу, как только Валентина узнает о том, что произошло семь лет назад на вокзале, Федор пытался убедить себя, что именно Виктор нарушает покой в его крепкой, надежной семье. Кому надо разрушать то, что создавалось на протяжении многих лет? Кому это надо, для чьей пользы и кто от этого выиграет?

Федор был убежден, что от этого может выиграть только один человек на свете — его бывший друг Виктор Сотник. И то — какой же это выигрыш?.. Молодой, сильный, красивый. Разве для него только и света, что в окне? Разве он не может найти себе девушку, которая его горячо полюбила бы, которая стала бы для него преданной женой? Ведь после семи лет жизни с Федором будет ли для него Валентина такой женой, о которой он мечтает? Лучшие годы ее молодости прошли с Федором. А с Виктором только те девять дней... Что же он ищет в Валентине? Что он в ней найдет радостного для себя? Не лучше ли ему начинать жизнь сначала?

Федор убеждал себя в том, что он стоит не только за себя охраняя Валентину и Виктора от возможности узнать правду, но и за их интересы, за их счастье. Пусть Виктор поживет еще год-два холостяком, а потом все-таки не выдержит, женится и обязательно будет счастливым.

Он даже сердился на Виктора за это, как он называл в мыслях, «бессмысленное однолюбство». И были минуты, когда он его почти ненавидел. Это чувство особенно остро возникало тогда, когда в Федоре снова начинала говорить совесть, вызывая его на суд перед самим собой. Тогда он сердился на себя и на всех, даже позволял себе буркнуть что-то не совсем ласковое Валентине. Валентина понимала это как вполне естественное проявление ревности, успокаивала его, пыталась держаться с ним чутко и сердечно.

Вчера он не случайно не принял Виктора. Ему хотелось собраться с мыслями, продумать линию поведения. Кроме того, в его кабинет зашел Солод и также поддержал его намерение не спешить с допуском Сотника к работе на заводе. Он обещал подумать, посоветоваться с некоторыми людьми и устроить так, чтобы Виктор вообще немедленно уехал из их города. Какое бы это было счастье для Федора! Солод пока что не выкладывал перед ним своих планов, но Федор был уверен, что он это дело поведет таким образом, чтобы не бросить тень на авторитет Федора. Ведь Голубенко сейчас замещает директора завода. Это не шутка! На него направлены прожекторы со всех сторон. Его далеко видно. Каждый непродуманный шаг может повлечь за собой ужасный скандал. И тогда все это кончится очень печально и для него, и для его семьи. Однако он верил, что Солод не подведет. Они вместе обмозгуют это дело.

Откуда у него такая преданность Федору? Правда, однажды, когда Федор в чем-то не согласился с Солодом, тот даже бросил ему угрозу — а помнишь, мол, о вокзале?.. Это очень не понравилось Голубенко. Они были близки к тому, чтобы поссориться. Но Федор своевременно понял, что такая ссора принесет больше вреда ему, чем Солоду, и вынужден был уступить. Солод после этого признал, что он погорячился, и даже попросил прощения. Да разве могут прожить лучшие друзья всю жизнь, ни разу не поссорившись?.. В таком случае или дружба неискренняя, или же один из них лишен любого характера, готов всегда уступить другому. Федор ценил преданную дружбу Солода, был ему глубоко благодарен за его заботы, хоть и не очень щедро эту благодарность проявлял.

Федору и сегодня удалось всевозможными средствами откреститься от встречи с Виктором. Как это оно случилось, что он, Федор Голубенко, по своей натуре всегда прямой и честный человек, должен теперь извиваться, как вьюн, хитрить, пускаться в дешевую, мелочную дипломатию? Эх, Федор! Знал ли ты когда-то, думал ли, что достаточно одного неверного шага в жизни, чтобы потом превратиться в совсем другого человека, выработать в себе совершенно иной характер?.. Федор поймал себя на том, что снова к нему подкрадывается уязвленная совесть, которую он так старательно изгонял из своей головы, из своего сердца... Надо взять себя в руки.

Вот Гордый спускается по шаткой, скрипучей лестнице с чердака. Он там искал какое-то сверло. На черта ему это сверло, когда над головой дочери, его зятя нависла такая туча?

У старика трезвая голова. Он может и посоветовать, и утешить. Нет, пожалуй, никто не способен утешить Федора, никто не способен понять того, что происходит в его душе. Между прочим, Кузьмич жаловался, что ему несвоевременно и недоброкачественный лом подают. Собственно, лом ему подают такой, как и всем. Стружка и другая металлическая мелочь. Известно, что стружка плавится хуже, чем раздробленные осколки стали. Некоторые думают, что наоборот. Но сталевары это хорошо знают. На некоторых заводах для лучших сталеваров создают исключительные условия — бросают все технические силы, чтобы завалить их мартены в течение тридцати минут, тогда как другие из-за этого ждут завалки по два часа. Делается это для того, чтобы потом похвастаться на всю страну новыми рекордами. Директор был беспощадным противником этой рекордомании. Доронин его в этом горячо поддерживал. И это, безусловно, правильно. У них сейчас все печи подтягиваются к передовым.

И все же нет ли здесь какой-то чрезмерной строгости к старому сталевару? Ведь ему труднее сейчас соревноваться с молодежью, силы не те. На пенсию выходить не хочет. А между тем его уже подпирает двадцатилетний Коля Круглов. Это больно бьет по самолюбию старика. Жалко его. Возможно, не было бы большим ущербом, если бы ему сделать некоторую скидку?.. Разве он этого не заслужил своей многолетней работой? Авторитет у него большой. Никто голос не поднимет. И должны же понять молодые, что Кузьмичу не третий десяток идет... Как же это сделать? Самому неудобно. Разве что поговорить с Солодом?

Гордый вошел в дом мрачный, ссутулившийся. Загорелое лицо его осунулось, а седые усы, порыжевшие от табака, еще больше обвисли. Не глядя на Федора, топчется по комнате, пытаясь что-то вспомнить.

— Что же это я хотел? — Буркнул он себе, перекладывая из руки в руку ржавое сверло. — Ага! Это я хотел новую дырку для болта просверлить. Старая уже слишком широкой стала. Ветер дует. Я ее вчера заклинил, еще и законопатил, но теперь ставни не закрываются. Придешь с ночной смены, ляжешь спать, а тебе солнце в затылок печет. Сегодня так и не смог уснуть. А к десяти часам надо идти.

Федор понимал, почему не мог заснуть Кузьмич, и сочувственно посмотрел на него.

— Присядьте, папа. Я утром забегу и приделаю болты.

Кузьмич редко слышал от зятя такое интимное обращение — «папа». А чтобы Федор согласился помочь ему по хозяйству, то такого он совсем не помнит. Наоборот, он сам всегда ходил к Валентине с молотком, чтобы забить какой-нибудь гвоздь.

— Гм... Разве тебе теперь до моих болтов?

На что намекает старик? На то, что у Федора увеличилось обязанностей по службе, а может...

— Сядьте, папа. Поговорить хочется.

Кузьмич положил сверло на подоконник, поднял его, повертел в руках и отнес в сени. Сел на стул, придвинул его ближе к Федору.

— Говори...

А Федор, собственно, и не знал, о чем ему говорить с Кузьмичом. Он мял в руках серую фетровую шляпу, уткнувшись взглядом в носки своих ботинок.

— А где же Прасковья Марковна? — Наконец произнес он, не зная, за что ему зацепиться в разговоре.

— Ты к нам, а она к вам. Вот и разошлись пути.

— Я к вам прямо с работы заехал.

— А-а, с работы...

Опять молчание. За окном лихорадочно чирикали воробьи, набросившись на спелые черешни. Кузьмич встал, высунулся из окна.

— Акиш, вы!.. Эх, полынь-трава, полынь-трава. Придется чучело поставить.

Сел на стул и, скрутив сигарету, тщательно ее послюнявил. Заговорил о том, что больше всего волновало обоих.

— Ну, как же ты решил?.. Позволишь тому молодцу в заводские дела влезать или, может, дорогу назад покажешь?

— Как же я могу не позволить? У него полномочия министерства.

— Поговори с ним вежливо. А то позволь я по-отечески, так он и сам уедет. Нечего воду в нашем колодце мутить. Нам до конца жизни с него пить.

— Не уедет, папа. Так просто не уедет, если министерство прислало. Ему же надо отчитываться за свою работу. Как же он объяснит? Бывший тесть прогнал? Это не годится.

Кузьмич крепко затянулся дымом, выдохнул его с силой и глухо закашлялся. Когда кашель немного утих, вытер слезы на покрасневших глазах.

— Эх, ты! — Сердито хлопнул Кузьмич широкой ладонью Федора по колену. — Характера у тебя нет, голубчик сизый. Нет характера. В наше время такого бы в бочке с дегтем выкупали, в перьях выкачали, а затем погнали бы улицей за самый город. Вот как!..

— Не те времена пошли.

— Разве что не те времена. Но если бы и теперь где-нибудь накрыл кожухом и задал хорошую взбучку, то все равно ничего бы не было. За такие дела стоит...

Федор невесело улыбнулся.

— А что он мне плохого сделал?

— Да тебе, правда, ничего. А мне сделал. Сколько живу на свете, такой обиды не было ни от кого.

Федор уже пожалел, что напросился на разговор с Кузьмичом. Ведь стрелы, которые Кузьмич направлял на Виктора, невольно впивались в грудь Федора.

Надо кончать разговор. Но куда пойти? Домой? Нет, там сейчас между Валентиной и Прасковьей Марковной идет тот же разговор. Домой он не пойдет. Заглянет лучше к Солоду. Федор попрощался и вышел. Кузьмич провел его до самых ворот и сочувственно похлопал по плечу на прощание.

Солод жил на третьем этаже в большом заводском доме. Федор поднялся по лестнице, нажал на кнопку. За дверью послышался протяжный звон. Подождал немного. Опять нажал. Нет, Солода не было дома. Не беда, Федор знает, где его искать.

Спустился вниз, пошел к небольшому дому, в котором одну комнату с кухней занимала Лида. Окна в доме были расположены низко, и Федор постучал прямо в окно, чтобы не беспокоить Лидиных соседей. В окне появилась черноволосая голова с белой прядью. Лида быстрыми движениями поправляла волосы. В губах, растянутых в неловкую улыбку, торчала металлическая шпилька. «Какая же она красивая! — Подумал Федор. — Только сестер Мироновых можно сравнить с нею. И то неизвестно, какими они будут через десять лет».

Дверь открылась, и на пороге появилась Лида в домашнем халате.

— Заходите, Федор Павлович. Только простите. У нас не убрано.

«У нас...», повторил про себя Федор, заходя в комнату.

Солод сидел, опершись локтями на стол. Из-под бортов пиджака выглядывала белая шелковая майка. Рубашка висела на спинке стула у незаселенной кровати. Обут он был в войлочные домашние туфли на босу ногу. Видно, что Иван здесь чувствовал себя как дома.

— Простите, что я, может, не вовремя, — сказал Федор.

— Ничего, — смущенно улыбнулась Лида, и едва заметный румянец покрыл ее щеки. — Иван Николаевич устал. Отдыхал.

— Значит, я разбудил?

— Невелика беда. Успею выспаться, — не совсем довольно отозвался Солод.

— Хорошие вязания, — кивнул Федор на белые кружевные салфетки, сложенные на овальном футляре швейной машины.

— Лида умеет, — не без гордости сказал Солод.

— А у Валентины к этому душа не лежит, — без малейшего сожаления в голосе сказал Федор.

— Ей не до этого, — вступилась за подругу Лида.

И здесь, как у Гордого, говорилось об одном, а думалось о другом. Первой прямой вопрос поставила Лида:

— Ну, как, Федор Павлович, встречались уже с ним?

Солод бросил на Лиду строгий взгляд.

Лида поняла, что ее вопрос не совсем тактичный, ей стало не по себе.

Федор посмотрел на Лиду, затем на Солода.

— А почему об этом не стоит говорить, Иван?.. Скоро весь завод заговорит. Это хуже, чем наши беседы.

— Да, это хуже, — сказал Солод. — Вот я сейчас оденусь, и мы выйдем, посоветуемся, как быть дальше.

— Зачем вам выходить?.. Если я мешаю, то лучше мне выйти, — сказал Лида и с невеселой улыбкой добавила: — Вас двое. Итак, я в меньшинстве.

— Нет, Лида. Хочется походить, подумать. Ты не обижайся. Секретов особых нет, — мягко сказал Солод, надевая рубашку.

— Да я не сержусь, — ответила Лида, доставая из-под стула и подавая Солоду ботинки.

Солод и Федор вышли из Лидиной комнаты и пошли вдоль заборов по улице. Уже стемнело. Небо было пасмурное, тяжелое, будто выкованное из свинца. Наверное, ожидался дождь.

Федор и Иван шли молча, изредка перебрасываясь незначительными словами. Только когда вышли почти до самого Днепра, на луговое пространство, где их никто не мог услышать, потому что, несмотря на темноту, они видели и слышали вокруг себя на добрых сотню метров, Федор нетерпеливо спросил:

— Какой у тебя план, Иван? Говори.

Солод прислушался к шороху где-то за осокорями и тихо ответил:

— Целиком его изложить не могу. Скажу только приблизительно. Слушай. Тебе приходилось когда-нибудь видеть человека, которого никто ни в чем не мог обвинить, но все к нему относились с настороженной подозрительностью? Его ни в чем не считают виновным, но не посылают туда, куда посылают других. Кто-то бросил на него какую-то тень, ничего не доказал, и неизвестно даже, кто ее бросил. Но сила бюрократической перестраховки настолько велика, что этого человека постепенно оттирают от ответственных поручений. Сюда прилагают руки и те, кому раньше не поручалась ответственная работа из-за отсутствия способностей... Тебе приходилось видеть такого человека?

— Приходилось. Но к чему ты ведешь, Иван?

— Федор, — продолжал Солод. — Если разобраться серьезно, то такому человеку ничто не угрожает. Он работает на своей должности, получает свою зарплату, но... Мне, конечно, ненавистен сам дух такого отношения к человеку, но в нашем положении это маленькая жертва из всех возможных жертв.

— Не понимаю. Говори конкретнее, — нервно, почти в полный голос, сказал Федор.

— Понимаешь, к чему я веду?.. Надо сделать так, чтобы Виктора отозвало отсюда министерство по докладной записке председателя комиссии. Но чтобы и вреда особого для него не было. Ну, например, аморальное поведение, какой-нибудь дешевый водевиль на тему уличного скандала в пьяном виде. В скандал вовлечена милиция. Протокол и прочее. И козы сыты, и сено целое.

Федор пристально посмотрел Солоду в лицо, но лица не увидел — увидел только недобрый отблеск в его глазах.

— Скандал? Я что-то такого за Виктором не знаю, — отозвался глухо.

— Неужели тебе разжевывать надо?.. Не было скандала, так будет. Имей в виду, ни меня, ни тебя он не коснется и близко.

— Это же подлость! — Возмущенно воскликнул Федор.

— Ты, во-первых, не кричи. А во-вторых, может, предложишь более удачный план? — Спокойно спросил Солод.

— На такое я никогда не пойду!..

— Слушай, Федор... Белые перчатки не для тебя, — твердо, тоном фельдфебеля, что отчитывает солдата, заговорил Солод. — Как начал, так и продолжай. Слышишь?.. У тебя нет другого выхода.

Кровь ударила Федору в лицо. Он был подавлен и обижен.

— Прошу не строить из себя институтку-недотрогу. Виктор здесь не нужен. Это ясно.

— Но так!.. Не могу, — почти умоляющим голосом произнес Федор.

— Кто сказал «а», тот должен сказать «б». Таков закон, — не унимался Солод.

— Почему ты на этом спекулируешь?.. Каждый раз, как только в решающий момент я не согласен с тобой, ты мне намекаешь...

— Как же тебя, размазню, заставить делать то, что так необходимо в твоих же интересах? — Тоном примирения спросил Солод. — Вот я и напоминаю. Знаю, что это неприятно. Да разве я тебе враг? Не обижайся, Федор. За свое счастье надо бороться. Век идеальных отношений еще не наступил...

— Но участвовать в этом позорном водевиле я не буду. Не могу.

— Хорошо, — недовольно процедил сквозь зубы Солод. — Без тебя справлюсь. Может, спасибо скажешь. Я болею за тебя, как за друга. И для себя бы этого не сделал. Знаю, что водевиль позорный. Но ты в свое время устроил еще более позорный. А я только помогаю опустить занавес.

Солод вернулся домой усталый и подавленный. Обессилено упал на диван, даже не сняв ботинок.

Если бы кто-нибудь мог подсмотреть, каким Иван Николаевич был дома, в одиночестве, он бы не узнал Солода. Дорого ему стоило умение быть волевым и энергичным в отношениях с другими!

Солод подумал: возможно, и те, кто кажется ему людьми сильного характера, несгибаемой воли, — Доронин, директор завода Горовой, — приходят домой и так обессилено падают на кровать, превращаясь сразу в слабых и беспомощных? Нет, видимо, это не так... Видимо, им легче вселять в других то, чего сами хотят. Между фанатиками и гипнотизерами есть существенная разница, хотя и те и другие способны внушать людям свои желания, заставлять их покоряться чужой воле. Фанатик при этом не изнуряется, не теряет силы, потому что живет верой в какую-то цель. Сила его воздействия — в горении. Гипнотизер после своего сеанса похож на лимон, из которого выдавили сок... Видимо, Доронин и Горовой — фанатики. Солод часто думал о них, пытаясь понять, какие силы направляют их энергию. Идеи, цифры, планы?.. Это и есть первым признаком фанатизма.

А может, Иван Николаевич в последнее время просто устал? Это правда. Собачья жизнь. Разве не устанешь?.. Но никто не должен замечать этой усталости. Никто!.. Для других он должен быть человеком сильного характера. Даже фанатиком. Как Доронин и Горовой.

Сегодня на заводе Солоду испортило настроение одно неприятное событие. Среди учетных карточек, представленных ему на рассмотрение, Иван Николаевич заметил фамилию — Бескобылин... Вздрогнул всем телом. Правда, анкетные данные несколько успокоили. Но не полностью. Надо как-то взглянуть на него... Сомов принял его ездовым в подсобное... Ну, что за напасть? То вдруг появился Козлов. Воскрес из мертвых, не иначе. Козлов теперь не страшен — он изолирован. А Бескобылин... Не может быть! Ведь Солод действовал тогда уверенно, надежно. Откуда ему взяться?

В подсобное хозяйство Иван Николаевич уехал на следующее утро. Попросил Сомова, чтобы тот показал Бескобылина.

— Да вон он, запрягает, — кивнул Сомов в окно, безразлично стегая себя по голенищам хромовых сапог кожаным хлыстом. Он любил верховую езду, всегда ходил в полувоенной форме.

Солод присмотрелся к Бескобылину — и сразу же успокоился. Не тот! Этому нет и сорока, а тот в сорок втором имел под пятьдесят. И вообще не похож — тот рыжий, а этот чернявый. Слава Богу!..

Солод закрылся с Сомовым в конторе.

— Для тебя и для Сороки есть задание, — тоном приказа сказал он. — Сделать надо тонко. Ничего опасного, но нужны смекалка и выдержка.

15

Но что же именно лежало тяжким камнем на совести Федора?

Это было в январе сорок шестого года.

Молодая женщина, почти девушка, прыгнула со ступенек вагона прямо в ночную вьюгу. Ее вместе с ребенком, закутанным в теплое одеяло, подхватил высокий офицер с погонами инженер-капитана. По заснеженным путям побрели к невидимому в темноте перрону.

Женщина, поправив одеяло на лице ребенка, передала его офицеру. Они стояли в метели, будто пытаясь разглядеть сквозь нее город, скрывающийся за тьмой, за пургой, за высокими сугробами снега, покрывающими собой привокзальные руины.

— Неужели оно все такое? — Грустно спросил инженер-капитан.

— Отец писал, что все, — ответила женщина, прижимаясь к его локтю, чтобы не упасть под ударами ветра.

— А мне уже никто не напишет...

Порывом ветра бросило в его лицо целую горсть сухого снега. Женщина крикнула, чтобы он услышал ее:

— Пойдем в вокзал... Холодно!

В зале для пассажиров было почти пусто. Можно было свободно говорить, можно было вволю насмотреться на светлое лицо женщины, что от мороза расцвело розовым румянцем. Инженер-капитан влюбленно посмотрел на нее, и в его глазах засветилась счастливая, довольная улыбка. Вот она, рядом... Он может своим плечом коснуться ее плеча, может взять за руку. И она не вырвет руки...

А ее муж?.. Что ж, война — жестокая вещь. Он давно в мерзлой земле, и где-то над его могилой, над фанерной звездой, прикрепленной к невысокому деревянному обелиску, воет та же метель, которая так настойчиво бьется в вокзальные окна.

Иногда капитану казалось, что его радость бросает какую-то тень на честь погибшего друга, но он немедленно отгонял эти мысли — живой должен думать о живом... Ведь и он мог лежать там, где лежит его школьный товарищ. Разве над ним, вокруг него ежедневно, ежечасно не свистела, а не завывала, не взрывалась смерть?..

— Дай сына, — тихо, с нежностью в голосе сказала женщина. — Держишь ты его как-то смешно. Пожалуй, все мужчины не умеют держать маленьких детей. — На ее глаза набежала тучка внезапной грусти. — Он так и не узнал, что у него есть сын... И я его никогда не видела так... С сыном на руках.

Капитан передал женщине ребенка и, не отрывая глаз, следил за тем, как она раскачивалась всей фигурой, мурлыча мальчику свою материнскую песню.

Что-то тревожное было в той песне без слов. Видимо, то, что вкладывала в нее женщина, давно не давало ей покоя. Видимо, женщина советовалась со своим сердцем, и еще с этим, завернутым в теплое одеяло, маленьким существом, что было частью ее самой. Для него не надо было слов — ребенок все равно ничего не поймет. И все же именно ребенок решал ее судьбу. Мальчику нужна теплая отцовская забота, сильные отцовские руки, отцовский пример в каждом деле, которому можно подражать. Матери для него мало... Ну, что же? Теперь он не сирота. Вот отец, рядом.

Женщина отвернула кончик одеяла, посмотрела на лицо ребенка. Потом взглянула на капитана, не сводившего с нее глаз. Ее мысли и чувства были такими сложными, что выразить их, поделиться ими было трудно. Сказала, чтобы нарушить молчание:

— Досадно... Приехали домой и должны сидеть на вокзале.

Капитан поднялся со скамейки, бросил в печку, сделанную из железной бочки, несколько березовых поленьев. Закудрявилась белая кора, рыжеватые бока печки раскраснелись, а щеки женщины покрылись еще более густым румянцем — теперь уже от жары. Она сбросила на плечи серый вязаный платок.

— Он спит? — Спросил капитан, улыбающимися глазами глядя в ее большие барвинковые глаза.

— Спит, — ответила она.

И снова ею завладели сомнения. А вдруг тот, кого она ждала, кто приходил к ней каждую ночь в горьких и радостных снах, чьи глаза она не способна представить застывшими, неподвижными, мертвыми, — вдруг он жив и ждет не дождется встречи с ней?.. Но три года! Время немалое. Да еще когда так трудно!..

Капитан понял ее тревожный, расстроенный взгляд. Взял ее за руку выше локтя.

— Ты опять думаешь о нем?.. Чудес не бывает.

— Не надо об этом, — перебила его женщина. — Не надо...

— Жизнь продолжается... И в этом нет обиды для погибших, — обеспокоенно говорил капитан.

Федор Голубенко всю войну переписывался с Валентиной, поддерживал ее в беде. Выписавшись из госпиталя, отправился прямо в Челябинск, куда она уехала после окончания института. Здесь он увидел ее такой, какой даже не ожидал увидеть. Худая, с молчаливой печалью в глубоких глазах, она жила только потому, что надо жить, надо кормить ребенка, работать. Кажется, она уже не ждала ничего от жизни — все позади, все прошло и никогда не вернется. Она вспоминала о Викторе, но уже без всякой надежды на то, что когда-нибудь встретит. Приезд Федора вывел ее из состояния душевного оцепенения, а его любовь к ней тронула сердце.

— Никому тебя не отдам!.. Никому, — горячо шептал Федор, когда ранние зимние сумерки наполняли ее маленькую комнатку. — Собственную руку отрублю и отдам, а тебя никогда... Твой сын будет моим сыном. И я его буду любить не меньше тебя.

Валентина поднимала влажные глаза, благодарно смотрела на него.

— Я знаю... Ты хороший... Я верю тебе. Ты для меня самый родной человек после него... После Виктора.

И она, преодолев колебания, согласилась стать его женой. Но не теперь... Вот вернутся домой — и там поженятся. Ласково, но твердо она сдерживала нетерпеливые порывы Федора.

Полмесяца прожили на Урале, затем собрали небогатые пожитки и уехали в родной город.

Да, Федор был счастлив. Сердце, его колотилось с такой силой, что он взялся за грудь — как боялся, что оно может выскочить. Высокий, стройный, он ходил вокруг железной печки и счастливо улыбался той улыбкой, которая бывает обращена в глубину собственной души.

Дрова давно догорели, в зале заметно похолодало, но он этого не замечал. Думал, каким будет сегодняшнее утро, сегодняшний день, сегодняшний вечер? Взглянул на часы. До трамвая оставалось три часа. А через четыре часа они встретятся с отцом, с матерью.

Он уже представлял, как Валентина, веселая, радостная, снимает с него шинель, как мать после обеда и рюмки приглашает их в маленькую комнату:

— Отдохните с дороги...

Когда Валентина задремала, Федор расстегнул шинель, достал из кармана фото. На него глянуло прищуренными глазами знакомое, до боли любимое лицо. В уголке фотографии, на белой блузке — рыжеватая пятно. Это — кровь. Его кровь. На ее груди... Через всю войну пронес. Когда-то он ей покажет. Еще раз посмотрел на часы. До трамвая оставалось два часа. И снова, как неумолимый госпитальный шприц, его кольнула мысль: «Ты стал счастливым... Но почему? Потому что погиб твой друг, которого она любила больше, чем тебя».

А другой голос говорил: «Зачем ты копаешься в себе? Так сложилась жизнь. С ним она прожила лишь девять дней... А с тобой будет жить всегда. Ты стал отцом его сына... Ты будешь хорошим отцом. Да-да».

Федор сел на скамью, закрыл глаза. Но задремать не удалось. Не унималась метель. Она то наваливалась на окна всей своей ветровой силой, то снова отступала, и выла, скулила, разъяренная тем, что не может протаранить вокзальное стекло. А если занесло колею и трамваи не будут ходить? Тогда они пойдут пешком. Он возьмет на руки ребенка. Не самого, даже с матерью.

Но утро не принесло Федору ожидаемой радости.

Сначала все было так, как он и предполагал. Марковна и Кузьмич принимали его, как родного сына, Валентина стянула с него шинель, повесила у печи. Была и рюмка водки. Были печальные и радостные воспоминания. Об отце Федор не спрашивал, а Кузьмич не спешил рассказывать. Федору все было известно из писем. Знатного сталевара, которым гордился завод, расстреляли гитлеровцы. О нем думали, но не говорили.

Когда Гордый пошел на завод, а Марковна заторопилась на кухню, Федор спросил Валентину:

— Ты сказала?

— Нет, Федя... Дай опомниться, — сдержанно ответила она, не глядя на Федора.

Он почувствовал в ее голосе скрытую тревогу и неуверенность.

Голубенко остался жить в семье Гордого — его дом сгорел. Валентина заботилась о нем, как о брате, а маленький Олег, живой и бойкий, все больше привыкал к нему.

Еще во время войны Федор заочно возобновил учебу в индустриальном институте. Несмотря на то что диплома у него еще не было, его назначили заместителем начальника мартеновского цеха. Завод отстроен, кадров не хватало, а Федора на заводе знали с детства. Отсвет славы старого Голубенко падал и на сына, иногда открывая ему те двери, что были закрыты для других.

Как-то, придя с работы, Валентина остановилась на пороге, наблюдая, как Федор играл с Олегом. Малыш дергал его за волосы и непрерывно смеялся. Федор поднимал Олега до потолка, подбрасывал на руках. Мальчик закрывал глаза от страха и восторга. Видно, Федору это тоже приносило радость, — лицо его сияло.

— Дяденька!.. Еще, еще! — Лепетал малыш.

Валентине вдруг стало так жалко его, себя, Федора, что она едва сдержала слезы. Подошла, взяла мальчика на руки и едва слышно сказала:

— Не дядя... Скажи — папа...

— Папа, — легко, словно ему было не впервой произносить это слово, повторил Олег.

А Федор, пьянея от неожиданного счастья, обхватил их обоих и начал ревностно зацеловывать... Мальчик смотрел на него растерянно и немного испуганно. Валентина не вырывалась, но потом напомнила:

— Скоро зайдет Солод... Вам же ехать. — И робко, будто боясь собственных слов, добавила: — Возвращайся скорее...

Когда Голубенко и Солод шли на вокзал, Иван Николаевич, доброжелательно улыбаясь, заметил:

— Смотрите, не споткнитесь... Глаза у вас какие-то странные. Внутрь повернуты...

Солод в то время работал в отделе снабжения. На заводе он еще не был заметной фигурой. К Федору всегда проявлял интерес и подчеркнутое внимание. Он понимал, что Голубенко быстро пойдет вверх. Много раз пытался завязать с Федором близкие отношения, но это ему пока что не удавалось.

— Видно, скоро на свадьбу позовете? — Спросил Солод, пытаясь вовлечь спутника в дружескую беседу. — Не все же квартирантом жить.

Голубенко хотелось хоть с кем-нибудь поделиться своей радостью.

— Да, — не в состоянии сдержать улыбку, ответил он. — Как только вернемся из Николаева... Сама наконец заговорила... Учит сына называть меня папой. Если бы не эта дурацкая поездка...

В сумерках над степью кружила февральская вьюга, врывалась в полуразрушенный город, швыряла сухой снег в лица прохожих.

Голубенко и Солод зашли в почерневший от недавнего пожара вокзала. Поезд опаздывал — везде на путях сугробы. Федор сел у той же печки, у которой полтора месяца назад сидели они с Валентиной. Пассажиров и на этот раз было мало — кто в такую погоду по доброй воле отправится в дорогу? Это только им с Солодом приходится мерзнуть: в николаевский порт прибыло ценное оборудование, а какие-то чиновники задерживают. Мол, тронется лед на Днепре, тогда и отгрузим...

Солод принес из буфета три бутылки пива.

— Бр-р-р... Там такая стужа, — дыша на руки, недовольно пробормотал он и принялся открывать бутылки о спинку деревянной скамьи. А когда пиво было выпито, Иван Николаевич придвинул скамью к печке и, положив под голову потертую полевую сумку, крепко заснул.

Федор продолжал сидеть, размышляя о своем.

В завывание вьюги вплелся басовитый гудок паровоза. Прогремел и остановился поезд. Нет, это не тот, которого они ждали. Убедившись в этом, Солод снова заснул.

Спустя минуту двери вокзала открылась, вошли новые пассажиры. Федор настолько углубился в свои думы, что ему не хотелось открывать глаз. Он слышал, как кто-то из пассажиров бросил в печь полено.

— Проклятая метель! — Сказал кто-то. — На трамвай никакой надежды... А пешком не дойти.

Федор вздрогнул. Голос его показался знакомым. Он открыл глаза. У печки, спиной к нему, стоял офицер, опираясь на палку. Офицер сел прямо на кучу березовых дров, вытянув раненую ногу, что, наверное, мерзла больше, чем здоровая. Федор заметил на его шинели полевые погоны майора пехоты. Но кому принадлежал знакомый голос? Не этому ли майору?..

Федор прошелся, чтобы заглянуть в лицо майора, и вдруг побледнел от неожиданности. Что это?.. Может, ему показалось? Нет, нет! Майор его тоже узнал, вскочил, поморщился от боли и, расставив руки, бросился к нему.

— Ты жив?!

Майор сжимал Голубенко в крепких объятиях, забыв о том, что в его руках может треснуть или спинной хребет капитана, или палка, которую он с медвежьей силой прижимал к его спине.

Они сели на свободной скамье. Люди в эти дни так привыкли к неожиданным встречам, что переставали обращать на встретившихся внимание после их обмена несколькими репликами.

— Ну, рассказывай! — Обратился Виктор к своему товарищу. — Значит, тоже демобилизовался? На завод?..

— А тебя считали погибшим, — тихо сказал Федор, боясь взглянуть в глаза Сотнику.

— Это было близко к правде, — ответил Сотник, пытаясь лучше умостить на скамье раненую ногу. — Очень близко. Крестьяне подобрали раненого. Затем партизанский отряд. В последних боях снова был ранен... Получил назначение на Магнитку. Просился сюда, но... Говорят, здесь сейчас больше строители нужны. Решил хоть на день заехать в родной город... — Он зажег сигарету и наконец решился спросить о том, что его больше всего волновало: — Ты ничего не знаешь о Валентине?.. Я был на Урале, в институте... И раньше писал. Никто не знает. Что ж, Урал большой...

Федор поднялся, прошелся до печки, в которой потрескивали дрова, вернулся назад. Вот чем закончилось его обманчивое счастье! Он еще больше побледнел, зрачки его расширились, челюсти крепко сжались. Виктор посмотрел на него удивленным и озабоченным взглядом.

— Да что с тобой?.. Ты что-то скрываешь? Скажи, она вернулась домой? Ты не знаешь?..

Виктор не мог понять, что именно переживает его друг. Он не знал, что под ним качается пол, что человеческие лица для него слились в сплошную бесформенную массу, что он не видит даже лица своего старого товарища, сидящего перед ним на скамье и ждущего ответа. Виктор не понимал, что этот человек с черными полосками на погонах находится сейчас в таком состоянии, в каком люди способны на самые отчаянные поступки. Как Голубенко может сказать, что она дома, да еще с сыном Виктора?.. С сыном, о существовании которого Виктор даже не знает. Все пропадет. Нет, уже пропало... рассыпалось, как мнимые крылья той метели, что безнадежно бьется о вокзальные окна. А она, видимо, спит... И ничего не знает.

— Присядь... Чего ты ходишь?

Голос Виктора доносится будто из-за глухой стены. Сказать ему?.. Надо сказать. Но где взять на это силы?

— Значит, она не вернулась?.. А я думал...

И Федор, отвернувшись, сказал:

— Нет...

Виктор вскочил со скамейки.

— Что ты скрываешь от меня? Ты что-то знаешь?

А Федор все ходил и ходил, исподлобья поглядывая на Солода. Спит он или только делает вид?.. Нет, кажется, действительно спит. Как быть дальше?.. И разве это он, Голубенко, отвечает Виктору, с которым вместе рос, с которым сидел когда-то за одной партой?.. Это отвечает не он, а далекое эхо, неизвестно откуда идущее. Он даже сам удивляется этому необычному разговору между загадочным эхом и его бывшим другом. Вот эхо снова отвечает:

— Она стала моей женой...

Виктор бессильно опустился на скамью. Голова его склонялась все ниже, ниже... Потом резко поднял голову, посмотрел на Федора печальным, пытливым взглядом. Что было в этом взгляде — печаль, обида, недоверие?..

Нет, Виктор был не из тех людей, которые не верят своим друзьям. И что тут ненормального после того, как Валентина получила известие о его гибели?.. И вполне логично, еще ее мужем стал именно его друг, который ее любил давно и которому она тоже когда-то симпатизировала...

— Где же она? Дома? — Тихо спросил он.

А Федор не видел ничего и не говорил ничего. За него отвечало все то же это, доносившееся из какой-то темной дали, холодное, приглушенное:

— Нет, в санатории... С сыном.

— У тебя есть сын?

Федор понял, что сказал что-то лишнее... Как это у него вырвалось?.. Что же дальше? Ведь никакая сила не удержит теперь Валентину возле него, а Сотник получил самое главное моральное право добиваться ее. И хотя брак Валентины с Федором Виктор переживет не без боли, но он не имеет права ее осуждать и не осудит...

Конец!.. Что делать? Как спасти счастье, оказавшееся таким коротким, призрачным, как привидевшийся оазис?

И снова на выручку пришло то же приглушенное эхо, что разговаривало вместо Федора:

— Да...

Это короткое слово прозвучало, как взрыв в его собственной груди, качнувший его, оглушивший и ошеломивший.

— Значит, все, — глухо отозвался Виктор. — Ну, что же... Не зря приезжал. Узнал. — Слова из его горла пробивались трудно, будто его сжимала чья-то рука. — Хорошо, что поезд еще не отправился. Если у вас есть сын, это дело святое... Да, святое. Значит, конец. Я — лишний.

Виктор сидел неподвижно, словно вырезанный из гранита. Затем надвинул на лоб ушанку, еще раз взглянул на Федора.

— Чего ты отворачиваешься? — Дрожащим голосом спросил он. — Ты не виноват. И она тоже... Передай ей привет. И сыну... Прощай.

Он медленно поднялся со скамейки и, хромая, пошел к выходу.

Федор некоторое время стоял у скамьи. Он смотрел на широкие плечи Виктора, колышущиеся среди залы. Вот они скрылись за дверью. Федор постепенно начал приходить в себя. И вдруг он понял, что никто другой, не какое-то загадочное эхо разговаривало с его другом, а он сам... Как он мог?! Надо позвать, вернуть... Нет, он, почти не обманул Виктора, сказав, что она стала его женой. Это правда — она же ему твердо пообещала. Но о сыне... «Это дело святое, — стучало в его висках. — Святое...»

Он бросился к двери, с силой рванул их к себе, вошел в темноту, в метель. Со снежного мрака послышался гудок паровоза, и мимо Федора помчались тускло освещенные голубоватым светом окошки вагонов. Он долго бежал за вагонами и что-то кричал. Но кто бы его мог услышать в такой вьюге?.. А когда Федор вернулся в зал, на выходе его встретил Солод. Он сочувственно взглянул на Голубенко и сказал:

— В молодости чего с людьми не бывает...

— Вы слышали наш разговор? — Растерянно прошептал Федор.

— Как же не слышать?.. Вы же мне спать не давали. Над самым ухом разговаривали.

— В самом деле, — согласился Федор, не поднимая склоненной головы. — Я напишу ему, признаюсь во всем.

Тем временем Сотник качался на голой полке переполненного вагона и вслушивался в стук колес:

«Забыть, забыть, забыть...»

Какой же другой выход?.. Может, надо было разыскать Валентину? Но зачем?..

Чужая семья. Чужой сын. Чужие радости... А он должен начинать сначала. Мало ли хороших девушек на этой земле? Разве на свете одна Валентина? Обычная человеческая логика и здравый смысл подсказывали ему, что надо прислушаться к совету этих колес:

«Забыть, забыть, забыть...»

Затем ему показалось, что Федор сказал не все. Что-то скрыл от него. А может, даже обманул?..

И только это пришло ему в голову, как он почувствовал, что сам себе становится гадким. О друге юности, фронтовике, — и такое подумать?.. Позор! Кто способен в друге подозревать подлость, тот сам близок к ней.

Шли годы. Здравый смысл и логика подсказывали, что пора уже обзавестись семьей, а сердце никого не принимало.

Принуждал себя, пытался сломать. Но убедился, что этого делать не следует — он при этом ломал не только себя... Встречи с женщинами приносили новые боли и разочарования, поэтому Виктор постепенно приходил к выводу, что никого, кроме Валентины, полюбить неспособен. Где уж тут было думать о семье?..

Он оглядывался вокруг себя и видел, что большинство холостых мужчин — это люди его судьбы. Такие же, как он, неудачники-однолюбы. Каждого постигла беда, и ни одна женщина, кроме той, что стала недосягаемой, не могла теперь утешить...

А у Федора Голубенко не хватило мужества написать Сотнику правду. Солод же в этом, безусловно, нисколько не был заинтересован. Он осторожно, хитро пытался успокоить, усыпить совесть Федора. И это ему удалось.

Голубенко учился, продвигался по службе. А за ним, как тень, шел Солод. Федор даже не заметил, как перешел с ним на «ты»...

16

Это было не обычное надднепрянское село. Несмотря на то что оно расположено в сотне метров от Днепра, его почти не видно было с парохода. Видно только пять-шесть хат, стоящих на небольших террасах одна над одной в зелени яблонь, груш, в красной россыпи низких, но плодородных вишен. Вершины гор покрыты сосновым, дубовым и березовым лесом. На вершинах тоже видно несколько домов. Все дома побелены подсиненным мелом, и поэтому кажутся легкими, прозрачными, будто высеченными из небесной бирюзы. Если выйти на вершину одной из трех гор, заслоняющих деревню от Днепра, и посмотреть на восток, глазам открываются необъятные заливные луга, густые дубравы, рукава Днепра, сверкающие на солнце, как широкие, блестящие мечи, брошенные сказочными великанами в луговые травы и ракитники.

А вот под самым берегом размокает в воде свежая глиняная глыба, недавно отколовшаяся от берега. Чуть дальше рухнул в воду осокорь-великан. Корни еще не вырваны из земли, они еще питают ветви свежими соками. Но его уже обмывают не потоки ветра — потоки темно-бурой днепровской воды. Вода срывает отдельные слабые листочки и несет за собой. А листья шелестят над водой, еще, видимо, не зная о том, что им не суждено дождаться осени, не суждено умереть золотой смертью на осеннем ветру — вскоре и их, молодых, зеленых, оторвет силой от родной ветки днепровская вода и понесет под глиняными обрывами.

Коля, обняв рукой белокрылый ствол березки, повис над обрывом, посмотрел вниз. Внизу на песчаном берегу сохли на высоких кольях рыбацкие сети, под берегом стояли лодки, выдолбленные, как это делалось в течение веков, из толстого ствола старой ивы. Посреди Днепра качался большой паром с целой скирдой сена. Трое женщин и двое мужчин, упираясь ногами в деревянный настил на пароме, налегали на весла. У рыбацких сетей их уже ждали девушки, которые успели сложить сено, перевезенное раньше, в высокий стог и теперь кувыркались на нем, весело хохотали…

Коля вырос в городе. Ему редко приходилось бывать в деревне, а такого красивого села он никогда не видел. Он приехал сюда, чтобы навестить сестру, уже месяц работающую ветфельдшером в местном колхозе. Сестра почти целый день была занята своей работой, и Коля мог сколько угодно бродить по селу и по окрестным горам. Все его здесь удивляло, все казалось не обычным — и люди, и быт, и природа.

Он обратил внимание на то, что те, кто жил на горе, носили воду из низовых колодцев. Это было, конечно, нелегким делом, но люди годами привыкли к этому, и никто из них не жаловался. Они сплетали из лозы небольшие кольца, бросали в ведра. Коля никак не мог понять, для чего это делается.

— Для чего? — Переспросила у него женщина в черной бархатной корсетке с узорчатым коромыслом на плечах. — А чтобы вода не расплескивалась. Без таких колец воду не донесешь.

Женщина зашла во двор, поставила ведра, и Коля увидел, как она вынула из небольшой, обитой бронзой тележки что-то живое, но почти неподвижное, одетое в белую кружевную блузку, покрытую белым платком. Это была женщина без ног и к тому же слепая. На лице женщины отчетливо проступали остатки былой красоты.

— Акулина, пора уже в дом, — сказала женщина, держа калеку, как ребенка, на руках.

— Жалко солнца, — сказала калека, обвивая шею женщины левой рукой. — Вижу, оно уже к закату клонится.

«Вижу, — с горечью повторил Коля. — Слепые всегда говорят: вижу...»

Исполненный боли, невыразимой жалости к живому обрубку человека, он долго не мог успокоиться.

У Коли появились хорошие друзья — луговой сторож, у которого жила сестра, пасечник, рыбалки.

Он полюбил этих людей, их жизнь, их труд, их быт, ему и самому хотелось сделать для них что-то необычное, что-то такое, после чего у людей надолго остается в сердцах приятное чувство, хорошие воспоминания. Но он тут ничего не знал и ничего не умел.

Но однажды Коля зашел в кузницу, наполовину вкопанную в глиняную кручу. Бородатый кузнец взглянул не совсем приветливо на парня в новом костюме. Коля стоял в дверях и смотрел, как тот ловко выстукивает молотком то по наковальне, то по железу, почти как опытный музыкант по планкам ксилофона. Там, где он ударял молотком, плечистый парень в серой рубашке с закатанными рукавами стучал тяжелым молотом, из-под которого в разные стороны разлетались голубоватым веером сотни железных искр. А когда железная полоса потемнела, парень сильным движением засунул ее в кучу угля в горниле и начал двигать длинный деревянный рычаг мехов.

«Как при царе Горохе», подумал Коля. Затем он обратил внимание, что в углу кузницы лежит мощный вентилятор.

— Испорченный? — Спросил Коля у кузнеца.

Коваль посмотрел на него из-под густо-черных бровей, погладил рукой смолисто-черную бороду.

— А тебе что до этого, парень?.. Нам нет времени разговаривать с дачниками. Дачникам лучше побродить по нашим горам. Здесь для них интересного мало.

— А я не дачник, — сказал Коля. — Я смотрю, что у вас есть электричество, а вы, как цыгане, дергаете эту палку. Что с вентилятором?

— А ты в этом деле что-то понимаешь? — Уже приветливее спросил кузнец.

— Да немного.

— Ну, иди сюда, — сказал он и, взяв Колю за руку, повел в закуток, где среди ржавого железа стоял небольшой электромотор. — Эта музыка испортилась. А вентилятор исправен.

Коля снял костюм, остался в одних трусах и вместе с кузнецом вытащил электромотор с кузницы на свет. Они поставили его на широком деревянном столе, вкопанном в землю.

Проверив с помощью электролампы якорь двигателя, Коля сказал:

— Обмотку пробило. Надо перематывать.

— Это для меня так же понятно, как китайская грамота. Как же ее починить? — Спросил кузнец.

— Попробую. Может, справлюсь.

— А не сделаешь хуже?..

— Хуже не будет, — засмеялся Коля. — Куда уж хуже, если он у вас ржавеет без дела?..

— Тогда давай. Пробуй.

И кузнец исчез в кузнице, а Коля принялся за работу. Часы показывали одиннадцать утра. А когда он закончил перемотку и поставил якорь на место, солнце уже садилось.

— Ну, давай, отец. Теперь вы пробуйте, — крикнул он кузнецу в открытую дверь кузницы.

— Ставь ветрогон на горнило — приказал кузнец молотобойцу, выходя к Коле. — Неужели начнет дышать?

— Попробуем сейчас. Должен дышать.

Перенесли мотор к горнилу, присоединили его к ветрогону.

— Пан или пропал! — Воскликнул Коля, нажимая на рубильник.

Кузнец и молотобоец увидели, как вздрогнул и завибрировал на железной раме электромотор, загудел разгневанным шмелем, как с ветрогона на кучу угля в горниле полился мощный поток воздуха. Уголь загорелось, вспыхнул белым огнем. Продолговатая полоса железа дошла до белого накала.

— Ура-а! — Воскликнул молотобоец. — Вот так молодец! А наши ребята ничего не могли сделать. Теперь веселее пойдет.

Коля вымыл руки в дубовой бочке и начал одеваться. А когда оделся, подал руку кузнецу:

— До свидания. Не поминайте лихом.

— Куда же ты? — Удивился кузнец. — За труд людям платить надо. Пока ты с мотором придумывал, я договорился с председателем колхоза. Он там тебе кое-что выписал. Обязательно! Пойдем, я тебя провожу в контору.

— Не надо мне денег, отец. Я работал не ради денег.

— Тоже, какой богач нашелся. Видно, где-то на стипендии сидишь, а от денег отказываешься. Нехорошо, парень, нехорошо, — упрекал его кузнец.

— Конечно же не беден. Стипендия у меня немаленькая.

— Сколько же ты получаешь? — Спросил молотобоец.

— Да иногда и до четырех тысяч доходит.

— Фью-ю! — Свистнул кузнец. — Кто же это тебе такие шальные деньги платит? Скажи и нам. Пойдем на заработки.

— Нет, не скажу, — шутил Коля. — А то еще мои заработки отобьете.

— Да ты же такой молодой. Я думал — в техникуме где-то. Кем же ты работаешь? — Удивлялся кузнец.

— Сталеваром.

— А-а, ну тогда да. Тогда поверю. А может, медом хочешь взять?

— Что же я с ним буду делать?.. Мне двенадцать километров до пристани пешком идти. И меда не захочешь.

— Ну, смотри. Твое дело.

Сели у кузницы, разговорились. Колю до сих пор преследовал образ женщины-калеки, и он спросил о ней у кузнеца.

— Это ты про Акулину?.. — Глаза кузнеца стали сочувственно печальными. — Это несчастная женщина. Нас немцы на окопы согнали. С разных сел. И она была. Не знаю, откуда... А когда наши наступали, немецкая артиллерия — прямо в народ. Сколько той крови пролилось! И Акулину там... Сначала в соседнем селе жила. Люди за ней ухаживали. А потом брат отыскался. К нам ее перевез, дом поставил. Село ему наше понравилось. Где еще такая красота? А воздух?..

— Нигде нет, — сказал Коля.

— То-то... Брат ее какая-то большая шишка в огороде. Деньги ей присылает. А соседи ухаживают. Добрейшей души человек — этот брат! Любят его у нас. Электричество — это его работа. И столбы где-то достал, и проволоку. Сам во время отпуска работами руководил. Три километра от Ольховка тянули. И Акулина — добрая душа. Если у кого-то туго — последним поделится. А видишь, какое несчастье на женщину...

...Оксану Коля нашел на коровнике. Она выбежала к нему в белом халате, с большим шприцем в руках.

— Уже и домой?..

— Пора.

— Ой, Колька. Ты хорошее дело сделал. Уже все село говорит, какой у меня брат. — И она улыбнулась гордой улыбкой. — Женился бы ты... За тебя же лучшая девушка пойдет.

— Вот куда клонишь, — подмигнул ей Коля, — Ладно, женюсь. Смотри, свадьбы не упусти...

Они попрощались, и Коля вышел на луговую дорогу, что над самым Днепром вела к пристани.

С обеих сторон дороги качались тополя и молодые дубы. Как солдаты, штурмуют невидимые бастионы, всходили на гору бронзовотелые, в зеленых размашистых одеждах невысокие сосны. Будто кто-то им подал команду «смирно», и они так застыли — одни аж на самой вершине, а другие на полпути к ней.

Вечерний пересвист лесных пичужек будил в Колином сердце песню, ему вспомнилось, как пел Владимир на лодке под баржей, и захотелось попробовать самому. Вокруг не было ни души, и Коля позволил себе спеть во весь голос.

Реве та стогне Дніпр широкий,

Сердитий вітер завива...

Коля не допел до конца — почувствовал, что безжалостно фальшивит. Странно, — у него были и слух, и голос, но жили они как-то отдельно, независимо друг от друга, и голос не хотел подчиняться слуху, как норовистый конь, несущий всадника как раз в противоположном направлении, несмотря на то что всадник в кровь разорвал ему трензелем губы...

«Завыл, только не ветер, а Николай Круглов, — подумал он... — Хорошо, хоть никто не слышал».

Вдруг из-за поворота дороги показался кузов машины, груженной молодой капустой. Машина стояла на обочине, а водитель спрятал под капотом голову до самых плеч, ковыряясь в моторе. Коле стало неловко, — видимо, этот парень слышал неуклюжее исполнение замечательной песни. Но еще больше смутился он, когда шофер выпрямился и оказался молодой белокурой, голубоглазая девушкой, в которой Круглов сразу же узнал Лизу Миронову. Он и рад был этой неожиданной встрече, и растерялся.

— Коля! — Радостно воскликнула Лиза. — Вот так встреча!..

— А я распелся. Думал, никого нет.

Он растерянно пожал ей руку.

— Пел ты не очень...

— Вот мой Володька поет. Хоть на сцену Большого театра. Как ты оказалась в этих краях?

Лиза показала рукой на кузов автомашины.

— Для столовой. Садись, подвезу.

Когда они проехали несколько километров, начался густой дождь. Капли били по ветровому стеклу, металлические щеточки непрерывно двигались, не успевая его протирать. И хотя грейдер был твердый, хорошо утрамбованный, без приключений не обошлось.

Машину бросало из стороны в сторону, заносило, потому что суглинковый грейдер стал скользким больше, чем хорошо наезженная снежная дорога.

— Так мы далеко не уедем, — тревожно сказала Лиза.

В это время машину снова бросило в сторону, и она сползла кузовом в глубокий ров. Задние колеса так крепко засели в густой грязи канавки, что едва крутились. Передок машины стоял на дороге, значительно выше кузова. Сидение наклонилось так, что они на нем не сидели, а почти лежали.

— Ну, вылезай, собирай хворост, — приказала Лиза.

Они разошлись между деревьями и вскоре натаскали под задние колеса сухих веток. Лиза села в кабину, нажал на стартер. Мотор трудно, жалобно заурчал, задние колеса завертелись, выбрасывая вместе с кусками грязи поломанный, искореженный хворост. Лиза вышла из кабины, подошла к Коле.

— Дело безнадежное, — со странным спокойствием сказала она.

Начало темнеть. Дождь прошел, дорога подсохла, но в канаве не уменьшалось ни воды, ни грязи. Где-то совсем близко плескались беспокойные днепровские волны, будто чьи-то широкие ладони все время похлопывали по влажному песку. Ветер доносил издалека запах нагретой за день сосновой смолы, береговой руты. Тихо шелестели в вечерней синеватой дымке листья тополей и молодых дубков.

— Слишком спокойно ты к этому относишься, — недовольно сказал Коля. — Давай еще попытаемся.

— Нечего пытаться, — смеясь, ответила Лиза. — Только аккумулятор посадишь.

В просвете между облаками появился молодой месяц, осветил ее стройную фигуру, чего не мог спрятать даже весьма свободный, мешковатый комбинезон.

— Я опоздаю, — грустно сказал парень.

— Не опоздаешь. Здесь недалеко заготзерно. Сейчас там, конечно, никого нет. А утром пойдем к ним — они вытянут. Машина у меня, как колокольчик. Если утром выедем — еще и выспаться успеешь.

— А что же мы будем делать всю ночь?

— Попробуем посчитать звезды, — пошутила Лиза.

Коля немного успокоился. Он был не из тех, что быстро соглашается. Если он встречал препятствия, ему хотелось действовать. Но он не мог не признать, что правда сейчас на стороне Лизы. А когда он это признал, то тотчас же привык к мысли, что надо переночевать здесь, на берегу Днепра, в тесной кабине.

— Недавно мы с Владимиром в песке спали... А ты не забыла, что это за звезда? — Озорно, как когда-то после возвращения домой с заседания комсомольского комитета, спросил Коля.

— Конечно, Венера.

— Подаешь надежды.

Они пошли к самому Днепру. Лиза села над водой на сваленном осокоре, сняла туфли с низкими каблуками и опустила ноги в воду.

— Хорошо быть шофером! — Сказала она. — Столько мира видишь! То степь, то горы, то леса. И везде по-своему красиво.

Небо постепенно прояснилось, стало густо-синим, на горизонте даже фиолетовым. Глаза Лизы поблескивали под луной светлыми огоньками. Пробор в волосах сиял, как дорожка на воде от лунных лучей. Лицо казалось немного бледным. Верхняя губа золотилась, будто была обсыпана мелкой звездной пылью. То сияли под луной почти незаметные днем белокурые пушинки.

Коля посмотрел на Лизу и впервые в жизни увидел, что она очень красивая, его даже удивило это открытие.

Он сел на упавшее дерево спиной к ее спине, а затем он пересел так, что теперь они смотрели друг другу в лицо. Они потеряли ощущение времени, и трудно сказать, сколько так просидели — час или два.

— Эх, Коля!.. Жить бы тысячу лет и не стареть! Правда?..

— Я об этом не думал, — ответил Коля.

— Тебя следует из комсомола исключить за преждевременную старость, — язвительно сказала она.

— Попробуй, — улыбнулся Коля.

Лизино лицо было так близко, что от ее дыхания у него горели щеки. Дышала она часто, горячо. Перебрасываться с ней хлесткими словами, как он это иногда делал, Коля сейчас не мог. Что-то сдерживало. А что именно?..

Он взял ее за локоть, почувствовал грубоватую ткань комбинезона, потянулся к ее щеке, заметил, что глаза у нее закрыты. Но поцеловать не посмел. Отпустил ее руку. Лиза вздрогнула, потом наклонилась до самой воды и начала натягивать на ноги туфли.

— Надо пойти к машине, — тихо сказала она и легко спрыгнула с дерева на влажный песок. Вскоре ее фигура исчезла за густым прибрежным кустарником. А Коля продолжал сидеть над водой, пытаясь разобраться в случившемся.

Поднялся, прошелся по берегу, наткнулся на стог сена, взял сухую охапку и пошел к машине.

Дверцы кабины оказались запертыми на ключ, а Лиза, откинувшись всем телом на спинку сиденья, спала. А может, только делает вид, что спит?

— Лиза!..

Молчит. Постучал в кабину. Лиза подняла голову, щелкнула замком.

— Намости сена под бока. Удобнее будет.

— А кабину потом ты будешь подметать? — С нежностью в голосе спросила она.

— Хорошо, подмету...

И Коля почти покрыл ее охапкой ароматного сена.

— Что ты делаешь?.. Я же задохнусь!

— Ничего, — смеялся Коля. — Сейчас поправлю.

Он встал на крыло, разбросал сено по сиденью, обложил им Лизу и сел рядом.

— Теперь спать, — строго сказала Лиза. — Уже поздно.

Она откинула голову, подложила под шелковистые волосы свою маленькую ладонь, закрыла глаза. А Коля еще долго сидел и прислушивался к ее размеренному дыханию. Неужели она действительно уснула?..

Где-то недалеко забрехали собаки. Видимо, за лесом было село. С Днепра донесся гудок парохода. Губы Лизы открылись, поблескивали белые зубы.

Коля на мгновение задремал. Увидел высокие утесы, но скалистые, не зеленые, не те, на которых он сегодня стоял. Лиза шла все выше, а он никак не мог угнаться за ней. Она насмешливо кричала ему с горы:

— Эх, ты!.. Тебе бы только печь шуровать.

Но вот он догнал ее, взял за руки и молча прижался щекой к ее нежно-золотистым волосам. Волосы приятно щекотали, отчего у него по всему телу разливалось необыкновенное тепло.

Коля открыл глаза. Лизина голова склонилась к нему, ее волосы действительно лежали на его щеках. Он боялся пошевелиться, чтобы вдруг не разбудить Лизу, чтобы она не убрала свою голову с его плеча. Он делал вид, что тоже спит, а сам с удовольствием вслушивался в ее дыхание, ощущая приятное щекотание на своей щеке. Долго он сидел неподвижно, отдавшись щекотливому ощущению ее близости.

И вдруг Коле показалось, что Лиза тоже не спит и прислушивается к его дыханию. Осторожно открыл один глаз и заметил, что она тоже украдкой подглядывала, спит он или бодрствует. Лиза закрыла глаза, но лицо ее расплылось в улыбке.

Коля поднял голову, рассмеялся. Смех придал ему смелости. Он воскликнул:

— Я знаю, что ты не спишь!..

Затем крепко схватил ее за плечи, привлек к своей груди и прижался губами к ее губам. Это был его первый поцелуй и, как все первые поцелуи, неуклюжий.

Она положила на его шершавый ершик твердую, мозолистую ладошку и, чтобы успокоить свое сердце, неистово вырывавшееся из груди, вызывающе крикнула:

— Эх, ты!.. Тебе бы только печь шуровать!

— Странно... Мне именно такие слова приснились.

— А знаешь, почему?

— Почему?..

— Потому что я их сказала тебе на ухо.

Утром встречная машина вытащила их из заболоченной канавы, и они поехали домой. Лиза нажимала на все педали. Лицо ее светилось, озаренное утренним солнцем и пьянящим счастьем любви. Машина безумно неслась по степной дороге, жужжала приветливо и весело, как полевая пчелка, словно ей тоже передавалось Лизино настроение. А Коля, не отрывая глаз, смотрел на Лизино лицо, на ее руки, на ноги в мягких красных туфельках.

— Не смотри на меня так! — Смеялась Лиза. — А то еще машину кувыркну.

— Негде кувыркнуться. Такая равнина кругом.

Вдруг Лиза затормозила.

— Что случилось? — Озабоченно спросил Коля.

— Посмотрю, не вся ли капуста выпала.

Они вышли из машины, отошли от дороги и утонули в море степных цветов. Лиза начала плести венок. Коле тоже захотелось помочь ей. Но у него почему-то цветы поворачивались головками внутрь венка.

— Ты лучше рви, — весело оттолкнула его руку Лиза.

Утреннее солнце бросало розовые мазки на белые кашицы и придорожной пырей. На все четыре стороны разлегся такой простор, что Лиза и Коля показались себе маленькими, как те бабочки, что кружили над цветами.

Лиза надела на голову венок и села за руль. Голубой венок на ржаных волосах, голубые глаза под голубым венком делали ее похожей скорее на сказочную степную царевну, чем на настоящую Лизу — шофера заводской автоколонны.

— Мавка! — С тихой улыбкой сказал Коля, вспомнив ее шоферское прозвище.

И машина снова понеслась по степи навстречу розовому утреннему солнцу, хитро, многозначительно подмигивая ему своими стеклянными глазами.

17

Со стороны казалось, что Валентина вполне спокойная. С Федором она была мягче и приветливее, чем обычно. У нее вдруг появилась неожиданная любовь к домашней работе. Она никогда не отличалась особым умением готовить, печь печенье и пирожные. Но теперь часами простаивала у печки и у духовки. У Валентины в этой области опыт был ограниченный, и теперь к ней чаще заходили Лида и Прасковья Марковна. Теперь ее интересовали различные сорта и цвета мулине, и Лида, неизвестно где, раздобывала его для Валентины. Началось это с тех пор, как увидела фото Виктора в журнале.

В доме Голубенко всегда было чисто, уютно, светло. Валентина любила книги и выписывала их в таком количестве, в каком позволяла зарплата. Стены в кабинете Федора были заставлены полками с книгами. Но они там в последнее время не помещались, поэтому два шкафа с лучшими изданиями стояли в гостиной. Здесь были издания русских и украинских классиков, энциклопедия, техническая литература.

Не только книги стали украшением и душой этого дома. На стене в гостиной появился большой портрет Горького, вышитый руками Валентины. В ящике на туалетном столике лежала неоконченная работа — весенний пейзаж Днепра.

Откуда у Валентины появился вкус к этой кропотливой работе? Не искала ли она в ней успокоение для своих нервов, утешение для души?..

Вот и сегодня Валентина проснулась очень рано. Федор еще спал. Вышла в летнюю кухню, затопила печь с духовкой и принялась лепить из теста, заквашенного вечером, какие-то сдобные выкрутасы. Вскоре прибежала Лида. Глаза у нее были еще заспанные, но весело улыбались.

— Доброе утро, Валя! — Защебетала она, — Я так и знала, что ты не спишь. И мне не спится. Думаю, пойду, пройдусь... Вижу — ты...

Затем Лида посмотрела на маленькие золотые часы, украшенные тонкими узорами — подарок Ивана Николаевича.

— Четверть шестого! Рано мы сегодня проснулись. Давай, я тебе помогу. Валя, не так!..

И, став к столику, покрытому зеленой клеенкой, она начала показывать Валентине, как лепятся сдобные петушки и зайчики. Тесто под ее руками сразу оживало, как глина под руками скульптора.

Солнце уже взошло. Сад был наполнен тихим шелестом и птичьим свистом. Легкая, тепловатая роса затуманила листья и своим беловатым цветом напоминала первую изморозь.

Когда сдоба уже стояла в духовке, подруги, помыв руки под краном, вырастающем из земли, как железный росток, сели на деревянной скамейке под яблоней.

— Что тебе сегодня снилось?.. Ты сияешь, как невеста, — с теплой улыбкой обратилась к Лиде Валентина.

— Угадала! — Удовлетворенно воскликнула Лида. — Так и есть.

— Давно пора.

— Знаешь, Иван сегодня не пришел. Наверное, зачитался и заснул. С ним это иногда случается. Я однажды так ждала, не выдержала и пошла к его дому. Было уже три часа ночи. Это только я на такое могу решиться... Смотрю — свет в его комнате горит. Ну, думаю, читал, заснул и даже настольной лампы не погасил. А на второй день спросила, — так и есть. «Войну и мир» перечитывал. Сегодня тоже его не было. Долго не могла уснуть. Думала. Наконец решила...

Лида рассказала о своих недавних сомнениях. Возможно, с точки зрения других женщин она заслуживает осуждения. Ведь они с Иваном до сих пор не были в загсе только потому, что тянула Лида. Иван давно согласен. Он несколько раз напоминал ей об этом. Лида не сомневалась, что его слова были вполне искренними. Она верила, — это сделать никогда не поздно. Для нее главное — не загс... Главное — убедиться в надежности своих чувств. В Иване она уверена. А в себе...

— Мне казалось иногда, что я люблю его как-то не так... Ну, понимаешь, Валя... Не так, чтобы сделать его счастливым. Я же помню, как любила своего Павла. Полчаса не могла прожить без него... А когда узнала, что погиб... Да что там! Об этом не расскажешь.

Лида напоминала сейчас не тридцатипятилетнюю женщину, а цветущую от любви девушку. Волосы были покрыты легкой косынкой из ярко-зеленого шелка. Платье на ней — такого же весеннего цвета с мелкими незабудками, собранными в небольшие букеты на зеленом фоне, как на молодой луговой траве. Небольшие серьги поблескивали темно-красными рубинами в золотой оправе.

Валентина часто любовалась Лидой, а сейчас смотрела на нее с нескрываемым восторгом. Она понимала подругу — пережив в юности любовь, зная, какой она бывает, она и для Солода искала в себе такое же юное, а не омраченное пережитым, девичье чувство. Она прислушивалась к своему сердцу, взвешивала. Ей казалось, что любовь к Ивану — не такая яркая, не такая горячая. Появилось больше благоразумия, уравновешенности. Лида не хотела согласиться, что после тридцати лет все бывает не так, как в юности. Сама она готова на какие угодно жертвы ради Ивана. Но от него не хотела жертв.

— Понимаешь?.. Он — человек не первой молодости. И вдруг окажется, что я люблю меньше, чем надо для его счастья. Что тогда? Для него это будет страшным ударом... Он же такой хороший! Поэтому и не спешила в загс.

Как только с лица Валентины исчезла грусть и появилась ее хорошая, искренняя улыбка, она стала привлекательной, даже красивой.

— Эх, Лидка!.. Ищешь ты в себе чего-то такого... То, что было в девичьи лета — не вернется, как и юность. В нашем возрасте все другими мерками меряется... Но я же знаю, что ты любишь Ивана! Хватит примеряться. Решай. Пусть тогда читает Толстого под боком у тебя.

Лида, улыбаясь, спросила:

— Значит, благословляешь?..

— Благословляю. От души благословляю.

Лида задумалась.

— Чего оно так бывает?.. Когда приходил каждый день и я к этому привыкла, — были колебания, размышления. А как только не пришел несколько ночей, — появилась тревога, все сомнения как рукой сняло. Как будто он лучше для меня стал, милее. Вроде и полюбила горячее. Он, может, и не замечает этого. А это так.

Валентина, взяв подругу за руки, тихо продекламировала:

Чем меньше женщину мы любим,

Тем больше нравимся мы ей...

— Это правда, Валя, — сузив глаза, сказала Лида. — Ну, как ты решила? Покажешь Сотнику свою работу? Может, он посоветует что-то умное.

— Нет, — Решительно сказала Валентина, и ее глаза снова заволокло грустью. – Да и вряд ли он сможет посоветовать что-то ценное. Не хочу его видеть... Не хочу...

Долго подруги сидели под яблоней. А когда бросились к духовке и открыли ее, оттуда, как из трубы, повалил густой сизоватый дым.

— Вот так заговорились! — Всплеснула руками Лида.

Они вынули широкий железный лист с загнутыми вверх краями, на котором лежали черные, словно выструганные из угля, их сдобные петушки и зайчики.

— Что же делать? Давай теперь выбросим их на помойку, чтобы Федор нас не засмеял, — с лукавинкой в глазах предложила Валентина. — Хорошо мы его угостили! Он так любит то, что я приготовлю. Бывает, сама вижу, что не вкусно, а ему нравится.

— А может, и на этот раз понравится? — Послышался голос Федора с веранды... Седые волосы Федора было еще не расчесаны и на первый взгляд казались волнистыми. Высокий, стройный, в синей полосатой пижаме, он выглядел еще выше.

— Ты уже проснулся?.. Но как же некстати. Кто тебя просил? Ну, поспал бы еще хоть пять минут! — Жаловалась Валентина.

— Мне приснилось, что жареным пахнет.

— И запахнет же тебе, когда не надо, — смущенно улыбнулась Валентина.

Лида поздоровалась с Федором и сразу же попрощалась с ним, а Валентине помахала рукой — еще, мол, увидимся. Оставив хозяев у обугленных петушков и зайчиков, она веселой походкой пошла по поселку в дом, где жил Солод.

Когда Лида постучала к Ивану Николаевичу, он как раз раздевался, зайдя в комнату за несколько минут до ее прихода.

Солод не любил внезапных посещений, просил Лиду стучать три раза, чтобы знать наверняка, — это она, никто другой. Знакомых он к себе никогда не приглашал, — когда была необходимость, встречался с ними в ресторане. Замок на двери был предметом его особых забот. Он несколько раз менял замки, пока подобрал такой, который его вполне удовлетворил. Но сейчас Иван Николаевич знал, что за дверью была Лида.

Быстрым движением разбросал постель, снял пиджак и рубашку, перекинул через шею полотенце и пошел открывать. Он был несколько встревожен — не заметила ли Лида, как он шел домой садами и огородами? Ведь он видел ее, когда она переходила улицу...

Но открыв дверь и взглянув на ее лицо, он сразу же успокоился, — глаза Лиды улыбались счастливой улыбкой.

— Лидок! Как хорошо, что ты пришла. Заходи, заходи.

Лида вошла в комнату, оглянулась, втянула в себя воздух.

— Вот молодец! У тебя сегодня вовсе не накурено.

— Решил не курить натощак. Заметил, что это очень вредит.

— А я разве тебе не говорила?.. Ну, умойся, а я посижу.

Комната Солода была не похожа на обычные комнаты холостых мужчин. Она была с хорошим вкусом убрана драгоценными коврами, на стенах висели дорогие картины. (Иван Николаевич любил пейзажи, особенно гибких, розовых нимф у небольшого озерца, окруженного деревьями. Он часто садился перед этой картиной и долго размышлял. О чем он думал в такие минуты? Что ему напоминали эти нимфы?..) У окна стоял массивный, покрытый зеленым сукном, письменный стол, рядом с ним — два мягких кресла. Широкая деревянная кровать с зеркальными спинками из полированного ореха была придвинута почти к самому окну. Ночью, лежа в постели, можно было читать при свете настольной лампы, поставленной на край письменного стола. Комната напоминала своей строгостью и изысканной простотой дорогой номер в хорошем отеле. Но это было по-своему красиво и уютно. Лиде нравилась исключительная аккуратность Ивана Николаевича и его хороший вкус к вещам.

Пока Солод умывался, Лида просматривала «Войну и мир». Книгу взяла под настольной лампой. Она лежала на столе развернутой, обложкой вверх.

— Опять читал, пока книга из рук не выпала? — Спросила Лида Ивана Николаевича, когда он вернулся в комнату и начал надевать рубашку. — Хоть свет на этот раз не забыл погасить?

— Погасил, — не моргнув глазом, ответил Солод.

А когда он завязал галстук, связанный из цветных шерстяных нитей, и надел пиджак, длиной почти до колен, Лида подошла к нему, положила руки ему на плечи и тихо, с волнением в голосе сказала:

— Ваня, я согласна... — Потом почти шепотом добавила то, о чем не решалась пока говорить даже Валентине: — Я, кажется, беременна.

Солод посмотрел на нее удивленным взглядом. Обнял, крепко поцеловал, обернул вокруг себя:

— Лидок! Какое это счастье!.. Когда же мы пойдем в загс?

Лида, а не вырываясь из его рук, радостно шепнула:

— В воскресенье.

Солод сел в кресло.

— И ты перейдешь ко мне жить?

— Перейду.

— Наконец!.. А то действительно у нас какие-то непонятные отношения.

В сердце Солода откликнулось что-то теплое, необычное. Это чувство чем-то напоминало то давнее, полузабытое, неожиданно возникшее в его душе к незнакомой русской девушке Анке... Он не мог понять, как и почему оно постучало в его сердце. Давно он привык к мысли, что ни одна женщина не способна его тронуть, не говоря уж о Лиде. И вдруг...

Неужели он действительно в нее влюблен? Не может быть... Это снова всплыло на поверхность то, что он старался в себе утопить, — желание зажить спокойной жизнью, играть с ребенком, следить за его ростом... Ведь и он был человеком!

Иван Николаевич посмотрел на Лиду, — и вроде впервые заметил ее красоту. Словно где-то глубоко внутри выпрямились какие-то неизвестные пружины.

Он до боли сжал ее пальцы и почти кричал:

— Ласточка!.. Какое это счастье!.. Мы покинем это гадкий город. Мы забудем обо всем на свете. Мы купим дом у моря. Нас будет только трое — я, ты и он. Ведь это будет сын! Правда?.. И никто не будет иметь власти надо мной. Никто, кроме солнца и твоих глаз.

В глазах его вспыхивало что-то сумасшедшее, как у голодного волка.

Лида заметила этот нечеловеческий, почти животный восторг, и он ее очень напугал.

— Опомнись!.. — Воскликнула она.

Солод замолчал, расслабил пальцы, отпустил ее руки.

Она заметила, как он резко повернул к ней голову, как яростно блеснули зрачки и неприятно заскрипели зубы. Почувствовала, — в груди что-то оборвалось, застыло, будто туда упала льдина. Она прижалась спиной к стене, что тоже показалась ей ледяной.

Но вот острый излом на бровях постепенно выровнялся, а глаза едва заметно улыбнулись. Лицо его приняло привычное выражение.

— Вижу, ты испугалась, ласточка... Прости. Мне, видимо, следует лечить нервы. Не думал, чтобы радость так повлияла. Ведь мне за сорок, а я еще не был отцом.

Он успокаивающе гладил ладонью ее волосы.

— Но откуда это в тебе?.. — Озабоченно спросила Лида.

— Из детской сказки, — улыбнулся Иван. — Из грез. Значит, в загс в воскресенье?..

— В воскресенье лучше, — неуверенным голосом сказала она.

А Солод корил себя за то, что так неожиданно подвергся гипнозу давно умерших желаний. Нет, нет!.. Надо как-то выпутаться из этого дурацкого положения.

Он посадил ее, а сам, не выпуская Лидин рук, сел во второе кресло, стоящее напротив. Не глядя Лиде в карие глаза, напряженно о чем-то размышлял. Его лицо приняло унылый вид. Гладя широкой ладонью ее руку, он с печальными нотками в голосе произнес:

— А знаешь, Лида, сейчас это получится бестактно по отношению к Федору и Валентине. Пусть уедет Сотник, тогда. У них настроение не из веселых. А у нас вдруг свадьба. Как-то это не совсем хорошо. Правда?

Лида посмотрела на него пристальным взглядом. Глаза у него были спокойные, серьезные. В них не было и намека на какую-то затаенную, невысказанную мысль. Лида подумала о том, что в его словах есть много правды. Ведь они с Иваном ближайшие друзья семьи Голубенко. И какая, собственно, для Лиды разница, когда состоится свадьба? Разве это что-нибудь изменит в их отношениях?.. Только и того, что перейдут на одну квартиру.

— Правда, Иван. Я это даже не приняла во внимание.

Иван Николаевич подумал: «А почему бы не покончить с этим?.. Повезти ее к сестре, познакомить их. Сестра, пожалуй, обрадуется. Сколько раз она упрекала меня за то, что до сих пор живу не женатым... А Лида умеет нравиться».

Но как только он вспомнил о сестре, мысли о Лиде отодвинулись на задний план. Для него сестра была чем-то большим, более святым, чем мать, о которой он вспоминал редко.

Эту милую, несчастную девушку он разыскал после войны с большим трудом. Но как же печальна была встреча!.. И если уж показывать ей свою жену, то только настоящую, — раз и навсегда.

Когда шли на работу, Солод был с Лидой более нежный и внимательный, чем обычно. Проводив ее до проходной, он пошел в заводоуправление, находящееся за пределами завода в большом двухэтажном здании из розового туфа. Минуту постояв в нерешительности, Солод открыл дверь с табличкой «Партийный комитет».

— А-а, поздравляю вас, поздравляю, Иван Николаевич, — поднялся ему навстречу Доронин. — Давненько вас видел. Что нового? Вот недавно был в общежитии. Жалоб особых нет, но просили установить им приемник в Ленинском уголке. И обязательно с радиолой. И пластинок с новыми песнями приобрести. У нас, кажется, есть деньги на это?..

— Еще не все потрачены, — сказал Солод.

— А на пианино хватит? — Лукаво подмигнув, спросил Макар Сидорович.

— Не слишком ли щедро?.. Практика показывает, что в общежитиях такие вещи не долго служат.

— Ой, скупой же вы народ — армейские интенданты! — Удовлетворенно рассмеялся Доронин. — У вас под ложечкой сосет, когда нужно раскошелиться какой-то тысячей.

— А знаете, зачем я зашел к вам, Макар Сидорович?.. Я был недавно на строительных площадках. Там, где строятся новые жилые дома для рабочих. Строит их трест, который, конечно, нам не подчинен. Но он строит для наших работников, в пределах нашего поселка, и мы не можем проходить мимо тех безобразий, которые там творятся.

— Что именно? — Беспокойно спросил Доронин. — Опять халтура?

— Я сейчас не об этом, — глядя прямо в глаза Доронину, продолжал Солод. — Это уже не халтура. Это граничит с вредительством. Они завербовали много людей из западных областей. Все это бывшие крестьяне. И понятно, что они не такие смелые, как наши люди. Жаловаться не умеют. Молчат. А там издеваются над ними...

— Что вы говорите... Как это может быть? — Бросил на него недоверчивый взгляд Доронин. — Я недавно читал очерк нашего Сумного. Так там прямо рай земной...

— Я отвечаю за свои слова, Макар Сидорович. Квалификации они не имеют. Почти весь труд механизирован. Их бы надо учить, но об этом никто не заботится. Все они работают чернорабочими. Работы для них мало. По несколько раз переносят те же камни с места на место. Чтобы не сидели сложа руки. Ну, а учитывается им, конечно, только одна операция. И зарплата из-за этого мизерная. Они пошли к управляющему...

— К Криничному?..

— Да, к Криничному. Просят, чтобы их отпустили домой...

Доронин поднялся из-за стола бледный, мрачный.

— Это правда? Как же он мог?.. Ранен, награжден. Майор запаса.

— Перерождаются люди. Забывают, что именно за них они кровь проливали. За них, а не за то, чтобы их обворовывать. Получается, такие, как Криничный, — собственную кровь в грязь затаптывают. Я к вам как к члену горкома.

Доронин позвонил в гараж.

— Пожалуйста, машину. И немедленно.

Затем обратился к Солоду:

— Поедете со мной.

Когда они сели в машину, Доронин повернулся к Солоду, сидевшему на заднем сиденье.

— Заедем сначала к нему домой. Посмотрим, как он сам живет.

Минут через пятнадцать машина остановилась у дома Криничного. Это был большой особняк, выстроенный из белого силикатного кирпича почти на самом берегу Днепра. Дом с трех сторон окружала надежная кирпичная ограда, двумя концами подходящая к днепровскому берегу. Вокруг дома покачивались на тоненьких ножках зеленолистые саженцы вишен, слив, яблок. Видно, особняк строился не несколько лет, как это обычно бывает, а возведен в течение нескольких месяцев. Ведь сад насаживается сразу, как только получена усадьба, и пока поставят дом, он успевает вырасти и угостить хозяев своими первыми плодами.

Посреди двора красовался широкий бетонированный бассейн для купания, с фонтанами по краям и небольшим помостом для прыжков.

Когда Солод и Доронин зашли во двор, на открытую веранду вышла роскошная белолицая женщина с черными, как смоль, волосами. Дорогой халат на ней переливался всеми цветами радуги.

— А-а, Макар Сидорович! — Приветливо воскликнула она, глухо картавя. — Что это вы нас забыли? Как вам не стыдно?.. Мы с мужем так часто о вас вспоминали. Вы же с ним, кажется, однополчане. Он любит вспоминать фронтовую жизнь. Заходите. Вы же еще не видели наш дом?..

Утопая по щиколотку в дорогих коврах, она повела их по просторным, светлым комнатам, заставленным самой дорогой мебелью без определенного вкуса, без всякой симметрии. Стеклянная горка ломилась от большого количества серебряной посуды, фарфоровых статуэток, хрустальных ваз, украшенных золотом. Но на стенах не было ни одной картины. Нигде не видно было и шкафа или хотя бы этажерки с книгами. Наверное, ни книг, ни картин в этом доме не жаловали. В комнату с мокрой головой вбежал десятилетний мальчишка.

— Пуся, — недовольно обратилась к нему мать. — Ты снова купался в Днепре?.. Сколько тебе говорили, чтобы ты плавал в бассейне? Для чего же отец бассейн построил?..

— Я в конце нашей усадьбы купался. Там совсем мелко, — ответил Пуся, настоящее имя которого было Петрусь.

— А бассейн для чего, я тебя спрашиваю?..

— Не знаю, для чего, — не сдавался парень.

— Вот я скажу отцу! — Пригрозила мать, потом обратилась к гостям: — Как вам у нас нравится?

— Очень, — не совсем приветливо буркнул Доронин. — Очень нравится.

— Почему вы так бледны? — Спросила хозяйка, заметив мрачный вид Макара Сидоровича. — У Вас, наверное, голова болит?.. Я могу дать пирамидон.

— Нет, не стоит. Муж на работе?..

— Конечно, конечно. Он никогда не опаздывает. Приезжайте вечером. Мы будем очень рады.

Слово «рады» у нее получалось «гады».

Попрощавшись с хозяйкой, Солод и Доронин поехали в общежитие завербованных рабочих. Фасад этого дома был приветливый, светлый. Коридоры тоже произвели на Доронина хорошее впечатление своей чистотой. Пол, правда, была не окрашен, но так выскоблен, что влажная сосновая доска нежно белела под ногами.

— Помещение хорошее, — вопросительно посмотрел Доронин на Солода. — Не верится, чтобы в таком помещении людям жилось плохо. Но заглянем в комнаты, — добавил Доронин, стуча в одну из многих дверей.

— Пожалуйста, — послышался женский голос.

Когда Доронин и Солод переступили порог, они увидели молодую красивую женщину, почти девушку, что склонилась над самодельной деревянной кроватью-колыбелью, в которой лежал младенец. Вид у женщины был бледный, подавленный. Ребенок сосал молоко из небольшой бутылочки. Под стенами стояли четыре узких железных кровати с голыми матрасами на грубых сетках. Больше в комнате ничего не было. Не было даже стола. Его заменял опрокинутый вверх дном деревянный ящик из-под какого-то товара.

— Здравствуйте, — приветливо произнес Доронин. — Ну, как живете?..

— Ничего, — сказала женщина, вставая с единственного в комнате табурета грубой, несуразной работы. — Присаживайтесь пожалуйста.

— Сидите, сидите... Мы постоим, — сказал Доронин. — Почему в вашей комнате так много кроватей?

— А как же! — Удивилась женщина. — У нас для каждого рабочего есть своя постель. Только у меня с мужем одна на двоих.

И она слабо улыбнулась.

— Разве это не ваша комната? — Удивленно спросил Доронин.

— Как не наша!.. Наша. Только, кроме нас, здесь еще живут.

Солод бросил взгляд на Доронина.

— Да, да, — осматривая углы и стены, украшенные венками из лиловых бессмертников, мрачно повторял Доронин. — Да, да...

«Видно, волнуется, если начал повторять одно слово», подумал Солод, внутренне улыбаясь.

— Сколько ваш муж получил в прошлом месяце? — Спросил Доронин, наблюдая из-под нахмуренных бровей за движениями женщины.

— Мог бы заработать больше. Он старается.

— Д-да... Т-та-а-к, — протяжно повторял Доронин. — А где его расчетная книжка?

Женщина отодвинула от стены ящик, который был вместо стола. Оказалось, он ей служил и сундуком. Она достала безрукавку, украшенную великолепными узорами из цветной кожи и блестящих бронзовых пистонов. Из безрукавки выпал белый узелок. Достав с узелка небольшую синюю книжечку, женщина подала ее Доронину. Он нервными движениями пальцев перевернул страницу.

— Вы в марте приехали?

— В марте, — ответила женщина, оглядывая Доронина недоверчивым взглядом.

— Да, да, — снова процедил Доронин и потом еще раз повторил: — Да... Берите ребенка и пойдемте с нами. Да, с нами. Эту книгу захватите. Захватите. Обязательно.

— Куда это? — Испуганно подняла глаза на Доронина женщина.

— К вашему начальнику. К начальнику.

— А вы кто будете? — Беспокойно спросила она.

— Представитель горкома партии. Как вас зовут?

— Олеся...

Посадив женщину с ребенком в машину, Доронин и Солод поехали в управление треста. Женщину оставили в коридоре на широкой деревянной скамье, а сами зашли в приемную.

— Товарищ Криничный не принимают, — неприветливо встретила их секретарша.

— Скажите — Доронин.

Секретарша исчезла за дверью кабинета, а через минуту, оттолкнув ее в дверях, перед ней появился сам Криничный с протянутыми руками.

— Сколько лет, сколько зим! Макар! Забываешь ты меня, забываешь. Ну, пойдемте, пойдемте. Здравствуйте, Иван Николаевич. Заходите. — Потом он повернулся к секретарше. — Не пускайте никого. Меня нет.

Когда зашли в кабинет, Криничный сел в кресло перед столом напротив Солода и Доронина, подчеркивая этим, что разговор должен быть дружественный, неофициальный. Тесный ряд орденских планок пестрел на его груди красными, желтыми, голубыми и белыми полосками. Все пять пальцев левой руки, которую он положил себе на колено, были растопырены. Они не двигались. Доронин знал, что это результат тяжелого ранения с повреждением нервов. Криничный был уже немолодым человеком. Волосы он зачесывал с затылка на лоб, чтобы как-то замаскировать лысину. Глаза у него были хорошие, приветливые. Не верилось, чтобы такие глаза не увидели человеческих потребностей, остались к ним равнодушными. Он был толстый, но не в такой степени, как Доронин.

— Ну, как живешь, Макар?.. Скоро, пожалуй, еще один орден тебе привинтят. Уже за труд. О твоем заводе много пишут. И Москва, и Киев. Далеко тебя видно. А я что?.. Так, мелочь. Никакого наслаждения от работы нет. Когда-то на фронте смеялся над интендантами. А теперь сам в обозе... Тылы обеспечиваю. Жилье строю. Это не то, что заводы и электростанции.

— Слушай, Криничный, — перебил его бездумную болтовню Доронин. — Я пришел не в гости. — Макар Сидорович встал и нервно заходил по кабинету. — Кто тебе дал право издеваться над людьми? Где ты живешь? В каком веке, в какой стране?..

— О чем ты, Макар? — Опираясь здоровой рукой на боковину кресла, потянулся вперед, навстречу гневным словам Доронина, Криничный.

— Ты знаешь, о чем я говорю. О завербованных. Ты оторвал людей от дома, от их родных. Ты наобещал им золотые горы. А что ты им дал?.. Да еще какие люди! Они ждали Советской власти, как своего спасения от гибели.

— В чем дело?.. Мы построили для них замечательный дом, — нервно закусил губу Криничный. — Посмотри, что пишет областная газета. Статья товарища Сумного... И в городской статья...

— Фасад неплохой. А что скрывается за тем фасадом?.. Ты, видимо, и рассчитываешь, что никто к ним не зайдет, никто не поговорит. Ты водишь журналистов возле фасада, заговариваешь им зубы, а они тебе верят и после этого едут к тебе обедать?.. Да?.. Я спрашиваю — да? — Почти выкрикнул Макар Сидорович. — По сколько у тебя зарабатывают люди?

— Но какое ты имеешь право со мной так разговаривать? — Покраснев, будто от непосильной натуги, крикнул Криничный.

— Я права не собираюсь спрашивать ни у кого. Я говорю с тобой по праву гражданина и хозяина государства. Плевать мне на чины!.. Для меня это — самый высокий чин. Слышишь?..

— Макар, опомнись. Чего ты разошелся?.. — Пытаясь успокоить Доронина, льстиво заговорил Криничный. — По сколько зарабатывают?.. Меньше пятисот никто не зарабатывает.

— Нет, зарабатывают меньше... И это отцы семейств. А поселил ты их как? А где твои ясли для детей?.. Возможно, женщина бы тоже пошла работать. Для этого она сюда и приехала. Отвечай!.. Чего молчишь?

— Я на подобные наветы не привык отвечать. Кое-что здесь правда, но это скоро исправится. Ясли мы уже начали строить. Одеялами, бельем и мебелью тоже скоро обеспечим. А относительно заработка — это клевета. Кто тебе такое сказал?

— Я! — Резко ответил Солод. — Я рассказал Макару Сидоровичу.

— Ты?.. Как ты мог? Ты же сам поставщик и знаешь, как все трудно добывается. Кроме того, это же ложь.

— Ложь? — Воскликнул Солод. — Сейчас я вам докажу.

Выйдя быстрыми шагами из кабинета, Иван Николаевич вернулся с синенькой книжечкой в руках и протянул ее Криничному.

— Смотрите, пожалуйста, товарищ Криничный.

Криничный перевернул книжечку растопыренными пальцами левой руки и протянул ее Солоду.

— А что же я могу сделать?.. Это не от меня зависит. Завербованных приехало гораздо больше, чем мы рассчитывали. Работы на всех не хватает. А государство не может платить, если не произведены определенные работы.

— Молчи о государстве! — Крикнул Доронин. — Почему не передали людей заводу?..

— Вот что! — Иронически улыбнулся Криничный. — Ты бы с этого и начинал... Нет, нет дураков. Мы людей вербовали, а он хочет теперь, чтобы ему передали. У нас месяца через три будет большая потребность в людях. Всем работы хватит. А тебе людей не дам. Не дам!..

— Ты говоришь, нет дураков? — Вскипел Доронин. — Есть они!..

— Вот как!.. Ну, знаешь что?.. Мы об этом еще поговорим, где следует, — угрожающе воскликнул управляющий трестом.

— Ты собираешься на меня жаловаться? — Стиснув зубы, протянул Доронин сильную жилистую руку к его груди. И тут между ним и Криничным встал Солод, загородив своей широкой спиной бледного, растерянного Криничного.

— Макар Сидорович!.. Успокойтесь.

Когда они вышли из кабинета Криничного, к ним робко подошла Олеся с ребенком на руках. На ее бледном лице выступили едва заметные розовые пятна.

— Ну что?.. Поговорили с ним?.. Попросили его за нас?

— Попросили, — ласково улыбнулся ей Доронин, овладев собой. — Соберите, пожалуйста, расчетные книжки и принесите мне в горком партии. Я завтра в десять утра вас там буду ждать.

— Вот большое вам спасибо!.. Может, и ребенка поможете устроить в ясли?

— Устроим. И очень быстро.

— Вот спасибо...

И она, взяв расчетную книжку из рук Солода, почти выбежала из коридора под утреннее солнце, видимо, впервые за последние два месяца заметив, как весело оно отражается в глазах ее ребенка.

Доронин пожал руку Солоду.

— Спасибо, что вы заступили этого негодяя. Могла бы быть большая неприятность. У меня потемнело в глазах. Забыл, кто я и что со мной. Я считал себя сравнительно спокойным человеком. Спасибо, Иван Николаевич.

А Солод подумал: «Пусть! Криничному — конец... Не жалко! Это тот туз, который решает игру. А завербованным... им просто повезло».

Вернувшись домой, Доронин долго не мог успокоиться. Позвонил секретарю горкома, но его в кабинете не застал...

Солод — работник надежный. Когда-то Доронину казалось, что в поведении Солода есть что-то неискреннее, неестественное. Даже тогда, когда Иван Николаевич спас Круглова, парторг подумал: «Поступок благородный. Но зачем почти час толкаться в цехе, выставляя напоказ изодранный костюм? Чтобы больше его видели... Самопожертвование... Это уже неприятно».

Сейчас же Макар Сидорович корил себя за такие подозрения. Видно, к Солоду надо просто привыкнуть. Есть люди, которые в самых искренних своих поступках могут показаться неискренними. Например, тот же Солод у Криничного... Этот жест, когда он подавал расчетную книжку... Это «я», когда он вышел вперед с видом человека, совершившего подвиг. Но здесь уже в неискренности никак нельзя заподозрить... Видимо, это от волнения...

18

Есть в природе явления, которые вызывают восхищение в душе человека, ощущение необыкновенной красоты и силы. Пожалуй, нет таких, кто остался бы равнодушным, глядя на горный водопад. Вода, падая с высоких гранитных скал, разбивается внизу о камни, и мелкая водяная пыль отдает сотнями маленьких радуг. Вместе они образуют огромный разноцветный веер, напоминающий собою хвост огненного, сказочного павлина. Кто не обратил бы внимания на пламенный след метеорита в темно-синем ночном небе? Прожил ты двадцать или пятьдесят лет, видел это явление десять или сто раз, ты все равно остановишься, поднимешь голову и залюбуешься огненным пунктиром, намеченным в ночном небе. Какое бы ни было у тебя плохое настроение, но, увидев радугу, во всей красе и величии поднявшуюся над зеленым простором, соединившую собой далекие горизонты, неизвестные города и села, приковавшую к себе тысячи восхищенных глаз, ты остановишься, как зачарованный, улыбнешься про себя, и твоя грусть, твоя печаль покажутся тебе ничтожными перед вечным торжеством жизни, перед прекрасным буйством сил природы. И возможно, если бы Маяковский, выглянув из окна, увидел над собой не свинцовое небо, а майскую радугу, его рука не потянулась бы к револьверу, спрятанному в ящике письменного стола...

Двадцатый век обогатил природу на прекрасные зрелища, добавив к существующим испокон веков чудесам захватывающие чудеса, созданные человеческими руками. Кому приходилось стоять на плотине Днепрогэса полноводной весной, когда днепровские энергетики вынуждены открывать все железные ворота, чтобы спустить часть воды, кто видел, как падает она с высоты десятиэтажного дома, вода всего могучего Днепра, кто слышал, как она ревет, бушует внизу, заливая радугами не только скалистые берега казацкой Хортицы, но, кажется, половину Украины, — тот не мог не почувствовать в своей груди необычную силу, гордость за человеческий ум, большое вдохновение ежедневной борьбы, ежедневного творчества. И если даже у тебя не удалась личная жизнь и если тебе уже не остается ничего, кроме твоего труда, ты в такие минуты скажешь себе — стоит жить, потому что жизнь прекрасна, прекрасен труд человека, прекрасны его результаты...

Не раз на душу Виктора наползали сомнения, и ум его затуманивался тяжелым личным несчастьем. Много раз он собирался все бросить, уехать в родной город, увидеть Валентину, взглянуть ей в глаза и спросить ее — неужели любовь может быть такой мимолетной?.. Но Виктор принадлежал к тем людям, которые умеют ценить собственное достоинство. Разве он не писал ей? На почту жаловаться нельзя. Десятки раз он убеждался, что люди, которые сваливают вину на почту, получали письма и не хотели на них отвечать. Предположить, что письма кто-то перехватил, тоже трудно — он умышленно не писал обратный адрес на конверте, а адрес завода печатал на машинке. Никто не мог знать, от кого это письмо. Валентина, наверное, получает немало писем от своих подруг по эвакуации. И наконец он заглянул в ее глаза на родном днепровском берегу. Глаза эти сказали — уходи, ты здесь лишний. Значит, он правильно сделал когда-то на вокзале, немедленно уехав в Магнитогорск.

Но почему Федор вот уже третий день прячется от него?.. Какими тайными выходами он исчезает из управления, когда туда приходит Виктор? Вот и сейчас Сотник приехал на завод в шесть часов вечера, как ему посоветовала секретарша директора. Зашел в приемную. Федор несколько минут назад был у себя, но его немедленно куда-то вызвали и он уехал.

Настроение у Виктора было тяжелое, давящее. Но когда он зашел в прокатный, его там встретило одно из тех невероятно прекрасных зрелищ, какими человек обогатил и, возможно, превзошел живописца-природу.

Приходилось ли вам видеть прокатный цех, тянущийся почти целый километр, где горячий стальной слиток превращается в тонкую полосу раскаленного металла?.. Сначала толстый, неуклюжий, он попадает под первые валы, его сжимает, превращая в долгий раскаленный брус, что называется слябом. Затем огромная, многометровая штаба бежит сотни метров по стальным роликам, неугомонно крутящимся, посылая ее вперед и вперед, попадает под вальцы, делается тоньше и длиннее, извивается огненной змеей, вибрирует, вздрагивает и бежит, бежит... Ее настигает вторая, третья, четвертая. И так без конца. Вместе они образуют на прокатном стане непрерывный огненный поток, поражающий своим величием и красотой. И кажется, что это какая-то необычная, незнакомая до сих пор в природе, впервые виденная стихийная сила, над которой вовсе не властен человек. Но вот то тут, то там на железных мостиках появляются фигуры капитанов стального огня — фигуры простых рабочих в простых брезентовых робах, словно им совсем нечего делать. Они смотрят на работу механизмов, переговариваются между собой. Будто не им здесь принадлежит решающее слово, а кому-то другому, незнакомому, загадочному. И наверное, приведи сюда человека с семнадцатого века, он бы упал на колени перед этим невероятным зрелищем, а тех, кому подвластно в цехе все до последнего винтика, принял бы за второстепенных служителей храма огня, которые способны лишь шептать молитвы и ставить свечи...

Но вот на дальнем мостике человек в брезентовой робе подняла маленькую, едва заметную издалека руку, и в храме огня все замерло. Обнажились и заблестели под лучами, падающими со стеклянной крыши, тысячи металлических роликов, нагретых потоком раскаленных стальных штаб. Где-то далеко на стане появились люди, бегущие по нагретым роликам, будто плотогоны по сосновым круглякам, прыгали весело и упорно к одному из многих сотен электромоторов, что приводят в действие весь этот мощный агрегат. Люди склонились у мотора, что-то поколдовали, перешли на мостик, один из них махнул рукой... Ролики снова закрутились, и по рольгангу поплыла, побежала, извивающаяся десятками огненных змей мощная стальная раскаленная лава...

Виктор, конечно, не новичок в металлургии, не в первый раз ему приходится смотреть на работу прокатного стана, и хотя там, в Магнитогорске, все гораздо грандиознее, величественнее, но здесь это почему-то воспринималось острее, потому что происходило в городе его юности, где раньше ничего подобного он не видел.

К нему подошел пожилой рабочий и, улыбаясь одними глазами, спросил:

— Что, товарищ, любуетесь нашей машинкой?..

Виктора нисколько не удивило то, что рабочий назвал этот прокатный стан, которому не видно ни начала, ни конца, машинкой. Рабочий имел полное право находиться в панибратских отношениях со своим стальным гигантом, хотя был, конечно, не единственным его обладателем. Все здесь зависело от его воли, от его ума, от его движений.

— Да, есть чем полюбоваться, — сам ответил на свой вопрос рабочий. — Знаете, когда над нами еще крыши не было, а прокатный уже работал...

И рабочий рассказал о том времени, когда вокруг лежали руины, когда под них подкапывались взрывчаткой, когда над мартенами только небольшие навесы были, как над киосками для продажи воды. Гудела степная метель, покрывая снегом руины. Казалось, что мартены стоят в каком-то заснеженном ущелье. Шихтовикам, над которыми тоже не было крыши, приходилось перебирать руками почти всю руду, чтобы вдруг в мартен не попал ком снега или льдина — ведь это могло угрожать даже взрывом. Над головами сталеваров строился мартеновский цех. Раздавался звон молотков, поблескивала голубым огнем электросварка, верхолазы героически боролись с вьюгой и морозами. А сталевары варили сталь. Не они в цех вошли — цех вырос над ними...

А когда первый стальной лист помчался по рольгангу, сотни людей побежали за ним, сбивая друг друга с ног от радости и восторга. Но никто не обижался, не ругался. Бежали, бежали за огненными змеями до конца цеха. А потом бросились обнимать и целовать друг друга... Не один вернулся домой без пуговиц и без хлястика. Но настроение у всех было праздничное, торжественное...

— Ну, гуляйте, — сказал рабочий. — Вы, случайно, не из газеты?

И, убедившись, что Виктор не из газеты, рабочий исчез за железной будкой.

Виктор подумал о том, что Федор с Валентиной тоже, наверное, бежали за первым листом стали, бежали, взявшись за руки, как студенты, кричали, целовались, обнимались с рабочими. И Виктор впервые пожалел, что ему не пришлось принять участие в восстановлении родного завода, не пришлось пережить все те трудности, которые пережили Федор и Валентина. И впервые ему стало понятно то расстояние, что разъединяло его и Валентину. Ведь столько неповторимого, величественного они пережили вместе с Федором! Где уж ей не забыть о Викторе?..

Хотя думы о Валентине ни на минуту не оставляли Сотника, но красота подвижных полос раскаленного металла взволновала и одновременно успокоила его, вселив в душу какую-то возвышенность, торжественность.

Под мостовыми кранами, переносящими и складывающими в штабеля горячие слябы, Виктор прошел в цех, где для заводов-заказчиков упаковывалась готовая продукция. Работа шла дружно, слаженно. Но Виктору пришла мысль — почему для стальных листов обязательно нужна металлическая упаковка?.. Конечно, для упаковки используется отбракованный металл, но ведь металл! Сколько же таким образом вывозится с их завода первоклассного лома?..

Надо поговорить об этом с Дорониным и, может, подумать о какой-то другой упаковке.

Когда Виктор вышел из проходной завода, уже начало темнеть. Долго он блуждал в железных лабиринтах прокатного! Куда же теперь?.. В гостиницу? Еще рано спать. Хватит того, что ночью никак не может заснуть.

И Сотник пошел в рабочий поселок над Днепром. Вскоре он остановился у дома Валентины. Через дорогу, напротив дома, начиналась та дубовая роща, что выходила к самому заливу. То тут, то там бросали на землю широкие лунные тени отдельные сучковатые дубы.

Виктор посмотрел на землю, залитую лунным светом, с густыми тенями на невысокой траве, и она ему почему-то напомнила военный камуфляж. Будто это не тени от настоящих сучковатых дубов, а по приказу коменданта по всей площади разбрызгали широкой щеткой темную краску, чтобы свет был, чтобы тени были, чтобы было впечатление ночного леса. А потом Виктор подумал, что долго еще бывшим солдатам будут волновать воображение такие неожиданные сравнения.

Виктор встал в тени под невысоким дубом и посмотрел на дом Федора Голубенко. Олег, наверное, уже спит, но для Федора и Валентины еще рано. Как странно ему пришлось познакомиться с Олегом!.. Хороший мальчишка, но жаль, что Виктору не удалось его больше увидеть.

В одном окне в доме Голубенко еще горел свет. Какая-то фигура появилась в широкой раме. Но это же Валентина!.. Конечно, она. Вот Валентина открывает окно, смотрит на улицу. Она склонилась на подоконник и застыла так, в белой блузке с короткими, выше локтей, рукавами. Светлые волосы, залитые лунным светом, свободно рассыпались по ее плечам. О чем она сейчас думает? Хоть когда-нибудь ненароком она вспоминает уральскую комнату с деревянными стенами, с цветами на них, с солнцем на ее волосах, рассыпанных по подушке у самого лица Виктора? Вспоминает ли, как долго она не могла уйти с перрона, как махала рукой вслед поезду?

Она, конечно, не знает о том, что Виктор стоит тут под дубом. А что, если бы заметила его?.. Как бы она к этому отнеслась? Пожалуй, закрыла бы окно и погасила свет.

Но вот Валентина отошла от окна и, видимо, села на стул. Виктору было видно только ее голову. Вот она слегка встряхнула головой, и из открытого окна полилась тихая, тревожная мелодия. Как давно он не слышал ее игры на рояле!.. Он даже не знает, хорошо ли играет Валентина, — он ей не судья. Он только чувствует, что звуки звонко ударяются о его сердце, то откатываются, то снова наплывают; то трепещут вокруг него серебряными бабочками, бьются о его горячие щеки звонкими пчелками, то колют его в самое сердце въедливыми, назойливыми осами.

Дальше, дальше от них! У него нет сил, чтобы выдержать это нашествие звуков. Он идет между дубами, между их темными тенями в невысокой траве, поворачивает к городу и думает о том, чтобы пройти стороной — обязательно пройти стороной! — дубраву, где они когда-то стояли втроем, где Виктор впервые осознал со всей полнотой, что он ее любит... Он отошел уже далеко, но звуки гнались за ним роями, догоняли его, то щекотали ему сердце, то больно ранили.

Виктор оглянулся. Какие-то две тени бросились в разные стороны и скрылись за дубами. Что это? Неужели его начали преследовать не только звуки ее мелодии, а также тени сучковатых дубов, растущих у ее дома?.. Виктор провел ладонью по лицу, по закрытым глазам и почувствовал, что голова у него горячая. Нет, он не придет больше в этот дом. Не стоит. Выхода из тупика нет.

Виктор вышел на асфальтированную улицу, залитую желтоватым светом электрических фонарей. Заходя в ресторан, он обратил внимание, что из-за угла выступили две фигуры. Заметив, что Виктор остановился и смотрит вдоль улицы, они снова отступили за угол. Возможно, это те же тени?.. Или это ему только показалось и виной появления этих призраков есть только его собственные расшатанные нервы? Возможно.

Виктор сел за свободный столик. Есть не хотелось. Попросил чаю. Чай оказался холоднее, чем любил Виктор, а заказывать для себя горячего Виктору не хотелось — видимо, другие любят именно такой и его заказ воспримут как каприз.

За соседним столиком сидели двое рабочих — молодой чернобровый парень в сером костюме и пожилой рабочий в синей рубашке, подпоясанный узким ремешком.

— Леша! — Хрипловато говорил пожилой рабочий, язык которого уже заплетался. — Лешка! Ты — свинья. Как ушел от нас, так и не заходишь. А я тебя люблю. Кто тебя сначала учил?.. Я, Леша, я. А теперь у тебя учиться пойду. Ей-богу, пойду. И никто не посмеет смеяться с меня. Пусть только попробует. Вот!..

И рабочий поднял над столом плотный, волосатый кулак.

— Да что это вы, Дмитрий Васильевич? — Улыбнулся младший. — Это уж вы слишком. Какой я для вас учитель?..

— Не говори, Леша. Не говори. Ты сейчас можешь... И меня можешь. Можешь, Лешка.

К ним подошел плюгавый человечек в сером помятом пиджаке.

— У вас место свободно?..

— Садись, брат, садись, — ответил пожилой рабочий и повернулся снова к молодому. — Леша, ты — молодец. Молодец, Лешка.

Человечек, который напоминал по своему внешнему виду старого бухгалтера, оказался довольно разговорчивым. Он быстро познакомился с соседями по столику, даже бросал некоторые вопросы Виктору. Сотник отвечал неохотно, но это не мешало незнакомцу снова обращаться к нему.

Профиль у этого человека был очень смешной — заостренный нос, невысокий лоб, поднятый подбородок. Казалось, кто-то сильный подложил одну руку под его подбородок, а второй нажал на череп и сплюснул лицо навсегда.

— Как вы думаете, — спросил человечек с приплюснутым лицом, повернувшись к Виктору, — для чего нужен рыбий жир?.. О, вы даже представить себе не можете, сколько в нем полезных витаминов. Здоровье! Это главное в балансе жизни. Вот я старый, а еще ничем за свою жизнь не болел. Вы не смотрите, что я будто невзрачный. В конечном итоге, — и он сделал жест пальцем, будто бросал косточки на счетах, — я еще мужчина при здоровье. А почему? Потому что рыбий жир пью. Сегодня у меня день рождения. Ровно пятьдесят пять. И мы выпьем за это. Официантка, принеси сюда графинчик. С хорошими людьми и выпить приятно.

На столе появился графин и закуска. Человечек понюхал своим острым носом сельдь, поморщился.

— Не первого качества. Ну, не беда.

Он налил четыре рюмки водки. Одну из них подал Виктору.

— Спасибо. Я не пью.

— А кто из нас пьет? — Обратился к Виктору пожилой рабочий в синей рубашке. — Мы все не пьем. Вот и Лешка не пьет, а со мной выпить не откажется. Я иду к нему учиться. А когда-то сам его учил. Вот как... Садитесь к нам, товарищ.

— За рабочего человека грех не выпить. Я тоже в некотором смысле интеллигенция. А от рабочего класса никогда не отрывался. В балансе жизни это нам, конечно, зачтется.

Отказываться было неудобно. И если «интеллигенция» не вызывала у Виктора особой симпатии, то пожилой рабочий и его ученик, которого он выбрал теперь себе в учителя, произвели на Сотника приятное впечатление.

Виктор пересел к соседям и выпил рюмку за их здоровье. Ему стало неловко пить на деньги незнакомых людей. Заплатить официантке за них — значит их обидеть. Да они бы и не позволили ему этого сделать. Виктор позвал официантку и заказал еще один графин, есть ничего не хотелось, и он почти не притронулся к закуске.

Вскоре он почувствовал легкий туман в голове. Все вокруг было в этом прозрачном, легком тумане — столики, тарелки на них, лица людей, сидящих напротив него. А издалека с новой силой доносились до его слуха звуки рояля, уже начинающие было угасать. Но они теперь не жалили его, а только приятно щекотали, вызывали в сердце теплое, нежное щемление. Лицо Валентины проплывало перед его глазами то таким, каким он видел его на Урале, то таким, каким оно было недавно на берегу Днепра, когда она крикнула ему: «Какая я вам Валя?..»

Виктор расплатился и вышел из-за столика. Он почувствовал, что пол под ним качается. Перед ним выросло остроносое лицо «интеллигентного» именинника.

— Вам куда?.. До отеля? И мне в ту сторону.

У Виктора даже не возник вопрос, откуда этот человек знает, где он остановился. Они вышли из ресторана и пошли по улице. Спутник взял Виктора под руку и долго говорил ему о превосходстве рыбьего жира перед всеми другими витаминами.

— Я даже картофельники жарю себе на рыбьем жире...

Они повернули в какой-то темный переулок. От телеграфного столба отделилась и пошла им навстречу неуклюжа фигура. Спутник немедленно отпустил руку Виктора и побежал за угол. А фигура приблизилась к Виктору, согнулась и по-бычьи толкнула его головой в грудь. Виктор пошатнулся, но не упал.

— Скумбрия, трам-па-па, — выкрикивал какие-то бессмысленные слова человек в надвинутой на глаза кепке, замахиваясь снова на Виктора. Сотник отступил, ухватился за телеграфный столб. Он сначала не понял, что с ним происходит. А когда заметил, что на него замахиваются снова, инстинктивным, привычным ударом боксера отбил руку незнакомого.

— А-а, вот как! — Яростно воскликнула человек и, подкравшись сзади, ударил Виктора в бок.

— Что вам от меня надо? — Глухо спросил Виктор.

— На тебе! — Воскликнул неизвестный, ударив Виктора в грудь.

Это внезапное нападение вывело Виктора из равновесия. Удары были не очень чувствительные, но все же ощутимые. Ну, как не дать сдачи этой нечисти? Тогда Сотник по всем правилам бокса нанес ему такой удар в подбородок, что неизвестный перевернулся на мостовую, как мельница от ветра. Минуту он лежал неподвижно, а потом медленно поднял голову и начал пискливо кричать:

— На помощь! Спа-си-те!..

— Вот он!.. Вот он!.. — Послышался голос за спиной Виктора.

Но Сотник уже не видел, как к нему подбежал милиционер в сопровождении остроносого именинника. Хмель сделал свое. Милиционер и «потерпевший» взяли его под руки и повели в отделение.

Утром председателю комиссии была прислана копия протокола. Дмитрий Афанасьевич, высокий, мрачный, худой, постучался к Виктору в номер, когда тот еще спал.

— Ну, что, выспались? — Неприветливо спросил он у Виктора, когда тот стоял у дверей, пропуская его в номер. – Да, да. Что же мне с вами делать?.. Неприятная история. Пятно и на комиссию, и на министерство.

Виктор просмотрел копию протокола, подписанного его собственной рукой и сам ужаснулся тому, что там было написано. Он невнятно вспоминал, где вчера был, с кем встречался и как дошел домой. Оправданий для себя Виктор не находил.

— Ну, что же вы молчите? — Спросил Дмитрий Афанасьевич. — Как же нам быть?

— Не знаю, — ответил Сотник.

— Вы уже закончили работу на заводе?

— Еще не начинал.

Председатель комиссии окинул его внимательным взглядом и удивленно спросил:

— Что же вы делали эти дни?..

— Я никак не мог встретиться с главным инженером, — смущаясь, ответил Виктор.

— Но мне известно, что главный инженер никуда не выезжал из города, — недовольно заметил Дмитрий Афанасьевич. — Что-то с вами не так. Атмосфера родного города на вас повлияла весьма негативно. Перед партийной организацией вам во всяком случае придется отвечать. Я должен доложить товарищу Швыденко. Как же вы могли такого натворить? — Закончил он с нотками родительского сочувствия в голосе.

— Что я могу сказать, когда сам не знаю, как это произошло?.. Знаю только, что дело плохо, — ответил Виктор, сев на стул и прислонив тяжелую голову к бронзовой дуге кровати.

Дмитрий Афанасьевич протянул Сотнику исписанный мелким почерком лист бумаги.

— Вот перечень вопросов, на которые следует обратить внимание. Пойдете на другие заводы. На металлургический — потом. Начните со станкостроительного...

19

Позавчера московские и киевские газеты вышли с фотографиями Гордого. На одних он выглядел сановито, напоминая своими запорожскими усами Тараса Бульбу. На других — скромнее, ближе к своему настоящему виду, с запавшими щеками и глубокими морщинами на лице. С Урала, из Донбасса, с «Азовстали» приходили поздравительные телеграммы. Почтальон даже пошутил — или почту надо перевести поближе к дому Гордого, или Гордому предоставить квартиру рядом с почтой.

А Прасковья Марковна превратилась в своеобразное почтовое отделение при ставке Гордого. Марковна сортировала телеграммы по областям, по заводам, по городам — в зависимости от того, откуда они прибыли. Вскоре она так запуталась, что Кострома у нее попала в Житомирскую область, а телеграмма с Коломны лежала рядом с телеграммой из Коломыи от одного из бывших приятелей Гордого.

Худенький русый Вадик, которого недавно прислала из Москвы племянница Нина, боясь обидеть Марковну своим смехом, серьезно сказал:

— Бабушка, Коломна очень далеко от Коломыи.

— Разве? — Удивилась Марковна. — А я думала — рядом...

Тогда Вадик сбегал к Валентине, раздобыл у нее большую карту Советского Союза. А чтобы изготовить флажки, Марковна нашла в своем окованном железными обручами сундуке красную ленту, сохранившуюся со времен ее девичества. Для нее в этом была своя, возможно, только ей одной дорогая символика, но и этого было достаточно. Марковна даже помолодела, оживилась. Даже наклоняться над грядками ей было уже не так трудно. А почтальон приносил все новые телеграммы...

Вадик был выше подростков своего возраста. Чтобы поставить красный флажок на Архангельске, ему достаточно было встать на цыпочки. Он теперь часами не выходил из дома, ожидая новых телеграмм. Как только почтальон заходил во двор, Вадик брал несколько флажков, становился у карты, а Марковна, разрывая телеграммы, говорила:

— Сталино. Магнитогорск... Львов. Караганда.

Вадик хорошо помнил красные флажки на карте, висевшей в школьном коридоре, когда он пришел в первый класс. Они преодолели большое расстояние — от Сталинграда до Берлина.

Карта в доме Гордого напоминала ту памятную карту. Для Вадика она стала особенно дорогой, потому что была делом его рук. Вот пусть придет с работы Георгий Кузьмич и посмотрит на нее!.. Одно дело — держать в руках пачку телеграмм, а совсем другое — взглянуть на карту и увидеть, что вся страна от Ленинграда до Владивостока украшена красными флажками, свидетельствующими об общенародном восхищении успехами сталевара.

Марковна видела Вадика только однажды — когда после окончания первого класса он ехал с мамой в Крым и они на несколько дней заехали к Гордым. Сейчас Вадик перешел в восьмой.

Мама Вадика работала в Министерстве иностранных дел переводчиком. Ей много приходилось ездить с иностранными делегациями, поэтому она этим летом решила отправить сына к тете.

В отношении Кузьмича к себе Вадик чувствовал то, чего ему не хватало всю жизнь, — отцовскую, по-мужски грубоватую, но сердечную и теплую заботу. Отец Вадика погиб на фронте.

Кузьмич, придя с работы, сначала не понял, что это за карта висит на стене и что за флажки накалывает на нее Вадик. А когда парень ему все объяснил, Кузьмич, заложив руки за спину, долго стоял у карты. Марковна сидела на сундуке, радостно улыбалась. А Гордый осматривал пространства родины, где жили неизвестные, незнакомые друзья, оказавшиеся такими отзывчивыми, родными.

Кузьмич был глубоко тронут, на глазах выступили слезы, ему хотелось подойти, поцеловать жену и Вадика, но он не привык никому показывать свои слезы, даже если они были вызваны радостью. Он только кашлянул.

— Давай, жена, ужинать.

Когда со стороны смотреть на Кузьмича, то в его облике и поведении не произошло почти никаких изменений. Он был простой с друзьями, как и всегда, делал вид, что все это его мало касается, — пусть, мол, фотографируют и пишут. Что же тут удивительного? Мы, мол, и раньше знали себе цену, только соответствующих условий не было. Пусть пишут. А нам делать свое дело и жить просто, без спеси, как и всегда жили...

Но какая улыбка появляется у Кузьмича, когда он остается один! Чего только стоит эта улыбка!.. Словно то не губы смеются, не шестидесятилетние, белые, как январский снег, зубы сверкают, а душа Кузьмича и все его радостное существо улыбается. Словно он втайне от всех купается в славе, и она теплыми струями согревает его старческое тело, душу, мозг.

Всегда на свете было два Кузьмича — один домашний, а второй у мартена. Домашний был немного чудаковатый, со своими причудами и капризами. Домашнего Кузьмича побаивались, потому что он вдруг поймает человека на улице, пригласит к себе на «мерзавчик», как он называл четвертинку водки, а потом заставляет гостя отрабатывать за тот «мерзавчик» чуть ли не до самого вечера. Человек дожидался выходного дня, мечтал поехать на рыбалку, а тут сиди с Кузьмичом и передвигай на шахматной доске коней, слонов, пешек. И хоть у Кузьмича красивые шахматы, но играть с ним не интересно. Первыми же двумя партиями он избивает своего противника так, что тот теряет всякую веру в свои силы. А когда тот уже нетерпеливо заегозит на стуле, Кузьмич даст ему возможность выиграть. Но уже следующую партию Кузьмич проведет с таким блеском, что противнику сразу ясно: не он выиграл предыдущую партию у Кузьмича, а Кузьмич выиграл у него, потому что перехитрил, поощрил, не дал возможности попрощаться...

А что уж говорить о том, как он издевается над Прасковьей Марковной! Специально научил ее передвигать фигуры, чтобы было с кем посидеть за шахматной доской, когда никто из лучших шахматистов не попадался. Как говорится, на безрыбье и рак рыба. Но не так уж беспомощна Прасковья Марковна! Были случаи, когда она загоняла своего противника в железное кольцо и громила вдребезги. А когда он, пристыженный, пытался схитрить, обмануть ее, украдкой подвинуть пешку на один квадрат в сторону, Марковна на помощь своей королеве выступала с варварским оружием — с обычным, черным от сажи рогачом. Что и говорить, увлекалась и Марковна. И если она ворчала иногда, то не потому, что ей неприятно было посидеть с Кузьмичом за шахматной доской, а потому, что он недооценивал ее способности, относился к ней скептически.

Водились за Кузьмичом и другие чудачества. И вообще дома он казался ничем не знаменитым старичком. Ни горделивой, генеральской походки, ни осанки, ни широких плеч. Усы висели, как нечто случайное, как кусок кожушка, приклеенный над верхней губой для забавы детям. Эх, полынь-трава, полынь-трава!.. Давно прошла его удаль.

Но как менялся Кузьмич, когда он подходил к мартену! Нет, это был уже не домашний Кузьмич. Здесь ему нельзя было дать меньшего чина, чем чин бога огня. И когда он своей пятиметровой ложкой проникал в растопленный металл, казалось, что этот усатый, седобородый великан достает раскаленную магму из самого земного ядра.

Кузьмич действительно в это время был похож на великана. Он весь распрямлялся, расправлял плечи, даже лицо его становилось другим — вдохновенным, торжественным.

А усы делались в такие минуты большим украшением на его лице. Ходил он твердо, легко, властно. И когда кричал в другой конец цеха, чтобы не задерживали завалочную машину, нельзя было не подчиниться его воле. К пульту управления печью он подходил легкой, надменной походкой, стоял возле него, нажимая на кнопки, точно сам отлитый из стали... Серая рабочая куртка делала его значительно дороднее, чем он был, спина и плечи казались широкими, вся фигура — крепкой, коренастой, а также его роба по своему цвету напоминала скалу.

Таким был второй Кузьмич — Кузьмич у мартена.

И оба эти Кузьмичи были схвачены объективами фотокорреспондентов, оба попали на первые страницы газет. С одних газет смотрел на читателей своим орлиным взглядом Тарас Бульба, с других – сказочный старичок с обвисшими овчинными усами. Одним корреспондентам удалось сфотографировать его на работе, у мартена, другие, менее шустрые и менее изобретательные, прибегали домой, куда он вернулся с работы усталый не столько от самой работы, сколько от щелканья фотоаппаратов.

Что же такого необычного сделал Кузьмич?.. Ведь не впервые ему видеть свое фото на страницах газет, не впервые принимать у себя дома и у мартена корреспондентов. Но почему его сегодняшняя слава затмила все, что было раньше? Причина была проста — сегодня Кузьмич окончил плавку за пять с половиной часов. Таких результатов ни он сам не достигал раньше, ни кто-либо из его товарищей по профессии. Это был действительно рекорд, как ни странно называть рекордом трудовые достижения человека. Между трудом и спортом существует разница. Спорт — средство отдыха трудового человека, труд — смысл его повседневной жизни, смысл его души, его святыня. Вот почему для Кузьмича, при всем его глубоком уважении к спорту, в слове «рекорд» слышалось что-то легкомысленное, унизительное, более мелкое по своему значению, чем то, что он сделал.

Поэтому, когда корреспондент областной газеты прибежал к нему домой, Гордый спросил:

— Чего пришли, товарищ Сумной?..

— Георгий Кузьмич! — Защебетал Ваня, тряся своей поповской шевелюрой. — Поздравляю вас с новым славным рекордом!.. От имени редакции и наших уважаемых читателей...

— Значит, областная тоже будет писать обо мне? — Язвительно спросил Кузьмич.

— Конечно! Обязательно! На основе передовых методов труда...

— Значит, Ванька, ты тоже за рекордом моим прибежал, — улыбнулся Кузьмич, перейдя на неофициальный тон. — Так, может, мне лучше в трусиках остаться?..

— Что? Для чего? — Ошеломленно посмотрел на него Сумной.

— Для натуры! Рекорды же в трусиках ставят. Рекордсменов даже «Правда» перед читателями в трусиках показывает. Чего же ты удивляешься?..

— Ой, шутник же вы, Георгий Кузьмич! — Пряча обиду, скривил губы в искусственную улыбку Сумной.

— Вот что, Иван, — серьезно сказал Гордый. — Если я поймаю где-нибудь Ботвинника, и прижму его к стенке, и поставлю ему мат, тогда и будешь о моем рекорде писать. На другие рекорды я уже неспособен. А сейчас пока что пиши о плавке за пять с половиной часов. О работе моей пиши. На основе передовых и так далее... Как ты сказал?

После работы зашел Макар Сидорович. Посидели, поговорили. Душевный человек этот Доронин!.. Даже в шахматы поиграть с Кузьмичом не отказался. И он неплохо играет! Проиграл, конечно, но хоть позволил Кузьмичу немного поразмыслить. Доронин пообещал, что в субботу обязательно зайдет к нему снова посидеть за шахматами.

А когда прощался, весело спросил:

— Как вы Сумному сказали?.. В трусиках вас фотографировать?.. Ха-ха-ха! Недавно я его встретил. Пожаловался он на вас, Кузьмич. Говорит, что вы его приняли не очень вежливо. Ведь он сам из рабочей среды вышел. В трусиках, значит... Ну и ну!.. В спортивной форме...

Когда Макар Сидорович ушел, Кузьмич долго ломал себе голову — что это Доронин сказал о спортивной форме? Нет ли здесь какого-то другого, потаенного смысла?.. По его глазам он видел, что Доронин чем-то недоволен. Хотя и поздравлял он его, хоть и говорил теплые слова, но что-то, видно, на душе у него было невысказанное. И чем, собственно, Доронин мог быть недоволен? Ну, везет, к примеру, Кузьмичу уже третий день с шихтой, с завалкой печи. Больше везет, чем другим. Так что с того?.. Кто бы из сталеваров этому не порадовался?

В его мозгу шевельнулась мысль: а может, это везение не совсем случайное?.. Кое-что он замечал, нельзя было не заметить. Но не хотелось об этом думать. И Кузьмич постепенно уверил себя, что только собственному опыту он обязан успехом.

После Макара Сидоровича к нему зашла Вера Миронова. Она принесла большой букет цветов, поздравила Кузьмича:

— Поздравляем вас от всей души!.. Горячий вам привет от всех женщин заводоуправления. Желаем здоровья и новых успехов.

Вера посидела немного, помогла Марковне разбирать телеграммы, попрощалась, очаровательно улыбаясь, и ушла.

Только она вышла, в дом Кузьмича, как цветущий весенний сад, вбежала группа школьников с белыми и красными цветами, в белых рубашках и в коротеньких синих трусиках. На старших горели, как жар, развевались красными концами пионерские галстуки, а на первоклассниках и второклассников галстуков не было. И Кузьмич сразу же подумал о том, как им должно быть обидно, что они еще не доросли, так медленно тянутся какие-то полгода или год...

А может, он и подумал об этом именно потому, что среди тех, на ком были галстуки, стоял и с гордой стеснительностью улыбался его внук — белоголовый Олег?..

Делегация школьников взволновала и Кузьмича, и Марковну до слез. Они смеялись, угощали детей компотом из фруктов собственного сада, насыпали им полные пригоршни черешен и ранних вишен, а сами незаметно вытирали теплые старческие слезы...

Но почему же никто из сталеваров не пришел поздравить Кузьмича? Почему не зашел Колька Круглов?.. Ну, это, возможно, из зависти. А остальные?.. Неужели и они ему завидовали? А если даже так, то разве это мешает отдать должное товарищу, который оказался впереди тебя? Разве Кузьмич, например, задумался бы пойти к кому-то из них, пожать руку, поцеловать, поздравить от души, если бы не он, а кто-то другой добился таких результатов?.. Что-то было в этом не в порядке. Он ничего не говорил Марковне, но не об этом ли именно она сейчас думает?..

— Что загрустила, Марковна? Радоваться надо, а не и сокрушаться, — обратился к ней Кузьмич, поцеловав ее в лоб.

— Да я и радуюсь, Кузьмич. Радуюсь, — влажными глазами взглянула на мужа Прасковья Марковна, тронута его нежданной лаской.

А того, что думает, не сказала. Это хорошо чувствовал Кузьмич. Он ее не первое десятилетие знает...

В это время Вера Миронова, выйдя от Кузьмича, шла к своему дому. Повернув за угол цветущей вишневыми садами улицы, она чуть не столкнулась с Солодом. Солод был одет в светлый костюм и широкий, свободный макинтош светло-серого, почти белого габардина. Даже в вечерних сумерках было заметно, что он довольно улыбался своими серыми, немного даже зеленоватыми глазами.

— Как хорошо, что я тебя встретил! — Заговорил он тихо, почти в лицо Вере. — Иди домой. Двери не закрывай. Я зайду после тебя... Есть интересное дело. Тебе оно понравится...

Они уже давно перешли на «ты» и называли друг друга на «вы» только на людях. Вера долго не расспрашивала Ивана Николаевича что к чему, потому что их могли заметить вместе, а этого не хотели ни она, ни он. Она быстро прошла по улице и скрылась за воротами собственного двора. Затем Вера открыла окошко на улицу — заходи, мол. Лизы нету...

Вскоре, опустив шторы на окнах, они сидели при свете настольной лампы на мягком диване. Вера подобрала под себя ноги, а голову положила Солоду на колени. Большой сибирский кот мурлыкал в свободном кресле, а голая бронзовая женщина на комоде счастливо улыбалась в объятиях металлически холодного змея.

— Верок! — Сказал Солод, наматывая на палец прядь ее волос, и подумал: откуда это у него взялась привычка — Верок, Лидок? — Слушай, Вера. Ты слышала что-нибудь о скандале, который устроил на улице уважаемый представитель министерства?

— Кто?.. Сотник? — Сверкнула глазами Вера.

— Он самый.

— Не слышала. Ну, расскажи!..

Когда Солод рассказал ей об инциденте на улице, объяснив, конечно, по-своему, Вера разочарованно надула губку.

— Подумаешь, как интересно!..

— Вера, — сказал Иван Николаевич, положив ладонь ей на руку, — это же может быть очень интересным событием. Событие утонуло в архивах милиции. А почему бы его оттуда не вытащить на свет божий?.. Министерство посылает человека, возлагает на него надежды, а он, видите ли, чем занимается!.. Это, наконец, наша обязанность как патриотов города...

— О! — Засмеялась Вера. — Что я слышу? Ты о патриотизме заговорил? И тебе не скучно? Браво, браво!.. Скоро ты начнешь читать прописные истины, как Ваня Сумной. Только он хоть на собрании их читает, а не молодым женщинам. С женщинами он умеет разговаривать. И между прочим, остроумный собеседник.

— А ты готова своим знакомым делать приятные услуги? — Хитро прищурившись, спросил Солод.

— А почему нет?.. Конечно, если для этого не надо мочить ноги. Я боюсь насморка, — с игривой лукавинкой в глазах ответила Вера.

— Думаю, что ноги тебе мочить не придется, а репутацию некоторым ты подмочишь... Мой совет — сделай услугу Ване Сумному. Подскажи ему тему. И тотчас же. Сегодня.

— Сумному?

— Да, Сумному. Сам бы фельетон написал, но мне как-то не очень удобно. Ему все открыто. И архивы милиции тоже.

— Вот что ты придумал! — Без дальнейших объяснений поняла Вера.

Она обвилась вокруг его шеи, замурлыкала шаловливым котенком. Вера любила необычные новости, любила раздувать их. Это приятно щекотало нервы, как и все необычное. Особенно ее порадовала возможность отплатить Сотнику за то, что он не обратил на нее внимания.

Зайдя в редакцию, она рассказала Ване о происшествии в переулке, о том, что эта история зафиксирована официально в протоколе милиции.

Тот подпрыгнул на месте от радости:

— Тебе за это пальчики целовать надо!.. Вот так улов! Но это же сенсация. Это же может получиться такой фельетон, который перепечатают все столичные газеты. Бегу, бегу, бегу... Диктую прямо машинистке. В сегодняшний номер!

От восторга он размахивал руками, как ветряная мельница. Чуть не сбил со стола настольную лампу. Волосы на голове так подскакивали, что, казалось, это отделяется от тела его голова, подскакивает вверх и снова оседает на свое место.

Вернувшись домой, Вера заметила, что дверь на Лизину половину приоткрыта. Она, конечно, не удержалась от соблазна заглянуть в Лизины комнаты. Что это?.. Лиза стояла перед зеркалом и про себя улыбалась. На ней была та розовая кружевные блузка, которую они обе любили. Лицо у Лизы было такое счастливое, каким его Вера никогда не видела.

Она зашла в комнату, спросила, отчего это сестра так радуется. Лиза смутилась, покраснела, бросилась ей на шею.

— Сестричка!.. Как я счастлива!..

Вера пристально посмотрела ей в глаза и весело засмеялась:

— Ну, все ясно!.. Кто же он?

— Коля Круглов!.. И он меня любит.

Лиза рассказала об их встрече на дороге, об овраге, о лунной ночи над Днепром, о дороге домой по степной равнине среди моря цветов, трав и хлебов. Нет, она после этого с ним не встречалась — Коля много работает, он что-то пишет. Но в субботу они поедут с ним на лодке по Днепру! Обязательно поедут. А все эти дни они виделись только на заводе и однажды по дороге домой...

Простая, искренняя, заполоненная своим счастьем Лиза не заметила недоброго огонька, блеснувшего в Вериных глазах. Откуда было знать Лизе, что Вера уже давно прицеливалась к Коле значительно внимательнее, чем к кому-либо? Ведь Вера никогда не делилась с нею своими предпочтениями и намерениями. И если раньше Круглов стоял в ее воображении в ореоле неприступности, то теперь она уже была далеко не той девчонкой, что теряется, краснеет, не может сказать слова. Солод не тронул ее души. С ним приятно, весело. Но Круглов... Колька Круглов — это совсем другое. Он был для нее не только выгодным женихом. Рано или поздно он должен принадлежать Вере. Хоть на день, хоть на час! А если Вера давала себе такую клятву, она не забывала о ней. Ничто не могло остановить ее — ни страх, ни совесть, ни людская молва. Какое ей дело до людей?..

Вера нежно, ласково простилась с сестрой, пожелала ей хороших снов и ушла к себе. Ей не хотелось, чтобы сегодня снова приходил Солод.

20

Нет, Валентина не была спокойной, как это казалось со стороны. В ней происходила большая внутренняя борьба, борьба между умом и сердцем. Ум ей говорил, что Сотник — подлый человек, если мог так легкомысленно растоптать ее лучшие чувства, если не нашел в себе мужества приехать к ней и сказать ей в глаза, что больше ее не любит, или хотя бы написать ей об этом, если полностью сознательно заставил считать себя мертвым и поклоняться его памяти. Зачем ему был нужен этот жестокий, непревзойденный по подлости обман? Десять лет носить в себе святыню, греться ее теплом, обращаться к ней в самые тяжелые минуты жизни, и вдруг узнать, что эта святыня была лицемерной...

Что же может заполнить пустоту, которую почувствовала в своей жизни Валентина? Федор? Но Федор не мог заменить того Виктора, которого она носила в сердце в течение десяти лет. Он мог жить только рядом с ним, как его друг, как часть его самого. А когда исчез Виктор, исчез в том виде, каким она его представляла, в ее душе образовалась глухая пустота, и Федор, хоть бы как она этого ни хотела, не способен был ее заполнить.

И все-таки бывший Виктор не исчез из ее души. Он исчез только из ее сознания. Она понимала, что его нет, что он оказался совсем другим и поэтому недостоин занимать место, которое ему было отведено, но с тем, бывшим Виктором, она все еще не могла попрощаться, выгнать его из своего воображения. Он еще жил в ней. Жил наперекор реальности и сознанию. Жил любимый, желанный, как живет в человеке мечта, давно уже ставшая нереальной... Валентина знала, что ничего хорошего выйти не может, но это было именно так.

Лида как-то в лаборатории спросила у нее:

— Почему ты не хочешь посоветоваться с Виктором?.. Возможно, то, что он знает, мы не знаем, а то, что мы нашли — ему не известно.

— Нет-нет. Видеть его не хочу. Тем более не хочу принимать от него помощь... Пусть другие члены комиссии. Правда, у них не такой профиль. По стали — он...

— А может, ты ему тоже поможешь? – Не успокаивалась Лида.

Валентина подняла на нее затуманенные голубые глаза.

— Но я не могу его видеть. Ты понимаешь?..

— Боюсь я за тебя, — серьезно сказала Лида. — Боюсь, что за твоей обидой кроется другое чувство. Ну, признайся — ты его действительно так ненавидишь? И чем — только умом, а может, и сердцем?..

Валентина склонилась Лиде на грудь, и теперь ее глаза были не только затуманенными — туман превратился в горячую соленую росу и покатился по ее щекам слезами.

— Лидочка! — Сдавленным голосом произнесла она. — Мы росли с тобой вместе. Мы ничего не скрывали друг от друга... Люблю. Ненавижу и... люблю. Увидела его — и все пробудилось с новой силой. Чувствую: если бы он взял меня за руку — пошла бы за ним. И ненавижу себя за это. Простить себе этого не могу. Ведь я не имею права его любить. Он так недостойно поступил себя со мной. А Федор стал отцом моего сына. Я пообещала, что он усыновит Олега, как только уедет Виктор. Может, это и неправильно, но... Не могу спокойно слышать даже этой фамилии.

Лида обласкала подругу. На ее глазах тоже появились слезы.

— Валя! Успокойся, Валя. Он действительно недостоин твоей любви. Тебе надо преодолеть себя.

— Ты счастливее меня, — сказала Валентина, немного успокоившись. — У вас с Солодом все иначе. Но почему же вы откладываете?

— Ты думаешь, нам безразлично, что происходит с тобой?.. Успеем. Мы не такие уж наивные молодые... Пусть уедет, тогда.

Валентина благодарно посмотрела на подругу, а потом неодобрительно покачала головой:

— А может, и мне возле вашего счастья теплее стало бы?..

В воскресенье, проснувшись по привычке рано, Федор застал Валентину за вышиванием. Она склонилась над тем днепровским пейзажем, который уже с неделю лежал в ящике ее туалетного столика. Федор понимал, что увлечение Валентины вышивкой и домашней работой не случайно, что оно имеет свои причины, но говорить с нею об этом не хотел.

У Валентины был неплохой художественный вкус. Она по-своему переработала размеченную на бумаге крестиками картинку. Пейзаж у нее получался не спокойный, безоблачный, а тревожный, бурный. С севера наплывала тяжелая, темная туча, прямо в днепровскую волну ударила молния, а дубы на берегу тянулись зелеными ветвями к воде, будто им не хватало влаги, потому что молния подожгла один дуб, и он окутывал их горячими языками своего пламени. Спасение только там, в воде...

Откуда это и что это значит? Эта загадочная символика напугала Федора. Он вспомнил, как бежала Валентина к заливу в тот день, когда увидела фото Виктора в журнале, как он загородил ей дорогу уже у самой воды.

Он подошел к Валентине, обнял ее, прижал к груди. Она не вырывалась, но и не обнаружила ничем своей радости, не ответила искрящейся улыбкой на его ласку, как это бывало раньше. Словно он обнимал не Валентину, а какое-то подвижное, но неживое ее подобие. Видимо, Валентине в этот момент было неприятно чье-либо прикосновение. Однако и сейчас Федор не обнаружил ничем ни своей тревоги, ни своего раздражения. С деланной, хотя и естественной на первый взгляд, нежностью в голосе сказал:

— Валя!.. Как хорошо у тебя получается!

— Правда? — Подняла к нему невеселые глаза Валентина.

— Очень хорошо. Я даже не знал, что ты так можешь. Ты же когда-то неплохо рисовала. Но это было давно...

— Давно, — со вздохом эхом откликнулась Валентина.

Принесли газету. Пока Валентина сидела в гостиной на диване за своей вышивкой, Федор, решив, что с нее не следует спускать глаз, пошел в кабинет с намерением просмотреть газету. Но, сев в кресло за столом, он отложил газету и углубился в размышления.

Какой выход из положения, что теперь складывалось?.. Ну, он еще два-три дня может не встречаться с Виктором, а потом? Что даст им эта встреча? Как Федор посмотрит ему в глаза?..

Он снова вспоминал слова Солода: «Век идеальных отношений еще не пришел. За свое счастье надо бороться...» Возможно, Солод говорит правду, и ему в таком случае не стоит угнетать себя сомнениями?

А сколько Солод проявил отзывчивости, заботы о нем! Может, это все-таки хорошо, что Иван Николаевич оказался тогда рядом, что судьба послала ему умного, энергичного советчика?.. Он всегда умеет найти такие слова, что падают, как дождь на потрескавшуюся от засухи землю.

Правда, земля после такого дождя, высыхая, еще больше трескается, рвет всякие живые корешки в себе, но хоть в ту минуту, когда падает этот дождь, ей кажется, что она станет снова плодородной... Как все это тяжело и сложно!

Федор снова взял в руки газету, с удовольствием посмотрел на портрет Гордого. Знает Георгий Кузьмич, почему к нему приходит в последнее время такое везение? Видимо, догадывается, но молчит... А что же здесь плохого?..

Вдруг Федоров взгляд упал на заголовок фельетон — «Хулиган в министерской командировке». Лихорадочно пробежал глазами первые строки. Да, это о Сотнике. Фельетон написан резко, крикливо и не очень остроумно. Автором его был И. Сумной. Так вот каким образом Солод совершил свой злой замысел!.. Какая подлость!

Федор сложил вчетверо газету. Валентина, конечно, узнает о фельетоне, но не надо, чтобы она увидела его сейчас. Надо собраться с мыслями. Надо подумать, что делать.

Пойти к редактору и доказать ему, что это — провокация, скандал этот инспирирован Солодом? Но как он это может доказать? А когда расскажет всю правду, что будет потом с ним самим? Ведь он тоже молчаливый участник этой провокации. Нет, это не годится. Тотчас же к Доронину. Федор ему расскажет не все. Он только скажет о том, что Виктор не виноват, что на него напали, что Федор это видел, но не решился вмешиваться. Или просто опоздал. Да, опоздал... Пока он подбежал, Виктора повели в милицию. Но где же это было? Надо же это обязательно знать. Ничего. Попробует. Никто не будет входить в детали, проводить расследование. Ему поверят...

Когда Федор пришел к Доронину, Макара Сидоровича не было дома. В гостиной Катя разговаривала с черноволосой белолицей женщиной, глухо картавящей. «Это, наверное, и есть жена Криничного», подумал Федор.

— Федор Павлович, — сказала Катя. — Подождите здесь. А мы, извините, тем временем закончим разговор.

И Катя открыла перед ним дверь в другую комнату — в домашний кабинет Доронина.

В кресле у стола сидел отец Доронина — белобородый старик. Руки старика лежали на коленях. Сухие, сморщенные, черные от постоянного ковыряния в земле, они напоминали дубовую кору. Старик хмурился, недовольно поглядывая на дверь, что остались чуть приоткрытой.

В кабинете было хорошо слышно, о чем говорила Катя с женой Криничного.

— Екатерина Ивановна, — говорила женщина. — Вы можете повлиять. Помочь ему уже нельзя. Особенно после... Ну знаете, после чего. Откуда я могла знать, что он спекулировал лесом? И что наживался на ворованном... Я этого не знала, его будут судить. Потому что он вор. А разве мы с Пусей виноваты? Помогите. Чтобы хоть имущество не конфисковали...

— Чем же я могу помочь?.. Макар Сидорович меня не послушает, — раздраженно ответила Катя. — Мужа из партии исключили?

— Исключили. Но вы можете. Он вас слушает. Пусть поговорит, где следует.

— Не буду я с ним говорить, — встала Катя, давая понять, что ей уже надоела эта беседа. — Не могу. Говорите сами.

— Я вас умоляю, — всхлипнула женщина. — Мой бедный Пуся! Разве он виноват? Нас выселят из дома. Дадут какую-то комнатку. Как же мы с ним будем жить в одной комнате?

И тогда отец Доронина, белобородый старик с руками, черными от земли, что въелась в кожу, яростно поднялся, рванул дверь и стал между двумя комнатами, плечом опираясь о косяк.

— Тебе с сыном мало одной комнаты? — задергался старик от негодования. — Мало?

— Папа, — ласково обратилась к нему Катя. — Не надо волноваться. Она пришла в наш дом не для того, чтобы мы на нее кричали.

— Нет, дочка. Подожди. Я все скажу, — не сдавался старик. — Людей тебе не жалко? Только себя жалко. Ложью мир пройдешь, да назад не вернешься. Вот что я тебе скажу... Вы, как тот червь. Как черви. Под корни подкапываетесь. — Он отошел от косяка, шагнул вперед. — Не плачь!.. Врешь, что ты ничего не знала. Все знала. Только молчала. — Старик показал землистый кулак. — Я сыну этой рукой зубы пересчитаю, если он пойдет за тебя хлопотать. Не посмотрю, что он большой начальник. Не так я его растил. В любви к людям растил. Даром, что сам неграмотный.

— Кому это вы собираетесь зубы пересчитать, папа? — Засмеялся Доронин, стоя в дверях, ведущих на веранду. — Мне?..

— Это, сынок, к слову пришлось, — ответил старик, немного успокоившись. — Я здесь за тебя ответ даю.

— Нехорошо, не годится так с гостями разговаривать. Да еще с женщиной. Чего вы хотите? — Обратился он к женщине.

— Ничего, — ответила она, бледная, растерянная. — Ничего. Я к Кате зашла. Извините. До свидания.

И ее как ветром вынесло из комнаты.

— Строго вы, отец, с ней поговорили. Но справедливо. А, Федор Павлович! — Заметил он в кабинете Голубенко. — Такие дела, как видите. Почти сорок лет при Советской власти прожили, а еще водятся у нас людишки... И у нас на заводе, пожалуй, они есть. Горе нам, если не увидим своевременно. — Макар Сидорович тяжело опустился в кресло. — Ну, что нового у вас? Читали уже фельетон?.. Вот так Сумной. Написано не очень хорошо, но зато смело и задиристо. Не ожидал от нашей газеты такой смелости. Все же представитель министерства...

— Макар Сидорович, — удрученно заговорил Голубенко. — Я по поводу фельетона. Сотника обвиняют в нем безосновательно. Это какая-то провокация. Кому-то он здесь мешает.

— Вот как! — Удивленно посмотрел на него Доронин.

— Вы же знаете, в каких я отношениях с ним. И может, я сам был бы рад, если бы он уехал отсюда. Вы меня понимаете. Но не таким образом...

— А откуда вы знаете, что Сотник не виноват? Там же ссылаются на протокол милиции.

— Я видел, как за ним следили двое неизвестных. А потом, — после некоторых колебаний сказал Федор, — эти неизвестные на него напали. Сотник только защищался. — Федор нервно закурил и снова заговорил. — Я очень прошу позвонить председателю комиссии. От имени дирекции и партийного комитета. Сотника надо реабилитировать. Сейчас же. Немедленно.

— Так вы же сами можете поговорить с председателем комиссии, — улыбнулся Доронин, собирая мелкие складки на лбу.

— Нет, мне неудобно. Я очень прошу, Макар Сидорович, позвоните. Еще рано. Они, видимо, в гостинице...

Доронин поднялся с кресла, прошелся по кабинету, подумал. Он видел волнение Федора и понял, что ему нелегко говорить о Викторе Сотнике. Еще бы!.. Кому, как не Голубенко, должна быть понятна вся низость поступка Сотника по отношению Валентине.

— Ну, хорошо. Что же с вами делать?.. Позвоню.

Подошел к телефонному аппарату, набрал номер отеля.

— Дмитрий Афанасьевич?.. Это говорит Доронин. Парторг завода. Вот тут у меня сидит свидетель, который доказывает, что Сотник не виноват. На него напали, а он только отбивался. Свидетель убежден, что это какая-то провокация.

Телефонная трубка отвечала достаточно громко, и Федору было слышно все, что говорил председатель комиссии.

— Но Сотник сам признает свою вину. Он и не собирается оправдываться. Он сейчас заказывает билет на Москву, его отзывает министр. Такие вещи безнаказанно не проходят.

— Дмитрий Афанасьевич, — сказал Доронин. — Вот Голубенко утверждает, что видел, как на него напали двое неизвестных. Сотник, возможно, сам не помнит, как оно было. У меня нет оснований не верить Голубенко.

— Товарищ Голубенко? — Переспросил председатель. — Это серьезно. Надо разобраться. Если за него просит завод... Позвоню в министерство.

Когда Доронин положил трубку, из груди Федора вырвалось глубокий вздох, будто он сейчас пробежал десятикилометровую дистанцию. Пальцы у него дрожали, лицо побледнело. Он собрал все силы, чтобы хоть немного успокоиться.

Доронин давно замечал мрачную нервозность Голубенко, но приписывал это характеру, натуре. Его беспокоила некоторая нелюдимость Федора, нетвердость в принятии решений. Но Макар Сидорович терпеливо относился к людям, боялся делать преждевременные выводы. Так было и с Голубенко, в котором он видел молодого, неопытного руководителя. Несколько удивляло Доронина то, что Голубенко до сих пор не решил для себя вопрос о партийности. Как-то Макар Сидорович осторожно заговорил с ним об этом. Федор сник, потом нерешительно, вкрадчиво ответил:

— Я об этом часто думаю. Но пока... Готовлюсь, Макар Сидорович. Для меня это очень серьезное дело.

После этого разговора Доронин подумал, что у Федора есть какая-то невысказанная, глубоко скрытая тяжесть на душе. Он еще делал попытки заговорить с ним, вызвать его на откровенность, но Федор каждый раз пытался перевести разговор на другое.

Сейчас же, глядя на Федора, Доронин спросил:

— А не лучше ли было бы не допускать Сотника к работе над интенсификатором? — Глаза Макара Сидоровича невольно улыбнулись. — Мне кажется, вы тоже такого мнения. Может, вам неудобно это высказать? Моральный облик этого человека меня отнюдь не удовлетворяет. Не может ли он навредить Валентине? Ну, из зависти, например... У него есть основания ей завидовать.

Федор поднялся, твердо ответил:

— Нет, Макар Сидорович. Я уверен, что Сотник сделает все возможное, чтобы помочь. Он умный и... честный.

— Смотрите. Вы за это отвечаете не меньше, чем я.

Уходя от Доронина, Федор заметил на веранде невысокий сапожный столик. На столике лежали незаконченные юфтевые сапоги. «Неужели до сих пор сапожничает?» — подумал он. На душе у него стало легче: хоть от одной неприятности он спас своего жестоко обворованного друга.

— Ну, сынок, когда ты сапоги мои закончишь? — Недовольно спросил старик, как только Голубенко вышел из дома.

— Закончу, отец, закончу... Разве вам у нас надоело? Или дочь вам милее сына? — Лукаво спросил Макар Сидорович. — Или в селе легче дышится в старости?

— Конечно, — устало ответил старик. — Особенно сейчас. Недавно народ наш председателя колхоза выгнал. Такой был пьяница, что готов отца родного пропить. А когда мало выпьет — еще хуже. Натравливает мужей на жен. К твоей жене тот и тот ходил... Муж с горя идет с ним пить, пропивает все, что есть в карманах. А приходит домой — на жену с кулаками бросается. Как-то две бабы сговорились, подстерегли его пьяного, накрыли кожухом среди бела дня. Прямо на улице у правления... — Дедушка засмеялся мелким, довольным смехом. — Да граблями, граблями. А мужчины попрятались за воротами, хохочут. Неделю он с синяками и шишками ходил. — После паузы старик спросил: — Ну, так ты сядешь сегодня за сапоги? Если в воскресенье не закончишь, то когда же?..

— Сяду, отец...

Но едва старик вышел из кабинета и прилег на диване, Доронину принесли письмо. С радостным волнением он разрезал конверт, начал читать.

«Дорогой Макар! Друг мой!

Давненько я не видел света божьего. Может, не так и давно, но эти дни были слишком уж длинными. Лежу, лежу. Врачи и сестры заставляют меня глотать резиновые шланги, и я так овладел этой техникой, что, приехав на завод, приму участие в заводской самодеятельности. Искусством индийских факиров я овладел не целиком, глотать шпаги не сумею. Да и где их теперь взять?.. А вот железные трубы толщиной с руку всегда найдутся на заводе. Думаю, что мне теперь под силу.

Прошу принести книгу, что-нибудь веселое. Подают Щедрина. Открываю и на первой странице читаю первые строки: «Есть множество средств сделать человеческое существование постылым, но едва ли не самое верное из всех — это заставить посвятить себя культу самосохранения». Дальше не цитирую — очень весело!..

Первые дни все время шумело в голове, словно я из тишины клинической палаты был перенесен в шум нашей заводской жизни. А случилось как раз наоборот. Почему это, Макар?.. Заводской шум мне казался тишиной, а тишина, полная тишина, вдруг заскрежетала в моих ушах, будто где-то рядом грузили на платформы стальные слябы. Не так ли чувствует себя рыба, выброшенная на берег?.. В воде ей воздуха вполне хватает, а на поверхности — его для нее совсем нет.

Макар! Видно, мы с тобой уже старая гвардия. А сколько нам было, когда начиналась революция?.. Еще воробьев под крышами гоняли. Правда, в гражданскую мы уже были, как говорится, на коне. Семнадцатилетние мальчишки, мы и себе и другим казались взрослыми. И таки мы были взрослыми! Жизнь дала нам преждевременную зрелость, и мы уже где-то после гражданской отгуливали свое мальчишеское, совершали полудетские глупости, будто наверстывали то, что должно было быть значительно раньше.

Макар, Макар, какие мы с тобой счастливые, что жили, творили в это время, разбивали себе лбы на трудностях, убеждались, что лбы наши от этого становились только крепче, и снова ломились вперед, и пробивались, и понимали свои ошибки, и выходили победителями!..

Я присматриваюсь к новому поколению, что идет нам на смену. Замечательное поколение. Есть среди них много таких, как Коля Круглов. В нем все еще кипит и бродит. Он кажется мне то преждевременно зрелым, то наивным мальчишкой. Это молодость. Он замешан на хороших дрожжах. Он еще не раз разобьет себе лоб, как мы разбивали, но после этого пойдет по земле твердо, а не шатаясь.

А вот Голубенко я не совсем понимаю. Он мне кажется разумным и трудолюбивым инженером. Он вкладывает в работу все свои способности. А способности у него немалые. Достаточно обратить внимание на то, что он никому не напоминал о своей учебе в институте, не просил меньше его загружать. И все же окончил институт с отличием. Упрямый человек. Войну прошел. Но я сомневался оставлять на него завод. Есть в нем что-то неустойчивое, что-то зыбкое. Я даже не знаю, откуда у меня возникло такое впечатление. Но ему не хватает духовной твердости. Возможно, я ошибаюсь. Духовный рахит страшнее всех других болезней. Читаю газеты, радуюсь вашим успехам. Молодцы! Поздравь, Макар, от моего имени Георгия Кузьмича. Как только меня выпишут — хотя бы скорее! — приду сам к нему, обниму, поцелую. Пусть все тянутся за ним. Но ты помнишь, как начальник мартеновского цеха однажды хотел поставить его в исключительные условия?.. Я думаю, что никто у вас не ждет завалки по полтора, по два часа, как это я видел на одном заводе, где все бросались обслуживать печь рекордсмена, где все только о нем и думали...

Как твои Макаровичи поживают?.. Хорошие мальчишки. Жаль, что у меня нет детей. Особенно это ощутимо в наши годы. Приехал твой старик?.. Пошил ты ему сапоги?.. Ей-богу, приеду на завод и тоже пару хромовых закажу. Не бойся, не бойся. А то напишешь врачам, чтобы вообще меня не выписывали. Как твоя Катюша?.. Ты знаешь, что я в нее немного влюблен? Передай ей привет. Надеюсь, что у нее на очереди новый Макарович, ты уже доволен количественными показателями?.. Прости, так мне здесь скучно, что хочется хоть в письме отвести душу.

Обнимаю, целую тебя, Макар.

Твой Гордей».

Макар Сидорович склонил голову на руку, смотрел на быстрые, размашистые строки письма своего ближайшего друга, директора завода, но видел перед собой не фиолетовые буквы — видел перед собой его вечно улыбающиеся глаза, улыбающиеся даже тогда, когда он кого-то отчитывал с нарочитой суровостью в голосе. Такой уж характер у Гордея Горового, что настоящая злоба в нем могла закипеть только к врагу... Макар Сидорович видел улыбающееся лицо, шершавую седину, большие руки, напоминающие руки грузчика, широкие плечи, приземистую квадратную фигуру в кожаном реглане, и так ему захотелось потянуться к нему, обнять или по-медвежьи неуклюже померяться с ним силой, как они это делали второго мая вон там за окнами, в саду!.. Гордей, Гордей! Казалось, что вылепленный ты из того материала, что не разрушается полтораста лет. Что же с тобой?.. А как тебя сейчас не хватает, чтобы посоветоваться, поговорить! С тобой думать вслух можно...

Макар Сидорович не раз на протяжении этих нескольких дней собирался поговорить с Голубенко о рекордах Гордого. Нет, преуменьшать их значение нельзя. Если бы такие условия были созданы не Гордому, а менее опытному сталевару, то ничего бы этого не было. Была бы семичасовая плавка, что, правда, по сравнению с нормой тоже немалый успех. Мастерство и опыт Гордого имели решающее значение. Но почему же тогда Коля Круглов в последнее время начал варить сталь значительно более медленными темпами? Да и не только Коля.

Для Доронина причины были вполне понятны. Кажется, все просто — пригласить главного инженера и начальника мартеновского, поговорить с ними, а не поможет — вызвать на заседание партийного комитета. Хотя Голубенко и беспартийный, но он не посмеет не подчиниться воле парткома. Начальник мартеновского говорил Доронину, что на этот раз инициатива индивидуальных рекордов принадлежит не ему. Было бы нелепостью обвинять Голубенко в семейной заинтересованности. Он, конечно, целил не туда. Наверное, фигура Круглова ему показалась не вполне солидной для этой цели. Но он не подумал о том, что общественность может именно так истолковать его указание. И наконец, не только в этом дело. Гордый имеет свой собственный большой авторитет, и этот авторитет может пошатнуться... Как же решить этот вопрос? Если бы это был не Голубенко, а Горовой, Доронин бы долго не раздумывал. Пошел бы он ругаться к нему в кабинет, или пригласил к себе, поставил бы об этом вопрос на заседании парткома или даже горкома — в любом случае он достиг бы одинаково правильного результата, и от того, каким образом он к этому шел, ничего бы не изменилось. Не раз они «резались» и лицом к лицу, и на заседаниях парткома. По дороге домой молчали, а может, даже на прощание не подавали друг другу руки. Но назавтра сходились и, прося друг у друга прощения, разговаривали, словно между ними ничего не произошло. Если и вспоминали об инциденте, то только через месяц, когда уже все утрясалось, чувство обиды теряло остроту, развеивалось свежим ветерком заводских будней. Нет, Доронин не боялся, что Голубенко на него обидится. Пусть обижается!.. Он боялся именно другого — что этого не произойдет... Голубенко, несмотря на то что исполнял обязанности директора, достаточно нетвердо чувствовал себя в директорском кабинете. Себя он считал здесь временным человеком, а Доронина видел на его посту — ветераном и относился к нему как к старшему, как к непосредственному и постоянному начальнику, хотя никаким административным начальником он и не был. Если бы Доронин поговорил с ним, выразил свое недовольство, он бы это воспринял как директиву. Один-другой такой разговор, одно-второе такое замечание, и Голубенко в каждом отдельном случае начнет оглядываться на Доронина — а что думает он?.. Доронин все время давал Голубенко понять, что он — единоначальник, что он имеет право принимать самостоятельные решения, что он должен их принимать. Доронин боялся сковывать своими вмешательствами инициативу Голубенко, боялся, что в таком случае парторг скоро стал бы подменять собой директора, как это часто случается с плохими директорами и с плохими парторгами. А хорошие директора вырастают не сразу — они вырастают в течение нескольких лет...

Особенно большое значение имеет чувство самостоятельности при первых шагах на руководящей работе. Доронину надо было убедиться, что Голубенко твердо стоит на ногах, что он может спорить с парторгом, отстаивать собственное мнение, обижаться, даже жаловаться... Чрезмерная вспыльчивость — меньшая беда, и от нее легче избавиться. А выработать в человеке чувство самостоятельности в решениях, чувство ответственности значительно труднее. Излишне горячего молодого директора есть кому поправить, есть кому предостеречь, приучить уважать мнение других. Но безынициативного, забитого, издерганного никто не подгонит, если бы даже ему прислали на помощь сотню уполномоченных. Они его только больше затуркают и задергают. Тогда уж, как говорится, пиши пропало.

Голубенко вроде бы неплохо справлялся с обязанностями главного инженера. Неплохо он взялся и за выполнение обязанностей директора. Но как-то он к этому отнесся более спокойно и рассудительно, чем это бывает с молодыми людьми, которые впервые получают в свои руки такую власть. Будто эта власть его не радовала, была для него привычной... А где же молодое самолюбие, где желание показать свои способности? Или оно сказалось в рекордах Гордого?.. Если это даже неправильное решение, оно меньше беспокоило Доронина, чем холодновато-благоразумное отношение к делу, по которому не чувствуется заинтересованности ни в личной славе, ни в славе коллектива. К этому надо присмотреться, это надо изучить. Рубить с плеча нельзя, потому что можно натворить еще большей беды. Конечно, Гордей слишком резко сказал о Голубенко. «Духовный рахит»... Нет, это очень резко. Молодых специалистов надо воспитывать. А может, Гордей Карпович не ошибается?.. Время покажет. Жаль, если окажется, что Гордей прав.

Все эти размышления удерживали Доронина от откровенной беседы с Голубенко. Он пока присматривался и выжидал. А если принимать меры, то надо организовать дело так, чтобы Федор сам столкнулся с жизнью, сам почувствовал неудовлетворение коллектива. Это его больше научит, чем проработка в кабинете.

21

Вадику понравился город металлургов, но удручало то, что он не находил для себя какого-то интересного дела или развлечения. Накалывать флажки на карте — этого мало. И Георгий Кузьмич, как ему казалось, очень спокойно отнесся к работе, в которую Вадик вкладывал весь свой юношеский пыл. Парень даже обиделся на старика.

Кузьмич, видимо, понял настроение Вадика, — как-то подошел к нему и серьезно спросил:

— Завод осмотреть хочешь?.. У нас очень много такого, чего нигде не увидишь.

Разве мог Вадик не согласиться?..

Но в последнее время Гордый почему-то забыл о своем обещании. С работы он приходил хмурый, и Вадик боялся ему напоминать о своем желании.

Сегодня Гордый проснулся рано, сбрил бороду, подкрутил усы, надел новый костюм с орденами и медалями. Походил вокруг дома, поправил колышки на винограднике. Вадик знал, что он собрался идти за получкой. Парень решил, что именно сейчас и есть то удобное время, когда Кузьмич ему не откажет.

— Дедушка, возьмешь на завод? — Спросил он Кузьмича, что как раз подошел к крыльцу.

— Пойдем. Только не сегодня. В другой раз.

Вадика удивил раздраженный тон старика. Чего бы ему сердиться?.. Ему бы радоваться надо. Однако Вадик не понимал и не мог понять, что у Кузьмича были достаточно уважительные причины для плохого настроения.

Никто вслух не жаловался на Гордого, никто не высказывал своего недовольства. Слишком большой авторитет был у старого сталевара. Кроме того, рабочие прикидывали и другое — а что же, начальству видно, что делать. На нашем заводе, мол, есть чем похвастаться, а другим заводам подтянуться надо. Вот и пусть посмотрят все металлурги, какого орла воспитал заводской коллектив. Пусть позавидуют и сами позаботятся о своей рабочей чести. И хотя люди видели, что от этого в некоторой степени проигрывают другие мартены, проигрыш этот был не так заметен в первые дни, как он мог быть заметным и ощутимым где-то в конце квартала, когда из единиц складываются сотни, а из сотен — тысячи и десятки тысяч.

Гордый раньше не имел завистников — он со своим многолетним опытом был вне конкурса. Зато у Коли Круглова их всегда было немало. И теперь некоторые из них радовались, что он отстает от старика.

Коля шел по цеху на втором месте следом за Гордым, но в цифровых показателях отставал от него достаточно серьезно.

И все же большинство рабочих было очень недовольно, что слава Гордого росла не только благодаря его опыту, но частично и за их счет. Они говорили между собой:

— Эх, нет Горового... Он бы намылил шею за эти рекорды. Хочешь ставить рекорды, так не требуй для себя никаких облегчений. Тогда это будет честно. И куда только Макар Сидорович смотрит?..

Но даже недовольные были не вполне уверены, что их жалобы справедливы. А может, это так нужно?.. Может, общегосударственные интересы этого требуют?..

С Гордым все подчеркнуто вежливо здоровались, пожимали ему руку, если он ее протягивал первый, но душевности в отношениях уже не было. Если раньше приходили с ним посоветоваться и о свадьбе дочери, и о том, как лучше в доме настелить пол, и о выступлениях наших представителей на Ассамблее, то теперь к нему почти никто не заходил.

Гордого это сначала обеспокоило не на шутку. Он не привык жить одиноким лешим. Он любил, чтобы вокруг него были люди, чтобы эти люди просили у него советов, высказывали ему свои радости и печали. Но на то он и Гордый, чтобы не напрашиваться на внимание людей, когда они начали его обходить.

Наступил день получки. Как всегда в такие дни, большая комната перед окошком кассы была заполнена сталеварами. Одни пришли в рабочих куртках, с синими очками на фуражках, другие в новых костюмах — некоторые прямо с завода, некоторые из дому.

Сизоватый дым от сигарет плавал под самым потолком, и казалось, что потолка нет вовсе — есть только стены, покрытые сверху низкой, густой облачностью. Так бывает в горном ущелье, где с обеих сторон — гранитные стены, а вверху, низко-низко, потолок из сизой тучи.

Старшие важно разговаривали, младшие шутили, заигрывали с девушками. Наконец окошко кассы поднялось, и в нем появилась старческая голова кассира. Сталевары выстроились в очередь. Началась выплата. В окошке слышалось сухое шуршание, и неизвестно, от чего оно происходило — или от самих ассигнаций, или, может, только от сухих пальцев кассира, которые, казалось, тоже должны именно так шелестеть.

— Да-а, — многозначительно процедил сквозь зубы молодой, вертлявый каменщик Василий Великанов, что работал на ремонте ковшей. — Гришка, ты все деньги в кассе загребешь.

— Хватит и тебе, — огрызнулся подручный Гордого Гришка Одинец, покраснев до корней своих чернявых волос. Он взглянул на Великанова сверху вниз, ибо был выше его на целых полметра. На заводе не было двух людей, которые так отличались бы во внешнем виде: Великанов был низеньким, светлым, со вздернутым носом, Одинец — двухметрового роста, тонкий, черноволосый, с горбинкой на носу.

— Ребята! Надо его наколоть на пол-литра. А то с такими деньгами человек разлагаться начнет, — не унимался Василий.

— Кому смешком, а кому теперь хоть на Марс пешком, — мрачно рифмовал сталевар шестой печи Никита Торгаш, одетый в новый чесучовый костюм. — Домой хоть не показывайся. В прошлом месяце получил две двести, а сегодня — одна девятьсот. Как жене объяснишь?.. Вниз, значит, растем... Выпью рюмку по дороге, а ей скажу, что ребят в ресторан водил. Хоть и поворчит, но это же лучше...

Он сердито потер ладонью свои квадратные усики, хлопнул рукой по пачке ассигнаций, как заядлый картежник по колоде карт, и резким движением сунул ее в боковой карман.

— Ты так оделся, только в ресторан, — пошутил широколицый, средних лет сталевар третьей печи Сахно. — Вот я к тебе притрусь своей робой, тогда жена поверит, что хорошо выпил.

— Ну-ну, — покосился на него Торгаш. — Я тебя притрусь. Я тогда к твоему «Москвичу» так притрусь своей «Победой», что у него ребра вылезут. А мне уже не страшно. Все равно недавно за столб зацепился. Надо кузов рихтовать и красить заново. Вот бы как раз те триста рублей были кстати...

— Оно и небольшие деньги, — сказал Сахно, — да как-то не того... Вроде у тебя их из кармана вытащили.

— Конечно же вытащили, — послышался молодой голос. — Конечно, вытащили. И если бы только деньги, так полбеды. А то надежды наши обворовывают. Ты рвешься вперед, а тебе ботинки, как водолазу, свинцовыми подошвами подбивают... Чтобы вниз тянуло. Не буду я об этом молчать! На Гордого две завалочное машины работают сразу. А мы ждем...

— Ну, что ты, Коля?.. Металлолома не всегда хватает. Прямо с колес в мартены идет, — сказал Сахно.

— А Гордому хватает? — Не успокаивался Круглов. — Как же они нам могут своевременно лом подавать, если заставляют шихтовиков в целых горах металла рыться, чтобы для Кузьмича лучший лом выбрать?.. Ему сдобная булка с маслом, а нам житняк с остями, и этого мало...

— Ты бы, Коля, постеснялся. Тебе двадцать лет, а Кузьмичу почти шестьдесят, — буркнул Торгаш, недоволен тем, что первым высказал общее настроение не кто-то из старших сталеваров, а Коля Круглов.

— А я не о себе. Я о своем мартене. Я не голоден, а он у меня недоедает. Аппетит у него неплохой. И если я втрое моложе, то мартены наши — ровесники. За что же это его будут голодом морить?..

— Правильно, Колька!.. Режь правду, — поддержал его Василий Великанов.

— Коля, не надо, — взял его за руку Владимир Сокол. — Не надо, Коля. Может, Кузьмичу просто везет.

— Везет? — Огрызнулся Круглов. — Что-то очень часто ему везет.

Владимир оказался более сдержанным и не таким горячим, как это могло показаться тогда, когда он выступил вперед из группы рабочих и признал свою вину. Круглов читал Соколу разделы из своей книги. Владимир был приятно порадован, что в этой книге Коля больше говорил об опыте Гордого, чем о своем собственном. Сокол глубоко уважал старого сталевара, а когда прочитал раздел из будущей Колиной книги, понял, что его не меньше уважает и сам Круглов. Только он об этом никогда не говорит. А из книги было видно, что Коля значительно глубже понимает сильные стороны Гордого, чем сам Кузьмич. Гордый брал многолетним опытом, возможно, не всегда осмысленным, а Круглов расколупывал каждый орешек, ощупывал пальцами каждое зерно в этом опыте. Видно, он не зря смотрел за каждым движением Гордого у мартена. Сокол понимал, что Коля делает очень полезное дело, потому что, конечно, ни один литератор не мог бы так глубоко осветить опыт Гордого, как он, сталевар Круглов, для которого это стало делом ума и сердца.

Но вот у дверей зашикали, среди сталеваров прошел сдержанный шепот. К кассе подходил Гордый. Одет Кузьмич подчеркнуто торжественно, с орденами и медалями на бортах синего шерстяного пиджака. Поздоровался с рабочими и молча прошел к окошку кассы. Кассир потянулся к нему серой, арбузообразной головой из узкого окошка.

— Георгий Кузьмич! Пожалуйста, пожалуйста. Мы уже вам приготовили. Есть сторублевками, есть пятидесятками. Какими хотите получить?..

— Мне все равно, — буркнул Кузьмич.

И кассир начал отсчитывать, подавая пачки с деньгами в руки Кузьмичу.

— Одна тысяча, две тысячи, три тысячи...

Среди рабочих послышалось перешептывания, покашливание.

— Гм-м...

— Н-н-да...

А кассир отсчитывал:

— Четыре тысячи... Может, хотите полтинник?..

— Я же сказал, что мне все равно, — недовольно нахмурился Кузьмич.

А шепот нарастал. Было в нем скрыто что-то насмешливое, и Кузьмич этого не мог не почувствовать. Ему казалось, что проходят не секунды, а часы, кассир слишком медленно работает сухими, как корешки калгана, пальцами.

А чего же ему спешить? Не сам ли Кузьмич упрекал прежде, что он слишком торопится, бросает деньги, как некий бумажный хлам? Ведь еще недавно Кузьмич у этого окошка не деньги получал, а священнодействовал, смаковал результаты своего труда. Откуда знать кассиру, что деньги под укоризненными, мрачными взглядами рабочих пекут Кузьмичу руки? Кассир же был вполне убежден, что сейчас у Кузьмича на душе большой праздник. Он умышленно задерживает последнюю тысячу, чтобы дать возможность Гордому как следует почувствовать этот праздник — праздник материальной оценки государством его трудов.

Наконец кассир торжественно подает Кузьмич последнюю пачку и говорит громко, как судья объявляет лучшим бегунам минуты и секунды на финише:

— Пять тысяч!..

Но что это произошло с Кузьмичом? Он даже не попрощался с кассиром, со сталеварами, даже не спрятал последнюю тысячу в карман. Он почти побежал от кассы, как убегают людишки, которым ошибочно переплачивают и которые боятся, что им могут сейчас крикнуть вслед: «Товарищ, вернитесь!.. Вам переплатили».

Нет, Кузьмичу никто так не кричал. Выйдя в коридор, он прислушался. Никто ни слова. Но даже в этом молчании Кузьмич чувствовал глухое недовольство.

Чем они недовольны? Почему они так неприветливо смотрят на Кузьмича?.. Это было Гордому еще не вполне ясно, но он остро чувствовал на себе недоброжелательные взгляды сталеваров. Он чувствовал их даже тогда, когда видел только угодливую улыбку кассира и ничего больше. Он чувствовал их на своем затылке, как холодные, острые прикосновения тонких стальных остриев.

Но вот Кузьмич услышал чей-то голос — кажется, Круглова:

— Сам же он о себе говорит, что в трусиках рекорды ставит...

Неудивительно, что его собственные грубоватые слова приобрели какое-то совершенно другое содержание. Что они теперь означали?.. Значит, его собственная острота пошла по заводу и теперь была направлена против него самого?

Кузьмич домой не пошел. Его что-то сдерживало. Что же, Кузьмич не знал. Может, ему просто хотелось поговорить с кем-то, узнать, за что товарищи по цеху так настороженно к нему относятся? Возможно...

Но вот вышли Круглов и Сокол. Они поклонились Кузьмичу сдержанно, холодновато и неторопливо пошли по шоссе.

Кузьмич ускорил шаги. Вскоре он догнал их и пошел рядом.

— Домой, ребята? — Спросил Кузьмич.

— Домой, — поднял на него удивленный взгляд Сокол.

— Пойдемте вместе.

Круглов не ответил. Он только посмотрел на Кузьмича своими серыми глазами, будто спрашивая: «И чего ты, старик, от нас хочешь? Разве нам с тобой по пути? »

Когда Круглов поворачивал к Гордому свое лицо, Кузьмич успел отметить, что веснушки сейчас почти не заметны. Теперь лицо Круглова было значительно моложе, почти детским. «Видимо, только весной солнце его так разрисовывает. Пока соловьи поют... А собственно, какое мне дело до его веснушек?» — Рассердился сам на себя Кузьмич.

Наконец он решился заговорить о том, что его больше всего волновало.

— Николай, о каких ты трусиках говорил?

— А вы разве слышали? — Смутился Круглов.

— Случайно. Скажи, Николай.

В голосе Кузьмича послышались жалобные, умоляющие нотки. Сокол посмотрел на Колю с молчаливым укором, а Круглову тоже сразу стало жалко старика. Он почувствовал, что настроение коллектива беспокоит, тревожит Гордого.

— Георгий Кузьмич, — розовея, как ученик, провинившийся перед своим классным руководителем, заговорил Круглов. — О каких трусиках? Так вы сами сказали, что рекордсменов в трусиках фотографируют. Ну, и пошло по заводу.

— Знаю, что я говорил, — недовольно сказал Кузьмич. — Но что это теперь значит?..

— А вот что, — серьезно и твердо ответил Круглов, словно это не он по-ученически краснел несколько секунд назад. — Вот что, Георгий Кузьмич. Я хоть в армии не был, а военную жизнь представляю. — Коля снова покраснел. — По книгам, конечно. Ну, например, так. Другим сталеварам лом дают только после того, как ваша печь обеспечена. Вы получаете порезанные рельсы, орудийные колеса, танковые траки. А другим идет металлическая стружка, и то с перебоями... А если уж ставить рекорды, то только на общих основаниях. Как это бывает в армии?.. Взводу поставлена задача — пройти двадцать километров форсированным маршем. Нелегкая задача, как известно. И вот командир выпускает вперед одного бойца в трусиках и майке, а другие идут с полной боевой выкладкой... Ясно, что боец в трусиках придет раньше. Но какой же это рекорд? И какая от этого польза взводу?..

Гордый смотрел на Круглова, часто моргая сморщенными веками. Ему вспомнился намек Доронина на спортивную форму.

— Вот, значит, что! Дожил на старости лет. — Веки его замигали чаще, голос звучал раздраженно, гневно. — А кто мне надел эти трусики?

Коля со всей прямотой своего нелицемерного характера, немного резковато, с упреком сказал:

— Злые языки говорят, что зятек...

Наверное, если бы сказали Гордому, что он сейчас не за труд свой получил, а украл в кассе завода пять тысяч рублей, это бы его так не возмутило и не обидело, как Колины слова. Сокол даже побледнел от волнения. Он в эти минуты почти ненавидел Колю. А Гордый готов был ухватиться своими шершавыми руками ему за шиворот.

— Как ты смеешь? — С глухой яростью воскликнул он.

— Вы у меня спрашиваете, я вам отвечаю, что люди о вас говорят, — спокойно, с достоинством ответил Круглов. — А вы не торопитесь и присмотритесь, что делается вокруг вас. У вас глаза зоркие, хоть и не молодые. А я, Георгий Кузьмич, никогда не поверю, что это делалось с вашего согласия. Я вас очень для этого уважаю. И учусь у вас. Если бы не было Гордого, не было бы и Круглова. Я об этом никогда не забываю. И другим не позволю забывать, что они — ваши ученики...

И вдруг Кузьмич как-то осунулся, плечи его опустились, пиджак с орденами и медалями стал слишком велик. Не сказав ни слова, медленными старческими шагами отошел он от ребят и пошел домой не по шоссе, а свернул на луговую дорогу.

Коля и Сокол грустно смотрели, как исчезает за ивами и осокорями его сгорбленная фигура. Глаза Сокола увлажнились. Он, казалось, готов был заплакать.

— Эх, Николай!.. Что ты наделал? Зачем было так оскорблять старика? Ну, говорят... Мало что могут сказать? Он со всех концов страны поздравительные письма получает, все его поздравляют. А мы ничего лучшего не могли придумать, как наговорить ему грубостей. Да он нам не в отцы — в деды годится... Разве не заслужено к нему такая слава пришла? Мало он у мартена простоял? Дай бог в конце человеческой жизни каждому такую славу иметь. Тогда и старость не страшна, и с жизнью прощаться не жалко. Знаешь, что она не зря прожита...

Коля молчал. Возможно, он и сам уже пожалел, что погорячился, наговорил Кузьмичу лишнего. Такое с ним бывает — скажет что-то человеку, а потом через некоторое время самому станет стыдно за свои слова. Вздохнув, посмотрел на Владимира и тихо, грустно сказал:

— А ты думаешь, мне легко было говорить Гордому правду?.. Слишком для него колючая эта правда. Но он должен ее знать... Если бы вокруг меня шептались и мне никто не сказал, чем люди недовольны, я бы, наверное, на весь коллектив обиделся. Может, сначала обиделся бы и на того, кто сказал правду... Но потом... Ты знаешь, что бывает потом? Мы уже с тобой спорили, и мирились.

Возле общежития они с Владимиром попрощались. У Коли свидание. Два часа назад Лиза возле завода управления подошла к Коле и спросила:

— Ты вечером будешь работать?..

Она была одета в ту же розовую блузку, в которой Коля видел ее только один раз, когда они ходили в кино, и в ней она ему больше нравилась. Договорились встретиться вечером возле Дворца культуры и погулять где-то на днепровском берегу.

Коля с нетерпением и волнением подходил к Дворцу культуры. А когда он между двумя мраморными колоннами увидел Лизу, сердце его так стремительно забилось, словно оно вот-вот вырвется из груди. Коля казался сам себе невесомым, а ощутимым и значимым было только сердце. Сразу исчезла, выветрилась грусть, вызванная разговором с Гордым. Он ничего не видел перед собой и вокруг себя — только Лизу в розовой блузке, Лизу, которая весело, счастливо улыбалась ему.

Но едва подошел ближе, как ему показалось, что под колоннами стоит не Лиза, а ее сестра Вера...

— Молодец! Не опоздал, — сказала она, идя ему навстречу.

Нет, не может этого быть! Тем не менее как будто и голос не Лизин...

Она протянула ему руку. Рука нежная, гладкая. А у Лизы твердая, с маленькими бугорками мозолей.

— Вера! — Подавленно, растерянно воскликнул Круглов.

— Что с тобой? Уже двадцать два года — Вера...

Глаза у нее прищуренные, ресницы длинные, золотистые, губы играют веселой, задорной улыбкой. Как она похожа на Лизу! Только у нее, видимо, больше, чем у Лизы, колючих, пронизывающих искорок в глазах.

Коля выпустил ее руку, резко повернулся, глухо сказал:

— Плохие шутки!..

— Какие шутки? — Удивилась Вера. — Просто Лиза просила передать, что ее неожиданно вызвали на заседание бюро райкома. Вот и все. — Потом заливисто засмеялась. — Египетские фараоны убивали посланцев, которые приносили плохие вести. Может, и ты меня не помилуешь?..

Она стояла к нему боком. Гордо подняла голову и так посмотрела на Колю через плечо, что ему вдруг показалось, что он ниже ее, хотя на самом деле был выше на полголовы.

Солнце опустилось за крыши домов, и хотя полностью еще не стемнело, свет матовых фонарей между мраморными колоннами уже выиграл непродолжительное соревнование с малиновыми остатками солнечных лучей, а через минуту полностью вступил в свои права. Высокие круглые колонны, которые были оранжевыми от вечерней зари, вдруг побледнели, пожелтели.

— Чего молчишь? — весело, насмешливо спросила Вера. Коля мялся, переминался с ноги на ногу.

— А Лиза больше ничего не говорила? — его голос прозвучал как-то неуверенно, робко, будто он боялся побеспокоить вопросом эту надменную, осанистую девушку с умным блеском голубоватых, насмешливых глаз.

Вера сделала вид, что хочет уйти, сделала несколько шагов от Круглова.

— Говорила. Но у меня нет настроения передавать это. — Она снова беззаботно рассмеялась. Вздрогнули округлые ямочки на щеках, блеснули белые зубы. — Однако скажу. Лиза просила, чтобы я тебя развлекла, погуляла с тобой. Но тебе, наверное, это не очень по вкусу. Правда?..

— Почему же?.. Можно...

Коля запнулся, смутился.

— Вот как! Тогда пойдем, пройдемся...

Они пошли берегами Днепра.

Тихо шумели листья тополей, медленно плескались у самых ног днепровские волны, потрескивали ивовые ветви в небольшом костре, неизвестно для чего разложенном Колей. Он бросал на волосы девушки багровые отсветы, освещал листья дубов, которые бронзовели от прикосновения этих розовых зайчиков. Лицо Веры тоже было розовым. И все вокруг было необычным — и залив, и дубы, и тополя, и Верины щеки, и ее руки, и волосы.

Неловкость, которая сковывала Колю там, возле Дворца культуры, давно развеялась, они разговаривали свободно, весело. О чем только ни говорили! Перескакивали в разговоре с одного предмета на другой, теряли концы и начала мыслей, начинали говорить совсем не о том, о чем собирались. Работа, новые спектакли, новые кинокартины, новые книги — обо всем Вера разговаривала с тонким знанием дела, с хорошим вкусом и очень этим удивляла Колю. Ведь за ней установилась слава легкомысленной девушки. Какими несправедливыми бывают сплетни о человеке!

А Вера была наэлектризована присутствием Круглова, которого она давно любила, и каждое его слово падало в нее, как душистая сосновая шишка в пламя, и слова полыхали в ее груди, и грели, и опекали, и напрягали все — ум, сердце, мышцы...

Она вдруг встала.

— Ты помнишь эти строки?

Нежные!

Вы любовь на скрипки ложите.

Любовь на литавры ложит грубый.

А себя, как я, вывернуть не можете,

Чтобы были одни сплошные губы!..

В угасшем костре вспыхнула сухая ивовая щепка. Верино лицо было прекрасным в своем вдохновении. А Днепр плескал у ног теплыми волнами, шуршал прибрежным песком.

— Коля, тебе не скучно со мной?..

Коля не ответил — из его груди вырвался неожиданный вздох. Он подумал, — многое из того, что есть у Веры, не хватает Лизе. Она меньше знает, меньше читает, чем сестра. Придется как-то поговорить с ней об этом...

Коля не понимал, что Лиза не выставляла напоказ своих внутренних качеств, всего, что она знает и умеет, а Вера именно с этого начинала знакомство.

Настало молчание. Каждый из них, видно, думал о своем. Коля откинулся всем телом, лег навзничь на траву, засмотрелся в звездное небо. Но вот он почувствовал на щеке прикосновение Вериных волос. Она молча прижалась щекой к его лбу, легкие щекотные руки упали ему на грудь. Из ее глаз скатилась ему на губы тепла, солоноватая слеза... Коля тревожно прошептал:

— Вера!..

Она молчала. Оторвалась от него, поправила волосы, отвернулась. Плечи ее вздрагивали в молчаливом стенании.

— Коля, прости... Люблю я тебя. Давно люблю.

Коля резко поднялся, подошел к самой воде. Хотелось бросить ей в лицо что-то обидное. Но какое-то непонятное чувство сдерживало.

За его спиной послышались тихие шаги. На плечи легли теплые ладони Веры.

Хотел сбросить ее руки, крикнуть ей: «Вон!..»

Но ничего не сказал, рук не сбросил.

— Прости... Мне хотелось только побыть с тобой, поговорить. А потом... Ты имеешь право меня судить. Я сама себя осуждаю. Я обо всем признаюсь Лизе... Обо всем. И больше мы никогда не встретимся... Если вы поженитесь с Лизой — я уйду из дома... Уеду из этого города. Но ты прости. Не надо на меня сердиться.

Голос ее дрожал, но она не плакала. И вдруг Коле стало жалко ее. И не только ее. Жалко этого вечера, хороших слов, хороших мыслей. И именно потому, что он испугался этого чувства, тихо сказал:

— До свидания, Вера...

Она сняла руки с его плеч. Побежала под осокорь, упала в траву. Ну, чего же ты стоишь, Коля?.. Иди, иди отсюда как можно скорее. А она?.. Останется здесь со своими слезами? Нет, это похоже на бегство. От кого? От нее или от самого себя?.. Как бы там ни было, но ты не имеешь права оставлять ее одну здесь, на пустынном берегу.

Коля подошел к Вере. Она лежала, положив лицо на руки. Последние щепки догорели, костер погас. Луна то показывалась из-за облака, то снова пряталась. Коля сел возле нее, подпирая спиной ствол тополя. Во рту было горько. И только сейчас заметил, что жует ивовый лист. Выбросил его, тихо сказал:

— Не надо. Не плачь. Пойдем домой...

А она молчала. Он склонился над ней, положил руку на голову.

— Пойдем...

Она встала, взяла его руки в свои.

— Да, Коля... Да... Только куда девать сердце?.. Послушай, как оно бьется.

Она приложила его руку к груди. И Коля не оторвал руки. Все тело вдруг пронзило сладкое, пьянящее, незнакомое чувство. Оно нахлынуло неожиданно, завладело его существом властно, жестоко. Он задыхался от чего-то безудержного, болезненного, захватывающего и уже не мог заставить себя оторваться от нее. Нет, он сейчас не способен был о чем-то размышлять. Ему хотелось дышать ею, пить воду из ее уст, оплести себя душистым волосами, как золотой, пронизанной вечерней зарей степной паутиной, летящей над осенними просторами неизвестно куда... Это было лишь одно мгновение, но за это мгновение Коля почувствовал в себе то, чего не чувствовал раньше.

Как это произошло, Коля не мог сказать. Несмотря на всю свою внешнюю грубоватость и якобы чрезмерную прямолинейность, Коля в душе был застенчивым парнем. Он не знал многое из того, что знали его ровесники. Он никогда с ними не разговаривал о девушках. А то, что произошло сейчас, казалось ему бесконечно прекрасным и... страшным. Он сидел пьяный и уставший. В его мозгу не было никаких мыслей. И вот он вспомнил о Лизе — и его лицо будто обожгло раскаленным пустынным песком. Что же дальше?..

Тихо плескались волны. Шумели тополя. Сияла луна, будто летучие облака начистили ее до блеска. Вера робко опустила голову ему на плечо.

— Коля!.. Я больше люблю тебя, чем она. Твое сердце свободно выбирать. И ты выбирай. Милый мой, милый... Мы как бы дополняем друг друга.

А Коля сидел и молчал. Во рту было горько. Нет, это не от ивового листа. Сердце билось горячо, неудержимо, будто спрашивая у своего хозяина: как же быть дальше? Ответ пришел не сразу. Коля подумал именно то, на что рассчитывала Вера: «Если это произошло, я должен быть порядочным человеком. А порядочные ребята в таких случаях не забывают о своем моральном долге, не бросают девушек... Теперь все! Размышлять поздно».

22

Валентина за последние дни перечитала почти всю техническую литературу, которую они с Федором собирали годами. Она искала ответы. Искала, но не находила. И нелегко было найти.

В последнее время, в связи с тем, что ей не удавалось с хорошими результатами испытать интенсификатор в мартеновских печах, Валентиной завладели серьезные сомнения. Собственно, откуда у нее появилась уверенность, что все ее расчеты верны? Опыты в ее маленькой лаборатории кое-что давали, но разве можно сравнивать масштабы лаборатории с масштабами производства?

Главное в работе сталеваров-скоростников — умение пользоваться высокими температурами. Взять от печи все, что она может дать. В том и состоит заслуга опытных сталеваров, что они умеют ходить по граням высоких температур, как по шаткому канату. Далеко не все сталевары решаются работать на высоких температурах; далеко не все умеют провести завалку так, чтобы холодная шихта не снизила на несколько сот градусов температуру печи.

А нет ли в природе какого-то вещества, которые одновременно ускоряло бы все процессы, происходящие в мартеновской печи, и стабилизировало бы температуру, облегчало выравнивание ее во время загрузки шихты, когда огромное количество тепла уходит на прогрев?

Ответ на этот вопрос очень прост: кислород!.. Ведь даже ученику начальной школы известно, какую роль играет кислород в процессе горения. И хотя в журнале, который показывал ей Доронин, не сказано, что именно вводили в мартен англичане, Валентина сразу же поняла — это был кислород.

Такие опыты проводились и на наших металлургических заводах, хотя делалось это иначе. У кислорода есть свои сторонники, есть и противники, но он постепенно начинает завоевывать доверие.

Была еще и здесь нерешенная проблема: надо сосредоточить его действие в самом металле, чтобы как можно меньше кислорода попадало на подину печи и на свод. Для этого нужны огнеупоры, способные выдерживать температуру, всего лишь втрое более низкую, чем на поверхности Солнца, надо, чтобы они были не хрупкими, годились для труб. Таких огнеупоров пока не было ни у нас, ни, как это видно из прессы, за рубежом. Правда, ходили слухи, что в одном из наших научно-исследовательских институтов нечто подобное изобретено, но держалось в полном секрете, и металлурги воспользоваться этим изобретения не могли.

Где же логика?.. Ведь такие огнеупоры прежде всего необходимы металлургам.

Валентина знала, что сокращение продолжительности плавки в мартеновских печах Советского Союза только на тридцать минут означает увеличение выплавки металла в стране на несколько миллионов тонн в год. Один только прирост выплавки стали от процесса ускорения плавки на полчаса превышает все производство стали ряда капиталистических стран. Но если ее расчеты подтвердятся на практике, то каждая мартеновская печь сможет ускорить плавку почти вдвое против нормы! Каждый сталевар сможет варить сталь с такой скоростью, с какой сварил недавно Гордый, поставив всесоюзный рекорд в скоростном сталеварении...

Валентина вместе с другими инженерами участвовала в массовых опытах с кислородом и постепенно пришла к выводу, что надо идти несколько иным путем.

Без кислорода, конечно, не обойтись. Но почему он должен подаваться в печь в чистом, первозданном виде? Не лучше ли вдувать его вместе с другими элементами, которые ускоряют остальные сложные процессы плавления, автоматически подавая для каждого сорта стали все необходимые составные части?

Эта комбинация элементов с ее химическими оттенками, пропорциями и вариантами для различных сортов стали и была главной целью поисков Валентины. Исследовательница дала ей простое, общепринятое название — интенсификатор... Пора уже впрыскивать в ванну печи все необходимое для получения скоростной и высококачественной плавки, как врач впрыскивает в человеческие вены глюкозу!

Но врач имеет шприц, имеет надежную иглу. Игла та родилась в пламени мартена. Кто же позаботится о нем — отце всех точных инструментов и гигантских заводов-автоматов?.. Кто даст иглу для впрыскивания ему животворного интенсификатора, чтобы он не задыхался и не отставал на крутых, ускоренных подъемах эпохи?

Как и в опытах с кислородом, основное препятствие возникало перед Валентиной в виде новых огнеупоров. Хотя это препятствие было пока не единственным, но все остальные можно преодолеть только тогда, когда будет преодолено оно. Поиски на бумаге дают очень мало. Надо искать в мартенах...

Но в последнее время ее сомнения выросли до такой степени, что она не решалась продолжать опыты.

И все же через некоторое время Валентина снова и снова садилась за книги, читала, перечитывала, думала...

Вот и сейчас она сидит за письменным столом в кабинете Федора. Правда, он только условно Федоров. Он был у них один на двоих. Только тогда, когда приходилось работать одновременно и Федору, и ей, она уступала место за письменным столом, шла в гостиную и там раскладывала свои книги на широком круглом столе, сняв с него зеленую плюшевую скатерть. А сегодня Валентина пришла домой раньше Федора. Она читала, делала выписки, но вперёд не продвигалась нисколько.

Ей хотелось, очень хотелось разобраться во всем самостоятельно, чтобы не возникла необходимость обращаться за помощью к нему... Сама мысль о том, что он придет к ней в лабораторию, что она вынуждена будет показывать ему чертежи, будет стоять или сидеть при этом рядом с ним, плечом к плечу, вызвала в ней какую-то непонятную для нее тревогу. Что было в этой тревоге?.. Чего больше — любви или возмущения, презрения или ненависти?..

Кто его жена? Ведь она где-то есть. Не может не быть. И он ее любит. Не может не любить. Какая она — блондинка, брюнетка, просто симпатичная или красивая?.. Наверное, красивая. И наверное, умная. Иначе он бы ее не мог полюбить, не мог бы ради нее забыть о Валентине. Это очень хорошо, что он не знает о том, что у него есть сын. В городе за это время люди так обновились, что вряд ли встретит он кого-нибудь из своих школьных друзей. И она почти не встречала их, а когда встречала, то не делилась с ними своими печалями, не рассказывала подробностей о своей жизни. Тем более эти подробности не известны старикам-соседям. Она слышала всякие сплетни о себе, но не считала нужным их опровергать.

В кабинет прибежал Олег.

— Мама!.. Можно мне на улицу? Я долго не буду.

— Беги, сынок. Только не долго. Как солнце зайдет, так и домой.

— Так ведь уже заходит... — поморщился парень, неизвестно кем недоволен — солнцем или матерью.

— Беги. Только недалеко. Я тебя позову.

Олег повернулся на одной ноге и выбежал. Вскоре она услышала снаружи его тоненький, милый голосок.

Какая это радость — ее Олег!.. Какой бы холодной, неинтересной была ее жизнь, если бы у нее не было Олега. Она как бы вместе с ним ежедневно открывает мир, каждый день смотрит на обычные, привычные вещи его глазами. Он вдруг останавливается у дуба, замечает серый муравейник, микроскопические, но хорошо вытоптанные дорожки от него до дубового пня, и восклицает:

— Мама! У них движение точно такое, как на наших улицах. И у них, пожалуй, есть свои милиционеры...

Валентина становится на колени, пристально присматривается к движению на узких, как нить, улицах. Она замечает, что Олег прав — муравьи старательно придерживаются правой стороны, разминаются по всем правилам.

Или вдруг Олег поймает бабочку, бежит к матери, спрашивает:

— Правда ли, что из бабочек бывает гусеница?

— Правда, — отвечает Валентина.

— А почему это бабочка такая красивая, а гусеница — отвратительная? — И он сразу же задает другой вопрос: — А правда, что бабочки живут один день?

— Некоторые из них живут даже несколько часов, сынок. А некоторые несколько недель. Та, которого ты поймал, живет сутки.

— А им, видимо, кажется, что они долго живут. Правда, мама?..

Валентина не знает, как ему ответить на этот вопрос. Ответить ему серьезно, что, мол, бабочкам ничего не может казаться или не казаться, потому что они — существа немыслящие, нельзя. Он, видно, спрашивает не о том. А о чем же он спрашивает? Неужели он в своей маленькой головке уже сравнивает возраст бабочки с возрастом человека? Не слишком ли рано?.. И Валентина, не находя ответа, прижимает парня к груди, целует его в лоб.

Валентина открыла окно, выходящее к беседке, оплетенной диким виноградом. Ей хотелось послушать голос Олега, который, наверное, играет со своими ровесниками в партизан. Но Олег, наверное, забежал далеко, она не услышала его голоса. Зато из беседки донеслись другие приглушенные голоса. О чем-то тихо, вполголоса разговаривали Федор с Иваном Николаевичем. Валентину удивило, что они не вошли в комнату. Она прислушалась.

— Я очень недоволен этой историей с фельетоном, — говорил Федор.

— А я недоволен твоим поведением. Для чего тебе нужно было разговаривать с председателем комиссии, выставлять себя свидетелем? Для чего ты сказал неправду? Ты же ничего не видел.

— Но я все знаю.

— Виктор здесь не нужен. Ему здесь нечего делать. Ты сам понимаешь.

— Не таким образом, Иван... Но я, в конце концов, приучил себя к мысли, что они должны встретиться. Возможно, эта встреча пойдет Валентине на пользу.

— А тебе? — язвительно спросил Солод.

— Не знаю. Как будет, так и будет. Я больше не могу.

Солод вышел из беседки и скрылся за деревьями, а Федор еще долго не выходил — наверное, размышлял о своем.

Случайно подслушанный разговор насторожила Валентину. Что означала эта беседа? Какое отношение имеет Солод к фельетону о Викторе? Валентина прочла этот фельетон с некоторым опозданием, но Федор ее сразу же успокоил, — сказал, что это была клевета, что дело выяснено, что Виктор вполне реабилитирован. А теперь Валентина узнала, что Федор сам разговаривал с председателем комиссии, даже выставил себя свидетелем, хотя она хорошо знает, что он все вечера был дома, а это неприятное происшествие случилось вечером. Чем продиктовано такое поведение Федора?..

Его верой в то, что Виктор при всех своих недостатках был неспособен на такой поступок?.. Возможно. А к чему Солод?

Так или иначе, а поведение Федора в истории с Виктором показалась ей благородным. Федор сумел стать выше ревности. Не только не порадовался тому, что Виктора постигли неприятности, а даже бросился выручать своего бывшего друга. Ей понравилось и то, что он верил в Виктора, верил, что до уличного хулиганства этот человек скатиться не может.

Вошли Федор и Гордый. Кузьмич был чем-то очень расстроен и, даже не поздоровавшись с Валентиной, мрачно сказал:

— Дочь, погуляй в саду. Мне надо поговорить с Федором.

Валентина удивленно посмотрела на отца, но промолчала и вышла из комнаты.

Гордый достал из кармана пиджака сложенную в аккуратную книжечку газету, затем — черный бархатный кисет, вышитый Марковной. Папирос Кузьмич не курил — он называл их «мухоморами». Скрутив сигарету, медленно зажег спичку и так, с язычком огня в руке, обратился к Федору.

— Ну, что же, зятек, голуб сизый... Выпустил тестя перед всем миром в одних трусиках?

— В трусиках? — удивился Федор.

— А ты разве не слышал, что болтают о Гордом?.. Эх, полынь-трава, полынь-трава... Зачем же ты мне подстроил?.. Чтобы смеялись с Гордого? Я, дурак, радуюсь — видишь, как мне везет в последнее время... А оно вот почему везет. Чего молчишь?.. Отвечай.

— Георгий Кузьмич, — сказал Федор, глядя на обвисшие усы на похудевшем, сморщенном лице Гордого, на язычок огня, который он подносил дрожащей рукой к толстой сигарете, — Георгий Кузьмич, это делалось в общих интересах. Я не думал о том, тесть вы мне или посторонний человек. Вас далеко знают.

— Ну и что? Какой же ты пользы хотел?

— Видите, создай такие условия, как вам, кому-то другому, он бы ими мало воспользовался. А вы поставили такие рекорды, о которых вся страна заговорила.

— Рекорды? — сердито посмотрел на него Кузьмич выцветшими глазами с кровянистыми прожилками на серых белках. — Именно, рекорды. Поэтому люди и говорят, что я в трусиках сталь варю.

— Вам просто завидуют, потому и болтают. А кто из них дал бы плавку за такое короткое время?..

— Кто дал бы?.. Круглов! А может, и еще кто-нибудь.

— В самом деле? — недовольно спросил Федор. — Возможно. Понимаете, нам нужна фигура. Чтобы все сталевары страны на нее равнялись. А Круглов — безусый мальчишка. Это не фигура. Рано...

— Кому это — нам? — нахмурившись, опустив свои кустистые брови, спросил Георгий Кузьмич.

— Всем сталеварам страны. Не только нашему заводу.

— Вот что!.. Так для чего же обманывать людей?.. Они думают, что Гордый честно сталь варит, а он... Нет, если бы и на других заводах так скоростные плавки варились, то грош им цена. Эх, дурак я, дурак. Голова два уха. Сам же видел все, и глаза закрывал. Покусился на славу. Ну и поплатился за это. Никогда в жизни такого стыда не имел, как у кассы. Меня рабочие почти затюкали. Если бы я тогда об этом узнал и ты мне в то время под руку попался, пришлось бы тебе на перевязку ходить. А теперь... — он махнул рукой. — Так слушай меня. Чтобы с завтрашнего дня все было так же, как и для других. Ясно?.. Ну, вот. А теперь до свидания. Эх, полынь-трава... Подвел ты меня, Федор.

Гордый, выйдя из дома, увидел Валентину, которая сидела на деревянной скамейке под яблоней. Глаза у нее были расстроены. Несколько яблок свисали так близко к ее голове, что они, казалось, лежали на ее волосах.

— Чего грустишь, дочь?.. Или все о том? — обратился к ней Кузьмич. — Выбрось ты его из головы. Не стоит о нем и думать. Я хоть и сердит на Федора, а скажу, что у тебя муж неплохой.

— Кто же говорит, что плохой, папа?.. Но все это легко не проходит, — ответила Валентина, не поднимая головы.

— Да уж. Пройдет, дочь, пройдет. Я за тебя спокоен. Сердце у тебя правильное. Разумное.

— Не очень, папа, разумное, — улыбнулась Валентина.

— А что? Может, и до сих пор не забыла? — забеспокоился Кузьмич.

— Это трудно забыть.

С глаз Валентины вдруг потекли слезы.

— Валя! — взял ее за плечи Кузьмич. — Ну, не надо, оставь. Может, он и порядочный человек, но не для тебя. Для тебя он не порядочный. Забывай, забывай, дочь... Слезы — это не беда. Они сердце успокаивают. Вам, женщинам, лучше, чем нам. Мы плакать не умеем...

Кузьмич не стал рассказывать Валентине о своей беде — хватит с нее собственной.

Когда он зашел в свой дом, Марковна сидела за столиком, просматривала поздравительные телеграммы и письма.

— Что же мы, Кузьмич, будем делать с этим? — показала на кучку бумаг.

Гордый ответил, стараясь не встретиться из-ней взглядом:

— А что... Спрячь их в сундук. Может, когда-то этот аванс отработаем.

Марковна подняла крышку сундука. На ней изнутри были наклеены десятки пожелтевших от времени вырезок из старых, дореволюционных журналов. На одной из них был изображен Георгий-Победоносец на лихом коне. Конь коваными копытами топчет дракона, а всадник загоняет копье прямо в его разинутую пасть. На второй — красовался сам царь Николай II с выколотыми глазами.

— Когда ты сдерешь этот иконостас? — Сердито напустился на нее Кузьмич.

— Да жалко, — оправдывалась Марковна. — Георгия ты наклеил, когда отправлялся гидру бить. Говорил — будет, гадюка, помнить буденновца Георгия. И царю тогда же глаза выколол... Зачем же его снимать?.. Пусть висит. Оно же вроде история. Молодость наша.

Кузьмич не стал спорить с Марковной. Он подошел к карте, на которой висели красные флажки, наколотые Вадиком на те города, откуда пришли поздравительные телеграммы. Пока старуха копается в сундуке и всхлипывает там, он их быстренько поснимает, чтобы не мозолили глаза, не напоминали то, о чем вспоминать не совсем приятно. Хорошо, что Вадик где-то загулялся, не видит, что делают с картой...

Но едва только Кузьмич взялся снимать флажки, как от порога послышался голос Доронина:

— Напрасно снимаете. Зря. Они заслуженно туда повешены. Не снимать надо, а новые готовить.

Кузьмич недоверчиво посмотрел на человека в синем кителе, что блестел у порога искусно отполированной лысиной и металлическими зубами.

— Не надо, Макар Сидорович, насмехаться. Вы все знаете. Почему же сразу не сказали?..

Доронину нелегко было ответить на этот вопрос. Почему он не говорил об этом с Голубенко, ему известно. А почему не решился поговорить с Кузьмичом?.. Не потому ли, что где-то в его мозгу была затаенная мысль о том, что если Кузьмичу можно создать хорошие условия для работы, то их можно создать и всем?.. Наверное, именно поэтому.

В последние дни он разговаривал с шихтовиками; с доменщиками и с другими рабочими, которые обеспечивают мартеновский цех. Если копровики не успеют подготовить необходимое количество лома, если шихтовики и железнодорожники не сумеют подать своевременно шихту, если доменщики дадут чугун плохого качества, если коллектив литейщиков не сможет заблаговременно подготовиться для приема стали с каждой печи, нечего и думать о том, чтобы организовать работу всех печей так, как в последнее время была организована работа печи Гордого.

Но Доронин убедился, что такое обеспечение возможно, если присмотреть за каждым звеном, если организовать комплексное соревнование. Да, комплексное соревнование!..

То, что было исключением для Гордого, должно стать законом для всех! Такую задачу поставил себе Доронин. На вопрос Гордого он ответил суховато, сдержанно, без огонька в глазах; очевидно, он был очень утомлен.

— Я не насмехаюсь, Георгий Кузьмич. Я все знаю. Но вы показали нам и всем металлургам страны, на что способен высококвалифицированный сталевар, когда о нем хорошо позаботиться. Я сам сначала не вполне осознал сделанное вами. Я поддался общему недовольству. Недовольство это было справедливым. Ничего не скажешь. Но такие условия, как вам, можно создать всем. Тогда никакого недовольства не будет.

Гордый скептически посмотрел на Доронина.

— Можно, — подтвердил Доронин. — Нелегко, но можно. Для этого нужно... для этого нужно, чтобы все, от кого зависит успех сталевара, работали так, как работаете вы, Георгий Кузьмич. А успех свой преуменьшать не следует... И телеграммы прятать на дно сундука не стоит. — Он посмотрел с улыбкой на Марковну, стоящую с пачкой телеграмм в руках.

И Гордый, и Марковна смотрели на Доронина, как на человека, принесшего в их дом спасение от большой беды.

— Садитесь, садитесь, Макар Сидорович. Чего же вы стоите? — подбежала к нему Марковна. — Я сейчас чая поставлю.

И хотя Доронин был очень уставший, но в тот вечер у Кузьмича долго горел свет. Долго над шахматным столиком у окна склонялись две фигуры — широкоплечая, полная, с лысой головой и худощавая, немного сгорбленная, с обвисшими усами. Тот, кто снаружи смотрел бы на занавеску, мог увидеть, как фигура с обвисшими усами потрясает в воздухе зажатым в кулак ферзем и весело хохочет. Видимо, ферзь был завоеван у противника. Их тени отражались на занавеске, словно фигуры в древнем театре теней.

23

По поручению райкома комсомола Лиза Миронова и Владимир Сокол должны были обследовать бытовые условия молодых рабочих строительного треста. Лиза и Владимир встретились возле общежития сталеваров около десяти утра. Владимир сразу же обратил внимание, что лицо Лизы побледнело, осунулось. У переносицы под глазами появились едва заметные морщины. Нет, это даже не морщины, — так собирается под глазами молодая, нежная кожа, когда человек похудеет. Как бы на розовощекое, налитое соками яблоко повеяло горячим, засушливым ветром, и его тонкая прозрачная кожица слегка увяла.

Владимир находился с Лизой не в таких отношениях, чтобы свободно расспрашивать про ее личные дела. Однако он не удержался, спросил, что с ней.

Лиза сдержанно улыбнулась.

— Эх, Володя... Вороне бог послал кусочек сыра...

— А дальше?

— А дальше ты сам знаешь.

Непокрытые Лизины волосы золотилось на солнце, будто кто-то в них вплел лучи и они просвечивали его изнутри. Ее всегда улыбающиеся васильковые глаза были грустные, и это не соответствовало тому настроению, что создавалось от веселого, игривого блеска пышных волос, свободно падающих ей на плечи, на белую шелковую блузку. Конечно, нормальные люди не могут всегда смеяться — бывают минуты грусти, печали. Но Лизу Владимир не мог представить расстроенной. И теперь смотрел на нее с некоторым удивлением и сожалением.

— О вороне я знаю... Но ворона — птица несознательная и вообще с пережитками. Больная клептоманией... Ворует все, что блестит, — шутил Владимир, чтобы как-то развеселить Лизу. Но, видно, ее нелегко было развлечь, потому что она даже эти слова истолковала по-своему.

— Это правда. Вороны бывают разные... Одна проворонит, а другая украдет.

— Конечно, здесь тоже без индивидуального подхода не обойтись, — продолжал тем же тоном Владимир.

Лиза посмотрела на Владимира такими печальными глазами, что у того сразу пропало желание шутить. Некоторое время шли молча.

Сокол перестал быть застенчивым парнем, каким его знали раньше. Он научился бойко и непринужденно поддерживать беседу, мог без лишних колебаний взять девушку под руку, пригласить в кино или даже в ресторан. Ему и Лизу хотелось взять под руку, но он передумал. Однако надо же как-то вывести ее из состояния душевного оцепенения.

Поселок тянулся вдоль Днепра на несколько километров. Они прошли разрушенную больницу, старую школу, дом Голубенко. Спустились до самой воды, пошли по влажному, хорошо укатанному волнами песку. Острые каблуки Лизы оставляли глубокий след. Округлые ямки сразу же заполнялись водой, просачивающейся сквозь песок.

На противоположном берегу Днепра покачивались склонившиеся к воде ивы. Бородатый рыбак, закатив до колен штанины, оседлал наклоненный ствол сухой вербы и напряженно следил за поплавком. Отсюда он казался маленьким добрым стариком-гномиком, какие почти во всех сказках выручают из беды великанов.

— Полюбился мне этот край, — заговорил Владимир. — Куда ни взглянешь — такая красота, что глаз не оторвать. И все же скучаю по Винничине. У нас там равнина, видно вокруг на десятки километров... И поля, поля. И знаешь, Лиза... По аисту соскучился. Эта птица, говорят, приносит счастье. Все лето стоит у дымаря, как часовой. Часами стоит, не шелохнется. Село наше недалеко от бугской поймы. Почти на каждом доме — аист... К нему привыкают, как к члену семьи. А как ждут его весной! Особенно, мы, дети... — закончил он, вспомнив детство.

— Ничего себе — детки! — потрепала его черные волосы Лиза и впервые засмеялась. Владимир, обрадованный тем, что Лиза немного развеселилась, готов был признать себя хотя бы двухмесячным младенцем. Но вскоре Лиза снова нахмурилась и неохотно поддерживала разговор.

В общежитие как раз привезли столы, стулья, шкафы. Несколько свободных от работы ребят снимали мебель с машины, разносили по комнатам. Настроение у них, видно, было праздничное, приподнятое. Они оживленно перебрасывались шутками.

— А ты, гляди, все стулья готов к себе потянуть? — смеясь, упрекал товарища белоголовый широкогрудый парень в синей майке. Его бугристым мышцам мог бы позавидовать не один спортсмен. — Бери вот этот, вот этот. Только осторожно.

— Конечно! — с притворным недовольством процедил сквозь зубы высокий парень с лицом, изрытым оспой. — Чего человеку не захочется! Если мед, так и ложкой. Стульев тебе мало? Сего добра теперь хватит.

Лиза и Владимир стояли у каменного крыльца, не решаясь отрывать ребят от работы.

— Рано мы пришли, — сказал Владимир.

— Не рано, а поздно, — сказала Лиза. — А еще комсомольцы. Краснеть нам надо. Беспартийный Солод проявил больше заботы о молодежи, чем райком комсомола. Отстаем...

— Но сейчас рано. Пусть бы уже устроились. Да и некогда им с нами разговаривать. Не до нас... Рады, что можно по-человечески комнаты свои обставить. Давай, Лиза, в понедельник зайдем. А они за выходной управятся.

— Привет, привет! — послышалось за их спинами. — Комсомольский контроль?.. Ну, ну. Правильно делаете, друзья. Здесь недавно такое творилось...

Это был Ваня Сумной. Лиза и Владимир сначала не узнали — свою шевелюру он постриг, решив, наверное, что она не является главным признаком таланта. Одет он был в обычный серый костюм, в верхнем кармане которого гордо поблескивала новая авторучка.

— Вот и молодец, что постригся, — улыбнулась Лиза, пожимая его руку.

— Ну, о чем вспомнила!.. Жизнь идет вперед. Внешняя бутафория только начинающих привлекает. Ну, как тут? Устраиваются?.. Хорошо, хорошо. Бывают же на свете такие вот подлецы, как Криничный.

— А я, кажется, о нем другое читала, — язвительно заметила Лиза.

— Не путай, Лиза, праведное с грешным. Я совсем не о нем, а об этих домах писал. Помнишь, на первой странице фото сего общежитии... Фасад. А что, разве плохой дом?

— Дом замечательный, — согласилась Лиза. — А тем, как в нем люди жили, ты не поинтересовался.

Ваня ударил себя обеими руками по карманам, нащупал платок, вытер потное лицо, на котором облазила загоревшая на солнце кожа, — видно, недавно ездил в командировку в степные районы области.

— Ну, знаешь, кто не ошибается? Зато сейчас... О, я сейчас хожу окрыленный. У меня такой замысел! Ты себе не представляешь.

— Интересно. Роман? — улыбнулась Лиза.

— Не знаю... Первая книга... Получит признание — будет вторая. Собираю материал. Сверяю замысел с жизнью. Теперь можно обострять, сгущать краски.

— А я и не знала, что «обострять» начали только сейчас, — затаив насмешливую улыбку, сказала Лиза. — Я думала, что настоящие писатели всегда так делают.

— Нет, Лиза. Раньше мы искали ростки нового. Людей будущего... О них писали. Только это нас и интересовало. Мы ездили и не замечали плохого. Все казалось хорошим. Зато сейчас!..

— Значит, теперь хорошего стало меньше? Куда же оно подевалось?

Сумной заметил, что Лиза над ним посмеивается. Он недовольно отвернулся, бросил в рот сигарету, поймал ее зубами и начал нервно жевать.

— Простите, я спешу.

И, круто повернувшись, пошел по улице.

Когда Владимир и Лиза снова подошли к общежитию, на них налетела молодая красивая женщина в коротеньком белом переднике. Она была подвижная, веселая, разговорчивая, как утренний степной ветерок.

— Вы не к нам ли?.. Теперь к нам отовсюду гости. Если остановился кто-нибудь у крыльца, так и знай, — к нам идет. А я вот на минутку домой забежала. Сестренка ко мне приехала. Заходите, пожалуйста...

Женщина завела их в просторную, светлую комнату. Под стенами стояли две кровати, застеленные розовыми пикейные одеялами. Подушки были покрыты белыми тюлевыми накидками. На окнах висели легкие узорчатые гардины. Посреди комнаты стоял круглый стол под белой скатертью, в углу — диван, обтянутый черным дерматином. В комнате было уютно, чисто. На стенах красовались венки из бессмертников. А на диване сидела девушка в широкой юбке из яркого ситца, в маленьких хромовых сапожках, в живописном кептарике{2}. Девушка встала, топталась возле дивана, стыдливо опустив глаза. Она перекладывала из руки в руку вышивку, которой, наверное, занималась до прихода гостей.

— Садитесь, пожалуйста, — пригласила хозяйка, придвигая к столу стулья. — Давайте познакомимся. Я — Олеся Ковтун. А это моя сестра — Густя. Густонька, принимай гостей. Может, чаю хотите?..

— Спасибо, — сказала Лиза. — Мы ненадолго. Нас райком комсомола к вам прислал. Может, вы чем-то недовольны.

— Что вы такое говорите?.. Как же нам быть недовольными? Товарищ Доронин нам помог. Ой, как помог!.. Даже секретарь горкома к нам приезжал. И я уже работаю. Вместе с Богданчиком на работу ходим. Вот недавно ясли открылись. Там, где наш начальник жил... Я там и работаю. Кабы не товарищ Доронин... Густонька, сестричка, поставь чай. А мне надо бежать. Я только на минутку заглянула. Посоветовать ребятам, куда что ставить...

Олеся подбежала к кровати, любовно разгладила руками одеяло, хоть оно и так лежала ровно и гладко, потом снова защебетала.

— А Густонька давно собиралась навестить меня, но я все отказывала. Стыдно было признаваться, как мы живем... А теперь и самым место есть, и гостей можем принимать. Ну, извините. Я побегу...

— А может, и мы с вами в ясли? — спросил Владимир.

— А чего же? — согласилась Олеся. — В том дело не станет. Может, и ты пойдешь с нами, Густонька?.. Пойдем, посмотришь, в каком дворце мой Богданчик живет.

Ни Владимир, ни Лиза не могли сравнивать Олесю с той женщиной, какой ее видел Доронин, — раньше они ее не знали. Им казалось, что иной она быть не может, — только вот такой веселой щебетухой.

Лиза с Олесей пошли впереди. Олеся о чем-то ей рассказывала не только словами, но и руками: то они мелькали в воздухе, будто Олеся перекидывала с руки в руку невидимые шарики, то Олеся останавливалась, бралась за бока и весело хохотала. «Ну, эта, кажется, каменную бабу развеселит, не только Лизу», улыбаясь, подумал Владимир.

Стройный, черноволосый, с правильными чертами лица, одетый в серый коверкотовый костюм, он казался Густоньке человеком из другого мира. Странно, что этот «барин» зарабатывает себе на жизнь собственными руками у тех печей, где варят сталь. А как это они ее варят? Какие это печи? И каких размеров должны быть те казаны, чтобы на всех стали хватило?

Она украдкой поглядывала на Владимира, а тот шел и, видимо, думал о своем. Почему-то Густоньке стало неловко и за свою слишком яркую юбочку, и даже за любимую безрукавку, которой она всегда гордилась... Гордилась, но не здесь, а там, где в октябре загораются тысячи красных огней на полонинах{3}. Нет, это не костры. Это буки{4} одеваются осенью в багровые одежды и горят на солнце, светятся так, что золотые березки от этого света краснеют, будто стесняются перед буками, как Густонька перед этим стройным, красивым молодцом, который не хочет даже взглянуть на нее.

Но Густонька ошибалась. Он не мог не заметить юную, полнокровную красоту Густоньки, напоенную соками незнакомой горной земли, обветренную пахучими карпатским ветрами. Эта красота возбудила любопытство художника, тайно живущего в душе Владимира. Особенно ему понравилась одежда Густоньки.

— Скажите, пожалуйста, у вас всегда в таком ходят?.. Кажется, безрукавка? Я слышал о ней, но думал, что гуцулы так одевались в старину. Во времена Довбуша... А теперь только в ансамблях и в опере.

Густонька покраснела. Она посмотрела на Владимира быстрыми карими глазами, ее черные тоненькие бровки вздрогнули. Она опустила глаза и ответила:

— Нет, не всегда. В воскресенье и в праздники.

Ее безрукавка в самом деле была великолепна. На ней красовались сложные узоры не только из цветной кожи и медных пистонов — между красной и ярко-зеленой вышивкой переливались всем богатством красок маленькие круглые блестки, искрящиеся слюдяные квадратики, дополняющие собой вышивку. Будто чьи-то волшебные руки бросили девушке на грудь, на яркую вышивку по хорошо выделанной овечьей шкуре сотни мелких жемчужин и бриллиантов.

— Значит, это все-таки постоянная одежда, — задумчиво сказал Владимир, с уважением посмотрев на девушку. Сокол подумал о том, что этот кедтарик вынесен из веков неволи как символ чистой и неподкупной души русского, гордого своей национальной самобытностью, своей любовью ко всему украинскому и русскому. Русины!.. То, как они себя называли веками, говорит само за себя.

— А вы знаете, я никогда не видел такой красивой одежды. Красивее, чем наши корсетки. И до сих пор есть такие мастера?

Густонька посмотрела на Владимира с некоторой недоверчивостью.

— Это моя мама делала. Мастера есть, но... Теперь трудно сделать.

— Почему? — удивился Владимир.

— А потому, — заговорила Густонька с неожиданно резкими нотками в голосе, — что вот эти пистончики теперь нигде не производят...

— Так это же такая простая вещь, — удивился Владимир.

— Пусть так. Проще электрической пилы. А мы сего у себя делать не можем.

Владимиру стало стыдно за тех неуклюжих торговцев и поставщиков, которые по своему бюрократическому правилу всех людей готовы постричь под одну гребенку.

— Густонька! В «Правду» надо написать, — запальчиво сказал он, беря ее за руку. Девушка вздрогнула, покраснела, снова опустила глаза.

Но вот огонек молодого, смелого рвения блеснул в зрачках Густоньки. Ее уже перестало беспокоить то, что этот чернявый парень с острым, умным взглядом держит ее за руку. Она воскликнула:

— И напишу! Обязательно напишу.

Олеся с горделивой улыбкой показывала гостям свои владения и своих «подчиненных». Некоторые из них лежали в никелированных кроватях, завернутые в белые пеленки. Они сосредоточенно выполняли свой долг — сосали оставленное в небольших бутылочках материнское молоко. Другие спали или ловили маленькими пухлыми ручонками солнечные зайчики, которые падали из открытых окон. А розовые ручки словно ниткой перевязанные... Олесины «подчиненные», что были побольше, бегали во дворе с синими тележками, груженными песком. Несколько трехлетних мальчиков под присмотром няни плескались в бассейне.

Вот в постели послышался тоненький, недоволен плач. Густонька бросилась на этот голосок. Но ее крепко схватила за безрукавку, покрытую белым халатом, разгневанная Олеся.

— Стой! А руки помыла?..

— Они чистые...

— Это для елок чистые. А для детей — грязные... Ты бы посмотрела в микроскоп, сколько у нас под ногтями различных микробов. Страшно делается. Вообще, товарищи, — обратилась она к гостям, — к младенцам посторонним подходить нельзя.

Олеся показала гостям комнату, где было много детских игрушек. Здесь паслись целые стада маленьких коровок, которые нисколько не боялись ни медведей, окружавших их со всех сторон, ни даже сердитых львов с оскаленными пастями. Румяные куклы, кубики, заводные автомашины и паровозы — все это было в полном распоряжении маленьких хозяев бывшего дома Криничного.

То тут, то там стояли пышные дорогие кресла. Большинство комнат было украшено коврами. Ореховая мебель также остались на своем прежнем месте, но имела теперь другое назначение. Стеклянная горка, что раньше ломилась от серебра и хрусталя, была заполнена детскими игрушками, которые разместились в ней в самых удивительных позах. Плюшевый медведь обнимался с большой куклой, а Дед Мороз держал на своих плечах двух слонов.

— Даже самой хочется поиграть, — улыбнулась Лиза.

Владимир пристально посмотрел на нее — действительно ее настроение изменилось к лучшему, а может, она хорошо умеет владеть собой?

— Все-таки не пропало народное добро, — сказала Олеся. — Жене Криничного с сыном выделили комнату недалеко от нас. Хорошая комната. Такая, как у меня с мужем. А она недовольна. Ходит кому-то жаловаться, что очень маленькая.

— Пусть жалуется, — сказал Владимир. — Никого не разжалобит.

Когда Владимир и Лиза вышли из детских яслей, Густонька долго стояла у ворот, провожая их глазами. И как только Владимир оглянулся и заметил ее, она сразу же скрылась за забором.

Они пошли берегом в общежитие сталеваров. Солнце уже стояло высоко. На Днепре легко покачивались белые спортивные лодки, загорелые юноши и девушки неторопливо налегали на весла.

Лиза, стараясь говорить как можно спокойнее, спросила у Владимира:

— Ну, как поживает твой друг?..

«Вот оно что! — подумал Сокол. — Наверное, поссорились. Ничего мне не сказала».

— Какой друг?.. Коля? — переспросил он, будто не понимая, о ком идет речь. — А что? Жив, здоров... Поссорились?

— Надолго, — грустно ответила Лиза. — Хотя мы, правда, и не ссорились. Он тебя еще не познакомил с женой?

Владимир остановился, как вкопанный.

— С какой женой?

Лиза ответила не сразу. В ее глазах боролись между собой слезы, искали выхода, и улыбка, для которой она собирала все свои силы.

— Ну, как же... Мы же теперь с ним родственники. Он позавчера женился на моей сестре... На Вере.

Владимир заметил, как трудно было ей произносить эти слова.

А Лиза резко повернулась и, не глядя на Владимира, сказала:

— До свидания, Володя...

Затем метнулась за прибрежные дубы и скрылась за ними. Видимо, у нее не было больше сил сдерживать слезы.

Но вскоре Владимир увидел ее голову над сизыми днепровскими волнами. Лиза отталкивалась от воды сильными ударами и плыла все дальше, дальше. Когда высокая встречная волна ударяла ей в лицо, Лиза наваливалась на нее всем своим телом, подминала под себя и снова била по воде загорелыми руками. Здесь, на широком днепровском просторе, она могла дать волю чувствам. Здесь никто не увидит слез. Разве только белогрудая чайка, что проплыла над ее головой?.. Да нет, у чайки свои заботы. Вот она нырнула в волну и взлетела в воздух с серебристой, трепещущей добычей в остром клювике.

«От такой девушки отказался! От такой девушки!» — с горечью подумал о своем друге Владимир Сокол.

24

Ночью прошел дождь. Только Валентина шагнула с крыльца, ветер качнул яблоню. За ворот блузки упало несколько холодных капель. Валентина съежилась, втянула голову в плечи, а округлое лицо расплылось в улыбке. От неожиданности она так и застыла под яблоней, словно боясь выпрямиться, поднять голову.

— Чего ты там дрожишь, как казанская сирота? — послышался от калитки голос Георгия Кузьмича.

Валентина передернула плечами, вышла из-под яблони.

— Это меня яблоня поздравила с добрым утром. Просто за шею холодной водицей...

— Правильно делает, — улыбнулся Кузьмич, подходя к Валентине. — Еще не так надо. Ну, и я ей помогу...

— Это за какие грехи?

— Там видно будет. Федор дома?

— Нет, уже на работе.

— Ну и нам пора. Я тоже заступаю утром.

Кузьмич редко заходил за дочерью, идя на работу.

И вообще он был достаточно сдержан в проявлении своих чувств к ней. Люди его характера не умеют говорить нежные слова. А если прорывается иногда нежность, то и она бывает несколько грубоватой. Они как бы боятся, что их могут обвинить в неискренности, и поэтому сдерживают себя. Кроме того, Кузьмич, видимо, считал, что он для дочери недостаточно подходящая компания — ей значительно веселее пройтись до завода со своей ровесницей и подругой Лидой. У них свои интересы, свои секреты. Что же это сегодня с ним случилось?

Знакомая тропинка через луга была почти сухая — черная супесь забрала воду в глубину. Зато кусты краснотала, ивовые ветки и высокая темно-зеленых трава, на деревянистом стебле держащая целую крону из тоненьких веточек и микроскопического волокнистого листья, щедро одарили Гордого и Валентину прохладными дождевыми каплями. Валентина очень любила эту траву. Она не знала, как ее называют ботаники, а сама с детства привыкла называть «заячьим холодком». Точнее назвать ее нельзя — в мелкой, густой листве зайцу легко найти укрытие, приют и пищу.

Солнце скрывалось в низких облаках. Там, где оно стояло, в небе слегка светилась лучистая беловатая туманность.

Валентина и Гордый шли молча. Но вот Кузьмич наклонился, поднял какую-то палку и пошел дальше, опираясь на нее. Что это? Неужели у него появилась потребность в дополнительной точке опоры?.. Резким, сильным движением откинул палку. Она повисла на осокоре, сбив с его листья целый рой летучих капель. Затем повернулся к дочери, сказал:

— Знаешь, о чем я думаю? Молодость помню. Давно это было... Будто в глубокий колодец смотришь. А там, в глубине, в узком просвете, чья-то фигура. Пошевелишься ты — и она шевелится. А крикнешь — она тебе ответит эхом. Вроде ты, но и не ты... Далекий, маленький.

Валентина с некоторым удивлением посмотрела на отца. Откуда это у него сегодня такая щедрость на чувства?..

А Гордый продолжал:

— Так и детство. Все это с тобой было. А иногда кажется, что приснилось.

То, о чем начал рассказывать Кузьмич, было для Валентины давно известно, но все это возникало в случайных разговорах отдельными мазками в разное время. Сейчас же перед ней возникла целая картина, и ее можно было рассмотреть во всех подробностях.

Вот тринадцатилетний курносый деревенский парень подходит к заводским воротам. Подходит нерешительно, робко. За спиной висит сумка с луковицей и куском черствого хлеба. Ноги черные, потрескавшиеся, пальцы сбиты. На левую пятку не ступает — нарыв. Полотняные штаны, латанные и перелатанные, а неизвестно какой масти рубашка подпоясана веревкой.

— Чего тебе? — глянуло на него из окошка проходной бородатое заспанное лицо.

— На завод хочу, — нерешительно отвечает мальчик. — Мать старые, болеют, а отец умерли...

— А ноги чего такие?

— Не отмываются. Мыл с мылом... воробьиным. Трава такая. Не отмываются.

— Когда отмоешь, тогда придешь, — отвечает заспанное лицо, закрывая окошко проходной.

Целый день у лужи натирает парень «воробьиным мылом» свои потрескавшиеся ноги. Немного отмыл. «Цыпки», конечно, не отмоешь. Но теперь ноги хоть не черные, а серые. Вот только кровь выступала. Надо унять, затем сполоснуть...

На другой день опять приходит к проходной.

— Дяденька, я уже отмыл.

— Что отмыл? — удивленно спрашивает бородатая голова.

— Ноги.

— Какие ноги?

— Да свои. Вы же говорили...

Бородатое лицо широко зевает и, не открывая глаз, говорит:

— Да вон отсюда ко всем чертям. Бродит здесь всякая босячня.

И все же парень попадает на завод. Сначала в прокатный цех, к нагревательным печам. Пол у печей вымощен железными плитами. И такие они горячие, проклятые! Стоять босыми ногами нельзя — все время танцевать приходилось.

— Это что за кордебалет? — кричал старший сварщик такого огромного роста и такой силы, что переворачивал ломиком двадцатипудовые слитки, что мячики. — Присматривайся и учись. Может, люди будут.

Но не вышли из Кузьмича «люди» у нагревательных печей. Не по его силе была эта работа. Приходилось вдвоем с другим парнем, который был постарше, перевозить тачками и перебрасывать в печь за смену целый вагон угля. Тогда нагревательные печи не на газе, как сейчас, а на угле работали. А стальные слитки, перед тем, как они должны идти на прокат, надо нагреть до тысячи градусов. Это тебе не фунт изюма... Слитки подавались в печь не сталкивателем с рольганга, как сейчас, — тачками подвозились, ломиками сваливались. А в печи их тоже надо было ломиками переворачивать, чтобы равномерно нагревались. Ну, попробуй двадцать два пуда перевернуть ломом через топку! Какую это силу нужно иметь?..

— Кантуй, кантуй, парень, — кричит старший сварщик-нагревальщик.

Но где уж его кантовать тринадцатилетнему мальчишке? Сует ломиком, а слиток и не шевелится. Тогда подходит сам сварщик, берет ломик, начинает кантовать.

А однажды парень так угорел у печи, что его отливали водой.

— Знаешь, парень, что я тебе скажу... Пока ты станешь сварщиком, я сам ноги вытяну. Помощи от тебя — ноль градусов... Здесь сила нужна. А у тебя ее, как у воробья. Поищи себе другую работу.

Нет, парень не обиделся на сварщика. Это же благодаря его помощи он остался на заводе. Сварщик сам пошел в мартеновский, попросил, чтобы Гордого приняли подручным. С тех пор Георгий Кузьмич не отходил от мартена.

Что за печь была, когда он впервые подошел к ней! Руду и известняк лопатами забрасывали. Пятьдесят тонн надо было лопатами перебросать. Бросаешь, бросаешь, пока печень не оборвешь. А сталевар, чернобородый черт, кричит:

— Охота!.. Шевелись.

Это он Гордого так называл, потому что тот ко всему приглядывался ко всему охочий был. Парень спины не разгибает, а чернобородый сидит, самогон цедит и луком заедает...

А то еще мастера вспоминает. О, этого пузатого Кузьмич никогда не забудет! Ходил в жилетке, серебряная цепочка от часов на живот свисала. Даже фамилию его Кузьмич помнит — Дятлов.

Пробу стали расковывали в плюшку, подносили ему. А он ее ломает и рассматривает что-то на изломе.

— Что вы там видите, господин мастер? — спросил у него парень.

— На, Охота, понюхай, чем пахнет!..

И ткнул острым стальным куском в лицо. Так парень и залился кровью...

— Много будешь знать — рано состаришься.

С тех пор немало воды утекло. Но до сих пор у Кузьмича видно кривой рубец над правой бровью...

— Так на наших головах науку записывали, — закончил свой рассказ Кузьмич, из-под густо бровей поглядывая на Валентину.

Валентина шла рядом, слушала отца и даже не задумывалась над тем, что рассказ Кузьмича имеет какую-то цель. И вот Кузьмич кашлянул и, сделав большую паузу, между прочим добавил:

— А тебе министерство аж с Урала человека на помощь прислало... И ты отказываешься. Мол, мое личное дело... Не по службе. Хочу — показываю людям, хочу — нет... хочу — принимаю их помощь, хочу — не принимаю. Нам, дочка, так никто не помогал. Боялись, чтобы мы хлеб у них не отбили...

Только теперь Валентина поняла, для чего Кузьмич рассказывал ей о своей тяжелой молодость.

— Папа, не могу я. Вы же знаете...

Она подумала — Виктор сейчас на других заводах. Уже недели три. Может, решил не беспокоить ее?.. И вдруг почувствовала, что это принесло бы ей еще больше боли.

— Не горячись... Я, может, сам такой, что в затылок бы его вытолкал. И все же министерство прислало. Значит, он что-то понимает. Тебя никто не может принуждать... А ты все-таки подумай.

Валентина довольно хорошо знала Кузьмича, чтобы не понять, что этот совет никак не соответствует его резкому, прямолинейному характеру. Видимо, на этот разговор его надоумил Федор и, видимо, не желая сам об этом говорить с ней, приложил немало усилий, чтобы уговорить старика выполнить его просьбу.

Валентина не ошибалась. Действительно, Федор недавно не на шутку удивил Гордого своей необычной просьбой.

— Вам удобнее поговорить об этом. Она вас послушает, — уговаривал он Георгия Кузьмича, зайдя к нему вечером. — Работа над изобретением зашла в тупик. Возможно, Сотник сможет посоветовать что-то полезное.

— Разве на Сотнике свет клином сошелся? — удивлялся и возмущался Кузьмич. — Подумаешь, какой ученый! Знаем таких. Присвоит и за свое выдаст. Такое тоже бывает.

— А мы где будем?.. Да и не способен Виктор на это. Я читал его статью о магнитогорцах. Она меня убедила, что Сотник именно тот человек, который сможет серьезно помочь.

Гордый сначала не соглашался, ворчал, даже обругал Федора.

— Не понимаю я тебя. Когда считал, что он на фронте погиб, — требовал, чтобы Олега на твою фамилию записали. Теперь ясно, что Сотник — хлыщ... А у тебя где и самолюбие делось.

Но под влиянием Федора старик поверил, что Сотник сможет помочь Валентине в ее работе над интенсификатором. И если Кузьмич согласился выполнить просьбу Федора, то только в интересах дела, в интересах Валентины. Здоровье у нее не очень крепкое, а работает много, по ночам сидит. Хотя бы уж скорее кончала и поехала на курорт. Ишь, как похудела за последние недели!..

Валентина, скрывая улыбку, невольно просившуюся на ее губы, глянула на Кузьмича, сказала:

— Хорошо, папа. Я подумаю.

В кабинете директора завода происходил разговор между Федором Голубенко и Виктором Сотником.

Все оказалось значительно проще, чем они ожидали. В объятия, конечно, не бросились. Но и острой неприязни друг к другу не почувствовали. Перед Виктором сидел совсем не тот Федор, которым он знал его в юности, и даже не тот, каким встретил его когда-то на вокзале. И дело не только в преждевременной старости, — седина Федора могла бы даже украсить его лицо, если бы на всем его облике не лежала тень удручающей скрытой грусти. Впалые щеки, мешочки под глазами, глубокие морщины на лбу, — все это делало его значительно старше, чем он на самом деле был. «Вот как идут годы! А мы и не замечаем... Ждем нового года, радуемся ему. Но только после долгой разлуки видишь, как постарели бывшие друзья. Это же, видимо, и он сейчас заметил, как я изменился за эти годы», думал Виктор Сотник, сидя напротив Федора в глубоком кресле.

Но он ошибался. Несчастье значительно меньше подтачивало его молодость, чем ворованное счастье — молодость Федора.

А Голубенко думал о странных противоречиях в собственных чувствах. Он виноват перед Виктором. Это так. Когда не смотрел в его лицо, — мучительно чувствовал свою вину. Сейчас же увидел его, молодого, сильного, волевого, — и чувство вины исчезло...

— Спасибо, что выручил меня из той передряги. Какая-то дикая история, — сказал Виктор.

— Не стоит об этом и говорить.

Гнетущее молчание. Первым его нарушил опять-таки Виктор. Ему сейчас трудно сосредоточиться на производственных вопросах, но другой темы для разговора он не находил.

— Когда должны новую домну на фундамент ставить?..

— Все работы закончены. Сегодня. Мне обязательно надо быть там.

Федор хотел спросить, почему Сотник не заходил на завод несколько недель, но вспомнил разговор в обкоме о его работе на других заводах... Да и бестактным был бы этот вопрос. Не сидеть же ему в приемной в течение месяца, ожидая, пока Голубенко решится принять! А Виктор хромает... Ранение не прошло бесследно.

Сотник поднял голову.

— Если ты не возражаешь, я бы тоже хотел посмотреть. Чья идея?..

— Можно сказать, коллективная. Жаль было разрушать старую, пока новая не выстроена. Как-никак, а она нам верой и правдой служила. Старушка, конечно...

Виктор нетерпеливо поднялся. И для него, и для Федора было понятно, что разговора у них не получится.

— Очень интересно. Как говорят, век живи — век учись... Ну, что же, Федор... Может, пойдем?

Федор крутил в пальцах карандаш, что-то сосредоточенно думая. Затем тоже поднялся, прошелся по кабинету.

— Хорошо... Пойдем.

Они зашли в лабораторию, когда Валентина и Лида их меньше всего ждали. Не только Валентина — даже Лида покраснела и растерянно встала из-за стилоскопа.

— Валентина, проведи, пожалуйста, в твою лабораторию, — спокойным голосом сказал Федор.

Валентина инстинктивными движениями поправила волосы, одернула халат. Белый фарфоровый челнок, куда насыпается металлическая стружка для анализа, задрожал в ее руке. Она не знала, зачем его взяла и куда его теперь поставить.

— Пожалуйста, — превозмогая волнение, ответила она.

Вышли из экспресс-лаборатории. Валентина долго тыкала ключом, не попадая в щель замка. Наконец открыла дверь, впустила Федора и Виктора в комнату, где они с Лидой уже много месяцев проводили опыты.

Комната была небольшая. Стена, примыкавшая к цеху, сделана из листов толстого железа и окрашена свинцовыми белилами. Остальные стены были каменные. Потолок наклонный, окно закрывалось железными ставнями. В углу стоял массивный сейф. А рядом на столе — большая, значительно больше, чем в экспресс-лаборатории, муфельная печь. Виктор заметил, что конструкция этой печи отличается от обычной.

— Я должен знать, что именно вас интересует, — не глядя на Виктора, сказала Валентина.

Ей трудно было говорить. Чувство боли и обиды в эти минуты отступили. Перед ней стоял тот самый Виктор, которого она ждала и не дождалась. Вот он, рядом. И в то же время значительно дальше, чем тогда, в дни войны, когда он присылал ей на Урал солдатские письма-треугольники с номером полевой почты. Нет, Кузьмич зря назвал ее сердце умным... Вот они, те руки, большие, сильные, с золотистыми ворсинками на пальцах, что подняли ее легко, зажигательно и понесли над ночными просторами. А где-то в недалеком селе колхозный сторож отбивал железной колотушкой удар за ударом... И долго не исчезало ощущение, что ее несут по миру эти руки. Не исчезло даже тогда, когда она считала его мертвым. А когда увидела фото в журнале, ей показалось, что эти руки раскачали ее и бросили в пропасть. Зачем он приехал? Неужели он хочет снова протянуть ей эти руки?.. Нет, он этого не сделает. А сделай он это — она бы решительно оттолкнула их. И у нее вдруг появилось желание поговорить с ним, расспросить о том, как он прожил эти десять лет. Но как это сделать?.. Пригласить его домой? Что скажет на это Федор?.. А назначать тайные свидания не в ее характере. Да еще с ним, теперь...

— Что интересует? — сдержанно спросил Виктор. — Меня лично интересует ваша работа в области интенсификации мартеновских процессов. Да и не только меня. Это сейчас всех интересует. Если вам удалось сделать хоть один шаг, то и это имеет огромное значение.

Валентина открыла сейф, достала большой альбом с чертежами, развернула его и положила на стол.

— Прошу вас.

Она поставила стулья для Виктора и для Федора, а сама стояла у окна, чтобы быть дальше... Виктор посмотрел на нее быстрым взглядом, но тут же повернул голову, начал рассматривать альбом. Федор тревожно поглядывал то на Валентину, то на Виктора, будто боялся, что между ними может установиться молчаливый, понятный только для них разговор.

Сотник долго листал большой, занимавший полстола, альбом с чертежами. Особенно его заинтересовал метод введения интенсификатора в мартеновскую печь.

Валентина следила за каждым его движением. А Виктор листал и листал чертежи. Делал он это молча, сосредоточенно, напряженно следя за тем, чтобы вдруг не вздрогнула рука, и не выдала его. Он впервые увидел их вместе. И если у него не возникло чего-то тяжелого, гнетущего там, в кабинете Федора, то здесь он чувствовал себя человеком, который после утомительной дороги по безводной пустыне подошел к чистому, прозрачному источнику, но не имеет права над ним наклониться, потому что он отравлен..

Все же ему удалось взять себя в руки, сосредоточиться на чертежах. Сказал тихо, с едва заметным дрожанием в голосе:

— Не понимаю. Вы сделали большое дело. Это ясно. А почему не получается на практике... этого не понимаю.

Валентина поправила рукой волосы, и он снова подумал о том, что она зря обрезала косы. Ему стало неловко от этой мысли — ведь он должен думать не о ее волосах, а об ее изобретении, должен помочь...

Валентину волновала и само присутствие Виктора, волновало и то, что он сказал о ее работе. Она пыталась понять, действительно ли он считает ее изобретение чем-то значительным или сказал это механически, думая о другом.

А руки с золотистыми волосинками на пальцах лежали на столе, возле чертежей. Нельзя было не смотреть на них, нельзя было о них не думать. Она отошла от окна, прижалась спиной к железному сейфу. В голубых глазах было столько тревоги, грусти, что Федор невольно подумал: «Хоть бы скорее кончался этот разговор...»

И вот Валентина собралась с силами, спросила:

— Что же вы посоветуете?..

Виктор не вернул к ней головы. Неизвестно зачем снова начал перелистывать альбом. Смотрел он в стену перед собой, как будто именно там и был написан ответ на все вопросы.

— Не знаю, что и посоветовать. Прошу сделать копию чертежей... Заеду к академику Доброхотову. Он — человек большого опыта. Доложу в министерстве. Нужны опыты с участием ученых...

Поднялся, встал у стола, все еще не отрывая взгляда от стены.

— Без участия ученых опыты проводить нет смысла.

Наконец повернулся к Валентине, заметил, что она побледнела. Чтобы успокоить ее, добавил:

— Я верю в успех. Вы можете сделать копии? Для министерства, для института...

Валентина снова покраснела и, видимо, сама заметив это, растерялась. Федор завозился на стуле.

— Могу...

Посидели, помолчали. Было ясно, что разговор надо кончать, но никто из них не решался выйти первым. Наконец Федор поднялся, посмотрел на Валентину и на Виктора.

Виктор подал руку для прощания. Валентина коснулась ее — и оторвала руку, будто ужаленная...

Виктор стоял ошеломленный: что это значило?.. Значит, она к нему не равнодушна? Радостное щемление в его душе смешивалось с тревогой и неловкостью перед Федором, что он причинил ему непоправимое зло.

Он прошел под миксером — огромным резервуаром для хранения и выравнивания химического состава жидкого чугуна, заливаемого в мартены. Не оглядываясь, пошел туда, где должны были ставить на фундамент готовую доменную печь, построенную на железных рельсовых санках.

Оборудованная по последнему слову техники, тысячетонная доменная печь стояла на десятке рельсов, ведущих к фундаменту, построенному для нее в нескольких десятках метров. Рельсы примыкали к самому фундаменту и соединялись с таким же количеством коротких рельсовых отрезков, вмонтированных в основание. Именно на них должна была стать новая домна.

А старая умрет с гордостью, без криков и жалоб — так, как умирают тысячи простых тружеников, дожив свой век. И не пожалуется, и не попросит, чтобы ее поставили на площади перед заводом, как памятник первой пятилетки. А она имеет на это полное право. Она имеет право видеть, как перед ней с уважением снимают шапки старые и молодые рабочие, как несут к ней цветы юные пионеры, как пенсионер-металлург садится около нее на скамейке, чтобы с наслаждением вспомнить дни своей молодости. Она имеет на это право, потому что справедливо считается матерью этих сильных тысячетонных красавиц — новых доменных печей, матерью мартенов, прокатных станов, десятков тысяч разумных машин, несущих почетную службу в разных концах нашей Родины.

Толстые стальные тросы вибрировали над головами рабочих. У электрических лебедок застыли лебедчики в ожидании команды.

С противоположной стороны домну поддерживали несколько тросов, чтобы она не пошатнулась, не упала. Там тоже лебедчики ждали команды... И все должно было работать в едином ритме, в четком взаимодействии, как точный часовой механизм. Стоит только лебедчикам, передвигающим домну, натянуть свои тросы больше положенного, а лебедчикам, ее поддерживающим, отпустить свои в такой же степени, — и домна упадет, развалится на их глазах.

Горечь встречи с Валентиной еще волновала Виктора, но он, как и все, не мог не поддаться гипнозу всеобщего восхищения.

Виктор видел высокую фигуру Федора то среди одной, то среди другой группы рабочих. В нем светилось сейчас столько волевой энергии, трудно было узнать того Федора, который сидел недавно напротив Виктора в кабинете директора.

— Хорошо придумал Голубенко, — сказал кто-то из рабочих за спиной Виктора. — Завод на этом выиграл тысячи тонн чугуна... Как говорится — голова варит...

Виктор оглянулся, но так и не узнал, кто это говорил. Значит, Федор сейчас осуществлял свою собственную идею?.. А ему сказал — общая.

Вот Федор подошел к домне, поднял руку. Виктор хорошо понимал, почему Федор встал именно у домны. Я, мол, настолько уверен в своем замысле и в точности вашей работы, товарищи лебедчики, что буду стоять здесь, нисколько не боясь катастрофы. К нему подошел Доронин. Он его в чем-то тихо убеждал, но Федор, видно, не соглашался. Тогда Доронин встал рядом, как комиссар рядом с командиром корабля на боевой рубке во время самой ответственной операции.

Жест Федора означал: «Внимание, приготовиться!..» Напряжение достигло высшей точки. Мышцы лебедчиков, сжимающих рычаги, вибрировали не меньше, чем натянутые стальные тросы.

Кто-то крикнул:

— Дальше от тросов!..

Рабочие отбежали от рельсового полотна. Внимание всех было приковано к Федоровой руке. За головами рабочих Виктор увидел лицо Валентины и Лиды. Они, как и все, не сводя глаз, смотрели на Федора и Доронина. «Валентина сейчас восхищается им, — подумал Виктор. — А разве можно им не восхищаться в эти минуты? Стоит, высокий, стройный, как олимпийский бог. И все ему подвластно — люди, машины, время...»

Вот Федор посмотрел на секундомер и резко опустил руку. Лебедчики нажали на рычаги. В напряженной тишине домна тихо, ровно поплыла по направлению к фундаменту.

И вот она остановилась. Перед ней лежал большой путь — несколько десятков метров. Преодолеть его не так просто. Она должна была его преодолевать медленными «короткими перебежками».

Долго «шла» молодая домна на свой почетный пост, чтобы заменить горячим трудом свою мать. Долго бегала тоненькая стрелка секундомера на циферблате Федоровых часов. А когда доменная печь наконец встала на заготовленное для нее место, сначала люди облегченно вздохнули, будто не только лебедчики, а все, кто здесь находился, помогали тысячетонной громадине в ее необычном переходе... Потом бросились к печи, ощупывали ее, радостно смеялись.

— Как будто здесь и была!

— Ни трещинки нигде нет!

— Молодцы лебедчики! Блоху подкуют.

Сталевар Никита Торгаш, который утром передал смену Коле Круглову, как и десятки других рабочих, специально не пошел домой, чтобы присутствовать при этом необычном событии. Теперь он, энергично жестикулируя, рассказывал:

— Я знал одного мужчину. Вот был спец!.. На паровом молоте работал. Я еще тогда под стол пешком ходил. Как-то великая княгиня через наш город проезжала. Хозяин пригласил ее завод осмотреть. Подводит к паровому молоту, говорит ей: «Ваше Высочество, пожалуйста, дайте мне часы». Великая княгиня удивленно посмотрела на него, но сняла часы, отдала. А часы какие! Золотые, усыпанные бриллиантами. Хозяин положил их под паровой молот. Ну, говорит, Трошкин, бей. У всех аж в глазах потемнело... А Трошкин и глазом не моргнул. Как даст пару, как разгонит молот...

— И что же, разбил? — взволнованно спросил быстроглазый парень в спецовке.

— А тебе жалко?.. Думаешь, у нее они одни были? — презрительно покосился на него Василий Великанов.

— Не в этом дело. Трошкин потом не только царские часы не пожалел, но и головы царской... — продолжал Торгаш. — Но здесь речь шла о его рабочей гордости.

— Значит, не разбил? — не унимался парень.

— Не разбил. Так на полном ходу осадил молот, что часы вынуть нельзя было. А когда вынули — они оказался целым-целехоньки.

— А то можно подумать, что это легче, — показал на домну Великанов.

— Да нет. Я же и говорю о том, — сказал Никита Торгаш.

Лебедчиков поздравляли, жали им руки, дружески хлопали ладонями по спине.

Виктор сегодня утром чувствовал боль, тупое нытье в тазобедренном суставе. Тогда же мелькнула мысль, что это, пожалуй, снова наступает обострение остеомиелита, возникшего после ранения. Но нервное напряжение отвлекло его внимание от боли. Он забыл рекомендации врачей в каждом таком случае ложиться в постель. И сейчас, когда Виктор сделал несколько шагов навстречу Федору, желая искренне, от души, пожать ему руку, он вдруг почувствовал, что нога отказывается служить. Сотник зашатался, схватился обеими руками за канат лебедки... К нему бросились рабочие. Подошел обеспокоенный Федор.

— Что с тобой? — озабоченно спросил он.

Сотник вынужденно, с мучительным усилием улыбнулся:

— Ничего особенного... Старая история. Время от времени это со мной случается...

Лицо его покрылось капельками пота. Федор взял Сотника под руку, осторожно посадил на обрезок толстой железной трубы.

— Зачем же ты ходил?.. Надо же было переждать. Да ты горишь весь!..

Валентина не подходила к Виктору. Но ее лицо побледнело, как будто ей было больно не меньше чем ему.

Через несколько минут Сотник лежал в санитарной машине, что везла его в больницу. Федор сидел рядом и монотонно бурчал на шофера:

— Ну и шофер... Ему бы только дрова возить. Ишь, как трясет... Нельзя обойти выбоины...

А Валентина стояла у проходной завода, смотрела вслед машине и никак не могла разобраться в том, что происходит в ее душе.

Она поняла, что не Федор мешал ей поговорить с Виктором, как это еще недавно казалось. Мешало нечто большее, чем ее уважение к Федору и нежелание доставить ему неприятность. Она сегодня увидела Федора таким, каким ей не приходилось видеть его раньше. Но разве Валентина виновата в том, что когда все поздравляли его с победой, она думала: это хорошо, что он сильный, — значит, ему можно все сказать откровенно... Валентина гнала от себя эти мысли, ненавидела себя за них, но они приходили снова...

Федор вернулся домой уставший, угрюмый. Надо было радоваться — его расчеты подтвердились, завод вскоре получит чугун с новой домны. Но его угнетало воспоминание о встрече Валентины и Виктора.

Валентина, расспросив о Викторе, закрылась в Федоровом кабинете. Работает?.. Да, пожалуй, нет. Где уж ей сегодня работать?

Долго сидел Федор перед открытым окном. Олег уже спал. С днепровского берега доносились звуки аккордеона, веселые молодые голоса. Тяжелые, сладковатые ароматы ночных фиалок, насаженных под окнами Валентиной, заполняли весь двор, комнату, щекотали ноздри, но не успокаивали. Шелест тополиной листвы возбуждал в его душе необъяснимую тревогу. Чем все это кончится?.. Он уже устал. Неужели Виктор, с которым она прожила девять дней, дороже для нее, чем он?.. Острая, резкая боль пронзила его сердце. Нет, он не отдаст ее Виктору! Ни за что!.. Он оторвал руки от подоконника, яростно встряхнул головой, быстрыми шагами пошел в кабинет.

Валентина тоже сидела перед открытым окном, не зажигая свет. Она даже не оглянулась. Подошел, взял ее за плечи. Вздрогнула, будто он прикоснулся к ее телу холодным железом. Да, думает о нем... Как она может, как она смеет о нем думать, когда рядом стоит тот, кто любит ее больше собственной жизни?.. Яростная и болезненная ревность завладела Федором. Пальцы судорожно сжали плечи Валентины. Она вскочила, резким движением повернула к нему голову. Федор в вечерних сумерках не видел ее глаз, но заметил, что из-под бровей сверкнул гневный огонек. Или это ему только показалось?

— Что это? — отрывисто спросила Валентина.

Федор молчал.

— Иди спать, — недовольно сказала она.

Его мышцы напряглись до такой степени, что, кажется, готовы были лопнуть. Но он не мог их расслабить. Зубы сжались до боли в челюстях. Взял ее за руку. Сам почувствовал, что сделал ей больно. Но не отпускал руки.

— Что ты делаешь?

А у него смешалось все — гнев, обида, страсть... Чего он стоит и думает?.. Ей нужна сила, мужская сила. Может, именно эта сила и гипнотизирует ее, когда она смотрит на Виктора?..

— Валя, — хрипло сказал он. — Хватит здесь сидеть.

— Пусти меня!

Голос ее звучал нервно, раздраженно.

Да, он понимает ее. Ей сейчас не хочется быть с ним рядом. И именно это разожгло и его обиду, и его ревность. Он шагнул к ней, подхватил на руки, понес. Зацепился за ножку дивана, споткнулся. Руки его еще сильнее сжали Валентину. Кровь стучала в висках, сердце билось так, что, казалось, это оно его шатало...

У дверей спальни она вырвалась из его рук, одернула халат. Она ничего не сказала. Осторожно прошла к дивану, на котором спал Олег. Болели руки, — видимо, завтра выступят синяки. Но еще больше болело где-то глубоко внутри, будто Федор несколько минут назад с разъяренной силой сдавливал ей не пальцы, не плечи — сердце... Если бы он не подходил к ней сегодня — ей бы легче было. Она сама боролась с собой и, возможно, превозмогла бы себя, приглушила в себе то, что не давало ей покоя. Но сейчас Валентина его почти ненавидела. И если бы не Олег, которого ей не хотелось будить, она бы, наверное, не осталась ночевать под одной крышей, — пошла бы к отцу. Валентина подняла край одеяла легла рядом сына. Парень проснулся.

— Мама, это ты?

— Я. Спи, сынок...

Прильнула к нему. Ей стало теплее, спокойнее. Детское тельце будто излучало тепло, которое ей сейчас было необходимо. Оно согревало и успокаивало.

25

Солод зашел в квартиру, запер за собой дверь, снял макинтош и задумчиво встал у письменного стола, — что ему надо сделать?.. В голове туманилось от грохота железа и десятков голосов, обращавшихся к нему с различными жалобами и претензиями. Где-то в общежитии не закрыли кран, вода обрушила потолок, нужен немедленный ремонт... В столовой прокатного в борще кто выловил кусок тряпки. Какому-то подручному вместо суконной робы выдали брезентовую, а это является нарушением правил безопасности, так как суконная роба не загорается, она только тлеет, а брезентовая может вспыхнуть...

Как ему все это надоело! Особенно его возмутил Никита Торгаш. Никто не обратил внимания на то, что на прошлой неделе не выдавалось мыло. Кому придет в голову задумываться над такими мелочами?.. Ведь ему грош цена. А Торгаша принесло аж до заместителя директора. Иван Николаевич посадил его в кресло, накричал по телефону на кладовщика, приказал принести это пакостное мыло к нему в кабинет и собственноручно вручить Торгашу. Между делом он расспрашивал Никиту о здоровье жены и детей, о том, не нужны ли ему запчасти к «Победе». Если нужны, то, мол, обращайтесь. Помогу. Торгаш вышел из кабинета вполне довольным. А у Солода так и тянулась рука к мраморной пепельнице, чтобы запустить ею в спину этому крохобору.

Ну, и черт с ним!.. Пусть подавится своим мылом. Сейчас Иван Николаевич дома, и никто не посмеет ему надоедать.

Провел рукой по лицу. Даже шуршит пыль под глазами. Проклятый город!.. Пока пройдешь по улице, лицо и волосы покрываются пылью. Кожу на щеках стягивает, волосы сбиваются в клочья. Хочется скорее бежать домой, нырнуть в ванну...

И тут же рассердился на себя, — слишком разнежился за последние годы. Быстро разделся, бросил полотенце на голую спину, воткнул ноги в войлочные ботинки, прошел в ванную, открыл кран... Потом достал из холодильника графинчик с коньяком, поставил на табурете возле ванны. Попробовал ногой воду, — горячая, как он любил.

Уже лежа в ванне, наполнил рюмку, выпил, пососал лимон и снова подумал: как меняются привычки с годами!.. Раньше не позволял себе нежиться, воспитывал волю. А теперь... Да, собственно, для какой цели тренировать себя? Что он хочет и к чему стремится?

Вода сначала была такой, что обжигала. Тело постепенно привыкло, пришлось добавить горячей. Когда приятное тепло заполнило все его существо, он иронично улыбнулся. Так постепенно привыкаешь ко всему. Сначала обжигает, а потом... Ведь сейчас его не обжигает даже самая неприятная мысль — мысль о том, что он до конца дней своих должен выслушивать нелепые жалобы, улыбаться тем, кого ненавидит, пожимать руки тем, кого бы и на порог к себе не пустил...

Он еще раз наполнил рюмку, выпил. Вспомнил, что надо послать вагон Прокопу Кондратьевичу. Это дело легко устраивает его бухгалтер, Сорока. Даже Солоду не известно, каким образом это ему удается. Видно, у него на железной дороге надежная рука. Надо бы эту руку тоже прибрать к рукам.

Опять вспомнил про мыло. По сути пустяковая операция. Нельзя сравнить с тем, что позволяет большое — самое крупное в области — подсобное хозяйство. А забот не оберешься. Зря он дал себя уговорить. Колобродов и Синюхин не представляют, наверное, с каким риском это связано...

Подсобное хозяйство было тем участком в работе Солода, на котором он в наибольшей мере проявил свои организаторские способности. Широкие луговые массивы обрабатывались по последнему слову техники. Мощная водокачка посылала воду из Днепра на десятки гектаров. Здесь выращивались помидоры, синие баклажаны, капуста. А дальше — несколько гектаров виноградников, яблони, вишни, абрикосы... На животноводческой ферме откармливались свиньи, сюда завозились коровы холмогорской породы.

Солод в течение многих лет добивался расширения подсобного хозяйства, вел сложные переговоры с областными учреждениями о присоединении новых угодий и оказался замечательным дипломатом «помидорного государства», как называл в шутку это хозяйство Гордей Карпович.

Горовому и Доронину нравилась энергичность Солода, он постепенно приобрел у них репутацию способного организатора, который не жалеет сил для улучшения благосостояния рабочего коллектива. И надо отдать должное — в столовых заводского ОРСа всегда были свежие овощи и фрукты. Детские сады, ясли и пионерские лагеря завода обеспечивались молоком, маслом, сметаной. И все это, безусловно, добавляло Ивану Николаевичу доверия и уважения со стороны руководства.

Однажды Доронин, стоя на винограднике, с доброжелательной улыбкой следил за Солодом, медленно прохаживающимся среди помидоров и синих баклажан. Был солнечный день. Поодаль маячили яркие косынки работниц, выбирающих огурцы для столовых. Солод задумчиво разминал на ладони горсть земли, подносил ладонь к лицу, будто принюхивался к плодородности илистого песчаника, сдобренного перегноем, его лицо было озарено какой-то мечтой... По присущей людям типа Доронина привычке видеть в других главным образом хорошее, Макар Сидорович подумал: «Любит он труд... Напрасно я видел в нем что-то неискреннее. Сейчас, видимо, мечтает о том, что завтра будет на этой земле. Это хорошо, когда человек умеет так мечтать — не теряя почвы под ногами...» Доронин, осторожно раздвигая листву виноградника, пошел в контору, чтобы не нарушить размышлений Солода.

Не раз за свою многолетнюю партийную практику ошибался Доронин. Но это была его самая серьезная ошибка. Солод думал не о том, что будет на этой земле, а что могло быть, если бы не пришли к власти большевики. Наверное, здесь была бы основана солидная экономия. И вполне возможно, что это была бы экономия некоего Ивана Загребы...

Он наблюдал, как у нас формировались и расформировывались министерства, как искались формы государственной и хозяйственной работы, и думал: «Ищите... Вам еще много надо искать. Вы, конечно, безумно мчитесь вперед на своей гигантской машине. Но у вас и недостатки есть, появляются головотяпы, которые то завалят ламповым стеклом все сельские и городские магазины, то в течение двух-трех лет нигде невозможно его купить. То резинка для одежды продается в каждом уличном киоске, никто не берет, то нельзя ее приобрести даже в ГУМе. И я знаю, почему это происходит. В министерстве, подумав об одном, забывают о другом. Итак, ищите, изобретайте, а я тем временем буду прислушиваться, и каждый раз все незаполненные вами пустоты буду использовать для себя. И возможно, придет время, когда ваша машина...»

Нет, Солод теперь не был таким уверенным, как до войны, что советская государственная машина под натиском враждебных сил рухнет под откос. Война его убедила, что она построена надежными руками. В ее работе, в непрерывном стремлении вперед проявляются мощные законы, на основе которых она построена. И по сравнению с действием этих решающих законов какая-нибудь резинка, ламповое стекло и десятки других мелочей — это лишь отдельные подробности. Они, конечно, не могут затормозить движения вперед.

И все же Солод очень радовался, когда замечал пятна на солнце.

В его поведении было немало зигзагов, которые, на первый взгляд, трудно объяснялись.

Странно, конечно, что именно он, Солод, помог разоблачить Криничного. Но если присмотреться внимательнее к этим двум людям, то станет понятным их отличие. Криничный не ставил себе отдаленных задач, Советская власть не была ему враждебной, хотя сам он постепенно превратился для нее в опасного преступника. Ему хотелось пожить «на широкую ногу», он считал, что завоевал для себя это право на войне, — пролитой кровью. И именно то, что Криничный уже сегодня позволял себе пользоваться награбленным, не откладывал это на неизвестное будущее, как делал Солод, вызвало к нему со стороны Ивана Николаевича и ненависть, и презрение, и подсознательную зависть. «Собака! — думал о нем Солод. — Хоть несколько лет поживет так, как хочется. А мне, пожалуй, и года не придется, потому что я трус. И все же он — дурак! Если не я его съем — съест кто-то другой... Не сегодня, так завтра. Такие долго на поверхности не держатся. Он смотрит не дальше собственного носа...»

Именно эти соображения заставили Солода повести к нему Доронина. И именно Доронина, он уже много раз собирался обратиться к Макару Сидоровичу за рекомендацией в партию. Откуда Доронин мог знать, что у Солода на такие вещи нюх острее, чем у любого другого. Волку ведь легче, чем охотнику, отыскать следы шакала: волк и шакал — почти одной породы.

Перед Голубенко, который исполнял обязанности директора, ему выслуживаться нет необходимости. Голубенко — в его руках. Если бы только не распутался тот клубок, который Иван Николаевич так старательно запутал!

Это все теперь висит на тоненьком, ненадежном волоске. Сотника не удалось спровадить. А жаль. Тогда бы Солод мог чувствовать себя относительно Голубенко значительно увереннее.

Иван Николаевич понимал, что ложь Федора может обнаружиться. Понимая это, он предпринимал некоторые меры, но все они были бессильны предупредить катастрофу Федора.

А что, собственно, должно произойти, если ложь Голубенко будет разоблачена? Чем это грозит Солоду? Ничем, конечно. Правда, это заставит его искать другие защитные средства, другие гарантии. Рядом с Голубенко ему жилось спокойно. Он знал, что, если случится неприятность — Федор вынужден будет его выручать. Он привык полагаться на этот свой козырь, ему лень было искать новых. Но если Голубенко провалится — ничего не сделаешь, придется...

На всякий случай Солод обеспечил себе отступление. Голубенко как-то пожаловался, что Валентина много думает о Сотнике, а к нему стала почти равнодушной.

Иван Николаевич выслушал его и сказал:

— Не одобряю твоего поведения. Я еще на вокзале советовал написать письмо. Почему ты этого не сделал?.. Это было бы мужественным и честным поступком. Ты выбрал другой путь... В конце концов, мне надоела вся эта история. Я пытался помочь. Делал это только ради нашей дружбы. Ты понимаешь, что я не имел от этого никакой пользы. А ты сам разрушил все планы. Чего же ты сейчас хочешь от меня?.. Вот тебе мой совет: немедленно во всем признайся Валентине. Это будет честно и благородно. Пусть сама решает, как ей быть дальше...

Федор смотрел на Солода виноватыми глазами. Да, действительно, Солод еще на вокзале советовал... да, действительно, он помогал совершенно бескорыстно...

А Солод понимал, что у Голубенко не хватит духу на откровенный разговор с Валентиной. Иван Николаевич думал так: если завтра ложь Федора откроется, он будет иметь полное право выступить одним из тех, кто обвинит его. А если пронесет — Федор острее почувствует, что находится в полной зависимости от Солода. Как же: Солод требовал обо всем признаться. А у Федора не хватило мужества...

Иван Николаевич вспомнил, как ему было приятно испортить Федору именины. Пусть не думает этот безвольный дурак, что можно долго прожить, радуясь ворованному счастью... Голубенко в некотором смысле похож на Криничного, хоть ворует для себя не деньги... Ворует любовь. Солод вылез из ванны, начал вытирать тело широким мохнатым полотенцем. Выпил остатки коньяка, накинул на плечи тяжелый полосатый халат, подошел к зеркалу. После купания лицо порозовело, как у юноши. Улыбнулся собственному изображению недоброй, холодной улыбкой. Затем лег на диван под розовыми нимфами. Его в последнее время все меньше волнует мастерски выписанное женское тело. Года!..

Но полежав полчаса, встал обеими ногами на диван, что аж звякнули, заскрежетали под ним пружины. Снял золоченую раму с нимфами, начал согнутым пальцем тщательно обстукивать стену. Звук был везде одинаковым. Это его успокоило. Повесив раму, снова лег на диван.

Надежны ли у него помощники?.. Наиболее надежный и сообразительный, конечно, Сорока. Такой, что каждого ревизора трижды вокруг пальца обведет. Днепр вброд перейдет и сухим выйдет... Лицо, правда, у него смешное — заостренный нос, а лоб узкий, не шире мужской пластмассовой расчески. Подбородок задран вверх, как нос поношенного башмака. Когда надо, умеет прикинуться дурачком. На самом же деле хитрый и коварный. Это он морочил голову Сотнику «проблемой» рыбьего жира, он организовал сцену «дебоша». И в том, что она не дала желаемых результатов, виноват только Голубенко. Сорока был своеобразным «начальником штаба» — он координировал «операции», связывал Солода со «своими» людьми на подсобном хозяйстве, на базе потребсоюза, на железной дороге. А если бы вдруг не стало Сороки, Солод чувствовал бы себя так, будто ему отрубили руку. Сорока был выходцем из мещанской семьи. Он, как и Криничный, не ставил себе каких-то отдаленных целей, хотел «пожить» сейчас, пока еще не совсем старый. Но делал это разумнее, чем Криничный. Умел пользоваться благами жизни так, что это не бросалось людям в глаза. Не отказывался от женщин. Выбирал таких, что любили дорогие подарки и не очень присматривались к его сплюснутому лицу. Где-то в Крыму имел собственный дом, который был записан на сестру его покойной жены.

Вторым был Сомов, директор подсобного хозяйства. Он мало что знал о деятельности Солода, потому что Иван Николаевич связывался с ним только через Сороку. Зато Солод знал все, что касается Сомова. Собственно, поэтому он и добивался его назначения на эту должность. Солод знал, что Сомов во время войны служил в немецкой полиции, а потом был командиром созданного немцами с провокационной целью «партизанского» отряда, которому была поставлена задача привлекать к себе советских патриотов и уничтожать их. Солод дал понять Сомову, что ему известно о его прошлом, — и этого было достаточно, чтобы этот человек, не расспрашивая что и к чему, выполнял любое желание Ивана Николаевича, переданное через Сороку.

Прокоп Кондратьевич был далеко — на Кавказе, и Солод по этому поводу не очень сокрушался. Все равно им было бы тесно рядом, как двум паукам в одной банке. На расстоянии им легче было поддерживать дружеские отношения.

Солод иногда подумывал о том, чтобы самому поставить дом у моря, зажить спокойной, тихой жизнью. Но сразу же отгонял эту мысль. Пусть уже под старость, если не останется никакой надежды. Ему мало того, чего достаточно, например, для Сороки. Да и Сороку разве заставишь сейчас отказаться от всего и доживать век в Крыму, в своем доме? Кто познал азарт преферанса, того не увлечет игра в «дурака»...

Солод поправил подушку, закрыл глаза. Мысли становились все ленивее, сплетались беспорядочно, снова расплывались, теряли четко очерченные контуры, как кольца табачного дыма. То возникало из тьмы, из небытия старое беззубое лицо Саливона Загребы, то появлялось лицо красивой Веры... Он почему-то оказался в комнате постоялого двора, описанного кем-то из классиков. Лежит на кровати, каждая ножка которой поставлена в миску с водой, а на голову сыплются с потолка клопы. Он смахивает их с лица, но они снова сыплются на него десятками. Вот он поймал одного, поднимает пламя свечи. Большой, твердый, как камень... Вдруг этот камень сверкает в руке, переливается радужными гранями. Но это же бриллиант!.. Иван Николаевич смотрит на пол, куда он смахивал клопов. Да, бриллианты, бриллианты! На него сыплется бриллиантовый град. Он вскакивает с постели, обеими руками лихорадочно загребает дорогие камни, бросает за пазуху, засовывает в карман... Откуда это? Боже! Это же обвалилась стена, на которой висели нимфы! Это же его собственные бриллианты! Вот и золото... Золотые бляшки из женских подвязок, золотые диски для зубов, николаевские червонцы... Что это значит? Вдруг он слышит страшный хохот у себя над головой. Кто это? Волосы рыжие, огнистые, руки черные, пальцы, закуренные махоркой... Неужели Безкобылин? Да, да... Это он!

Солод открывает глаза, хватается за горло, будто стремится защитить его от черных пальцев Безкобылина. Халат влажный от пота, дышать нечем. Встает, откидывается всем телом на спинку дивана, обессилено опускает руки. Пальцы судорожно хватаются за сидение, колени дрожат. Перед глазами мелькают тысячи мелких палочек, подвижных темных спиралек и точек, будто он взглянул в клинический микроскоп, который показал ему бессмысленную суету мелких инфузорий.

И он сразу же подумал о том, что пора уже наведаться к сестре.

Никто не мог так успокаивающе повлиять на него, как она. Собственно, не она сама, а тот чистый, светлый дух, незримо витающий над ней. Как заядлый грешник падает на колени в торжественной тишине храма и вымаливает себе прощение грехов, так Солод чувствовал себя в ее доме. И хотя сестра даже не догадывалась, чем занимается ее любимый Ванечка, а он не признался бы ей в этом и под угрозой смерти, разговор с ней просветлял, возвышал его душу, пробуждал в ней остатки человеческого.

Потом все начиналось сначала, потому что не могло не начинаться — это стало его сущностью, второй натурой.

26

Ежедневно, планомерно, взвешивая каждую деталь, Доронин готовил мартеновцев к наступлению. Он разговаривал с десятками людей — с каменщиками, с шихтовиками, с копровиками. Чем глубже входил в сложные вопросы технического взаимодействия между различными профессиями, которые обеспечивали работу сталевара, тем больше убеждался, что только комплексное соревнование может стать тем звеном, взявшись за которое, можно вытянуть всю цепь.

Вот и сейчас он сидит в кабинете Приходько — начальника мартеновского цеха. Высокий худощавый Приходько несколько раз вставал из-за рабочего стола, уступая свое место Доронину. Доронин отмахивался. Наконец сказал резковато:

— На ваше я не сяду, товарищ Приходько. Я был бы доволен, если бы вы сами чувствовали себя на нем увереннее.

Эту реплику нельзя понимать двояко. Приходько поднял широкие черные брови, уткнулся носом в бумаги, чтобы скрыть глаза от Доронина. Если бы его серое лицо способно было краснеть, он бы сейчас покраснел. Доронин, бесспорно, намекал на то, что он так легко поддался идеи индивидуальных рекордов. Собственно, это было когда-то идеей Приходько, но ее своевременно заметил Горовой, от которого трудно было скрыть.

— Что о нас скажет Гордей Карпович?.. Вы подумали об этом? Директор нам бы этого никогда не простил.

Приходько моргал не глазами, а бровями. Создавалось впечатление, что брови у него вообще не имеют постоянного места, — то они поднимались, то опускались так низко, что лоб казался непомерно высоким. На макушке русой головы поблескивал вспотевший пятачок. «Рано начал лысеть, — подумал Доронин, пожалев о своей резкости. — Ведь ему только за тридцать перевалило. У него тоже работа нелегкая. Забот — полон рот».

— Ну, что?.. Обойдем цех? — сказал Макар Сидорович, улыбнувшись той улыбкой, которая говорила — не обижайтесь, погорячился. Улыбка Доронина сразу изменила выражение лица Приходько. Брови стали на свое место, он тоже улыбнулся, вышел из-за стола.

— Понимаете, Макар Сидорович, в чем беда?.. — говорил Приходько, застегивая пуговицы на синей рабочей куртке. — Литейный пролет не успевает принимать сталь, потому что очень быстро выходят из строя ковши. Мы объявили борьбу за то, чтобы ковши выдерживали семь-восемь плавок. Но это пока не получается.

— Что же надо сделать, чтобы вырваться из этого круга? — спросил Доронин.

— Больше ковшей, больше каменщиков.

— Может, вы скажете — больше мартенов, больше сталеваров?.. Надо использовать те резервы, которые есть в наличии. А с каменщиками вы говорили?

Доронин пристально посмотрел на Приходько. Тот стоял перед ним почти навытяжку. Доронин рассердился — теперь уже на себя. Что-то есть в его характере такое, что влияет на людей не так, как следует. Надо за этим проследить. Правда, когда он разговаривал с рабочими, такого не случалось. Но почему и Голубенко, и Приходько вытягиваются перед ним, как перед генералом?.. Ему не нужны такие почести — они его раздражали и настораживали. Люди с ним должны чувствовать себя просто. Над этим стоит задуматься. Не слишком ли он резкий? Тем не менее читать элементарную политграмоту там, где требуется деловой разговор, нет никакого смысла. Так можно превратиться в говоруна-проповедника...

— С каменщиками говорил, — после некоторой паузы ответил Приходько. — На оперативке... И на собрании коллектива цеха. Мы с парторгом их вызывали...

Доронин на это ничего не ответил, но раздражение его росло. Ну вот!.. На оперативке, на собрании, вызывали к себе... И говорили, пожалуй, так, как он говорит сейчас с Приходько. Доронин знал, что легче стать инженером, чем научиться управлять людьми, и в душе не очень осуждал Приходько. Но найти что-то теплее, задушевнее для этого человека он сейчас не мог.

Со второго этажа, где находился кабинет Приходько, они спустились по металлической лестнице к мартеновскому цеху, затем перешли к литейному пролету.

Литейный пролет находился здесь же, за мартенами, на уровне тех самых насадок, с помощью которых «дышал» мартен. Здесь стояли огромные, многотонные ковши, в которые принималась готовая сталь, выпускаемая из печей по желобу из шамотного кирпича. После того как вся сталь попадала в ковш, мостовой кран поднимал его над железнодорожной платформой, на которой стояли изложницы. Разливщик, стоя на мостике, по которому можно было пройти вдоль всего литейного пролета, массивным рычагом поднимал стопор, открывая отверстие в днище ковша. Сталь горячей струей выливалась в изложницы. Именно в этих изложницах она и формировалась в слитки, которые затем попадали в прокат.

Доронин и Приходько стояли на мостике литейного пролета, смотрели, как кипящая сталь выбрасывает из изложниц снопы искр.

— Чита, ко мне!.. Ну, раз, два!.. Молодец, Чита! — кричал молодой литейщик, размахивая для кого-то рукой.

— Это что за новость в вашем цехе? — улыбнулся Доронин. Приходько тоже засмеялся.

— Консольный кран так ребята назвали. За то, что он вертлявый, как обезьяна.

Консольный кран, подхватывая тяжелые чугунные крышки, поднимал их вверх и опускал на изложницы. Живописный фейерверк прекращался. Но что случилось с ковшом? Пока мостовой кран поднимал его к другим изложницам, тоненькая струя стали расплескивалась по изложницам, по платформе, брызгала на железнодорожные рельсы.

— Эй, Великанов! — кричал разливщик с мостика вниз. — Ни к черту не годится твоя работа. Видишь, пробка стопора обгорела. Хорошо, что сталь в ковше кончается.

С ковша, который стоял на ремонте недалеко от железнодорожных платформ, появилась голова Великанова в засаленной кепочке. Эта голова сказала такое «крепкое» словцо, что Доронин не выдержал — вышел из-за железной перегородки.

— Добрый день, товарищ Великанов! — бросил он вниз.

— Простите, товарищ парторг, — смутился Великанов. — Но как же тут не ругаться?.. Ишь, виноват...

— Да-а, — улыбнулся Доронин. — Бога на помощь призываешь?.. — Металлические зубы лукаво блеснули. — Бог не поможет, Василий. Запомни, ты не в николаевской монопольне, а в цехе.

— Не буду, товарищ парторг. Как-то вырвалось...

— Как только будет вырываться — язык прикуси.

— Ой, Макар Сидорович! — хохотали разливщики. — Тогда ему собственный язык придется вместо шницеля съесть.

— Иди сюда. Осмотрим твой язык, — сказал Доронин.

— Поручите нам, — не унимались разливщики. — Мы ему за каждое слово свою печать на языке будем ставить. Горячим способом. По каленое железо далеко бегать не надо.

У Доронина с Великановым были особые отношения. Год назад с маленьким вертлявым Василием случилась неприятность, свидетелем которой случайно был Доронин. На станцию для технических нужд завода прибыла цистерна с патокой. Загнали эту цистерну в тупик, где она должна была ждать своего заказчика. Однажды поздно вечером Доронин вместе с начальником станции проходил мимо. Слышат — стонет кто-то. Прислушались — в цистерне. Макар Сидорович взобрался по узкой лесенке, посветил карманным фонариком внутрь. Так и есть — человек по шею патокой засосанный. А возле человека на патоке пустое ведро лежит.

— Эй, голубчик!.. Ты еще жив? — спросил Доронин.

Голова подала некоторые признаки жизни — шевельнулась.

— Вытащите, — тихо сказала она.

Но как вытащить?.. Из патоки не только за уши — за руки не вытащишь. Разве частями — отдельно руку, отдельно ногу... Пришлось звать на помощь станционных рабочих. С горем пополам вынули руки.

— А теперь берись за лопату, — сказал Доронин. — Как только почувствуешь, что мы тебя разрываем, так и отпускай лопату. Ну, держись, браток!..

Рабочие взялись за лопату, тянут, сколько сил, а «браток» аж пищит, но лопату не отпускает.

— Эй, ты! — кричат рабочие. — Не мы, так ты сам себя разорвешь. А нам тогда отвечать.

Но не разорвали, вытащили. И только здесь Доронин узнал каменщика Василия Великанова.

— Какая же это беда тебя мухой сделала? — спросил парторг.

— Бабенция одна спровоцировала. Пообещала самогона на все общежитие нагнать... Макар Сидорович! — чуть не плача, умолял Великанов. — Лучше суду предайте, но никому не рассказывайте на заводе. Я тогда не в патоке, а в Днепре утоплюсь.

— Во время войны, — рассказал начальник станции, — команда легкораненых у меня вагон медикаментов разгружала. Один солдат спрятал большую бутылку с витамином Б. Думал, что конфеты. За ночь всю бутылку опорожнил. Полторы тысячи доз. Мы думали, что он или умрет, или вырастет размером со слона.

— И что? — смеясь, спросил Доронин.

— Представьте себе, ничего особенного не произошло. Только из строя часто просился.

Рабочие, спасшие Великанова, хохотали, брались за животы. Он стоял, облепленный патокой, потерявший свои формы, как кисть, вынутая из клейстера.

— Что же с тобой делать? — улыбнулся Доронин. — Я для тебя такое наказание придумал. Вывезти тебя в степь, привязать к дубу на солнышке. Всего на один час. Если согласишься на такое наказание — никому не расскажу...

— Нельзя, — сказал один из рабочих. — Вся международная муха на нашу территорию слетится.

— Что хотите, делайте, но не говорите...

— Что же, — сказал Доронин. — Ты уже и так наказан. Не скажу. Но смотри мне. Как только услышу, что тебя пьяным видели, — приду на оперативку в мартеновский и всем расскажу. Я свое слово сдержу, но и ты должен соблюсти.

— Ясно, Макар Сидорович.

Это было год назад. Обе стороны честно выполняли взятые на себя обязательства по договору и «денонсировать» его не было необходимости.

Смешно было наблюдать, как этот мяч сейчас катился вверх по лестнице. Вот он подбежал к Доронину и Приходько. Перила мостика достигали ему до самого подбородка. Лицо круглое, как тыква. А зрачки бегали быстро-быстро, словно капли ртути.

— Ну, теперь скажи нам, Василий, — обратился к нему Доронин, — можно ли ускорить ремонт ковшей?

Василий подумал, снизу вверх взглянул на Доронина, перевел взгляд на Приходько.

— Можно, Макар Сидорович. Трудновато, но можно. И знаете, для этого надо только один раз понатужиться. Выиграть какой-то час... А потом уже пойдет.

— Много времени уходит на то, чтобы остудить ковш, — добавил Приходько. — Если в нем больше шестидесяти градусов, каменщику работать трудно...

— Сложное дело, — задумчиво протянул Доронин. — Ты с кем соревнуешься? — Обратился он к Великанову.

— Как это?.. А-а, — без особого энтузиазма сказал Василий. — Мы здесь между собой договор подписывали.

Доронин лукаво прищурился.

— Между собой... А вы сталеваров вызовите. Задержал или выдал холодную плавку — берите их за жабры, чертовых детей. Чтобы они не валили своих грехов на ваши головы.

— Это точно!.. Валят с больной на здоровую. Так мы завтра же объявим им свою ноту! — весело, задорно воскликнул Великанов, поблескивая подвижными зрачками.

Когда Великанов спустился вниз, Макар Сидорович обратился к Приходько:

— Вы пока в это дело не вмешивайтесь. Пусть соревнование начнется не сверху, а снизу. И в прямом, и в переносном смысле. Не со второго этажа, где находится ваш кабинет, а из глубины литейного пролета. От каменщиков... Чтобы не сделать казенным это великое дело. Соревнования хороши, когда они происходят от личной заинтересованности.

Из мартеновского цеха Доронин направился по железнодорожному пути на шихтовый двор. Вышел на пригорок, оглянулся. Какая же огромная громадина — их завод! Чтобы обойти все и с каждым поговорить — месяца мало. Площадь заводского двора занимала десятки гектаров. Но труднее охватить не то пространство, что квадратными метрами меряется, а то, которое ничем измерить невозможно — пространство человеческих душ. Сколько их, богатых, щедрых, откровенных и стыдливо-сдержанных!.. Одни из них сразу понятны. Они искрятся тысячами разноцветных огней, как кипящая сталь, выбрасывающая снопы искр из изложницы. Некоторые будто крышку опускают на душу — слова от него не услышишь. А сумеешь поднять эту крышку и заглянуть внутрь – увидишь: там все кипит, клокочет, и температура намного выше, чем там, где ослепляет глаза искрящийся фейерверк. Однако не трудно и ошибиться: бывает, что некоторые прикрывают крышкой холодную пустоту, а другие зажигают вокруг себя бенгальские огни. От такого огня даже вата на новогодних елках не загорается. Только видимость огня, а на самом деле он холодный, как лед.

Шихтовый двор только условно называется двором. Возможно, он когда-то и был двором в обычном понимании этого слова. Сейчас же это не просто себе двор, а огромный, оборудованный по последнему слову техники цех. Главными агрегатами в нем являются мостовые электромагнитные краны, главным рабочим пространством — бункер для целевого лома. Бетонированный бункер занимает почти всю площадь этого цеха, напоминает своей формой ангар. Электромагнитный кран берет из бункера до десятка тонн железа за один раз, поднимает к мульдам, которые своей формой напоминают большие ванны. Шихтовики сортируют лом, складывают в мульды, стоящие на специальных платформах.

Но сейчас лом принимали просто из железнодорожного состава. Обломки труб, рельсов, переплетенные ржавой железной стружкой, электромагнитный кран носил через весь цех гордо и осторожно, как самое ценное сокровище на земле. «А ведь и правда ценнейшее! — подумал Доронин. — Ну, что такое золото?.. Только название — благородный металл. А что в нем благородного?.. В нем в сравнении со сталью благородства столько, сколько у царской дворовой челяди по сравнению с нашими сталеварами. Скоро кончится власть золота на всей земле!.. Трудись, железо, трудись! Тебе предстоит стать благородным металлом на веки вечные».

Бункер был почти пуст. Мало лома в нашей стране, мало. Машины молодые. Им еще служить и служить!.. Да и сделаны они не на одно десятилетие. Такой уж характер у русского человека. Бывало, солдат гвоздь в землянке забивает, чтобы шинель повесить. Ну, какой вес у той шинели? А так забьет, хоть трех Герингов вешай — не согнется, не вытянется. Наши станки и станы не хотят в мартен торопиться. Вы, мол, гордитесь своим мартеном, а он для нас все равно, что крематорий... Нет, мартен, ты нами не скоро пообедаешь!

Доронин подошел к шихтовикам. Трое парней в брезентовых спецовках, рыжих от ржавого железа, узнав Доронина, разогнули спины, переминались с ноги на ногу. Это еще очень молодой рабочий класс. И не только по возрасту — по стажу. Работа на шихтовом дворе не требовала высокой квалификации. Сюда попадали те, кто недавно пришел на завод и еще не успел приобрести какой-то другой профессии. Но долго здесь не задерживались...

— Здравствуйте, ребята, — сказал Доронин. — Пришел к вам от сталеваров. И знаете, что они говорят?..

— Что же, Макар Сидорович? — смело посмотрел на него парень с детскими губами. Доронину понравился его открытый, смелый взгляд, понравилось и то, что он сразу вступил в разговор.

— Говорят, что вы плохо работаете. Задерживаете их. Говорят, что все они могут скоростные плавки давать, а шихтовики их без ножа режут.

— Много зарезанных валяется! — надул пухлые губы парень. — Хвастуны они, и все. Видишь, все могут... Если бы это было так просто...

— Значит, врут? — спросил Доронин серьезно, даже строго. «Ну, — подумал он, — ждите, товарищи сталевары! Я на вас со всех сторон напущу ваших тыловиков. Завтра от них отбоя не будет. Сейчас надо только зерно в землю побросать. А когда прорастет, тогда легче будет ухаживать и выращивать».

— Да, врут, — возмущенно ответил парень, снимая красную от ржавчины рукавицу. — Разве дело только в нас? А что мы должны в мульды бросать, если бункер пуст? И даже такое бывает, что мульды полные, а машиниста днем с огнем не найдешь. Пошел на две минуты и пропал. А то, гляди, какая-нибудь авария у него...

— А вам надо брать его в работу. Потому что из-за него на вас тень падает.

— Конечно. И копровики тоже хорошие... Одного «козла» целый день своим шаром толкут...

Доронин и здесь осторожно подводил ребят к мысли о необходимости вызвать на состязание сталеваров, железнодорожников. Когда он вышел из шихтового, ребятам казалось, что эта мысль подсказана не Дорониным, а возникла у них и они подсказали ее парторгу.

В копровом цехе разговор происходил несколько иначе. Здесь работали, главным образом, бывшие фронтовики. Им можно было все объяснить серьезно, без дипломатии.

Копровый — самый простой цех на заводе. Здесь резали автогеном длинные рельсы до габаритных размеров, разбивали на небольшие куски бракованную сталь. Когда Доронин подходил к копровому, его остановил рабочий преклонного возраста:

— Сюда, сюда, Макар Сидорович.

Рабочий взял его за руку и потянул за железную перегородку. В тот же миг в копровом ударило с такой силой, что под ногами вздрогнула земля. О железную перегородку зазвенели осколки стали.

— Веселая у вас работа, Галкин, — сказал Доронин.

— Работа ничего. Не скучаем.

Они зашли в цех. На высоте тридцати метров «прогуливался» мощный электромагнитный кран. Внизу, в широкой яме, напоминавшей воронку от снаряда, лежал большой стальной шар. Он весил ни много ни мало — ровно десять тонн. Электромагнит поднимал этот шар на высоту тридцати метров и отпускал его. Шар падал на стальные глыбы, разбивал их на мелкие куски.

— Сила, — кивнул на электромагнит Галкин. — Близко не подходите. Схватит и не отпустит.

— Это почему? — удивился Доронин. — Никогда не слышал, чтобы он людей хватал.

— Смотря каких. А нас с вами схватит. Видимо, у вас же, как и у меня, где-то есть под кожей железо десятилетней давности?..

— Вот оно что! — засмеялся Доронин. — Тогда все правильно. Подходить опасно. Но мы еще не скоро на переплавку пойдем. Как думаете, Галкин?

— Еще позвенит не один десяток...

Кран опустился. Легко, как детский мячик, подхватил шар, понес вверх.

— Выйдем, Макар Сидорович.

В копровом также приняли предложение Доронина о соревновании со сталеварами.

— А что?.. Это хорошо. На тех самых колесах едем. Одно забуксует — второе тоже вперед не покатится.

Со сталеварами Макар Сидорович пока не хотел разговаривать. Надо посмотреть, как они примут вызов каменщиков, шихтовиков, копровиков, железнодорожников. На комплексное социалистическое соревнование Доронин возлагал большие надежды. Ведь дело не только в том, что иногда не хватало лома. Чаще всего его, как и другую шихту, подавали недостаточно оперативно. Еще надо поговорить с доменщиками. Затем созвать совещание парторгов, объяснить им идею комплексного соревнования. Доронин сегодня вбросил только первые зерна. Они могут засохнуть в почве, не прорасти, если не придет на помощь армия коммунистов. Но тянуть ростки руками, чтобы они скорее выросли, тоже не следует. Пусть эта идея растет сама, от рядовых людей. Надежной, прочной будет. Еще рано созывать собрания и совещания по этому поводу. Доронин боялся, чтобы сама идея комплексного соревнования не показалась некоторым очередной временной кампанией.

Выйдя из копрового, Доронин взглянул на часы и вспомнил, что должен начаться обеденный перерыв. Вот уже автогенщики, что резали ржавые железнодорожные рельсы, готовя их для переплавки, сели в круг, достали из сумок хлеб, сало, лук... Чей-то молодой голос раскатисто рассмеялся. Кто-то крикнул:

— Хватит его манежить! Имейте же совесть. Василий Иванович уже заслужил свое.

Другой голос ответил:

— Нет, давай камаринской!..

Захлопали ладони, грудной мужской голос зачастил:

Ах ты, сукин сын, камаринский мужик!

Задрал ногу и по улице бежит...

Между головами рабочих появилась серая козлиная голова, увенчанная остроконечной бородкой и тупыми, подпиленными на кончиках рогами. Это и был «Василий Иванович». Голова его тряслась в такт топотливой скороговорке немудреной песенки, передние ноги с блестящими копытами были подняты по-собачьи... «Василий Иванович» танцевал.

Курносая девушка подскочила к группе, зажигательно, сердито воскликнула:

— Как вам не стыдно! Разве вас тетя Татьяна не просила, чтобы вы не выманивали животное из дому?

— А кто его выманивает?.. Он сам приходит.

— Здесь дело полюбовное. Ему без нас скучно. А нам с ним веселее обедать.

— Тоже мне милосердная нашлась! Разве ты не видела, как он ждет обеденного перерыва?.. Места себе не находит. Целый день у цеха слоняется.

Высокий парень с черным чубом, выбивающимся из-под кепки, как крыло грача, подошел к девушке, презрительно, насмешливо покосился:

— А он тебе, Мотря, разве родственником приходится? Или — любовь зла, полюбишь и козла?..

Под общий хохот Мотря выбежала из круга, яростно бросив в лицо оскорбителю:

— Пусть так!.. Скорее козла полюблю, чем тебя. Из него танцор лучше, чем из тебя. Ты его скоро не только к табаку приучишь, но и к самогону. У тебя же заклепок не хватает...

— Молодец, Мотря! Так его!..

Козел тем временем опустился на передние ноги, начал обход своих веселых зрителей. Ему щедро отламывали хлеба, давали просто с руки. «Василий Иванович», наевшись, сыто, лениво потянулся и неторопливо пошел к высокому черноволосому автогенщику. Парень достал пачку сигарет, показал козлу. «Василий Иванович» нетерпеливо затоптался на месте, слегка толкая его головой в колени.

— Нет, Василий Иванович! Так не получится. Мне тоже после обеда наклоняться не по вкусу...

Автогенщик, открыв пачку, поднял ее у себя над головой. Козел снова поднялся на задних ногах, приблизился бородой к лицу автогенщика, напряженно принюхиваясь. В группе послышались недовольные возгласы:

— Не мучай его!..

— Давай, давай... Жалко. Смотри, как ноздри дрожат.

Автогенщик раскурил сигарету, вставил ее в ноздрю козлу. «Василий Иванович» с наслаждением засопел, втягивая в широкую землистую ноздрю сизоватый сигаретный дымок.

Пожилой рабочий, который все время молчал, поднялся, хмуро сказал:

— Ну, и головорезы вы, ей-богу!.. Мыслимое ли дело?.. Козла приучили курить. Испорченное животное. Теперь он никудышный в хозяйстве. Или в цирк, или под нож... Недаром Татьяна ругается.

Макар Сидорович постоял еще несколько минут, издалека вслушиваясь в спор, вспыхнувший между пожилым рабочим и чернявым автогенщиком. Хотел подойти, вмешаться в разговор, но только улыбнулся, махнул рукой и ушел.

Когда он вернулся в партком, телефонный аппарат аж захлебывался от непрерывного звона. Снял трубку.

— Я слушаю.

В трубке послышался мелодичный женский голос.

— Будете разговаривать с заместителем министра товарищем Швыденко.

И вслед за этим Доронин узнал голос Швыденко:

— Макар Сидорович?.. Здравствуйте, товарищ Доронин. Меня интересует здоровье Горового. Он вам что-нибудь пишет?.. Обо мне совсем забыл.

— Нет, Антон Павлович, — ответил Доронин. — Он просто не решается вас беспокоить.

— Так и передайте ему. Пусть напишет. А то я уже не знаю, что и думать. Он в Киеве?.. Ага, это неплохо. А может, ему лучше в Кремлевскую больницу лечь? Смотрите. Вы тоже отвечаете за его жизнь, Макар Сидорович. Врачи — врачами, а друзья иногда лучше врачей могут помочь.

27

Виктор лежал в углу палаты и смотрел на врача, проводящего обход больных. Что-то знакомое было в этих уверенных движениях, в теплой улыбке, в волевом лице. Хотя врачу шел двадцать пятый год, но даже пожилым людям он казался старше их, опытным, потому что «видел их насквозь», понимал, что для них было таинственным, непонятным. Покровительственный тон не был обидным для больных. Всем казалось, что именно так и должен говорить этот человек в белом халате, имеющий над ними неограниченную власть, потому что этому человеку они доверяют самое дорогое — свою жизнь. И это хорошо, очень хорошо, что он говорит так уверенно — если бы его голос вдруг вздрогнул, если бы даже не в словах, а в том, как они произнесены, больной почувствовал какое-то сомнение, какую-то неуверенность, пошатнулось бы доверие и к врачу, и к самому себе, к своей надежде на выздоровление. Так должен разговаривать командир с бойцами — не дай бог проявить нечаянным движением, словом, тоном малейшую неуверенность в успешности операции... Не зря же и врач, и командир пользуются одним словом — «операция». И они это слово должны произносить с одинаковой твердостью и уверенностью. Виктор вспомнил, что именно такой молодой врач с погонами капитана медицинской службы делал ему операцию после ранения. Несмотря на молодость, он проявил немало опыта и умения. В этом тоже было что-то от того фронтового опыта. Когда врач подошел к нему, Виктор спросил:

— Скажите, пожалуйста, Николай Григорьевич, вы на фронте тоже были врачом?

Николай Григорьевич вдруг покраснел, взглянул на Виктора, словно тот сказал что-то недозволенное, бестактное.

— Не совсем, — ответил он, запинаясь на словах: — Я, видите ли, недавно из института.

Виктору стало не по себе. Как он мог потерять ощущение времени?.. Фронтовой врач, делавший Виктору операцию, был таким же молодым, как и этот, но вместе с тем он тогда был ровесником Виктора. Этот же лет на десять моложе. Когда закончилась война, ему было лет шестнадцать... Как идет время!

Виктор лежал уже полторы недели, а ему все еще не позволяли ходить даже на костылях. Он попросил перенести его кровать на большую стеклянную веранду. Днем широкие окна веранды открывались, с Днепра доносился влажный, прохладный ветерок, гудки буксиров и пароходов, голоса детворы. Это скрашивало однообразные будни больницы.

Как-то Виктор услышал за забором мальчишеский голос, протяжно звавший:

— Сот-ни-ик!.. Сот-ни-и-ик!..

Виктор вздрогнул. Кто его зовет?.. Прислушался. Вот уже не один голос, а два, потом три. Ему показалось, что среди других мальчишеских голосов он узнал голос Олега. Но кто же Сотник?.. Он никогда не думал, что в его родном городе есть однофамильцы. Раньше ему не приходилось встречать такую фамилию. Оказывается, однофамильцы есть, и у них растут дети. Голоса приближались. Виктор поднялся на локтях, вглядываясь в зеленый квадрат открытой калитки, ведущей в густые заросли молодой акации.

Из кустов высунулась взъерошенная мальчишеская голова, загорелые плечи. Мальчик в желтой майке прыгал на левой ноге, ковыряясь пальцами в босой подошве правой. Он, видно, загнал занозу и пытался вынуть ее ногтями. Но вот на помощь товарищу прибежал Олег. Виктор узнал его сразу. Белокурые, выгоревшие на солнце волосы, клетчатая сорочка с короткими рукавами и коротенькие, выше колен, штаны. Олег посадил своего дружка на землю и начал сосредоточенно выковыривать занозу. Все это происходило метрах в тридцати от веранды, и Виктору было хорошо видно смешное в своей чрезмерной серьезности лицо Олега.

— А почему Володька стал командиром? — недовольно спросил мальчишка в желтой майке. — Ты разве не хочешь, Сотник?..

— Пусть немного побудет. Потом — я... — важно ответил Олег. — Вот видишь? — и он что-то показал на ладони.

В жизни Виктора случалось немало и неприятных, и радостных неожиданностей. Но то, что произошло сейчас, ни с чем сравнить нельзя было. Он рванулся вперед, потянулся всем телом, забыл о боли, о рекомендациях врачей. Он, пожалуй, соскочил бы с кровати, если бы обеспокоенный голос санитарки не остановил его вопросом:

— Что с вами?.. Больно?

Теплые женские руки взяли его за плечи, осторожно подтянули к подушке, поправили одеяло на груди.

А за забором продолжалась деловое совещание. У мальчиков были свои заботы, свои радости и печали.

— Ты, Кимка, — приказал Олег, — никому не говори о кобчике. Это — наша тайна. Ладно?..

— И Володьке?.. Он же — командир.

— Володьке можно...

Ребята снова унеслись в кусты. Их голоса отдалились и вскоре стихли.

Олег Сотник!..

Как молнией озарило память Виктора. Теперь он узнал того мальчика, которого напомнил ему Олег на берегу Днепра. Тот мальчик, что смотрел на него серыми смеющимися глазами сквозь дали и туманы прошлого от калитки родительского двора. Это же на него поглядывало издали его детство. Это был он сам, восьмилетний Виктор Сотник. Когда-то у него была такая фотография. Все его детские фотографии остались дома, у старой матери, которая умерла в первые дни войны. Теперь в памяти стирались живые очертания детства. Если бы Виктор вдруг разыскал эту фотографию, он бы ее, наверное, узнал не сразу. И ему припоминается — именно таким был взгляд у белокурого мальчика-школьника, который стоял, опираясь плечом на родительские ворота. Фотограф щелкнул именно тогда, когда он выходил со двора в школу.

Как похож Олег на этого мальчика — на малого Виктора Сотника!

Но что же это значит?..

Это означает, что Федор его обманул. Виктор припоминает, каким Голубенко был растерянным, неуверенным в своих ответах и движениях. Однако сама встреча и разговор были такими неожиданными, что каждый на его месте держался бы неуверенно и растерянно. Где же было взяться подозрениям? Теперь ясно, почему Федор с завидным упорством избегал встречи с ним!..

А как же Валентина?.. Неужели она заодно с Федором? Неужели они условились об этом еще до встречи на вокзале? Мол, если вернется, — скрыть от него правду. Он уедет, обо всем забудет, начнет новую жизнь. Будет у него жена, будут дети. Зачем ему Олег?..

Это более чем жестоко!

Часы тянулись в тяжелых раздумьях и сомнениях. Виктор принимал решения, отметал их, искал новые, но так и не мог найти ответа — как ему действовать, что делать?..

Всю ночь мело пыль, бросало мелкие камешки в окна. Виктора перенесли в палату. Он прислушался к стонам ветра, — и ему казалось, что клокочет и бурлит не за окнами, а в нем самом, в потревоженных глубинах души...

Он уже не думал о поступке Федора. Но Валентина!.. Если она по собственной воле пошла на этот обман, то стоит ли ему страдать по ней? Не лучше ли признаться себе, что она была жестокой, ошибочной случайностью на его жизненном пути? Может, это было бы лучшим выходом из запутанного лабиринта, в котором он почти целое десятилетие блуждает без каких-либо надежд...

Ответ на все вопросы пришел тогда, когда он его меньше всего ожидал. В воскресенье к нему пришли Валентина и Федор. Они были празднично одеты, веселы. На Валентине переливалось легкими волнами шелковое салатовое платье. Волосы тщательно причесанные, колоскового цвета. Глаза голубые, слегка прищуренные. В руках букет белых, красных и синих цветов. От ее движений, улыбки, от едва слышимого шелеста шелка повеяло на Виктора чем-то степным, свежим, юным. Она была как наэлектризованная, и от нее проскакивали невидимые искорки. Тот, кто видел ее сейчас, не мог бы поверить, что она способна на долгую молчаливую грусть.

— Ну, как, тебя еще не до конца замучили? — спросил Федор, улыбаясь.

— Ничего, — пытаясь овладеть собой, ответил Виктор. — Терпеть можно. Садитесь.

Валентина легкими движениями поставила букет в прозрачную вазу, наполненную водой.

Но вот она оглянулась и встретилась взглядом с Олегом, что, виновато улыбаясь, выглядывал из зарослей желтой акации. Наверное, играя с ребятами, он видел, как Федор и Валентина заходили во двор больницы, и, не очень заботясь о соблюдении правил, перелез через ограждение.

Виктор, заметив ее смущенный и растерянный взгляд, тоже посмотрел в сад. Он позвал Олега на веранду. Федор пытался урезонить Сотника: мол, детям посещать больнице не разрешается, но было уже поздно...

Сложилась необычная ситуация, в которой все, кроме Олега, напоминали актеров, что, пережив крах жизненных надежд и иллюзий, все же вынуждены были играть веселые роли.

Началась беседа, в которой слова ничего не значат — все не в словах, а далеко вне их, как солнце за густой листвой деревьев, когда люди специально скрываются в тени.

Конечно, Сотник мог бы сразу прекратить эту фальшивую игру, дав понять, что он знает правду, которую от него упорно скрывали супруги Голубенко. Но что-то его сдерживало. Виктор даже знал, что именно: ему хотелось проследить за поведением Валентины. Неужели у нее не дрогнет ни одна жилка? Ведь она мать... Где же ее материнское сердце?

Федор думал только о том, как бы поскорее покончить с неприятным визитом, но обязанность простой вежливости заставляла задержаться хотя бы на четверть часа. На его лице выступали капли холодного пота, и он время от времени отирал их платком.

Валентина барахталась между любовью и ненавистью и, не имея возможности что-то решить, пыталась как можно естественнее выполнять обязанности давней дружбы.

— Вот мы его сейчас заставим отведать наших изделий. Давай сумку, Олег, — обратилась она к сыну.

Олег дернул блестящий замочек на застежке-молнии и, радостный, розовощекий, начал доставать из сумки разные пирожные, испеченные Валентиной по рецепту Лиды.

— Она на этот раз их даже не сожгла, — шутил Федор.

— Дядя, а вы попробуйте. Вкусно! — советовал Олег, одетый в новую матроску.

— Садись ближе, моряк, — сказал Виктор. Тепло, родительское тепло, неизвестное ему до сих пор, завладело его сердцем. Но оно было горьким, как дым на пепелище.

— Олег, лучше расскажи, какую ты рыбу поймал, — сказала Валентина, чтобы перевести разговор на другое.

— Не надо, мама!

— А я расскажу, — смеялась Валентина.

Олег бросился на мать, закрыл ей рот рукой.

— Не говори!..

Очевидно, то, о чем собиралась рассказать Валентина, больно кололо самолюбие малого рыбака.

Мальчишку выручил Федор, сказав, что Доронин собирается ехать в Киев за Горовым.

— Выписывается? — спросил Сотник.

— Нет, просто заскучал. Пишет, что там для него атмосфера неподходящая. Ближе к коллективу хочет... Обследования проведены, а лечить его и в нашей больнице смогут. Врачи у нас неплохие. Процедурные кабинеты не хуже, чем в Киеве.

— Да, — согласился Виктор.

Сотнику показалось, что беззаботная веселость Валентины чисто внешняя, что она таит в себе глубокую печаль, но не хочет, чтобы ее замечали.

— Я читала рецензию на один рассказ, — сказала она. — Автора критиковали за то, что его герой бежал с курорта. Послали отдыхать, но там, на досуге, к нему пришла мысль, которую он искал годами... Он работал над изобретением. А я не согласна с рецензентом. Не понимаю, почему у них все происходит кампаниями?.. Кампания производственных романов, производственных стихов. Затем кампания любовной лирики... А в жизни все бывает сразу. Не правда ли?..

Олег придвинулся к матери, прижался к ней щекой. Разговор его мало интересовал, он начал скучать.

— Если бы я вдруг обнаружила то, что ищу — тоже убежала бы, — продолжала Валентина. — В тот же день. И Горового я понимаю. Не может он забыть о заводе, о людях и думать только о своих болезнях.

— Это так и не так, — сказал Виктор. — В произведениях все решает гражданская страсть. Если она есть — поверишь в невероятное. А если в десятке рассказов герои убегают с курортов или даже со свадьбы, одиннадцатый такой уже не прочтешь...

— О тебе я бы поверил, — улыбнулся Федор, с нетерпением поглядывая на Валентину.

— Не во мне дело... Я знаю одно: писать даже о недалеком прошлом, видимо, гораздо легче, чем о сегодняшнем дне... Ведь легко плавать по морю, что отшумело, успокоилось. А современность — это море в шторме. Все в нем кипит и клокочет. Тут сумей поплавать!.. Надо быть опытным капитаном. Иначе — разобьет о скалы.

Разговаривать больше было не о чем.

— Олег, — взял его за руку Виктор. — Поди сюда. Сядь здесь.

— Нельзя, — сказала Валентина. — На кровать нельзя. Санитарка увидит — сразу же нас выгонит.

Она задержала руку сына, посадила его на кончике стула рядом с собой. А Виктор протянул ладонь, погладил его по голове. Это произошло вопреки воле. Он сразу же убрал руку.

— Почему нельзя? — удивился Олег.

Валентина не ответила на вопрос сына, подумала:

«Как они похожи между собой»

— Олег, — не без умысла спросил Виктор, поднимая над подушкой белокурую голову. — Кто это среди твоих товарищей Сотник?

Затем внимательно посмотрел на Валентину, на Федора. Заметил, как у Голубенко передернулось лицо, вздрогнули плечи. Федор сидел как на иголках.

— Да это же... — засмеялся Олег. — Это... — и вдруг его лицо исказилось от боли. — Мама! Больно!

Парень выдернул свой башмачок из-под ее ноги, заплясал на месте.

— Ой, сынок... Я нечаянно.

«Неужели знает? — с ужасом подумала Валентина. — Когда он узнал? От кого?».

Федор, поглядывая на часы, встал.

— Валя, нам пора.

Минутная пауза была такой напряженной, что, казалось, не выдержат нервы. Скорее, скорее отсюда!.. Валентина схватила за руку Олега. Хотя бы Виктор не повторил своего вопроса.

Но парень, к сожалению, проявил хорошую память и сам вернулся к прерванному разговору:

— Дядя, так это же я Сотник!

«Все!» — задрожал Федор.

Но нет! Он не сдастся без боя. Он будет драться до последнего.

— Оставьте нас вдвоем, — нахмурившись, сказал он Валентине.

Валентина была в замешательстве, но она верила в самообладание Федора и потянула удивленного Олега к выходу. Все равно она не могла разговаривать с Виктором в присутствии Федора, а тем более Олега.

В душе ее боролись противоречивые чувства. Хотя отношения с Федором становились все более напряженными, она была еще далеко от мысли о разрыве. Тем более сейчас, когда она убедилась: Виктор знал, что Олег — его сын. Знал и молчал, чтобы в нужный момент нанести ей удар с холодным расчетом следователя. Это, видно, принесло удовлетворение его самолюбию... Надо иметь каменное сердце, чтобы в течение десяти лет не проявить малейшей заинтересованности в судьбе собственного ребенка.

И вдруг грудь ее сжалась от приступа такой безумной тоски, что она чуть не выдала своего волнения перед сыном. Она готова была побежать назад, к кровати Виктора, и, несмотря ни на что, обо всем расспросить и все рассказать...

Однако Валентина нашла в себе силы побороть это внезапное чувство.

Сотник выжидающе молчал, следя за каждым движением Голубенко.

Федор поднял голову, твердо взглянул в глаза Виктору.

— Это не было ложью, — медленно сказал он, отвечая на незаданный ему вопрос. — И я, и Валентина думали, что так будет лучше...

Федор почти верил, что он и сейчас не прибегает ко лжи. Если это даже не полная правда, то все же полуправда, но не ложь. Разве у Валентины не возникло потом желание скрыть сына?.. Значит, он тогда только опередил события.

Голубенко сказал зажигательно, почти убежденно:

— Лучше для всех... И для тебя. Ведь тебе было бы значительно труднее, если бы ты знал. И Олегу не легче. На кого же нам жаловаться?.. Во всей этой неразберихе виновата только война. А с нее не спросишь.

— Хватит, — хмуро, сдерживая гнев, остановил его Сотник. У него не было ни малейшего желания выслушивать эти жалкие объяснения. У Виктора было много оснований не верить Федору, а Валентина всем своим поведением убедила Сотника, что Федор в своем вранье не одинок.

28

То, чего не прощают одному человеку, легко сходит с рук другому. Лишь бы это было в его характере, чтобы без этого его нельзя было представить, как нельзя представить акацию без колючек, а сиреневые кусты — с колючками.

Ну, скажем, кто обратит внимание на жалобы Никиты Торгаша насчет того, что его печь всегда обходят, что начальство, мол, не удовлетворяет элементарных потребностей его смены, что где-то, кто-то и почему-то всегда его обсчитывает?.. Люди ради вежливости выслушают такую жалобу, а когда он отойдет, — махнут рукой. Пусть поговорит!.. Слышали уже не раз.

А заговори об этом Игнат Сахно, сразу были бы созданы комиссии и подкомиссии для расследования. И если бы эта жалоба не подтвердилась — на голову Сахно посыпались бы десятки обвинений и обид...

Зато и у Игната Петровича была одна черта, которую не простили бы другому, а ему сходило с рук, речь идет о давней, молчаливой, без надежды на взаимность, любви к Лиде. Лида об этом начала догадываться лишь несколько месяцев назад и была этим очень удивлена. А товарищи Игната, — да и не только товарищи, — знали об этом давно. Сначала шутили, заметив, какими глазами он провожает Лиду:

— Ой, нагорит тебе, Игнат, от Солода!..

Но увидев, что упоминание о Солоде заставляет Сахно болезненно морщиться, прекратили шутки и только сочувственно качали головами.

Не раз, выходя утром на работу, Лида замечала его ссутулившуюся фигуру за деревьями, между кустами сирени. Он часами смотрел на ее окна, выжидая, пока появится за стеклом Лидино лицо.

Лида глубоко жалела пожилого вдовца. Тем более что он ей чем-то нравился. Жена Игната умерла три года назад от ран, полученных во время бомбардировки их города. Она пролежала почти десять лет, не вставая с постели. Лида знала, с каким вниманием и сердечностью относился Сахно к своей безнадежно больной жене.

Однажды, выйдя из дому, она заметила на противоположной стороне улицы Сахно, который стоял за тополем, между сиреневыми кустами. Лида позвала.

— Игнат Петрович!..

Сахно вышел из-за своего укрытия. Они пошли рядом. Квадратное лицо Игната нервно передергивалось, рыжие брови опустились на глаза. Завязался какой-то незначительный разговор. Лиде его поддерживать было трудно, потому что Сахно был слишком неразговорчивым.

— Хотите, я познакомлю вас со своей приятельницей?.. Очень хорошая женщина, — хитро улыбаясь, сказала Лида.

Сахно остановился, повернулся и, не попрощавшись, ушел. Лида несколько раз позвала его, но он даже не оглянулся...

Только на следующий день Лида поняла, как она оскорбила Игната Петровича своей неуместной, бестактной жалостью. Ей стало стыдно за свой поступок. Но в таких случаях просить прощения — еще более нелепая бестактность. Она молча переживала эту неприятность и только сегодня, уходя с работы, рассказала о ней Лизе Мироновой.

— Он очень хороший человек, — грустно покачала головой Лиза. — Его действительно жалко...

Они так увлеклись разговором, что не заметили, как повернули в Лизины ворота, зашли во двор.

— Сядем здесь, — показала Лиза на лавочку. — Груш хотите?..

Ловко взобралась на дерево, потрясла. На землю посыпались красные бергамоты. Положила их на скамейку между собой и Лидой. Но подругам было не до груш.

— Я понимаю, Лиза, твое горе. Я ничего подобного не испытывала. У меня все было не так. Полюбила, поженились... Война разлучила. Затем получила сообщение. Вдова...

Она улыбнулась той улыбкой, с которой рассказывают о давно пережитом горе, не желая показать, что это горе до сих пор бередит наболевшее сердце.

— Это давнее... Ведь сейчас вы счастливы, — сказала Лиза.

— Да вроде все в порядке.

Белая прядь на Лидиных волосах лежала крутой волной. Синяя блузка была не совсем ей к лицу, но это мог бы заметить только тот, кто видел ее в белом или светло-зеленом.

— У вас другое, — грустно сказала Лиза. — Я и опомниться не успела, как потеряла. Только поняла, как хорошо, когда любишь... И уже нет.

— Это несправедливо... Ты меня тоже называй на «ты».

— Вы же старше.

— Но все равно... Ну, как же она тебе в глаза смотрит?.. Сестра. Я бы такую сестру на порог не пустила.

— А почему?.. Если полюбила... Разве она виновата? И он не виноват. Я думаю, что это от людей не зависит.

Лиза вопросительно посмотрела на Лиду, словно ожидая подтверждения своим словам. Лида повернула к ней карие с темными крапинками глаза.

— Это не совсем так. Зависит, Лиза. Если бы не зависело, то большинство людей было бы несчастным.

— Это почему же? — удивленно спросила Лиза.

— А потому... Женился, прожил пять-шесть лет, детей нажил. А потом, глядишь, приворожила другая. Все бросил — и к ней...

Лиза улыбнулась глазами и уголками губ.

— А разве так не бывает?

— Бывает, но не с большинством. Только с людьми неустойчивыми, слабовольными, которые не умеют владеть своими чувствами. У такого человека быстро наступает разочарование. Нового увлечения ему тоже ненадолго хватает... — Лида тяжело вздохнула. — Эх, Лиза. В твои годы это горе не надолго.

— Надолго.

— Все равно пройдет... Бывает горе тяжелее, чем твое.

Лида замолчала, о чем-то раздумывая. Зеленая веточка в ее руках то поднималась, то опускалась, слегка похлестывая по загорелым икрам. А Лиза, выжидая, смотрела на нее.

— В вашем поколении — все нормально. И ребята, и девушки растут вместе, вместе работают. Все живы, здоровы... А у нас иначе получилось. Война...

Веточка в Лидиной руке описала круг и успокоилась, упав ей на колени.

— Без детей, Лиза, не жизнь, — сказала Лида после паузы и пристально посмотрела на свою младшую подругу, как бы оценивая, способна ли она понять ее исповедь. Она, наверное, пока что и любовь понимает только как поцелуи под вязами. — Вот представь мою жизнь. Правда, сейчас легче. А раньше, до знакомства с Иваном Николаевичем... Человек должен жить на людях. Идешь в клуб. Стоит группа девушек. Говорят о своем, девичьем. Подойдешь, — сразу переведут разговор на другое. Будто стесняются самих себя. Любви своей стесняются. Ты им чужая. И не девушка и не женщина — вдова. Пойдешь к сверстницам — те с мужьями, с детьми... Может, и рады тебе, но ты настороженная — не мешаешь ли их семейным радостям?.. Как я завидовала Валентине, что у нее есть Олег...

Лиза смотрела на Лиду с тревогой и сочувствием. Она не ожидала от нее такой исповеди и раньше никогда не задумывалась над судьбой женщин Лидиного поколения. Может, Лида немного и преувеличивает, потому что не все из них остались без мужей. Вот, например, сама Лида... Какая бы женщина не позавидовала ее счастью? Иван Николаевич — сильный, красивый, умный. Все в их отношениях понятно. Только странно как-то они живут — на разных квартирах. Но не в этом дело — все уже знают их как мужа и жену. А у многих жизнь сложилась именно так, как говорит Лида. И на заводе много таких. Да, им трудно... И видимо, не будет лучше. Это уже навсегда.

В глазах Лиды заискрилось какое-то теплое воспоминание. Она с доверием посмотрела на Лизу и сказала тихо, взволнованно:

— А у меня, Лиза, будет ребенок... Мир для меня изменился. Все вроде так, как было, но лучше, светлее.

Лиза пыталась понять ее радость, но это пока было менее понятным, чем ее неожиданная исповедь о женском одиночестве. Что бывает с женским сердцем, когда вдруг оно понимает, что приковано невидимыми цепями к человеку, который выпал из твоей жизни, Лиза уже знала. Может, и ей суждено остаться так навсегда? Ведь полюбить не просто. Особенно теперь, после Коли...

За воротами на улице послышались близкие шаги. Кто-то раскатисто засмеялся. Но это же Вера!..

— Пойдем, Коля. Ну, какой же ты чудак!.. Ко мне.

— Нет. Я подожду здесь.

— Поглядите! — смеялась Вера. – Хороший муж. Жену хочет навьючить... Я сама не донесу.

Калитка открылась, и в ней появились Вера и Коля. Коля, заметив Лизу, остановился в нерешительности.

— Ну, чего ты? Идем, идем, — весело щебетала Вера. — Здравствуйте, — обратилась она к Лизе и Лиде. — Заходи, Коля.

Она вела себя так, будто не случилось ничего необычного. Или за своей радостью Вера не замечала, что происходит вокруг нее, что о ней думают и говорят?.. А Коля не мог относиться к этому равнодушно. Это была первая встреча с Лизой после женитьбы на ее сестре — они с Верой жили в Колиной комнате. Коле стыдно было смотреть в глаза Лизе. Он тоже сказал свое «здравствуйте», но оно прозвучало для него, как укор себе. Быстро прошли на Верину половину.

— Как думаешь, получится у них? — спросила Лида.

— Я бы не хотела, чтобы не получилось... Все равно мы с ним теперь чужие навсегда. Это ясно...

И хотя Лиза говорила эти слова, в ее душе трепетали, просились на волю другие мысли, другие чувства. Она не может видеть их рядом. Что угодно, только не видеть Вериной самоуверенной улыбки.

Уже вечерело. Верхушки тополей за забором покачивались тихо, размеренно, словно там, наверху, у листьев и веток была своя жизнь, свой ветер, а здесь, внизу, воздух тише, горячее... Погода стояла тяжелая, душная.

Лида встала со скамейки.

— До свидания, Лиза. Не горюй... Пройдет. Ты еще молода. Я пойду. Наверное, Иван Николаевич тоже вернулся с работы.

Счастливая, подумала Лиза, провожая ее к калитке.

Вера тем временем в сенях ставила чайник на примус. Лиза быстро прошмыгнула мимо, закрыла за собой дверь.

А на Вериной половине было и радостно, и грустно. Коля сидел на кончике стула, теребя в руках фуражку.

— Ты как будто в гостях, — игриво посмотрела на него Вера, внося чайник, из рожка которого била струя сизоватого пара. Настольная лампа освещала ее до половины, бросая тень на грудь, на лицо. А на глаза будто падали отдельные тонкие лучи света — они отсвечивали искристо, счастливо.

— Тоже придумала, — недовольно сказал Коля. — Такая духотища, а тебе чаю захотелось. Пошли отсюда...

— Как раз и хорошо выпить стакан чая в духоту. Думаешь, туркмены зря чай любят?

Она поставила чайник на алюминиевую подставку, подошла к Коле, обняла, поцеловала.

— И ты выпьешь со мной, милый мой... Сними пиджак. Даже рубашку сними. Жарко...

Развязала галстук, стянула с Коли пиджак, начала снимать сорочку.

— Вот так, вот так! Какой же ты беспомощный мальчик, — смеялась она. — Вот я с тебя распашоночку сниму. Ну, и хорошо. Оставайся в майке.

Колино лицо расплылось в блаженной улыбке. Какие у нее нежные, ласковые руки! Они, видимо, в холод бывают теплыми, а в жару прохладными. Вот она прижалась к нему — и будто повеяло на грудь днепровским ветерком.

И хотя его часто преследовали укоры совести за то, что он так неожиданно для самого себя женился не на той, которую любил, но Вера своими горячими, безумными ласками отвлекала его от размышлений. А сходство ее с Лизой не разрушало внешнего облика, физического типа женщины, пришедшегося ему по душе.

— А майка какая!.. Эх ты!.. Я тебе завтра шелковую куплю. Нежную, как... как мой поцелуй.

Вера целовала его в глаза. У Коли выступили слезы. Такое иногда случалось с ним. И не тогда, когда было больно, ему не раз приходилось обжигаться горячей сталью. Тот не сталевар, кто раскаленной сталью не меченый, как тот не казак, у кого на теле нет следов от сабли. Говорят, что раньше с этой метки начиналась жизнь на заводе. Пришел новичок, и его обязательно обманут. Прикажут принести болванку, которая успела только потемнеть, но еще оставляет на себе человеческую кожу. Теперь этого нет, но неосмотрительность с каждым случается. Коля такие боли переживает легко. Если бы ему даже раскаленные иглы под ногти загоняли, слез бы никто не увидел. А вот радость почему-то вызвала слезы.

— Я и не подозревала, что ты такой нежный! — смеялась Вера, выпивая солоноватую влагу с глаз. — Я тебя за это еще больше люблю. А ты знаешь, я уже много напечатала... Если бы ты знал, как приятно печатать!.. И все так интересно! Как роман. Раньше я думала, что никогда книг о сталеварении не пойму. Все поняла... Только почему ты о себе мало говоришь?.. Все о Гордом и о Гордом.

— Рано еще о себе, Вера. Я — его ученик.

— Какой ты ученик?.. Ты же сам по себе. Разве он тебя учил?

— Я сам у него учился. И вообще, о себе как-то неудобно...

Вера налила в стакан чая, тонко порезала лимон.

— Вот какой ты у меня!.. Только тот тебя не полюбит, кто не знает. — И залилась беззаботным смехом. — Ну, как тебе «Флейта-позвоночник»?.. Дошло?.. «Себя вывернуть можете, чтобы были сплошные губы?»... Ну, давай попробуем!

А Коля млел от поцелуев, размякал, как воск на солнце, чувствовал себя разнеженным, безвольным, был весь во власти этих шелковистых, прохладных рук, этих налитых искрящимся счастьем глаз.

— И характер же у тебя, — шептал он. — Словно язычок пламени на ветру...

— Тебе жарко от этого пламени?

Она посмотрела на него такими глазами, что ему действительно стало жарко, как будто по всему телу разлилось крепкое, настоянное вино.

— Мы не пойдем сегодня к тебе. Там такая духота... Вынесем постель под грушу. Кто теперь спит в помещении?.. Будем втроем...

— Как это втроем? — удивленно посмотрел на нее Коля.

— Луна в небе и нас двое!..

Коля вдруг нахмурился. Он подумал о третьей, жившей через сени.

— Ну, чего ты, Коля?..

— Пойдем домой.

— Разве я не дома?.. Это же мой дом,

— Но не мой.

— Ой, смешной ты... Разве у нас может быть что-то отдельное?.. Я понимаю. Ты о Лизе подумал. Ей, конечно, больно. Но она переболеет. И почему мы должны тесниться в твоей комнате, когда у нас есть свой дом?.. Да и нечестно занимать заводскую комнату, когда есть своя. Не хмурься...

Вера разобрала постель, бросила на Колю широкий полосатый матрас.

— Неси и не выдумывай глупостей, рыцарь мой курносый!.. А если я на матрас лягу — донесешь?..

Коля подхватил ее на руки, обвил матрасом и понес...

Лизе в своей комнате не спалось. Погасила свет, разделась, а в постель не легла. Душно. Хотелось пить, но вода тепловатая и пахнет карболкой. Лучше потерпеть. Может, перехочется. Села в старое кресло, поджала под себя голые ноги... Луна упала ей на открытую грудь. Волосы рассыпались по бронзовым плечам. Все в ней говорило, звучало молчаливой мелодией об одном — о большой печали невосполнимой утраты... Сердце сжалось и казалось маленьким, но горячим, колючим. Это оно обжигало ей грудь, хоть само, кажется, не болело, а только невыносимо колотилось и пекло...

«Да что это я действительно раскисла?» Она пыталась думать о другом. Чем занять свой мозг? Шептать таблицу умножения? Но эта работа только для губ, не для мозга. Переписывать протоколы комсомольских собраний? Но они давно переписаны. Читать тоже не могла. Чудесно было бы сейчас выехать на машине в степь, дать газу и мчаться, мчаться туда, куда ведет дорога...

Что-то прыгнуло на пол. Лиза вздрогнула. Затем зашевелилось, большое, лохматое. Почти вскрикнула. Когда рассмотрела — грустно улыбнулась. Это — Верин кот.

Как ей хотелось упасть на грудь матери, рассказать обо всем! Пусть она рассудит, пусть скажет свое слово. Чем способно помочь ей материнское слово — Лиза не знала. Ведь они с Верой не из-за ситцевой куклы поссорились, как бывало в детстве. Тогда голос матери их мирил, утешал ту, которая осталась обиженной. А сейчас?.. Нет, здесь бы мать ничего не сделали и ничего не посоветовала. Да Лизе и не надо советов. Все без советов ясно. Ей хотелось только, чтобы упала сострадательная материнская слеза на ее горячий лоб...

Утром Лиза заглянула в зеркало и ужаснулась.

Лицо вытянулось, под глазами еще глубже прорезались морщины, щеки запали.

Подождала в комнате, пока выйдут из дома Коля и Вера. Вот они, веселые, счастливые, выбежали во двор и начали догонять друг друга между сливами. Лиза тяжело опустилась в кресло, терпеливо ждала. Они вышли со двора. Лиза умылась под умывальником, который был прикреплен к столбику у груши, оделась, осмотрела себя в зеркале, припудрила лицо. Никто не должен видеть того, что происходило с ней.

Вчера Макар Сидорович просил зайти к нему домой. По дороге на завод хотел поговорить с ней об участии молодежи в комплексном соревновании. Лизе не очень хотелось заходить к Доронину. Она сейчас не способна разговаривать о заводских делах. Надо побыть наедине со своими мыслями, со своим сердцем. Но не зайти нельзя. Макар Сидорович обидится.

Белобородый старик, отец Доронина, сидел на лавочке посреди сада. Старший Макарович черпал лопаткой мокрую землю, старательно натаптывал ею маленькое ведерко. Два младших, осыпав себя по пояс песком, сидели в большой песчаной куче под яблоней. Дедушка дал им полную свободу, и они, видимо, были вполне довольны этим.

Тихо журчала вода из крана. Обильно краснели помидоры. Шелестели пространными ветвями отяжелевшие от плодов, подпертые столбцами яблони.

Лиза взошла на веранду. Под дощатым потолком висели незаконченные сапоги. Посмотрела на них и невольно улыбнулась.

— Вижу, вижу, что тут над мастером смеются, — послышался голос Доронина за ее спиной. — Эх, Лиза. Боюсь я их кончать. Какое-то нехорошее предчувствие у меня... Ну, пойдемте в дом. Вы завтракали?

— Конечно, — покраснела Лиза, сказав неправду.

— Того мы не видели. Садитесь со мной. Все уже позавтракали. Только я проспал.

Доронин пригласил Лизу в столовую. На столе дымилась картошка, краснели нарезанные ломтиками помидоры, сверкала политая маслом сельдь.

— Может, вы и не едите такого?.. Катя, угости Лизу чем-то другим.

— Конечно, — сказала Катя, входя в столовую. — Ты же у нас истребитель картофеля.

— А я тоже картошку люблю, — улыбнулась Лиза.

— Прекрасно. Позвольте, я вам положу... Катя, садись и ты к столу. Хм... А как относительно...

Доронин весело подмигнул жене.

— А ты не привыкнешь? — спросила она, хмурясь. Белый фартук на ней заканчивался внизу двумя большими ромашками, вышитыми тонко, с хорошим вкусом. Вся она была собрана, подвижная, легкая, тонкая в талии, как пчела-труженица.

— Ничего не поделаешь, жена. Уже привык... Перед завтраком по рюмочке. А вы себе вишневой налейте.

После завтрака Макар Сидорович сказал:

— Вот что, Лиза. Дней на пять забудь о машине.

Лиза уже собиралась возразить — ей очень хотелось сесть за руль.

— Нет-нет... Не пущу. По цехам пойдешь. Пошевелить надо. Если молодежь нашей идеи не подхватит, пиши пропало...

Когда Лиза вышла на веранду, Катя набросилась на мужа.

— Есть ли у тебя сердце, Макар?.. Разве девушке сейчас до этого?

— Ну, будь здорова, жена, — поцеловал ее в лоб Макар Сидорович.

— Нет, поцелуем не отделаешься. Дай ей опомниться.

— Сердится, сердится Катюша, — улыбнулся Доронин. — И зря. Боюсь, что сама она не очухается, а замкнется. Слишком много думает о своем горе. И таким оно покажется ей страшным, что и жить на свете не стоит... В одиночестве ей с этим горем не справиться. Пусть к людям идет. Коллектив от всех болячек излечивает.

Когда Лиза и Доронин пришли на завод, Макар Сидорович сочувственно посмотрел на девушку.

— Не только света, что в окне...

— О чем вы, Макар Сидорович? — встрепенулась Лиза.

— Это я о своем... Не очень утомляйся. Вид у тебя нездоровый. Заходи потом ко мне.

Доронин ушел в партком, а Лиза остановилась у проходной, собираясь с мыслями. С чего ей начать?..

Расстроенная и не уверенная в себе, пошла к разливщикам. Крановщик, подмигнув ребятам, погнал свой вертлявый консольный кран прямо на Миронову. «Разбойник, — подумала Лиза, улыбаясь. — Все равно не сойду с мостика». Кран бежал на нее, быстрый, размашистый, будто собирался схватить ее вместо чугунной крышки, которыми накрывают изложницы.

«Не отступлю», твердо решила Лиза.

Кран на большой скорости остановился в полуметре от нее.

— Эй, Желудь, — крикнула она крановщику. — Вот я подстерегу тебя где-нибудь на дороге и разгоню машину. Посмотрим, хватит ли у тебя духу не сойти с колеи.

— Ого! — откликнулись разливщики. — Как ветром сдует.

— Да не сдует, — огрызнулся Желудь. — Все равно остановит. Здесь главное — выдержка.

— Сгорел Желудь, — смеялись разливщики. — Такую не испугаешь. И глазом не моргнула.

Из глубины литейного пролета, где стояли платформы с изложницами, на Лизу смотрел Василий Великанов. Лицо его расплылось в довольной улыбке.

— Молодец, Лиза!.. Так им и надо. Хвастун.

Лиза по узкой железной лестнице спустилась к Великанову.

— Ну, что делать, товарищ комсорг? — показал он на ковш, который двое рабочих, стоя на мостике, тщательно обдували сжатым воздухом. — Не успеваю ремонтировать... Не дают.

— Кто не дает? — спросила Лиза.

— Теперь уже сталевары. Скорее сталь варят, чем мы ковши ремонтируем. А он, собака, не хочет остывать... Что ты ему сделаешь?..

Василий обошел вокруг ковша, подумал. Ведро с огнеупорной глиной стояло наготове у лестницы, прислоненное к ковшу.

— Сорок минут надо выиграть — и тогда наша взяла, — говорил Великанов. — А не подам ковша на сорок минут раньше — и второй опоздает... Да сильнее дуйте вы на него! — крикнул он рабочим, остужающим ковш.

— Иди сам подуй, — огрызнулся рабочий с мостика.

— А что же делать? — грустно спросила Лиза.

— Надо что-то делать, — ответил Великанов. — Если бы вот выровнять температуру.

— Какую температуру?

— Ту, что в ковше, и ту, что во мне...

— Не понимаю.

— Где тебе понять?.. Ну, какая у меня температура, как ты думаешь?

Василий снял фуражку, подставил ей белокурую голову, доставая Лизе только до подбородка. Лиза положила ладонь ему на лоб, улыбнулась.

— Нормальная.

— Эх, ты... Нормальная. Матери младенцам губами измеряют.

— Я тебе в матери не гожусь.

Капельки ртути под бровями Василия быстро забегали. Тряхнул белокурой шевелюрой, надел фуражку.

— Ну, пусть нормальная. Значит, тридцать шесть градусов. Если к этому еще приплюсовать градусов шестьдесят, то это как раз будет та температура, которая там, в ковше.

Лиза посмотрела на него с лукавой искоркой в глазах.

— А как же ты можешь приплюсовать?

— Приплюсовал бы. Знаю такую жидкость. Ее в аптеке не продают. Дома из свеклы делают. Коньяк три ботвы. Но вот слово Макару Сидоровичу дал.

— Вот ты о чем! — погрозила пальцем Лиза.

— Ну, что ж... Попробуем без того, где три ботвы.

И Великанов, схватив в руки ведро с глиной, полез по лестнице на ковш.

— Василий! — вырвалось у Лизы.

— Ты что, сдурел? — крикнул на него один из рабочих, направлявших в ковш струи сжатого воздуха.

— А ты знай одно — дуй. Не жалей. Лиза, принеси к ковшу еще ведро глины на всякий случай. Не буду я ждать, пока они охладят.

— Василий!..

Но Великанов поправил брезентовые рукавицы и исчез в ковше.

— Ненормальный, — ругались рабочие.

Прошло несколько минут. Лиза, принеся к ковшу ведро с глиной, стояла бледная, взволнованная. Она не знала, что ей делать. Может, пойти за врачом? Да вот он бежит трусцой с кислородной подушкой в руках.

— Это безобразие! Разве может человек выдержать такую температуру? — восклицал худощавый старичок в белом халате. — Подавайте воздух прямо на него! На него!..

Вот из ковша послышался голос Великанова:

— Глины! Спустите на веревке.

Лиза посмотрела вокруг. Ни веревки, ни каната не было и в помине. Напарник Василия готовил к ремонту второй ковш. Пока она будет искать какую-то проволоку, Василий не выдержит... Схватила тяжелое ведро с глиной и быстро, сколько было сил, полезла по лестнице...

— Куда вы? — испуганно крикнул врач. — Остановитесь!

Но Лиза уже занесла ногу над стенкой ковша, и через мгновение ее золотистая головка исчезла...

— Кого это несет? — крикнул Великанов. — Лиза! Назад!..

А она спускалась все ниже, ниже, пока не подала ему ведро с глиной. У ковша собрались рабочие. Бледный, мрачный, стоял начальник цеха Приходько.

— Как вы могли позволить? — отчитывал он врача.

— Разве они спрашивают разрешения?..

Над стенкой ковша появилась головка Лизы. Но что это?.. Глаза у нее закрыты, рука безвольно свисает... Вот поднимается голова Великанова. Лиза лежит у него на плечах. Василий осторожно ступает по лестнице, одной рукой поддерживая Лизу, а во второй сжимая дужки двух ведер. Видно, что это стоит ему немалых усилий. Но откуда взялось столько силы у этого приземистого парня? Шатаясь, становится на землю, роняет ведра, прижимается спиной к ковшу. Лицо мокрое от пота.

— Дайте ей кислород, — обращается он к врачу.

Какой-то высокий рабочий подходит к нему:

— Вам трудно. Я ее подержу...

— Отойди! — скрипит зубами Великанов.

Врач подносит кислородную подушку к Лизиному лицу, из черной роговой трубки дает ей кислород. Покрытое густыми каплями пота лицо девушки дрогнуло, глаза открылись. Посмотрела сначала на Великанова, тихо спросила:

— Хватило глины?

— Хватило, Лиза.

Василию не хотелось признаваться, что глины ему нужно было не ведро, а совсем немного и что он уже справился до того, как увидел Лизу в ковше... Сказать об этом — значит оскорбить ее, лишить смысла ее самоотверженный поступок.

— Пусти!

Соскочила на землю, качнулась, склонилась на плечо.

— Товарищ начальник! — обратился Великанов к Приходько. — Ковш готов. Можно подавать.

— Спасибо, товарищ Великанов, — пожал ему руку взволнованный Приходько. — Спасибо, Лиза... Но так не годится.

— Думаю, что больше не придется, — ответил Василий, глядя не на Приходько, а на Лизу.

29

Новый блестящий «ЗИМ» мчался широким асфальтом на юг от Киева. Желтела стерня. Мимо пробегали низкие дома под почерневшими крышами, высокие колодезные журавли, новые кирпичные здания, выросшие за последние годы среди старых украинских домов. В селе еще было много контрастов, сразу бросающихся в глаза. Странно, конечно, видеть на почерневшей, покрытой зеленоватыми пятнами мха дедовской крыше высокую телевизионную антенну. Но Дорнин, и Горовой, полулежащий среди подушек на заднем сиденье, хорошо представляли внутренний вид этих домов. Он нисколько не подходил к мебели, которая в них стояла, ни к характерам и общему развитию людей, которые в них жили. На окнах, на полках — книги по агрономии, произведения Шевченко, Пушкина, советских писателей. На столике телевизор. А в углу у печки — старые прадедовские рогачи и кочерги, глиняные горшки и кувшины. Но беда не в рогачах и не в горшках. Пусть бы были и ухваты, и горшки, но вот пол, а тем более крыша никому не по вкусу.

— Старые, даже черные, — показал Горовой на несколько домиков, стоявших у самого шоссе.

Доронин искоса поглядывал на своего друга. Изменился он, очень изменился. Похудел, побледнел, осунулся, постарел. Как будто не был тем широкоплечим Гордеем, который недавно легко подхватывал тучного Доронина и крутил его вокруг себя, как десятилетнего мальчонка. Что-то не в порядке с печенью. Хорошо, что не нашли ничего страшного. Откуда они берутся, все эти раки и разные там гипертонии?.. Не может быть, чтобы Горовой не оправился от болезни. Ведь у него было железное здоровье.

— Да, черные, — сказал Доронин. — Отжили свой век. Даже стыдно ехать мимо этих домиков в такой роскошной машине. А духовная культура выросла несравненно. Таким бы людям во дворцах жить, а не в этих домиках...

— Не представляю. Мне кажется, что раньше они не были такими черными, замшелыми.

Доронин прижал глаза, пристально посмотрел на Горового. Когда Гордей о чем-то начинает спорить, его лицо сразу меняется, делается незаметной даже болезненная бледность.

— А ты и не преувеличиваешь. Когда человек быстро растет, ему свойственны специфические болезни. Так называемые болезни роста. И у государства это есть. Раньше хлеб молотили цепями. А теперь кто цепями молотит?.. Солома же из-под комбайна не годится на крышу. Ею не покроешь дом. Это первое. Второе то, что некоторые партийные руководители решили вообще игнорировать соломенную кровлю. А в жизни пока что домов под соломой больше, чем под черепицей и под железом. И получается такое — поскольку я тебя, соломенная кровля, игнорирую, так как ты для меня не существуешь, то и думать о тебе не хочу. Можешь себе чернеть, покрываться мхом — мне до тебя никакого дела нет.

— Чистой воды идеализм. Мир, мол, вне моего воображения не существует, — криво улыбнулся Горовой.

Макар Сидорович обратил внимание, что черные волосы директора были сейчас больше припорошены проседью, чем раньше.

— С комплексным соревнованием очень интересно. Хотелось бы взглянуть. Хоть одним глазком.

— И не думай, — погрозил Доронин. — Пока окончательно не вылечишься, на завод не пустим.

— Не очень трясет, Гордей Карпович?.. Может, уменьшить скорость? — спросил шофер.

— Ничего, ничего. Давай газа. Скорость мне не вредит. Как раз наоборот.

— Эх, Макар Сидорович... Приду и я к вам со своим заявлением, — мечтательно сказал Саша.

— Что это за официальность? — удивленно улыбнулся Доронин.

— Да уж официально... На деревню хочу.

— Что? — строго спросил Макар Сидорович. — Лучший водитель и вдруг...

— Решили мы с Галиной. Я — тракторист, она закончила агротехникум.

— Не пущу! — рассердился Доронин. — Обидел кто-нибудь? Ну, рассказывай... Разве тебе у нас плохо?..

— Да нет. Не плохо, — смущаясь, ответил Саша.

— А в чем же дело?

— Ну, просто земля мне по душе...

— А завод, а коллектив? — сердился Доронин.

— Да что же завод?..

— Как это «что же завод»?

— Нет, я не против... Но понимаете... — еще больше смутился парень.

— А как думаешь ты, Гордей Карпович?.. Наш Саша... Привыкли мы к нему.

— Да-а, Саша. Может, тебя Голубенко чем-то обидел? — спросил Горовой.

— Эх, вы, — сердито сверкнул зрачками шофер. — Ничего не хотите понять. Будто постановление ЦК не для вас писано... А еще говорите — крыши черные...

Доронин посмотрел на Сашу так, будто увидел его впервые. Морщины вокруг воронки на лбу заплясали. Он захохотал.

— Молодец, Саша!.. Ну, что скажешь на это, Гордей?..

— Своя рубашка ближе к телу, — смеялся Горовой. — Правильно. Именно так и следует разговаривать с бессознательным элементом.

— А я думал, что вы похвалите, — сказал Саша, расплываясь в улыбке. — Это я, Макар Сидорович, после вашего выступления на собрании решил. И Галину уговорил...

— Значит, я так убедительно говорил, что сам все понял только через неделю после собрания, — улыбнулся Доронин.

— Нет, вы очень хорошо говорили. Убедительно.

— Ну, что же... бывает.

На горизонте желтые, выцветшие стерни пересекались синеватыми струями горячего, дрожащего марева. Казалось, растаяло небо, потекло дымчатой синевой по скошенным полям, захватило с собой приземистые рыжеватые скирды соломы, а жаворонок под белым облаком, увидев внизу нежданное наводнение, звенит над полями, бьет тревогу... По степной дороге мчались в тяжелых сизоватых облаках пыли грузовые автомашины.

— А ты не отвык, Саша, от сельской жизни? — спросил Горовой у шофера. — Это только некоторым дачникам кажется, что в селе воздух стерильно чистый. Чистый для того, кто ничего не делает... На молотилке, например...

— Если даже отвык — привыкну, — настороженно ответил Саша. — Я ко всему быстро привыкаю. Служба такая...

Несмотря на пыль, которая сопровождала машины, Горовой неожиданно рассмеялся.

— Чего тебе так весело? — улыбаясь одними глазами, спросил Доронин.

— Приятеля вспомнил. Друга детства. — Горовой поправил подушку, все время сползающую, бледные щеки от смеха слегка покрылись румянцем. — Был у меня когда-то веселый друг, еще с гражданской, — продолжал он. — На фронте броневик водил, а вернулся домой — машин в городе мало, устроиться шофером трудно. Но вот ему повезло. Председатель исполкома раздобыл где-то «Мерседес» первого выпуска. Его на волах притащили на исполкомовским двор. Пригласил председатель к себе моего товарища, говорит: «Осмотри машину! Починишь — приму шофером». Долго лазил парень под тем тарантасом. И на животе, и на спине... И сверху осмотрел, и снизу. На нем не ездить, а воду из реки для поливки овощей качать... Весь ободранный, колеса деревянные. — Гордей Карпович откашлялся, вытер лицо платком. — В первом выпуске «Мерседеса» скаты натягивались на деревянные обода...

— Вот это техника! — хохотал Саша. — Только молоко возить.

— Какое молоко? Царя на таком лимузине когда-то возили... Ну вот, значит. Дела! Откажешься — снова без работы сидеть. Согласился парень. С горем пополам отремонтировал этот автомобиль, а через месяц вывез на нем своего председателя. Председатель был нашим человеком, от земли, но не без странностей. Была у него одна слабость — любил быструю езду. Когда ездил на тачанке — и лошадей бывало запаривал, и кучера... Тарахтит «Мерседес», поскрипывает. Председатель оглядывается — много ли позади пыли. Ему казалось — чем больше пыли за машиной, тем быстрее они едут. «Ну, еще нажми! Не жалейте ее, анафему!.. Чтобы пыль столбом!..» А какую скорость с такой-то развалюхи выжмешь?.. Председатель сердится: «Ни к черту не годится такая езда! Лучше уж на лошадях...» Испугался шофер, председатель действительно на лошадей пересядет и он потеряет работу. Тогда к западноевропейской технике применил украинскую хитрость. Достал у дворника старую метлу, приладил ее на рычагах и педалях под машиной. Выехали за город, нажал на педаль. Метла загребает пыль, колесами и ветерком разбрасывает ее вокруг. Шофер, давясь от смеха, кивает головой — мол, посмотрите, как едем!.. Оглядывается тот, — а за машиной делается такое, что и света белого не видно. Важно, довольно кашляет, гордо подкручивает усы: «Это по-нашему! Это настоящая езда!..»

Гордей Карпович замолчал, а Доронин и Саша еще долго хохотали, комментируя остроумную выдумку веселого шофера.

— Тот водитель, случайно, не ты ли сам был? — вволю насмеявшись, поинтересовался Доронин. — Ты же говорил, что был когда-то шофером.

— Как сказать, — хитро прищурился Гордей Карпович. — По крайней мере, этого парня я хорошо знаю...

Кровать для Горового поставили на веранде больницы, рядом с кроватью Сотника. Гордею Карповичу понравился белокурый представитель министерства. Они сразу же нашли общий язык.

Вечером, не зажигая на веранде свет, чтобы не налетели бабочки и мелкая мошкара, долго разговаривали.

— Откуда у этой мошкары такая любовь к свету? — Философствовал Гордей Карпович. — Жизнь у нее короткая. Вот и появился инстинкт продолжать свой день... А что же тогда сказать о людях, которые сознательно затемняют свой мозг водкой?..

Виктор нахмурился, приняв слова Горового на свой счет. Он часто с неприятностью вспоминал тот вечер, когда попал в милицию.

— Иногда это случается не от желания затемнить мозг, — сказал он, словно оправдываясь.

— Я говорю не об «иногда»... А чем вообще может помочь водка?

— Помогает человеку забыть о том, что его мучило.

— Помогает?.. Вряд ли. Самообман. На следующий день болит не только сердце, но и голова... А если натворил чего-то в пьяном виде, то потом долго голова будет болеть. Это признак душевной слабости — заливать водкой свое горе.

— Правда, Гордей Карпович. — Виктор сделал длинную паузу, потом спросил: — Вам, наверное, Доронин рассказал?..

— О чем? — Удивился Горовой.

— Обо мне.

— А при чем здесь вы?.. Не понимаю.

Виктор замолчал, зашевелился под одеялом.

— А что было что-то похожее? — Засмеялся Гордей Карпович. — Простите. Я вовсе не имел вас в виду...

— Это вы простите, — сказал Сотник тихо, с внутренней улыбкой. — На воре шапка горит. Было однажды... Грешен.

— Если однажды, то не страшно... Скажите, пожалуйста, как вы смотрите на работу Валентины Георгиевны?

Виктор насторожился. Почему Горовой провел такую логическую линию от предыдущей беседы к этому вопросу?

А может, действительно рассказать ему обо всем, попросить совета?.. Он — человек чуткий, живет с открытой душой. Он хорошо знает и Валентину, и Федора.

Затем Сотник подумал: люди в таких случаях обращаются за советом не потому, что он им крайне необходим, а потому, что им нужно чье-то сочувствие. Сами того не понимая, они выпрашивают его у собеседников. Что может посоветовать Гордей Карпович?.. Разве Виктору не ясно, что делать? Конечно, ясно!..

После некоторой паузы он ответил:

— Чувствую, что она на правильном пути. Но почему не получается на практике — не могу понять. Я много об этом думал. Видимо, нужны новые эксперименты. Особенно в печах... лабораторных опытов мало.

— Да, нужны, — сказал Горовой. — Вы не представляете, сколько я испортил бумаги в киевской клинике. Все чертил, рисовал.

К ним подошла санитарка. Оба натянули одеяла на головы. Гордею Карповичу, как человеку с большим стажем пребывания в больнице, удалось даже храп изобразить. Но было поздно. Санитарка давно слушала их разговор, однако ждала, что он прекратится сам собой.

— Гордей Карпович, — подняла она одеяло над лицом Горового. — Честное слово, попрошу врача перевести вас в палату. Что вы себе думаете?.. Ведь я в шесть приду градусники ставить.

— А-а-а-х — потянулся Горовой. — Так хорошо спалось, а вы будите. Разве уже шесть часов?.. Еще же темно.

— Беда мне с вами, — корила его санитарка. — Спите.

— Дайте нам еще десять минут. А то все равно не сможем уснуть...

— Только десять? Ну, что ж... Смотрите мне...

Санитарка ушла с веранды. Горовой откинул одеяло, почти сел на кровати. Луна освещала его лицо — высокий лоб, широкие скулы, густые и, видимо, очень жесткие волосы, приплюснутый нос, монгольский разрез глаз, почти всегда слегка прищуренных.

— Понимаете, в чем дело, — продолжал Горовой. — Сейчас интенсификатор действует больше на своды, чем на металл...

Виктор смотрел на скуластое лицо директора. Правильно он говорит. Конечно, надо вводить иначе...

Сам Виктор, к сожалению, до сих пор не мог разобраться в том, что мешало работе над новым интенсификатором. К тому же, кроме понимания пользы изобретения, действовала другая сила, которую можно определить двумя словами — мужское самолюбие. Конечно, в другое время, перед другим человеком, ему было бы не так неприятно признаться в своей беспомощности, как сейчас перед Валентиной.

Он часто рисовал в своем блокноте мартеновскую печь, выписывал реакции, происходящие при плавлении, но все было напрасно. А теперь еще и оторванность от завода. В его распоряжении не оставалось ничего, кроме карандаша и блокнота.

«Проклятая нога, — думал он. — Хоть бы скорее...»

Горовой снова зашевелился в постели, — видно, хотел что-то сказать.

— Простите, вы уже закончили свою оперативку? — Недовольно спросила санитарка, появившаяся в дверях, как белый призрак.

— Спим, спим, — отозвался Гордей Карпович, натягивая на голову одеяло.

30

Ветер налетал с юга, с таврийских степей, крутил пыль на дорогах, выхватывал дым из заводских труб, прибивал его к земле, и он стелился над днепровскими берегами, как туман, разъедал глаза рыбакам, покрывал сажей крыши.

Было что-то волнующее, даже величественное в бешеном беге нагретых южным солнцем, тугих, как тетива, воздушных течений, в страстных порывах и неугомонном шуме ветра.

Валентина остановилась возле руин старой больницы. Ветер заставлял тополя поклоняться днепровским волнам, срывал с обнаженных пятиэтажных стен куски размытой дождями штукатурки, которая, не успев долететь до земли, превращалась в мелкую пыль. Валентина стояла у стены, на высоком холме, который тоже был когда-то домом. Ветер умело разделил ее волосы посреди головы, проведя золотистый пробор. Зеленый шелковый платок, повязанный под округлым подбородком, трепетал за ее плечами, как привязанная птица, рвущаяся в полет. Белая блузка, прижатая ветром к телу, подчеркивала округлости груди, плавные овалы плеч. Черный лакированный ремешок опоясывал ее в талии, черная, с крепко спрессованными складками юбка хорошо смотрелась с блузкой из белого шелка.

После того вечера, когда Федор проявил бестактность и грубость, он стал для нее еще более далеким и чужим. Как они жили до сих пор? Видно, Валентиной владела привычка, и именно ее инерция заставила простить Федору его поступок.

Посещение больного Сотника не прошло для нее даром. Выйдя из больницы, она прижала сына к груди и так стояла у забора, пока Федор не взял ее за плечи. Он ничего у нее не спрашивал, только благодарно посмотрел в глаза. Не знал Федор, что его поведение там, у кровати Виктора, было той высшей точкой человеческого напряжения, после которого должна наступить развязка.

Федор говорил ей, что хорошо бы вместе поехать к морю, а Валентина в это время думала: «Олег — точный Виктор». Федор говорил, что она устала, похудела, а Валентина вспоминала, как потянулась рука Виктора к головке сына...

Закрывала глаза, наплывал туман. Туман медленно расступался. В светлом круге, словно в проталине замороженного окна, снова появлялось лицо Сотника. Это лицо было то таким, каким она знала его в студенческие годы, молодым, с короткими торчащими волосами; то загорелым, мужественным, в военной фуражке, то немного бледным, небритым, на фоне белой палатной подушки...

Она теперь была довольна, когда Федор задерживался на работе. Доставала фото, спасенное Федором от ее гнева, смотрела, грустила. Ей вдруг хотелось побежать в больницу, рассказать ему обо всем, попросить его все бросить, вернуться к ней... Ради ее сердца, ради их сына, ради любви.

Ветер бушевал, скрипели дуплистые ивы, гудело в оконных провалах старых развалин. Над головой кружили кобчики. В стенах были их гнезда. Это к ним вчера подбирался Олег, когда Валентина его нашла. Пришлось пригрозить, что не пустит в кино...

Она заметила: на карнизе второго этажа ветер безжалостно треплет одинокий василек. Ей показалось странным и непонятным, как могли задержаться и прорасти в таком неуютном месте семена этого цветка. Синяя головка билась о кирпичную стену, листочки бились в бессильной покорности. Казалось, вот-вот сорвет его горячий ветер, бросит в Днепр, запененный волнами...

Вдруг Валентине пришло в голову, что, похоже, ее любовь такая же красивая, вредоносная и ненадежная, как этот василек. И она тоже выросла на обнаженной стене разрушенного войной счастья. И ее тоже стегает ветер.

Валентина прыгнула с холма, обрывающегося в бурьянах едва заметной кирпичной стеной, побежала по тропинке между кустарниками. Бежать было трудно, потому что ветер — в лицо...

Нет, сомнений больше не было. Она скажет ему все...

Неожиданно для себя вспомнила давно известную истину: женщина, унижающаяся перед мужчиной, всегда не мила ему. Самая безнадежная возможность стать любимой — это выпрашивать любовь...

Однако эта мысль ее не остановила. Она же — не девочка. Она — мать его сына. И он должен знать об этом. В конце концов, как это было глупо с ее стороны — скрывать от него сына!..

До больницы, где лежал Виктор, оставалось метров двести. Какой-то рыбак в широком соломенной брыле, со спиннингом на плечах подозрительно посмотрел вслед Валентине. Она почувствовала на себе его взгляд, оглянулась и подумала, — пожалуй, она производит впечатление человека, убегающего от преследования. О, нет! Ее преследует только собственное сердце, а от него не убежишь...

Зубцы высокого зеленого забора. Густые заросли молодой акации. Мелкие листья, как зеленые перья, трепещут на ветру. Калитка во двор больницы открыта.

Валентина заходит во двор, просит разрешения у санитарки проведать Сотника. Пожилая женщина с большим родимым пятном на щеке подает ей халат, предупреждает, чтобы долго не задерживалась.

Валентине повезло — она зашла в палату, когда Горовой был на процедурах.

Виктор отложил книгу, удивленно взглянул на неожиданную посетительницу. Валентина обратила внимание, что на столике в прозрачной вазе стояли не те цветы, которые она принесла. Конечно, прошла неделя, они завяли. А может, попросил санитарку выбросить на помойку?

Глаза Сотника смотрели на нее с удивительным равнодушием.

— Садитесь, — показал он рукой на стул возле кровати. Затем выше, до самого подбородка, натянул белое пикейное одеяло.

Валентина села. Ее пальцы нервно перебирали красный ремешок сумочки. Как ей начать разговор? Поймет ли он ее?..

Она подалась вперед, к его груди, почти шепотом произнесла его имя.

Сотник даже бровью не повел. Руки спокойно лежали на одеяле, и золотистые ворсинки на тыльных сторонах ладоней поблескивали на солнце. Валентину ошеломило равнодушие Виктора, но она уже не могла остановиться.

— Я не могу так... Слышишь? — Из глаз катились слезы, падали на красную сумочку. — Я не знаю, почему ты исчез после войны. Возможно, тебя за это ненавидеть надо... Но я люблю. Все так получилось...

Глаза Виктора блеснули холодно, неприветливо, как осколки льда. Он пытался понять, что происходит с этой женщиной, которая так искалечила его жизнь. Еще в юности она стала между ним и Федором. Хватило у нее твердости сделать выбор. Ему когда-то казалось, что выбор сделан. Но это потом оказалось обманом. Поверила в его смерть, приклонилась к Федору. И теперь снова протягивает руки к Сотнику... Ой, Валентина! Все можно простить, но ложь... Этот внезапный порыв такой же мимолетный, как бледная вспышка зарницы в душную июльскую ночь. Путешественник, рассчитывающий при свете зарниц дойти до цели, обязательно собьется с пути. Нет, Виктору нужен надежный свет. Ровный, спокойный. Чтобы хватило на всю жизнь. Он знает цену этаким вспышкам.

Виктору хотелось верить, что он вполне к ней равнодушен. Надо же как-то кончать! Чем резче, тем лучше. Меньше боли для обоих.

А Валентина говорила:

— Я виновата перед тобой. Но ты тоже виноват... Ты забыл обо мне. Мне было трудно. Я виновата, что не сказала о сыне. Я не имела права...

Она понимала, что говорит совсем не то и не так, как хотелось. Она глотала значительные слова вместе со своими слезами, а тому, для кого они предназначались, бросала только обрывки фраз.

— Вот что, Валентина, — перебил ее Сотник. — Не будем говорить о прошлом. Ты, — после разлуки он впервые назвал ее на «ты», — ты, конечно, понимаешь, что восстановить наши прежние отношения нельзя. И не надо. Из этого теперь ничего бы не получилось. А сын... — Рука его сжалась в кулак. — Я постепенно выплачу все, что должен был давать на его содержание за все годы. — И грубовато добавил: — Это тебя устраивает?..

Бескровные губы Валентины раскрылись, задрожали от внутренней боли.

— Неужели ты думаешь...

Она не закончила фразы, но Виктор ее понял.

— Я хочу быть отцом Олега. Ясно?..

Наступила долгая пауза. Холодность Виктора помогла Валентине овладеть собой. Она смотрела на его профиль, четко вырисовывающийся на фоне белой стены. Темные брови опущены, губы сжаты, на переносице — глубокая впадина. Прядь белокурых волос нависла над глазами.

Наконец она решилась задать вопрос, который давно шевелилось в его мозгу, неотвязно, колко.

— Ты женат?..

Виктор саркастически улыбнулся, насмешливо прижмурился.

— Какое это имеет значение?.. Если даже и так, то я имел на это право. Мне было известно, что ты вышла замуж. Я не знал только о том, что Олег не Федора, а мой сын... — И, стараясь придать своему ответу большей язвительности, спросил: — А ты думала, что я всю жизнь буду жить воспоминаниями?..

Валентина резко поднялась. Столик покачнулся, ваза с цветами упала на пол, разбилась. Вода забрызгала стену, потекла под стул, под кровать. Валентина поспешно вышла из палаты.

Ветер не утихал. Пыль ослепляла глаза. Днепр кипел, свирепствовал, глотая собственную пену.

Валентина пошла домой мимо развалин старой больницы. Ветер подгонял ее в спину.

Вот ты и поговорила! Все тайны выяснены. А дальше что?.. Если раньше в тебе жили смутные, подсознательные надежды, то теперь и они должны быть решительно отброшены. Ясно только одно — Федора ты не любишь. Если бы любила — не побежала бы к Сотнику. Так будь же честной, — скажи ему об этом, уйди от него...

А другой голос подсказывал: не надо спешить... Ты еще сама себя не до конца поняла. Ошибаться больше не имеешь права.

Валентина подняла голову, посмотрела на карниз обнаженной стены. Нет, ветер не сорвал василек. Синяя головка билась о кирпич, но корень, видно, крепко вцепился в размытую штукатурку. Тоненький, одинокий, но гордый и непокорный, он упорно боролся с ветром. Неужели и любви твоей выпала такая судьба?..

31

Тихо покачивались кипарисы, сдержанно переговаривались широкой листвой пятнистые платаны. На острых темно-зеленых листьях олеандров застыла утренняя роса. Солнце уже взошло, но оно еще было где-то за горами, с трех сторон окружающих дом отдыха. А внизу, под высокими гранитными утесами, беззаботно шуршало береговой галькой спокойное море. Оно меняло свои краски ежеминутно — то желтовато-оранжевое, с прозрачной прозеленью под берегом, то розовое, то бирюзовое. Оно, отражая лучи солнца, освещало сейчас и белый дом, окруженный кипарисами и платанами, и гранитные скалы, и вырубленные между ними лестницы на пляж. И хотя солнце взойдет над горами через час, горы почти не бросали тени на белый дом.

А для моря оно взошло раньше. Краски на море менялись, менялись... Сейчас уже там, где светилась прозрачная бирюза, вода стала розовой, а бирюза разлилась тоненькими прожилками между ярким метилоранжем, как на хорошо отполированном мраморе. Однако краски лучшего мрамора и даже малахита, лазурита, яшмы кажутся мертвыми по сравнению с этими беспокойными, меняющимися цветами утреннего моря. И все вокруг в необычном освещении, идущем от моря, было почти сказочным, придуманным этим гениальным художником, который, прячет свою огненного голову за гребнями гор, а морем пользуется, как огромной палитрой для своей лучистой кисти.

Большинство отдыхающих не придерживалось ни распорядка, утвержденного директором, ни правил, предписанных врачами. Они вскакивали с мест, наскоро надевали пижамы, бросали на плечи полотенца и бежали к морю. Вода была такая прозрачная, что стоящему на веранде дома отдыха, казалось — бронзовые тела плавают не в морской воде, а в безоблачном небе, что каким-то чудом перекинулось вниз своим голубым куполом. Видно было не только темноволосые, белокурые, золотистые головки женщин, а каждую мускулистую, сильную округлость молодого загорелого тела. Движения плавные, как на замедленной кинопленке...

А огнистый художник протягивал свою лучезарную кисть-волшебницу над их головами — и море меняло и меняло цвета, показывая людям удивительную красоту своего необозримого поля. На бронзовые тела наплывали то золотистые, то оранжевые, то бирюзовые краски. Тело не покрывалось ими — оно медленно проплывало в них, как плавает ласточка над морем. Только слегка обволакивал бронзу прозрачный разноцветный туман, и тогда подвижная бронза сияла розовыми и бирюзовыми отсветами.

Симпатичный, всегда улыбающийся директор дома отдыха Прокоп Кондратьевич смотрел сквозь пальцы на такое нарушение режима.

— А может, им от этого будет больше пользы, чем от сна? — Говорил он медицинской сестре, которая пришла к нему жаловаться на «беспорядки».

Не было человека более мягкого, щедрого, доброго, чем этот Прокоп Кондратьевич. И хотя его лицо не относилось к тем, которые сразу запоминаются, однако оно имело некоторые характерные черты — приятную, обворожительно улыбку и большие роговые очки, которые никак нельзя представить отдельно от этого круглого лица, без единого волоска на черепе и на подбородке. Никто никогда не видел Прокопа Кондратовича без очков. О нем ходила добродушная, беззлобная шутка, что он, мол, и родился в очках. Сотрудники дома отдыха относились к нему с уважением, говорили о нем тепло — «наш Прокоп Кондратьевич».

Вот он идет по двору между клумбами и кустами густой, приземистой лавровишни. Какой-то новичок из отдыхающих высунулся из двери и, увидев директора, сразу же спрятался. Прокоп Кондратьевич отступил за дерево — пусть себе бежит на пляж.

Кабинет у Прокопа Кондратовича был «монументальный», как выражались некоторые работники. Двойные двери надежно обиты дерматином и войлоком. Постучать к директору нельзя: сколько ни стучи в дверь — звука никакого. И если бы даже удалось добыть звук из первых дверей, вторые бы его не пропустили. Поэтому никто к нему и не стучал — входили без предупреждения и садились в кресло, не дожидаясь приглашения. Иногда Прокоп Кондратьевич закрывался в своем кабинете и сидел часами. Тогда о нем говорили:

— Повышает идейный уровень.

А другие подозревали, что Прокоп Кондратьевич любил, грешным делом, полежать на своем роскошном диване. Звуконепроницаемые двери в кабинете нужны для того, чтобы не нарушать покой дома отдыха густым, басовитым храпом.

Иногда к Прокопу Кондратовичу заходили старые фронтовые друзья. Тогда в кабинет приносили обед на две персоны и бутылку муската. Друзья не имели привычки засиживаться допоздна — они навещали директора только тогда, когда отдыхали в соседних санаториях, а там режим был значительно суровее, чем у Прокопа Кондратьевича. Исключение составлял лишь один товарищ, приехавший сегодня ночью. Они, наверное, давно не виделись: Прокоп Кондратьевич был взволнован до слез, сжимал своего высокого, сильного друга в коротких, толстых руках и говорил:

— Сколько лет, сколько зим, дорогой Иван Николаевич! Забываете вы старых друзей, забываете...

Иван Николаевич, видимо, отоспался в поезде или на пароходе. Проснулся он очень рано и сейчас ходил по плоской крыше, осматривая местность. Ходил и думал. О чем можно думать, когда вокруг такая необыкновенная красота?..

Прокоп Кондратьевич поднялся на крышу.

— Ну, как вам у нас, Иван Николаевич?

Солод улыбнулся.

— Устроились вы неплохо. Позавидовать можно. Не то, что у меня.

Где-то далеко, на самом горизонте, появились синеватые, полупрозрачные контуры крейсера. Он был так далеко, что, казалось, совсем не двигался.

— Стерегут, — сказал Солод.

— Конечно, — ответил Прокоп Кондратьевич. — Ну, пойдемте ко мне. Поговорим. Не надо мозолить глаза людям. Вы сейчас в отпуске?..

— Нет, — улыбнулся Иван Николаевич. — В командировке. Не здесь, конечно... В Мариуполе.

Они спустились на второй этаж, зашли в кабинет директора. Прокоп Кондратьевич повернул ключик в первых и вторых дверях.

— Садитесь, — обратился он к Солоду. — Здесь мы сможем обо всем поговорить.

Солод сел в кресло напротив Прокопа Кондратьевича, достал сигарету.

— Курить можно?

— Можно курить, можно рассказывать анекдоты, вспоминать молодость... Хотя ты, Загреба, нисколько не постарел за эти годы. Ничто тебя не берет.

— Я уже совсем отвык от этой фамилии, — улыбнулся Солод. — Вот вы назвали, а для меня она звучит, как чужая.

Прокоп Кондратьевич благодушно посмотрел на Солода.

— Мускат хочешь?.. Завтракать, правда, еще рано...

— Мускат позже, — ответил Солод.

Он заметил, как постепенно меняется лицо Прокопа Кондратьевича. Благодушная улыбка давно исчезла, глаза, всегда широкие, сузились и смотрели на него пристально, будто из-под очков на гостя были нацелены стальные наконечники невидимых стрел. О, Солод хорошо знал, какая жестокая, неумолимая сила скрывается за этой благодушной улыбкой. Он давно убедился, что этот человек способен жертвовать близкими друзьями, убирать их с дороги спокойно, рассудительно, если на них падал луч прожектора и их деятельность подвергалась обстрелу.

Он знал, что стоит ему только оступиться, бросить подозрение на этого человека, — и его самого не обойдет такая же участь. Не поможет даже многолетняя дружба.

Что связывало их теперь, когда надежды на изменение политического строя в стране оказались эфемерными, как лепет одного сумасшедшего, что взбирался на гору, поднимал над головой окровавленные руки и, ободранный, худой, изможденный, обращался к небу:

— Боже, когда же ты услышишь мои молитвы?.. Я умоляю тебя разрушить эти горы, потому что они крадут солнце.

Об этом безумном рассказывали, что он прожил двадцать лет в темной пещере и умер, привалив себя камнями. Позже Новоафонский монастырь объявил его святым, а пещеру назвал пещерой святого Иннокентия. В пещеру приходили тысячи паломников, и монахи имели хорошую прибыль.

Не похожи ли и они на того сумасшедшего? Солод часто вспоминал слова Колобродова — «скалу не шилом ломают». Что же, это были трезвые слова. Но скала выстояла не только против шила. Верить в то, что она упадет, это все равно, что просить бога разрушить эти горы, потому что они крадут солнце у того, кто сам себя превратил в мокрицу, замуровал в сырой пещере, обрек на постоянное одиночество. А тысячи людей вокруг живут, радуются, любят эти горы сыновней любовью и готовы отдать за них жизнь. Любят потому, что они, незыблемые гранитные вершины, украшенные душистым цветом вечной весны, помогают им подниматься ближе к солнцу. Для людей открываются с этих вершин необъятные просторы, прекрасные владения утренней зари...

И хотя Солод живет среди людей, но душа, мысли и все его существо пребывают в темной, сырой пещере, куда он не впустит ни единого человека, кроме своего старого друга, ставшего за последние годы почти ненавистным ему.

В пещеру Иннокентия приходили паломники. А кто придет к нему, когда он умрет, завалив себя камнями, которые ему удалось выковырять из скалы за двадцать долгих лет? Камней так мало, что хватит только для его могилы. А скала будет стоять вечно, и люди даже не заметят, что какой-то сумасшедший пытался под нее подкопаться.

Страшно, холодно в пещере Солода. И все же до конца жизни не выйдет он из нее... Он не выходит из нее даже тогда, когда приветливо улыбается комсомольцам, что приходят к нему за красным полотном для ленинских уголков. И разве это Солод спас Круглова, когда тому грозила опасность? Нет, это не он. Это тень. Та тень, что видима человеческому глазу. Ее предназначение — скрыть Солода, отвлечь человеческие взоры от него самого.

Все надоело, — вино, женщины, даже нажива. С женщинами он тоже — тень... Даже с Верой, которая ему больше нравится, чем Лида.

Почему стал ему ненавистным Прокоп Кондратьевич? Не потому ли, что в нем он видит некоторые собственные черты? Так не похож ли он в этом случае на проститутку, разбивающую зеркало, чтобы не видеть свой провалившийся нос?.. Потом эта же проститутка, закрыв лицо шелковистыми кудрями, выйдет снова под уличные фонари. От своей профессии она уже не откажется, пока не сгниет окончательно... Не так ли живет и он, Солод-Загреба?..

Все это промелькнуло в голове Солода, пока он смотрел в холодные глаза Колобродова. Прокоп Кондратьевич словно угадал его мысли. Тяжело вздохнув, он сказал:

— Хорошо тебе, Загреба... Ты — молодой. А мне — шесть десятков. Не доживу. — Он сделал паузу, раскачиваясь в кресле, как игрушечный мулла на витрине часовой мастерской. Солод понял, до чего не доживет Колобродов. А Прокоп Кондратьевич уточнил: — В будущей войне, Иван, главное — выжить... Ты, возможно, переживешь. А я... Жаль, что тогда вернулся сюда. Не надо было... Тем не менее все, что там нужно, оставалось здесь. Пришлось бы попрошайничать...

— Вы еще верите в возможность войны? — Мрачно спросил Солод.

— Там же верят, — показал Колобродов большим пальцем правой руки за затылок. Жест был неуверенный, безвольный. Видно, что Колобродов и жил, и верил по инерции...

Вдруг он вскочил с кресла, глаза у него стали красными, руки задрожали, потянулись к ящику письменного стола. Колобродов достал продолговатую металлическую баночку, открыл ее, вынул шприц и жалобно посмотрел на Солода. Солод понял — ему надо выйти...

Иван Николаевич поднялся на крышу дома отдыха. Синеватые контуры крейсера растаяли на горизонте. От моря доносился смех, плеск, шорох гальки. Десятки юношей и девушек в плавках и купальниках бегали между лежаками. Пестрели разноцветные зонтики, сверкали солеными морскими каплями загорелые тела.

«Весело им! — С тупой злобой подумал Солод. — А этот старый дурак нашпиговывает себя морфием... Однако, что ему остается делать?.. Может быть, и я этим закончу?»

В кабинет Прокопа Кондратовича Солод вернулся спустя час, — раньше возвращаться не было смысла. В течение часа Колобродову мерещились заоблачные замки, которые он построит тогда, когда можно будет, не боясь разоблачения, реализовать награбленное... Возможно, именно этот бред и приучил его к морфию?

В кресле напротив Колобродова сидел заведующий базой курортного управления Синюхин. Он поднялся, протянул руку Солоду. Ивану Николаевичу показалось, что от Синюхина пахнет ржавой селедкой. Сам он тоже был похож на сельдь, — тонкий, узкоплечий, с длинными ногами, которые он протянул поперек кабинета, от кресла к креслу.

— Вот Дмитрий Платонович интересуется, когда будет вагон, — сказал Колобродов, пытаясь спрятать от Солода кровянистые глаза. — Не подведет ваш приятель?

— Раньше не подводил, — неохотно ответил Солод. — А что там у вас?

— Всякая всячина, — прошамкал Синюхин. — Но самое ценное — цитрусовые и тонна лаврового листа. Симпатичный товар. Вы не беспокойтесь, все будет оформлено так, что комар носа не подточит... Наш человек будет обеспечен соответствующими документами. Мол, он является уполномоченным тридцати колхозных дворов и все такое. — Синюхин тыкал указательным пальцем перед носом Солода, будто ставил точки после своего «все такое». — Это даст ему право сдать продукцию просто в Челябинский горторг. Ясно?.. Там у меня обо всем договорено. И деньги наличными... Хе! Неплохо?

— Вагон я обеспечу... Но имейте в виду — это недешево.

Солод подошел к окну, посмотрел на море. В бирюзовых волнах плавали десятки брюнеток, блондинок, золотистых головок. Он яростно подумал: «Я никогда не отдыхал так весело, беззаботно, как они... Всегда в голове какая-то гадость, фальшивые отчеты, бухгалтерское крючкотворство Сороки, нимфы над диваном, кусок стены за нимфами... Для кого это все? Для чего?»

Когда-то ему казалось, что самое страшное в жизни человека — голод и жажда, самое ценное — власть и золото. С детства он жил с этим убеждением... И вот, когда разменял почти пять десятков, он понял, что голод — не самое страшное, а золото — не самое ценное... Были ли у него когда-нибудь друзья? Никогда! На той дорожке, которую он себе выбрал, друзей не бывает.

Обернулся, безразлично посмотрел на Колобродова.

— Нам надо рассчитаться между собой. Я пришлю Сороку. За вами долг... За два вагона. Я расплачивался своими. Кроме того, вагон мыла... Помните? — Он повернулся к Синюхину. — Вы его реализовали?

— Конечно, — довольно улыбнулся Синюхин. — Пропустил через курортторг. Плановое немного придержали. Пусть полежит... Мыло — товар симпатичный. Не портится. Присылайте еще... На курортах на него всегда есть спрос. А у вас там, наверное, такого добра полно... Правда?

— Хватит, — нетерпеливо воскликнул Солод. — Достаточно... Давайте завтракать. И коньяка, пожалуйста. Больше коньяка. С лимоном.

Опять перед ним встал тот жестокий, неотступный вопрос, что не давал ему покоя в течение последних лет, — для чего жить?.. Для чего сновать паутину — чтобы запутаться в ней самому? А запутаться несложно. И когда его не будет на свете, какой-то курносый каменщик или штукатур найдет его тайник в стене и подумает: «Ты смотри!.. Это, наверное, хапуга-купчина еще до революции замуровал».

Затем Иван Николаевич вспомнил, что дом, в котором он живет, построен в годы первой пятилетки. Сам себе улыбнулся: «Назовите проще — вором...»

И все же стоит жить. В конце концов, для чего нужны деньги?.. Для того, чтобы заставлять других прислуживать тебе, чтобы жить так, как хочется. А разве для этого надо «выворачивать кожух», как говорил когда-то Колобродов? Разве советская власть отменила деньги?.. Нет, до этого пока не дошло и, видно, не скоро дойдет. Значит, надо превратить этот кожух в теплое и уютное гнездышко для себя. Возможно, в вывернутом виде он оказался бы не таким теплым и не таким уютным...

Он взглянул на Синюхина, развалившегося в кресле, на Колобродова, вспотевшего и истощенного бредом. С такими слизняками свела его судьба!

Коньяк выпит. У Колобродова — совиные глаза, дрожащие руки с синими ногтями, как у мертвеца. Прокоп Кондратьевич снова нетерпеливо поглядывал то на гостей, то на ящик стола... И этого человека он считал своим учителем! Этого человека он боялся!..

Нет, не боится его Солод. Зря Прокоп Кондратьевич пытается сохранить за собой репутацию паука, а его, Солода, считает мухой, которая способна вырваться из паутины. Колобродов давно уже не паук, а мокрица...

— Не забудьте о вагоне, — сонно напомнил Колобродов.

Солод яростно ударил кулаком по столу. Прокоп Кондратьевич вытаращил испуганные глаза, а Синюхин запутался в собственных ногах, — он пытался встать, но длинные ноги лежали поперек кабинета и не хотели возвращаться в вертикальное положение.

— Никаких вагонов, — крикнул Солод. — Кто вы?.. Чего вы хотите от меня? Вы — мертвецы, которые хватают за ноги живых. На что вы рассчитываете?.. На войну? Дураки! Война раздавит вас... Да, вас, а не большевиков. Нам, изнутри, это виднее, чем оттуда, из-за океана... — Лицо Солода побагровело, глаза налились кровью. Он стоял у двери, обитой дерматином, и бросал слова, тяжелые, как камни, в лицо своих недавних союзников. — Тебе, старый дурак, все равно. Ты отжил свое. Тебя может ублажить бред морфиниста. А я еще хочу жить!.. Я еще не жил по-настоящему.

Солод повернул ключ в двери, быстро сбежал по лестнице, пошел по асфальту, что под каменной крутизной горы выводил к морю. Вот она, жизнь!..

Эти горы, это море, эти женщины, что плещутся в воде, еще смогут принести Солоду много счастья, отплатить ему за многолетнее духовное одиночество неподдельным наслаждением. Разве он не умеет быть веселым?.. И разве не это наслаждение — самое существенное, ради чего стоит жить?..

Криничный — дурак, но он умный инстинктом эгоиста, — жить надо сегодня. Недаром говорится: умри ты сегодня, а я — завтра... К черту идиотские надежды на смену власти! Даже в слитке стали есть поры и щели, невидимые человеческому глазу. Солоду этого достаточно. Он сможет использовать их для себя. На его жизнь хватит... А после него — хоть потоп!..

Кем он стал по сути?.. Мещанин, не больше. Мещанином его сделала бесперспективность надежд. Но какая ему от того беда? Солода не пугает и не унижает это слово. Разве его отец, старый Саливон, не мечтал стать знатным мещанином? Если в устах тех, кто убил отца, слово это — клеймо, то в сознании Солода — оно почетно. Да разве дело в словах?.. Важно другое — пусть они верят, что с мещанством покончено еще в тридцатых годах. Было бы чудесно, если бы они в это поверили!..

32

Гости держались двумя группами. С одной стороны, журналист Роберт Лоуренс и еще какой-то господин в сером костюме, желтых ботинках, в серой шляпе с широкими полями. Неизвестно почему, у этого господина правая штанина была подворочена, как будто он собирался переходить через лужу на одной правой ноге. Он был низкий, худой, вертлявый. Больше двигался и заглядывал, чем расспрашивал. Его партнер Лоуренс был выше его на две головы, почтенный, сдержанный. Вопросы он задавал серьезно, с неподвижным, каменным лицом. Механически кланялся, когда ему отвечали, и все записывал в своем блокноте. С другой стороны, были издатель Эрик Сметс и толстый промышленник Уильям Смит. С ними можно было чувствовать себя проще. Они ничего не записывали, а только разговаривали с людьми, смеялись, шутили.

Неизвестно, что именно послужило причиной конфликта между зарубежными гостями, но было заметно, что их расколол какой-то глубокий и острый спор.

Переводчиком с ними приехала Нина Ивановна, Вадикова мама. Это была женщина лет тридцати, с такой хорошей, светлой улыбкой, что сразу привлекала к себе симпатии. Толстому Смиту, наверное, было приятно смотреть на эту улыбку. Он везде, где только мог, пытался сказать что-то такое, что бы смогло вызвать улыбку у Нины Ивановны, а потом очарованным, наивным взглядом смотрел на нее, не сводя с ее лица узких глаз.

Горовой воспользовался приездом гостей для того, чтобы подышать заводским воздухом, послушать музыку стали и железа, погреться сердцем у стального пламени мартенов. Ему удалось убедить врача, что это будет для него не только не вредно, а даже полезно. К тому же не совсем тактично со стороны хозяина валяться в постели, когда в дом приезжают гости. Вы, мол, Николай Григорьевич, тоже не позволили бы себе лежать в таком случае...

Поскольку гости делились на две группы, шефство над первой взял на себя Доронин, а над второй — Горовой. Смит, толстый и неуклюжий, как снеговая баба, на которую надели широкий костюм, часто проявлял желание присесть, отдохнуть. Это было на руку Горовому. Бледный директор и розовощекий британский владелец завода запросто садились на бетонированный парапет на обочине заводского асфальта, улыбались друг другу, но молчали — без переводчика объясняться им было трудно.

Из мартеновского цеха спустились вниз, к гигантским паровым котлам. Каждый котел по своему размеру был не меньше среднего двухэтажного коттеджа. Гости никак не могли понять их назначение. Даже Уильям Смит, больше других компетентный в производственных вопросах, долго расспрашивал Горового, для чего нужны мартеновском цеху эти котлы.

— Горячий воздух, прежде чем попасть в дымоход, проделывает большую работу, — объяснял Гордей Карпович. — Я уж не говорю о насадках. Это известно и понятно всем. Но нам этого мало. Неэкономно выбрасывать в небо десятки миллионов тепловых калорий. Мы заставляем нагретый воздух превращать воду в пар.

— Сколько же пара в час производит каждый такой котел? — Спросил Смит.

— Двенадцать тонн, — не без гордости ответил Горовой.

— Двенадцать тонн пара! Это даже трудно себе представить.

В помещении стояло два котла. Смит бессмысленно смотрел на Горового и молча что-то подсчитывал.

— Разве вы можете тратить для заводских нужд двадцать четыре тонны в час?

— Но мы производим не двадцать четыре тонны в час, а сто двадцать тонн. У нас пять таких помещений. Каждый мартен имеет свою паровую установку.

— Это колоссальное количество! — Удивлялся Смит. — Этого хватит для того, чтобы обеспечить паром и горячей водой весь город.

— А мы и обеспечиваем, — улыбнулся Горовой.

— И вы, металлурги, сушите себе голову над проблемами, которые не имеют к вам никакого отношения?..

— Почему не имеют?.. Это же наши люди.

— Разве в городе живут только металлурги?

— Не только. Но какое это имеет значение?..

Теперь уже удивлялся Горовой. Неужели эти господа еще не научились понимать, что заводы в нашей стране принадлежат всему народу, а не какой-то отдельной компании?..

— Ол райт! — Воскликнул Смит. — Понимаю. Вы получаете от этого дополнительную прибыль. Остроумно. Очень остроумно. Я обязательно продумаю эту проблему. Это даст сотни тысяч прибыли. Разумно, разумно... Деньги из воздуха! Слышите, мистер Сметс! Деньги из воздуха!.. А мистер Лоуренс говорит, что нам тут нечему поучиться.

Горовой хотел было объяснить, что завод от этих котлов никакой прибыли не имеет, но раздумал. Чтобы мистер Смит мог это понять, ему надо было объяснять элементарные законы советской экономики. А это слишком длинный и сложный разговор.

Осматривая машинный зал прокатного цеха, Смит сказал:

— В последнее время ваша пресса подчеркивает важность изучения промышленного опыта западных стран. Однако западная пресса, — он покосился на Лоуренса, — ни разу не выступала с призывом перенимать промышленный опыт России. А жаль...

— Технический прогресс, — отметил Горовой, — не терпит национальной замкнутости. Стоит ли изобретать велосипед, если он давно изобретен другими?.. А про журналистов скажу, что у нас тоже есть такие, которые готовы объявить Россию родиной слонов. Чтобы не уступить приоритет... Необъективные люди всегда вредны. Где бы они ни жили — в Англии или в России.

На выходе с завода Горовой извинился, что не сможет больше сопровождать гостей. Он был бледен, измучен, но пытался улыбаться, шутить. Доронин заметил, что это ему дается с трудом, и пожалел, что не смог уговорить его не выходить из больницы.

У Горового было «неинтеллигентное» лицо. По нему нельзя было определить, кто он — простой рабочий или директор завода.

— Это правда, что вы когда-то были простым рабочим? — Спросил его Эрик Сметс.

— Правда, — ответил Горовой. — Даже неграмотным рабочим.

— Но, чтобы управлять таким заводом, нужно иметь не только практику. Надо иметь большой образование. Как называется академия, которую вы окончили?

Горовой подумал, улыбнулся и ответил:

— Советская власть, мистер Сметс.

Горовой поехал в больницу, а гости в сопровождении Доронина пошли к автомашинам с намерением осмотреть рабочий поселок и общежития.

По дороге посетили детские ясли. Нина Ивановна переводила гостям объяснение Олеси Ковтун:

— Молоко им оставляют матери. Свое, материнское. А если у матери молока мало, берем на молочной кухне... По назначению врача. Часто такое бывает? Ой, что это вы?.. Как будто сами не знаете? На Украине такое случается только с очень больными матерями. Желающих помочь сколько угодно.

Нина Ивановна выбирала слова, чтобы перевести именно так, как хотела сказать Олеся, гости смеялись, а больше всего — Уильям Смит. Не проявлял эмоций только Лоуренс.

Олеся провела гостей до самого выхода. Посмотрела под забор — и сразу побледнела. Под забором стоял чей-то грязный, босоногий мальчишка и живописно грыз кусок теплого ржаного хлеба. Под носом у него свисали две белые сосульки, которые он готовился растереть рукавом по грязному лицу. Штаны на коленях и сорочка на груди разорваны. Вид у мальчишки был такой, будто его только что вывезли из голодного края. Он исподлобья, недоверчиво, взглянул на незнакомых дядь и продолжал грызть хлеб. Где оно такое взялось? Или мать не усмотрела и оно украсило себя так, как только умеют украшаться мальчишки четырех-пяти лет?.. Как бы там ни было, а сердце у Олеси забилось, как испуганная лесная птица. Вдруг подумают, что это из ее яслей? Мол, тех помыла, убрала, а этот где-то забегался. А что это хочет сделать высокий иностранец с лицом, похожим на продолговатую дыню?

Лоуренс приготовил фотоаппарат, навел его на мальчика. Доронин намерения корреспондента понял сразу.

Это произошло одновременно: Олеся склонилась над мальчиком, спиной к объективу, а Лоуренс щелкнул фотоаппаратом. В объектив попала только цветастая Олесина юбка. А Олеся, согнувшись над ребенком, приговаривала:

— Ты мой маленький, курносенький... Где же твоя мама?

— Дома, — запросто ответил парень, не понимая, что он сейчас находится на «международной арене».

Эрик Сметс хохотал:

— Сохраните негатив, мистер Лоуренс. Вы получили достойный ответ.

Доронин тоже улыбнулся, хотя он мог только догадываться, что именно сказал издатель высоком журналисту. Ну Олеся!..

Из-за забора выбежала пожилая женщина бросилась к замарашке:

— Боже мой! Как же ты замарался и ободрался! По заборам, видно, лазил, пока я на базар ходила... Кто же тебе хлеба дал? Ты голоден?

— Это от зайчика. Тетя Оксана дала... Она с огорода возвращалась и у зайчика попросила. Попробуй, какой вкусный...

— Ой, горе! — Жаловалась мать. — Вы уж простите, товарищ Ковтун.

— Да уж «простите»! — Недовольно сказала Олеся. — Нос ему вытрите.

33

Хотя Сокол теперь встречался с Кругловым только на работе, он был не равнодушен к его судьбе. Иногда Владимиру казалось, что он ошибся, заняв такую непримиримую позицию относительного Колиной женитьбы. Круглов был бодрый, веселый, заметно возмужал. Стал даже солиднее. И это, конечно, не было позой — позировать он не умел. Видно, женитьба действительно была ему на пользу. Однажды Владимир хотел подойти к нему, извиниться, но его что-то сдерживало — может, самолюбие, а возможно, сказалась естественная уравновешенность.

А как ему хотелось поделиться с Кругловым своей радостью! Кому же еще, как не Коле, мог бы он откровенно рассказать о том, что с ним произошло за последнее время!.. Но сейчас это было невозможно.

Знакомство с Густонькой не ограничилось встречей в светлой, чистой комнате Олеси и посещением яслей. После того они гуляли вечерами на берегу Днепра, катались в лодке. А когда Густонька уехала, завязалась переписная. И вот Владимир почувствовал: если не найдет в себе решимости, то упустит свое счастье. Долго не раздумывая, взял отпуск, поехал в Карпаты и вернулся оттуда, конечно, не один.

Странное чувство возникает при чтении строк, написанных тобой тогда, когда ты еще не был таким, каким стал сегодня, и думал не так, как сегодня думаешь. Особенно, если эти строки писались в восемнадцать лет, а тебе сейчас двадцать! Вроде и немного времени прошло, но месяцы в этом возрасте весят больше года. Ты узнаешь свой почерк, помнишь, в каком магазине купил тетрадь, чтобы сделать ее своим дневником, помнишь, где написал первую строчку — на уроке геометрии или, может, вернувшись домой после выпускного вечера — все ты помнишь до мельчайших подробностей, видишь, познаешь... Не узнаешь только самого себя, своих мыслей и чувств, будто это кто-то другой водил твоей рукой по голубым тоненьким линейкам памятной тетради.

Именно такое ощущение завладело Соколом, когда он перечитал свой дневник, в который уже давно не заглядывал.

Он показал его Густоньке.

— Вот посмотри, каким чудаком был твой муж!..

Слово «муж» Владимир произнес робко, с вкрадчивой улыбкой, как необычное.

Густоньку приняли ученицей в крановую мостового крана, и она этому искренне радовалась. Им выделили небольшую комнату в общежитии. В комнате не было ничего своего — все заводское: кровать, стул, шкаф... Но они пока не думали об уюте, — им, наверное, сейчас было бы уютно везде, где есть стены и крыша над головой. И конечно, никого, кроме них.

— Но что это? — Заинтересовалась Густонька. В домашнем халатике с ромашками на синем фоне ей было хорошо.

— Дневник. Странно, что я писал. Много наивного и смешного.

— Интересно. Вроде ты сейчас не бываешь смешным?.. Этого только никто не знает, кроме твоей Густоньки. — Она припала щекой к его груди. — Ладно. Прочитаю.

Густонька села к окну, раскрыла тетрадь.

«10 августа. Я начинаю свой дневник с радостного события — сегодня еду в консерваторию... Имею рекомендации районного Дома народного творчества, от райкома комсомола, от жюри областной олимпиады. Другие документы давно посланы, получен ответ — допущен к экзаменам! Прощай, родное село, прощай, милый аист!.. Мать напекла пампушек, сварила яиц на дорогу. Она начала хлопотать у печи на рассвете. Откинул одеяло — вижу: склонившись на угол печи, вытирает глаза кончиками белого платка.

Мамочка моя! Чего же тебе плакать?..

Через пять-шесть лет твой Володька споет для тебя, — да, именно для тебя! — любимые песни по киевскому, а может, и по московскому радио. Их будут слушать тысячи матерей, будешь слушать ты и подумаешь: «Никто не знает, что это он специально для меня!..»

Раньше, чем стану известным артистом, в родное село не приеду. Потерпи, мама. Это не так долго.

А потом я заберу тебя в столицу, повожу по всем театрам, одену в шелка, буду возить на такси, покажу тебе полмира... Ведь ты почти ничего не видела, кроме нашего села. Если захочешь, будешь жить со мной в столице. Только я знаю, что ты не захочешь. Ты же любишь говорить: «Кожа на руках трескается, если в земле не покопаешься...» Спасибо, мама, за твою заботу! Спасибо за твой хлеб, за твою материнскую ласку.

28 августа. Все!.. Начало и конец. Ни боли, ни печали. Сердце — камень. Куда идти, что делать? Ким Лысюк, который тоже не прошел по конкурсу, говорит: «Уверяю тебя, что всех приняли по знакомству. Разве Дмитрий Глущенко пел лучше тебя?.. » А я ему не верю. Эх, дорогой Ким! Он же пел лучше нас... Видимо, я переоценил свои силы. Целый день бродил по улицам Киева, как сумасшедший. Домой не поеду. Ни за что!.. И матери пока ничего не напишу. Но что же делать?..

Поехал на пристань, подошел к кассе, прошу билет на пароход, третий класс. Кассирша говорит:

— Куда?..

Я подаю ей деньги — все, что были у меня.

— Куда хватит.

Кассирша посмотрела на меня, заколебалась, потом выдала билета и вернула сдачу — пять рублей. Вот и все мои капиталы. И еще часы на руке — мамин подарок на окончание десятилетки. Когда надевала на руку — сказала: «Учись, сынок! Набирайся ума. Пусть и из нашего рода хоть один ученый будет».

Мама, если бы ты знала, как мне сейчас тяжело!.. Но я не хочу, чтобы ты знала об этом. Поэтому и не еду домой. В письме можно скрыть свое горе, а в глазах, в словах, в жестах — нет... Ты все равно заметишь. Я лучше буду писать тебе письма. Веселые, радостные письма, даже если у меня не будет рубля на обед.

30 августа. И все же часы пришлось продать... Прости, мама!..

15 сентября. Как ни странно, а мою судьбу решила кассирша киевской пристани. Она выдала мне билет до города металлургов. После Киева здесь мне отнюдь не понравилось. Но что делать?.. И вот я — чернорабочий... Шихтовик. Нагружаю железные корыта, которые называются мульдами, ржавыми обломками железа. Что можно сказать о заводе? Он меня настолько поразил своим грохотом, огнем, дымом, гигантскими кранами и ковшами, что я даже не знаю — хорошо здесь или плохо... Написал письмо матери. Я, мол, пока раздумал поступать в консерваторию, хочу пожить среди народа, изучить жизнь... Получилось неубедительно, туманно, потому что сам я так не думаю. Но она, конечно, ничего не поймет... подбодрил ее тем, что поеду в консерваторию в следующем году. А это уже святая правда!..

30 октября. Послал матери триста рублей, описал ей общежитие, комнату, в которой живу. Расхвалил все до такой степени, что лучшей жизни и представить нельзя. А действительно, разве плохое у нас общежитие?..

7 ноября. Был во Дворце культуры на торжественном собрании. Слушал доклад Доронина. Этому человеку можно позавидовать. Он так любит свой завод, говорит о нем, как поэт.

И вообще я завидую людям цельной натуры, влюбленным в свое дело. Откуда эта зависть? Разве я сам не такой? Разве я не имею собственной цели?.. Ведь есть — консерватория!

Шел в рабочей колонне на демонстрации. Вокруг — тысячи голов, флаги, транспаранты. И главное — ощущение того, что ты — частица большого коллектива, способного поднять на своих плечах землю. И может, ты — маленькая, не заметная часть, только капля, но в каждой маленькой капле отражается большое солнце. Из капель состоят реки, моря, океаны.

30 ноября. Поссорился с Петром Билыком. Он загружает мульды «в натруску». Я у него спрашиваю:

— Почему ты набрасываешь спустя рукава? Если тщательно накладывать, то в мульду поместится почти вдвое больше лома.

А он мне:

— Разве у нас мульды на вес принимают?

Ну, что ты ему скажешь после этого?.. Как ему объяснить два прекрасные слова — рабочая честь? Он же сидел рядом со мной на торжественном собрании и тоже слушал доклад Доронина. Только, пожалуй, в одно ухо влетало, а в другое — вылетало...

29 декабря. Пока не понимаю того, что произошло. Меня наградили грамотой ЦК ВЛКСМ!.. Боюсь поверить, что это правда. Иногда кажется, что это какая-то ошибка. Что же я сделал необычного? Какой же это подвиг — накладывать в мульды больше лома, чем это делали раньше?..

После работы бродил по городу. Деревья, густо опушены инеем, под ногами похрустывает хорошо утрамбованный снег. И город мне показалось таким красивым, будто все это — деревья, заборы, крыши домов — высечено из чистого серебра. Весь мир вокруг — искрящийся, серебряный, бриллиантовый!.. Как это он мог несколько месяцев назад мне не понравиться?..

20 февраля. Коля Круглов — мой ровесник. А какая разница в наших судьбах!.. Я только собираюсь начать свой путь, только мечтаю стать артистом, а он уже не только нашел себя, а успел получить всеобщее уважение на заводе. Вчера решением ЦК профсоюза черной металлургии ему присвоено почетное звание Лучшего сталевара страны.

16 марта. Весна!.. Перчатки мокрые от пота, хочется снять фуфайку — одетому уже работать жарко... На шихтовом дворе появились большие проталины, ручьи журчат под путями... Петр Билык уже не сердится на меня, мы с ним даже подружились. Соревнуемся — кто лучше наполнит мульду! Никогда не думал, что такая работа может увлекать. Мышцы мои окрепли, — кажется, могу поднять ломом целую тонну!.. Теперь мне не надо прикладывать усилия, чтобы письма к матери были бодрыми. Все это получается само собой... Скучаю по дому. Почему-то совсем не так представляю свой приезд в родное село, как раньше. Раньше было, что иначе не представлял себя, — только известным актером. Иду по улице в макинтоше, в фетровой шляпе и слышу, как девушки шепчутся на завалинках: «Его и не узнать! Как же, вся Украина слушает...» А теперь думаю о том, что я, видимо, не отстал бы от ребят на сенокосе... И даже Гаркуша, известный сельский силач, сказал бы обо мне: «Ого! Рука у него железная. Факт».

18 марта. Откуда у меня столько самолюбия?.. Интересно, при коммунизме человеку тоже будет свойственно это чувство? Ведь самолюбие — очень близкая родня эгоизму... Подумай об этом, Володька!

21 мая. Мать пишет, что очень скучает. И я тоже... Послал ей фото. Неужели я действительно так возмужал? Она в последнем письме говорит, что я стал настоящим мужчиной. Правда, это немного обидно — разве я девять месяцев назад был мальчишкой?.. И при этом приятно: вижу, что она довольна тем, как я живу... Но опять спрашивает о консерватории – готовлюсь ли?.. Конечно! Изучаю гармонию, работаю над голосом. При Дворце культуры замечательный хормейстер. Он мне во многом помогает...

20 июня. Вчера на Днепре пел «Реве та стоне...» Коля сказал, что мне надо в консерваторию, а я даже не признался, что живу этими мечтами... Мол, пою так, для себя.

25 июня. Какое это счастье — быть учеником и другом Круглова! Теперь мне понятно, почему солдаты любимых командиров закрывали от пуль своим телом!.. Да, я готов умереть за него! Готов в огонь и в воду за Колькой!

10 июля. Вчера Коля рассказывал мне о комсомольском билете Зои Космодемьянской. Билет лежит под стеклом в Историческом музее на Красной площади. Коля хорошо запомнил его номер — 0236208. Билет завернут в клетчатую бумагу из школьной тетради. Как у меня.

Коля говорит, что Зоя на фотографии совсем не такая, какой ее рисуют. Лучше, потому что проще — больше похожа на наших заводских девушек. По его словам, она несколько напоминает Лизу Миронову... Может, это и не так, но хорошо, что ее можно представить, глядя на кого-то живого. Нам с Колей было по восемь лет, когда она погибла... Я всю жизнь буду помнить номера двух комсомольских билетов — свой и Зои!

13 июля. Я, кажется, все меньше и меньше думаю о консерватории...»

На этом записи в дневнике кончались. Зато через всю страницу было написано большими буквами:

«А этого, Николай, я тебе простить не могу!!!» Эта запись появилась в тот день, когда Сокол узнал о Колиной женитьбе. И дальше, тем же числом: «Густонька — очень симпатичная. Но какая-то дикая».

Густонька отложила дневник, с напускной строгостью посмотрела на Владимира, который лежал на застеленной зеленым одеялом кровати и читал «Далеко от Москвы».

— А этого, Владимир, я тебе простить не могу! — Низко опустив черные брови, воскликнула она.

— Это о Круглове, — спокойно поправил ее Владимир, отложив книгу.

— А я о себе... Разве я такая дикая?

— Вот что! — Засмеялся Владимир. — Конечно, дикая!

— Ну и ладно... Пусть дикая!

После шуток и поцелуев Густонька спросила серьезно, задумчиво:

— А матери написал о нашей женитьбе?

Владимир ответил не сразу. Поднялся с постели, расправил ладонями смятое одеяло, посмотрел на Густоньку.

— Нет еще...

— Почему? — В ее голосе прозвучала сдержанная настороженность.

— Понимаешь... Это значит, надо ей объяснить, почему я отказался от консерватории. А я так горячо ее уверял... Она привыкла к этой мысли. И я не хочу, чтобы она подумала: «Он не поехал учиться потому, что женился...»

— А может, действительно так?.. Володя! Ты не сомневайся. Я буду работать, а ты иди, учись... Разве нам много надо? Проживем...

Густонька сидела на стуле у окна, машинально перелистывая его дневник. Владимир подошел к ней, прижался щекой к ее волосам. Они пахли дождем и лесными травами. Будто карпатские ветры напоили его своим благоуханием на десятилетия...

— Нет... Это уже дело решенное. Я знаю, мама спросит: «А почему именно ты, сынок, не хочешь выйти в люди?..» Я напишу ей о том, что уже вышел в люди, потому что полюбил свой труд. Этого достаточно, чтобы называться человеком.

Владимир долго объяснял Густоньке, почему он принял решение навсегда остаться на заводе. Он говорил о том, что тогда, пожалуй, переоценил свои силы, есть намного талантливее его. И очень хорошо, что он своевременно это осознал. Потому что нет более несчастных и жалким людей, чем малоодаренные актеры, поэты, художники. Среди них есть много таких, которые могли бы быть полезными для общества в какой-то другой работе. Но, однажды совершив ошибку, они уже не могут ступить на правильную дорогу. Постепенно их душу разъедает зависть, они превращаются либо в маленьких спутников больших светил, окуривают эти светила фимиамом лести, чтобы как-то урвать себе хоть небольшой кусочек от их славы, или доживают в гордом одиночестве, считая себя непризнанными гениями. Нет, Владимира нисколько не привлекает такая карьера!.. Она далека от настоящего счастья!

— А может, ты испугался, что гора крутая перед тобой?.. Много сил надо, чтобы взойти на нее? Может, да, дорогой?..

Глаза Густоньки смотрели на него пристально, пытливо.

— Пойми, Густонька... Не потому. Просто не могу покинуть завод. Разве я могу любить кого-то другого, любя тебя?.. Так и с профессиями бывает.

— Я же дикая!

Зрачки карих глаз заиграли лукавыми искорками, как блестящие смородинки на фоне освещенных солнцем листьев. Пола халата упала с колена, обнажив крепкую, загорелую ногу. Для таких ног не страшна никакая крутизна — одолеют, дойдут до вершины!..

— Моя песня — это ты, Густонька!.. А матери я напишу. Мы поедем к ней... Она полюбит тебя. Обязательно полюбит!

На работу они выходили вместе, — тогда, когда солнце еще стояло за крышами и трубами завода и дым над заводом был прозрачный, густорозовый. Они поднимались по крутым железным ступеням под самую крышу мартеновского цеха, под его стеклянный свод. Владимир передавал Густоньку крановщице Марии Гливкой, а сам спускался вниз, где Коля Круглов принимал смену.

А Густонька заходила в стеклянную кабину мостового крана, следила за каждым движением своей молодой учительницы — девушки с пышными огненными волосами, непослушно выбивающимися из-под зеленой косынки.

Хотя Густонька привыкла к высоте с детства, в горах, но цеховая высота была особенной: внизу сновали паровозы с платформами, двигались завалочные и заправочные машины, у мартенов важно прохаживались сталевары, освещенные пламенем своих печей... А когда готовая сталь выливалась в ковш, стоящий за мартеновской печью, в литейном пролете, — до самого стеклянного небо цеха поднимались тысячи голубоватых искр, вверху разлетались на мелкие взрывающиеся частицы. И тогда возникала несравненная игра огненных красок, которую ни с чем нельзя сравнить, — только с огнями салютов...

Мостовой кран должен был поднимать над головами людей, над паровозами и платформами огромный ковш с растопленным чугуном, поднимать его туда, где он сейчас нужен, плавно переворачивать над висящим желобом, по которому тяжелые огненные струи выливаются в ванну печи.

У Густоньки сначала голова шла кругом. Ей страшно было смотреть вниз, в огненную пасть ковша, висевшего под ней на стальных тросах. Казалось, тросы не выдержат, порвутся, — и тогда десятки тонн полыхающей огнем лавы выльются на головы людей, спокойно работающих внизу, у мартенов.

— Не порвутся! — Смеялась Мария. — Не бойся. Не такие руки их сплетали, чтобы они вдруг порвались...

Как-то в кабину зашла Лиза. Эта девушка пришлась по душе Густоньке еще тогда, в комнате Олеси.

— Ну как? — Спросила она. — Не страшно?..

— Нет, — не совсем уверенно ответила Густонька.

Лиза, пожалуй, поняла, что девушка немного растеряна, ошеломлена. Но если уж сказала «нет», значит, уверена, что преодолеет страх перед необычной для нее техникой. Говорить с ней об этом — значит выражать недоверие к ее «нет», и она почувствует это недоверие.

Лиза постояла рядом с Густонькой, спросила о матери.

— Не захотела ехать со мной... Говорит, я еще сама на ноги не встала. И потом дом... От отца достался. Как же его бросить?

Девушка неловко улыбнулась. Кран катился над мартенами с резким, назойливым звоном. Лиза посмотрела вниз — и встретилась взглядом с Владимиром, что пристально следил за стеклянной кабиной, в которой из конца в конец на тысячетонных железных крыльях летала над цехом его горная песня — Густонька.

34

Казалось, во всем мире не было двух других людей, которые были бы счастливее Коли и Веры. Они гордились друг другом, ходили всегда вдвоем, останавливались на улице только для того, чтобы заглянуть друг другу в глаза. Теперь уже Вера не только говорила, но и сама верила, что для нее началась новая жизнь. Ее интересовала Колина работа, волновало и радовало уважение людей к нему.

— Милый, ты — повелитель вулкана. Разве не правда?.. Каждый мартен — это как горячий вулкан, Везувий. И выбрасывает он свою лаву через каждые восемь часов.

— Восемь для нас не норма. Это только на два часа меньше того, что предусмотрено планом. Надо бороться за шесть часов. Ты не знаешь старого Доронина?.. Он как-то приходил с Макаром Сидоровичем в мартеновский. Этот дедок проще сказал о наших мартенах. Он говорит — это источники. Пламенные источники. И мне так они представляются... Разве не так, Вера?..

Они плыли на лодке по широкому заливу. Течения здесь нет. Можно бросить весла, говорить, смеяться, а когда немного стемнеет — даже целоваться. Но Вера не дождалась, пока стемнеет. Она прыгнула к Коле так, что лодка чуть не зачерпнула воды. Ей было все равно, что под дубами, окружающими залив, сидят ребята, смотрят на них. Фиолетовые сумерки скрывают тех, что на берегу. А тех, что на воде в лодках, видно хорошо. Но что Вере до этого? Она любит, и это для нее самое главное оправдание. Да, собственно, разве любовь требует оправданий?

— Коля!.. Ты не обижайся, если я тебе скажу правду. Ты не очень красивый. Курносый, веснушки... Но ты для меня красивее всех мужчин на свете!

— А я даже никогда не думал о том, красивый я или нет... Мы, украинцы, богаты на курносых. Я никогда не чувствовал себя одиноким в этом отношении. Зато был у меня друг-красавиц... Володька.

Коля сказал это с нескрываемым огорчением.

— Это свинство, — сказала Вера. — Ты его, можно сказать, от суда спас. А он даже на свадьбу не пригласил.

— Так что же ему теперь — молиться на меня всю жизнь? — Улыбнулся Коля. — Я знаю таких «бескорыстных» спасателей. Они спасают только тогда, когда знают, что этот человек будет служить им верой и правдой. Будто и не требуют за свое благодеяние ничего, а человек попадает к ним в кабалу. Да еще в такую кабалу, что и деньгами не откупишься.

Вера смотрела на него, и все, что бы он ни говорил, казалось ей необычным. Только он такое мог сказать. Никто другой. Только он такой сильный, волевой, мужественный. Никто другой. И мыслит он как-то иначе — не так, как другие. В нем всегда есть что-то свое, присущее только ему. И больше никому. О нет! Он не принадлежит к людям со стандартными душами. Слова Солода о стандартизации человеческих душ глубоко запали в его мозг, и она пыталась находить для них подтверждение в жизни. И находила. А вот ее Коля — всегда оригинален. О нем никто не сможет сказать, что он мыслит по готовым стандартам. Он выше духовно всех своих сослуживцев. Они склоняются перед ним. Уважают и завидуют. А заводские девушки завидуют ей, Вере. Пусть завидуют! Ей есть чем гордиться. Это ощущение было приятное, свежее, будто теплый июльский дождик на нагретом береговом песке.

— Молодец, Коля, — сказала она. — Мне нравится, что ты всегда делаешь не так, как делают другие. Всегда по-своему... Кто бы, например, не осудил Владимира? А ты — нет... И это очень хорошо. Оригинально.

Коля в последнее время сблизился и даже подружился с Гордым. У них появилось много общего. После работы дважды в неделю они собирались у Гордого, обсуждали конспекты, по которым преподавали сталеварам методы скоростного сталеварения. Необходимость организации таких курсов на заводе была подсказана самой жизнью. Сначала желающих было не очень много. Некоторым из кадровых сталеваров не позволяла гордость — подумаешь, профессора нашлись... Но вскоре посетителей стало больше. На занятия уходило более двух часов, предусмотренных ранее. Засиживались до позднего вечера. Часто эти занятия приобретали совсем не академический характер. Спорили, ссорились. А потом, выйдя из ленинского уголка, продолжали свои споры по дороге домой.

Руководителем курсов был назначен Георгий Кузьмич, его заместителем — Коля Круглов.

— Вот что, Николай, — жаловался Кузьмич. — Не родился я оратором. Знаю, как это делается, а объяснить не умею. Ты рассказывай, а я буду руководить. Может, и от себя что-то добавлю.

Важно разгладив запорожские усы, Георгий Кузьмич садился за столик, покрытый красной скатертью.

— Начнем занятие, товарищи сталевары, — говорил он, придвигая к себе графин с водой, чтобы постучать по нему карандашом, если кто-то проявит невнимательность. Но ему не приходилось добывать из графина приглушенный звон. Едва Коля подходил к доске, брал в руки мел, как все замолкали. Продолжалось это до тех пор, пока не появлялись несогласные. А когда начинались споры, Кузьмич тоже забывал о своих обязанностях «руководителя», выходил из-за столика, подсаживался к сталеварам и втягивался в спор. В таких спорах он не умел проявлять деликатность.

— Эх, ты, голова садовая, — набрасывался он на Никиту Торгаша, который чаще всего вступал в спор с руководителями курсов. — Ты что, первый год у мартена стоишь?.. Заднюю стену надо заправлять во время кипения предыдущей плавки. Переднюю — в период прогрева шихты. Тебе по графику на заправку доломитом дается тридцать минут, а ты таким образом сможешь ее провести за двенадцать. Восемнадцать минут — это тебе не полынь-трава... Потом на завалке шихты минут тридцать можно экономить.

— А что же это получится, если весь цех будет скоростным?.. Тогда нормы поменяют, да и только. Не может государство всем премиальные платить, — пел своё Торгаш.

— Ты действительно Торгаш, — мрачно обрывал его Сахно. — Твои предки, видимо, торгашами были. В наследство и к тебе прилипло.

— А ты моих предков не трогай. Предки здесь ни при чем.

— Как ни при чем? — Упрекал Сахно. — Думаешь, как на «Победе» ездишь, так далеко от них ушел?.. Не наш дух от тебя чувствуется, Никита. А государству, может, выгоднее всему рабочему классу премиальные платить. Может, это уже не премиальные были бы...

— Значит, без премиальных?.. Какой же ты бессребреник!.. Знаем таких. Только хвастают, — не сдавался Никита.

— А какая разница, премиальные это или, может, вдвое повышенный заработок?.. Или цены вдвое снижены... Не все ли равно? Разве не в твой карман падает?.. К тому идет, Никита.

— Правильно! — Поддерживал Сахно Гришка Одинец. — К тому идет. Тот, кто боится ломать устаревшие нормы, — консерватор.

— Это я — консерватор? — Вспыхивал Торгаш. — А ты — лейборист. Знаю, кому угодить хочешь. Некоторым рекордсменам. Тебе это выгодно.

Пока кипели эти споры, Коля успевал на черной доске, сделанной из квадратного листа стали, наметить новые графики зависимости плавления от продолжительности завалки. Поворачивался к сталеварам, молча выжидал, а они постепенно прекращали свой диспут и, покорные его взгляду, склонялись над тетрадями.

— Опять школьником себя чувствуешь, — бормотал Торгаш.

— Так чего же ходишь? Никто не заставляет, — улыбался Сахно.

— Все ходят, и я хожу...

Георгий Кузьмич садился за свой столик, продолжал «руководить», а Коля пытался попроще объяснить сложные процессы скоростного сталеварения.

Вера иногда подглядывала в замочную скважину, краснела от волнения и удовольствия, радовалась за своего возлюбленного. Такой молодой, а видишь, как умеет завоевать авторитет!..

Когда они вдвоем с Колей приходили к Кузьмичу, Марковна не знала, куда их посадить и чем их угощать. Влюбленными глазами смотрела на обоих, вспоминала свою молодость, сожалела, что она пришлась на тяжелые годы. Ей нравилось, как Вера держится, как она одевается, с каким уважением и любовью относится к своему мужу.

— Хорошая пара! — Говорила она Кузьмичу. — Жаль только, что без свадьбы поженились. А ты не знаешь, годовщину будут справлять?..

— Не знаю, — удивленно отвечал Кузьмич. — А тебе погулять на старости захотелось?

— Не то, чтобы погулять... Подарок им сделать хочется. В обычный день — ни с того, ни с сего. Праздничный подарок всегда дороже.

— Что же ты им подаришь?

— А вот посмотри, — Марковна подняла крышку сундука. — Разве плохая корсетка?.. Я ее так ни разу и не надела. Таким уж было мое девичество.

— Да ты что, старая?.. Для чего же ей корсетка?

— А у них теперь самодеятельность. Нет-нет, да и пригодится.

— Разве что так... Для сцены. Тогда можно.

Гордый и Коля с Верой навещали директора завода. Коле было приятно, что Вера знает, какой для кого подарок лучше. Горовой — уже немолодой, вдовец, так для него самое приятное то, что как-то напоминает женскую заботу. Она подрубила и вышила несколько платков, а в цветочном магазине подобрала такой красивый букет, который, видимо, никто ему не принесет, потому что для этого надо иметь изящный Вериных вкус.

После бракосочетания с Колей Вера забыла и думать о Солоде. Зачем ей Солод, когда у нее есть Коля.

Как-то Иван Николаевич встретил ее в тихом, затененном деревьями закоулке.

— Ну, что же, Вера?.. Вас можно поздравить.

— Можно, — коротко и сдержанно ответила она.

— Вы выполнили нашу условие. Вышли замуж за мальчика. Это хорошо.

Вера посмотрела на него. Все-таки правда. И здесь она не отступила от его советов. Странно, почему этот человек имеет над ней власть? Так можно поверить, что ты — маленький лягушонок, а он — уж. Кому не бывало страшно наблюдать, как маленький, нежный, зеленоватый лягушонок скачет в разинутую пасть змея, неподвижно расположившегося под гнилым пнем и только властно поводящего глазами? Лягушонок сопротивляется, пятится, но скачет, будто уж тянет его к себе на невидимой ниточке. Вера вспомнила свою статуэтку — бронзовый змей обвивает голую женщину. Она ужаснулась этой ассоциации. Нет, надо любой ценой вырваться из-под его власти.

— Я не думала ни о каких условиях, когда выходила замуж. Я его любила раньше, чем познакомилась с вами. И вы здесь не играли никакой роли.

— Вы думаете, что ваши слова меня обижают? — Саркастически улыбнулся Солод. — Нисколько. Я хорошо знаю, кто по какому кругу ходит.

— О каком круге вы говорите?..

— О волшебном, Вера. О том, с которого вы не сойдете.

Солод смотрел на нее такими глазами, что она чувствовала себя перед ним бессильной, растерянной школьницей, не выучившей урок. Нет, бежать, бежать от него!.. Ее Коля лучший, чистый, честный. И она рядом с ним стала и честнее, и лучше. Ей нужно только Колино сердце. Надо только побеспокоиться, чтобы чья-то рука не порвала этого единства, не поставила между ними какое-нибудь препятствие.

— Иван Николаевич, — тихо сказала Вера. — Давайте не будем вспоминать о том, что было. У вас есть Лида. Она сейчас беременна. Вы скоро будете иметь ребенка. Что вам еще надо?..

— Хорошо, Вера, — серьезно сказал Солод. — Останемся друзьями. Но не следует забывать друг друга. Если понадобится помощь, знайте — на свете есть Иван Николаевич, очень хорошо к вам относящийся. Вы согласны на такое условие?

— Согласна.

Больше они не встречались. Вере было легко от того, что она чиста душой перед Колей.

35

Комплексное соревнование увлекло людей потому, что было предметным. Если раньше некоторые сталевары пытались переложить свою вину на шихтовиков, шихтовки — на железнодорожников, железнодорожники на копровиков, то сейчас ничего подобного случиться не могло. Каждая заминка в подаче шихты была чрезвычайным происшествием, мартеновцы придирчиво докапывались до причин и тотчас же находили виновных. Сталевары были довольны новой формой соревнования. Они получали возможность контролировать свои службы обеспечения. Теперь не надо было идти в заводоуправление, чтобы пожаловаться на кого-то, — только появлялся на шихтовом дворе Гришка Одинец или Владимир Сокол, как к ним навстречу выходил сам начальник, объяснял причины заминки, как будто они были не подручными, а уполномоченными министерства.

— Товарищ начальник, — говорил Владимир. — Из объяснений стали не выплавишь. Шихта нужна.

Шихтовки в свою очередь ревностно контролировали работу железнодорожников и копровиков.

На доске, где вывешивались показатели работы каждой печи, рядом с именами Гордого и Круглова появилось имя сталевара Сахно. Он твердо занимал третье место и только однажды был вытеснен сменой Торгаша на четвертое. Сахно заметил, что Торгаш пытался передать ему смену с такими «хвостами», которые потом мешали выдавать скоростную плавку. Между ними сложились довольно напряженные отношения. Сахно пожаловался Доронину.

Долго Макару Сидоровичу пришлось заниматься этим делом. На совещании агитаторов он говорил о людях, которые не понимают разницы между социалистическим соревнованием и конкуренцией. И хотя он ни разу не назвал имени Торгаша, все осуждающе смотрели на Никиту. А тот бросал умоляющие взгляды на Доронина — мол, хоть я и хороший пример для твоей беседы, но учти, что я человек, не иллюстрация и не наглядное пособие. Откажись на этот раз от примера, который ты подготовил. Думай о человеке, не о беседе. Я все понял. Пусть меня лучше товарищи в цехе донимают. А от тебя мне горько слышать упреки.

Владимир и Лиза, возвращаясь домой, обсуждали это совещание агитаторов.

— Как ты думаешь, Лиза, почему он ничего не сказал о Торгаше? — Спросил Сокол.

— Наверное, просто времени не хватило. Спешил куда-то, — ответила Лиза.

— Нет. Пожалел его. Решил, что для него достаточно намека. Когда человеку все время говорить, что он плохой, он к этому привыкнет. Сам в это поверит...

Лиза посмотрела на Владимира. Как он изменился за короткое время! Даже внешне. В нем появились черты зрелости. Правда, он и раньше не был мальчиком, но сейчас стал еще взрослее, мужественнее, увереннее в себе. Хорошо тогда сделал Коля, взяв его подручным.

Упоминание о Коле больно кольнула ее сердце. Лиза пыталась отогнать от себя эти мысли. Но они наплывали, как горячие волны. Вот и Владимир поссорился с Колей. А почему? Она несколько раз спрашивала об этом, но Владимир уходил от ответа.

Лиза оглянулась. За ними на некотором расстоянии шел Великанов. Почему это Василий в последнее время так присматривается к ней? Он хороший, симпатичный парень. Возможно, несколько грубоват. Но его грубоватость чисто внешняя, напускная. Недавно секретарь горкома комсомола вручил Лизе и Василию грамоты ЦК ВЛКСМ за героический поступок во время ремонта ковша. Это было большим событием в их жизни. Безмерно взволнованные, они пошли с Василием по городу, бродили чуть ли не до утра. Василий оказался не очень разговорчивым. А она считала его острым на язык... Только смотрел на нее, смотрел. Под руку с ним идти неудобно — надо наклоняться в его сторону. Или он вынужден поднимать руку. Не дай бог иметь такого низенького мужа!.. Коля — это другое дело. Но он уже никогда не станет ее мужем. Никогда. Лиза остановила Владимира. Подождав Василия, пошли втроем.

Доронин, проезжая мимо, улыбнулся, потом приказал шоферу остановиться.

— Садитесь, подвезу.

— Не надо, Макар Сидорович. Мы прогуляемся, — ответил за всех Владимир.

— Ну, в добрый час. Неволить не буду, — сказал Доронин, радуясь за Лизу. «Не замкнулась. Значит, вылечится», подумал он.

Новый шофер, которого Доронин взял вместо Саши, уже работающего трактористом на Полтавщине, был застенчивым парнем и осмеливался заговорить с Дорониным только тогда, когда этого требовал его шоферский долг. Макар Сидорович пытался приучить его держаться свободнее, но это пока не удавалось. Однако сейчас Доронин был доволен, что может сосредоточиться на своих мыслях. Дома сосредоточиться трудно — отец, дети, Катя. На заводе он всегда среди людей. А подумать, посмотреть на себя в зеркало собственной души надо. Посмотреть так, будто ты смотришь на кого-то другого. Проанализировать сделанное, учесть, что о тебе могут думать люди, подумать о них.

Комплексное соревнование пришлось по душе людям. Но это еще не все. Люди хотят работать, но не всегда умеют. Надо проследить за работой курсов. Надо наведаться в больницу к Горовому и к Сотнику, чтобы вместе с ними подумать об опытах в мартене. Подготовка одной из печей уже началась. Работники Института черной металлургии вместе с Валентиной целыми днями не отходили от печи. Задача у них не из легких. Еще много неясного, нерешенного. Валентина Георгиевна даже похудела за последние дни. Глаза красные, будто она по ночам плакала. Причин для слез у нее, конечно, нет. Просто волнуется, не может заснуть. Федор тоже озабочен. Видно, принимает близко к сердцу ее работу. А как же может быть иначе? Разве Доронин не волновался бы, не забывал о сне и о еде, если бы это была не Валентина, а его Катя?..

Доронин был теперь о Сотнике значительно лучшего мнения, чем в начале знакомства. И хотя он не мог простить ему нечестного поведения в отношении Валентины, но неравнодушие Виктора в работе над интенсификатором пришлась парторгу по душе.

Горовой рассказал Макару Сидоровичу, как ночью его растолкал Сотник и начал излагать мысли по поводу изобретения. Он забыл про раненую ногу, сел на кровати, горячо жестикулировал.

— В ванну надо вводить, а не в огонь. Слышите, Гордей Карпович? Непосредственно в ванну печи, в расплавленный металл! Тогда интенсификатор будет значительно меньше влиять на своды, а эффект будет больше. Это же так ясно... Не знаю, почему нам сразу не пришло в голову?

— Кому?.. Мы давно это знаем. И опыты проводились, — скептически усмехнулся Горовой. — Но как быть с трубами для вдувания? Ведь температура вокруг них значительно выше, чем у остального металла. Если автоматизировать подачу труб вместо расплавленных, это не решит проблемы. Восемьдесят метров, на одну плавку — не какая-то мелочь... В копейку влетит. Пользы получим столько, как с черта смальца.

Но замечания Гордея Карповича не озадачили Сотника.

— Харьковский институт изобрел такие огнеупоры, что в солнечные недра можно кислород вдувать, и не расплавятся. К сожалению, они почему-то засекречены.

— Я слышал об этом. Какое безумие! — Возмущенно воскликнул Горовой. — Эта детская игра в тайны нам стоит миллионы.

Не успел Макар Сидорович допить стакана чая, как в дверь постучали. Катя вышла на веранду и вернулась с Солодом.

— Дома, дома... Заходите, Иван Николаевич, — приветливо улыбалась Катя, пропуская в дверь гостя. — Только что приехал.

Солод от чая отказался. Когда зашли с Дорониным в его домашний кабинет, Иван Николаевич сел напротив хозяина, завел разговор об общежитии, о рабочей столовой, о своем последнем выезде на рыбалку. Но Макар Сидорович чувствовал, что у Солода есть какой-то более важный разговор, только он не знает, с какого конца его начать. Наконец Иван Николаевич достал бумажник, вынул свернутый вчетверо пожелтевший листок, протянул Доронину.

— Характеристика. Военная... В ней, между прочим, сказано, что я спас знамя части. Я вам об этом рассказывал.

— Да-а, — протяжно сказал Макар Сидорович, рассматривая бумажку. — Дорогой документ. И видно, что побывал в переделках.

— Конечно. Под Могилевом Днепр форсировали. Затем над костром высушил. Всякое случалось...

Солод пристально следил за каждым движением Доронина. Держался Иван Николаевич скромно, но с достоинством.

— Я все эти годы думал только об одном — чтобы снова стать коммунистом. Не мыслю себя без партии. Но все как-то не решался... Казалось, еще мало сделал, чтобы искупить вину.

Макар Сидорович смотрел на Солода задумчивым взглядом, будто хотел прочитать в его словах то, чего он не договаривал. Вернул ему характеристику, положил руки на колени.

— Да, вы допустили серьезную ошибку, — сказал Доронин.

— Конечно... Но я не от страха закопал билет. Не потому, что дрожал за свою шкуру. Боялся, что меня могут схватить и партийный билет попадет в руки врага.

— Сколько же это прошло, как вас исключили?

— Десять. Хороший кусок жизни.

Доронин сидел и думал. Десять лет — это немало. За это время человек мог не только глубоко осознать ошибку, но и честной работой доказать свою преданность партии. Почти восемь лет Солод работает на заводе. Зарекомендовал себя неплохо. Проявляет политическую активность. Доронин однажды слушал его доклад на первомайском собрании рабочих прокатного цеха. Доклад был грамотным, умным и, можно сказать, талантливым. Не похожим на те писаные доклады, что читаются вяло, без энтузиазма, чтобы очередь отбыть. Ему нравилось в Солоде также то, что Иван Николаевич подходил к вопросу о своей партийности серьезно, без излишней поспешности.

И хотя ему показалось на мгновение, что в тоне Солода и сейчас было что-то неестественное, но он сразу же отогнал эту мысль. Нет, парторг не имеет права подвергать сомнению честность человека, исходя из какой-то подсознательной, неосмысленной антипатии.

— Ну, что ж, — сказал наконец Доронин. — Я дам рекомендацию. К кому вы еще обращались?

— Хочу обратиться к Валентине Георгиевне. И к Сахно.

Доронин сел за стол, достал из ящика лист бумаги, заломил край, который должен остаться чистым, и, аккуратно разгладив его широкой ладонью, начал писать.

36

Пароход шел вниз по Днепру. Сзади остались киевские горы, колокольни Печерской лавры. Вечерело. Синие сумерки наплывали на берега. На палубе девушки завели песню.

Стоїть гора високая,

А під горою гай...

Легко очерченные контуры лесов то подступали к самым берегам, то удалялись, подпирая синий купол вечернего неба. Берега неожиданно расступались, открывались спокойные плесы больших заливов, которые так густо заросли широкими кувшинками, что, казалось, по ним можно пройти от берега до берега, не касаясь босыми подошвами темной воды. А между кувшинками белели, освещенные луной, перламутровые головки лилий.

В пятидневной командировке Валентина была с Олегом, и теперь они возвращались из Киева домой на пароходе. Она надеялась, что поездка на пароходе успокоит ее крайне расшатанные нервы.

Но ей трудно было избавиться безрадостных мыслей. Они не покидали ее нигде.

Валентина не смогла бы объяснить, почему ее неприятно поразило то, что Сотник думал об интенсификаторе даже в больнице. И не только думал, — нашел правильный ввод его в мартеновскую печь. Ведь это оказалось главным!..

В Киеве ей удалось подробно поговорить с известным академиком. Ученый внимательно ее выслушал и согласился с предложением Виктора, о котором она рассказывала ему с ревнивой точностью. Но огнеупоры!.. Где их взять?..

В том, что Сотник оказался равнодушным к ней и удивительно внимательным к ее работе, было что-то оскорбительное, унизительное. Это как будто подчеркивало, что он относится к Валентине с благоразумной доброжелательностью, не больше.

Потом подумала: «Я обвиняю Виктора. А в чем он виноват? Он знал, что я вышла замуж, и поэтому не приехал. Значит, виновата во всем я, а не он. Откуда он знал? Когда узнал?.. Да разве в этом дело!»

Валентина склонилась на перила палубы. Веяло прохладным ветерком. Палубные фонари освещали ее стройную, почти девичью фигуру. Олег мечтательно смотрел на воду, что бушевала за кормой и, освещенная пароходными фонарями, переливалась красными, голубыми блестками. Вокруг, ближе к берегам и в ночном небе, усыпанном звездами, стояла такая синева, которую способен был изобразить на полотне только Куинджи.

— Мама! Посмотри, что это?.. — Воскликнул Олег, протянув руку за перила палубы.

Под берегом, на воде, на больших заякоренных лодках, стояли три деревянных домика, возле которых медленно вращались крылатые колеса, похожие на колеса мощного парохода, только значительно больше, массивнее. Каждая мельница стояла на трех лодках: на двух аккуратный домик с жерновами, а на третьем крепилась ось продолговатого деревянного колеса с широкими лопастями. Мельницы можно было буксировать вверх и вниз по течению, устанавливать где угодно, выбирая самую мощную быстрину. Когда на землю падала первая изморозь, их разбирали и перевозили в деревню, а по весне, как только Днепр после разлива входил в берега, снова ставили на воду...

Валентина не впервые ездила Днепром, не впервые их видела.

— Это мельницы, сынок.

— А-а, знаю!.. На них муку делают.

Валентина улыбнулась. К мельницам, облитый лунным сиянием, подскакал всадник, легко соскочил с коня, снял уздечку, а лошадь пустил в высокие луговые травы. Олег завистливо следил за каждым его движением. Как ему сейчас хотелось проскакать самому на таком же быстром коне!..

Долго они стояли на палубе, вслушиваясь в шум воды за кормой.

Олег вынес серый шерстяной плащ, подал матери.

— Еще простудишься, — серьезно сказал он, как будто разговаривал не с матерью, а со старшей сестрой.

Валентина прижала его к груди, положила руку на короткие, взъерошенные волосы. На палубе, под синим-синим небом, какое бывает только над морем и над украинскими степями, пели девушки. Они, видимо, не слишком вдумывались в слова песни, потому что рано им еще прощаться с молодостью. Но пели дружно, хорошими голосами:

А молодість не вернеться,

Не вернеться вона.

Девушки не думали о том, что к их песне прислушиваются не только на пароходе. Песня будила рыбаков, они выходили из палаток и шалашей, спускались к воде, черпали из Днепра пригоршнями, плескались себе на лицо, на грудь, на спины. А потом провожали глазами освещенный десятками окошек пароход, что вез по Днепру в тихой синеве августовской ночи девичьи песни.

Над самой водой у потухающего костра сидели Макар Сидорович и старый Сидор Доронин. Песок был теплый, как нагретая лежанка. Дедок дремал, положив под голову дорожную сумку. А Макар Сидорович сидел на широком пне, ковырялся сухой веточки в угасшем костре. Песня разбудила старика. Он поднял голову, прислушался.

— Поют, — мечтательно сказал он. — Как на вечеринках.

Старику вспомнилась далекая молодость, холостяцкие рождественские гулянья и молодецкое веселье в ночь на Ивана Купала. Никто не умел так смело прыгать через высокие языки пламени, как он, Сидор Доронин, сын курского крестьянина, что приехал на Украину искать счастья. Все нашел его отец — дружбу, теплую человеческую заботу, нашел для украинского села даже родники в степи и выкопал колодец. А счастья не нашел, потому что на этой богатой земле люди были такими же бедными, как и на курской. Нет, видимо, это не так — нашел и счастье. Бывший курский крепостной женился на бывшей полтавской крепостной, у них родился сын. А разве это не счастье? Пусть даже куска хлеба в доме нет, и сын — это большое счастье. Можно побежать к соседям, выпросить кусок, чтобы завязать в полотняную тряпку, тщательно пожевать и поднести к его маленькому ротику — пусть сосет, пусть набирается силы земной, потому что она, мать-земля, любит человеческую силу, любит человеческий пот.

Долгую жизнь прожил Сидор. Вырастил и он сына. Топтал босыми, окровавленными ногами кулацкие тока, чтобы заработать мальцу на сапоги. И никто не может сказать, что его Макар не имел сапог на праздник. Учил сына — праздник закончился, разувайся, сапоги вешай в доме на колышек, на самом почетном месте. Разве есть лучшее украшение для дома, чем хорошие хромовые сапоги?.. А сам, как и раньше, ходил босиком. Ничего, не большой пан. Разве ему привыкать? Только бы сыну не пришлось ходить без сапог. Может, и он когда-то вспомнит отца и справит ему на старость сапоги?

А когда подрос Макар, — отдал его к сапожнику. И каким же он был счастливым, когда сын принес ему пошитые собственными руками настоящие юфтевые сапоги!.. Это было лет сорок назад, когда Макар был почти подростком. С тех пор Сидор не ходил босиком — сын приучил его ходить обутым даже в будни. Только не изменилась у старика давняя привычка — вешать сапоги в доме, на почетном месте. Живя у Макара, он никак не мог понять, почему нельзя вешать сапоги над кроватью, над самой головой? Разве он позволит себе зайти в дом в грязных сапогах? Чистые они, чистые... Он даже обижался на Катю — не понимает она жизни. Не понимает, что у человека есть две мечты, две святыни — хлеб и сапоги. Кто же посмеет держать под кроватью хлеб? А сапоги, значит, можно...

Как только Макар Сидорович пошил ему новые сапоги, старик уже не мог усидеть в городе.

— Пойдем, Макар. Пройдемся. Проведешь меня. Может, последние ношу.

— Папа, — уговаривал его Макар Сидорович. – Да близкий ли это путь? Давайте я вас подвезу.

— Э-э, нет. Пятьдесят верст — это не дорога.

А когда сын начал настаивать, — старик обиделся:

— То счастье, что легко достается, — не счастье. Твой дед перед смертью в Киев пешком ходил. — А потом добавил, хитро прищурившись: — Да ты что, с отцом стесняешься пройтись? Спрятать хочешь в свой блестящую ящик на колесах? Чтобы люди меньше видели. Да?..

Макар Сидорович понял, что ему не переубедить старика. И вот они заночевали на берегу Днепра, как ночевали когда-то паломники, идя в Киев.

— Чего не спишь, Макар? — Спросил старик. — Песок теплый. Ложись, кости погрей.

— Не хочется спать, папа. О своем думаю.

— Меньше думай. А то как бы голову не испортил... Знал я одного очень грамотного человека. Как он той грамоте умел! Как напишет бывало, так те буквы, что хмель, вьются. Писарем в волости служил... А вот же таки испортил голову. Голым по селу ходил. Собственного черта искал. Всем хвастался, что у него есть собственный черт... Смотри, Макар.

— Ничего, папа. Я чертей не боюсь, — улыбнулся Доронин.

— Да оно как-то меньше о них слыхать теперь. И чего бы это?..

— Подохли, — ответил Макар Сидорович. — Люди стали лучше. Меньше тех, кого можно на сковородке жарить. На нашей земле, конечно.

— А может, потому, что теперь сковородкой не испугаешь? — Серьезно спросил старик. — Что для вашего брата горячая сковородка или котел со смолой? Детские игрушки. У вас не такие котлы, да и то не боитесь. А мне страшно было... Радостно и страшно. Смотрю и думаю — рай или ад? Но только не ад, а пожалуй, рай. Стоит с кочергой, его искрами со всех сторон осыпает. Как сияние на Николае-чудотворце. Святой и все. А потом тот святой как захохочет, как скажет слово... Словно казак с Хортицы. Тогда уже и на черта похож. Того и гляди, чтобы той кочергой не задел за ребро да в котел не бросил.

— Да, — смеялся Доронин. — Работа у нас горячая. И люди горячие.

— Поэтому, наверное, и чертей меньше. Жарко стало. Разбежались. А раньше спасения от них не было. Куда ни пойдешь — везде тебя черти подстерегают.

На воде у ивы что-то захлюпало. В синеватой дымке между кустами поднялась высокая фигура.

— Свят, свят, свят, — перекрестился Сидор... — Сгинь, нечистая сила!

— Что вы, дедушка? — Засмеялся рыбак, подходя к костру. — Я, может, чистейший человек в мире. День и ночь в воде кисну. Закурить нет, товарищ? — Обратился он к Макару Сидоровичу.

На рассвете старому захотелось арбуза. Арбуз лежал в сумке. Начали искать нож. Где же он запропастился? Доронин пошел к рыбакам. Но их не так-то просто найти. Кусты густые, ивы ветвистые, дуплистые. Подошел к воде, пригнулся. Увидел над водой удилище. Раздвигая руками влажные от росы лозняки, пошел вдоль воды. Солнце еще не взошло, но небо и вода уже порозовели. На самом горизонте из воды поднимались в небо розовые мечи. Облака зарделись, что девушки, увидевшие красивых парней. А может, и правда сейчас выйдут из воды двенадцать сказочных великанов? Может, они подняли над водой свои богатырские мечи, а сияние вокруг — от их золотых щитов, которые также вскоре появятся над поверхностью воды? Вон уже поблескивает округлый кончик щита. Он становится все больше, больше...

Какой же красивый, какой богатый этот мир! Жить бы и жить, не зная ни старости, ни смерти. И неудивительно, что отцу так захотелось пройтись по днепровским берегам, подышать свежим ветерком, послушать плеск волн, увидеть восход солнца.

Доронин счастлив, что имеет отца. Старого, неграмотного, но светлого, мудрого. Макар Сидорович уже начал разменивать шестой десяток, но его до сих пор не покидало ощущение молодости. Есть у него отец, человек старше его, более мудрый, опытный. Если он даже не сможет ничего посоветовать сыну, все равно сердцем разделит с ним все его заботы.

Как он любил мальчиком колени отца! Макару казалось, что, если бы перевернулся весь мир, эти колени все равно держали бы его надежно, неподвижно. Нет ничего более надежного, чем они... Нет ничего сильнее отцовых рук. Нет ничего светлее улыбки отца. Когда отец смеялся, Макару было весело, радостно. Когда отец сердился — он бессмысленным взглядом смотрел на него, ему становилось страшно. Но даже в гневе он любил отца не менее, чем тогда, когда тот клал руку ему на голову.

Мать Доронин потерял рано. Отец заменил ему и мать, и сестру, и брата, которые умерли от холеры, когда Макару было семь лет. Отец связывал Макара с чем-то далеким, но бесконечно родным. В том далеком жили и трудились порабощенные, но непокоренные крепостные — дед, прадед. Они ходили с вилами на французов, а потом жгли имения своих господ... То далекое было близким и понятным Доронину, как был близким и понятным его родной отец...

Макар Сидорович попросил у рыбака нож и, выбирая, где кусты не такие густые, поспешил назад. Когда он подходил к тому месту, где сидел отец, невольно улыбнулся. Ну, конечно, нож старик положил себе за халяву, а потом забыл! Вот он сидит, прижавшись спиной к пню, держит в руке нож, а на его коленях лежит разрезанный пополам арбуз. И такой красный, как жар. Будто его действительно просвечивает кто-то изнутри. Белая голова отца откинулась назад, белая борода поднялась над грудью, а на устах — счастливая улыбка. Глаза закрыты. Розовое лучи утреннего солнца наложили свои оттенки на бороду, на руки. Или то арбуз так светится на коленях у старика?..

Макар Сидорович подошел ближе. Глядите, заснул и так неудобно. Заговорил он ночью отца, не дал поспать. Как же его положить, чтобы не разбудить? Ничего не получится. Еще испугается, если вдруг проснется. Лучше уж разбудить...

Подложил ладонь под затылок, поднял белую, с розовыми тенями на волосах отца голову.

— Папа!.. Папа!..

Старик молчит. Видно, крепко заснул.

— Папа!..

Доронин берет его за плечи, легонько трясет.

— Проснитесь, папа...

Тело старика легко поддается его рукам. Доронин берет отца за сухую с узловатыми пальцами руку, пытается нащупать пульс. То ли он забыл, как находить пульс, то ли действительно пульса нет?.. Внезапная догадка сжала его сердце в холодных железных тисках.

— Папа!!

Поднял отца на руки. Легкий, как подросток. Легкий и неподвижный. Так вот она, смерть!..

Разрезанный надвое арбуз остался лежать у широкого ивового пня. Отец его только разрезал, даже не попробовал. Тихо шелестела над водой старая ива. Где-то недалеко, за кустами, позвякивали железными путами лошади. Прозвучало и затихло тоненькое ржание жеребят.

За поворотом реки пересвистывались рыбаки. Видимо, звали своих товарищей с противоположного берега.

Доронин с телом отца на руках вышел из чащи на открытый берег, встал у самой воды. Лучше бы он не кончал ему эти сапоги!.. А старик улыбался. К кому? К сыну, к солнцу, что уже наполовину показалось из фиолетовой воды, или к своим последним мыслям?..

Макара Сидоровича заметили рыбаки, что, снуя на вертлявых «душегубках» по Днепру, то тут, то там ставили переметы. Подплыли к берегу, сошли на песок, сняли фуражки, склонили головы.

— Своей смертью, значит, — сказал один из них, босой, в закатанных до колен штанах, с остробородым лицом.

— А куда же вам надо? В город? — Спросил другой, усатый, высокий, с веслом в руках.

— Нет, — тихо ответил Доронин. — В Грачи. Там просил похоронить. В родном селе.

— Далековато, — покачали головами рыбаки. — Против течения.

А лодок собиралось все больше и больше. Вскоре их стало столько, что трудно было сосчитать. И некому было считать. Всех взволновала необычная и такая простая, естественная смерть старика, который прожил почти целый век. А Доронину казалось, что порвались те ниточки, которые связывали его с прошлым, с детством, с землей. Не движется рука, державшая эти ниточки в крепко сжатом кулаке. И если был в эти минуты на земле самый несчастный, беспомощный человек, то это именно он, Доронин.

— Так что же, Василий?.. Может, подвезем? К вечеру управимся.

— Далековато.

— Ничего.

Рыбаки переговаривались между собой, советовались, а Доронин, опершись спиной о ствол ивы, стоял с телом отца на руках. Солнце, большое, красное, как медный щит богатыря, взошло над Днепром. А где же сам богатырь?..

Двое рыбаков, расталкивая веслами лодки, подплыли на своих маленьких остроносых корытцах к берегу. Один из них наломал ивовых ветвей, бросил на дно. Затем принес из-за кустов охапку сена, настелил сверху. Прыгнул на берег и, оставляя от босых ног пятипалые следы на влажном песке, молча подошел к Доронину. Не спрашивая разрешения у Макара Сидоровича, подложил руки под спину и под полусогнуты колени покойника, поднял его, прижал боком к животу и понес к своей лодке.

— А вы садитесь ко мне, — сказал усатый рыбак, стоящий в другой лодке.

Вскоре Доронин плыл на лодке к розовому, залитому утренним солнцем горизонту. А на другой лодке, идущей рядом лежал его старый, белобородый отец и улыбался синему утреннему небу. Несколько рыбацких лодок, как почетный эскорт, сопровождали эту траурную процессию. Этот эскорт возникал стихийно — никто из днепровских рыбаков не мог удержаться от того, чтобы не проплыть несколько сот метров за лодкой покойника.

Отставали одни, подплывали другие. Снимали шапки, кланялись. Эскорт менялся незаметно — по одной, по две лодки. Уже давно отстали те рыбаки, которые сопровождали лодку с покойником в начале. Но количество лодок не уменьшалась. Мимо проплывали пароходы, буксиры, баржи. Люди выходили на палубу, снимали шляпы и стояли неподвижно, пока лодки не исчезала среди белогривых днепровских волн.

Солнце уже поднялось высоко. А процессия все плыла, плыла, то приближаясь к зеленым берегам, то выходя на фарватер.

Доронин смотрел на людей влажными благодарными глазами. Что им сказать, как их отблагодарить?.. Ведь они никогда не видели его и больше не увидят. И он их никогда не встретит. А если и встретит, то, наверное, не узнает — десятки лодок, десятки людей переменились за дорогу.

И от теплого сочувствия незнакомых людей ему стало легче на сердце. Спасибо вам, люди. Спасибо честным рукам и сердцам вашим.

37

Когда Солод закончил бриться, в дверь постучали. Нет, это была не Лида. С Лидой он условился, чтобы она стучала трижды. Никто другой к нему не заходил. Кто же это?.. Руки задрожали, с помазка на умывальник упала мыльная пена. Он наскоро умылся, вытер лицо, подошел к двери. Открывать не решался. Постучали снова. Стук был нервный, беспорядочный. Нет, это, кажется, не те, кого он боялся. Те стучат уверенно, настойчиво, как и полагается хозяевам положения... Взяв дверь на цепочку, повернул ключ. Двери, сдерживаемые цепочкой, отклонились на несколько сантиметров. В щель заглянуло сплюснуто лицо Сороки.

— Иван Николаевич!.. Это я. Откройте.

Солод, сердито хлопнув дверью, впустил бухгалтера. Сорока снял грубый плащ, который шелестел так громко, как будто в каждой его складке трещали электрические разряды. Лицо было виноватое, растерянное.

— Что случилось?.. Я же запретил тебе заходить ко мне... Без уважительных причин.

Сорока не ответил. Прошел в комнату, сел на диване. Солод обратил внимание, что ботинки у бухгалтера зашнурованы через один глазок. Брюки на коленях топорщились. Нос фиолетовый, как у каждого пьяницы. Он почти упирался своим острым кончиком в поднятый подбородок. На голове — седой ежик.

— Причина весьма уважительная, — заговорил наконец Сорока.

— В чем дело? — Нетерпеливо воскликнул Иван Николаевич. — Не мог по телефону предупредить?

Сорока рассеянно посмотрел на телефонный аппарат, стоявший на письменном столе, потом на часы. Было девять вечера.

— Ну, рассказывай! — Приказал Солод. — Что там у тебя? Новая ревизия предвидится?

— Хуже, — процедил Сорока. — Вернулся Козлов.

Это известие потрясло Солода. Ивану Николаевичу так легко удалось избавиться от этого неприятного однополчанина, что он даже не думал о возможности его возвращения. И это странно, потому что Иван Николаевич в последнее время встречал людей, несправедливо осужденных прислужниками Берии. Они возвращались домой и были реабилитированы полностью, безоговорочно. Солод не знал, ненавидеть их или сочувствовать. Он считал, что стоит в стороне от этих событий и они его мало касаются. Но сейчас, когда он услышал о Козлове, ему стало понятно все его легкомыслие.

— Когда? — Пытаясь овладеть собой, спросил Солод.

Как и всегда в таких случаях, он сразу же прикинул, чем ему грозит возвращение Козлова. В прямом смысле — ничем. Ни одно из писем, посланных в КГБ Сорокой и Солодом, не было подписано. Но Козлов, конечно, не мог не догадаться, чья это работа. Однако догадки — это еще не доказательства.

— Сегодня был у Голубенко. Оставил заявление о восстановлении на работе. Завтра это заявление попадет к вам. Уже с резолюцией Голубенко.

Солод поднялся с кресла, одернул халат, широкими шагами заходил по комнате.

— Нет!.. Только не это. Восстановить его на работе — это значит вернуть в коллектив. Тогда труднее будет убрать. Поднимется переполох... Ни в коем случае!

— Но Голубенко не имеет права отказать, — робко заметил Сорока.

— Это еще мы увидим. Козлов должен исчезнуть... Немедленно. Провалиться сквозь землю. Затонуть. Что угодно... Тебя не учить. Ясно?..

Солод снял трубку, позвонил на завод.

— Коммутатор? Кабинет директора... Это ты, Федор? И сегодня, значит, засиделся? Подожди меня полчаса. Я тоже сейчас приеду... Работы до черта. Ладно?..

Солод снял халат, бросил на диван, едва не накрыв им Сороку. Надел костюм, макинтош и выбежал из комнаты. Прощаясь с Сорокой, сказал:

— Продумай это дело. Затем обсудим.

Когда он зашел в кабинет директора, Федор сидел за столом, просматривал какие-то бумаги. Воротник рубашки у него был расстегнут, узел галстука опущен ниже, чем обычно принято. Вытерев платком потное лицо, устало взглянул на Солода.

— Хорошо, что ты пришел. Садись. Это по твоей части. Нам надо искать другие материалы для упаковки листовой стали. Горовой звонил из больницы. Сотник обратил внимание... И правильно. Бракованный прокат нам самим нужен. Это же лом...

— Какие другие? — Неохотно спросил Солод, придвигая кресло ближе к столу. — Я не вижу других.

— Ну, например, прессованная бумага. Размеры у нас стандартные. Можно изготавливать прочные чехлы. Это будет защищать от коррозии.

— А кто же их будет производить?

— Поставим вопрос перед министерством. Я поручаю это дело тебе.

— Ну, что же, — уклончиво ответил Солод. — Выясню возможности. Свяжусь. Затем проинформирую.

Он закурил, прошелся по ковру, что покрывал почти весь пол.

— Ты очень устал, Федор Павлович. Не стоит тебе засиживаться.

— Не устал, а взволнован... Понимаешь, приходил Козлов. — Федор вышел из-за стола, сел на диван. — Он мне запомнился еще тогда, в первый раз... Запомнился своей укороченной ногой. И открытым взглядом. Я, между прочим, тогда подумал: такие, как он, были надежными друзьями на фронте. Лицо у него такое, что сразу веришь. А потом вдруг арестовывают. Враг. Это меня глубоко поразило.

— А ты думаешь, — перебил его Солод — у врага рожки на голове должны торчать? По лицу не суди...

— Да нет. Я не об этом... Ты его помнишь?

— Ну конечно. Он ко мне приходил.

— Помнишь, какая у него была шевелюра?.. А сейчас лысый. Постарел. И как тут не состариться?.. Ты шел на смерть за Родину, а тебя обвиняют в страшном — в измене. Ужасно! Только сейчас нам стала понятна вся мера мерзости этого урода Берии.

Федор подошел к окну. На шлаковой горе вспыхнуло; зарево разрослась, покрыло густым багрянцем полнеба. Выливали шлак. В свете зари еще четче вырисовывались контуры домен, высокие трубы мартенов, стоявших на равных расстояниях друг от друга, огромный корпус со стеклянной крышей — прокатный цех. Федор достал из папки листок, протянул Солоду.

— Вот его заявление. Оформляй.

Солод просмотрел заявление, положил его на стол перед Федором.

— Удивляюсь я тебе, дружище. — На лице Ивана Николаевича задрожала снисходительна улыбка. — До седин дожил, а все таким же сентиментальным и легкомысленным остался... Кому нужна эта поспешность?

Федор бессмысленно взглянул на Солода.

— Ты о чем?

— О заявлении Козлова. Уже и резолюция готова — «оформить». А со мной ты говорил?

— Я не предполагал твоего возражения... Разве ты против?

— Сядь. — Солод показал на кресло. Федор покорно сел, а Иван Николаевич продолжал: — Нельзя жить только минутными эмоциями. Разжалобил! Несчастный... Может, он действительно — жертва. Но учти — там тоже могла случиться ошибка, а ты сразу — «оформить». К народным ценностям приставляешь. Куда это годится?

Федор покраснел, порывался что-то сказать, но Солод не хотел и слушать. Он говорил о бдительности, о высокой ответственности перед государством за каждую народную копейку, за каждый гвоздь.

— Ты знаешь... — перебил его Федор. — Типичный случай перестраховки. Пойми — реабилитирован полностью!.. Нельзя издеваться над человеком. Он — солдат, инвалид войны. После войны такая моральная травма. В конце концов, он имеет право работать спокойно, как все.

— Имеет. Это ясно. Но не надо пороть горячку. Надо подумать.

— А что тут думать?.. Человек был оболган. Правда победила... Почему же ему не доверять?

Солод подошел к Голубенко, положил на плечо жилистую руку. Федор знал эту привычку Ивана — именно сейчас начнется самое главное.

— Слушай. Я всегда заботился о тебе. Может, даже для себя того бы не делал. И мне очень важно, как ты начнешь первые шаги на посту директора... Понимаешь? Дружба заключается в том, чтобы не позволить товарищу совершить ошибку. И ты должен мне довериться. Я вижу, что тобой сейчас руководит жалость к человеку, а не трезвый ум. Именно поэтому и предупреждаю... Учти это. Подумай...

Федор выпрямился, снял с плеча его руку.

— Я — не малолетний королевич, а ты — не регент. Мне не нужна эта мелочная опека.

Иван Николаевич отошел к самой двери, заложил руки за спину. В глазах появился злой, холодный блеск.

— А я вижу, что пока нужна! — Воскликнул он, нервно хрустя пальцами. — Не позволю! Какой угодно ценой... Даже...

Федор схватил Солода за борт пиджака.

— Что «даже»?.. Что ты хочешь сказать?

— Ты меня понял правильно.

— То есть?

— То есть сядь и подумай. И не горячись.

Солод взял его за плечи, как больного, посадил в кресло. И уже спокойнее добавил:

— Ну, перестань... Не ссориться же нам из-за какого-то Козлова. Кто он тебе?

— Солдат. Бывший солдат.

Голова Федора опускалась все ниже, как это всегда с ним бывало, когда он терял решительность. Солод нависал над ним, говорил на ухо:

— А я кто?.. А ты?.. Все мы солдаты. Поэтому и должны заботиться о бдительности. Знаем цену ротозейству.

Федор поднял голову, посмотрел в глаза Солоду.

— Скажи мне... Только честно. Почему тебе мешает Козлов?

— Не мешает. Пойми правильно. Просто боюсь неприятности.

— Это честно?

— Ну, что за вопрос?.. Конечно.

Федор протянул руку к столу, достал заявление.

— Как же быть? Исправлять неудобно... И потом, я же при нем подписал... заверил его.

— Подожди...

Иван Николаевич достал из письменных принадлежностей ластик, ловкими движениями стер резолюцию, написанную красным карандашом.

— Только бы и хлопот.

Федор склонился над бумагой, подумал, потом написал размашисто, с силой нажимая на карандаш — «отказать». Молча передал бумагу Солоду и, когда тот выходили из кабинета, грустно, укоризненно сказал:

— Плохо, что ты напоминаешь мне о...

— Да кто же напоминает?.. И не думал. Тебе показалось.

— Правда? — Быстрее переспросил Голубенко. — Возможно, действительно показалось. Ну, не беда. Устроится в другом месте. Объясни ему так, чтобы он ко мне не заходил. Стыдно...

Водитель догнал их у проходной. Федор шел сбоку, на некотором расстоянии от Солода. Когда фары машины осветили Ивана, Федор заметил, что от его фигуры падает двойная тень на побеленную стену заводской ограды. Тень раздваивалась, начиная с ног, расходилась острым углом, упиралась своим острием в землю. А когда свет фар упал на Федора, от него, как и от Солода, легли на стену две тени. Одна бледная, едва заметная, а другая выразительная, резко очерченная. "Что это? — Подумал Федор. — Может, так и в жизни? Человек с двойной тенью». Ему стало холодно от этой мысли. Втянув голову в плечи, сел рядом с шофером. Солод устроился на заднем сиденье.

— Домой? — Спросил шофер.

— Да, — ответил Федор, размышляя о плохом знаке, так неожиданно возникшем на заводской ограде.

38

Скандалы между Колей и Верой начались неожиданно и были болезненными для обоих. Как-то вечером, когда они вернулись из кино, Коля, не зажигая света в своей маленькой комнатке, посадил Веру на колени, погладил рукой ее шелковистые волосы и тихо, задумчиво сказал:

— Вера, кого бы ты хотела — мальчика или девочку?..

Вера резко повернулась, коснувшись грудью его груди, затем откинулась назад и испуганным голосом спросила:

— Что ты... Зачем?.. Ни за что! Так и знай — ни за что!

В сумерках, разреженных светом уличных фонарей, Коля не видел ее лица, но догадывался, что оно сейчас плохое, неприятное. Он очень не любил, когда она злилась, ее лицо становилось тогда неразумным, несимпатичным. Коля в таких случаях спешил ее успокоить. Но сегодняшняя Верина вспышка была ему непонятна. Сначала она его удивила. Ведь Коля не сказал ничего такого, что бы могло ее обидеть. Разве это обидно, унизительно — иметь детей?

— Я не понимаю, чего ты закипела?.. Что тут такого?

— Ни за что!

Она с напряженной легкостью кошки спрыгнула с его колен, а он встал, включил свет. Лицо ее было действительно таким, каким он его представлял — злым, несимпатичным. Он иногда удивлялся этим внезапным изменениям, но сейчас ему было не до них.

— А я думала... — тихо сказала она. В ее голосе прозвучало разочарование.

— Что ты думала? — Раздраженно спросил Коля.

Вера подошла к кровати, положила руки на холодную никелированное дугу, подбородком облокотившись на скрещенные ладони. Волосы рассыпались золотым пушистым веером, но даже это не могло сейчас украсить ее лицо. Она смотрела в угол комнаты, а Коля видел ее профиль, окаменевший в гневной задумчивости.

— Что ты думала? — Переспросил он.

— Я думала, что в тебе больше свободы, поэзии, — не глядя на него, ответила она. — Мне не приходило в голову, что ты такой глухой эгоист.

— Эгоист? Ты понимаешь, что говоришь?

Коля сбросил пиджак, бросил его на застеленную тюлевым покрывалом кровать. Снял галстук, смял в руках.

— Я думала — ты хочешь закрепить свое имя среди лучших людей страны. Что у тебя высокие порывы, большие желания, смелые взлеты. А ты вон о чем... О пеленках.

— Да разве это мешает?

Вера оторвала руки от спинки кровати, посмотрела на него голубыми глазами, что сейчас, в ярком освещении, казались зеленоватыми, как стоячая вода, и сердито сказала:

— Тебе не мешает. А мне? Ты об этом подумал? Я еще даже не жила по-настоящему. Ты хоть раз заговорил о том, чтобы послать меня на курорт? Хоть раз? Ты знаешь, что такое озеро Рица?.. Да нет, ты вообще ничего не знаешь. Или если знаешь, то только для себя.

Сейчас Вера не играла — она была сама собой. Ее раздражало, возмущало, что в Коле оказалось меньше оригинального, чем она думала. То же самое однолинейное, шаблонное мышление, что и у большинства людей. А она верила, что он не похож на других, выше них. Видимо, прав был Солод, когда говорил о стандартизации человеческих душ.

— Как все это бесконечно скучно! — Воскликнула она. — Все на один манер. Все стрижены под одну гребенку. Объелись прописными истинами. Хоть бы что-нибудь своего, оригинального. А я как раз в тебе видела это оригинальное!..

Коля смотрел на нее и не мог понять, что вызвало ее гнев, о какой оригинальности она говорит. Он, не имея возможности контролировать свои движения, не заметил, что сидит на столе, опрокинув любимую Вериных статуэтку, изображавшую обнаженную женщину в объятиях бронзового змея.

В окно донеслись звуки аккордеона. Мелодия была богата на неожиданные задушевные интонации. Так умеет играть только Василий Великанов. Вера нервным жестом поправила статуэтку.

— Вот только и оригинального — сесть на стол, ходить по улицам с аккордеоном... Что изменилось? Ну, была гармошка. Теперь — баян и аккордеон... А вы так и остались сельскими парнями. Как во времена Гоголя. Только не хватает, что барашковых шапок...

— Прости, — соскочил со стола Круглов. — Но о какой ты оригинальности говоришь?

— Послушай, Коля, — сказала она мягче. — Человек отличается от животного тем, что имеет разум. Для человека мало есть, пить, рожать детей. Разве не так?

— Конечно. Так можно быстро омещаниться.

— Вот видите! — Снова рассердилась Вера. — У тебя было столько собственных хороших слов. Где они?.. Ты снова заговорил готовыми фразами.

— Вера, — улыбнулся Коля. — Я сам не люблю людей, говорящих готовыми фразами. Особенно, когда эти фразы не продуманы ими, а заучены. Например, как у Сумного.

Коля взял ее за плечи, приблизил к себе, заглянул в глаза. Почему это они несколько минут назад показались ему зеленоватыми, как стоячая вода? Да ничего же подобного! Голубые, как горные озера. Умные, светлые. И какая же у него красивая жена!..

— Скучно слушать Сумного. От таких людей много беды.

— Какая от них беда? — Лукаво спросила Вера.

— Та беда, что они опошляют наши святыни, делают их казенными. Ты посмотри, что они делают с поэзией, с искусством. Убивают живую душу, оставляют только холодную трескотню. Помнишь статью Сумного о лирике? Ту, где он распекает институтского поэта за то, что тот назначил свидание в городской читалке. Мол, вместо того чтобы повышать свой идейный уровень, свидание назначает... Помнишь?

Теперь смеялась Вера. Она откинула назад золотистую головку и даже задыхалась от смеха.

— Я не читала. Прозевала... Значит, он уже перестраивается. Недавно писал, что в поэзии боится человеческой грусти... А знаешь, почему я засмеялась?..

— Конечно. Как же тут не смеяться?

— Я смеюсь потому, что Сумной совсем не такой, как в своих статьях. Я его немного знаю... Идейный уровень! Умереть можно...

Она снова уселась на Колиных коленях, пыталась намотать на палец его жесткие волосы. Волосы были короткие, это ей не удавалось. Если бы Коля был опытным, он бы заметил, что в движениях ее пальцев сейчас проявила себя старая привычка, выработанная не на Колином жестком и коротком, как щетка для одежды, ершике.

— Значит, он напоминает того редактора, — сказал Коля, — о котором сложены такие строки:

Стихи редактор резко отклонил:

— Опять любовь?.. Ой, нет, — не тот мотив...

Но их и не подумал возвращать.

Домой взял, чтоб жене их прочитать...

Вера играла его волосами и задумчиво говорила:

— Волосы у тебя жесткие. Характер не шелковый. Видно, нелегко будет с тобой.

А Коле было легко. Он был рад, что Вера перестала сердиться, что так хорошо все закончилось. Ему не хотелось сейчас продолжать спор.

Прошла неделя. Они, как и раньше, наслаждались друг другом, говорили друг другу милые глупости, что в устах влюбленных имели нежное, волшебное содержание. Но продолжалось это недолго. Спор возник с новой силой. Начался он снова с разговора о детях.

— Ты ругаешь Сумного, а он лучше тебя, — сверкала зеленоватыми глазами Вера. — Да, лучше! Он хоть не верит в то, что говорит. Смеется в душе над людьми, которые верят его проповедям. А ты не человек, а ходячая газетная подшивка. Опять о морали... Какая мораль? Разве может быть мораль одна на всех? Каждый человек должен иметь собственную мораль. Он ее сам для себя создает...

— Что ты говоришь, Вера? — Тревожно, удивленно и растерянно смотрел на нее Коля. — Откуда это у тебя? Где ты слышала такое?

— Ты считаешь меня попугаем?.. Нельзя общими законами морали пользоваться, как отмычкой для каждой души. Есть люди сложные, выше прописных истин. Выше стандартов...

— Какие стандарты? — Недоумевал Коля.

— Воспитанные стандартной моралью.

Коля взял ее руку и сказал как можно спокойнее:

— Вера! То, что ты называешь стандартом — это мораль на единство наших людей. Без нее мы бы не прожили и десятилетие. Нас бы давно растоптали, перевешали поодиночке. Именно в этом единстве наша сила... Разве плохо знать, что куда бы ты ни поехал, везде...

— Везде найдешь таких вот тюфяков, — злобно вырвала руку Вера.

— Везде найдешь друзей, которые думают так же, как и ты. Живут одними с тобой интересами, стремятся к одной цели. Это же прекрасно, Вера!.. За то, чтобы так жили люди, веками проливалась кровь лучших сынов народа!

— Перемени, пожалуйста, пластинку. Надоело, — холодно сказала Вера, упав лицом на подушки.

А Коля стоял в своей комнате, широко расставив ноги, словно это была каюта корабля, попавшего в шторм. Болью, гневом, обидой наполнялось его сердце. Ради нее он бросил Лизу. Бросил позорно, — просто предал ее. Какое страшное слово — предал! Нет, Коля бы его не осмелился произнести вслух. Оно звучит, как тяжелый приговор. Ради нее он поссорился с другом, которого любил всем сердцем. И Владимир не придет к нему, не попросит прощения. Коля это хорошо знал. Владимир чувствует, что правда на его стороне. Чего же он будет извиняться?.. Ради нее он готов был на все. Но она так холодно топчет все самое святое, что есть в его душе. Кто же она после этого?..

И снова в открытое окно доносятся звуки аккордеона. Почему это принялся наигрывать Василий Великанов? Кому он наигрывает? По какой улице ходит? Ну, конечно, под Лизиными окнами. Это не так далеко от общежития, где находилась Колина комната. Василий ежедневно наигрывает, а Лиза сидит перед открытым окном, освещенная бледным сиянием луны, и слушает, слушает... Неужели она выйдет на эту грустную, зазывную мелодию?

В груди запекло, будто туда упала капля расплавленной стали. Но ему не хотелось верить, что его ошибка непоправима. Неужели Вера не поймет таких простых вещей?.. Тихо подошел к ней, сел на кровать, прижался щекой к ее спине. Она перевернулась, отодвинула его голову.

— Вера! — Почти умоляюще сказал Коля.

— Как я в тебе ошиблась! — Вера сокрушенно, разочарованно покачала головой. — Ради мнимой оригинальности я не обращала внимания даже на ужасное веснушки, на эту курносую картошку... Что же теперь от тебя осталось, кроме безобразного носа и рыжей щетины на голове?

— Ну, это уже свинство! — Гневно воскликнул Коля. Он не знал, куда ему деваться от боли, обжигающей его изнутри. А Вера не унималась, она сорвалась с постели, металась из угла в угол, выкрикивала:

— Хватит с меня! Хватит!

Открыла дверцу шкафа, начала бросать в чемодан юбки, рубашки, блузки. Хлопнула дверцей шкафа, взяла в правую руку чемодан, левой схватила со стола свою любимую бронзовую статуэтку. Через минуту ее цокающие босоножки мелко стучали по лестнице общежития.

— Вера! — Крикнул Коля, выбежав за ней на лестницу. Но она не оглянулась.

Коля не спал до утра. Он пытался понять, что произошло. Почему они не могут понять друг друга? Кто виноват в этом? Как разрушить невидимую стену, вырастающую между ними? Неужели ее слова? Откуда они у нее? Или где-то услышала, и они поселились в ней, как выводок кукушки в чужом гнезде?.. Подумать только — «каждый человек должен создавать собственную мораль»... Так недалеко и до фашизма. Это только они считали, что имеют право переступать через все законы этики, морали.

Нет, ее, видимо, надо не обвинять, а спасать.

Но Коля не нашел в себе силы, чтобы пойти к Вере. Она его глубоко обидела. Извиняться — это значит убедить ее в том, что он и в дальнейшем позволит ей унижать себя. Не пошел он и на другой день. А на третий день не выдержал.

После смены, когда солнце уже склонялось к закату, Коля подходил к Вериному дому, наполовину спрятанному в густом саду. Открыл калитку, вошел во двор. Попытался открыть дверь. Она была взята на засов изнутри. Коля постучал. Сначала тихо, а потом громче, настойчивее. За дверью никто не отзывался.

Коля обошел грушу, между сливами вышел за угол дома. Хотел было подойти к окну, выходившему в сад. Вера его редко завешивала. Интересно заглянуть в Верину комнату — может, она спит? Но почему так рано?

Но Коля не дошел до окна. Окно открылось, и из него выпрыгнула в густые сиреневые кусты серая мужская фигура, метнулась со двора. Кто это? Вор? Что он делал в Вериной комнате? Не сделал ли он ей беды?

Коля опрометью бросился к окну, опершись руками о подоконник, запрыгнул в комнату. Он сначала обрадовался — Вера живая и здоровая лежала в постели. Ее голые плечи белели из-под одеяла. Она встала, протянула к нему обнаженные руки.

— Милый, ты пришел!.. Как я рада! Я знала, что ты придешь. Знала... И это замечательно. Ну, иди ко мне, иди. Молодец, что догадался — через окно. Я так крепко спала. Даже не слышала, как ты стучал.

Коля уже готов был броситься в ее объятия. И вдруг, все поняв, оттолкнул ее с такой силой, что она ударилась затылком о стену, покрытую тонким ковриком. А Коля, не помня себя, выпрыгнул в окно, бросился догонять серую фигуру.

Вон она шагает по улице, самовлюбленно насвистывая какую-то песенку. Сейчас повернет за угол дома и исчезнет в густом вишняке, разросшемся за канавой, никем не саженном. Коля ускорил шаги... Вот он уже догоняет человека в сером наутюженном костюме, в серой шляпе. С разъяренной силой положил ему на плечо растопыренную пятерню, рванул к себе. Фигура качнулась, повернула голову. На Колю глянуло испуганное лицо Сумного.

— Ты? — Скрипнув зубами, процедил Круглов. — Ты, «идейный уровень»?! Сволочь!

Сильным ударом сбил его с ног. Сумной, упав на локоть, искоса поглядывал на Колю.

— Встать!..

Сумной стоял на одном колене, хлопал глазами. Правый глаз налился кровью, начал запухать. Серое скуластое лицо с ямочками от недавних угрей перекосилось от страха.

— Тебе сказано — встать! — Повторил Круглов.

— Коля, прости... Я не виноват... Она позвонила.

Эти слова совсем вывели Колю из равновесия. Какой червь! Ему дается возможность защищаться, а он стоит на коленях и оправдывается. Схватил его за шиворот, поставил на ноги.

— Ты... Я не знал отвратительнее чудовища. У тебя две души или нет никакой. Ты...

— Я не позволю оскорблять! — Пискляво, испуганно кричал Сумной. — Кто дал право? Я напишу...

— Напишешь?.. Пиши!..

Новый удар снова свалил Сумного.

— Пиши! — Восклицал Круглов. — Напиши, что я политически несознательный, что я с пережитками, что я хулиган... Пиши! Читай свои проповеди. На этот раз все будет правильно. Все точно... Да, с пережитками. Встать!

Сумной заметил, что Круглов придерживается закона «лежачего не бьют», поэтому не спешил выполнять команды. Коля снова схватил его за шиворот, поднял, поставил перед собой.

— У тебя две морали?.. Получай за каждую из них! Потому что обе фальшивые... Почему стоишь и моргаешь? Ну?.. Да защищайся же, слышишь?!

Теперь уже удары сыпались один за другим. Колю привела в чувство только чья-то легкая рука, что легла ему на плечо. Отбросил Сумного, оглянулся. Перед ним стояла Лиза. Она смотрела на Колю печальным, сочувственным и укоризненным взглядом.

39

Когда Козлов зашел в кабинет парторга, Доронин поднялся ему навстречу, пригласил сесть. За последние несколько дней Макар Сидорович похудел, загорелая на солнце лысина стала чугунноматовой. Тонкая кожа на ней облазила, оставляя розовые пятна. Видно, Доронин провел с непокрытой головой не один час над телом отца.

Козлов был одет в дешевый хлопчатобумажный костюм с широкими серыми полосками. Каштановые волосы, как и раньше, вились мелкими кольцами, но их было видно только тогда, когда он поворачивался к собеседникам затылком. От лба до половины черепа сверкала потная лысина. Козлов поставил палку, сжал ее между коленями, положил на нее худые руки. Лицо у него тоже было худое, глаза бесцветные, пепельные, будто вылинявшие.

— Ну, рассказывайте, — приветливо обратился к нему Доронин. — Надеюсь, что все в порядке?.. Теперь надо подумать о квартире. Ничего, это мы устроим. Придется какое-то время пожить в общежитии.

Не поднимая на Доронина невеселых глаз, Козлов, сказал:

— Не в том дело, товарищ Доронин. Общежитие что... Отказали мне.

— В общежитии отказали? — Удивился Доронин. — Кто? Солод?

— В работе отказали... Не нравлюсь почему-то. Хотя я, правда, догадываюсь...

Доронин внимательно посмотрел на Козлова, будто желая убедиться, тот не ошибается. Глаза его сузились, кожа вокруг них собралась складками.

— Не может быть. Это какое-то недоразумение. Я сейчас позвоню Голубенко.

— Не надо, — остановил его Козлов. — Не надо. Я не за этим к вам пришел. Есть дело гораздо важнее.

— Нет, это безобразие, — возмущался Доронин. — Простите, я сейчас...

Он потянулся к трубке, но худощавая рука Козлова осторожно сняла его руку с телефонного аппарата.

— Не стоит. Мне надо отдохнуть хоть несколько месяцев. Набраться сил. А тут... Работа найдется. Я не об этом. Меня сейчас волнует другое. Дело очень деликатное... Пожалуйста, выслушайте...

Доронин отодвинул папку с бумагами, выключил телефон, чтобы не мешали звонками.

— Я слушаю. Пожалуйста.

Козлов рассказал о немецком лагере для военнопленных, о приезде власовского офицера, о том, как неожиданно исчез из лагеря Солод и как после этого начались расстрелы командиров и коммунистов. Козлову удалось бежать, когда пленных вели на расстрел.

— Ну вот, видите, — закончил Козлов. — Я был осужден за то, что якобы это моя работа... Якобы я доносил. Были какие-то письма. Кто их писал — не знаю... Но думаю, что Солод. Для чего это ему, если бы... У меня нет никаких доказательств. Я только прошу проверить. И потом этот отказ... И Голубенко... Ничего не понимаю.

Долго еще Доронин расспрашивал Козлова о подробностях побега из лагеря, о службе Солода в полку, а на прощание попросил не терять с ним связь, заходить в партком и, когда появится желание — домой.

Рассказ Козлова его серьезно обеспокоил. Возможно, Козлов ошибается. Солод не скрывал, что был в плену. Но полковое знамя!.. Однако надо проверить.

Доронина удивило загадочное поведение Голубенко.

Заверил человека, написал резолюцию — «в приказ», а потом... В чем тут дело? Макар Сидорович и раньше замечал, что Солод имеет на него влияние. Неужели это объясняется только бытовой дружбой? Или в основе их дружбы лежит что-то другое?..

Личные дела Голубенко и Солода он знал хорошо, не видел в них ничего подозрительного, поэтому не было никакой необходимости пересматривать их снова. И все же в его распоряжении пока что не было другого средства для объяснения их поведения. Он хотел пригласить из отдела кадров хорошо знакомые ему аккуратные папки с анкетами и биографиями, но передумал — лучше поехать в военкомат, там личные дела значительно полнее, в них отражен каждый шаг в прохождении военной службы.

Начальник третьей части военкомата майор административной службы Голобородько хорошо знал Доронина и поэтому без лишних колебаний, достав из шкафа дела Голубенко и Солода, положил их у себя на столе, а сам перешел в другую комнату.

В личном деле Федора вновь не было ничего подозрительного — день за днем, год за годом отражалась в нем военная служба инженер-капитана Голубенко, и от приказов о присвоении воинского звания, о награждении орденами, которые были здесь в оригинале, от коротких описаний его заслуг на Доронина повеяло знакомым дымком солдатских костров, ароматом фронтовой махорки и запахом окопного пота...

На одном документе Доронин сосредоточил особое внимание — он говорил о Федоре как о человеке храбром, самоотверженном. Это была докладная записка командира части на имя командира дивизии. В ней рассказывалось о том, как старший лейтенант Голубенко с небольшой группой саперов под бешеным огнем вражеских батарей наводил переправу через реку Ингул. Трижды в сутки фашистские снаряды прямым попаданием разрушали переправу, и трижды саперы во главе с Голубенко восстанавливали ее под непрерывным обстрелом. А когда взрывом бросило в воду последних двух саперов, Голубенко спас одного из них, затем попросил у командира роты трех солдат-добровольцев и пополз на переправу в четвертый раз, чтобы снова починить ее...

Личное дело Голубенко не было распухшим, в нем не было ничего лишнего, и все, что попадало сюда, подкалывалось, безусловно, другими людьми, без участия Федора. Он, как видно, очень мало интересовался этой папкой, никогда в нее не заглядывал, потому что в ней, например, числился только номер приказа о присвоении ему очередного звания инженер-капитана, а выписки из него не было. Если бы Голубенко был в этом заинтересован, можно было бы запросить из части и подколоть к делу.

Доронин обратил на это внимание только потому, что папка с личным делом Солода была, наоборот, распухшей от бумаг, толстой, как мертвая камбала, которую выбросило на берег штормом. В ней были тщательно собраны и подшиты все до одного приказы о постепенном продвижении Солода по служебной лестнице, о награждении его орденами, характеристики из каждой части, где ему довелось служить. Встретил здесь Доронин и ту военную характеристику, в которой рассказывалось о спасении знамени полка. Была здесь выписка из истории болезни, гласящая о тяжелом ранении, а также характеристика из госпиталя, — в ней говорилось, что подполковник Солод при лечении проводил активную политико-воспитательную работу среди раненых бойцов и офицеров...

Доронин сам с уважением относился к документам, которые отражали жизненный путь человека, но его удивила привычка Солода страховать каждый свой шаг какой-нибудь бумажкой. Удивительно, ведь Ивана Николаевича нельзя назвать бюрократом относительно других. Откуда же этот бюрократизм по отношению к себе лично?..

Выйдя из военкомата, Доронин пошел по улицам города, размышляя над делом Солода, с каждой бумажкой которого он внимательно ознакомился. Дело было такое солидное и педантично основательное, что сама эта основательность привлекла к себе внимание Макара Сидоровича.

А может, такая щепетильность продиктована военной специальностью Ивана Николаевича? Ведь интенданты хорошо знают цену бумажке, скрепленной гербовой печатью. Возможно, что так...

Макар Сидорович с тревогой подумал о том, что ко всем документам Солода он добавил еще один, да еще какой!.. Не ошибся ли он, давая ему рекомендацию в партию? Это его начало серьезно беспокоить. Ведь он с сегодняшнего дня несет партийную ответственность и за его прошлое, и за настоящее, и за будущее. Хотя с него не снималась такая ответственность и раньше, но теперь Солод собирался стать членом партии. Макар Сидорович расценивал выдачу рекомендации как нечто большее, гораздо важнее, чем связь между родными братьями, между отцом и сыном.

Макар Сидорович редко отказывал людям, обращавшимся к нему за рекомендациями, но после этого ревностно следил за их работой, политическим самообразованием, поведением. И ему пока что ни разу не пришлось краснеть за кого-то из них.

Итак, Доронин чувствовал двойной моральный долг до конца проверить каждый шаг в жизни Солода. Его не удовлетворяло огромное количество различных документов в личном деле Ивана Николаевича. В тщательности Солода Макар Сидорович чувствовал что-то фальшивое, как и в его поведении в последнее время.

Огромные изменения, произошедшие в жизни нашего общества в течение последних двух лет, были не в пользу Солода, а в пользу Козлова. Раньше Доронин не мог и подумать о возможности ознакомления с теми делами, которые находились в железных сейфах КГБ. Даже партийным работникам значительно более высокого ранга доступ к ним был закрыт. Теперь же Доронин с помощью секретаря горкома мог проверить, кто и каким образом отправил Козлова в лагерь.

Если письма, о которых упоминал Козлов, окажутся анонимными, это только поможет разоблачить Солода. Человек с чистой совестью никогда не боится назвать свое имя. А установить настоящее имя анонима, когда он ограничен определенным кругом людей, не слишком трудно.

Солод, видимо, рассчитывал, что никто и никогда не заглянет в тайники еще недавно всевластного учреждения. Итак, если он будет уличен, то только по воле партии, решившей проветрить все глухие уголки государственной машины. Там, куда годами не попадает свежий воздух, неизбежно заводится вредна плесень, громоздятся мокрицы...

«Своевременно ты вернулся, товарищ Козлов!» — подумал Доронин.

40

Часто выпадали дожди. И хоть после них было тепло, дышалось легко, Николай Григорьевич не позволил Сотнику и Горовому лежать на веранде. Они вынесли на веранду шахматный столик и часами просиживали за ним.

Обоих их одинаково беспокоила подготовка мартеновской печи к новому эксперименту. Николай Григорьевич уже знал, как «осторожно» ведет себя Горовой, находясь вне больницы. Он ни за что не соглашался отпустить его даже на час.

— Нет, нет, Гордей Карпович. И не просите. В прошлый раз вы меня убедили — гости, мол... А вам после этого было хуже. Не позволю.

Виктор уже ходил, опираясь на палку, но выписываться ему тоже было рано. Он пытался апеллировать к сознательности Николая Григорьевича:

— Поймите, меня прислало министерство. Я должен участвовать в этой работе. Иначе — зачем же я сюда приехал?

Но врач был неумолим.

— Через неделю выпишу. Иначе вы снова ко мне вернетесь. И уже не на неделю...

Однажды к Горовому пришел Гордый. Кузьмич теперь не был «королем» среди скоростников. Газеты уже писали не только о нем — недавно Сахно выдал плавку за шесть часов пятнадцать минут, а Круглов – за пять часов сорок минут. Это было только на десять минут больше всесоюзного рекорда Гордого. Никита Торгаш, хоть и ворчал, но тоже тянулся за ними. Он то опережал Сахно, то отставал от него на двадцать-тридцать минут. На заводе появлялись новые, раньше малоизвестные имена. Они властно заявляли о себе — хоть нас, мол, и не считали скоростниками, но мы тоже не лыком шиты... Что же касается Кузьмича, то он шел на одном уровне с Кругловым. Не отставал от него и не мог опередить.

Кузьмич зашел в палату в белом медицинском халате, почтенный, неторопливый, как профессор.

— О, Георгий Кузьмич! — Весело воскликнул Гордей Карпович. — Ну, подходите ближе. Подышите на нас мартеновским духом. Нас, как младенцев, ватой обертывают...

Гордый сел у кровати Горового, покосился на Виктора. Сотник понял, что его присутствие, видимо, не очень приятно Кузьмичу.

— Простите, я пройдусь, — сказал Виктор, выходя из палаты.

Но он далеко не ушел. Сел на веранде и, задумавшись о своем, начал механически переставлять шахматные фигуры. Окна веранды были открыты, в кустах серебристой маслины чирикали воробьи, влажный после дождя песок на дорожках поблескивал на солнце. Издалека донеслись мальчишеские голоса. Нет ли среди ребят Олега?..

Виктор подошел к забору, заглянул в щель. Мальчишек ему увидеть не удалось — увидел только их спины, сразу же скрывшиеся за ивами. Хромая, вернулся на веранду и продолжил переставлять фигуры на шахматной доске.

Минут через двадцать на веранду вышел Гордый. Он уже был без халата. Порыжевшие от махорки усы свисали на тщательно выбритый подбородок. Над кустистыми бровями пролегли узкие, глубокие бороздки. Когда Кузьмич забывал о том, что на него смотрят, он слегка сутулился. Но заметив Виктора, расправил плечи, выставил вперед грудь, приосанился. Хотел пройти мимо, но обратил внимание на шахматы и невольно остановился. Какую же он комбинацию там придумывает?.. Виктор заметил и понял его взгляд.

— Может, попробуем, Георгий Кузьмич? — Улыбнулся Сотник. — Говорят, что вы стали настоящим шахматистом.

Кузьмич кашлянул в кулак, посмотрел исподлобья на Виктора, одернул полы пиджака. Видно, в нем боролось желание помериться силами с Виктором и чувство собственного достоинства, которое подсказывало — тебе не только играть в шахматы, но даже разговаривать с ним нельзя.

— Мало что говорят... — ответил Кузьмич.

Виктор, одетый в синий халат, поднялся, поправил рукой белокурые волосы, хромая, подошел к Гордому.

— А помните, как вы меня на яблоне поймали? — Спросил он, лукаво прищурив глаза. Круглый резиновый наконечник палки в такт его словам глухо постукивал о деревянный пол веранды.

— И уши надрал. Помню, — уточнил Гордый.

— Про уши я уже не помню. Давненько было.

Кузьмич презрительно смерил Сотника с ног до головы.

— Короткая у тебя память.

Виктор, не обращая внимания на тон старика, продолжал:

— А вот другое хорошо помню, — как вы крикнули мне: «Ах ты, дармоед! Я тебя заставлю потрудиться за эти яблоки». Взяли меня за руку и потащили в дом.

— За ухо...

— Возможно... У вас был такой сердитый вид! Я думал, что вы мне жара за пазуху насыплете... Так и думал. И яблокам был не рад. А вы подвели меня...

— За ухо, — упрямо повторял Кузьмич, подкручивая усы.

— Возможно, — согласился Виктор. — Подвели меня к шахматной доске и говорите: «А ну, показывай мне, разбойник, как надо передвигать эти игрушки». С тех пор я уже не крал у вас яблоки. Вы сами заводили меня в сад. «Рви, сколько хочешь. За науку. Только приходи чаще. А то старуха жалуется, что я ей мозг своими шахматами высушил...» Это было лет двадцать назад.

Гордый, собираясь уходить, недовольно буркнул:

— Не помню, чтобы ты меня учил. Что за уши тебя таскал — помню. И сейчас повторил бы с удовольствием. — Потом добавил: — Раньше хоть дуэли всякие там... А теперь...

Виктор, засмеялся, показал на шахматную доску.

— Прошу к барьеру. Вызов принимаю.

Ему не хотелось отпускать старика. Было бы хорошо, если бы у них получился серьезный и откровенный разговор об Олеге, о Валентине. Однако Виктор не знал, как его начать. Гордый — человек с характером. Скажешь неосторожное слово — повернется и уйдет.

Кузьмичу и самому не терпелось сесть за шахматный столик. Если он не может намять бока этому легкомысленному хвастуну, то синяков на его самолюбии он, конечно, наставит. Сердито подошел к столику, тяжело опустился на стул.

— Вот как! – Не глядя на Виктора, воскликнул он. — Садись.

Виктор тоже сел за столик. Гордый играл сердито — левой рукой переставлял шахматные фигуры, а правой, сжатой в кулак, ритмично, непрерывно постукивал себя по согнутом колену.

— Какой ты национальности? — Неожиданно спросил он. Виктор удивленно поднял брови, что были темнее волос, вопросительно посмотрел на Кузьмича.

— Украинец, конечно.

— Неправда... Шах.

Виктор осмотрел шахматную доску, но никакого шаха не заметил.

— Не вижу шаха.

— А я вижу. Ты — шах! Шах персидский, полынь-трава! Ты по корану живешь, а не по нашим законам.

Правая рука, как маятник часов, ритмично выстукивала по колену. Вот она начала двигаться чаще, брови Кузьмича опускались все ниже, губы, покрытые пышными усами, попеременно облизывали одна другую. Наконец Кузьмич довольно улыбнулся. Но, поняв, что это ему не подходит, сразу же погасил улыбку. Важно и мрачно произнес:

— А теперь шахматные — шах и мат.

Гордый поднялся из-за столика, а Виктор растерянно хлопал глазами.

— Вы действительно хорошо играете, — смущенно улыбаясь, сказал он. — Но почему вы меня обратили в магометанскую веру?

Кузьмич подошел к двери веранды, оглянулся, бросил:

— Кот знает, чье сало съел... А вообще, товарищ Сотник, постарайтесь как можно меньше попадаться мне на глаза.

Виктор возмущенно воскликнул:

— Поймите наконец... Мне ничего от вас не нужно. Я хочу видеть Олега. Я — его отец!

Кузьмич посмотрел на него через плечо, процедил сквозь зубы:

— Вы — отец?.. Чужой дядя. Вот кто...

Спустился по низеньким деревянным ступеням и скрылся за углом дома.

Гордый был сердит на себя за то, что соблазн поставить мат своему бывшему учителю взял верх над его ненавистью к этому человеку.

Конечно, Кузьмич никогда бы не сел за шахматный столик с Виктором Сотником, если бы тот не проявил сообразительности в работе над изобретением. Оказывается, Кузьмич недаром уговаривал Валентину, чтобы она встретилась с ним. Теперь работа закипела. Хоть бы ей на этот раз повезло...

Но интенсификатор — одно, это хорошо, а то, что Сотник нечестный человек, это факт, и, видимо, совсем неплохо, что Кузьмич утер ему нос. Кузьмичу казалось, что Сотник не будет ни спать, ни есть на протяжении доброй недели. Гордый помнил, что именно Виктор когда-то научил его играть в шахматы, но не хотел признаваться, что помнит. Он примерил ситуацию к собственному характеру — легко, например, ему самому пережить такое поражение? Конечно, нелегко!..

Много сейчас хлопот у Гордого.

Писем он получал столько же, как и раньше, но это уже были не только поздравления, а главным образом, просьбы поделиться опытом. Не посоветовавшись с Колькой Кругловым, на такие письма отвечать трудно... Но главное, Кузьмич чувствовал, что в общих успехах цеха не последняя скрипка принадлежит ему, Гордому. Разве это не он руководит курсами скоростного сталеварения?.. И хотя его имя теперь упоминается рядом с именами других сталеваров-скоростников, но нет ничего оскорбительного в том, что ученики догоняют учителя. Гордый понимал, что народного уважения от этого не уменьшится, а только увеличится. А к славе и уважению он был не равнодушен.

Кузьмич поднялся на невысокий холм и остановился, тяжело дыша. Старый он уже стал. Старый, полынь-трава...

Около него закрутило мелкую пыль, ударило ветром в лицо. В ушах свистело, кончики усов отбросило на щеки, будто чьи-то невидимые руки их гладили. Ветром донесло родной заводской дымок. Кузьмич вдохнул полной грудью запах раскаленного железа, ощутимый тому, кто привык к нему с детства. Сердце забилось ровнее, дышать стало легче.

Кузьмич постоял еще немного и пошел к заводским воротам, навстречу ветру, что играл его усами, приятно щекотал ноздри, наполнял грудь знакомыми запахами.

«Ничего, что старик, — подумал Кузьмич. — Старый конь борозды не портит. Посмотрим, Николай, чья возьмет!»

Вадик, как они и условились, ждал его у проходной. Когда приблизился Кузьмич, мальчишка сразу понял, что дедушка в хорошем настроении, а это очень важно, потому что Вадику хотелось заглянуть в каждый уголок на заводе, расспросить обо всем...

Настроение у Кузьмича было действительно хорошее, его не смогло испортить даже раздражение оттого, что он не отказался от неожиданной шахматной дуэли с Сотником.

Обзор, конечно, начался с мартеновского. Разве Кузьмич мог согласиться, что есть на заводе другой цех, равный по своему значению мартеновскому?

— Наш цех — сердцевина завода, — гордо объяснил Кузьмич, идя с Вадиком по колеям, пересекающим серый бетонный пол цеха, как стальные струны огромных цимбал. — Все начинается с мартеновского. Сталевар среди рабочих, как академик среди ученых... Должен знать гораздо больше. Тут тебе и химия, и физика, и...

Кузьмич запнулся, не зная, какую бы ему науку, обязательную для сталевара, еще назвать.

— И теплотехника, — подсказал Вадик, ослепленный пламенем, выбивающимся из завалочного окна печи. — Таблица логарифмов, квадратный корень... Правда?

— Конечно, сталевару всегда приходится заглядывать в корень, — ответил Кузьмич, округлив фразу так, чтобы она была правильной в каком угодно смысле.

Но Вадику и в голову не приходило, что Кузьмич меньше знаком с науками, о которых говорил, чем он, школьник. И сам Вадик пока что думал о таблице логарифмов, как о чем-то загадочном, что должно открыться для него через год-два. А для дедушки все это, конечно, легко — как жареные земляные орехи щелкать!..

Как же тут обойтись без таблицы логарифмов? Вот видишь, какой кран под потолком бежит! А вот машина зазвенела, предупреждая, чтобы они сошли с рельсов. Большая, как стальная гора. Это, конечно, и есть завалочная...

Они осмотрели литейный пролет, насадки, котлы для получения пара. Все это показалось Вадику таким грандиозным, загадочным, сложным, — мало одной жизни, чтобы узнать, понять, докопаться до последнего винтика... И именно эта загадочность привлекала, восхищала Вадика, давала толчок его юношеской фантазии. Но еще больше все это пленило воображение парня, когда дедушка рассказал, как они во время оккупации обманывали немецкого коменданта.

— Пустили было две печи. Поздней зимой... Согнали нас, — давай сталь, русише швайн! Иначе — пулю в затылок. Помнишь, что они сделали с Макаром Мазаем?.. Я его хорошо знал. И у нас было то же самое. Отец Федора Павловича плюнул коменданту в лицо. «Вот тебе наша сталь, шмаркун фашистский!..» Расстреляли ночью. Хотели было в печь бросить, но испугались нашего брата... Ну что же, думаем, — надо действовать хитрее. Нет резона всем погибать. Послали на шихтовый надежных ребят. А они нет-нет, да и подкинут в мульду большую льдину... Один взрыв, второй... Ищут на заводе взрывчатку, а не знают, что та «взрывчатка» под ногами поскрипывает. Так у них ничего и не получилось.

Прокатный Георгий Кузьмич показывал неохотно.

— Сам же о корне говорил. А корень — это мартеновцы. Прокатный — это пекарня, выпекает всякие там лепешки из нашего стального хлеба. А где корень хлеба — в пекарне или в борозде?.. Правда, есть такие, которые думают — хлеб, как груши, на деревьях растет, а сыр из вареников пальцем добывается. Или, увидев живую корову — просят хозяев: «Надоите нам, пожалуйста, кефира...»

Но как это ни злило Кузьмича, а прокатный цех увлек Вадика значительно больше, чем мартеновский. Все здесь — от нагревательных печей до рольганга, по которому постоянно несутся извивающиеся огненные змеи, — казалось Вадику фантастическим, сказочным, происходящим не на земле, а в каком-то другом мире, куда открывается доступ только исключительным людям.

— А через сколько лет можно стать нагревальщиком? — Спросил он.

Кузьмич сам начал жизненный путь с работы у печей, и хотя тогда они были совсем другими, но у него осталась неприязнь к этой профессии на всю жизнь.

— Подумаешь! Тоже мне работа. Шесть-семь месяцев — и готово... Младший сварщик — нагревальщик. А чтобы стать путевым сталеваром, надо талант иметь. Как Колька Круглов.

— Знаете, дедушка... Здесь все, как на корабле. Кажется, стоишь на пульте управления и плывешь куда-то в неизвестность. А вокруг — огненное море...

— Глупости! — Не на шутку разгневался Кузьмич. — В какую неизвестность? Так можно доплаваться, что не ты — слябы поплывут. Растают в печах, потечет металл...

Когда возвращались домой, Вадик расспрашивал Кузьмича о том, каким образом можно попасть в ремесленное училище.

— Зачем тебе это? В Москве же такого завода нет... Учись, инженером будешь. Теперь пути открыты. Хотя, правда, когда открыты, то и не тянет... Вот если бы не пускали, и хлеба не было... Вам все, чтобы сопротивления больше.

— Нравится мне, дедушка...

— Гм... А мартеновский? Не понравился, значит?

— Почему... Понравился. Но прокатный больше.

— Ну, смотри... Все равно ничего у тебя не получится. Мать не позволит. А будешь сопротивляться — намнет уши и повезет в Москву.

Но несколько иначе вел себя Кузьмич через несколько дней, когда Нина Ивановна приехала к Гордым за Вадиком. Он подбадривал парня:

— Ну-ну... Не бойся. Говори.

И Вадик сказал.

Нина Ивановна смотрела на сына удивленными карими глазами, в которых росло что-то вроде страха, — будто собиралась попрощаться с ним навсегда.

— Вадик! Что ты задумал?.. Ты совсем хочешь оставить меня одну? Ни за что!

И тогда вмешался Кузьмич:

— Оно, конечно, о любви к трудовому народу говорить легче, чем согласиться, чтобы сын стал простым рабочим. Как будто совесть мучает: «Не вразумила дитя, не вывела на правильную дорогу...» А разве наша трудовая — неправильная?..

— Да я не об этом, Георгий Кузьмич. Рано еще ему определять, что нравится, а что нет. Еще могут возникнуть симпатии к какой-то другой профессии. Но поздно будет.

— Кто попадает к нам на завод, тот никогда не жалеет о выбранной профессии, — серьезно, убежденно ответил Кузьмич.

А еще через два дня Вадик прощался с матерью на вокзале.

— Смотри мне... Не забывай письма писать, — тихо сказала Нина Ивановна. Она еще надеялась: попробует, а там, может, и передумает. Гордый, угадав ее сокровенные надежды, подумал: «Образованная, а туда же...»

На ее глаза навернулись слезы.

— Мама! Не забуду. Не беспокойся. Я не маленький, — ответил Вадик, обнимая мать.

— Вот приедешь навестить сына, а он собственноручно такие фигли-мигли на станке изготовляет, что аж гай гудит! — Пообещал Кузьмич, целуя Нину Ивановну в лоб.

Оглянувшись, Гордый заметил человека, который, тяжело припадая на палку, подходил к соседнему вагону. Ему на мгновение показалось, что это Сотник. Но Виктор лежал в больнице и еще, пожалуй, его не скоро выпишут. Гордый, конечно, обознался...

Решив так, он сразу же забыл об этом и вместе с Вадиком пошел домой.

Однажды, когда Кузьмич вышел из проходной, его догнал Сахно.

— Зашли бы ко мне, — робко попросил Игнат. — Показали бы, как его, проклятый, настилают...

— Это ты о чем? — Удивился Кузьмич.

— Да про пол, — ответил Сахно таким тоном, будто он уже обращался в десятый раз, а ему все отказывали.

— Ладно. Пошли.

В отличие от других сталеваров, Сахно взял себе усадьбу далеко от Днепра, зато близко к заводу. В овраге был раскопан родник, который питал вертлявый ручей, пересекающий всю усадьбу. Кузьмич, заметив этот ручей, даже языком прищелкнул от зависти:

— Вот это я понимаю!.. Поворачивай, куда хочешь, поливай... Да это же целый клад!

Стены дома были выложены из серого бетонита, а крыша, как и в большинстве, — шиферная. У дома красовались молодые яблони и вишни-трехлетки.

Кузьмич приладил доску, которую ему подал Сахно, у стены, на импровизированном станке прошелся несколько раз рубанком, потом показал, как надо выбирать пазы.

— Материал сыроват, Петрович, — заметил он. — Рассохнется, трещины в полу будут. Надо подсушить на ветру, на солнышке... Потом еще раз приду. А так показывать — толку никакого.

Скрутили сигареты, сели на бревна. Солнце уже зашло, но пока не стемнело. За бугорком, на озерах, заросших камышами и осокой, начался, по выражению Гордого, «лягушачий концерт».

— Не понимаю я тебя, — затянувшись табачным дымом, сказал Кузьмич. — Ну зачем тебе дом? В одиночку живешь, как перст угодника.

— А может, когда-то и не сам буду, — не поворачивая головы, ответил Сахно.

— По твоему характеру, так этого «когда-то» еще сорок лет можно прождать. Голова у тебя к туловищу приросла наглухо. Не поворачивается ни туда, ни сюда...

— В каком смысле? — Удивленно спросил Игнат, вытирая платком потное лицо.

— А в таком... Что ты только одну видишь. Будто кроме нее ни девок, ни молодух нет.

— Оставим это, Георгий Кузьмич, — с твердостью в голосе сказал Сахно, вставая. Затем, поняв, что Гордый не смеется над ним, а сочувствует, тяжело вздохнул. — Что же мне делать?.. Сам знаю, что не дождусь ее. А жду... И в этом доме или одиночкой до смерти проживу, или только с ней...

Его квадратное лицо с тонкими сжатыми губами, с орлиным носом, с рыжими бровями, спускающимися на глаза, было печально и вдохновенно. Гордый растерялся, — черт его знает, этого Сахно!..

41

Гордый не ошибся — это был Сотник.

Уговорив неумолимого врача выписать его из больницы, Виктор осторожно зашел в трамвай и сразу же поехал на вокзал. Поезд отходил через час.

Горовой, вернувшись из процедурного кабинета, нашел на своем столике короткую записку:

«Я уехал в Москву. Хочу постучаться в министерские двери относительно огнеупоров».

Гордей Карпович только покачал головой и загадочно улыбнулся.

Неожиданная встреча с Гордым смутила Сотника ненадолго. Грохочущая голова поезда нетерпеливо пыхкала, а вскоре отозвалась гудком...

В купе играли в шахматы двое офицеров. Они так были увлечены игрой, что не обращали на Виктора никакого внимания, и Сотник, попросив постель, сразу же полез на верхнюю полку. Это было не так легко, потому что нога еще не сгибалась и болела, но он ловко подтянулся на руках и решил не часто слезать с полки, чтобы сэкономить силы для обхода министерских кабинетов.

На другой день утром, как и следовало ожидать, захотелось есть. С нижней полки вкусно запахло жареной курятиной и солеными огурцами. Выйдя на остановке из вагона, он чуть не опоздал на поезд, но ничего кроме консервированных бобов в буфете не нашел. Базары не только на вокзалах, но и на полустанках почему-то были запрещены. Голодный и злой, он вернулся в купе, где догадливые офицеры поделились с ним своими запасами.

Виктор знал, какие энергичные меры принимала партия в последнее время, но, пожалуй, того, что укоренялось десятилетиями, в течение нескольких лет окончательно не сломаешь. А надо ломать! Надо. И это хорошо, что на село едут опытные и честные люди. Им тоже нужна сталь. Сталь, сталь! Миллионы, сотни миллионов тонн стали. Тракторы, культиваторы, комбайны...

Лежа на полке, Виктор думал:

«Какие-то чиновники, благообразные святоши в авторитетных креслах, прячут от металлургов то, что для них важнее собственных рук — новые огнеупоры. Это все равно, что изобрести сеялку и засекретить ее от земледельцев. Кому же она тогда нужна? Ведь известно, что зеркальный паркет министерских коридоров — территория мало урожайная...»

Вечером справа за окнами вагона выросли гигантские очертания корпусов университета, очерченные огненными нитями иллюминации. Они виднелись издалека на матовом фоне серого вечернего неба и своей акварельной прозрачностью сразу же успокаивающе повлияли на Виктора. Да, у нас есть чем гордиться. Но это должно только удвоить ненависть к раздутым чиновничьим амбициям и их тупоголовым тайнам, которые под видом обострения бдительности беспощадно обворовывают государство...

Виктор сознательно оттачивал в себе гнев, как конник перед боем оттачивает саблю. Он знал: ему придется столкнуться с людьми, что обросли невидимой броней равнодушия, от которой отлетают любые аргументы, как от стены горох.

Сотник заночевал на Таганке у знакомого работника министерства Леонида Лобова. За ужином речь зашла об огнеупорах. Лобов смотрел на Виктора, как на обреченного.

— Да ты что? — Резко сгибая брови над удивленными глазами, воскликнул Леонид. — Изобретатели из Харьковского института все пороги в Москве обили. И напрасно... Рассекретить можно только специальным постановлением министерства.

— А кто же их засекретил? — Нервно спросил Сотник. — Это безумие, которого мир не видел.

— По предложению профессора Черепанова.

— Черепанова?.. — Это серьезно. Он — член коллегии, — удрученно сказал Виктор, глядя на подвижные усики над сочной губой Лобова, которые, как и брови, то остро взламывались, то расплывались в ровную русую полоску.

— И кстати, сам занимается огнеупорами, — улыбнулся Леонид той улыбкой, которая говорила, что ему известны тайные пружины этого дела.

Действительно, этот приятный старичок с пышной снежной шевелюрой, с детским румянцем на щеках уже четверть века считается непререкаемым авторитетом во всех вопросах, касающихся проблемы огнеупоров. Виктор вспоминает, что во время празднования шестидесятилетия Черепанова в вестибюле министерства было выставлено несколько книжных витрин с трудами профессора, и большинство из них посвящались проблеме огнеупоров.

— Именно он и должен помочь! — Горячо воскликнул Сотник. — Утром же поеду к Черепанову. Он, кажется, работает в лаборатории его имени?

— Да, но... Не советую, — растянул в скептической улыбке свои холеные усики Леонид. — Ты выполняешь спецзадание министерства, а по сути — практик... Летаешь далеко от министерского улья. А если бы летал ближе, то понял бы, почему не следует обращаться к Черепанову.

Сотник готовил себя к баталиям, но он создал в своем воображении образ чиновника-бюрократа, механически штампующего документы грифом «совершенно секретно», и тот чиновник отнюдь не походил на известного профессора с умными голубыми глазами, чье имя он привык произносить с уважением еще на студенческой скамье. Нет, Лобов, конечно, ошибается. Если даже Владимир Авксентьевич и внес такое предложение, то, наверное, действовало какое-то досадное недоразумение, и Сотник сможет его переубедить. Заручиться поддержкой профессора — это значило выиграть дело...

Утром, не приняв во внимание скептические замечания Лобова, Виктор сел в такси и вскоре влился в подвижную массу автомашин, что густо шелестела по Садовому кольцу, как нашествие бескрылых жуков во время крупного стихийного перемещения.

Лаборатория Черепанова находилась в двухэтажном особняке, который нес на себе через века и десятилетия все признаки екатерининской эпохи. Желтые оштукатуренные колонны, над которыми нависают белощекие амуры с выщербленными крылышками; узкие, высокие окна, как бойницы; низкая железная крыша, делающая здание приплюснутым, словно по нему когда-то потоптался Гулливер.

Профессор как раз приехал из дому. Владимиру Авксентьевичу, видно, неплохо спалось. У Черепанова был вид человека, который только что вернулся с курорта. Время и возраст на него влияли мало, как и на тот дом, в котором он четверть века назад основал свою лабораторию.

Раньше Виктор встречал профессора в вестибюле министерства, где все вокруг шептали: «Черепанов, Черепанов», — и расступались перед его осанистой фигурой. Итак, не узнать Владимира Авксентьевича, когда он неторопливо пересекал приемную, где сидел Сотник, было невозможно.

Ждать Виктору пришлось недолго — из кабинета неслышно вышмыгнула секретарша, которая зашла туда вслед за профессором, и отчетливо показала на дверь:

— Владимир Авксентьевич просит.

Виктор подумал: «Для начала повезло».

Кабинет Черепанова отличался от сотен других кабинетов, которые приходилось видеть Виктору, только огромным количеством книг в дорогих переплетах. На полках стояли какие-то старинные фолианты, тщательно обтянутые телячьей кожей с золотым тиснением, а ниже, за стеклом — учебники для вузов, созданные при участии Черепанова. Эти книги были переплетены значительно скромнее, но именно они и придавали кабинету торжественного величия, ибо, казалось, здесь даже воздух до последней молекулы насыщен творческими мыслями и дерзаниями одного из мужей науки, еще при жизни знающем о своем бессмертии.

Профессор протянул пухлую белую руку, не шевеля ни одним пальцем для пожатия Сотниковой руки, — прилагать усилия для пожатия должен посетитель. Так, пожалуй, епископ допускает к своей святой деснице фанатичную паству.

Но Виктор был очарован приветливой улыбкой профессора, и ему, конечно, подобное сравнение не пришло в голову.

— Я читал вашу статью в журнале, — глядя на Виктора умными голубыми глазами, начал профессор. — Вы правильно ставите вопрос об автоматизации разливки. Литейные пролеты до сих пор напоминают полукустарное производство; только в больших масштабах. Те же изложницы, к которым надо подтягивать ковши. И главное – мелкокалиберность изложниц. Все это декорации, не соответствующие современному действию на современной сцене... А вас, молодой человек, что, собственно, привело ко мне?

Виктор был приятно удивлен, что его скромный труд известен Черепанову. Но еще больше порадовало то, что профессор оказался единомышленником.

«Не может он не поддержать! — Пронеслось в голове. — Лобов что-то напутал».

Сотник, пытаясь говорить кратко и выразительно, чтобы не утомлять профессора лишними подробностями, которые были ему, конечно, известны, начал излагать свои мысли по поводу огнеупоров. Он рассказал об идее комбинированного интенсификатора, над которым работала Валентина, о его преимуществах перед обычным кислородом, о трудностях, стоящих на пути внедрения ее изобретения в производство.

— Я слышал об огнеупорах Харьковского института, — заключил Виктор с той незамысловатой прямотой, которая нередко приводила его к поражению, но, видимо, навсегда поселилась в его душе. — Мне непонятно, почему они засекречены. Это лишает металлургов...

Но Черепанов его уже не слушал. Взгляд Владимира Авксентьевича был устремлен куда-то мимо Виктора, а голубые глаза покрылись непроницаемой поволокой. Исчез детский румянец с одутловатых щек, и они теперь были серыми, а лицо казалось незыблемым и ненастоящим, как штампованная маска из папье-маше.

Пока Виктор удивлялся этой неожиданной метаморфозе, профессор собирался с мыслями. Он, заложив руки за спину, подошел к окну, и Виктор заметил, что брюки у Черепанова пошиты по последней моде, — у колен резко сужались, переходя в высокие манжеты, почти обтягивающие косточки. Его фигура напоминала вытянутый треугольник, поставленный острым углом на пол. Это поначалу вызвало у Виктора снисходительную улыбку. Но задумчивость профессора еще не успела возбудить подозрений, и Виктор, погасив улыбку, подумал:

«В конце концов это хорошо, что Черепанов находит время следить за модой. Не всегда профессорскую неряшливость можно принимать за паспорт неоспоримого таланта... Владимир Авксентьевич — жизнелюб. Говорят, на банкете, устроенном в честь его шестидесятилетия, он перетанцевал со всеми красивыми работницами министерства».

Но вот профессор подошел к своему массивному столу и, не садясь в кресло, начал говорить:

— Вы, молодой человек, затронули вопрос, который не может быть решен в этом кабинете.

— Понимаю, — с надеждой посмотрел на него Сотник.

— Подождите... — Владимир Авксентьевич сделал длительную паузу, которая говорила красноречивее слов, что он не привык, чтобы его кто-то перебивал. — Я бы мог повести разговор так: если это государственная тайна, то откуда она известна вам?.. А потом следствие и так далее... Но мы с вами прежде всего люди науки. — Здесь профессор сделал широкий жест, подчеркивая, что он к людям науки относит и Виктора. — Мы — инженеры и не можем не понимать значения важных научных открытий. Поэтому я с вами разговариваю иначе. Давно прошло время, когда ученые отмежевывались от политики. Если сейчас и встретишь такого, то он воспринимается как нечто допотопное. В современных войнах все решает промышленный потенциал, то есть сталь. Вам это, конечно, известно...

Виктор невольно взялся за колено и поправил травмированную ногу, придав ей более удобное положение.

— Вы — человек молодой и, наверное, знаете только из книг, сколько выдающихся открытий российских ученых присвоено зарубежными пижонами. Затем эти открытия возвращались в Россию с патентами иностранных компаний. Но это были другие времена, и они у меня записаны тут. — Он показал на свою округлую спину! — Сейчас на страже научной мысли стоит государство... Что касается огнеупоров, о которых вы заговорили, то это открытие относится к той категории, где речь уже идет не только об обычном приоритете, но и о могуществе нашей Родины. Как известно, в Руре тоже есть металлургические заводы. Есть они и в Америке... Думаю, молодой человек, вы поняли мою мысль, и я могу освободить вас от скучной необходимости выслушивать элементарные истины. Ваша статья, о которой я упоминал, дает право верить, что я разговариваю с единомышленником и коллегой.

Профессор сел, выразительно посмотрев на часы.

Виктор озадаченно рассматривал резиновый конец своей палки. За словами профессора скрывалась тяжелая неправда, и Виктор это чувствовал. Но они были так закруглены, как морская галька. И та галька, щедро сыпавшаяся на Виктора, выбила его из надежного седла давно продуманных аргументов. Однако он сделал усилие, чтобы вновь поймать потерянное стремя.

— Простите, Владимир Авксентьевич. Но огнеупоры засекречены не только от иностранцев, но и от советских инженеров. От тех же людей, которым, собственно, и положено поднимать уровень промышленного потенциала.

Черепанов развел руками.

— Необходимость... Тайна, известная десятку людей, перестает быть тайной.

— Тогда что же... — Виктор поднялся, опираясь на палку. — Значит превратиться нам в Гобсеков и скупых рыцарей, которые только ночью спускаются в темные подвалы, чтобы осмотреть свои сокровища? Какая польза от тех сокровищ? И какая разница, есть они или их никогда и не существовало в природе? Завтра такие же, если не лучше, огнеупоры изобретут за рубежом, потому что открытия возникают не случайно. Их выталкивает на поверхность уровень развития техники... А мы опять отстанем на несколько лет. И подсчитайте, сколько миллиардов рублей — да, миллиардов! — погибнут благодаря этой гипертрофированной боязни технических краж. В конце концов это недоверие к нашим людям, к их бдительности...

— Мне трудно с вами разговаривать, — устало сказал профессор, — отгораживаясь от Виктора широким листом ватмана с какими-то чертежами. — Вас, видно, еще мало учила жизни. Доживете до моих седин, тогда отпадет охота прибегать к неуместным литературным аналогиям. Глаза потеряют юношеский блеск, зато станут зорче...

Выйдя из кабинета Черепанова и спустившись по лестнице, Сотник снова посмотрел на старинный особняк. Амуры все еще кружили на своих выщербленных алебастровых крылышках над массивными колоннами, но они теперь показались Виктору эмблемой лицемерия. А узкие окна, напоминающие бойницы, дополняли это впечатление.

Дом-крепость... За бойницами, за стенами двухметровой толщины, расположился розовощекий жрец науки, который ежеминутно готов сбросить мантию, чтобы засыпать ядовитыми стрелами каждого, кто осмелится опасно дунуть на его эфемерную, слепленную из бумажной пыли, славу.

Что дала миру лаборатория Черепанова?.. Какие новые технические усовершенствования внедрены ею в производство? Ведь бумага все терпит. Оказывается, можно всю жизнь петь дифирамбы своим несуществующим заслугам — и люди постепенно поверят, что они у тебя действительно есть...

И тут же Виктор сердито осадил себя:

«Ты еще ни в чем не успел разобраться, а уже подозреваешь человека во всех смертных грехах. Кто с такой легкостью обвиняет других в подлости, тот сам...»

Затем он вспомнил, как много лет назад по дороге на Урал у него возникло сомнение в искренности и правдивости Федоровых заверений. Это было неприятное и отвратительное ощущение, будто к нему на полку, под жесткое железнодорожное одеяло, заползали не горькие думы и сомнения, а холодные ужи. Ползут, ползут. Извиваются вокруг ног, охватывают скользкими кольцами грудь, шею... И он одним сильным рывком стряхнул их, отбросил, подумав так: «Кто способен в друге подозревать подлость, тот сам близок к ней». А что получилось на самом деле?

Значит, они еще живы, те скользкие, холодные ужи. Значит, они еще закрадываются в темные закоулки человеческих душ, свивая там для себя гнезда...

Он вернулся на квартиру Лобова и, не раздеваясь, пролежал на диване до вечера. По телу ходил озноб, больная нога дергалась, температура поднялась до сорока.

«Сдают нервы, — с досадой подумал он. — Может, рано покинул больницу?..»

Преодолевая головокружение, — а это стоило невероятных усилий, — заставил себя подняться, сел за письменный стол Леонида и принялся листать «Дон Кихота».

Болезни поддаваться не следует. Она валит, а ты стой, не сдавайся. Иначе положит на обе лопатки, еще и колено на грудь поставит...

Но болезнь все же одолела. Леонид вызвал с дачи жену, и она целую неделю обкладывала грелками Викторову ногу, вызывала врачей, варила бульоны.

А тем временем что-то кипело и варилось в министерстве, и Леонид возвращался с работы то мрачный, словно объелся яблок, то радостный и возбужденный, с сияющими глазами.

Когда Сотник снова поднялся на ноги, Леонид, таинственно улыбаясь, сказал:

— Сегодня в одиннадцать тебя примет Швыденко. На заседании коллегии он выступал против предложения Черепанова. Но тогда Черепанов победил... Сейчас кое-что изменилось. Другой ветер подул.

В министерство они доехали на такси, поднялись лифтом на пятый этаж.

В кабинет Швыденко Виктор заходил нерешительно, с опаской, — не доложили ли ему о столкновении с тенями?..

Но заместитель министра встретил его доверчиво, по-домашнему.

Высокий, широкоплечий, с тщательно зачесанными русыми волосами, Швыденко сидел напротив Сотника в глубоком кресле, обтянутом белой парусиной, часто посасывал сигарету. Левая рука лежала на колене, и ее чистая, белая кожа отнюдь не соответствовала размеру руки, напоминающей руку землекопа.

Он засмеялся грудным басовитым смехом:

— Значит, познакомились с огнеупорным профессором?.. Ну, ну... Мне рассказывал Лобов. Вы никуда не спешите?

Виктор озадачено оглянулся, ища глазами, кого касается этот вопрос. А когда понял, что спрашивают его, растерянно пожал плечами.

— Вот и хорошо... После вчерашней битвы я, кажется, имею право немного отдохнуть и посудачить с земляком. Я же те земли когда-то босыми ногами топтал. Один кулак почти отослал на тот свет. Но ничего, выдыхал... Значит, вы лежали у Лобова?

— Да-а, пустяки, — смутился Сотник.

— А я хотел уже с милицией разыскивать. Мне написал Горовой, что вы почти бежали из больницы. Видно, вы ему понравились. Я знаю старика. Он не очень щедр на похвалы... Расскажите об опытах Гордой. Горовой придает им серьезное значение.

Выслушав подробный рассказ Сотника, Швыденко задумчиво сказал:

— Кустарщина... Надо поставить опыты на промышленную ногу. Талант не может развиваться, отгораживаясь от коллектива. Время талантливых одиночек прошло. Талант, помноженный на волю и энергию коллектива — это залог прогресса...

— Доронин пригласил группу научных работников из института... Уже закончена подготовка одной печи. Но мы не можем получить новых огнеупоров. А без них...

Швыденко снова засмеялся довольным смехом победителя:

— Вы бы видели этого жреца на совещании в ЦК!.. Было на что посмотреть. Лицо переливалось всеми цветами радуги. Алело, синело, желтели... Так и летели павлиньи перья, так и летели!

Значит, пока Виктор лежал на лобовском диване, десятки других людей занимались харьковскими огнеупорами? Но кто же дал толчок этому делу? Неужели Лобов?

А может, письмо Горового? А может, сам Швиденко? Или все вместе?..

Но Швыденко, прочитав в его глазах молчаливый вопрос, продолжал:

— Вам повезло. И мне тоже. Вы прибыли как раз на кульминацию борьбы. Комиссия ЦК пересматривает все эти горе-тайны. Готовит материалы к съезду.

— Но почему профессор Черепанов боится рассекречивания харьковских огнеупоров? — Поддаваясь настроению дружеской беседы, спросил Сотник.

— А как вы думаете? — Бросил на него веселый взгляд Швыденко и сразу же начал объяснять: — Пока они лежали под замком, Черепанов не терял надежды, что о них забудут. А ему этого и надо. Он любит говорить: тайна, известная десятку людей, перестает быть тайной. Но авторитет перестает быть авторитетом, если становится очевидной его творческая немощь. На фоне огнеупоров лаборатории профессора Дубко все, что делал Черепанов — детский лепет...

— Неужели ради мелких эгоистичных интересов...

Но Швыденко думал о другом, и Виктор оборвал свой вопрос на полуфразе.

Взяв со стола какую-то бумажку, заместитель министра протянул ее Сотнику:

— Вы как себя чувствуете?.. Может, полечиться надо?

— Нет, нет, — вырвалось у Виктора. — Я вполне здоров.

— Смотрите, чтобы не было хуже... Тогда вот вам письмо директору Харьковского института... Пусть профессор Дубко пошлет на помощь изобретательнице кого-то из своих ассистентов. С огнеупорами дело решенное. Он был на совещании в ЦК, все знает. Езжайте и готовьте новые эксперименты. А вернетесь в Москву — сразу же заходите. Расскажете, что из этого получилось.

Затем Швыденко согнулся над ящиком стола и долго в нем что-то искал. Достав небольшую фотографию, он подал ее Сотнику.

— А это уже личная просьба. Горовой просил прислать фото. У него такое во время войны пропало. Если не помешает, передайте, пожалуйста.

Длинные кирпичные корпуса, одетые в леса. Дымоходы мартенов, но они еще не дымят... На лесах стоят трое. Один скуластый, в неизменном кожаном реглане. Это Горовой в расцвете своей мужественной молодости. Второй высокий, застенчивый, не знает, куда девать огромные мозолистые руки. Это Швыденко сразу после рабфака. Третий крепкий, с львиной головой и незабываемыми усами. Он широким жестом правой руки обводит здание... Это Серго Орджоникидзе.

Виктор, вставая, подумал:

«Вот так всю жизнь на лесах...»

В тот же день Сотник выехал в Харьков.

42

Вера понимала, что она навсегда потеряла Колю. Нечего было и думать о том, что перед ним можно еще извиниться. Слишком большая ее вина. И для чего ей нужен был Сумной? Она позвонила ему лишь по той простой причине, что привыкла клин выбивать клином. После ссоры с Колей настроение у нее было тяжелое, давящее. Вера думала, что Коля придет в тот же вечер. Но прошел один вечер, другой... Оставаться наедине со своим тяжелым настроением она не могла. Надо было поделиться с кем-то, вылить кому-то всю злость на Колю. Солод к ней уже не приходил, да и не годился он для такого разговора, — он бы отнесся к ее переживаниям с присущей ему иронией. А Вера не хотела, чтобы он смеялся над ней. Сумной считал себя ее давним другом. Он тоже холодноватый и легкомысленный, но у него есть сердце, во всяком случае, когда речь идет о Вере Мироновой. С женщинами она не дружила. Итак, выбор был ограничен.

Сумной отзывчиво отнесся к ней, пытался, как и всегда, угадать, что она думает о Коле, глубока ли ее обида или мимолетная, пустяковая. Это должно определить и его поведение и то, что можно говорить о Круглове, а чего нельзя, чтобы не обидеть Верино самолюбие. Он понял, что ее обида мелкая, потому что «идейная», а идейных различий в семейных спорах он не признавал. По его мнению, идеи нужны только для газеты, а не для жены. Итак, ему было ясно, что Вера и Коля помирятся, поэтому о Круглове он говорил осторожно, сдержанно, следя за тем, как к его словам относится Вера. Круглова он ненавидел, но, по мнению Сумного, такова профессия журналиста — скрывать свою любовь и ненависть, свои симпатии и антипатии, говорить то, что нужно не столько тебе самому, сколько другим. Этого кредо придерживался Сумной и в газете, и в жизни. Он оказался именно таким собеседником, который и был нужен Вере.

Сумному было приятно, что Вера делится своими переживаниями именно с ним. Приятной — и это уже давно — была для него и сама Вера. А еще приятнее втайне насолить Круглову, почувствовать свое превосходство. Для разговоров с женщинами язык у него был подвешен неплохо. А Вера не принадлежала к женщинам строгого поведения. Она считала, что легче всего восстановить душевное равновесие именно в мужских объятиях.

Теперь она тяжело каялась. Коля к ней не придет. Несколько дней назад встретила на улице Сумного. Голова перевязана, на щеке пластырь. Он юркнул мимо, как ошпаренный. Какой же он трус! Боится, что снова достанется от Коли на орехи. Не знает он Круглова. Не знает, что этот парень может порвать только один раз и после этого не станет следить, кто бывает у Веры, с кем она встречается. Вера не могла думать о Сумном без отвращения.

И тогда к ней пришел Солод.

— Мы условились не забывать друг о друге, — сказал Иван Николаевич, беря к себе в кресло Вериного рыжего кота.

К удивлению Веры, Солод проявил больше такта и теплого сочувствия, чем Сумной.

Прощаясь, он невесело улыбнулся и тихо сказал:

— Не печальтесь, Вера. Все пройдет. Если бы человеческие раны не зарастали, никто не доживал бы до старости. — А после паузы добавил: — Я был бы счастлив, если бы меня покинула Лида. Но, к сожалению, она этого не сделает.

В другой вечер Иван Николаевич снова пришел к ней. Развернул сверток, достал шампанское.

— Выпьем, Вера, за нашу дружбу.

Солод был веселый, смеялся, шутил, рассказывал очень смешные анекдоты. Вера выпила, ей тоже стало весело, легко, она забыла на время и о Коле, и о болезненном разрыве. В тот вечер возобновились их прежние отношения. Но Иван Николаевич теперь не оставался у нее до утра, после одиннадцати нетерпеливо поглядывал на часы.

— Лида ревнует, не доверяет. Не понимаю, к кому, — будто оправдываясь, говорил он.

Сегодня по его требованию Вера оформила отпуск. Завтра они выедут на курорт. Иван Николаевич убедил Лиду, что ей сейчас не стоит лазить по горам, а ему нужен горный воздух. Он очень устал, у него расшатаны нервы. Именно поэтому он так часто выезжает по вечерам на Днепр. Но разве Днепр способен дать то, что люди получают в горах, у моря?..

Нервы у Солода действительно были расшатаны. Особенно после возвращения Козлова. Ему приходилось изрядно напрягать волю и внимание, чтобы казаться Вере веселым, беззаботным. Надо скорее ехать на юг!.. Особенно теперь, когда Сорока и Сомов должны заняться Козловым. Надо находиться как можно дальше в это время... Как можно дальше!

Вера с нетерпением ждала выезда на Кавказ. Она там еще ни разу не была. Пересмотрела лучшие наряды, осторожно, чтобы не помялись, сложила в чемодан. Солод поедет на собственной машине. Веру он подсадит к себе за городом, у разъезда. А туда ей придется добираться автобусом. Но эти мелкие неудобства не имеют значения. Ведь впереди столько прекрасного! Море, курортный пляж, дорога на Рицу. О красоте этой дороги ей так много рассказывал Иван Николаевич.

Может, даже лучше, что ее бросил Коля? Он действительно растяпа. На первый взгляд кажется оригинальным парнем, а на самом деле... А Иван Николаевич, хоть и старше ее вдвое, зато оригинальный, яркий мужчина. Красивый, сильный, энергичный. С ним всегда весело и легко. Он — враг всего стандартного, начиная от чулок и кончая мыслями, нормами поведения, морали. С Солодом они сегодня не увидятся. Увидятся завтра утром на переезде. Скорее, скорее собирать чемоданы!.. А ты, котик, проживешь без хозяйки почти целый месяц?

Вера прижала к груди пушистого кота, погладила его по теплой спинке. Кот будто почувствовал, что ему придется расстаться с хозяйкой, — грустно замурлыкал.

Где же сейчас Иван Николаевич? Видимо, прощается с Лидой. Вера лукаво улыбнулась. Ну и пусть себе прощается!.. Глупая Лида. Вера бы, например, ни за что не отпустила своего мужа или даже любовника одного на курорт. Ни за что. Даже если бы это был не Солод, а Коля, которого нельзя представить в роли курортного ловеласа. Все равно. Там же, видимо, столько всяких соблазнов!..

43

Эксперимент начался. Волновалась не только Валентина — не менее, чем она, волновался Гордый. И хотя он не принимал непосредственного участия в проведении эксперимента, но не отходил от печи, следил за каждым движением Круглова. Его мышцы напрягались, словно это не рука Круглова, а его старческие узловатые пальцы лежали на пульте управления. Он подходил к Коле, говорил не без зависти:

— Повезло, Николай, твоей печи. Повезло, голуб сизый. Ты хоть бы подручным меня взял. Разве из меня плохой подручный вышел бы, а?

Доронин лукаво отвечал за Круглова:

— Понимаете, Георгий Кузьмич... Мы боялись вам мешать.

— Мешать? — Сердился Кузьмич. — Как же можно мешать, когда такое дело делается?

— Но некоторые раньше жаловались, что эксперименты мешают...

— Дураки только могут жаловаться...

Но вспомнив, что он сам ходил в Доронину с такой жалобой, Кузьмич кашлянул, ругнулся в душе и отошел от парторга. Доронин едва сдерживал улыбку. Уголки губ у него дрожали, как от тика, морщины вокруг воронки то собирались, то расходились.

Не меньше Гордого волновался и Виктор. Несколько раз порывался сказать Круглову, что он делает некоторые ошибки, но ошибки были не очень значительны, и Виктор боялся, что его замечания могут поколебать веру сталевара в свои силы. Но однажды он все-таки не удержался.

— Много даете газа, товарищ Круглов.

Коля яростно взглянул на представителя министерства, подошел к печи, заглянул сквозь синие очки в завалочное окно, где клокотала, пенилась огненная пена, то под раскаленный свод бросала свои протуберанцы пламенная сталь. И когда ему показалось, что Виктор снова хочет что-то сказать, суховато предупредил:

— Болеть лучше на стадионе.

Эту негромкую дерзкую реплику слышала только Валентина и порадовалась в душе, что Круглов так оборвал Сотника. Она тоже была недовольна присутствием Виктора. И так сердце едва не выскочит, а тут еще он смущает. Она не могла не думать о нем, не замечать его... Вот не было бы его — не было бы и этих невыносимых, болезненных переживаний, которые лишали сна, не давали возможности сосредоточиться на работе в такой степени, в какой это необходимо сейчас, на решающем этапе.

Виктора сначала обидела реплика сталевара — как-никак, а он представитель министерства. Затем он представил себя на его месте. Ведь и ему приходилось принимать представителей различных министерств. И как это досадно, когда ты сам напряжен до предела, а к тебе лезут с директивными указаниями люди, которые не успели глубоко вникнуть в дело, меньше о нем думали, чем думал ты. Он еще тогда зарекся подражать таким представителям, если придется быть уполномоченным. Оказывается, не так легко удержаться, — человеку, который привык действовать, трудно стоять в стороне и наблюдать. Хочется самому поучаствовать. Невольно превращаешься в болельщика.

Виктор отошел от пульта управления, пошел к другим печам. Доронин его понял. Подхватив под руку Гордого, потянул за собой, в кабинет начальника цеха. Пошли к себе в лабораторию Лида и Валентина.

Коля оглянулся, с радостью заметил, что все ушли, что возле него остались только подручные. Они встретились взглядами с Владимиром и без слов, как и всегда, поняли друг друга. Коля подумал: «Хорошо, что Володька здесь, рядом. С ним-то увереннее чувствуешь себя...»

После разрыва с Верой Коля был очень раздражителен, ходил мрачный, нелюдимый, мог легко наговорить грубостей. Но большинство его друзей знали все, что с ним произошло, так что сердились недолго. Виктор, как видно, тоже попал под горячую руку. Однажды Колю видели пьяным. Владимир оттащил его домой, раздел, положил в постель. Коля вырывался, ругался, а потом склонился на плечо Сокола, заплакал. После этого он снова не хотел разговаривать с Владимиром, не хотел восстанавливать их дружбу. Видимо, нелегко было Круглову признать, что Владимир был прав, когда отчитывал его за разрыв с Лизой. Но сейчас не признавать этого уже было невозможно. Поэтому Коля боялся восстановления их дружбы, чтобы Сокол вдруг не сказал — ага, я же тебе говорил!..

Никто не знал на заводе, как трудно было Доронину скрывать свое гнетущее настроение.

Доронину теперь совершенно ясно, что Солод не тот, за кого себя пытается выдать. Но какая существует связь между ним и Федором Голубенко? Неужели поведение Федора — просто какая-то случайность, недоразумение?

Распутывать этот клубок Доронин не счел для себя возможным и передал полученные им сведения тому, кому надлежало их передать, кто сумеет сделать это лучше, осторожнее и надежнее, чем он.

Где Солод? Удастся ли его найти, задержать? Или он уже убежал, снова сменив фамилию?..

Сегодня ночью органами милиции были задержаны бухгалтер Сорока и директор подсобного хозяйства Сомов. Они куда-то везли на машине избитого, полуживого Козлова. Значит, Солод на заводе был не одинок. Действовала хорошо организованная банда. Под носом у Доронина... Вот тебе и бдительность! Надо немедленно навестить Козлова. Говорят, что его жизни опасность не угрожает... Зато клубок вокруг него распутывается. Это его окончательно вылечит, поставит на ноги.

Доронин шутил, улыбался, как всегда, но вина перед партией его мучила. Ведь только случайно Солоду не удалось снова пролезть в партию — с рекомендацией парторга завода...

Затем Макар Сидорович подумал: «Разве можно считать случаем разоблачение Солода? Нет, это не случай — это закономерность. Наступили времена, когда он не мог оставаться не изобличенным. Такие, как Солод, хотели замутить как можно больше воды... Но море даже после шторма бывает мутным только под берегами. И не им, пигмеям, поднимать шторм...»

А в это время экспресс-лаборатория получила по пневмо-почте пробу от Круглова. Валентина бросилась к сверлильному станку, не сводила глаз со сверловщика, берущего стружку для анализа. Несколько фарфоровых лодочек стояли на столе, лаборантки готовы были выхватывать стружку пальцами из-под самого сверла, всем не терпелось, все волновались, будто перед ними была не металлическая стружка, а билеты с вопросами на экзамене. Анализ пробы был сделан за две минуты. Он точно соответствовал заказу.

Коля Круглов отошел от пульта, вытер потное лицо, улыбнулся. Плавка была закончена за пять часов! История сталеварения такого успеха еще не знала.

Валентина выбежала из лаборатории, держа в руках небольшую стальную болванку. Она несла ее на ладони, крутила в руках, смотрела на нее такими глазами, что казалось — сейчас поцелует. Так поэт несет свою первую книгу. Лида шла рядом и тоже улыбалась. Доронин посмотрел на нее и, тяжело вздохнув, отвел взгляд — Лида еще не знала правды о том, кого она любила, кому безгранично верила...

Круглову жали руки Доронин, Гордый, Сотник. А Коля смущенно улыбался, лицо его покраснело. Он отвел Сотника сторону и тихо сказал:

— Простите. Я погорячился.

— Вы о чем? — Удивился Сотник.

— Я вас обидел.

— А-а, вот что! — Виктор сдержанно засмеялся. — Пустяки. Вы были правы.

Виктор смотрел на Валентину и радовался за нее. Как же она хороша в своей радости! Доронин и Гордый обнимают ее и Лиду. Вот бы и ему подойти, обнять, поцеловать... Да, им можно, а ему...

Подходит, берет ее горячую руку, грустно смотрит в голубые глаза, в дороге лицо, освещенное радостью.

— Поздравляю тебя, Валя.

Голос его звучит нежно, взволнованно. На минуту забыто, что они в цеху, на них направлено несколько десятков пар глаз сталеваров, разливщиков, каменщиков. Они не слышат грохота стали, неизвестно откуда берущегося на металлургическом заводе, — там, где загрохотало, уже не грохочет, а грохочет в другом месте, и сколько бы ты ни искал того другого места — не найдешь, потому что этот железный оркестр так огромен, что каждый музыкант ударяет по своей клавише, возможно, раз в сутки. Но Виктор и Валентина не слышат этой милой сердцу музыки. Рука задержалась в руке дольше, чем это бывает в обычном поздравлении, глаза смотрят в глаза, медленно опускаются. Валентине стыдно, что она совсем недавно пыталась себя убедить, будто Виктор здесь лишний. Ведь это неправда. Он лишним для нее не может быть никогда.

Виктор думал о том, что он в последний раз держит эту милую, горячую руку. Его миссия закончилась, завтра он должен сесть на самолет и вылететь в Москву. Правда, работа Валентины еще не завершена. Еще надо провести десятки опытов. Но он и так задержался на заводе дольше, чем мог.

Валентина чувствует, что больше нельзя оставлять руку в его руке.

— Спасибо, Виктор...

Вырвала руку, побежала в лабораторию, закрыла за собой дверь. А Виктор стоял и смотрел, как течет по желобу к широкому ковшу Колина сталь.

Надо немедленно ехать. Завтра он навестит Олега, повезет на острова. Видимо, трудно будет «дяде» стать отцом...

Его размышления нарушил молодой работник Харьковского института Крамаренко:

— Смотрите, как она сияет... Очень красиво. А лучше всего то, что эта сталь выплавлена так, как еще никто в мире не плавил. Между прочим, в данном случае сыграли свою роль и умение сталевара, и исключительные условия. Гордый без нас...

Крамаренко не закончил свою мысль, но Виктор его понял. Да, Гордый без их помощи, только благодаря своему умению, провел плавку за пять часов тридцать минут. Но что такое полчаса, на которые обогнал его теперь Круглов? Пусть Круглов поставил рекорд также главным образом за счет мастерства. Пусть они помогли ему опередить Гордого только на полчаса. Но когда новый метод позволит каждому сталевару экономить полчаса, то страна получит дополнительно миллионы тонн стали в год! Да, не тысячи, а миллионы...

Виктор был уверен, что новый метод таит в себе огромные возможности. Их еще надо изучать, распространять. Впереди много трудностей. Еще немало работы и Валентине, и институту, и всем сталеварам. То, что сделал Круглов, должно стать завтра общедоступным. И бесспорно, станет. Итак, радость Валентины и всего заводского коллектива не бесполезна. Завтра Круглов будет работать в таких же условиях, как и все сталевары. А послезавтра эта печь будет школой нового метода для других. Может, все-таки надо задержаться на несколько дней? Да, надо задержаться.

Виктор не хотел признаваться даже себе, что не только новые эксперименты являются причиной задержки с отъездом. Он корил себя за то, что там, в больнице, обращался с Валентиной, как обиженный мальчишка, и был рад, что сейчас произошла молчаливая беседа, из которой они многое для себя выяснили. Но этого мало...

Сотник постоял, подумал, докурил сигарету. Растоптал ее на железной плите цехового пола и пошел в лабораторию.

Валентина стояла лицом к двери, опершись руками о письменный столик. Она не удивилась появлению Виктора, как будто знала, что он вот-вот должен войти. Опустила голову, носком туфельки чертила что-то на полу.

— Валя!..

Она не подняла глаз. Виктор подошел, взял ее за руки.

— Валя... Прости.

Ей казалось, что все это происходит не наяву, а во сне. Вот они, его руки. Те же. И чья это рука дрожит — его или ее? Стук чьего сердца она слышит?..

Держа ее руки в своих, Виктор тихо сказал:

— Когда там, на вокзале, я узнал о твоем замужестве...

Валентина резко подняла голову, пристально посмотрела на Виктора.

— На каком вокзале?.. От кого?

Голос ее дрожал, башмачок застыл в неподвижности, пальцы оторвались от крышки столика.

— На нашем. От Федора. Я ехал искать тебя. Разве он не рассказывал о нашей встрече?..

Валентина шагнула к Виктору. Лицо ее побледнело, только вокруг ямочек на щеках появились розовые пятна. Так вот когда и от кого Виктор узнал о ее замужестве. Значит, он ехал к ней. Искал ее!.. И Федор ей ничего не сказал. Или же сказал, но Виктор не захотел с нею даже встретиться? Почему же тогда для Виктора осталось тайной, что у него есть сын?..

— А о сыне он тебе сказал?..

Виктор на этот вопрос ответил не сразу. Он прошелся по маленькой комнатке — три шага вперед, три шага назад. Снял металлическую крышку с чернильного прибора, покрутил ее на столе — и она забегала по черному дерматину вращающимся волчком. Он накрыл ее ладонью. Это его немного успокоило.

— В том-то и дело, что сказал... Но как? Он сказал, что это его сын. Мне стало ясно: я — лишний... Что же делать? Сел на поезд, поехал на Магнитку. Несколько раз писал тебе. Но... Ты спрашивала, женат ли я. Нет, Валя. Возможно, никогда и не женюсь. Для этого надо любить. А я...

Виктор не договаривал мысли и потому, что волновался, и потому, что следил за глазами Валентины. Зрачки сделались широкими, синий ободок вокруг них стал тоненьким, едва заметным. Красные пятна на щеках исчезли. Дышала она тяжело, с длинными паузами. О чем она сейчас думает?..

А Валентина думала не о Викторе, — о Федоре. Так вот какой ценой он держал ее возле себя! Сколько раз она жаловалась, что другие могут хоть на могилу съездить, а она даже не знает, где похоронен Виктор... И Федор ей сочувствовал, говорил о друге хорошие слова, как и полагается говорить о мертвых. А она верила в это сочувствие, почитала в нем любовь и уважение к погибшему товарищу, преданность дружбе. И может, это была именно та цепочка, что держала ее возле Федора... Вдруг оказывается, что все это — жалкое, бездушное лицемерие.

Нет, она не способна сейчас ничего сказать Виктору. Она настолько потрясена, что даже не видит его. Знает — он стоит здесь, рядом с ней, чувствует его дыхание, прикосновение его рук, но не видит... Перед глазами — лицо Федора. Оно перекошено от стыда и отчаяния. Его не может украсить даже седина, которая всегда ей нравилась.

Сотник молчит. Многое непонятно ему. Но Виктор понимает, что она не способна сейчас отвечать на вопросы. И все же он не может не спросить ее о самом главном:

— Значит, вы не сговорились скрыть правду об Олеге? Почему же ты...

Валентина движением головы поправила волосы, приложила ладони себе ко лбу.

— Не надо, Виктор... Сейчас не надо.

К Круглову подошла Лиза. Подошла робко, будто в чем-то перед ним виновата. Одета в тот самый широкий комбинезон, в котором Коля встретил ее возле машины с капустой, на дороге. На коленях — густые ржавые пятна, штанины пропитаны солидолом. Волосы, как и всегда, открытые и вроде освещенные солнцем, хоть солнца в цехе не было. Лиза нерешительно протянула руку.

— Поздравляю. Рада за тебя. Очень рада, Николай!..

Коля смотрел то на ее руку, то в васильковые, несколько смущенные глаза. Нежданно для самого себя спросил:

— Как комсорг поздравляешь?..

— Ну, зачем такое разделение? — Обиженно сказала Лиза. Затем, что-то сообразив, скороговоркой ответила: — Да, да... Как комсорг, конечно. Не иначе...

Круто повернулась и почти выбежала из цеха. Коля долго смотрел ей вслед, — пока ее подвижная фигура не исчезла внизу, за перилами железных лестниц, ведущих на асфальтированный двор.

Домой Коля возвращался в невеселом настроении. Лучше бы она не подходила его поздравлять!..

Почти у самого общежития его схватили сильные руки Владимира, повернули, прижали к груди. Сокол поцеловал друга, радостно хлопнул по плечу, воскликнул:

— С победой, Колька! — Потом подвел к Густоньке, заломившей в улыбке тонкие черные брови. — Знакомься с женой. Густонька...

— Знаю, — просто сказал Коля. Лицо его прояснилось, глаза смотрели живо, весело. — Знаю... Есть немало причин посетить ресторанчик. Что вы на это скажете?..

Владимир и Густонька многозначительно переглянулись.

— Нет, я не пойду. Не хочу вам мешать, — сказала она.

— Почему же мешать? — Улыбнулся Коля. — Наоборот.

— Нет-нет... Мне надо к Олесе забежать. А вы себе идите. Я, возможно, подойду позже. А вы заходите к нам, — обратилась она к Коле. — В воскресенье. Хорошо?..

Через полчаса друзья в ресторане поднимали рюмку за выдающийся успех и за Владимирову женитьбу.

— Хороша! — После второй рюмки подмигнул Круглов. — Молодец, Володька! Я всегда был уверен, что у тебя жизнь сложится счастливо.

— А почему бы тебе не помириться?

— С кем? С Верой? — Нахмурился Коля.

— С Лизой.

— Не говори глупостей. — Он помолчал. — Лизу я потерял навсегда. Примирение с Лизой... Это теперь большее моральное преступление, чем брак с Верой. И Лиза это тоже понимает... Эх, нарубил я дров, Володька! Дурак, каких мало. А Великанов наигрывает под ее окнами. Что ж... Он парень хороший. Пусть... Нам все равно не быть вместе.

За соседний столик сел человек в сером костюме. Коля и Владимир узнали Сумного, но он, видимо, их не заметил. К нему подошел молодой симпатичный парень в потертом костюме, неся в обеих руках по бутылке. Сумной налил в стакан пива, начал с наслаждением хлебать, а парню-студенту было не до пива. Смущаясь, глядя на Сумного восторженными глазами, парень достал тоненькую тетрадку, начал читать стихи. Он их скорее пел, чем читал. Лицо у него было счастливое, глаза сияли, с надеждой и доверием смотрели на человека, который должен решить судьбу его первых поэтических попыток, судьбу его жизни... И Владимиру, и Коле понравились стихи молодого поэта. Они были искренними, непосредственными, полными мягкого, теплого лиризма, любви к родной природе.

Трудно было сказать, слушает Сумной или нет. Он пил пиво, молчал. Когда поэт сделал паузу, сказал:

— А как относительно бутылки шампанского? Не против?..

Парень понял эти слова как ободрение, — вот, видите, сам товарищ Сумной хочет выпить за его стихи бокал шампанского. Через минуту в бокал Сумного, пенясь, потекло золотистое шампанское. Парень читал, а Сумной наполнял бокал за бокалом. Взволнованно, радостно звучал тихий голосок начинающего поэта.

Он читал о вишенке, что расцвела в погожее утро, а Круглову и Соколу представилась девушка-школьница, розовощёкая, в белом переднике, ровесница этого парня — студента техникума. Девушка оканчивает десятилетку. Неизвестно, как сложатся их отношения дальше, сойдутся их пути или разойдутся навсегда, но ясно было, что парень любит нежно, свято, той юношеской любовью, когда еще страшатся самого слова «люблю», стесняются говорить о девушке, когда лучше нарисовать ее образ березкой, вишенкой, скрыть свою любовь не в словах, а между словами, — она должна понять...

Тетрадь прочитана. Пиво и шампанское выпито. Поэт с надеждой смотрит на Сумного, — сейчас он должен сказать свое авторитетное слово. И Сумной начинает говорить:

— Понимаете, неплохая...

Молодой поэт расплывается в счастливой улыбке, смущается, краснеет, от радости часто моргает.

— Неплохая вчера тарань была тут за углом. Совсем недалеко. Я взял только две штуки, а сегодня уже нет. А ведь замечательная вещь к пиву. Незаменимая. Жаль, очень жаль. А вы любите тарань?

Владимиру хотелось крикнуть, что этот парень любит не тарань, а девушку, девушку-вишенку, которая стоит у забора на краю села, выглядывает его, а может, кого-то другого... Девушку, а не тарань, чтоб тебе онеметь!

А Сумной уже поднялся из-за стола, важно, как Наполеон, протянул свою серую руку начинающему поэту, серое лицо скривил в снисходительной улыбке, одернул серый пиджак, надел серую шляпу, кисло сказал:

— Рад с вами познакомиться. Заходите в редакцию.

Вскоре его серая спина исчезла в дверях ресторана.

Парень растерянно выворачивал карманы, считал смятые рубли и медяки. Видно, Сумной сказал, что охотно послушал бы его стихи в ресторане, за бокалом пива, а парню и в голову не пришло, что платить за это придется ему из своей скромной стипендии. Парень чуть не плакал от стыда и обиды. Коля позвал официантку, тихо шепнул:

— Дайте счет за наш и за соседний столик.

Рассчитавшись, подошел к парню, положил руку на плечо:

— Не горюй, дружище. Пробуй. Мы с удовольствием слушали. Любишь ты ее...

— Кого? — Удивился парень — он в ни одном из стихотворений не говорил о любви к девушке.

— Вишенку свою, — улыбнулся Коля. — Пойдем с нами. Я заплатил за тебя. Когда-нибудь рассчитаемся.

Парень покосился на Колю, а когда узнал, что с ним разговаривает лучший сталевар страны Николай Круглов, покраснел, поблагодарил, поспешил к выходу. Коля и Владимир вышли за ним, но парня уже не было и в помине.

— «Каким ты был, таким ты и остался», — сказал Владимир о Сумном словами известной песни. — И твои кулаки ему не помогли.

— Ему может помочь только одно — токарный станок. А на его место взяли бы этого парня с ароматной вишенкой, — ответил Коля. — За мордобой мне до сих пор стыдно. И за пьянку. Прости, Володька.

По дороге в общежитие ребята встретили Доронина и Валентину, что стояли у сквера, о чем-то разговаривая. Чтобы не мешать их беседе, быстро прошли за кустами маслины, исчезли в подъезде.

Доронин и Валентина тоже вскоре попрощались, разошлись в разных направлениях. Макар Сидорович пошел в больницу, чтобы рассказать Горовому все, сегодня пережитое и сделанное, а Валентина — домой.

«Сделана большая работа, — думал Доронин, — а люди не все счастливы. Тяжелый день. Тяжелый для всех. И радостный. Еще будет немало слез. Чем, например, можно утешить жестоко обманутую Лиду?.. Но эти слезы, очищающие душу, снимают повязку с глаз, делают человека зорче. И это хорошо. От таких слез человек вырастает».

Однако рекомендация, которую он дал Солоду, мучила его совесть, бросала темную тень на все, о чем бы он ни думал, заставляла снова и снова вспоминать свою вину. Тревожило также здоровье Горового. Николай Григорьевич сказал, что Горовому становится все хуже. Ой, Гордей, не годится для тебя заводской воздух. Придется последовать совету Швыденко и отвезти тебя в Кремлевскую больницу. Это надежнее.

Федор Голубенко не присутствовал на эксперименте. Он сидел в кабинете следователя. Следователь был его лет, одетый в гражданскую форму. Вопросы он задавал спокойно, с уважением к Федору.

— С какого времени работали у вас Сомов и Сорока?

— Да уже лет шесть. Их принимал Солод. Он всегда о них хорошо отзывался.

— Чем вы объясняете их поступок относительно Козлова?

— Не знаю... Не могу объяснить.

— Что вас заставило изменить свое решение? Ведь вы согласились принять Козлова. Кажется, так?..

Долго не отвечал Федор на этот вопрос. Плечи его опускались все ниже и ниже, голова склонялась, подбородок упирался в грудь. Наконец он поднял голову, твердо взглянул в глаза следователю.

— Чтобы ответить на этот вопрос, я должен рассказать один довольно давний эпизод. Дело это глубоко интимное. Я прошу не заносить в протокол.

Следователь улыбнулся.

— Искренне благодарен за доверие. Но практика показывает, что преступления очень часто начинаются именно с интимных дел. Итак, предупреждаю, что этот давний эпизод тоже попадет в протокол...

В усталых глазах следователя погас огонек улыбки. Он положил локоть на стол, взял ручку, приготовился записывать. Строго сказал:

— Ну что ж? Будете рассказывать?

Федор подумал, снова наклонил голову, будто рассматривал носки своих ботинок, потом, одернув полы синего пиджака, удрученно ответил:

— Буду.

— Я вас слушаю.

— Но мне нужно многое рассказать. Вы не сможете всего записать.

Следователь снова улыбнулся. И тут Федор увидел, что у следователя хорошее, приятное лицо, открытый взгляд. Таким людям легко рассказывать даже то, о чем неприятно вспоминать. Ты веришь, что тебе после этого рассказа тоже станет легче.

— Ничего. Пусть это вас не беспокоит, — сказал следователь. — Я постараюсь записать так, что мне хватит этого листа.

И Федор начал:

— Это было в январе сорок шестого года...

Валентина застала Федора в кабинете на диване. Он сидел и молча гладил белокурую головку Олега, будто прощаясь с ним.

— Папа, почему ты сегодня такой... Голова болит?

— Болит, Олег... Болит.

Федор поднялся навстречу Валентине, молча пожал ей руку, тихо сказал:

— Поздравляю тебя, Валя...

Отправив Олега на улицу, закрыл дверь домашнего кабинета, посадил Валентину в кресло, а сам все ходил и ходил вокруг нее, высокий, худой, седой, с тяжелыми мешками под глазами.

Затем он заговорил быстро, будто все, скрытое в душе в течение многих лет, так его угнетало, что не выскажи он сейчас этой тайны, она раздавит его сердце, как камень зерно.

44

Вера, одетая в зеленую пижаму с кремовым воротничком и такими же манжетами, полулежала в шезлонге на открытой веранде небольшого дома, стоящего у самого моря. Она держала в руках свежую газету, но не читала, а смотрела в морскую даль. Уже третий день они с Иваном Николаевичем живут в приморском городке, среди бамбуковых зарослей и виноградников. Вера начала привыкать к великолепному пейзажу, к стройным кипарисам и пальмам, к безграничному морскому простору, меняющему свои яркие краски ежеминутно, к далеким контурам заснеженных горных вершин. Они уже не удивляют и не восхищают Веру так, как в первый день. А может, тому виной то, что Вера одинока? Если бы Солода совсем здесь не было, она бы не чувствовала себя одинокой, — на нее засматриваются все курортники. Вот и сейчас они лежат на пляже, направляют морские бинокли не на далекие синеватые лодки рыбаков, а на веранду, где сидит Вера. Но одно дело приехать на курорт с мужем, а другое... Здесь себе много не позволишь.

Дом, в котором они остановились, принадлежал пожилой грузинке, которая жила тем, что сдавала комнаты дачникам. Перед их приездом все комнаты второго этажа были освобождены, — очевидно, условия, предложенные Солодом, оказались для хозяйки выгоднее.

Три комнаты второго этажа обставлены лучшей из той, что была в доме, мебелью, украшены коврами. Хозяйка ходила на цыпочках перед Иваном Николаевичем.

Как-то вечером, стоя с Верой на веранде и глядя на рыболовные огоньки в море, Солод с довольной улыбкой сказал:

— Только дураки строят собственные дачи... Чем тут плохо? А в следующем году — в другом месте...

Вера додумала то, чего он не сказал: «И с другой...» Но ее это не оскорбило, — Иван Николаевич умеет взять от жизни все, что она может дать. Этим он ей нравится.

Почему же она сейчас чувствовала себя одинокой?.. Нет, не потому, что Солод был с ней невнимателен. Он придерживался девиза, который она выразила ему перед отъездом: женщина способна дать мужчине столько удовольствия, сколько получит от него. Он — жадный к радости, поэтому готов выполнить какие угодно прихоти. Захочет Вера — и Солод купит каюту первого класса, повезет ее по Черному морю на "России", покажет все курортные города... На день рождения он подарил ей такие серьги, что за них можно приобрести котиковую шубку.

Нет, Вера не жалуется на Солода. Ему не жалко для нее денег. Он стал в последнее время слишком щедрым. Официантам в ресторане бросает на чай пятидесятки... Вере это нравилось — она понимала, что это — ради нее. Ведь если бы ее здесь не было, он бы не был таким щедрым. Откуда у него столько денег?

И все же Вере было не по себе.

Солод сейчас поехал в какой-то колхоз за вином. Вернется не скоро. Вере хочется, чтобы он задержался подольше.

Она вчера прочитала в газете о новом методе варки стали, о рекорде Круглова. Так вот она, слава!.. В сегодняшней газете писалось о том, что он улучшил свой рекорд. Хотя плавка была закончена за то же время, но он получал для своей печи стружку и разную металлическую мелочь, и печь загружалась нормальным порядком, — так, как другие печи цеха. В газете, на первой странице, была помещена его фотография. Чего лучшего, чего оригинального ты требовала от него, от жизни? Сколько он сейчас получает телеграмм, писем, поздравлений! И орденом могут наградить. А правительственные указы о награждении орденами публикуются всеми газетами страны. Эх, Вера, Вера... Видно, очень ты прогадала. Коля действительно оригинальнее всех, кого ты знала.

Солода почему-то очень нервировали эти газетные сообщения. Сжав губы так, что они становились узкими, как голодные пиявки, которым не удалось напиться крови, он цедил:

— Выскочка.

А сегодня утром, услышав по радио, что на той же печи смена Сахно достигла почти таких же успехов, раздраженно сказал:

— Фанатики!..

Кто — фанатики? Почему?.. Вера этого не поняла.

Она швырнула газету на пол, вложила пальцы в пальцы, забросила согнутые в локтях руки за голову, упала на полотняную спинку шезлонга.

Ну, и пусть Колька Круглов плавает в своей славе!.. А Вера будет плавать в море. Вон уже ходит между цветных кучек одежды смуглый, высокий, стройный, как молодой кипарис, артист киностудии Евгений Черномазов. Он — лучший пловец среди дачников. С ним не страшно плыть до самого горизонта. Он на пятнадцать лет моложе Солода. Он говорит, что Вере найдется работа на киностудии. Сначала в массовых сценах, а там гляди...

Черномазов смотрит на веранду, поджидая Веру.

Она бросает на плечи широкое полотенце, бежит к морю. Евгений уже отплыл метров на пятьдесят. Вера догоняет его, они плывут рядом.

Как томно сжимается сердце от того, что под тобой стометровая глубина!.. Опасность, вдохновение и восторг живут рядом.

Вера и Евгений далеко от берега. Фигуры дачников на берегу кажутся маленькими, игрушечными. Море спокойное, серебристые стаи чаек то тут, то там садятся на беспенные, плавные холмы волн.

Вера подняла руки над головой и камнем ушла под воду. Она успела заметить, какие испуганные глаза были у Черномазова. Смешно! Он боится за нее.

В воде открыла глаза. Над ней проплыл Черномазов. Пусть поищет ее!.. Она погружалась все глубже, глубже, вглядываясь в синее подводное пространство.

Как прекрасен этот мир, насквозь пронизанный невидимыми солнечными стрелами!.. Над ней два неба — морское и воздушное. Под ней синяя бездна, вокруг — игривые струи полупрозрачной бирюзы.

Рука отбросила что-то холодное, скользкое. Медуза. Перед глазами промелькнула большая ставрида... А из Веры бы вышла неплохая русалка! Разве не так? Однако меньше, чем морской царицей, она бы здесь быть не согласилась. И обязательно, чтобы царь был не старше Черномазова!.. Солод — для нее уже старый. Даже не телом — душой. Вере было весело. Как жаль, что в подводном царстве нельзя смеяться!..

Она проплыла под Евгением. Снизу, из глубины, он показался ей очень смешным. Ноги короткие, неуклюжие, как рачьи клешни. Туловище тоже короткое, толстое, как у паука. Какая гадость! Неужели Круглов тоже так бы выглядел в воде? Не может быть!.. Куда Черномазову до Кольки!

Она нарочно вынырнула возле Евгения, чтобы испытать его нервы. Он задрожал всем телом, инстинктивным движением ударил ее в грудь. Трус!..

— Дикие шутки! — Сердился Черномазов. — Забываешь, что мы в километре от берега.

Вера сильным рывком оторвался от него и поплыла. Когда она оглянулась, Евгений был уже далеко. Прославленный пловец! Выдохся. Ничего, доберется до берега. И больше с ней не поплывет. Ну, и не надо! Подумаешь, персона... Пусть не морочит голову своей киностудией. Вера хорошо понимает, что из нее никогда не выйдет актриса. Она слишком любит жизнь и никогда не сможет жить не за себя, а за других, не своими, а чужими радостями и печалями!..

Вера вышла из моря, надела пижаму. С неприятностью отвернулась от разморенных под палящим солнцем бесформенных женских тел. Ездят же вот такие чучела к морю!..

Прошла между заграждениями из почерневших от времени бамбуковых тростей, зашла во двор. Машина Солода стояла возле веранды. Багажник был открыт, у левого ската лежал небольшой бочонок с вином.

Вера поднялась по лестнице и наткнулась на Солода. Но что это?.. За ним вышли два милиционера, встали справа и слева.

Солод бросил на нее холодный, равнодушный взгляд, заложил руки за спину, словно чувствовал на них наручники, молча пошел вниз, по лестнице.

Майор милиции завел Веру в комнату, неприветливо спросил:

— Паспорт при вас?

Вера разыскала сумочку, дрожащими пальцами достала паспорт. Вид у нее был растерянный и беспомощный. Она не успела причесаться, мокрые волосы, как глина, сбивалось в неуклюжие вальки.

Майор, просмотрев паспорт, смерил ее презрительным взглядом и коротко, сухо сказал:

— Забирайте вещи, езжайте домой!..

Через два дня она приехала в родной город. Ее сразу же вызвали к следователю. Ничего она не знала и ничего полезного для дела сказать не могла.

Вера вернулась от следователя вечером. Зашла в комнату, открыла окна. Ей было душно, не хватало воздуха. Комната показалась не такой уютной, как всегда.

Уродливым, неуклюжим показался молодой венецианец с мандолиной в руках, вышитый цветными крестиками на черном бархате. Так вот откуда у Солода деньги!..

А за окном, не на мандолине, а на обычном солдатском аккордеоне, побывавшем в окопах, вырытых на польских, на чешских, на венгерских землях, и затем старшим братом подаренный младшему, все наигрывал и наигрывал приземистый, неутомимый, уверенный в правоте и правомерности своей любви Василий Великанов. Кто дал такую издевательскую фамилию этому милому парню? Видимо, его получил еще дед или прадед, что были такого же маленького роста. И может, Лизе не Василий неприятен, а эта насмешливая фамилия. Выйдет ли она когда-нибудь к нему?..

Но вот дверь скрипнула, за окном, выходящим во двор, послышались Лизины шаги. Да, не выдержала, вышла. Выманила ее на улицу призывная мелодия Василя. Вот она положила руку ему на плечо, как старому другу, весело засмеялась. А над ними — тихий месяц, тихий ветерок, тихие звезды. И они, тихо говоря о чем-то, ушли от Вериных окон.

И снова позавидовала Вера своей сестре. Почему это так? Одной матери дети, родились в один день, похожи друг на друга, как две капли воды, а такие разные?.. Почему так бывает?.. И главное — почему Лиза, которую она сделала несчастной, чтобы самой стать счастливой, та самая Лиза — снова счастлива, а она, Вера, еще несчастнее, чем была?..

Но вот Верин взгляд упал на статуэтку. Бронзовый змей сжимает в своих смертельных объятиях обнаженную женщину. Веру будто пронзила ледяная стрела. Она подумала: «Конечно, это — я... И он, Солод»

Яростно схватила в дрожащие руки свою некогда любимую статуэтку, заметалась по комнате. Куда ее деть? Ударила об пол. Статуэтка оставила на крашеной доске неглубокий след, отскочила от нее, встала на тяжелую бронзовую основу, будто заговоренная. Тогда Вера снова схватила ее в руки, выбежала во двор, подбежала к старому колодцу, из которого уже много лет никто не брал воду, и, гневно размахнувшись, бросила голую женщину и бронзового змея в темную, разинутую пасть колодца. Облегченно вздохнула, зашла в комнату, упала на кровать и заснула праведным сном ребенка, которого сейчас нежно, ласково целовала еще недавно недовольная им мать.

45

Солод сидел в кабинете полковника государственной безопасности и, мрачно улыбаясь, отвечал на вопросы:

— Вам не понять меня. Я мечтал о жизни, а не о прозябании, которое вы привыкли называть жизнью... Думал я о таком конце? Конечно, думал. И знал, что рано или поздно он должен прийти. Но каждый человек знает о том, что он когда-то умрет, но это нисколько не омрачает его жизненных наслаждений... Бесспорно, все мои сокровища можно найти без меня. Это не так трудно. Но мне они уже не нужны, и я покажу их сам, если вы пообещаете удовлетворить мое последнее желание.

— А именно? — Спросил полковник.

— Я хочу попрощаться с сестрой. А что дальше будет — мне все равно. — Потом добавил спокойным деловым тоном: — Ничего от вас скрывать не собираюсь. Моя игра закончилась, и проигрыш надо оплатить честно.

Полковник осмотрел Солода со сдержанным недоверием. Окончательно ли он разоружается или только меняет средства маскировки?

— И вы укажете нам сообщников?

Солод разочарованно вздохнул и сказал почти с упреком:

— Поймите наконец, что я никого и никогда так не ненавидел, как своих сообщников. Вы мне просто безразличны. А их — ненавижу...

— Это нелогично. Объясните.

— Потому что в каждом из них я угадываю себя, Солода в прошлом или в будущем... Такие, как я, не любят ни зеркал, ни двойников.

Тихий вечер. Село еще не спит. Вертлявый военный газик петляет между заборами, выхватывая фарами из мглы то чей-то подпертый бревнами сарай, то роскошную яблоню, празднично увешанную зрелыми плодами, то одинокую корову, сонно жующую под домом, освободившую вымя от приобретенного за день бремени.

Сладко и томно запахло кизяковым дымом — кто-то возле дома на кирпичах варит ужин.

Иван Николаевич сидит рядом с шофером, а за спиной двое молодых лейтенантов. Их руки лежат на расстегнутых кобурах. Зря. Солод не собирается бежать. Какая разница? Ну, уйдешь. Ну, еще год, еще два... Паутина все равно порвалась, латать ее бессмысленно. Это ветер порвал. Новый, незнакомый ветер, неизвестно откуда взявшийся. Это он открыл темные ворота перед Козловым, дунул ему в лицо волей.

Все привычное вдруг стало необычным, и трудно понять, что происходит вокруг. Другие люди, другой мир, и Солод чувствует себя в нем, как сом в аквариуме. Все прозрачно, а куда сунешься — стена...

Где-то глубоко внизу блеснет широкий рукав Днепра под луной, и снова скроется за темными силуэтами домов. От игрушечных стожков, виднеющихся за заборами, пахнет чем-то терпким, осенним. И тишина... Но тишина только для привычного уха. А необычное ухо услышит и крик поросенка, которого придавила неуклюжая, вислоухая мать, и далекое ржание лошадей, и шепот влюбленных в саду под вишней.

У Солода слух обостренный, хотя все это он слышит не впервые. Не в первый раз, но в последний раз...

Он бывал здесь часто. Его здесь знают и любят. Единственное место на земле, где он был человеком. Ничего не жалко. Смертельная усталость наполнила тело. Предсмертная отчужденность. В душе опадают тихие, невидимые листья. Пусть опадают...

Жаль только одного человека во всем мире. Даже уже не человека — четверть человека. Слепой обрубок с родной душой, что так непохожа на душу Солода. Ни пятна на ней, ни темной точки.

Он не только позаботился о крыше над ее головой. Этого для нее мало. Надо, чтобы теплым духом на нее со всех сторон веяло. Надо, чтобы люди согревали ее добрыми, душевными взглядами. Чтобы и о брате вспоминали беззлобным словом. И все это только для нее...

Достиг ли он этого? Кажется, достиг. В этом уголке земли люди ему благодарны. Никто в селе не знает, кто он, откуда. Какой-то городской начальник. А лейтенанты за его спиной молчаливые и неподвижные, как и положено часовым. В селе никто и никогда не узнает, откуда он взялся и куда делся. Полковник ему обещал. Ради сестры. Это уже общечеловеческое и стоит вне кодексов. У полковника тоже немцы брата повесили...

Двери у Акулины никогда не закрываются на засов, — может, кто-то из соседей зайдет навестить.

В сенях один из лейтенантов предостерегающе подпер Ивана Николаевича дулом пистолета, второй у порога нащупал выключатель. В доме зажегся свет.

Толстые стулья и скамьи, а на стенах — вышитые полотенца. В обрамлении полотенец — большая фотография Ивана Николаевича.

Что-то зашевелилось под одеялом. Показалась голая рука — белая, нежная, как у царевны. Рука отбросила с лица белый платок. Глаза закрыты, словно красавица спит.

Голова поднимается, губы улыбаются. Оба лейтенанта молча переглядываются между собой. Какая очаровательная улыбка! А глаза закрыты...

— Это ты, Ваня?

Подошел, сел на кровать. Кажется, прямо на ноги. Страшно самому. Положил руку на лоб, провел по лицу.

— Я...

— Что же ты так долго не приезжал?.. Я так соскучилась. Ты своей машиной? Мне показалось, что это чужая. Мотор гудит иначе...

Солод исподлобья смотрит на лейтенантов.

— Заводской, Акулина. У моей что-то неисправно.

— А кто это у дверей стоит? Их, кажется, двое... Садитесь на скамейку.

— По дороге подхватил. Прохожие. Из соседнего села. Сделаю крюк, отвезу...

— Почему же они не садятся?

Солод умоляюще смотрит на лейтенантов. Офицеры переминаются с ноги на ногу. Видно, где-то в их душах происходит борьба между требованиями устава и требованиями человеческого сердца. Затем молча и как бы виновато садятся.

— Но твои знакомые — офицеры? — Не унимается Акулина.

Иван Николаевич растерянно оглядывается, шепчет:

— Нет. Они — рыбаки...

Акулина впилась пальцами в его руку. По лицу пробежала дрожь страха.

— Иван!.. Ты говоришь неправду. Когда они садились, я слышала — заскрипели портупеи... Кто вы, люди добрые? Скажите.

Лейтенанты молчат. Думают... Она обращалась к людям. Она имела право на это, и ей должны откликнуться люди.

Один из них — старший и, видно, фронтовик, — ответил:

— Это у меня рюкзак за плечами. Мы обычные рыбаки... Дачники, так сказать.

— А-а, — успокоилась женщина. — Так оставайтесь ночевать. У меня не тесно... А я, Ваня, сегодня аж на тот берег ездила. Меня луговой сторож на лодке возил. Как там хорошо! Дубы, как палатки. И под ними следы диких кабанов. Вот так изрыто, изрыто... — Она показала пальцами, как изрыто под дубами. — И небо чистое-чистое. Ни облачка. Я тучи всегда вижу. Они солнце заслоняют. А я люблю солнце... Ты приедешь на охоту? Я покажу тебе следы диких кабанов. Сейчас туда машиной можно проехать.

Она провела рукой по лицу брата.

— Вот еще морщина. И глубокая!.. А на прошлой неделе не было. Что случилось, брат?

— Устал. Ты же знаешь, какая у меня проклятая работа. Тысячи людей.

Ее улыбка расцветает, словно на лицо сыплется яблоневый цвет.

— Я людей люблю... Я их всех обнимаю. Они меня носят, а я их обнимаю... они все такие хорошие!

И лейтенант «с рюкзаком» не выдержал. Что-то влажное появилось на его глазах. Словно дым в глаза зашел. Он закашлялся и тихо сказал:

— Не все, Акулина Николаевна.

— Я — Саливоновна, — весело поправила его женщина.

— Простите, — Саливоновна...

Солод сидел, опустив голову. В его душе не было ни жалости к себе, ни раскаяния. Сквозное дупло. А в дупле теплился маленький уголек. Он освещал обугленную полость с сестринской щедростью, а сама не видела, что дерево скоро упадет. Должно упасть, и ей не следует этого видеть...

Держа ее за руку, Солод вкрадчиво заговорил:

— Я приехал проститься, Акулина. Ты у меня умница, все поймешь. Посылают далеко, в Сибирь. Там что-то строится. Это так неожиданно... Сегодня ночью еду.

Она молчит. Долго молчит. Затем вздыхает:

— Что ж... Если надо... Это я уже ни на что не способна. А ты — сильный и умный. Ты все можешь... Не стеречь же тебе всю жизнь сестру-калеку. Я не пропаду. Не волнуйся. И напоят, и накормят...

Он падает головой ей на грудь и несколько минут так лежит. Плечи у него неподвижны, а глаза сухие. Только уголек тлеет, тлеет. Будто ветром на него повеяло. Он — родной, он не жжет. Он только светит. Светит ему в последний раз...

И в этом свете он вдруг увидел себя. Всю свою жизнь. Так, как никогда не видел от пьяной вспышки ножа в далекой-далекой тьме до неизбежной, желаемой пули. А что было между тем?.. Разорванная ветром паутина. Он сам ее сплетал. Даже не он — какие-то темные инстинкты у него внутри. Инстинкты того живучего, потустороннего мира, в котором экономии, лавочники, батраки...

Возьми в руки и разломи надвое кусок стали. Излом будет неровный. Острые острия одного куска зайдут между острыми остриями другого, как пальцы левой руки между пальцами правой.

Так в семнадцатом разломился мир. И Солод оказался на одном острие противоположного мира, и далеко — почти на четыре десятилетия, — вклинился в чужое и враждебное ему окружение.

Акулина будто где-то рядом, но она по ту сторону перелома. К ней не дойти...

Сейчас же Солод рухнул в трещину между двумя мирами, которые налегают друг на друга с космической силой, трутся острыми гранями, перемалывая все живое и мертвое, что попадает между ними. Никто ему не подаст руки ни с той, ни с другой стороны. Конец. Хоть бы скорее!

А могло быть и иначе. А могло ли?

Он встал, поцеловал безгрешную руку сестры.

— Прощай, Акулина. Не поминай лихом.

Она тихо, покорно:

— Будешь писать, Ваня?.. Родной мой, хороший... Пиши. А то умру.

Белая рука тянется к его волосам. Но он уже не склонился. Пора...

— Буду писать. Может, не часто. Но ты не волнуйся. Значит, работа.

Затем повернулся к лейтенантам, угрюмо наблюдавшим, как где-то глубоко в его обугленном нутре, сгорбленные в три погибели, как головастый зародыш в банке с препаратом, мучились остатки человека.

Голос его звучал обреченно, глухо:

— Пора...

А когда садился в машину, подумал:

«Если останется мне хоть несколько часов, напишу десяток писем Акулине. На пять лет вперед, с разными датами. Буду праздновать в письмах каждый новый год, каждый май. Отдам их вот этому лейтенанту, что сказал о рюкзаке. Упаду перед ним на колени... Нет, попрошу именем всех тех, кто стал таким, как она... И если у него есть сердце, пусть посылает раз в полгода. А ко мне писать нельзя, — она поверит... Пусть живет в тихом сиянии своей чистой, неомраченный души. Зачем ей знать, как жил и как кончил жизнь тот, кого она называла братом?»

Оглянулся. В освещенном окне — лицо Акулины. Припала ухом к стеклу, слушает. Каким чудом она спустилась с кровати, переползла комнату, поднялась на скамью? На животе, на груди? На собственном сердце?..

Боже, она же может упасть!

Он крикнул:

— Скорее!..

А она ухом, заменяющем ей глаза, уловила этот возглас и подумала:

«Спешит, как всегда. Его ждут люди. Тысячи людей...»

И улыбнулась горделивой улыбкой.

Где-то ржали лошади, где-то девушки пели. Кто-то подбрасывал в костер брикеты перегноя, — появился над селом сладковатый дым полузабытой юности.

Но это уже было далеко за той чертой, от которой начиналась дорога в небытие.

Газик запыхкал и выехал со двора.

46

Солнце высилось над головой, дубы над заливом медленно покачивали отяжелевшими ветвями, и каждый отдельный листок выполнял свою прекрасную работу — ловил солнечные лучи, превращая их в соки жизни. Это физически ощутимо, когда входишь в темно-зеленую палатку и видишь просвеченные солнцем листья, что становятся прозрачными, нежными, словно каждый из них держит в своей зелени небольшой обломок солнца.

Они стояли втроем, — и сами были похожи на ту семью дубов, шумящих у залива: крепкий вековой дуб с корой в два вершка, с корнями, глубоко уходящими в недра, берущими не поверхностные соки, а глубинные... А рядом с ним два молодых дубка. Они достали своими вершинами до его вершины, но были еще не такие крепкие, как он, и пока что держались в земле не так твердо. Их еще иногда покачивает то ветер, который на старом дубе не всколыхнет даже ветки. Но они знают, что им теперь следует расти не столько вверх, сколько вглубь, набираться силы, твердости, чтобы их не качал не только этот едва заметный ветерок, а даже жестокая буря...

Долгий разговор, начатый еще у проходной завода. Это он привел их на берег залива, под эти дубы, потому что не хотелось расходиться по домам, не закончив его. И хотя Владимиру не терпелось прийти домой, где его ждала Густонька, но разговор захватил, не отпускал. Что же, пусть подождет. Он не так часто опаздывает.

Говорил Гордый.

— Доживу ли я до коммунизма — не знаю. А что вы доживете — это точно, полынь-трава!.. Никакого сомнения. — Потом, мечтательно улыбаясь, добавил: — Я, знаете, когда-то в рай верил. Давно это, правда, было! Очень давно. Но верил. И таким он мне сладким казался!.. Праведники сидят под деревьями, на арфах играют. Над их головами свисают какие-то неземные золотые плоды... Под ногами золотой песочек. Никаких тебе забот — сиди сиднем и радуйся тишине... А в прошлом году пожил немного в таком раю...

— Это вам приснилось, Георгий Кузьмич? — Весело спросил Коля.

— Почему приснилось?.. Все было в натуре — золотой песочек, райские плоды над головой... Мушмула там всякая, алыча, инжир... Никогда в жизни не приходилось видеть. Море плещется у ног. И тишина. Такая тишина, что слышно, как чайка трепещет крыльями. А делать нечего. Дней пять мне тот рай нравился. А потом скучно стало. Нет, думаю, Кузьмич, в праведники ты не годишься. Терпения не хватает сидеть без дела. Хотел было райскому садоводу помочь. А тут откуда ни возьмись — ангел летит. В легоньких тапочках, в белом халате. «Не положено», говорит.

— А разве там не было бильярда, например?

— В раю?.. Не обратил внимания.

— А вы бы книгу жалоб попросили, — вставил Коля, — и всем этим ангелам и архангелам всыпали по заднее число. За то, что не нашли для вас достойного развлечения.

— Э-ет!.. Не люблю жаловаться. Люблю сам порядки наводить. Я там главному апостолу сказал несколько слов...

Но я не об этом... Я говорю, что некоторые коммунизм так представляет. Море, пальмы, золотой песочек. Лежи себе на берегу, чтобы море пятки нежило. И никаких забот. Ни поругаться, ни рассердиться, ни погрустить... А мне, откровенно говоря, такого коммунизма больше, чем на месяц, не надо. Мне нужен такой коммунизм, чтобы было все: мозоли на руках, радость, печаль... Чтобы и поругаться было с кем. Мы с Марковной ругаемся по графику — ежемесячно в одну из суббот. А субботу выбираем сознательно: в воскресенье утром можно помириться... В другой день пойдешь на работу, еще до примирения, — и работа плохо клеится, и ссора затянется на несколько дней! Так вот, голубчики сизые... Кому-то надо для полного спокойствия сердца на курорт съездить, а кому просто с кем-то поругаться.

Гордый сел на широкий пень, под самым дубом, положил на колени тяжелые серые, как большие куски гранита, кулаки. Владимир и Коля разместились у его ног, на траве.

— Что же, мозоли тоже, возможно, будут... выскакивай каждое утро на турник — вот тебе и мозоли. Правда, Володька? — Коля растянулся на траве, сорвал стебелек, вставил в зубы. — И ссорится тоже не перестанут. На каждом этапе у человека своя мерка хорошего и плохого. — Он помолчал, глядя на Днепр, по которому плыл буксир, трудно ударяя о воду широкими лопастями. — Я, кажется, говорю не очень складно. Но это факт — наш век требует от человека значительно большей чистоты. А при коммунизме люди тоже будут и ссориться, и бороться... И все за то же самое — чтобы стать лучше, чище. И то, что даже нам сейчас кажется мелочью, будет большой моральной виной перед обществом. Будут новые, более высокие критерии...

— Например? — Спросил Сокол.

Круглов задумался, перебрасывая языком зеленый стебелек с одного уголка рта в другой.

— Не знаю... Будут свои конфликты. Будет и несчастная любовь. Не может не быть. Знаю только, что коммунизм не будет похож ни на курорт, ни на гигантскую человеческую оранжерею, ни на этот спокойный залив. И люди все больше и больше будут требовать от себя. И будут свои трудности. Даже свои трагедии.

— Что ж, Николай, — сказал Кузьмич. — Ради этого стоит, жить. Если даже я умру — хотелось бы, чтобы хоть один мой глаз остался живым. Мне много не надо — лишь бы посмотреть, что будет на этой земле, которую я когда-то босыми ногами топтал... Ну, может, еще язык. Чтобы сказать тому незнакомому племени: «Здесь кровь моя, люди! На этой земле. В этих травах, деревьях. В ваших жилах. И я не хочу, чтобы вы забывали об этом. Когда мне было очень трудно, я жил, люди добрые, верой в то, что вы об этом никогда не забудете!..»

47

Федор шел степной дорогой. Ветер выхватил из неглубокого ярка перекатиполе, погнал впереди. Оно катилось, высоко, пружинисто подпрыгивая, останавливалось на мгновение, как бы пытаясь зацепиться за бугорок или за выбоину, но ветер снова подхватывал его и гнал неизвестно куда.

Федор подумал — так и с людьми бывает, когда у них не хватает внутреннего сопротивления, когда они боятся пойти навстречу ветру, когда ветер жизненных событий все время подталкивает их в спину... С людьми? А разве не с ним самим?..

Небо было тяжелое, серое, землистое, как только что перепаханный подзольник. А по серому небу, медленно покачиваясь, двигался черный караван горбатых туч. Вдоль степной дороги ветер обивал пушистые головки одуванчика, разбрасывал невесомое семя, как белый лебяжий пух. Ромашки уже отцвели, и теперь на тоненьких ножках покачивались не белые кружевные цветы с желтой сердцевиной, а сама эта сердцевина, невзрачная, голая, желтоватая.

Федор шел мрачный, ссутулившийся. Шел, чтобы только идти, не стоять на одном месте. Ему почему-то вспомнилась смерть отцовского товарища — дяди Афанасия. Федор был тогда десятилетним мальчишкой. Однажды зимним вечером в цеховой кладовой вспыхнул бак с бензином. Кто-то из рабочих схватил его голыми руками и, яростно обжигаясь, выбросил в открытую дверь. В это время, напуганный необычным светом в кладовке, в дверях появился дядя Афанасий. Он был одет в заячью ушанку, в заплатанный полушубок, на ногах — высокие валенки. Бак ударился ему в грудь, выкатился на притоптанный снег, облив Афанасия с ног до головы горящим бензином. Афанасий вспыхнул, как факел. Упасть бы ему в сугроб, обкидывать себя снегом, кататься, пока бы на него не положили мокрый брезент... Так нет, — Афанасий побежал в заснеженную степь. Его не могли догнать. Снег таял на его следах, ночь расступалась перед ним. Бежал, пока не упал замертво...

А куда ты спешишь, Федор? Ты тоже напоминаешь сейчас горящий факел, только тебя сжигает изнутри, и никто, кроме тебя самого, не увидит и не почувствует губительный огонь, который ты несешь в себе. Дядька Афанасия хоть бросались спасать. Кто спасет тебя? Кто догадается, что тебя надо спасать?..

Тревожно гудят провода высоковольтной линии, железные ажурные столбы тонко вибрируют на ветру. А Федор идет, идет... Он не заметил даже, что из-за бугорка, просто на него, выскочила автомашина. Водитель изо всех сил нажал на тормоз, остановил машину перед самым Федором. С переднего сиденья встал, шагнул на дорогу высокий жилистый человек в белом парусиновом костюме, посмотрела на Федора.

— Куда это вы, товарищ Голубенко?..

Федор остановился, узнав нового начальника строительного треста Шапошникова. Пытаясь совладать с собой, мрачно ответил:

— Вышел побродить, проветриться...

И прошел мимо. Долго еще Шапошников смотрел вслед Федору, постепенно исчезающему за бугорком, словно он погружался в темную воду.

Федор шел еще с полчаса, а потом остановился, оглянулся. Небо было темное, хотя до вечера еще далеко, воздух влажный, душный. На лице, на руках загустели капли пара. Или это выступил холодный пот?.. Федор механически расстегнул воротничок сорочки, провел ладонью по влажному лицу. Ладонь сразу же взмокла.

Города отсюда не видно, только высокие, тонкие дымоходы мартеновского окуривали низкое свинцовое небо.

Где-то очень близко заворковала горлица: тур-р-р, тур-р-р... Федору показалось, что он слышит ее голос у самого уха. Прислушался. Да вот же она — на высоком, остром обелиске, поднимающемся в небо, как солдатский штык. Федор остановился, боясь напугать сизокрылую птицу, которая, погрузив клювик в собственный пушистый зобик, томно, мечтательно ворковала. Что-то было нежное, любовное в ее спокойных звуках, похожих на материнскую песню, когда мать, напевая, знает — ребенок заснул и ему снятся хорошие сны.

Федор, загипнотизированный этими звуками, сделал еще несколько шагов. Из-под ног выбежала ящерица, метнулась между серебристыми кустиками полыни, сверкнула зеленоватой спинкой. А горлица, казалось, спала и ворковали во сне.

И на мгновение Федор позавидовал тем, кто лежит под серым обелиском. Остался бы он так лежать — и не было бы того, что потом произошло, не было бы этой острой, безудержной боли в сердце, не было бы позора, которым он покрыл свою голову. Была бы вечная слава, вечная память в сердцах людей, песни жаворонков над могилой и мечтательное воркование сизой горлицы...

Но вот Федор вспомнил солдатский разговор у потухшего костра, свои зажигательные слова... Да, это он, Федор Голубенко, говорил когда-то друзьям-солдатам, что после войны все будет прекрасно — и труд, и любовь, и люди!.. Он говорил это так, будто произносил клятву. Жизнь действительно стала прекрасной, а он оказался клятвопреступником и должен понести за это заслуженное наказание. А те, кто лежит под этим обелиском, для кого воркует горлица, ни за что не простили бы ему нарушение клятвы. Почему же тогда должны прощать живые?.. Почему должны прощать Валентина, Виктор?.. Почему должен прощать заводской коллектив за невольное содействие Солоду? И особенно Козлов... Солдат Козлов!

Рассказав Валентине об эпизоде на вокзале, он так и не дождался ее ответа. Она осталась сидеть в бледной, холодной окаменелости, а он, боясь ее молчания больше, чем суровых слов осуждения, вышел из дома, пошел на завод. Несколько ночей провел в кабинете, надеясь, что Валентина очнется, начнет его искать и в первую очередь, конечно, позвонит по телефону. Но телефон молчал. Утром, как всегда, начинались звонки. Федор лихорадочно хватал трубку, но Валентина не звонила, не заходила... Сам же он не хотел и не имел права идти к ней. Зачем он пойдет, о чем будет говорить? Она все знает. Пусть решает так, как подсказывает сердце...

Полнедели прожил в надежде, в ожидании. Неужели она оставит без внимания то, что совершенный им обман был подсказан любовью?.. А сегодня, когда закончился рабочий день, он вышел из заводоуправления с тяжелой головой. Какой ты наивный, Федор! Почему это Валентина должна думать, что надо, а что не стоит принимать во внимание? Она жила с тобой потому, что сначала считала Виктора мертвым, а затем — подлым, нечестным... Сейчас Валентина знает правду... Но вот шевельнулась другая мысль: неужели только из-за этого?.. Разве она сирота, которой негде приклонить голову?.. Нет, если не простит, то только потому, что она в тебе глубоко разочаровалась.

Горлица, заметив присутствие человека, тряхнула крыльями, поднялась в небо и исчезла за одиноким дубом, что стоял в степи, задумчивый, крепкий, как сказочный витязь на распутье. И сразу же серый мраморный обелиск стал холодным, неуютным, мертвым... Федору стало жутко от гнетущего одиночества, он с радостью заметил, что по степной дороге в город бежит грузовая автомашина. Вот она вырастает в размерах, приближается... Надо остановить ее, вернуться домой. Но куда — «домой»? Где теперь твой дом?

И вдруг он вспомнил — Сотник сегодня в пять вечера должен был уехать... Уедет или нет? Ведь он уедет только в том случае, если Валентина ничего ему не сказала. А если сказала — он, безусловно, задержится на несколько дней, а потом... Даже подумать страшно, что будет потом.

Да, да, очень важно — сказала или нет? Но Федор может об этом узнать, ничего не спрашивая у Валентины. Надо сейчас же поехать на вокзал. Федор увидит Сотника, обязательно увидит, если он действительно уезжает...

Поднял руку, машина остановилась.

— Куда вам? — Спросил незнакомый шофер.

— До вокзала.

— Садитесь в кабину.

Через полчаса, глядя на большой циферблат электронных часов, висящих на углу вокзала, под самой крышей, Федор бежал по перрону, натыкаясь на встречных пассажиров. Вот и пятый вагон. Федор вздохнул, замедлил шаг, невольно приложил ладонь к груди — снова закололо в сердце. И тут он увидел в окошке вагона худое, серое, с двумя глубокими морщинами на высоком лбу лицо Виктора. Глаза у него красные от бессонницы, весь вид такой, будто его несколько месяцев трясла нещадная лихорадка.

«Не знает» — с облегчением подумал Федор, отходя от вагона, чтобы Сотник его не заметил. Но облегчение было минутным. Опять вина перед другом заговорила полным голосом, снова двинулся в груди колючий еж проснувшейся совести. Нет, так дальше жить нельзя! Надо резать по живому. Раз и навсегда. Хватит с него молчаливой, одинокой муки. Он должен, наконец, стать человеком, а не перекати...

Федор подбегает к окну вагона, кричит:

— Виктор! Я должен тебе рассказать... Ты не должен уезжать!

У него такое ощущение, как бывает только во сне: кричишь, а голоса нет.

Сотник смотрит куда-то в пространство, через голову Федора, будто не видит его и не слышит. Затем глухо говорит:

— Я все знаю. Ты опоздал, Федор... На восемь лет опоздал.

Круто поворачивается, отходит от окошка и исчезает за перегородкой купе. Федор стоит на перроне, ссутулившийся, беспомощный, не испытывая никакого облегчения от того, что он теперь вполне освободился от тайны, его угнетающей, мешающей жить. Может, только сейчас и начинается для него настоящая казнь?.. В ушах звенит, как звенело когда-то на фронте, когда его стальную каску осыпал мелкими камнями недалекий взрыв снаряда... Но почему же Виктор уезжает? Почему?.. Значит, Валентина решила... Нет, этого не может быть! Неужели Федор вместо тяжкой кары получит вдруг не ворованное, а настоящее, добровольно узаконенное счастье?..

На тоненькой и ненадежной струне, как на осенней степной паутине, в его сердце зазвучала надежда.

48

Лиза вбежала на Верину половину возбужденная, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы. Во всем ее облике просвечивало тревожное нетерпение. Вера, что как раз мыла пол, бросила влажную тряпку и, держа грязные руки подальше от короткого ситцевого халатика, который крепко стягивал ее в талии, молча повернулась к сестре. Она сразу поняла — случилось что-то чрезвычайное. Иначе Лиза не позволила бы себе переступить ее порог.

— Вера, мне надо...

Лиза как-то сразу вроде увяла, румянец растаял на ее щеках, решительность, с которой она начала разговор, исчезла.

— Ну, говори... Что тебе надо?

Лиза опустилась в кресло. Вера заметила в Лизиных ушах маленькие дешевые сережки. «Ага, заговорила и в ней женская природа!.. Нет, сестричка, от этого никуда не спрячешься. Может, именно от этого и все наши беды...»

— Домывай пол, — переведя дыхание, сказала Лиза. — Потом скажу...

Вера наскоро вытерла влажной тряпкой пол, тряпку выкрутил над ведром. Затем вынесла ведро в сени, помыла руки, вернулась в комнату. Привычными движениями расчесав волнистые волосы и слегка припудрив лицо, села на диване, поджав под себя ноги.

— Я слушаю.

А Лиза все еще не решалась заговорить. Затем покраснев, робко спросила:

— Где живет эта врач?..

Вера круто повернула к ней золотистую голову, бронзовые брови дрогнули.

— Какая?

— Та, что в прошлом году к тебе приходила... Ну, понимаешь... Мне надо.

Если бы Лиза сказала, что кто-то воскрес из мертвых и она это сама видела, Вера так не удивилась бы, как ее вопросу о враче. Вера смотрела на сестру озадаченно и почти испуганно. Неизвестно зачем одернула на коленях полу серого ситцевого халата, затем разогнула босые ноги, опустила их на сырой пол. Пальцы ног блеснули оранжевыми следами старого педикюра, уже, видимо, с полмесяца не возобновлявшегося.

— Как же это?.. Кто?.. Лизка!..

В ее вопросе прозвучало столько неподдельной тревоги и сожаления, что Лиза снова покраснела. Ответила сдержанно, холодновато:

— Не спрашивай ничего. Не скажу. Дай адрес, если твоя милость.

А Вера действительно была глубоко обеспокоена неприятностью, которая случилась с сестрой. Прислушавшись к звону в груди, подумала: «Странно. Переживаю, как будто это мое собственное горе. И ни капли радости, что и Лиза теперь не святая». На этот раз в ее тревоге за судьбу сестры было что-то материнское. Хоть они и ровесницы, близнецы, но Вера имела значительно больше женского опыта, чем Лиза, и поэтому чувствовала себя старше ее, а сестру еще недавно считала желторотой девчонкой. Сейчас ей было грустно и жалко, что Лиза потеряла ту девичью неприкосновенность и чистоту, к которой Вера относилась раньше с насмешливым превосходством, с холодным презрением. Как бы после этого ни сложилась ее жизнь, но что-то было не так, как надо, — меньше святости, меньше чистоты. Кто же он?.. Может, он и не откажется от нее, может, все будет хорошо?.. Но зачем тогда врач?..

Вера склонилась к Лизе, взяла ее за плечи, притянула к себе.

— Признайся.

Лиза сердито отбросила ее руки, гордо встряхнула головой:

— Нельзя сказать?.. Не надо. Найду сама.

Встала, пошла к выходу. Вера метнулась за ней, стала в дверях, раскинула руки, загородила ей дорогу.

— Подожди! Сядь... Я ничего не буду спрашивать.

Лиза села на диван, косясь на сестру. Округлые шарики сережек из дутого золота едва поблескивали из-под пушистой, легонькой спиральки, упавшей на ухо с разрыхленных волос. Она была красивой и в своей напряженной грусти.

Вера подошла к ней, села рядом.

— Я не могу дать адрес. И если бы даже дала, она тебя не примет. И потом... — Вера печально прищурилась. — Это дорого стоит. Особенно для здоровья. Зачем тебе?.. Разве он отказывается от брака? Не хочет?..

— А может, я не хочу?.. Оставь. Не надо спрашивать.

После некоторых колебаний Вера сказала:

— Ну, вот что... Пойдем вместе. Это не так просто. Мне она доверяет.

— Ты меня познакомишь и выйдешь. Хорошо?

— Ладно.

Через полчаса сестры входили в затененный угол улицы. Большие красноликие яблоки, как загоревшие на первом солнце бритые головки младенцев, приветливо выглядывали из широких проемов деревянного лестничного забора. Вера подошла к зеленой калитке, вложила руки в широкую проволочную петлю, свисающую над забором, с силой трижды дернула. За забором, у кирпичного дома под зеленой жестяной крышей, что-то глухо застучало, потом послышался пронзительный собачий лай. Куры во дворе с пугливым криком бросились врассыпную. С неприятным скрежетом волоча по привязанной между яблонями проволоке тяжелую железную цепь, к калитке широкими прыжками побежал высокий сильный пес с рыжей шерстью. Проволока глухо звякнула, цепь натянулась, пес затоптался на задних лапах, захлебываясь от дикой ярости, задыхаясь от ошейника, врезавшегося в его рыжее горло.

От всего — от зеленой калитки, от старого дома под яблонями, от допотопной проволочной колотушки и, особенно, от этого рыжего цепного пса — на Лизу повеяло чем-то чужим, незнакомым, давним-давним и очень страшным.

В голове Лизы мелькнуло: «Скорее, скорее отсюда!»

Она едва слышно произнесла:

— Пойдем домой... Я передумала.

— Как же так? — Беспокойно спросила Вера.

Лицо ее было бледно, — видно, волновалась не на шутку. Лизе стало ее жалко, она призналась:

— Я не для себя... Не волнуйся. Со мной такого не случится.

Вера аж подпрыгнула от радости:

— Правда?! Ну, разве так можно?.. Ой, Лизка!

Сжала Лизу в объятиях, радостно, искренне поцеловала ее в потный от нервного напряжения лоб. Вера была рада, что Лиза избежала той тернистой, запутанной тропы, по которой она недавно ходила сама.

Между тем Лида и ждала, и боялась прихода подруги.

Это она уговорила ее найти врача, а теперь сама ругала себя за это. Лида не знала, что ей делать, не знала, что хорошо, а что плохо... Под сердцем билась, трепетала новая жизнь, и каждый удар вызывал на ее лице то радостную улыбку, то болезненные слезы. Лицо ее побледнело, глаза остро поблескивали, маленькие смуглые кулачки сжимались до боли в пальцах. Она еще недавно радовалась тому, что кончается ее вдовья жизнь, что у нее есть муж, красивый, умный, сильный, и ей не придется быть одинокой. Она мечтала свить, наконец, свое гнездо, встречать мужа с работы, готовить ему вкусные обеды, вышивать рубашки, гладить носовые платки, костюмы, белье! Как она любила этого человека!..

А может, это и хорошо, что в ней бьется новая жизнь?

Она родит ребенка, она не будет одинокой. Она уже полюбила это неизвестное маленькое существо. Вся сила ее естественной нежности направлена теперь на того, кто так неспокойно стучит ножкой в живот. Кто — мальчик или девочка? Смуглое или русое?.. Хоть бы смуглое. Хоть бы. Чтобы походило не на него — на нее. Какая горькая ирония судьбы — ребенок от врага...

Но не надо думать об этом. Твой и только твой ребенок. Он будет носить твою фамилию. Ты ему никогда не скажешь, кем был отец. Никогда. Когда он подрастет и появится опасность, что кто-то может ему об этом сказать, ты скорее бросишь этот город, уедешь куда угодно, но не позволишь, чтобы правдой об отце отравили его сердце. Тебе трудно, Лида. Тебе станет легче, когда ты узнаешь, что он наказан. Тебе станет легче от того, что справедливая рука, заносящая над ним меч правосудия, отомстит и за твои горькие вдовьи слезы, за глубокие раны твоего сердца.

А другой голос требовал — нет, не следует оставлять!.. Разве тебе хочется всю жизнь казниться, вспоминая о том, как жестоко ты была обманута?.. Ты будешь идти по улице, ведя за руку ребенка, а за твоей спиной люди будут показывать пальцами на невинное дитя и шептать: «А знаете, чье оно? Солода!..» Нет, даже это не так страшно, как то, что ты сама этого вовек не забудешь. И разве ты первая или последняя решаешься на аборт?.. Да может, ты еще будешь счастливой, может, встретишь человека, с которым отдохнешь сердцем, и все, что ты переживаешь сейчас, станет далеким-далеким, как одинокая темная туча, отогнанная теплым южным ветерком за грань горизонта...

В окно постучали. Конечно, Лиза!.. Дрожащими руками отодвинула щеколду на двери, впустила подругу. Одними глазами спросила ее о том, о чем так неприятно говорить. Лиза, опустив глаза, ответила коротко:

— Нет, не нашла. Она уехала...

Лиза ждала от Лиды слез, нареканий, криков. Как же она удивилась и обрадовалась, когда заметила, что у нее лицо вдруг прояснилось, а потом Лида открыла дверцу шкафа, достала оттуда недошитую крохотную детскую распашонку и молча села за машинку.

Не зная, каким образом выразить свое удовлетворение, и боясь его высказывать вслух, чтобы снова не возвращаться к неприятному разговору, Лиза неожиданно сказала:

— Давай помою пол... Тебе же трудно самой.

49

Федор, после того как Виктор отошел от окошка вагона, не пригласив его в купе и не пожелав выслушать запоздалой исповеди, постоял немного на перроне и, как человек, получивший заслуженного пощечину, покрасневший от стыда, нетвердыми, медленными шагами ушел с вокзала.

Где-то близко, над самой крышей гостиницы, ударила молния, которая, казалось, пополам расколола небо. Гром был трескучий и сильный — он напоминал одновременно и хлопанье огромного конопляного кнута в руках веселого пастушонка, и взрыв близкой мины. Как будто эти два разных и далеких по своему происхождению звука соединились каким-то образом в один, всколыхнув воздух над городом, заставив провода гудеть, а стекла в окнах — мелко звенеть... Это было словно условным сигналом для нацеленных в разные концы города десятков гигантских молниеносных стрел — в горячих, ярких вспышках они начали дружный обстрел зеленых, окруженных деревьями, кварталов. А гром прогуливался по небу, недовольно ворчал, наверное, обиженный тем, что хитрые люди научились, не прилагая усилий, отводить эти стрелы в землю, и теперь ходят себе по улицам, не обращая никакого внимания на его огненные забавы. Кончалось лето. Это была, наверное, последняя гроза. Какое же оно длинное — лето одного года!.. Как много прочувствовано и пережито!

Старому ворчуну надоело наблюдать людское равнодушие к его грозным развлечениям. Хлопнув раз так, что высокие тополя вокруг сквера задрожали, пригнулись, съежились от страха, он замолчал, решив на этот раз атаковать город не огненными стрелами, а ледовой шрапнелью. И сразу по крышам забарабанили десятки невидимых барабанщиков, по тротуарам мелко застучали белые ледовые шарики, запрыгали, замелькали, как сотни веселых белых мышат, что, играя, бегут, догоняют друг друга... Какой-то сумасшедший лохматый песик выскочил из ворот, бросился догонять белую ледовую мышку... Но его больно ударило градом, он вертелся, догоняя собственный хвост, не понимая, откуда сыплются удары, и отчаянно скулил. Голый, в одних трусиках, мальчишка лет двенадцати с беспокойством выкрикивал из-за ворот:

— Барсик! Сюда, сюда! Барсик!..

Но Барсику, видно, забило мозги — он не слышал голоса своего юного хозяина. Тогда мальчишка, подставляя под холодные удары града голую спину, бросился спасать озадаченного песика.

Улицы опустели. Люди толпились в подъездах, под киосками для продажи воды, под стенами домов.

Федор тоже присоединился к одной кучке, что стояла под жестяным навесом крыльца небольшого двухэтажного здания промтоварного магазина. Люди смеялись, весело переговаривались между собой, сопровождали хохотом какого-то растерянного прохожего, не успевшего спрятаться от града. Почтенный гражданин, толстый портфель которого густо промок, — с него стекали дождевые капли, — грустно покачал головой:

— Опоздаю! Обязательно опоздаю!

— Да вот же трамвайная остановка, — сочувственно подсказала девушка в синем дождевике.

— Конечно! — Сердито покосился на нее человек с портфелем. — Попробуй сама.

— И попробую! — Гордо бросила девушка, поправляя на голове капюшон дождевика. — Подумаешь, как страшно!..

Она вышла прямо под град, побежала через улицу.

Федор невесело улыбнулся, глядя, как белые льдинки отлетают от синей фигуры девушки, и тоже шагнул под град. За ворот упали холодные капли дождя, в открытую голову ударяло летящими льдинами. А Федор шел посреди тротуара, и ему было приятно чувствовать холодные прикосновения на голове, на щеках, на шее. Они как бы тушили внутренний немилосердный огонь...

Кто-то схватил его за руку, с силой потянул в красные полуоткрытые ворота.

— Федор Павлович! Зайдите во двор. Переждите под яблоней. Или пойдемте в дом.

Это был Василий Великанов. Одет он был по-праздничному, в хорошо сшитую синюю пару, на фоне белой шелковой сорочки переливался всеми цветами радуги завязанный толстым узлом яркий галстук. Белокурые волосы вились крупными кольцами, падая на смуглый лоб. На шее — широкий ремень аккордеона, маленькие брусочки клавиш сияют перламутром, а глаза Великанова поблескивают двумя подвижными каплями ртути. Вся его фигура — сильная, крепкая, пружинистая — наполнена густой неизрасходованной силой, как молодой дубок свежими соками. И почему-то он на этот раз показался Федору не таким низеньким, как раньше. А искренняя, добродушная улыбка делала его лицо красивым.

— Заходите, товарищ директор, к нашему шалашу.

Если бы в это обращение было вложено меньше простоватой, доброжелательной искренности, Федор, возможно, воспринял бы его как оскорбление. Действительно, какой из него директор?.. Особенно сейчас.

— Нет, я пойду, товарищ Великанов. Спасибо.

— Как же вы пойдете?.. Такой градище. Словно кто-то небесные груши трясет. Как же идти?

— Да, как видите.

Федор направился по тротуару, оставив Великанова в воротах. Но вот Василий прикрыл полой пиджака аккордеон, бросился догонять Голубенко.

— Федор Павлович!.. Вы, наверное, во Дворец культуры?

Федор оглянулся, смерил Василия равнодушным взглядом.

— А что там?

— Как это — «что»? — Удивленно и несколько обиженно спросил парень. Затем с нескрываемым упреком в голосе ответил: — Наша заводская самодеятельность выступает. Подготовка к городской олимпиаде. — И после паузы добавил: — А из начальства никого нет. Ни Макара Сидоровича...

— Макар Сидорович в Москве, — холодновато заметил Федор.

— Ну, вот... Я и говорю.

Федор вспомнил, что его вчера приглашала на сегодняшний вечер самодеятельности Лиза Миронова, но разве ему сейчас до этого? Однако, действительно получается как-то неудобно. Надо зайти. Иначе молодежь обидится. Взглянув на часы, спросил:

— Когда начало?

— Через полчаса...

Во Дворец культуры они зашли тогда, когда почти все зрители сидели на местах. Василий провел Голубенко в первый ряд, шепнул какому-то парню, чтобы тот освободил место. Федор сел на скамью, оглянулся. Просторный зал и балкон были заполнены молодыми рабочими. Розовели улыбающиеся девичьи лица, сверкали белые зубы, развевались голубые, зеленые, белые платочки, золотились в свете люстр мальчишеские вихры. По залу катился сдержанный шепот, будто шуршащие волны среди спелой пшеницы. За Федоровой спиной худенький остроносый парень нашептывал что-то очень смешное в ухо круглолицей, полнощекой девушке, а та звонко хохотала в маленький кулачок. «Счастливые! — Подумал Федор. — Вот она, та замечательная жизнь, о которой я мечтал на фронте. Так просто... И прекрасно. А я выпал из колесницы».

Занавес раздвоился, медленно пополз в стороны. На сцену свободной, легкой походкой вышел конферансье — мастер мартеновского Трофим Яцына.

— Начинаем концерт художественной самодеятельности металлургического завода. Первым номером нашей программы — песня «Ленинские горы». Исполняет Владимир Сокол. Аккомпанирует Василий Великанов.

Видимо, молодые актеры-любители уже успели завоевать симпатии заводской публики — им аплодировали щедро, увлеченно. А когда на сцене появились Сокол в черном костюме и Великанов в белой рубашке, без пиджака, густые аплодисменты превратились в дружные, совместные, с большими паузами, удары ладоней, напоминающие удары морских волн о гранитную скалу. «Великанов промок, поэтому снял пиджак», почему-то подумал Федор и только сейчас заметил, что штанины брюк прилипли к коленям, а мокрый воротник пиджака натер шею.

Федор впервые слушал, как поет Сокол. Он даже не подозревал у этого скромного парня такого сильного голоса. Перед Голубенко появился образ Москвы во всем ее величии, а также то обыденное, что неизбежно окружало его всегда, когда он приезжал в столицу, теперь оно казалось ему значительным, полным благородного содержания. Аккордеон в руках Великанова превратился в живое, поющее существо с чистой, как майское небо, душой. Песня рождала радостное волнение, будила гордость, ощущение силы...

Федор вспомнил Солода — и ему показалось, что все сейчас заметят, как покраснело его лицо. Песня высокими, светлыми чувствами будто снимала темную завесу с его ума, стучала в сердце, спрашивала: «Надежно ли ты любишь ту землю, на которой живешь, тех людей, которые тебя окружают?.. Еще один шаг, даже полшага — и ты бы утонул в болоте предательства. И виноват в этом ты сам, твоя близорукость».

Федор закрыл глаза от боли, снова подошедшей к сердцу. «Рано это началось, — подумал он. — Рано..»

Следующим номером программы был танец «молдовеняску». Девушки в коротких молдаванских костюмах вылетели на сцену с такой искрометной скоростью, словно их выбросила катапульта, скрытая за кулисами. Пальцы Великанова стали невидимыми — так быстро они мелькали по клавишам аккордеона. А девушки то разбегались, то снова слетались в тесное кольцо, то мелко топали о деревянные подмостки, то дружно били маленькими сапожками, что даже люстры под потолком покачивались от этих ударов. Разноцветные ленты за их спинами расходились веером, слегка трепетали, кружили в воздухе, не успевая лечь на плечи.

И снова аплодисменты, возгласы: «Бис! Бис! Браво!»

Но вот Федор заметил, что в четвертом ряду между заводскими девушками сидит Валентина. Она тоже слегка похлопывает в ладоши, улыбается, хотя в ее улыбке и нет той взволнованной непосредственности, что звучит на девичьих устах. На ней белая шелковая блузка с короткими рукавами, прядь шелковистых волос упала на розовую щеку...

Больше Федор не мог смотреть на сцену. Ему вдруг стало холодно. Он не посмел снова повернуть голову, чтобы не приковать к себе внимание молодежи, но спиной, затылком, всем своим существом чувствовал, что она здесь, рядом, смотрит на него... Подойти, попросить выйти?.. Нет, сейчас неудобно. А удобно ли вообще? Что она думает, что решила?.. Сотник уехал. Вид у него был не из радостных. Значит...

Нет, Федор больше не может находиться в таком состоянии. Прижал руку ко лбу. Лоб горячий, но ему холодно, очень холодно... Тело начинает дрожать, и Федор не способен унять дрожь. Ему кажется, что это почувствовали ребята, которые сидели рядом. Видимо, лихорадка или грипп...

Он встает со скамейки, осторожно идет к выходу. У самых дверей оглядывается. Да, Валентина заметила, что он вышел. Может, и она выйдет? Нет, отвернулась, смотрит на сцену. Заговорила с какой-то девушкой...

Федор выходит из вестибюля, отправляется домой. Град успел растаять, только на крышах, у жестяных желобов еще поблескивают маленькие ледяные шарики и иногда вдоль тротуаров стайки воробьев налетают на мелкие белые крупинки и, не найдя для себя пищи, разочарованно взлетают в воздух.

У оплетенной диким виноградом веранды Федор останавливается. Поднимает сбитое градом яблоко, задумчиво взвешивает на ладони. Яблоко холодное, как большая градина. Надкусил, медленно жует и, поморщившись, выплевывает... Влажный песок вокруг веранды устелен обитыми, порубленными листьями.

Вот он, твой дом, твой гнездо, слепленное когда-то тобой с ласточкиным восторгом. Здесь ты был счастлив, здесь привык уважать себя, потому что в этом доме к тебе относились как к хозяину, угадывали твои вкусы, твои желания. Здесь у тебя была семья — жена, сын. Что же будет теперь? Неужели для тебя останутся только глухие стены, молчаливый скрип половиц длинными зимними ночами, когда ты будешь топтать пол от бессонницы, и монотонное завывание ветра в трубе?..

И снова больной вопрос — а кто тебя любит?.. Почему у тебя нет друзей? Разве в многотысячном заводском коллективе нет людей, которые могли бы стать твоими друзьями? Почему ты жил одиноко, замкнуто, ходил среди людей, как среди деревьев в темном сосновом бору, никому не открывая своей души, не принимая близко к сердцу ничьих радостей и печалей? Как это произошло, когда это началось?.. И может, именно это сделало тебя таким, какой ты есть, а может, это было причиной твоего преступления?.. И почему Валентина понесла свое горе в клуб, к заводской молодежи, а ты...

Нащупал в кармане ключ, вставил в замочную скважину, открыл дверь в дом. Все было так, как всегда — посреди комнаты круглый стол, покрытый плюшевый скатертью, диван, стулья. На стенах картины, вышитый Валентиной портрет Горького, на полках — книги... Только воздух тяжелый, душный — видно, окна сегодня не открывалась.

Но вот он обратил внимание на то, что книг стало меньше, на полках появились широкие темные проемы. Конечно, нет Пушкина, нет Маяковского, словаря иностранных слов, нескольких технических книг, которыми чаще всего пользовалась Валентина.

Лихорадочно открыл шкаф для одежды. Сладковатый запах нафталина и духов неприятно защекотал ноздри. В шкафу висели его костюмы, сорочки, но не осталось ни одной вещи Валентины!.. Значит, все! А может, это временная вспышка и она еще вернется? Может, все это пройдет, прошумит над головой, как сегодняшний град, растает, сойдет за водой, а холодные остатки доклюют веселые воробьи?..

Взгляд Федора упал на кусок полотна, что лежал возле дивана. Поднял, подошел к окну, открыл. Но это же вышивка Валентины, которая его когда-то глубоко встревожила своей мрачной символикой!.. Она, видно, выпала из вещей, когда Валентина упаковывалась. Перед Федором снова предстала картина — с севера наплывает тяжелая туча, прямо в днепровскую волну ударила молния... Коренастый столетний дуб, подожжен грозой, протягивает к воде горячие, обугленные ветви, а молодые дубки жмутся друг к другу, и буря бросает языкатое пламя, окутывает их тоненькие, еще не окрепшие ветки...

Холодные мурашки забегали под влажной сорочкой Федора. Бросился в кабинет. Здесь тоже все было так, как всегда: занавешенные ковром двери в спальню, широкий письменный стол, полки с книгами, фотография Валентины на стене, над письменным столом. На него посмотрели ее глаза — веселые, умные, немного уставшие... Но почему фотография прибита ниже, чем висела всегда, а над ней — дырочка в штукатурке, там, где раньше был гвоздь, к которому она крепилась?

Федор понял — Валентина, очевидно, хотела ее забрать, сняла со стены, а потом передумала и повесила снова... Что это значит? То, что она колебалась в своем решении, только то, что она жалеет его, не хочет полностью вычеркнуть из памяти годы, прожитые с ним, его любовь, пусть украденную, запятнанную преступлением, но искреннюю?.. Как бы то ни было, но это свидетельствует о том, что ей нелегко было уйти из дома, где прошла ее молодость.

Когда Федор рассматривал фотографию, его рука нащупала на столе клочок бумаги. Едва взял его пальцами, что стали грубыми, одеревеневшими, как от мороза. Робко поднял к глазам и, затаив дыхание, сжавшись, как под обухом, что вот-вот опустится на голову, начал читать.

«Федор!

Мы с Олегом ушли от тебя навсегда. Он еще не способен всего понять, его судьбу пока что должна решать я. Позже он поймет и — я в этом уверена — одобрит мой поступок.

Ты украл сына у родного отца, ты лишил отца священной радости и наслаждения следить за ростом ребенка, за его первым шагом, первым словом, первой самостоятельно написанной буквой... Это то, чего не вернешь, не переживешь второй раз.

Я бы должна была ненавидеть тебя, но этого чувства во мне нет, я много лет прожила с тобой и знаю, что в тебе есть немало хорошего, благородного, высокого. Кроме того, я частично виновата сама... Поспешила. От всей души желаю тебе устроить свою жизнь так, чтобы на ней не было темных теней. Прощай!

Валентина».

Федор читал и снова перечитывал это письмо, написанное тщательным, округлым почерком, с четко поставленными точками и запятыми. Видимо, оно возникло не сразу, а несколько раз переписывалось Валентиной. Сначала Федор удивился, что ее приговор не вызвал у него никакой реакции. Ему даже показалось, что содержание этого короткого письма он знает давно, читает его не впервые. Разве Федор не пытался представить, что скажет Валентина, узнав правду?.. И он не раз представлял ее ответ именно таким.

Но вот он чувствует, как к горлу подкатывает липкий, холодный комок, как становится все труднее и труднее дышать. Сердце бьется отрывисто, то очень часто, то слишком медленно. Откуда-то до его слуха донеслось стрекотанье кузнечиков... Оно постепенно превращается в цоканье подков, а затем в тяжелые удары молота... Да нет, это просто звенит в ушах.

Вот, Федор, и кончилась твоя продолжительная борьба за счастье! Один клочок бумаги на твоем письменном столе порвал все надежды, поставил точку на длинной повести о том, как ты старался, обворовав других, осчастливить себя. А что дальше?.. Как жить? И стоит ли жить?..

В его воображении неожиданно возник образ милой, скромной Натали из «Тихого Дона», скорбной жены Григория Мелехова. До галлюцинации ярко представлялись ее безумные глаза, посиневшие губы, восковое лицо в ту минуту, когда она в полутемном сарае налегала молодой полной грудью на ржавое острие косы, чтобы покончить с мучениями неразделенной любви...

Федор напряг всю свою волю, чтобы прогнать этот страшный призрак, а он становился все ярче и приковывал к себе его внимание, гипнотизировал его...

Что-то надо делать, чтобы забыться. Например, поставить зеркало на письменном столе, развести мыло, побриться. Он, пожалуй, похож сейчас на пещерного человека каменного века...

Федор подошел к зеркалу. На него глянуло оттуда худое, покрытое серебристой щетиной лицо с тяжелыми мешками под красными от бессонницы глазами. Оно показалось Федору чужим, неприятным.

Вспомнились молодые орлы, которых он спас... Неба не хватает! Скрестились дороги. Не разойтись с Сотником.

Но вот Федор поймал себя на том, что он, украдкой от самого себя, рассматривает, где проходит сонная артерия... Сам ужаснулся своего взгляда, как ужаленный, отскочил от зеркала...

Дверь открылась, в кабинет зашел Кузьмич, бросил настороженный взгляд на Федора, дрожащего всем телом, молча сел на диван. Затем встал, подошел к нему.

— Ну?.. Снимай ботинки. Отоспись, как следует. Я сейчас пришлю сюда Марковну... Эх, полынь-трава... Сам же сталь делаешь, а характер...

После гнетущей паузы, не слыша своих слов, Федор ответил:

— Если стальную болванку поливать кислотой, она быстро заржавеет...

Он медленно начал успокаиваться, но руки еще дрожали, и Федор не знал, куда их спрятать от пристального взгляда Кузьмича. Кузьмич, доволен тем, что Федор вышел из состояния прострации, улыбнулся:

— Ничего, голубь сизый... ржавые болванки у нас тоже зря не пропадают. Мы их снова переплавляем на сталь. А как же иначе?.. Ну, разувайся и ложись. Остынь немного... Горишь весь.

Федор послушно, механически, как автомат, начал расшнуровывать мокрые, грязные ботинки, а Кузьмич ушел на кухню, чтобы намочить полотенце и положить ему на голову.

50

«Дорогой Виктор!

Попробую объяснить, почему я отказалась от встречи с тобой в день твоего отъезда.

Возможно, здесь несколько виновата моя мать. Когда я рассказала ей, почему ушла от Федора, она начала уговаривать меня немедленно бежать к тебе, задержать, просить, чтобы ты вернулся. Мол, сын у него растет. Разве можно отказаться от такого сына?

Я пыталась ее успокоить, говорила о том, что это сгоряча не решается, что мне надо подумать...

Но мать, как тебе известно, не послушалась — втайне от меня собралась и поехала к тебе в гостиницу. Затем появился ты... Это все было для меня неожиданно, я была морально не готова к разговору, растерялась и велела матери сказать, что меня нет дома. Бедная моя мама! Мне жалко было смотреть на нее в эти минуты...

А когда она, озадаченная и подавленная, вышла к тебе, чтобы выполнить мое поручение, я не выдержала, выглянула в окошко... И тут ты меня заметил. Я видела, как ты вздрогнул, нахмурился... А потом повернулся и ушел. Мне хотелось догнать тебя, вернуть, но я не осмелилась. И может, это лучше...

Потребовалось время, чтобы разобраться в чувствах. Ты пишешь, что тебе все ясно, — мы должны быть вместе... А мне это не сразу стало ясно. Я и сейчас в этом не до конца уверена...

В тот день, когда я решила уйти от Федора, мне казалось, что у меня никогда к нему не было никаких чувств, он заслуживает лишь ненависти, презрения... Но вот я узнала, что он тяжело заболел; сразу поняла, что я не равнодушна к Федоровой судьбе и к нему самому. Были минуты, когда я готова была вернуться к нему, все простить, забыть... Мне очень его жалко!

В моих колебаниях не последнее место занимали размышления о том, как бы сложилась наша жизнь, если бы мы с тобой окончательно решили жить вместе.

Подумай хорошо, — мы же сейчас совсем не те люди, какими знали друг друга в юности. И я уже не та, и ты не тот... Мы с тобой почти ровесники. Но я чувствую, что уже начинаю стареть. А ты внешне почти не изменился. Моя молодость прошла с другим. Разве морщины на моем лице не будут тебе всегда об этом напоминать?.. Разве тебе не будет больно от того, что ты меня знал молодой, сильной только те девять дней, которые мы прожили вместе на Урале?.. Ой, Виктор! Подумай об этом...

Сейчас, когда прошло полтора месяца, я твердо знаю, что с Федором наши дороги разошлись навсегда. Я теперь знаю, что в моей тревоге за него гораздо больше говорила многолетняя привычка, чем настоящее чувство... Как только я снова увидела его здоровым, моим сердцем завладел холодок отчуждения. Я где-то слышала, что от жалости до любви один шаг. Неправда! Там, где начинается жалость, любовь кончается...

Мне нужно было время, чтобы посмотреть на всех нас — на себя, на Федора, тебя, — со стороны.

Виктор! Я боюсь писать все, что чувствую. Боюсь потому, что уверенна пока что только в своих чувствах. О тебе я знаю только то, что ты мне написал. Я хочу, чтобы ты все продумал спокойно, несмотря на то, что думаю и чувствую я... Нет, я не буду обижена, если ты вдруг поймешь, что в твоей любви с годами ослабли крылья, она способна лишь на короткие трепыхания, а не на высокий полет, и напишешь мне об этом честно. Да, не буду обижена! Только честно... И именно этого я жду.

Теперь о нашей работе. Были и еще, видимо, будут серьезные осложнения. Пока что не каждому сталевару доступен наш метод. Но лучшие сталевары им пользуются с успехом. Уже не только Круглов и Сахно применяют на своих печах интенсификатор – на новый метод перешли Кузьмич, Торгаш, Филимонов, Бусло... Спасибо за твою статью в «Правде»! О ней на заводе было много разговоров, и почти все положительные! Мы получаем много писем. На завод начали приезжать металлурги с Урала, Донбасса, Приазовья. Все интересуются нашей работой. Как быстро у нас получает хороший резонанс каждое полезное усовершенствование!

До свидания! Пиши.

Валентина.

Р. 5. Олег уже знает, что папа Виктор, изображенный на фотографии военного времени, что висит над его кроватью, и ты — это один и тот же человек. Он был очень обрадован этим открытием!.. Каждый день спрашивает: «Когда же приедет папа Виктор?..»

А действительно — когда?.. Вижу, что в письме не сумела выразить и сотой доли всего пережитого и прочувствованного. Видимо, все может объяснить и решить до конца только новая встреча... И я... жду ее с нетерпением и страхом».

51

Прошло десять месяцев.

Доронин развернул «Правду». Писалось об успехах сталеваров: «Коллектив мартеновского цеха борется за досрочное завершение годового плана. План восьми месяцев мартеновцами перевыполнен. В производство внедряются новые технические методы, разработанные инженером-исследователем завода В. Гордой. Особенно хорошо работают сталевары тт. Гордый, Круглов, Сахно, Торгаш, Сокол, Бусло, Филимонов. На их счету тысячи тонн стали, выплавленной сверх задания. Сталевары Гордый, Круглов и Сокол в августе выдали все плавки скоростным методом. Комплексное соревнование на заводе вошло в быт...»

Макар Сидорович задумался. Он вспомнил выступление Торгаша на открытом партийном собрании — мол, большего из техники не выжмешь, — надо закрепляться на завоеванном плацдарме... Тогда взял слово Владимир Сокол:

— Закрепляться надо, Никита Гаврилович, — это правда. Это так. Но закрепляться не для того, чтобы не двигаться вперед, а для того, чтобы расширять этот плацдарм. Техника — безгранична в своих возможностях. Мы уже десятки раз убеждались в этом. Надо только думать, искать. Если бы люди изобрели паровую машину и остановились на этом изобретении, сказав себе: «Ну, все! Больше из техники ничего не возьмешь», — мы с вами не имели бы того, что есть сейчас... Нет, мы еще не все использовали. Не все! И мы будем искать, будем совершенствовать, Никита Гаврилович! Уверен, что вместе с вами...

Соколу аплодировали, что редко бывает на партийных собраниях. А Макар Сидорович думал — люди зреют не в сонливом полусуществовании, а в борьбе. Особенно в борьбе со своими недостатками, ошибками. Вот видишь, вырос еще один сталевар-новатор, которого можно поставить рядом с Кругловым... Ему же теперь цены нет! А что было бы, если бы к его вине отнеслись формально?.. Возможно, он бы стал совсем не таким Соколом... Потерялся бы где-нибудь, отвергнутый нами. Правильно сделал комсомольский комитет, сняв с него выговор. Пора!..

Вчера после работы к Макару Сидоровичу зашел Коля Круглов. Он заговорил о вступлении в партию. Давно парторг ждал этого разговора, знал, что он вот-вот должен произойти. Знал Макар Сидорович также и то, что именно заставляет Круглова несколько медлить с подачей заявления в партийный комитет. И он не ошибся, Коля тоже боролся в себе за нового Круглова, — рассудительного, уравновешенного. Ему стыдно было вспоминать о разрыве с Лизой, мордобое, выпивке... Именно об этом он и заговорил с Макаром Сидоровичем, спрашивая, как к этому может отнестись партийное собрание.

— Да, как надо, Николай. Спросят: «Скажите, товарищ Круглов, вы часто будете улучшать свое настроение водкой?..» Если не боишься этого вопроса — подавай заявление...

А сегодня Коля пришел в комитет с заявлением.

Макара Сидоровича несколько беспокоило — как сложится дальше личная жизнь Круглова?.. Жаль, что его первая женитьба не была такой счастливой, как у Сокола. Владимир и Густонька — это замечательная пара. Навсегда! Однако Макар Сидорович и за эту сторону жизни Круглова был спокоен: ему сейчас только двадцать один, а в таком возрасте жениться, — причем во второй раз! — отнюдь не обязательно.

Пусть поживет, оглянется, созреет сердцем...

А за Сумного Доронину до сих пор стыдно.

Надо было выварить его хорошо в заводском котле, чтобы слетела с него вся мишура, холодная рыбья чешуя скользкого приспособленчества. Так нет, отпустил, — вот вам и мой кувшин на капусту!

Как-то восемь месяцев назад Сумной повез в Киев большую статью о творчестве известного поэта-лауреата. Статья была написана в возвышенно-восторженном тоне, в каждой фразе красовались самые отборные эпитеты — «прекрасный», «выдающийся», «любимый»... Редактор журнала прочитал статью, пожал руку Сумному и удовлетворенно сказал:

— Отлично!.. В следующий номер. Есть только одно замечание. Собственно, не к статье — фамилии автора. Возьмите себе псевдоним. Неудобно как-то — есть уже литератор с такой фамилией. Читатель запутается...

— Правильно! — Воскликнул секретарь редакции. — Значит, подпишем... Как? Во всяком случае – не Сумной... — Загляделся на потолок, задумался. — Гм! Благозвучно... Так и подпишем — Несумной. Чем плохо? Ха-ха-ха!

С тех пор Сумной — Несумной. И чего бы ему грустить? Известный поэт-лауреат, прочитав статью Ивана Несумного, пригласил его домой, подарил книгу с автографом, который красноречиво говорил: «Талантливому критику И. Несумному с искренним желанием в ближайшее время видеть его в передовых рядах агрономов литературной нивы, какими мне представляются критики».

Иван показал книгу с автографом редактору журнала — и сразу же вырос в его глазах. И хотя тот сам его породил, но только сейчас осознал всю его «талантливость», проникся к нему большой уважением.

Через неделю Несумной работал в отделе критики журнала, а через два — заведующим отделом критики.

Его имя упоминалось в газетах среди молодых одаренных литераторов. Издательства заказывали ему «закрытые» рецензии на рукописи, а газеты и журналы — «открытые» рецензии на книги.

Так на литературном поприще появился новый «агроном». Основные методы его «агротехники» заключаются в том, что он подпитывает панегириками те литературные стебли, которые уже выросли, окрепли и не требуют никаких подкормок. Даже наоборот — чрезмерная подпитка негативно влияет на корни: они становятся слабыми, ленивыми, плохо держит стебель в почве, посылают зернам главным образом те соки, которые получают от И. Несумного, и очень мало тех, которыми богата мать-земля.

Вторая часть деятельности этого «агронома» — прополка. Выпалывает он все живое вокруг своих прославленных любимцев, не оставляя даже неокрепшие стебельки, которым следовало бы дать немного подпитки, — и они крепко ухватились бы за грунт, заколосились бы щедро и много.

И если посмотреть на ниву, которую изображает в своих статьях этот «агроном», то на необъятной площади увидишь три-четыре колоска, а между ними и вокруг них — пустота...

Теперь его чаще можно увидеть на даче известного поэта-лауреата, чем в редакции. Он располнел, лицо из серого стало красным, незаметно даже следов от недавних угрей. Ремешок на штанах ему теперь носить неудобно, потому сжимает живот — носит шелковые подтяжки. О нем говорят: «распоясался...» Но говорят это в бильярдной и в буфете, когда там нет известного поэта-лауреата.

В последнее время И. Несумной даже статьи перестал писать — он пишет красным карандашом резолюции на стихах, которые попадают к нему в редакцию, — если это стихи лауреата — «отлично» или даже «гениально», а если это стихи литературных «середняков» или молодежи — «отклонить», «доработать», «слабое знание жизни», «не отражает действительности»...

И никто теперь о нем не думает и не говорит, как когда-то Коля Круглов — «литературная мелкота»...

Макар Сидорович как-то встретился с ним на Крещатике. Несумной величественно, как когда-то молодому поэту-студенту, протянул ему холеную руку, потом похлопал по спине, процедил сквозь зубы:

— Хорошо выглядишь. Молодчина! Пойдем, старик, по кружке пива выпьем. Я знаю одно злачное место, где есть прекрасная тарань...

Макар Сидорович отказался. Несумного это ни нисколько не смутило, — кажется, даже порадовало.

— Ну, будь здоров, старина. Если что-то нужно — звони, не забывай... Номер в гостинице, билет на поезд или что-то другое — пожалуйста. Я земляков не забываю. Не так, как некоторые, что от народа отрываются...

Такие метаморфозы происходят с человеком, когда он знает, что и как надо «подкармливать».

52

В отношениях Лизы и Василия Великанова, кажется, все было ясно — они дружили много месяцев, их часто видели вместе. Друзья смотрели на них, радостно улыбаясь:

— А чем не пара?.. Если Лиза ходит на низких каблучках, почти не заметно, что она выше Василия. И подумаешь, какая беда! Зато парень — что надо... И красотой взял, и смекалкой, и добрым сердцем. А музыкант какой! Сыграет на аккордеоне — то плакать, то танцевать хочется...

Но это пока было ясно для других — не для Лизы и не для Василия. Василий нравился девушке, но в ее сердце еще жил другой образ любимого. Великанов это понимал, действовал осторожно, не признавался ей в любви, боясь, что может оттолкнуть ее, — тогда порвутся и те ниточки дружбы, которые связывали их.

Между Лизой и Лидой установились еще более сердечнее отношения, чем были раньше. Лида родила сына, ему сейчас было пять месяцев. Смуглый, весь в мать! Она берет его крошечное тельце в смуглые ладони, поднимает над головой.

— Смотри, сынок, как быстро растут деревья! Вон, видишь эти клены?.. Когда-то там был густой лес. Фашисты его сожгли, — партизан боялись. А сейчас молодые клены выросли. И мы вырастем, вырастем, — подбрасывает она ребенка.

— Ты с ним разговариваешь, как со взрослым. Будто он что-то понимает, — смеялась Лиза.

— Он? — Восторженно удивлялась Лида. — Все понимает! Конечно! Видишь, как смеется! Знает, что матери весело...

И она радостно целовала своего Юрася в пухленькие, сочные округлости — выше ножек.

Однажды она спросила Лизу:

— Когда же ваша свадьба с Василием?.. Пора! Или обжегшись на горячем, дуешь на холодное?

— Почему ты думаешь, что холодное? — Неожиданно обиделась Лиза. — А может, и это горячее?..

— Это же пословица, — смеясь, поцеловала ее Лида.

— Если бы ты знала, какой он хороший!.. Только как-то страшно. Боюсь, что смеяться надо мной будут. Я почему-то вбила себе в голову, что муж должен быть выше меня...

— Какие глупости!.. Кого любят, с того не смеются. А на заводе любят и тебя, и Василия.

Лида пополнела, но от этого стала еще красивее. Она теперь никому не завидовала. Когда шла по улице с ребенком на руках и ее останавливали женщины, чтобы полюбоваться маленьким чернявым лицом младенца в обрамлении тонких кружев, — верила, что все завидуют ей.

Люди, как и полагается, забыли, кто был отцом ребенка, а Лида — тем более. Она была счастлива!..

А вчера произошло такое.

Лида гуляла с ребенком в заводском сквере. Вдруг чьи-то тяжелые руки, протянутые через ее плечи, отодвинули легкую накидку, покрывавшую лицо ребенка. Лида испуганно обернулась. Глядя ей прямо в глаза, улыбаясь доброй улыбкой, напротив нее стоял Игнат Сахно. Он был одет в новую черную пару, в вышитую сорочку со стоячим воротничком, что мало подходила к его костюму.

Улыбающееся лицо казалось еще шире, чем обычно, а острые углы скул — беспокойно подвижными.

Сахно молча взял на руки ребенка, пошел рядом с Лидой. Она растерянно смотрела на него, не зная, как ей держаться с ним.

— Хороший мальчишка!.. Агу, агу!.. Ишь, как смеется! Ну, казак, посмотри на небо. Во-о-он!.. Высоко-высоко... Это реактивный. Понимаешь?.. Да тебя, я вижу, это пока мало интересует... Вот и отлично! Замечательно, казак...

Личико ребенка расплывалось в безмятежной, доверчивой улыбке. Лида не выдержала, — тоже улыбнулась...

Игнат Петрович проводил ее до самого дома. Лида пригласила его на стакан чая. Нет, Сахно никак нельзя назвать разговорчивым... «Да», «нет», «спасибо». И все время смотрит на Лиду. Потягивает чай с блюдечка, а глаза на Лиду направлены. Достает сигарету из пачки, разминает в пальцах, а сам все время на Лиду смотрит. Глаза у него хорошие, добрые. О цвете нельзя сказать ничего определенного, как о цвете осеннего неба. Зато впечатление от взгляда приятное, — сразу чувствуешь: искренний, сердечный человек на тебя смотрит.

Сахно выпил чаю; еще раз подошел к ребенку, склонился над ним.

— Спит... Ну, до свидания... Простите, что задержал вас.

— Что вы, Игнат Петрович!.. Я же пригласила.

Сахно невесело улыбнулся.

— Возможно, приглашали, а сами думали, — хоть бы не зашел... Да?

Лида смущенно опустила глаза.

— Да ради бога, заходите!.. Поверьте, что я буду рада.

Во второй раз Лида встретилась с Сахно немного необычно.

Она возвращалась с работы по тропинке, ведущей мимо его усадьбы. Еще издалека Лида заметила, что кто-то окидывает глиняными вальками стены его нового дома. Когда подошла ближе, — узнала Игната Петровича. Он брал из ямы большой комок замеса, сбивал его в руках, как пекарь тесто, бросал на стену, а потом неуклюже разравнивал тонкой дощечкой.

Лида незаметно зашла в дом, сняла там серый шерстяной жакет, достала из сумочки белый халат, надела его и в таком виде подкралась к Сахно. Занятый незнакомой и поэтому тяжелой для него работой, Сахно заметил ее только тогда, когда через его голову на стену полетел тяжелый вальок... Игнат Петрович растерялся — он задыхался от волнения. Раскинув руки, бросился к Лиде, готовый сжать ее в медвежьих объятиях. Его остановил комок глины, попавший прямо в грудь... А Лида стояла напротив него и смеялась. Рукава ее белого халата были закатаны выше локтей, белая прядь, что теперь значительно увеличилась, нависала над золотистыми глазами, щедро освещенными вечерней зарей.

— Ну, что же вы стоите? — Весело воскликнула она. — К работе!.. Следите за моими руками. Так, так!..

Ее руки, по локоть облепленные глиной, легко мелькали перед глазами Игната Петровича.

Но, видимо, радость Сахно была преждевременной.

Лида помыла руки под краном на огороде, сдержанно попрощалась и пошла вдоль ручья на дорогу. Сахно смотрел ей вслед, не зная, как ему понять поступок Лиды.

И он, догнав ее, заговорил о своей любви просто и бесхитростно — как умел.

Лида сочувственно вздохнула:

— Хороший вы человек, Игнат Петрович. Только все это напрасно. Мы можем быть только друзьями. Не более...

— Это окончательно, Лида? — Удрученно спросил Сахно.

— Я много об этом думала... Окончательно.

Он еще долго смотрел на одинокую фигуру Лиды, что медленно поднималась на крутой склон, над которым пламенела вечерняя заря. Фигура ее уменьшалась, уходила вдаль и в конце концов исчезла, словно ее навеки поглотила вечерняя заря.

Эпилог

Когда Доронин уходил от Горового, что уже месяцев восемь лежал в Кремлевской больнице, Гордей Карпович задержал его руку.

— Скажи, только честно... Понимаешь, глупый закон у них, у врачей. Ничего не говорят больному. А я хочу знать. Человеку нужно давать хоть два месяца на то, чтобы он успел закруглить свои земные дела... — Горовой слабо улыбнулся. — Ну, хотя бы завод передать. Хочу знать — кому... Скажи, что они тебе говорили?

На фоне белой подушки его лицо казалось не таким бледным, как несколько часов назад. Улыбка — даже эта болезненная, вынужденная улыбка — делала глаза светлыми, почти веселыми. И все же Доронин не мог не заметить, каким напряженным усилием воли Горовой заставил себя улыбнуться. Может, действительно от таких людей не стоит скрывать правду?.. Однако Макар Сидорович не передал ему разговор с врачами. Слишком тяжелой была эта беседа. Никакой надежды на выздоровление. Возможно, при напряжении своей железной воли Горовой проживет полгода, даже год. Это будет неравная борьба смертельно раненого бойца с врагом, окружившим его со всех сторон и решившим выжидать, пока воля к жизни угаснет... Враг этот — неизлечимая болезнь, смерть.

— Врачи настроены оптимистично, — тихо, но как можно бодрее ответил Доронин, сжимая его руку, — не скучай! Скоро встретимся на заводе. Помнишь мой сад?.. Еще померяемся силами, Гордей.

Горовой все еще улыбался, но уголки губ нетерпеливо вздрагивали от боли. Макар Сидорович понял, что Гордей улыбается ему, скрывая страдания. Возможно, такая улыбка стоит нескольких дней жизни. Доронин склонился над кроватью, поцеловал друга, подержал его жилистые руки в своих.

— До свидания, Гордей. Мы будем часто навещать...

Выйдя из палаты, Макар Сидорович заглянул в стеклянные двери, наполовину завешенные складчатой белой занавеской. Гордей повернулся лицом к стене, натягивая на плечи одеяло...

Расстроенный невеселым прощанием с другом, размышляя о жестокой несправедливости законов природы, Доронин поехал в министерство.

«Почему так? — Думал он. — Человек проник в самые сокровенные тайны материи... Изобрел радио, телевидение, расщепил атом, а в познании самого себя сделал сравнительно мало. Разве в медицине, которая изучает тело человека, или в искусстве, изучающем его душу, есть достижения, равные по значимости атомной энергии?..

Нет, видимо, открывать за пределами человеческого организма, за пределами человеческой души легче, чем в самом человеке. Стоит ли удивляться, жаловаться на врачей, на художников? Видимо, их обязанность значительно труднее, чем обязанность физиков и химиков, изучающих неживую материю. Труднее потому, что человек — венец природы, сложное ее произведение, высшая ступень ее развития. И все, что касается его тела, его души, поддается изучению, совершенствованию значительно труднее, чем выдающиеся открытия в неживой природе».

Доронин вспомнил, что именно с ним, с Горовым, они спорили когда-то об этом с жаром студентов-первокурсников. Гордей в таких спорах бывает удивительно упорным, неотступным.

Макар Сидорович подумал, что им уже никогда не придется закончить этот диспут, и его глаза невольно стали влажными.

«Эх, Гордей! Светлая, умная у тебя голова, острый, наблюдательный глаз. Редко ты ошибался в людях. Не ошибся ты и в Голубенко. Твоя правда. Духовный рахит... Опасная болезнь. А я не сумел поставить точный диагноз. Видно, мало еще меня жизнь учила... Ничего, это хорошая наука. Не пройдет напрасно».

Выслушав рассказ Доронина о результатах консилиума, Швыденко сказал:

— Знаю. Разговаривал с профессорами. Жалко Горового. Как раз созрел для руководящей работы... Такого заменить легко.

Ни Швыденко, ни Доронину не хотелось вспоминать о Загребе-Солоде, но обойти его в разговоре было невозможно.

— Что ж, с Загребой мне все ясно, — в мрачной задумчивости произнес Швыденко. — Не понимаю только, как я мог его не узнать, когда он заходил ко мне? Ведь я же знал его почти с детства... Но откуда берутся такие вот, как Голубенко? Вся его жизнь, как на ладони, — школа, институт, армия, завод. Отец — известный сталевар. Кажется, нет почвы для того, чтобы вырос этакий моральный «Ванька-встанька». Здесь уж из анкеты ничего не поймешь.

Швыденко помял в пальцах сигарету, закурил ее от окурка, а окурок положил в пепельницу.

Доронин невесело улыбнулся:

— Если бы анкета отвечала на все вопросы, которые ставит перед нами жизнь, нам бы нечего было делать. Некоторые довольно прямолинейно понимают влияние капиталистического прошлого. Будто какая-то черная эстафета — от отца к сыну передается. Нет, не всегда так, хотя это тоже не исключено. Ну, например, Солод...

— А разве Солод не влиял на Голубенко?

— Конечно, влиял. Но Солод подобрал его, как подбирают сучковатую дубинку на дороге, чтобы опираться на нее. Он точно знал, как и когда эта дубинка должна послужить...

— Без семян и осот не вырастет, — сказал Швыденко, включая настольный вентилятор. — А семена сорняков попадают на ниву различными путями. Даже собака на хвосте может занести.

— Это верно, — согласился Доронин. — Особенно такая собака, как ваш земляк Загреба. — Вытерев потную лысину, он продолжал: — Это — клопы по своему долголетию. Такой клоп способен просидеть в щели десятки лет. Без крови и плоти. Сама кожура остается, — так усыхает. Нам кажется — он уже мертв. А как только запахнет человеческой кровью, — сразу оживает... Классовый враг выродился в злостного мещанина, но не перестал от этого быть врагом. Возможно, он стал еще более опасным, потому что вжился в нашу действительность, научился пользоваться нашими ошибками... Они и моральную заразу распространяют так, как клопы, — тихо нас кусая... — Доронин встал и по привычке начал ходить по кабинету, меряя его тяжелыми шагами вдоль и поперек. Морщины вокруг воронки на лбу стали глубже, более густыми. Видно, немало в последнее время передумал и пережил. — Я, Антон Павлович, говорю об этом потому, что чувствую себя виновным и по Голубенко, и еще в некоторых вопросах. С головой погрузился в производственные дела. Мало интересовался тем, как живут люди вне работы. А коррозия души чаще всего начинается именно с быта. Да, с быта!..

Доронин понимал, что всех и все видеть одной парой глаз он никогда не сможет. Но у партийного комитета сотни глаз, сотни рук, сотни сердец! Надо их правильно направить. И надо быть мужественным, сказать себе и о себе правдивые слова — не всегда ты, Макар Сидорович, умел правильно направить эти глаза, эти руки, эти сердца... Можно оправдываться перед кем угодно, но не перед собственной совестью... Нет, он оправдываться не собирается. Да, не собирается!

Все эти мысли пронеслись в голове Доронина в течение нескольких минут, пока Швыденко разговаривал с кем-то по правительственному телефону. Положив трубку на рычаг, Швыденко взглянул на него хитроватым взглядом.

— Значит, Макар Сидорович, не хотите жить по пословице — «победителей не судят»? Вы не совсем виноваты в тех грехах, которые берете на себя. Так сложились обстоятельства. Без Горового вам было трудно. И все же завод не только не отстал, а превратился в передовое предприятие страны. В этом ваша большая заслуга. А недостаток заключается в том, что вы своевременно не известили министерство о том, что Голубенко не справляется.

— Это было бы не совсем объективно. Голубенко пытался работать. Он даже разработал достаточно талантливый проект перемещения новой домны на фундамент, что строился отдельно. Вы же знаете. Это позволило получить дополнительно тысячи тонн чугуна.

— Что ж... Обязанности главного инженера он, конечно, выполнял. А большинство обязанностей директора вы несли на своих плечах. Это отвлекало вас от углубленной работы с людьми... Ну, ладно. Директора мы вам дадим. Кравченко знаете?.. Работал главным инженером в Енакиево.

— Слышал... Но лично не знаком.

— Завтра познакомлю. Крепкий мужик...

Размышления о судьбе завода не покидали Доронина и по дороге к зданию ЦК КПСС, куда его вызвали. Именно то, что он сейчас переступит порог Центрального Комитета, заставляло его думать об этом больше, чем обычно.

Он спрашивал себя — как это случилось, что на фоне больших успехов коллектива некоторые хорошие люди не нашли личного счастья, оказались обманутыми? И снова приходил тот же ответ: виноваты они, проклятые родимые пятна, коррозия души, мещанство, что пытается проникнуть в каждую щель, завладеть душами честных людей...

Доронин вспомнил, как, столкнувшись с прожорливым эгоизмом Криничного, он был крайне потрясен — почти сорок лет существует Советская власть... А если подумать глубже, — что такое четыре десятилетия по сравнению с тысячелетиями общественного устройства, где эгоизм был не исключением, а узаконенной государственной нормой?.. Только рассвет. Ведь на рассвете тени длинные, достают далеко. И отдельных людей — вялых, слабых духом, — что не умеют вместе с народом подниматься на вершины, ближе к солнцу, они могут покрыть с головой. А кто смело, без устали поднимается вверх, — тому никакие тени не страшны, для того и солнце всходит раньше!..

Доронин уверен, что и Коля Круглов, и Лиза Миронова, и Валентина, и Лида не только не потеряли душевную красоту, не только не растеряли жизненные силы, а наоборот — приобрели зрелость. И если он в этом уверен, то, значит, его ежедневные усилия не были напрасными. Но ведь мало быть уверенным, что человек пойдет прямой дорогой, если ему не встретится кто-то сильнее и не собьет с пути. Да, этого очень мало!

Настоящий коммунист должен твердо знать, что люди, за воспитание которых он отвечает, готовы пройти через какие угодно трудности, преодолеть их, выйти из них еще сильнее, духовно богаче, чем были.

Невольно кольнула мысль: значит, ты отстаиваешь теорию какого-то новоспартанства — пропускать людей через душевные потрясения, чтобы закалить их?..

Нет, это, конечно, ерунда!.. Просто борьба неизбежна, люди не могут не бороться за свою чистоту. И именно в этой борьбе — красота жизни и красота человека. Возможно, сорок лет назад какой-нибудь Колька Круглов примирился бы с тем, что у его жены взгляды на жизнь противоположны его собственным. И сама его ошибка — Доронин в этом уверен — порождена высокой моральной чистотой нового, нашего человека. Вера использовала его жизненную неопытность и чистоту, а он считал, что не имеет морального права не жениться на ней!.. А разве Виктор Сотник не потому был обманут, что с большой святостью относился к семье, к детям, к их будущему?..

Любить человека — это значит не прощать ему ни единого темного пятна на совести. Но тот, кто рядом с хорошим, благородным, высоким не хочет видеть в наших современниках остатков старого — не столько любит людей, сколько жалеет их, боится расшевелить совесть и этим причинить боль. А для человека нет ничего обиднее этой унизительной жалости!..

В промышленном отделе ЦК разговор был коротким. Заведующий отделом спросил:

— Что вы скажете, если мы предложим вам должность у нас?.. Вы давно работаете на заводе, хорошо знаете заводскую жизнь.

Доронин отнюдь не ожидал такого предложения. Ответил не сразу, но твердо, без малейших колебаний:

— Если партия обяжет, я, конечно, готов. Но очень прошу оставить на заводе. У меня там сейчас так много незаконченных дел, что кажется — главная работа только начинается. Да оно, собственно, так и есть.

— Ну, что же... Подумайте.

Доронин улыбнулся.

— Хорошо. Я подумаю. Но должен сказать заранее, что и завтра, и послезавтра я буду просить ЦК оставить меня на заводе.

Высокий мужчина в синем пиджаке, с непокрытой седой головой, сошел с парохода на днепровской пристани, пошел по знакомым улицам рабочего поселка. Уже стемнело. Поселок осветился электрическими фонарями. Человек шел между домов, между дубов, окружавших залив, обратил внимание на то, что старая больница уже отстроена, стала еще красивее, чем была до войны. Человек подошла к дому Голубенко, украшенному верандой с родительской резьбой, оплетенной диким виноградом. Во дворе, таком милом, родном, играли незнакомые мальчишки, — видно, дети новых хозяев. На кухне под навесом вытирала посуду молодая женщина. Под беседкой худощавый мужчина лет тридцати старательно забивал гвозди в какой-то ящик — видимо, для посылки.

Приезжий остановился у забора. Хозяин выпрямился, пытливо оглядел его с головы до ног.

— Пожалуйста, дайте напиться, — робко и неуверенно попросил приезжий, чтобы как-то оправдать свой неуместный интерес.

— Дарья, вынеси воды человеку, — крикнул хозяин к жене, продолжая забивать гвозди.

Женщина вынесла кружку с водой.

«Да, незнакомые лица, чужие люди. Все не то, все изменилось».

Он пошел по знакомой улице, где жил Гордый. Навстречу выскочила «Победа», обдав клубами едкой пыли. Если бы приезжий не был так погружен в свои размышления, он бы успел заметить, что за рулем сидит улыбающаяся Лиза, а рядом с ней — Великанов. Но он ничего не видел вокруг себя.

Нет, к Гордому идти не стоит. Зачем выявлять перед другими свою слабость?.. А приезд в родной город он считал слабостью.

Здесь приезжий заметил, что шагает слишком быстро и вот-вот догонит двух мужчин, один из которых заметно хромал, припадая на короткую правую ногу. Это Козлов, даже сомнений не могло быть! Козлов, который смеется! Смеется от какой-то шутки собеседника. А кто же этот собеседник? Ну, конечно, Круглов, знатный сталевар Николай Круглов. Приезжему не хочется встречаться с ними, особенно с Козловым. Хотя ему даже нравится, что Козлов веселый, что он дружит с Кругловым, что его жизнь, видно, устроилось.

Дойдя до дома на углу, приезжий повернул в переулок. Он не знал, что рядом в доме, уткнувшись лицом в подушку, лежала и плакала Вера Миронова от какой-то очередной жизненной неудачи или разочарования. Но не только приезжему, а также Круглову не было дела до ее слез...

Идя по переулку, Федор вышел на окраину поселка и остановился у пятиэтажного дома, недавно законченного. Долго всматривался в освещенные, завешенные гардинами окна. Наконец нашел то окно, которое его больше всего интересовало. Федор знал из письма Доронина, где получил квартиру начальник мартеновского цеха Виктор Сотник. Приходько с радостью согласился быть его заместителем — он сам чувствовал, что должность начальника ему не под силу.

В окне, на белых тюлевых гардинах, появились две фигуры, две тени. Женщина, видно, смеялась — плечи ее вздрагивали, волосы распущены, волнистые. Мужчина держал ее за руку, потом положил руку ей на плечо, привлек к себе, прижал к груди... Женщина вырвалась, шутливо потрепала его по щеке.

Теперь уже смеялся мужчина. Он был невысокого роста, но широкоплечий, спортивного склада.

Но вот появилась третья тень. Она была меньше, мальчишеская. Эта тень мелькнула над головой мужчины кончиками пионерского галстука. Видно, мужчина поднял парня на руки и осторожно поставил на пол.

А тень женщина смеялась, смеялась.

Федор сел на трамвай, поехал на вокзал. В зал для пассажиров заходил настороженно, оглядываясь. Тяжелые воспоминания затуманили его взгляд.

Он почти подбежал к окошку кассы. Сквозь спазмы, сдавливающие горло, бросил в окно только два слова:

— Хабаровск. Один...

А потом с горькой иронией подумал: невольно в эти слова вложено гораздо больше смысла, чем может показаться кассирше...

Если бы у Федора Голубенко спросили, как он прожил эти десять месяцев, трудно было бы ему ответить на это. Это были месяцы большой душевной ломки. Он за это время пережил и передумал больше, чем за несколько предыдущих лет. Он сам попросился на Дальний Восток, был очень обрадован, что в министерстве к его просьбе отнеслись сочувственно, и уже десять месяцев работал инженером на строительстве. В родной город Федор попал случайно — он сейчас в отпуске, возвращается с Одессы, из санатория. Как же можно не заехать?..

Поднявшись в вагон, Федор подошел к окну и, глядя на серые вокзальные стены, подумал: а действительно ли случайно?.. Такой уж насущной была необходимость тратить на дорогу целый месяц, чтобы пробыть в санатории всего две недели? Не ради ли этих десяти минут, которые он провел под окнами Сотника, рассматривая подвижные тени на гардине, он и просил отпуск и ехал за десять тысяч километров?

Что-то тяжелое, болезненное навалилось, надавило на сердце.

Поезд тронулся, набрал скорость, в лицо ударило ветром. Ветер был резкий, неприятный. Он бросал сажу от паровоза, мелкую пыль, ослеплял глаза... Но вот Федор начал чувствовать, что ему легче дышится. Ветер освежил его, добавил сил, вдохнул степную прохладу.

Федор высунул голову из окна вагона, ветер разметал серебристую шевелюру, а он ловил этот ветер, как человек, истощенный жаждой, ловит неожиданные капли дождя.

Федор подумал — такой животворный ветер, что, ударяя в лицо, помогает преодолеть душевную слабость, бывает только тогда, когда человек быстро движется вперед.

Затем ему неожиданно пришло в голову — возможно, все, что с ним произошло в течение последних девяти лет, могло произойти только потому, что он жил без ветра в лицо?.. Прошедшее лето — три месяца — дохнуло на него сильным, то горячим, то холодным, беспощадным, жестоким ветром. Была и сажа, и мелкая пыль, и ослепление, и прозрения. За эти три месяца и он, и люди, его окружающие, пережили тяжелые испытания. Жизнь идет вперед быстро, очень быстро. Встречный ветер крупных событий сметает с пути все ничтожное, чуждое, враждебное, освежает души людей, испытывает их на зрелость, на чистоту, на твердость.

А поезд мчался дальше, дальше. Мимо пролетали окруженные садами полустанки, воздуховоды заводов, комбайны среди густых хлебов... Федор стоял и стоял у окна, предоставив свои волосы на забаву ветра.

Пусть будет ветер в лицо!

1953-1955

Николай Руденко

(Биографическая справка)

Николай Данилович Руденко родился 19 декабря 1920 в селе Юрьевка, Александровского района, Ворошиловградской области в семье шахтера. Писатель почти не помнит отца, — он погиб на шахте, когда ему исполнилось шесть лет. Рос с сестрой и матерью, жившей на скромную пенсию.

С детства М. Руденко вынес любовь к строгому донецкому краю, к его полынным степям, с бесчисленными пирамидами терриконов, к шахтерам и металлургам — людям с суровыми лицами и глубокими, щедрыми душами.

Десятилетку М. Руденко окончил на шахте «Сутоган» в 1939 году. Как раз перед выпускными экзаменами он был принят шахтной парторганизацией кандидатом в члены КПСС.

В 1939 году М. Руденко поступил на филологический факультет Киевского государственного университета им. Т. Г. Шевченко, но учиться ему не пришлось. В октябре этого же года он был призван в Советскую Армию, которая надолго становится для него школой жизни и борьбы.

Около двух лет М. Руденко служил рядовым кавалерийского полка, а в начале войны был командирован на курсы политработников. Всю войну находился на фронтовой политработе, участвовал в обороне Ленинграда, пережил блокаду. После тяжелого ранения больше года лечился в госпиталях, а затем снова вернулся на фронт.

Демобилизовавшись в 1946 году, М. Руденко работает редактором отдела поэзии в издательстве «Советский писатель», с 1947 до 1950 годы — ответственным редактором литературно-художественного журнала «Днепр». В это же время был заместителем секретаря, а затем и секретарем парторганизации Союза советских писателей Украины. Избирался членом пленумов Сталинского районного комитета г. Киева и Киевского горкома КПСС.

С 1950 года находится на творческой работе.

Писать М. Руденко начал рано — еще в начальной школе. Первые стихи печатались в пионерской, комсомольской и партийной прессе — «На смену», «Комсомолец Донбасса», «Коммунист». Был участником «Киевского альманаха» 1939 года.

Первая книга стихов вышла в 1947 году в издательстве «Советский писатель». Уже само ее название «Из похода» определяет содержание книги — это был поэтический отчет писателя о годах войны. В ней рассказывается о подвигах советских воинов, о героизме и мужестве того поколения наших людей, что родилось и выросло в годы становления Советской власти.

С 1947 по 1956 год вышло в свет десять книг стихов Николая Руденко. Главный мотив его творчества этого периода — возвращение демобилизованных бойцов к мирному труду, борьба народов за сохранение мира, героические будни восстановления народного хозяйства.

Основные книги поэта — «Из похода», «Ленинградке», «Мужество», «Светлые глубины», «Поколения идут» (в переводе на русский язык), «Перекличка друзей», «Стихотворения».

В 1955 году вышло в свет первое прозаическое произведение писателя — роман «Ветер в лицо».

Гослитиздат Украины предлагает читателю исправленное и дополненное автором издание этого произведения.

Редактор В. Г. Бойко

Художник Г. Ф. Липатов

Художественный редактор К. К. Калугин

Технический редактор М. А. Лихота

Корректоры В. В. Щедрин, Г. Адамец

НИКОЛАЙ ДАНИЛОВИЧ РУДЕНКО

Ветер в лицо

(На украинском языке)

Подписано в печать 22.І.1958

Формат бумаги 84×108/32. Бумажн. л. 7,063.

Печатн. л. 23,165. Учетно-изд. л. 25,15.

Цена 8 руб. 65 коп.

Заказ 418. Тираж 50 000.

4-я полиграфическая фабрика Главиздата Министерства

культуры УССР, г. Киев, ул. Калинина. 2

Комментарии

1

Треба — от требуется; в смысле — как и должно быть, как надо.

2

Кептарик — безрукавка.

3

Полонина — безлесный участок верхнего пояса украинских Карпат, который используется как пастбище и для сенокоса. Флора очень похожа на альпийские луга. В Крыму аналогичные участки Крымских гор называются «яйлами».

4

Буки — буковины.

Content

Ветер в лицо

1

2

3

4

5

6

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

Эпилог

Николай Руденко

Комментарии