Роберт Хайнлайн

Нить жизни

Председатель громко постучал по столу молотком, призывая публику к порядку. Постепенно свист и крики затихли. Докладчик, стоявший на кафедре возле стола председателя, казалось, не замечал, что творилось вокруг. Его мягкое, выражавшее чуть заметное пренебрежение лицо было бесстрастным. Председатель повернулся к докладчику и, едва сдерживая гнев и раздражение, обратился к нему:

— Доктор Пинеро, — он сделал легкое ударение на слове «доктор», — я должен принести вам извинения за неподобающее поведение аудитории во время вашего сообщения. Я удивлен, что мои коллеги настолько забыли о достоинстве, приличествующем ученому, что позволили себе прервать докладчика, независимо от того, насколько веским был повод для подобного поведения.

Пинеро улыбнулся ему в лицо такой улыбкой, которая вполне могла бы сойти за откровенное оскорбление. Председатель с видимым усилием сдержал себя и продолжил:

— Я беспокоюсь о том, чтобы программа была завершена благопристойно и в должном порядке. Я хочу, чтобы вы закончили свое сообщение. Тем не менее я вынужден просить вас воздержаться от осквернения наших умов идеями, ошибочность которых очевидна любому образованному человеку. Будьте добры, ограничьтесь сообщением о своем открытии, если вы его сделали.

Пинеро простер вперед, ладонями книзу, свои пухлые белые руки.

— Но как же я смогу внушить вам новую идею, если сначала не избавлю вас от заблуждений?

Аудитория снова зашевелилась, возник глухой ропот Кто-то из задних рядов крикнул:

— Гоните этого шарлатана вон! Мы сыты по горло

Председатель постучал своим молотком.

— Джентльмены! Пожалуйста!

Потом он обратился к Пинеро.

— Вы продолжите?

— К чему?

Председатель пожал плечами.

— Вы пришли с этой целью.

Пинеро кивнул головой:

— Это верно. Но было ли умно — прийти сюда? Есть ли здесь хоть один человек, который мог бы посмотреть в лицо голому факту, не смутившись при этом? Думаю, нет. Тем не менее, если я не буду говорить, вы победите меня, поскольку будет считаться, что я отказался от борьбы. Это меня не устраивает. Я буду говорить.

Поясню еще раз свое открытие. Я изобрел способ, позволяющий определить продолжительность человеческой жизни, и могу авансом предъявить вам счет Ангела Смерти. В течение пяти минут я с помощью моего аппарата смогу сообщить вам, сколько зерен песка осталось в песочных часах вашей жизни.

Он замолчал и скрестил на груди руки. Некоторое время никто не произносил ни слова. Затем аудитория стала проявлять нетерпение. Снова вмешался председатель

— Вы ведь не закончили, доктор Пинеро?

— А что еще можно сказать?

— Расскажите нам, как работает ваше изобретение.

Брови Пинеро взлетели вверх

— Вы полагаете, что я доверю плоды своего труда детям, которые будут играть ими?

— Но как мы будем знать, что у вас есть что-то реальное, подкрепляющее ваши нелепые заявления?

— Это просто. Вы выбираете комитет, который будет присутствовать при демонстрации изобретения. Если оно работает, вы объявляете об этом всему миру. Если же оно не работает, я дискредитирован и приношу свои извинения.

В задних рядах поднялась тонкая сутулая фигура.

— Господин председатель, как может почтенный доктор предлагать нам такое? Неужели он надеется, что мы будем ждать двадцать или тридцать лет чьей-нибудь смерти, чтобы убедиться в справедливости его предсказаний?

Пинеро, игнорируя председателя, ответил непосредственно спрашивавшему.

— Какая чепуха! Неужели вы настолько невежественны? В любой большой группе есть, по крайней мере, один человек, который умрет в ближайшем будущем. Я предлагаю вам следующее: позвольте мне проверить каждого, находящегося в этом помещении, и я назову человека, который умрет в течение двух недель — да, назову день и час его смерти.

Он свирепо оглядел аудиторию.

— Вы согласны?

Поднялась еще одна фигура — дородный мужчина, говоривший размеренным голосом.

— Что касается меня, я не смогу одобрить такой эксперимент. Как медик, я с прискорбием отмечал явные признаки серьезных сердечных болезней многих из наших старших коллег. Если доктор Пинеро знает эти симптомы, а это вполне возможно, то человек, избранный таким образом, может умереть к назначенному сроку, работает ли машинка нашего выдающегося докладчика или нет.

Его сразу поддержал другой выступавший.

— Доктор Шепард прав. Зачем мы будем тратить время на эти шаманские штучки? Я вношу предложение, господин председатель, чтобы мы перешли к нашим обычным делам.

Предложение было встречено с шумным одобрением, но Пинеро и не думал садиться. Среди криков: «К порядку! К порядку!» — он, потрясая своей неопрятной шевелюрой, прокричал им:

— Варвары! Дураки! Бестолковые олухи! Такие, как вы, испокон веку не признавали ни одного великого открытия. Да от вашей компании Галилей в гробу перевернулся бы.

Он сделал паузу, чтобы набрать в грудь воздух, и в это время два члена президиума подхватили его и уволокли за кулисы. Из-за стола прессы поспешно поднялись несколько репортеров и последовали за ними.

Газетчики перехватили Пинеро, когда он выходил из двери, ведущей на сцену.

— Как насчет интервью, док?

— Ну, вы дали им по мозгам. Каковы ваши взгляды на жизнь после смерти?

— Снимите шляпу, док, и посмотрите на птичку.

Он ухмыльнулся всем сразу.

— По одному, мальчики, и не так быстро. Как насчет того, чтобы пойти ко мне?

Через несколько минут они пытались найти себе место в неприбранной комнате, которая служила Пинеро одновременно гостиной и спальней.

— Ну, ребята, что бы вы хотели узнать?

— Давайте выкладывайте все начистоту, док. Есть у вас там что-то или нет?

— Кое-что есть, юный друг, вне всяких сомнений.

— Тогда расскажите нам, как это работает. На той чепухе, которую вы несли этим профессорам, с нами вы далеко не уедете.

— Ну-ну, мой дорогой друг. Это мое изобретение. Я хочу с его помощью немного подзаработать. Вы что же думаете, что я расскажу о нем первому, кто меня об этом попросит?

— Послушайте, док, если хотите попасть в утренние газеты, вы должны дать нам хоть что-то. Чем вы пользуетесь? Уж не магическим ли кристаллом?

— Нет, не совсем. Впрочем, пойдемте взглянем на мой аппарат!

Представшая перед их взорами масса аппаратуры смутно напоминала оборудование рентгеновского кабинета. Помимо того очевидного факта, что она потребляла электрическую энергию и что часть шкал приборов имела знакомую им градуировку, беглый осмотр не позволял судить о ее фактическом назначении.

Пинеро подошел к одному из репортеров.

— Возьмем, скажем, вас в качестве примера. Ваше имя Роджерс, не так ли? Очень хорошо, Роджерс. Так вот, вы пространственно-временное событие, имеющее протяженность в четырех измерениях. Вы почти шести футов в высоту, около двадцати дюймов в ширину и, вероятно, дюймов десять в глубину. Во времени за вами простирается большая часть этого пространственно-временного события, берущего начало где-то примерно в 1916 году. То, что мы видим здесь, — поперечный срез этого события, сделанный перпендикулярно к временной оси и имеющий данную толщину. На одном конце — младенец, пахнущий кислым молоком. На другом конце, где-то в восьмидесятых, находится, вероятно, старый человек. Представьте себе это пространственно-временное событие, которое мы называем Роджерсом, в виде длинного розового червя, протянувшегося сквозь годы и находящегося одним концом в материнской утробе, а другим — в могиле. Он тянется здесь, мимо нас, и поперечное сечение, которое мы видим, предстает в виде одного дискретного тела. Но это иллюзия. Существует лишь физическая непрерывность этого розового червя, тянущегося сквозь годы. В сущности, с этой точки зрения существует физическая непрерывность всего народа в целом, так как эти розовые черви ответвляются от других розовых червей. В этом смысле народ предстает в виде виноградной лозы, ветки которой переплетаются и дают побеги. И лишь потому, что мы воспринимаем только поперечные сечения этой лозы, мы впадаем в ошибку, считая срезы отдельными индивидуальностями.

Один из репортеров, мрачноватый, деловой малый, задал вопрос:

— Все это очень хорошо, Пинеро, если только это правда, ну а дальше что?

Пинеро одарил его всепрощающей улыбкой.

— Терпение, мой друг, Я просил вас представить себе жизнь как явление электрическое. А теперь подумайте о нашем длинном розовом черве как об электрическом проводнике. Вы, наверное, слышали, что инженеры-электрики могут с помощью специальных измерений определить точное местоположение обрыва в трансатлантическом кабеле, оставаясь при этом на берегу. Я делаю то же самое с нашим розовым червем. Подключая определенным образом мои приборы к находящемуся здесь, в этой комнате, поперечному срезу, я могу сказать, где произойдет обрыв, другими словами, когда наступит смерть. Или, если угодно, я могу перевернуть соединения в цепях и назвать дату вашего рождения. Но это неинтересно; вы уже знаете ее.

Мрачный репортер ухмыльнулся.

— Я подловил вас, док. Если то, что вы сказали о народе как о лозе из розовых червей, — правда, вы не можете назвать дату рождения, так как связь с народом продолжается за момент рождения. Ваш электрический проводник через мать доходит до самых отдаленных предков человека.

Пинеро просиял.

— Совершенно верно, мой друг, и весьма разумно. Но вы завели аналогию уж слишком далеко. Это делается не совсем так, как измеряется длина электрического проводника. В каком-то смысле это скорее похоже на измерение длины некоего длинного коридора путем улавливания эха, отраженного от его дальнего конца. При рождении в коридоре происходит своеобразный поворот, и с помощью соответствующей настройки я могу зафиксировать эхо от этого поворота. Существует только один случай, при котором я не могу получить точного отсчета: когда женщина носит в себе ребенка, я не в состоянии отделить линию ее жизни от линии младенца.

— Ну а теперь покажите, как это делается.

— С удовольствием, мой дорогой друг.

— Что, Люк, попался! — заметил кто-то.

— А я и не прочь. Что нужно делать?

— Сначала напишите на листке дату собственного рождения и отдайте его кому-нибудь из ваших коллег.

Люк сделал то, о чем его попросили.

— А теперь что?

— Снимите верхнюю одежду и станьте на эти весы. Скажите, были вы когда-нибудь намного худее или толще, чем сейчас? Нет? Сколько вы весили при рождении? Десять фунтов? Прекрасный крепкий мальчуган.

— К чему вся эта болтовня?

— Я пытаюсь примерно оценить среднее поперечное сечение нашего длинного розового проводника, мой дорогой Люк. Ну а теперь не угодно ли сесть вот сюда? Возьмите этот электрод в рот. Нет, нет, вас не ударит током: напряжение очень низкое, меньше одного микровольта, но мне нужен хороший контакт.

Доктор отошел от него и направился за аппарат. Там он, перед тем как взяться за рукоятки управления, набросил на голову накидку. Некоторые циферблаты ожили, из машины донесся низкий гул. Затем гудение прекратилось, и доктор вынырнул из своего укрытия.

— У меня получился какой-то день в феврале двенадцатого года. У кого бумажка с датой?

Листок был извлечен на свет и развернут. Его держатель прочел:

— 22 февраля 1912 года.

Несколько человек заговорили наперебой.

— Проверите меня, док.

— Сначала меня, док: я сирота и хочу знать…

— А что, док? Устройте нам этакое небольшое показательное шоу.

Пинеро, не переставая улыбаться, исполнял их просьбы, ныряя под накидку и обратно, как суслик из норы. Когда у всех в руках оказалось по листку, подтверждающему безошибочность ответов доктора, наступило долгое молчание, прерванное Люком.

— Как насчет предсказаний дня смерти, Пинеро? Не покажете ли нам и это?

— Если хотите. Кто согласен попробовать?

Ответа не последовало. Некоторые стали подталкивать вперед Люка.

— Давай, давай, умник. Сам ведь напросился.

Он дал усадить себя в кресло. Пинеро переключил несколько тумблеров, потом нырнул под накидку. Когда гудение прекратилось, он вновь появился перед ними, бодро потирая руки.

— Ну, вот и все, что я хотел вам показать, мальчики. Хватит вам для репортажа?

— Эй, а как насчет предсказания? Когда Люк получит свои «тридцать»?[1]

Люк посмотрел доктору прямо в глаза.

— Да, что там у вас получилось? Каков ваш ответ?

Пинеро выглядел явно огорченным.

— Джентльмены, вы меня удивляете. Я даю такую информацию за деньги. Кроме того, это профессиональная тайна. Я никогда не сообщаю ее никому, кроме клиента, который ко мне обратился.

— Я не против. Валяйте, скажите им.

— Я очень сожалею, но я вынужден отказаться. Я соглашался только показать вам, как это делается, но не говорить о результате.

Люк раздавил ногой окурок сигареты.

— Это надувательство, ребята. Он, наверное, разузнал о возрасте каждого репортера в городе, чтобы быть готовым к встрече с нами. Это гроша ломаного не стоит.

Пинеро с грустью посмотрел на него

— Вы женаты, мой друг?

— Нет.

— У вас есть кто-нибудь, кто зависел бы от вас? Какой-нибудь родственник?

— Нет, а что такое? Вы хотите усыновить меня?

Пинеро печально покачал головой.

— Мне очень жаль вас, мой дорогой Люк. Вы умрете до завтрашнего дня.

«СОБРАНИЕ УЧЕНЫХ ЗАВЕРШАЕТСЯ СКАНДАЛОМ»

«СМЕРТЬ СТАВИТ СВОЙ КОМПОСТЕР НА ВАШИХ ТАБЕЛЬНЫХ ЧАСАХ»

«ЖУРНАЛИСТ УМИРАЕТ В СООТВЕТСТВИИ С ПРЕДСКАЗАНИЕМ ДОКТОРА»

«НАДУВАТЕЛЬСТВО», — ЗАЯВЛЯЕТ УЧЕНЫЙ СОВЕТ

«ОБРАЗОВАННЫЕ ОЛУХИ», — ПАРИРУЕТ ПРЕДСКАЗАТЕЛЬ

«…через двадцать минут после необычного предсказания Пинеро репортер Тимонс, направляясь по Бродвею к оффису „Дейли Геральд“, где он служил, был сбит с ног упавшей вывеской и умер.

Д-р Пинеро отказался комментировать происшедшее, но подтвердил, что он предсказал смерть Тимонса с помощью своего так называемого хроновитаметра. Начальник полиции Рой…»

Беспокоит ли вас ваше БУДУЩЕЕ???

Не выбрасывайте деньги на прорицателей — консультируйтесь у д-ра Хьюго Пинеро, биоконсультанта, который с помощью непогрешимых научных методов поможет вам спланировать ваше будущее.

Никакого обмана.

Никаких посланий «духов».

Наши предсказания обеспечиваются помещенным в банк обязательством на 10 000 долл.

Проспект высылается по первому требованию.

«ПЕСОЧНЫЕ ЧАСЫ ВРЕМЕНИ, ИНКОРПОРЕЙТЕД».

Мажестик Билдинг, номер 700.

Баритон судьи, как холодный душ прорезал спертый воздух помещения суда.

— Будьте добры, мистер Вимс, давайте вернемся к нашим баранам. Суд удовлетворил вашу просьбу о постановлении, временно ограничивающем деятельность ответчика. А теперь вы просите, чтобы такое постановление стало постоянным. В своем возражении д-р Пинеро заявил, что вы не привели никаких доводов в свою пользу, и попросил, чтобы судебный запрет был отменен. Поскольку вы обращаетесь не к присяжным, будьте добры, оставьте риторику и объясните мне простым языком, почему я не могу удовлетворить его просьбу.

М-р Вимс нервно подернул подбородком:

— Если достопочтенный суд не возражает, я представляю здесь общественность…

— Минутку. Я полагал, вы выступаете от имени «Смешанного страхования жизни».

— Формально — да, ваша честь. Но в более широком смысле я представляю несколько других основных страховых и финансовых учреждений; держателей акций и обладателей полисов, которыми является большинство населения.

Пожилой адвокат попытался проглотить свой кадык, потом продолжил:

— Ваша честь, мы утверждаем что существуют две самостоятельные причины, по которым этот запрет должен быть сделан постоянным, и, более того, каждой из этих причин было бы достаточно. Во-первых, этот человек занимается пророчеством, то есть деятельностью, запрещаемой как общим законом, так и специальным юридическим актом. Он обыкновенный прорицатель, проходимец и шарлатан, наживающийся на доверчивости публики. Он, конечно, более хитроумен, чем простой цыган, предсказывающий судьбу по руке, астролог или медиум, но в некотором смысле более опасен. Он, пытаясь ввести всех в заблуждение, ссылается на современные научные методы, чтобы придать своим чудесам не подобающее им значение. Мы пригласили сюда в суд ведущих представителей Академии наук, которые со знанием дела могут засвидетельствовать абсурдность его притязаний.

— Во-вторых, если даже утверждения этого человека справедливы — допустим это ради дискуссии, — м-р Вимс позволил своим тонким губам растянуться в едва заметной усмешке, — мы убеждены, что его деятельность противоречит общественным интересам вообще и противозаконно наносит ущерб моим клиентам в частности. Мы готовы привести многочисленные юридически оформленные доказательства того, что этот человек опубликовал или дал повод к публикованию различных высказываний, убеждавших публику обходиться без неоценимых преимуществ страхования жизни, нанося тем самым громадный ущерб их благополучию и финансовому положению моего клиента.

Пинеро встал со своего места.

— Ваша честь, могу я сказать несколько слов?

— Что именно?

— Я уверен, что могу упростить ситуацию, если мне позволят провести короткий анализ.

— Ваша честь, — прервал его Вимс, — это абсолютно противоречит правилам.

— Терпение, м-р Вимс. Ваши интересы будут соблюдены. Мне кажется, что в этом деле нам нужно больше ясности и меньше шума. Если д-р Пинеро в состоянии сократить процедуру, выступив на этой стадии, я склонен разрешить ему это. Продолжайте, д-р Пинеро.

— Я согласен, что многие люди аннулировали свои страховые полисы в результате этих высказываний, но мои оппоненты не смогут доказать, что поступившие таким образом понесли урон. Это правда, что «Смешанное страхование жизни» вследствие моей деятельности потерпело ущерб, но ведь это естественный результат моего открытия, которое сделало их полисы столь же устаревшим предметом, как лук и стрелы. Если на таком основании может налагаться запрет, тогда я открою фабрику по изготовлению масляных ламп, а потом обращусь в суд с просьбой наложить запрет на деятельность компаний «Эдисон» и «Дженерал Электрик» и лишить их права производить лампы накаливания.

Я согласен, что мой бизнес — предсказание даты смерти, но отрицаю, что занимаюсь магией — черной, белой или всех цветов радуги. Если предсказания с помощью точных научных методов являются противозаконными, тогда служащие «Смешанного» давно занимаются противозаконным бизнесом, поскольку они заранее рассчитывают точный процент тех, кто умрет в течение года из любой данной большой группы населения. Я предсказываю смерть в розницу, «Смешанное» предрекает ее оптом. Если их действия законны, как могут быть незаконными мои?

М-р Вимс торопливо пошептался со своей командой, потом повернулся к судье.

— У нас есть предложение, ваша честь. Если д-р Пинеро объяснит сейчас теорию и практику своего так называемого метода, тогда ученые смогут сообщить суду свое мнение по поводу обоснованности его претензий.

Судья вопросительно взглянул на Пинеро.

— Добровольно я на это не пойду, — ответил Пинеро. — Правильна моя теория или нет, в любом случае будет опасно, если она попадет в руки дураков и мошенников, — он повел рукой в сторону группы профессоров, сидевших в первом ряду, помолчал и зло усмехнулся, — и они сами это прекрасно знают. Кроме того, нет никакой нужды понимать процесс, чтобы убедиться в том, что он работает. Разве необходимо разбираться в сложнейшем таинстве биологического воспроизводства для того, чтобы сделать вывод, что курица несет яйца? Человек может либо судить по результатам эксперимента, либо слепо верить авторитету. Для научно ориентированного ума экспериментальное доказательство является самым главным, теория для него лишь удобное средство для описания явления, и, когда она перестает соответствовать фактам, ее сдают в утиль. Для академического ума авторитет — это все, и в утиль сдаются факты, если они перестают соответствовать теории, построенной авторитетом,

Однажды я уже предлагал этой же группе самозваных экспертов провести такой эксперимент, но они отказались. Я вновь возвращаюсь к своему предложению: позвольте мне измерить продолжительность жизни членов Академии наук. Пусть они назначат комитет для рассмотрения результатов. Я запечатаю свои данные в два комплекта конвертов; в одном комплекте на каждом конверте будет написано имя академика, а внутри — дата его смерти. На других конвертах я помещу даты, а внутрь вложу имена. Пусть комитет положит конверты в сейф и затем собирается время от времени, чтобы вскрыть надлежащие конверты. В такой большой группе людей каждую неделю кто-нибудь да умрет. Таким способом они смогут очень быстро определить, лжец Пинеро или нет.

Он замолчал и выпятил свою худосочную грудь настолько, что она почти стала вровень с его небольшим округлым животиком.

— Ну так как же?

Судья поднял брови и посмотрел в глаза м-ра Вимса.

— Вы принимаете?

— Ваша честь, я считаю предложение совершенно неуместным.

Судья резко прервал его.

— Я предупреждаю вас, что вынесу постановление не в вашу пользу, если вы не примете это предложение либо не назовете в равной степени разумный способ установления истины.

Вимс открыл было рот, потом передумал, взглянул на лица ученых свидетелей и повернулся к суду.

— Мы принимаем, ваша честь.

— Прекрасно. Договоритесь о деталях между собой. Временный запрет отменяется, никто не вправе препятствовать д-ру Пинеро заниматься своим бизнесом. Решение по иску о постоянном запрете откладывается.

Пинеро встретил молодую пару у дверей, ведущих в его кабинет.

— Входите, мои дорогие, входите. Присаживайтесь, чувствуйте себя как дома. А теперь скажите мне, что вы хотите услышать от Пинеро?

Открытое лицо юноши выразило некоторое замешательство.

— Ну, понимаете, д-р Пинеро, меня зовут Эд Хартли, а это моя жена Бетти. Мы ждем, то есть Бетти ждет ребенка и, ну…

Пинеро ласково улыбнулся.

— Понимаю. Вы хотите узнать, как долго вы будете жить, чтобы как можно лучше обеспечить будущее своего ребенка. Весьма разумно. Вы оба хотите провериться или только вы, молодой человек?

— Мы оба хотим, — ответила Бетти.

Пинеро улыбнулся ей своей сияющей улыбкой.

— Безусловно. Я с вами согласен. Правда, ваш случай представляет определенные технические трудности, но я представлю вам некоторую информацию сейчас, а потом, после рождения ребенка, проверю еще раз. А теперь пройдемте в мою лабораторию, мои дорогие, и приступим.

— Сначала миссис Хартли, пожалуйста.

Он нырнул под накидку, и шкалы ожили. Почти тут же он появился вновь, лицо его выражало озабоченность.

— Эд, вы прикасались к ней?

— Нет, доктор.

Пинеро исчез снова и оставался на этот раз под накидкой немного дольше. Появившись, он приказал девушке сойти с помоста и одеться. Затем он повернулся к ее мужу.

— Эд, приготовьтесь.

— Ну что там у Бетти, доктор?

— Есть небольшие сложности. Я хочу проверить сначала вас.

Когда он вынырнул из-под накидки на этот раз, его лицо было еще более озабоченным. Эд осведомился, что его тревожит. Пинеро пожал плечами и изобразил на лице улыбку

— Это не связано с вами, мой мальчик Вероятно, какая-то механическая неисправность. Но я не могу сообщить вам сегодня ваши данные. Мне необходимо тщательно осмотреть машину. Вы сможете прийти завтра?

— Думаю, да. Мне очень жаль, что ваша машина испортилась. Надеюсь, это не очень серьезно.

— Ну, конечно, я уверен. Не согласились бы вы вернуться в мой кабинет и посидеть со мной немного?

— Спасибо, доктор. Вы очень добры

— Но, Эд, я должна встретиться с Эллен.

Пинеро призвал на помощь все свое обаяние.

— Не могли бы вы подарить мне несколько минут, моя дорогая юная леди? Я уже стар и обожаю общение с молодежью. Мне так редко удается сейчас бывать в молодой компании. Пожалуйста.

Сорок минут спустя Эд, как завороженный, внимал рассказу доктора о его приключениях в юные годы в Тьерра-дель-Фуэго, в то время как Бетти становилась все более нервозной и явно порывалась уйти. Когда доктор остановился, чтобы зажечь потухшую сигару, она встала.

— Доктор, нам действительно пора уходить. Ведь мы сможем дослушать вас завтра.

— Завтра? Но завтра на это не будет времени.

— Но у вас и сегодня нет времени. Ваша секретарша уже пять раз звонила.

— Ну неужели вы не можете уделить мне еще несколько минут?

— Я сегодня, право, не могу, доктор. У меня свидание.

Когда они вышли, доктор подошел к окну и стал смотреть на улицу. Вскоре он увидел две небольшие фигурки, вышедшие из здания, в котором размещался его оффис. Он смотрел, как они поспешно подошли к углу, подождали, пока загорится зеленый сигнал и начали переходить улицу. Когда они были уже на мостовой, раздался вой сирены. Две маленькие фигурки остановились в нерешительности, потом пошли было назад, снова остановились и повернулись. Но машина была уже здесь.

— Отмените все оставшиеся на сегодня посещения… Нет… Ни одного… Меня это не интересует, отмените их.

После этого он уселся в кресло. Сигара его погасла. И еще долго после наступления темноты он продолжал сидеть, держа в зубах незажженную сигару.

Пинеро расположился за своим обеденным столом и созерцал расставленные перед ним яства. Он сделал заказ на этот день с особой тщательностью и вернулся домой немного раньше, чтобы не торопясь насладиться обедом.

Чуть позже он позволил нескольким каплям «Альпийской фиалки» смочить его язык и тонкой струйкой пройти в горло. От густого ароматного сиропа во рту стало тепло, и он вспомнил запах маленького горного цветка, именем которого был назван напиток. Его размышления были прерваны каким-то шумом у входной двери. Был слышен протестующий голос пожилой служанки. Его прервал мужской голос. Потом суматоха переместилась в холл, и двери столовой распахнулись.

— Мадонна! Non si puo entrare![2] Хозяин обедает!

— Пустяки, Анджела. У меня есть время побеседовать с этими джентльменами. Вы можете идти.

Пинеро повернулся к стоявшему впереди человеку с угрюмым лицом.

— У вас есть ко мне дело, не так ли?

— Будьте уверены, еще как есть. Порядочные люди уже сыты по горло вашей чертовой ерундой.

— И что же?

Визитер ответил не сразу. Из-за его спины вышел и предстал перед Пинеро небольшого роста юркий человек.

— Мы можем начать.

Председатель комитета вставил ключ в замочную скважину и открыл ящик.

— Венцель, помогите мне вынуть сегодняшние конверты…

Его прервал служитель,

— Д-р Бёрд, вас зовут к телефону,

— Очень хорошо. Принесите аппарат сюда.

— Алло. Что? Нет, мы ничего не слышали… Разрушили машину, вы говорите?.. Мертв! Как? Нет, никакого заявления. Ничего вообще… Позвоните мне позже…

Он швырнул трубку на аппарат и оттолкнул его от себя.

— Что случилось?

— Кто мертв?

Бёрд поднял руку.

— Спокойно, джентльмены! Пинеро убит несколько минут назад в своем доме.

— Убит?

— Но это не все. В это же время какие-то вандалы ворвались в его оффис и уничтожили аппарат

Члены комитета молча смотрели друг на друга, Никто, казалось, не решался первым нарушить молчание.

Наконец, один из них заговорил.

— Достаньте его.

— Что достать?

— Конверт Пинеро. Он тоже там. Я видел его.

Бёрд нашел конверт и медленно вскрыл его.

— Ну? Что там?

— Один час тринадцать минут пополудни… сегодня.

Все молчали. Один из членов комитета, сидевший напротив Бёрда, потянулся к ящику. Бёрд перехватил его руку.

— Что вы хотите сделать?

— Мое предсказание — оно там, мы все там.

— Да-да. Мы все здесь. Давайте разберем их.

Бёрд положил руки поверх ящика. Он смотрел на человека, сидевшего напротив него, но не произносил ни слова. Бёрд облизнул губы. Уголок его рта дернулся, руки тряслись. Но он все еще не произнес ни слова. Человек напротив расслабился и откинулся на спинку кресла.

— Вы, конечно, правы… — сказал он.

— Принесите мне вот ту корзину для бумаг.

Голос Бёрда был хриплым и напряженным, но твердым.

Он взял поданную корзину, высыпал мусор из нее на ковер и водрузил на стол перед собой. Затем Бёрд порвал пополам несколько конвертов, поджег их и уронил в корзину. После этого он стал методично рвать по целой пригоршне конвертов и бросать обрывки в огонь. Дым заставил его закашляться, из глаз потекли слезы. Кто-то встал и открыл окно. Когда все было закончено, Бёрд оттолкнул корзину от себя и сказал:

— Боюсь, я испортил стол.

Перевод Э. МАРКОВА

Примечания

1

«Тридцать» — термин, берущий свое начало с ранних дней телеграфа, когда телеграфисты знаком XXX отмечали конец сообщения. Потом этот термин вошел в жаргон газетчиков, означая конец статьи. Иногда его употребляют в смысле «смерть». — Примеч. пер.

2

Non si puo entrare — не входите (итал.). — Примеч. пер.

Content

Роберт Хайнлайн
Нить жизни

Примечания