Аркадий Ваксберг

ПРОКУРОР РЕСПУБЛИКИ

Документальная повесть

Он не взошел на пик Ленина, но взошли другие по пути, проложенному им.

Ваксберг А. И.

Человек яркой, необыкновенной судьбы, обладатель двух университетских дипломов, блестяще образованным эрудит, Николай Васильевич Крыленко рано стал профессиональным революционером, деятелем большевистского подполья Он был одним из руководителей штурма Зимнего дворца. В первом Советском правительстве возглавил наркомат военных и морских дел, а потом и все Вооруженные Силы Советской России.

Выдающийся юрист, прокурор Республики, вдохновенный оратор, нарком юстиции СССР — таковы лишь некоторые вехи жизненного пути этого замечательного разностороннего человека, о которых рассказывает эта книга.

«ХРАНИТЕ ГОРДОЕ ТЕРПЕНЬЕ…»

Прозвенел звонок, возвестивший конец урока, и сразу же школьный коридор наполнился веселым гомоном, топотом ребячьих ног.

Застучали крышки парт, захлопали двери: скорей на улицу!

После промозглых ветреных дней наконец-то наступила весна. Люблинская весна с клейким запахом лопнувших почек и размыто-голубым небом над островерхими крышами старинных костелов и особняков.

Лишь в одном классе никто не сдвинулся с места.

Звонок раздался в тот момент, когда учитель, стоя посреди класса, упоенно читал стихи. Маленького роста, с волнистыми русыми волосами над высоким лбом, он казался еще моложе своих двадцати шести лет. Узкие бакенбарды, переходившие в жиденькую бородку, обрамлявшую его юное лицо, не придавали ему той солидности, к которой всегда стремились молодые педагоги.

Учителю истории и словесности люблинских частных гимназий Николаю Васильевичу Крыленко не было нужды завоевывать авторитет напускной солидностью.

Его уроков ждали как праздника. Не потому, что он прощал нерадивость и лень и щедро раздавал хорошие отметки.

Напротив, он был строг и придирчив. Рано повзрослевший, прошедший суровую школу жизни, он и на учеников своих не смотрел как на малых детей, разговаривал с ними как с равными. И спрашивал, как с равных.

Уроки его не походили на уроки в привычном смысле этого слова.

То, о чем он рассказывал, нельзя было прочитать ни в одном учебнике. И главное — читал стихи. Такие, которые едва ли найдешь и в богатой библиотеке. Читал, заражая своим волнением даже равнодушных к поэзии.

Вот и сейчас.

— Николай Васильевич, почитайте еще!

Его никто не зовет «господин учитель». В этом одном — вызов гимназическим порядкам.

— Ну, пожалуйста, Николай Васильевич, хотя бы Крыленко посмотрел на часы, покачал головой: до конца перемены осталось двенадцать минут. Будет скандал…

Ну ладно: семь бед — один ответ.

Милый друг, я умираю

Оттого, что был я честен;

Но зато родному краю,

Верно, буду я известен.

— Кто это? — пробасил с последней парты зачарованно слушавший учителя долговязый паренек, один из самых начитанных и смышленых.

— Добролюбов, — ответил Крыленко и пытливо обвел глазами класс, стараясь понять, говорит ли мальчишкам что-нибудь это имя.

— Кто, кто?..

— Добролюбов. Никогда не слыхали?

Класс молчал.

— Хорошо, я расскажу о нем на следующем уроке.

— А сейчас еще стихи! — умоляюще произнес долговязый.

И хором все подхватили:

— Стихи, стихи!

За плотно закрытой дверью школьный коридор гудел большой переменой. Со двора доносились возбужденные голоса, цокот копыт и тарахтенье коляски по мостовой.

— Ладно, вот вам стихи…

Известно мне: погибель ждет

Того, кто первый восстает

На утеснителей народа;

Судьба меня уж обрекла.

Но где скажи, когда была

Без жертв искуплена свобода?

— Рылеев… Рылеев… — раздалось сразу несколько голосов.

— Да, Рылеев, — подтвердил учитель. — Предчувствие не обмануло поэта. Он действительно погиб за край родной. Слова не разошлись с делами.

— А теперь Пушкина!

Это стало уже традицией. Каждый урок, чему бы ни был он посвящен, заканчивался пушкинскими стихами.

— «Во глубине сибирских руд», — медленно, тревожно начал Крыленко и почувствовал, как на глаза навернулись слезы. Волнение его тотчас передалось ученикам — он прочел это по их напряженным, посерьезневшим лицам, по едва раскрытым губам, беззвучно повторявшим за ним величественные и горькие строки поэта:

Во глубине сибирских руд

Храните гордое терпенье,

Не пропадет ваш скорбный труд

И дум высокое стремленье.

Казалось, это не учитель дает урок литературы неоперившимся подросткам, а пламенный трибун выступает на митинге перед наэлектризованной его речами толпой…

Он почти выкрикнул последнюю строку: «И братья меч вам отдадут», и тут же прозвенел звонок: перемена кончилась. Учитель все еще стоял посреди притихшего класса — с горящими глазами и гордо вскинутой головой.

Прошло несколько секунд, прежде чем тишина раскололась овацией, и было неясно, к кому же относятся эти аплодисменты: к Пушкину? Декабристам?

Учителю? Или к свободе, верой в которую заражали ребят эти вдохновенно прочитанные стихи?

Открылась дверь, возникла фигура учителя географии — сухопарого, желчного, наглухо затянутого в мундир.

— Вы позволите, — выдавил он из себя, почти не разжимая губ и не глядя коллеге в глаза, — вы позволите, милостивый государь, начать урок?

Через несколько дней Николая Крыленко вызвали к губернскому инспектору народного просвещения, который слыл неглупым, мягким человеком, умеющим слушать не только себя. Однажды он будто бы даже спас от полиции какого-то гимназиста, потерявшего в классе нелегальную листовку. Имени этого гимназиста никто не знал, может, такого случая и вовсе-то не было, но так или иначе инспектор попал в большие либералы.

«Либерал» не удостоил молодого учителя даже рукопожатием. Он едва кивнул, почти утонув в огромном кожаном кресле под портретом его величества государя.

— Надеюсь, вы понимаете, господин Крыленко, чем я обязан встрече с вами?

Начало не предвещало ничего хорошего.

— Нет, не понимаю, господин инспектор.

Из-под очков с золотыми дужками блеснули холодные серые глаза. Взгляд был пронзительным и жестким. Крыленко выдержал этот взгляд. Повторил вполне миролюбиво:

— Действительно не понимаю, господин инспектор.

— Вот что… — Инспектор положил на стол холеные руки, побарабанил пальцами по зеленому сукну. — Давайте не будем разыгрывать спектакль, господин Крыленко. Вы отличнейшим образом все понимаете.

Но если вам угодно меня дурачить, то извольте… — Только сейчас он предложил учителю сесть, давая понять, что разговор не будет коротким. — Я надеюсь, вы имеете учебную программу, утвержденную его высокопревосходительством господином министром?..

Прекрасно. Ну и что же, считаете ли вы для себя обязательным следовать ее предписаниям?

— Разумеется, господин инспектор.

— Разумеется?.. — Брови инспектора поползли вверх. — Ну как же разумеется, господин Крыленко, когда ни один ваш урок, буквально ни один, не соответствует программе? — Он жестом остановил учителя, готового возразить. — Разве декабрист Рылеев в качестве поэта, а не бунтовщика предусмотрен программой? Разве этот, как его… Добролюбов…достоин хотя бы упоминания в стенах учебных заведении на территории Российской империи?

«Донес кто-нибудь из ребят? — подумал Крыленко. — Или этот фискал географ подслушивал у двери.»

— Я читал стихи Кондратия Федоровича Рылеева вне урока, господин инспектор.

— Ловко, — усмехнулся инспектор. — Ловко придумано. Значит, вне урока… А вправе ли вы, между прочим, продолжать урок сверх положенной нормы, отнимая у детей время отдыха, столь необходимое для их здоровья?

— Справедливое замечание, господия инспектор, — сказал Крыленко. Время отдыха отнимать у детей нельзя.

— Вот именно. А засорять их головы разной чепухой, это, по-вашему, можно? Кто вам, собственно, позволил самовольно выкидывать из программы таких первоклассных поэтов, как Батюшков, Гнедич и Озеров, и заменять их разными Кондратиями Федоровичами, у которых поэтического дара нет и на грош? Или вы полагаете, что ваша, скажем мягко, тенденциозность останется незамеченной?

Крыленко закусил губу, усмиряя свой гнев.

— Насчет поэтического дара, — тихо сказал он, — мнения могут и разойтись.

Инспектор хлопнул ладонью по столу.

— Нет, не могут! Вас интересует не поэзия, господин Крыленко, а политика. Да будь он хоть гением, этот Рылеев, вы бы о нем и не вспомнили, не напиши он противоправительственных стихов. Разве не так? Так, милостивый государь, именно так, не возражайте. Разве вы продекламировали своим ученикам вполне приемлемое некрасовское «Не ветер бушует над бором»?

Конечно же, нет. Зато вы мусолили этих «ликующих, праздно болтающих» два урока кряду и наговорили полную кучу социалистической крамолы. Пойдем дальше… — Он открыл лежавшую на столе массивную кожаную папку, вынул оттуда единственный, мелко исписанный листок. — Что вы сделали с Пушкиным? Великий поэт пробуждал своей лирой чувства добрые, а вы его подаете как автора воинственных сочинений, которые совершенно не характерны для этого певца красоты. И притом еще срываете аплодисменты, словно вы не учитель, а заезжий тенор. Зачем вам понадобилось искажать облик поэта? Я скажу вам зачем. Затем, что стихи для вас лишь повод, чтобы пропагандировать социалистические идеи. Но неужто вы думаете, милостивый государь, что вам будет позволено духовно калечить нашу молодежь? Или вы полагаете, что властям неизвестно, для чего вы избрали поприще педагога?

— Для чего же? — невозмутимо спросил Крыленко.

Инспектор поморщился.

— Вам угодно продолжать спектакль? Ну что ж, я вам отвечу: для того, чтобы увлечь на опасный путь мятежей и бунтов незрелые души. — Он снова заглянул в листок. — На путь нелегальной борьбы с государственной властью. Вы сами, уважаемый, вступили на этот путь лет эдак семь назад. Как говорится, из молодых, да ранний…

— Вы, однако, имеете обширную информацию, — заметил Крыленко.

Инспектор не обиделся.

— Все части единого государственного механизма связаны между собой, господин Крыленко. Это естественно, так что ваша ирония бьет мимо цели. Когда между ними нет согласия, государство начинает хромать. А Российская империя, слава богу, прочно стоит на ногах.

«Куда уж прочнее…» — подумал Крыленко.

Ему вспомнились многолюдные митинги в университетских аудиториях, где две, а то и три тысячи студентов с восторгом слушали его зажигательные революционные речи. Вспомнились цехи петербургского Металлического завода на Выборгской стороне, куда рабочие проводили его, двадцатилетнего посланца большевиков, агитатора-пропагандиста, сначала тайнов чужой шапке, нахлобученной по самую переносицу, с чужим пропуском-жестянкой, которую надо было ловко положить на определенное место, — а потом, в октябре пятого года, уже и открыто. И там: на Металлическом, и Александровском вагонном, и на Невском судостроительном, и на Других заводах — всюду ждали его рабочие, которые не всегда знали толком, что и как надо делать, но зато опреде^ ленно знали, сколь ненавистен им этот прогнивший режим.

«Да, прочна империя, ничего не скажешь», — снова подумал Крыленко и, сам того не желая, улыбнулся.

— Позвольте полюбопытствовать, — сухо промолвил инспектор, — чем именно мне удалось рассмешить вас?

Велико было искушение сказать правду этому самодовольному жандарму, нацепившему на себя мундир просветителя. Но надо было сдержаться. Работа в школе была его важным партийным постом. Что верно, то верно: он старался прививать своим ученикам передовые идеи, он готовил их к предстоящим боям против душителей свободы. А в условиях жестокой реакции бывает ли что важнее для революционера, чем раскрывать людям глаза, пробуждать в них ненависть к рабству?

— Вам показалось, господин инспектор. Мне совсем не смешно.

— Вот и я тоже думаю, — согласился инспектор, — что смешного в вашем положении маловато. Если завтра ведомство народного просвещения укажет вам на дверь, какую работу вы найдете? С вашей-то биографией… — Листок из кожаной папки снова оказался в инспекторских руках. — Аресты, аресты, аресты…

Сколько раз, почтеннейший, вы уже побывали за решеткой?

Крыленко решительно отрезал:

— Не считал…

— Напрасно. По моим подсчетам пять или шесть.

Но, может быть, вы насчитаете больше… В батюшку пошли, Василия Абрамыча. Хотите, как и он, скитаться по ссылкам?

— Каждый выбирает свой путь, господин инспектор, — сказал Крыленко.

— Да, вы правы. — Инспектор встал. — Я доложу кому следует… О решении вы будете уведомлены.

ЧЕРЕЗ ГРАНИЦУ

Вечер выдался душным. Даже в июле здесь редко бывает такая жара. Закрыть окно невозможно: комната превратится в парилку. Открыть — на свет настольной лампы слетятся полчища комаров.

Лежа на диване и глядя в мерцающий крупными звездами оконный квадрат, он шепотом, словно боясь вспугнуть тишину, бормотал любимые стихи. Он знал их множество, они всегда были с ним, оттого никогда не страшило его одиночество и никогда не испытывал он тоски или скуки.

За окном послышался шорох. Хрустнула ветка. Потом еще одна.

Крыленко приподнялся на локте.

— Пан Микслай, вы здесь? — донесся прерывистый шепот.

Антек… Это был один из его верных друзей. Помощник!

— Пан Миколай…

— Да, да, я сейчас… — чуть слышно отозвался Крыленко. Мягко ступая по скрипучим половицам, он подошел к окну, спросил, перегнувшись через подоконник: — Что-нибудь случилось?

— Вас ждут…

Это стало привычным. Часто посреди ночи раздавался стук в его окно: граница была в дзух шагах, через нее в обе стороны шли люди.

Одни-«туда», на чужбину, где, недосягаемый для «родных» полицейских, работал большевистский штаб. Там ждали известий о положении дома, там встречали людей, которым з России грозила тюрьма.

Другие — «сюда», в Россию, для связи с подпольем, для того, чтобы передать инструкции, доставить литературу.

— Вас ждут, пан Миколай…

Крыленко перемахнул через подоконник.

— Ты проверил, хвоста кет?

— Проверил, будьте спокойны, — прошептал Антек.

Они прошли чужими дворами на соседнюю улицу.

Затем Антек направился прямо домой, а Крыленко еще немного покружил, до боли напрягая зрение и слух.

Издалека доносилась музыка: в парке военный оркестр наигрывал вальсы. На центральных улицах толчея, а здесь ни души: только черная стена могучих деревьев да немые, словно застывшие во мраке, дома.

Знакомая калитка на Окоповой улице предусмотрительно открыта. Дракон, добродушный пес неизвестной породы, подбежал, виляя хвостом, ткнулся мордой в колени, проводил до крыльца.

В крохотную прихожую выходили две двери. Крыленко потянул на себя ту, что правее, и сразу зажмурился от яркого света.

На диване сидела женщина. Мягкие каштановые волосы, прикрывавшие высокий лоб, придавали округлому нежному лицу черты женственности и очарования.

— Здравствуйте, товарищ Абрам… — Она легко поднялась с дивана, протянула руку, приветливо улыбнулась.

«Абрам» — это была самая распространенная его партийная кличка. Так звали его деда, крестьянина со Смоленщины. Под именем деда он и был известен петербургским рабочим. Под ним же — партийному штабу.

— Здравствуйте, товарищ…

— Инесса… — чуть слышно подсказала гостья.

Это имя было ему известно: лектор партийной школы в Лонжюмо, опытный подпольщик, неутомимый пропагандист Инесса Федоровна Арманд.

— Добро пожаловать, товарищ Инесса, — радостно сказал Крыленко.

Инесса приложила палец к губам.

— Тес… Не Инесса. Госпожа Франциска Янкевич, крестьянка из Привисленского края.

Привыкший ничему не удивляться, Крыленко на этот раз не мог сдержать улыбки. Крестьянка… Вот уж придумали, право! Трудно будет этой даме с лицом и манерами аристократки сыграть свою роль.

Инесса прочла его мысли, повела плечами.

— Что было делать, товарищ Абрам? С трудом достали и этот паспорт. Зато надежный…

— Вы туда?.. — Он показал в сторону границы. — Или оттуда?

— В Петербург…

«Неужели провалится?» — с тревогой снова подумал Крыленко.

— Не волнуйтесь! — Инесса мягко дотронулась до его руки. — Все обойдется, Николай Васильевич. Не в первый раз… Вам привет… — Она сделала короткую паузу. — От Владимира Ильича.

— Из Женевы?

— Нет, из Кракова.

— Из Кракова?! Так ведь это же совсем рядом!

— Вы разве не знаете? Владимир Ильич перебрался в Краков. Поближе к границе. К России… Он вас ждет.

Польша была разделена тогда на две части. Одна входила в состав Российской империи, другая принадлежала Австро-Венгрии. Люди были связаны родственными узами, традицией, укладом, а то и общим хозяйством. Поэтому каждый, кто жил в тридцати километр pax no обе стороны границы, мог получить временный пропуск, по-польски называвшийся «полупасок», и провести за кордоном, в приграничной полосе, не более двух недель.

Крестьяне часто ездили туда на рынок, а кое-кто даже работал по ту сторону границы, переходя ее дважды в день.

Николаю Крыленко такой пропуск не полагался: он был «политический», «ненадежный», полиция имела за ним негласный надзор. Правда, дядя, Павел Абрамович, некогда узник Петропавловской крепости, революцяонер, устроился на работу, где выдавали эти самые полупаски. Мог бы удружить и племяннику — дать чужой пропуск. В утренние часы и вечером у шлагбаума скапливалось много народу. Все спешили, пограничники не успевали внимательно проверять, и не составляло труда, затесавшись в толпу, благополучно миновать контроль. Лишь бы только не замешкаться и вовремя крикнуть, когда выкликали, «естем» («тут я»).

Поднимался шлагбаум, и вот ты уже не «тут», а на другой стороне…

Но люблинского учителя слишком многие знали.

Любая случайность, которую было невозможно предвидеть, могла иметь печальный конец.

Он не стал искушать судьбу. Ночью, нехожеными тропами густого леса, полагаясь на интуицию да на звезды, перебрался, вдали от постов и патрулей, за ту невидимую черту, которая отделяла Российскую империю от империи Австро-Венгерской.

Явочных адресов было несколько, он помнил их наизусть. Во Вронине, крохотном городке недалеко от границы, еще затемно добрался до лавки Анджея Кожеры.

Анджей, хозяин, торговать не умел, коммерческие дела его шли из рук вон плохо, но все же, перебиваясь с хлеба на квас, лавку не закрывал: для тех, кто шел к Ленину из России, и обратно в Россию, от Ильича, здесь был и кров, и стол, и подвода до Кракова, если нужно.

— Я очень спешу к Маковскому, — сказал Крыленко Анджею, едва вошли они в сени.

— Поможем, коли спешите, — паролем отозвался Кожера и ушел запрягать лошадей.

На рассвете показались острые иглы краковских костелов. В розовой дымке утреннего тумана таинственно и величаво возвышался над городом древний Вавель — окруженный крепостными стенами средневековый королевский дворец.

— Теперь лучше пешком, — мрачно сказал возница, за всю дорогу не проронивший ни слова, и с напускным равнодушием сунул в карман полагавшуюся ему за услугу пятерку.

В Кракове Крыленко бывал и раньше, город знал неплохо. Но адрес Ильича, который оставила Инесса, был ему неведом: Ульяновы поселились не в городе, а в предместье, ближе к границе.

Звежинец, двести восемнадцать… Найти нужный дом было нетрудно, даже не обращаясь за помощью к прохожим.

Крупская первая встретила гостя. Ввела его в комнату. Плотно прикрыла дверь. И лишь тогда позвала:

— Володя, Абрамчик приехал…

Ленин стремиюльно вышел из соседней комнаты, вгляделся, прищурившись, лукаво улыбнулся, до боли сжал руку.

— Встреча с вами, Николай Васильевич, — сказал он, — уже оправдывает наш приезд в Краков. Чувствуется, что Россия действительно рядом.

— Рукой подать, — подтвердил Крыленко. — Если двигаться не спеша, к вечеру будем в Люблине. А то можно и быстрее. Хотите?

Ленин залился смехом.

— Конечно, хочу. Очень хочу, Николай Васильевич.

Но пока еще рановато. И Инесса, значит, прошла? Бесстрашная женщина! Если бы только ей удалось продержаться…

— Она сказала: продержится.

— Должна… — Ленин на мгновение задумался. — Ну а вы все учительствуете? Ваше положение прочно?

Крыленко рассказал о недавнем разговоре с инспектором.

— Я слышал, что к новому учебному году мне ищут замену.

Ленин несколько раз прошелся по комнате, постоял у окна, вглядываясь в видневшуюся у горизонта темную полосу: там, за лесом начиналась Россия.

— Что ж, найдем вам другую работу. Если вы, конечно, согласны…

Крыленко молча кивнул.

День промчался незаметно. Завтракали, гуляли по залитому солнцем Кракову, поднимались на Вавельский холм, пили «хербату» (чай) с «частками» (пирожными) в кафе пана Яниковского на бульваре Плянты.

Крыленко оглядывался по сторонам, при встрече с полицейскими прикрывал ладонью лицо.

— Не переигрывайте, — предупредил Ленин, — этим вы только приковываете к себе внимание и вызываете подозрение.

— Вы думаете, Владимир Ильич, что здесь мы в полной безопасности? Что нет за нами глаза?

— Глаз, пожалуй, хватает. Едва ли охранка упустит случай понаблюдать за большевиками и за границей.

С местными филерами у них тоже, конечно, полный контакт. Но иногда мы сами даем этой публике козыри в руки. Недавно, к примеру, приезжал из Москвы один партиец, Очень конспиративный товарищ. Иначе как в фуражке, нахлобученной на глаза, по улице не ходил. И тоже все время оглядывался. Только уехал, заявляется ко мне один полицейский. Слово за словом и выкладывает, что вожусь я, дескать, такой уважаемый человек почтенного возраста, с подозрительнейшим субъектом. Видали?.. Чем естественней вести себя, тем лучше. Уж это, дорогой мой, проверено, и не раз…

Потом был обед. И партия в шахматы. За доской они не знали пощады друг к другу, соревновались яростно, на выигрыш. Ленин хмурился: ему грозила потеря фигуры. Крыленко увлекся, намечалась комбинация, которая в несколько ходов вела к неизбежному мату.

Начинало темнеть. Так и не сделав очередного хода, Крыленко встал, заторопился, смущенно сказал:

— Сдаюсь… Извините, Владимир Ильич, мне пора, Надо поспеть до рассвета.

Ленин хитро прищурил глаз, обратился к жене:

— Ты слышишь, Надя? Этот юный шахматист в выигрышной позиции сдает партию из жалости к партнеру.

Крыленко начал оправдываться, но Ленин его перебил:

— Придется, Николай Васильевич, вам пожаловать снова. Доиграть партию…

Крыленко возвращался в Люблин с ответственнейшим партийным заданием. ЦК поручило ему создать в приграничных лесах надежные каналы для бесперебойной, и притом двусторонней, связи. Чтобы свободно могли идти в Россию книги, газеты, журналы, на которые царской цензурой был наложен строжайший запрет, письма партийного штаба, инструкции. А обратно — отчеты партийных организаций, информация о положении дел.

И люди, люди, люди — в оба конца…

Еще в бытность свою гимназистом-старшеклассником, а потом студентом Крыленко сам тянулся к запретной литературе. Одной из первых его встреч с книгой, которую приходилось читать таясь, была встрача с «Воскресением» Льва Толстого. Хотя роман этот уже стал хрестоматийным, в русских изданиях он имел четыреста семьдесят восемь искажений! Четыреста семьдесят восемь произвольных пропусков, вставок, поправок. Книга без пропусков тоже была русской, но на обложке почему-то стояло: «Свободное слово», Лондон…»

Но еще больше он тянулся к пропагандистским брошюрам, где на конкретных примерах с помощью наглядной статистики рассказывалось о том, как живут русские рабочие и крестьяне, помещики и фабриканты.

И какие цели ставит перед собой российский пролетариат.

Запретные книги, журналы, газеты, листовки, прокламации — они не только сообщали никому не известное, не только раскрывали глаза и заставляли задуматься, но и призывали к борьбе.

В ту пору Крыленко не слишком размышлял над тем, каким образом эта литература попадала в Россию. Лишь позже, став большевиком, оказавшись сопричастным к ее распространению, он постиг тайны нелегальной почты. Это дело, которое партия считала одним из важнейших, требовало не только изворотливости, находчивости и выдумки, но и огромного риска.

Чемоданы с двойным дном, коробки для дамских шляп, хитроумно превращенные в почтовые ящики, сюртуки, «утепленные» подкладкой из газет и журналов; груженные книгами рыбачьи лодки, пробиравшиеся из-за кордона под покровом ночи… Много способов было придумано и опробовано, чтобы правдивое печатное слово проникло в массы и помогло людям найти ответ на вопросы, которые каждый день ставила перед ними жизнь. Но тех, кто жаждал правды, становилось все больше и больше. Партия стремилась к тому, чтобы ее идеи овладели людьми. Тоненькие ручейки, которыми большевистская литература текла через кордоны, должны были наконец превратиться в неудержимый, могучий поток.

Инспектор и правда не бросал слов на ветер: учителя Крыленко изгнали из гимназии. «За вольнолюбие и строптивость», — намекнул ему в доверительном разговоре огорченный директор. «За неблагонадежность», «за распространение социалистических взглядов среди учащейся молодежи» — официальные формулировки официальных бумаг с грифом «совершенно секретно».

Неблагонадежный… Если вдуматься, это вовсе не огорчительно. Наоборот! Разве он хотел бы, чтобы полицейская свора считала его надежным, своим? Значит, правильно он живет, достойно и честно, если власти предержащие относятся к нему с недоверием и опаской.

Было жаль расставаться с мальчишками, к которым он так привязался. Расставаться сейчас, когда они повзрослели, и семена, брошенные в их души, только начали давать всходы. Но все-таки начали. Значит, годы учительства не прошли даром…

Крыленко отправился в Краков, чтобы договориться о предстоящей работе.

— Вы очень кстати, Николай Васильевич, — обрадовался Ленин. — Именно такой человек, как вы, нужен сейчас в Петербурге.

Ленин был не один. На диване сидел коренастый рыжеватый человек с холодными, чуть раскосыми глазами. Было что-то неприятное в его нервном, непрерывно менявшем свое выражение лице. И в облике его, и в манерах чувствовалась развязность. Но рукопожатие было крепким, приятельским, а улыбка — мягкой, располагающей.

— Познакомьтесь, — представил его Ленин. — Роман Вацлавович Малиновский, член ЦК, лидер большевиков в Государственной думе.

Крыленко много слышал об этом незаурядном ораторе-самоучке, быстро выдвинувшемся из рядовых слесарей в крупного партийного деятеля. В Думу он прошел «на ура» от московских рабочих, уже оценивших его организаторский талант на посту руководителя профсоюза. О Малиновском много говорили как о восходящей звезде, прочили ему блестящее будущее.

— Депутатам-большевикам, — обратился Ленин к Крыленко, — не хватает парламентского опыта и теоретической подготовки. Помощь такого образованного человека, как вы, Николай Васильевич, была бы просто неоценимой.

— А паспорт? — спросил Крыленко.

— Есть и паспорт, — ответил Ленин. — Привез товарищ Роман…

И рассказчик, как видно, он был тоже отменный.

Оживленно жестикулируя, он с юмором воспроизводил забавные сценки из думской жизни, несколькими штрихами добиваясь сходства с записными ораторами, витийствовавшими на трибуне.

Ленин и Крупская от души смеялись. И Крыленко не мог сдержать улыбку, хотя большинство «героев» этих устных рассказов были ему незнакомы.

Потом заговорили о том, как было бы хорошо, если рабочие депутаты смогли бы приехать к Ленину, в Краков. Потребность во встрече с вождем была огромна, но огромен и риск нелегального перехода границы.

Правда, риск этот едва ли мог остановить профессиональных революционеров, не раз и не два смотревших смерти в глаза. Муранов, например, — один из депутатов-большевиков — пробираясь к Ильичу,^ пошел совсем на отчаянный шаг: явился на пограничный пункт вообще без всяких документов, хотя бы «липовых».

В суматохе, когда к шлагбауму выстроилась длинная очередь и толпа напирала, он сунул пограничнику в руки не паспорт, нет, и не пропуск, не удостоверение личности, а просто плотный конверт, проштемпелеванный печатями. Тот даже не взглянул на «документ»: «Скорее, скорее, не задерживайтесь», — проворчал он, и Муранов не заставил упрашивать себя.

Задрожали оконные стекла: по расположенной неподалеку железнодорожной эстакаде простучал состав. Поезд шел в Россию: еще несколько минут, и он будет «дома».

Ленин подошел к окну, долго смотрел вслед уходящему поезду, пока дрожащая светлая точка — фонарь на площадке последнего вагона — не растаяла в сиреневых сумерках.

ДОВЕРЕННОЕ ЛИЦО

Многие петербургские большевики легально облюбовали для жилья дом на Десятой Рождественской улице в рабочем районе Пески. Квартиры там стоили сравнительно дешево, и до центра можно было добраться даже пешком. Крыленко бывал здесь чуть ли не ежедневно: то у Романа Малиновского, то у другого депутата-большевика-Григория Петровского. Обсуждались планы депутатских речей, запросы, которые посланцы рабочих должны были сделать в Думе.

У большевистских депутатов еще не было опыта парламентской борьбы. У них не было и подготовки, которая позволила бы им состязаться в эрудиции с адвокатами и профессорами, щеголявшими то изысканным выражением, то латинской пословицей, то исторической аналогией, рассчитанной на искушенных знатоков.

К тому же думская процедура включала коварнейшее и хитрое правило: депутатам запрещалось читать текст речи. Ясно, против кого этот пункт был направлен. Профессор, заводчик, министр вполне обходились без всяких конспектов. Но вчерашний слесарь или ткач мог легко растеряться.

Многие речи для депутатов-большевиков писал Ленин. С надежной оказией эти речи попадали в столицу. Депутаты заучивали ленинский текст наизусть иногда целиком, чаще — основные разделы. И вскоре ясные, убедительные и страстные речи вождя большевистской партии звучали из уст рабочих ораторов под сводами Таврического дворца, где черносотенцы встречали их воем и свистом. А на следующий день не только большевистская «Правда», но и официальные правительственные газеты разносили их, хотя и в очень урезанном виде, по всей стране: по правилам печать должна была сообщать обо всем, что говорилось с думской трибуны.

Но для того чтобы из Кракова текст попал в Петербург, нужно было время. А Дума заседала почти ежедневно, подчас на подготовку очередного выступления по какому-нибудь спешному запросу депутату оставалась одна только ночь. Или, еще того хуже, — несколько.

Вот на этот-то случай и был всегда рядом Николай Васильевич Крыленко доверенное лицо ЦК при большевистской фракции Думы. Блестяще образованный марксист, совмещавший в себе дар оратора, полемиста, тактика и стилиста.

За день он выматывался отчаянно. Из одного конца города в другой, иногда по нескольку раз. На Васильевский остров за письмами. На Охту, в Колпино, в Озерки, где явочные квартиры, — для встречи с представителями партийных организаций, привезшими «из глубинки» сведения с мест. В редакцию «Правды», чтобы успеть к сдаче в набор думской полосы. В Таврический дворец, на хоры, где места для публики — послушать своих, да и противников тоже, подбодрить, если надо, помочь жестом, кивком….

Поднимаясь по широким ступеням дома на Песках, где-то между третьим и четвертым этажами, Крыленко вспомнил, что не ел уже целые сутки, и почувствовал, что ноги отказываются ему служить. Постоял. Отдышался. Усилием воли заставил себя одолеть несколько ступенек.

Романа не было дома, он еще не возвращался, хотя дневное заседание Думы уже закрылось.

Жена Малиновского, Стефа, понятия не имела, где муж.

— Перекусить найдется? — спросил Крыленко, зайдя в прихожую и прикрыв за собой дверь, чтобы не вести разговор на лестнице.

— Разве что черный хлеб да соленый огурчик, — вздохнула Стефа. — Вы же знаете, Николай Васильевич, наше положение. До получки еще три дня…

— Ладно, — сказал Крыленко, — где-нибудь накормят. Когда Роман вернется, пусть найдет меня.

Я буду или у Петровских, или у Гусевых.

В этом доме он был знаком почти со всеми, но мало кто знал его настоящее имя. Даже дети умели держать язык за зубами. Крыленко рассказывал им сказки, которые сам сочинял на ходу, они слушали зачарованно, то замирая от страха, то хохоча.

Из квартиры Гусевых доносились детские голоса.

Он трижды стукнул. Голоса смолкли, дверь открылась, и он вошел.

Лиза, дочь Гусевых, взяв Крыленко за руку, торжественно ввела в комнату. Дети обступили его, затормошили.

От матери Лизы не укрылось, как плохо выглядит гость.

— Погодите, дайте же отдохнуть человеку, — сказала она с укоризной. Вы ужинали, товарищ Абрам?

— Конечно, ужинал. Вчера…

Дети и те оценили его грустную шутку. Мальчишка, один из сыновей Петровского, устраиваясь по привычке у него на коленях, участливо спросила.

— Может, сначала поедите, дядя Абрам.

На столе появилась миска с дымящейся гречневой кашей, картошка, пирожки. «Только не наорасызаться сразу», — вспомнил он советы товарищей, прошедших уже через тюремные голодовки. Начал есть медленно, степенно, словно только что отобедал.

— Ну что — сказку?

— Да… — пискнул восторженно самый маленький из детей, но мальчик постарше дал малышу подзатыльник:

— Стихи, дядя Абрам. Те, что в прошлый раз…

И другой паренек согласно кивнул: да-да, те самые стихи! Крыленко не смог сдержать улыбку. Ого, эти ребята далеко пойдут, если им уже подавай не сказки, а взрывную, язвительную сатиру Василия Курочкина…

Оттого мы к шаманству привычны,

Оттого мы храбры на словах,

Что мы все, господа, двуязычны,

Как орел наш о двух головах…

Он читал бы еще и еще, все, что знал и любил но тут пришла Стефа сказать, что муж вернулся. Ребята разом потускнели, смущенно умолкли, и только тогда Крыленко заметил, что нет детей Малиновских, которые обычно проводили время в общей компании.

— Почему носы повесили? Ну, выкладывайте… — с напускной суровостью потребовал Крыленко, поднимаясь из-за стола.

Стефы уже не было, она ушла, и к ребятам снова вернулась их прежняя бойкость.

— Мы сегодня играли у тети Стефы, — заговорили они наперебой, возились, прятались, ну и случайно с кровати покрывало стянули. Так она чуть нас не побила…

— Да вы что?! — недоверчиво сказал Крыленко. — Нехорошо наговаривать. Она же добрая, тетя Стефа…

Самый старший из мальчишек рассудительно подтвердил:

— Конечно, добрая. Просто… — Он покраснел от неловкости за то, что ему придется раскрыть чужую тайну. — Там под лоскутным покрывалом было еще другое, атласное. И мы это увидели. Вот она и разозлилась…

Крыленко недоверчиво покачал головой: чепуха какая-то! Атласное покрывало… Было из-за чего сердиться!..

Малиновский только что кончил ужин. Он вытирал губы огромным носовым платком с затейливой вышивкой: «Чихай на здоровье». Стефа прибирала со стола.

— Чаю хочешь? — спросил Малиновский. — Сахар есть…

От чая Крыленко не отказался.

— Только чур: сразу за дело. Время дорого.

Большевистской фракции предстояли горячие дни.

Один за другим надо было внести запросы — о преследовании рабочей печати, о разгоне рабочих собраний. Намечалось обсуждение причин, из-за которых недавно произошли взрывы на охтенском заводе: наживая миллионы, но экономя гроши, капиталисты не пожелали принять вовремя меры по технике безопасности. И вот результат — погибли люди. Десятки семей потеряли кормильцев…

Готовили большевики и проект закона о восьмичасовом рабочем дне.

Ленин подробнейше разработал текст, оставалось выбрать момент, чтобы внести проект в Думу.

— Ерундовина вообще-то… — веско сказал Малиновский- Тратим силы на заведомый пшик! Да неужто эта треклятая Дума примет закон в интересах рабочих и в убыток господам толстосумам.

— Изволите шутить, господин депутат, — добродушно произнес Крыленко, с наслаждением отхлебывая из стакана чуть подцвеченный желтизной крутой кипяток. — Разве наша фракция вносит законопроекты рассчитывая, что их примут? А я-то думал — чтобы показать пролетариату, какие законы черносотенная дума отказывается принять.

Пришли Бадаев и Петровский. Все шестеро депутатов-большевиков выступали по очереди, но к выступлению по каждому вопросу готовились обычно двое.

Если одного прервут, изгонят с трибуны, а то и из зала, другой примет эстафету из рук товарища и договорит то, что тот не успел сказать.

Крыленко захватил с собой Свод законов, Уложение о наказаниях, разъяснения Сената, устав о печати — без этого подготовиться к думскому выступлений_ было попросту невозможно. Еще больше книг — всевозможные кодексы, справочники, комментарии, курсы лекций университетских профессоров, аккуратно переплетенные газетные вырезки — заполняли комнату на Гулярной улице. Ее он снимал у тихой старушки за весьма скромную плату. Там, на Петроградской стороне, был его рабочий кабинет, где он готовил конспекты депутатских речей, писал статьи для «Правды».

Депутату на думской трибуне рекомендовалось ссылаться на законы, иначе его выступление могли счесть необоснованным. В дебрях тысяч и тысяч параграфов с их бесчисленными поправками и дополнениями блуждали даже специалисты. Крыленко мучительно осваивал эту премудрость, всерьез подумывая, что после историко-филологического факультета ему теперь неплохо бы окончить еще и юридический: доскональное знание многочисленных уложений иногда помогало отстаивать рабочие интересы.

Депутаты не раз обосновывали в Думе свои заявления безупречными ссылками на законы, вспоминая подчас и такие, о которых забыли сами министры.

Чувствовалась рука опытного консультанта! Но тут уж ничего нельзя было поделать: консультироваться с кем бы то ни было думские правила не возбраняли.

А полиция, наверное, сбилась с ног, разыскивая невидимку: уж ей-то, конечно, полагалось знать, чьей помощью пользуются рабочие депутаты.

— Не забудь, Алексей Егорович, — сказал Крыленко Бадаеву, — привести статью 1359 Уложения о наказаниях. Тогда Марковым и Пуришкевичам крыть будет нечем. Хотя бы формально…

— Что за статья? — поинтересовался Малиновский.

В прениях по вопросу о преследовании рабочих за участие в стачках он был запасным.

— Статья гласит, что забастовщик не может подвергнуться наказанию лишь за то, что он бастует. В силу правительственного указа от второго декабря пятого года о праве на стачку…

— Ну, Абрам, и силен же ты, братец, — покровительственно сказал Малиновский. — Статья, указ…

Пусть уж Бадаич запоминает. Я в этих законах как рыба на мели…

— Нашел чем гордиться, — заметил Петровский.

Этот вопрос впрямую его не касался, но он внимательно слушал Крыленко, делая пометки в своем блокноте.

— А я думаю так: нам надо по-рабочему, по-простому, от души, без всяких там адвокатских крючков.

Пускай интеллигентишки щеголяют законами, а нам это ни к чему. Мы буржуйских законов не знаем и знать не хотим.

Малиновский говорил резко, раздраженно, словно мучала его мысль, что сам он не в силах выучить свой урок, и вот приходится пользоваться чужими подсказками.

Крыленко понял его и поэтому не рассердился, сказал только:

— Владимир Ильич считает иначе…

Малиновский замолчал, по лицу его прошла тень, он быстро сказал:

— Ну, может быть, может быть… Я, наверно, не прав…

Он бросил взгляд на часы, вскочил, заторопился.

Как лидера фракции, его пригласил на какое-то совещание заместитель председателя Думы князь Волконский.

Роман подтрунивал над собой, что вот, дескать, приходится все же осваивать буржуйский опыт для пользы рабочего класса, чертыхнулся в сердцах, но ушел за ширму переодеваться.

Вскоре он появился в сюртуке, в белоснежно крахмальной сорочке, в надраенных модных штиблетах.

И первый захохотал, довольный эффектом.

— Смотри не перепутай коньяк с шампанским, — пошутил Крыленко и тут же согнал улыбку с лица. — Ну а мы, товарищи, за работу. Время, время… Глаза слипались от усталости, кружилась голова. — Давай, Егорыч, пройдемся еще раз по тексту запроса.

Седобородый швейцар лишь мельком взглянул на пропуск и благосклонно кивнул: лицо Крыленко ему уже примелькалось.

Для того чтобы попасть в Таврический дворец на места для публики, нужно было получить специальный пропуск от какого-нибудь депутата на день, на неделю или на месяц. Пропуска были безымянные, поэтому документы никто не спрашивал. Да если бы и спросили, Крыленко показал бы отличнейший паспорт, изготовленный по всем правилам полицейского искусства.

Дневное заседание уже началось. Стараясь не шуметь и не наступать на ноги сидящим, он с трудом пробрался — галереи забиты публикой до отказа на свое излюбленное место в первом ряду, которое берегла для него пришедшая раньше Елена Федоровна Розмирович. С этой молодой женщиной, за плечами которой уже было почти десять лет партийного стажа, Крыленко познакомился всего два месяца назад.

В партийной переписке она была то Евгенией, то Таней. А «в миру», в разговорах, в общении с товарищами, Галиной. Ее прислал сюда Ленин, доверив первейший по важности' пост секретаря Русского бюро ЦК.

Того бюро, которое фактически было штабом на передовой.

Спустя какое-то время к этому посту прибавился еще один: секретаря думской фракции большевиков.

Она вела переписку с избирателями, ведала всей документацией и протоколами.

Работа свела их, Галину и Абрама, сдружила, спаяла накрепко. И надолго.

…На трибуне паясничал известный всей России мракобес Марков-второй. Он звался вторым, потому что был в Думе еще один Марков, ничем не примечательный тишайший человечек, подавленный тем, что был он однофамильцем знаменитого черносотенца.

Огромный, рыхлый, с толстым приплюснутым носом и сальными зализанными волосами, «второй» сотрясал стены своим исполинским басом, брызгая слюной и стуча по трибуне волосатыми кулаками.

— Для кого, господа хорошие, вы требуете свободы? Для фанатиков и безумцев?.. Ха, свободу им подавай, ишь чего захотели! А государство, по-вашему, будет равнодушно взирать, как это стадо посягает на все, что дорого каждому порядочному человеку?

Председатель Думы Родзянко величественно восседал в золоченом кресле, прикрыв глаза и поглаживая массивную цепь, блестевшую на его груди. На правых скамьях, там, где сидели махровые реакционеры, неистово аплодировали после каждой фразы своего кумира.

— Балаган! — шепнула Розмирович.

Крыленко уточнил:

— Кровавый балаган… Ты посмотри только на это чудовище!

Марков вошел в роль. Вскинув руку с оттопыренным указательным пальцем и прищурив глаз, он «прицеливался» то в одного рабочего депутата, то в другого:

— Ага!.. Вы, значит, за свободу? А мы вас-на мушку…

Справа и в центре заржали. Родзянко наконец проснулся:

— Член Государственной думы Марков-второй, здесь не тир, благоволите выступать по существу вопроса.

Погромщик отмахнулся от председателя, как от надоедливой мухи. Выкрикнув еще несколько ругательств, он под аплодисменты самодовольно сошел с трибуны.

Крыленко встретился глазами с Бадаевым: «Ну, Егорыч, не подкачай!» Тот чуть заметно кивнул.

— Слово имеет член Государственной думы Бадаев. — Родзянко придвинул к себе колокольчик. — Прошу не шуметь. В случае необходимости, я сам призову оратора к порядку.

Это была откровенная угроза. Но Бадаев не из пугливых, такими штучками его не собьешь, а пререкаться с Родзянкой он не будет — как говорится, себе дороже…

Он начал тихо, спокойно, даже вроде бесстрастно, — рассказ об ужасающих условиях, в которых трудились и жили рабочие, был слишком трагичен и в пафосе не нуждался.

— Рабочие надрываются, они мучаются в цехах по восемнадцать часов, ни одно животное столько не ворочает, сколько русский рабочий за какие-нибудь сорок-пятьдесят копеек. Когда в пятом году рабочий класс потребовал от вас то, что ему нужно, вы накормили его пулями.

Звук колокольчика утонул в реве, возникшем на правых скамьях.

— Член Государственной думы Бадаев, — грозно проговорил Родзянко, — вы переходите грани того, что я могу допустить.

Бадаев подождал, пока рев немного утихнет.

— Господа, я не рассчитываю вас пронять описанием тяжелого положения рабочих. Известно, что бессмысленно прививать оспу телеграфным столбам. Не менее бессмысленно говорить о положении рабочих в этой помещичье-крепостнической Думе…

Молодец Егорыч!.. Слова его, сильные и точные, падали, как тяжелые рабочие молоты, на головы черносотенцев.

Сквозь шум едва был слышен голос Родзянки:

«Прошу вас быть осторожнее…»

— …И если я все же говорю о страданиях пролетариата, то для страны, для народа, чтобы убить все надежды в сердцах наивных людей на примирение с существующим порядком.

Родзянко тщетно старался унять бушующий зал.

— Член Государственной думы Бадаев, призываю вас держаться в пределах обсуждаемого вопроса.

Бадаев посмотрел наверх, на галерки, где среди публики не было почти ни одного сочувствующего нуждам рабочих, разве что две курсистки, торопливо записывающие его слова, чтобы передать их друзьям еще до того, как завтра выйдут газеты. И свои товарищи — Абрам и Галина. Крыленко показал ему большой палец: здорово, так держать!..

— Господа, статья 1359 Уложения о наказаниях…

Раздался громкий хохот. Марков, Пуришкевич и вся их компания орала, топала ногами, свистела. Кто-то выкрикнул: «Расскажи, кто это учит тебя законам», рев стал еще громче, Родзянко вяло звонил в колокольчик.

Было видно, как шевелились губы Бадаева, а слова не долетали. Крыленко весь вытянулся вперед, но не мог ничего разобрать. Донеслись только обрывки фраз:

«Рабочий не хочет быть крепостным… Он сам завоюет себе свободу… И на развалинах вашего строя…»

— Член Государственной думы Бадаев… — Голос Родзянки вот-вот сорвется. — Я лишаю вас слова, благоволите покинуть трибуну.

«Народные избранники» корчили гримасы, потрясали кулаками. Бадаев гордо прошел мимо и сел на свое место.

Розмирович взглянула на огромные часы, висевшие над входной дверью.

— Надо успеть отвезти в «Правду» стенограмму.

Чтобы попала в набор…

— Погоди, — прошептал Крыленко, — сейчас еще выступит Малиновский.

Тот уже стоял на трибуне и, наклонив голову, чуть раскосыми глазами вглядывался в зал. Хулиганы постепенно угомонились.

Но Малиновский не торопился начать речь. Опершись о барьер и чуть подавшись вперед, он словно собирался с мыслями. И с духом.

— Я вижу, господа, — выкрикнул он наконец, — вы очень довольны, что заткнули глотку рабочему делегату.

Родзянко тотчас потянулся к колокольчику. Малиновский заторопился.

— Разве сидящие здесь тираны…

— Член Государственной думы Малиновский… — Невозмутимый Родзянко побагровел и, отшвырнув колокольчик, стукнул кулаком по подлокотнику. Благоволите выбирать выражения…

Голос Малиновского набирал силу.

…могут позволить не то что всему народу, но хотя бы народным представителям говорить то, что они считают нужным?! Всегда, в любом случае, под страхом любой кары мы будем говорить то, что хотим, прислушиваясь только к голосу своей совести и своего народа, а вы будете говорить то, что прикажут хозяева, потому что вы пешки в их руках покорные и бессильные…

«Повесить его!» — взвизгнул сухонький Пуришкевич, потрясая квадратной бородкой, и сквозь шум и сзист до балкона донесся надорванный хрип Родзянки: «благоволите… вы лишены слова».

Крыленко и Розмирович медленно шли по уже темным улицам в редакцию «Правды». Стоял ноябрь, но зима рано взяла свое. Ледяной ветер, налетавший с Невы, пробирал до костей. Сверху сыпалась мелкая колючая крупа — больно хлестала по лицу. Крыленио не чувствовал холода. Щеки горели от только что пережитого возбуждения, он сорвал с себя теплый шарф, засунул его в карман, распахнулся.

— Что ты?! — возмутилась Елена Федоровна. — Это же верное воспаление легких.

Крыленко покорно ждал, пока она пыталась закутать его в шарф и подбитое ветерком пальтецо.

— Тебе понравилась речь Романа? — спросил он, незаметно высвобождая шею из шерстяного плена.

— Нет!

— Я это заметил. По-моему, в последнее время ты стала к нему слишком пристрастной.

— Критичной не значит пристрастной.

— Допустим, — согласился Крыленко, придерживая рукой то и дело грозившую улететь кепку. — Но согласись, речь его была смелой и яркой.

— Не яркой. — Розмирович пыталась найти точное слово. — Пышной… Да, пышной. И дерзкой… Он бравировал бесстрашием, а по существу ничего не сказал.

Подразнил, покричал — и ушел.

«А ведь Лена права», — подумал Крыленко.

— Бывают речи более удачные, а бывают и менее, — возразил он, стремясь продолжить этот разговор.

— Дело не в удаче. Дело в линии. Ораторский дар от него как раз никто не отнимает, — Ей давно хотелось поделиться с Крыленко тем, что ее волновало, но она все сдерживала себя: речь шла о товарище, о человеке, облеченном высоким партийным доверием, не следовало спешить с подозрением даже в разговоре с близким другом. — Ты не замечаешь ничего странного в поведении Романа?

Крыленко знал слабости Малиновского: его честолюбие, заносчивость, хвастливость. Подчас из-за этого между ним и товарищами по фракции возникали конфликты. Но странности в поведении?!.

— Что ты имеешь в виду?

— Он стал слишком часто отлучаться из Петербурга…

Крыленко пожал плечами.

— Но это же естественно! Владимир Ильич все время напоминает: место депутата-большевика не в думских кулуарах, а среди рабочих. Мы стараемся, чтобы депутаты ездили как можно больше…

Розмирович нетерпеливо перебила его:

— А ты не заметил, что, как только он уезжает из Петербурга, начинаются аресты? Берут как раз тех, кого он знает.

От неожиданности Крыленко даже остановился.

— Значит, ты думаешь?..

— Я ничего не думаю, — поспешно сказала Елена Федоровна, — я только рассуждаю вслух… Когда этим летом меня задержали в Киеве… Словом, о моей поездке знал Роман.

— Не он один, — напомнил Крыленко.

— Верно. Но жандармам было известно, что я — Галина. И про Шотмана, к которому я ехала на нелегальную встречу. Не кажется ли тебе, что совпадений слишком уж много?

— А ты не боишься попасть в плен единственной версии? — ответил он вопросом на вопрос. — У этих совпадений могут быть разные причины.

— Бесспорно, — согласилась Розмирович. — Но и ты не спеши с возражениями. Слушай дальше. Эта история с арестом Свердлова. Ведь ясно же, что ктото его выдал. Можно по пальцам пересчитать всех, кто знал, что он в Петербурге. Тем более на какой точно квартире.

— Методом исключения нетрудно добраться… — подсказал Крыленко, но Розмирович снова перебила его:

— Именно так я и поступила. Остаются только двое: Малиновский и Петровский.

— Петровский начисто отпадает! — воскликнул Крыленко.

— Разумеется. Значит?..

Крыленко молчал. Конечно, подозрения Галины серьезны. Но чувство доверия к товарищу, соратнику по партийной борьбе, было сильнее.

— У тебя есть что-нибудь еще? — спросил он.

Она ответила не сразу;

— Боюсь, это покажется мелким… Его загадочные визиты по вечерам… В сюртуке и штиблетах… Сначала я не обратила на эти визиты никакого внимания. Теперь они мне видятся в ином свете. И потом… Жизнь не по средствам…

Крыленко поморщился.

— Неужто мы унизимся до того, что будем подсчитывать, на какие деньги наш товарищ купил лишнюю сорочку?

Розмирович всплеснула руками.

— Ну что ты говоришь, какая сорочка!.. Жизнь каждого из нас на виду. Хорошо это или плохо — ДРУГОЙ вопрос, но факт остается фактом. Я знаю твои доходы, ты — мои. У Малиновских же бедность показная. Нарочитая. А самочувствие людей с достатком.

Разве не так?

Ему вспомнилась история с атласным одеялом, которой он было не придал значения. Теперь он мысленно добавил ее к перечню подозрений.

Узнать о предательстве друга всегда трагично. Трагично и больно, Но на этот раз шла речь не о личной трагедии. Малиновский занимал в партии один из крупных постов. Едва ли были такие секреты, которых он не знал. Или не мог бы узнать…

— Давай оставим этот разговор между нами, — предложил Крыленко. Надеюсь, ты ничем не выдашь себя перед Романом? А Ильичу надо сообщить срочно.

Пусть подумают и проверят.

В эту ночь Крыленко не мог сомкнуть глаз. Он лежал, подложив руки под голову, и снова перебирал в памяти те доводы, которые приводила Галина.

Иногда ему казалось, что фактов достаточно, что надо срочно предупредить всех товарищей, требовать партийного суда, сменить явки и адреса. Но он тут же останавливал себя, понимая, что улик, в сущности, нет и что полиции только на руку, если большевики начнут подозревать друг друга, если атмосфера товарищества сменится атмосферой сомнений.

Неужели Роман выдал Свердлова? Своего близкого друга… Но и другом, возможно, он стал не по зову сердца, а по приказу охранки.

Вспомнилась история этого ареста. Свердлов бежал из ссылки. Его могли переправить за границу, но он возражал: «Здесь, в Петербурге, я нужнее всего». Поддержал Малиновский. И предложил укрыть его у Петровских. «Туда не придут, — сказал он. — Петровский — депутат, его квартира пользуется неприкосновенностью. А разрешение на обыск может дать только Дума. Обсуждать будут день, а то и два, так что в случае чего успеем перебросить тебя в другое место».

Это было разумно. Свердлов согласился.

Его арестовали в ту же ночь. Без всяких разрешений. Не заботясь о том, у кого какая неприкосновенность. Ворвались — и увели.

Впрочем, и это не довод: Свердлова мог выследить какой-нибудь шпик.

Крыленко встал, зажег ночник. Разыскал стенограмму речи Петровского Григорий все-таки настоял, что выступит именно он. Прекрасная речь! «Уж не полагаете ли вы, господа, — бросил он в лицо Думе, — что ваша преданность правительству избавляет вас от слежки? Что полиции неизвестно, кто у вас бывает, где вы бываете, с кем встречаетесь и о чем говорите? Вся ваша жизнь проходит под неустанным наблюдением охранки, то есть тех как раз лиц, которые всегда набираются из самых гнусных подонков…»

Малиновскому эта речь не понравилась. Он разнес Петровского в пух и прах. Может быть, принял его слова и на свой счет?

Вопросов было множество, а ответов — ни одного.

Только сомнения. Но и это уже немало…

«Надо смотреть в оба, — подумал Крыленко. — И проверять, проверять…»

Смотреть в оба, однако, ему почти не пришлось.

Неделю спустя посреди ночи грубо забарабанили в дверь. Он проснулся и тотчас понял, что это за ним.

— Собирайте вещички, господин Крыленко, — распорядился жандармский офицер, пренебрежительно отшвырнув паспорт на чужое имя, который ему протянул арестованный. — Придется вашим подшефным подыскать другого законника… — Пошевелил усами, брезгливо скривил губы. — Товарищ Абрам.

ПОБЕГ

В невзрачном двухэтажном домике на Сумской улице, в угловом окне на втором этаже, свет не гас иногда до рассвета. Крыленко готовился к экзаменам. Он поставил перед собой задачу: за считанные недели сдать экстерном полный курс юридического факультета. Сначала ему самому она показалась недостижимой.

После того как не удалось состряпать против него громкое дело и загнать в Сибирь, ему предъявили обвинение в «нелегальном пребывании» и «пользовании фиктивными документами» — жалкий итог провалившегося полицейского плана — и сослали на жительство в Харьков. Он быстро освоился, нашел людей, через которых поддерживалась связь с Краковом, и дал знать о себе. Ожидая задания, он не стал терять времени даром и, получив разрешение на сдачу экзаменов, засел за учебники.

Как же все-таки получилось, что у полиции не нашлось против него никаких улик? Выходит, напрасно Розмирович заподозрила Малиновского. Иначе полиции было бы все известно.

Но с другой стороны… Выложи следователь карты на стол, и Малиновский разоблачен! Нет, на это они пойти не могли.

Довод серьезнейший, но тогда неясно другое: зачем вообще его арестовывали? Если Малиновский — агент, на него только бросили тень. И притом ничего не добились. Не будет же Крыленко давать им козыри а руки против себя самого!

Раздумья, раздумья… А итог все тот же: поживем — увидим. Очень все подозрительно, очень, а где доказательства?

Тревожила судьба Елены Федоровны. В газетах он прочёл, что арестована вся редколлегия большевистского женского журнала «Работница». В опубликованном списке арестованных Крыленко нашел фамилию Розмирович.

Опять провокация? Или выследил шпик? ЦК уже уведомлен о подозрениях и, значит, принял необходимые меры. Оставалось одно: ждать.

О Розмирович доходили случайные сведения — обрывочные и редкие. Вроде бы все арестованные объявили голодовку, требуя своего освобождения, попоскольку за ними не было никакой вины. Ну а дальше? Кончилась голодовка или продолжается? Выдержит ли Елена Федоровна это испытание? Сдастся ли полиция или будет преследовать, мстить?

Агент страховой компании начал обход домов на Сумской улице рано утром. Это был молодой еще человек с чахоточным блеском в глазах. Болезнь сжигала его. О том говорили впалые щеки, чахлая грудь и смертельная бледность заострившегося лица, по которой точно можно было судить, что конец близок.

Задыхаясь, он поднимался по крутым деревянным и каменным лестницам, стучался в квартиры, рекламируя свой не слишком ходкий товар: страховой полис, суливший, само собой разумеется, долгую-долгую жизнь и неслыханное богатство.

— Эхма, — воскликнул один сердобольный сапожник, с жалостью разглядывая агента, — нашли кого послать! Самому бы тебе такой договор, может, протянул бы подольше…

Время уже приближалось к полудню, когда агент добрался до дома номер шесть и поднялся в третью квартиру. Крыленко, ворча, отозвался на стук: он не любил, когда его отрывали от дела.

— Не желаете ли застраховать свою юную жизнь?

Наивыгоднейшие условия!.. Беспроигрышная лотерея!..

— Благодарю. Мне надо подумать.

— В таком случае, милостивый государь, я вам оставлю наш адрес. И условия договора… Всегда к вашим услугам. Честь имею… — Он церемонно поклонился.

Крыленко закрыл дверь. Вернулся за стол. И прочитал на обороте рекламной карточки, оставленной агентом: «Галина приезжает послезавтра. Отдайте журнал в переплет».

Радость за Елену Федоровну затмила на время смысл второй фразы. Значит, перед твердостью большевички полиции пришлось отступить, Розмирович свободна. И еще это значит, что полиции не в чем ее обвинить, разве что все в том же: нелегальном проживании по подложному паспорту. Максимальная мера за это — запрещение жить в нескольких самых крупных городах, гласный полицейский надзор. Пусть уж он будет гласным, раз в Российской империи все равно от надзора некуда деться!

Он снова прочитал записку. «Отдайте журнал в переплет»… Оделся и вышел, прихватив растрепанный комплект прошлогодней «Нивы».

В тихом Смольниковском переулке над каменной аркой ворот красовалась вывеска: «Переплетная Черюненко». Рука с указующим перстом вместо стрелки была устремлена в глубину двора.

Черноусый мастер одиноко трудился за верстаком, орудуя ножницами и клеем.

— Во сколько мне обойдется переплет этих журналов? — спросил Крыленко, отчеканивая каждое слово.

Черноусый поднял голову:

— Вам сафьян? Или кожу?

— Можно и коленкор.

Мастер взял журналы, полистал, подбросил, словно оценивая их на вес, цокнул. И загнул такую цену, что Крыленко принужден был сказать:

— Это, знаете ли, дороговато. Мне надо подумать.

— Подумайте, — миролюбиво сказал черноусый, возвращая журналы, — воля ваша.

Дома между журнальных страниц Крыленко нашел письмо. ЦК сообщал, что в августе состоится съезд партии, а до этого нелегальная партийная конференция юга России. «Вы назначены, — говорилось в письме, — членом оргкомиссии… по подготовке… Немедленно приступайте к работе…»

За те четыре месяца, что они не виделись, Елена Федоровна осунулась, побледнела от бессонницы и голода, под глазами набухли синие мешки. Но она была полна энергии и на все уговоры отдохнуть, полечиться отвечала: «Потом, потом». — «Когда потом?» — спрашивал Крыленко. «Когда-нибудь…» И загадочно улыбнулась.

— Хорошо же, — с напускной строгостью сказал Крыленко, — пеняй на себя. За непослушание я не привлеку тебя к важнейшей работе.

Они только что вернулись с вокзала, даже вещи не распаковали, так не терпелось поделиться новостями.

— Интересно, к какой же? — Розмирович лукаво сощурилась. — Готовить конференцию и съезд?

— Ты знаешь?!.

— Еще бы… ЦК назначил меня членом оргкомиссии. Я как раз думала тебя привлечь или нет. Решила все-таки: привлеку, надежный товарищ…

Они весело расхохотались. Вдвоем было легче.

И работа пойдет.

Розмирович начала разбирать чемодан. И вдруг вскрикнула.

— Что с тобой?! — Крыленко примчался из кухни.

— Смотри!..

— Что это?

В руках у нее было письмо. Крыленко пробежал его глазами: сообщение о конспиративной встрече… явки… рассказ о том, как готовится побег из тюрьмы группы товарищей…

— Почему оно у тебя?

— Вот и я хотела бы это узнать…

Розмирович задумалась, обхватив голову руками.

— Где ты его нашла?

— В чемодане между бельем. Если бы меня задержали, стали обыскивать, это же верная улика! Сибирь обеспечена…

— Ты сама собиралась в дорогу?

Она покачала головой.

— Не было сил… И уйма дел, как всегда перед отъездом. Знаешь, кто меня собирал? — Она чуть помедлила, давая понять, что готовит сюрприз: Стефа.

Газеты запестрели сенсационными сообщениями:

«Лидер социал-демократической фракции Думы, депутат от Московской губернии Р. В. Малиновский сложил с себя звание члена Государственной думы без объяснения мотивов и отбыл в неизвестном направлении.

История представляется в высшей степени темной. Подозревают предательство…» Особенно неистовствовали меньшевики: они прямо называли Малиновского провокатором, обвиняли большевиков в близорукости, в покровительстве полицейскому агенту.

— Злорадствуют, — с горечью подытожил Крыленко, прочитав десятки статей, где было множество туманных намеков, но ни одного, даже самого захудалого, факта.

Еще до неожиданного бегства Малиновского Розмирович написала в Краков обстоятельное письмо.

Подтверждая прежние подозрения, она просила вызвать ее за границу, чтобы лично рассказать все известные ей подробности. Ответ пока не пришел, но содержание его было ясно заранее: теперь уж без проверки подозрений, которые открыто брошены не только Малиновскому, но и всей партии враждебной печатью, не обойтись.

…Через несколько дней пришел незнакомец, сказал:

— Вам поклон от старика Эпишкина.

— Спасибо, — вежливо ответил Крыленко, — мы давно ждем от него весточки.

Незнакомец передал дошедшую окольными путями «весточку от Эпишкина» и удалился. Это был вызов Елене Федоровне: закончить подготовку к конференции и явиться в Поронин — местечко неподалеку от Кракова, куда Ульяновы уезжали обычно на лето, — чтобы дать показания о Малиновском партийной следственной комиссии.

Посоветовавшись с Крыленко, Розмирович наметила отъезд на август. Но судьба решила иначе.

Экзамены уже позади. Он стал не только историком и филологом, но еще и юристом. Случай редчайший: не так-то просто дважды пройти полный набор экзаменационных рогаток императорского университета! Пройти, находясь в глубоком подполье, выполняя рискованнейшие задания партии, скрываясь от явных и тайных филеров, каждую минуту ожидая провала…

Это уже не просто свидетельство способностей и упорства, но акт гражданского мужества: ведь дипломы нужны ему не для карьеры, не для того, чтобы двигаться по служебной лестнице от одного тепленького местечка к другому, а для революционной борьбы.

Чтобы еще лучше служить делу, которому он посвятил свою жизнь.

Вечером, когда в затянутом тучами небе не проглядывалась ни одна звезда, Крыленко возвращался с очередной конспиративной встречи. Сквозь листву буйно разросшихся деревьев пробивался тусклый свет фонарей.

Свернув на Сумскую, Крыленко по привычке замедлил шаги, пристально вглядываясь во тьму. И не зря: возле своего подъезда он заметил одинокую фигуру, которая не слишком ловко пряталась в тени построек. Неделю назад к нему нагрянули с обыском.

Перевернули все вверх дном, не нашли ничего, кроме учебников по римскому праву. Ушли пригрозив:

«До следующего раза!» А что, если это и есть тот «следующий раз»?.. Химик* [* Химик — партийная кличка А. С. Бубнова, видного большевика. В то время он тоже находился на поселении в Харькове.] предупредил: пришел приказ об его аресте; товарищи, у которых есть связь в полиции, видели ордер своими глазами.

Раздумывать было некогда.

Еще один шаг, и он мог стать роковым. Крыленко отпрянул назад, неслышно добрался до соседнего переулка.

Проходными дворами он уходил все дальше и дальше от дома. С Еленой Федоровной на случай внезапного бегства было условлено, что делать, если он не вернется в определенный час.

Денег на билет хватило в обрез. Всю дорогу до Люблина ему предстояло питаться одним-единственным калачом, а путь был не короток, потому что безопасности ради Крыленко решил сделать изрядный крюк.

На последней пересадке выбрал поезд, который приходит в Люблин поздно вечером. Дожидаться вокзала не стал: когда поезд на повороте замедлил ход — спрыгнул.

В этом городе, где он прожил много лет, была знакома каждая улица, каждый дом. Он помнил наизусть несколько адресов, но кто знает, какой из них сегодня был надежнее остальных.

Вот и Наместниковская. В доме сорок три жил один верный товарищ. Некогда к нему можно было прийти в любой час дня и ночи. А сейчас?..

На условный стук никто не ответил. Окно не светилось.

Но почтовый ящик висел на прежнем месте. Крыленко нажал пальцем на фанерное днище, оно легко поддалось. Ощупал боковую стенку. Так и есть: ключ!

Хозяев не было, но на кухне стоял кувшин свежего молока, и хлеб был мягкий, сегодняшний. Его ли ждали? Или любого, кому на пути «туда» и «оттуда» понадобится приют?

…Галина добралась до Люблина на следующий день.

Еще день ушел на подготовку, на то, чтобы повидать родных, поговорить с друзьями.

И, наконец, глухой июльской ночью, наняв контрабандистов, Крыленко и Розмирович перешли — который уже раз! — границу.

ТАЙНА ОСТАЕТСЯ

Высоко в Татрах, где воздух прозрачен и сладок, где утреннее солнце разгоняет туманы, где ветрам надежно закрыт доступ в долины, где леса, леса, леса — березы да сосны, — есть поселок Поронин: несколько тирольских домиков с террасами и балкончиками, с деревянной резьбою над окнами, со скрипучими лестницами, с длинными лавками вдоль бревенчатых стен; а дальше — избы совсем как в России: соломенные крыши, кособокие ставни. Нищета…

Второе лето подряд приезжали сюда из Кракова Надежда Константиновна и Владимир Ильич. Здесь все напоминало украинские и русские деревни: босоногие дети, бабы, повязанные платками, небритые мужики.

Тропки, что, виляя в березняке, вдруг ныряют в заросшее клевером поле. И кое-как сбитый мосток через речку. И утренний запах домашнего хлеба-как дым отечества, которое рядом. Рядом, но так бесконечно, недосягаемо далеко…

Дом Терезы Скупень знал каждый. Первый встретившийся пастух показал видневшуюся на краю холма островерхую крышу.

— Вы к пану Ульянову?

Здесь все знали Владимира Ильича. Но если бы они в точности знали, кто он такой!..

…И снова, как два года назад, радостный возглас Надежды Константиновны:

— Володя, скорее, Абрамчик приехал! И Галина…

Расспросам не было конца. Расспросам и рассказам.

Крыленко сокрушался, что задание не выполнено, что работа оборвана посредине.

— Вы правильно поступили, что не стали дожидаться ареста, — сказал Ленин. — Лучше свобода на чужбине, чем оковы на родине. Здесь вы принесете куда больше пользы русской революции. А настанет час — вернетесь обратно.

— Где Малиновский? — спросила Елена Федоровна.

Ленин нахмурился.

— Здесь.

— Явился по вызову?

— Нет, приехал сам. Добровольно.

— И чего же он хочет?

— Вот в этом-то и следует разобраться. Создана партийная комиссия, которой поручено следствие. Возглавляет комиссию Яков Станиславович Ганецкий, человек редкой беспристрастности. Вы дадите свои показания официально. Под протокол… Вопрос слишком серьезный.

— Владимир Ильич, в подполье осталось множество людей, которых знает Малиновский. Если есть хотя бы десять процентов за то, что он провокатор… — сказал Крыленко, — Не десять… — перебила Розмирович.

— Даже если только десять… И тогда опасность, которой подвергаются наши товарищи, слишком велика.

Крупская, которая до тех пор не проронила ни слова, сказала мягко:

— Не тревожьтесь, Николай Васильевич, меры давно приняты. Еще в мае… Все адреса, известные МаЛиновскому, сменены.

После обеда пришел Ганецкий. Крыленко увидел его впервые — раньше только слышал о нем. В свои тридцать четыре года это был закаленный революционер почти с двадцатилетним партийным стажем. Выходец из буржуазной семьи, получивший блестящее образование в заграничных университетах, он порвал со своей средой и возглавил революционное выступление варшавских рабочих. Спасаясь от расправы, ему пришлось бежать. Заочно большевики избрали его членом ЦК.

Пожимая сильную, жилистую руку Ганецкого, Крыленко сразу почувствовал к нему полное доверие.

Он не знал, естественно, что с этого дня начнется их дружба, которой суждено будет, пройдя через все испытания, длиться почти четверть века.

— Малиновский уже два раза приходил ко мне сегодня, — сообщил Ганецкий. — Спрашивает, когда мы его допросим.

— Мучается? — участливо спросила Крупская.

Розмирович махнула рукой.

— Играет…

— У вас есть даж-ые? — невозмутимо поинтересовался Ганецкий.

— Я убеждена…

Вмешался Ленин — в голосе его послышались нотки раздражения.

— Вот и Мартов об этом кричит, и Дан… Пуришкевич в Думе ехидничает: «Куда делся Малиновский?»

Вся сволочь объединилась, чтобы погреть руки на нашей беде. Шантажируют, угрожают… Оттого я и настаиваю: максимум осторожности, проверять все с двойной, с тройной придирчивостью, ни одного недостоверного доказательства не принимать.

Крыленко полностью разделял опасения Ленина, понимая, как важно не поддаться чувству, остаться в рамках бесспорных улик. Но ему, как и Елене Федоровне, было трудно отказаться от тех выводов, к которым они пришли после долгих раздумий, борьбы с самими собой, сопоставления всех известных им фактов.

Личных впечатлений, наконец, которые иногда трудно обосновать, но которые тем не менее иной раз важнее доводов рассудка.

Ленин словно прочел его мысли.

— Мы предъявляем члену партии обвинение в тягчайшем преступлении. — Он резко повернулся к Николаю Васильевичу, бросил на него быстрый, проницательный взгляд. — Вы убеждены, что обвинение справедливо? Хорошо… Можно ли на этом основании назвать человека предателем? Один прекрасный коммунист, не буду называть его имени, тоже клянется, что Малиновский провокатор. Даю, говорит, голову на отсечение. А я отвечаю: «Даже ваша голова, дорогой товарищ, не заменит одной, всего только одной, пусть хоть самой крохотной, но достоверной улики».

— Разве мало улик? — Розмирович стала перечислять все, о чем она уже писала в ЦК. Добавила и случай с письмом, которое кто-то подложил в чемодан перед ее отъездом в Харьков. — Вспомните эти вечерние визиты то к Родзянке, то к Волконскому. Отчего же теперь, когда лидером фракции стал Петровский, никто не зовет его на совещания и приемы?

— Штрихов много, — сказал Ганецкий, — а картины не получается. Как в известной поговорке: даже из ста кроликов нельзя сделать хотя бы одну лошадь. — Он порылся в папке с бумагами, достал письмо. — Вот и Петровский считает, что доказательств против обвиняемого нет. И это после того, как тот наговорил про Петровского кучу мерзкого вздора.

— У каждого своя мораль, — заметил Крыленко.

…Малиновского пригласили на очную ставку с его бывшими товарищами по работе. Он вошел уверенным шагом — улыбчивый, благоухающий, даже попытался изобразить радость от встречи, но быстро сник, начал плакать, размазывая слезы кулаком по изрытым оспинками щекам.

— Что же заставило вас сбежать с поста, который доверила вам партия? спросил Ленин.

Всхлипывая, Малиновский начал говорить о каких-то личных историях, об усталости, о нервах.

— Товарищи были ко мне несправедливы, — тщетно ища сочувствия, простонал он.

Он стал лить грязь и на тех, кто был далеко, и на тех, кто сидел рядом.

— Какая низость!.. — воскликнул Крыленко.

Малиновскому предложили уйти.

…Долго молчали. Всем было не по себе. У каждого мог быть свой взгляд на обвинение, предъявленное бывшему члену ЦК, но в любом случае эта темная история оставляла горький осадок. Было ощущение, что прикоснулись к какой-то грязной и липкой тайне, которую хочется познать, но вместе с тем и отойти как можно дальше, чтобы не замараться.

— Товарищи, — сказал Ленин, — я думаю, пора отделить бесспорное от вероятного. Что бесспорно? Человек, которому партия дала ответственнейшее поручение, самовольно оставил свой пост, трусливо бежал и никаких объяснений своему поступку дать не мог.

Об этом мы обязаны заявить во всеуслышание, наззав вещи своими именами. Пусть враги злорадствуют — прятать голову под крыло нам не пристало. Малиновский — дезертир, он сам поставил себя вне партии…

Ну а насчет провокации… Тут пока еще все покрыто тайной. Допустим, что Малиновский провокатор. Это значит, что он должен был разоблачать царизм, включительно и полицию, с думской трибуны, должен был охранять и большевистскую фракцию, и «Правду» от провала-иначе мы его разоблачили бы. Ну что, любопытный получается парадокс?..

По утрам Ленин запирался в своей комнате на втором этаже, работал не разгибаясь.

Лишь под вечер, когда наступали долгие, словно застывшие, сумерки, Ленин выходил на прогулку. Над избами курился легкий дымок. Позванивая колокольчиками, с гор спускались коровы. Вдали, куда ни глянешь, синел лес.

Это были часы общения с друзьями. Вместе с Крыленко он часто отправлялся на вершину, откуда открывался вид на цепочку Высоких Татр, уходившую за черту горизонта. Серебром отливали аккуратные блюдечки озер. В белесом, словно выстиранном, небе робко зажигались неяркие звезды. Лишь изредка за какойнибудь островерхий хребет цеплялось одинокое облачко-Ленин смотрел на него, сощурившись, не мигая.

Крыленко рвался назад, в Россию. Выправить новый паспорт было не так уж трудно. А в подполье жить ему не привыкать, И дело, конечно, на родине нашлось бы всегда.

Владимир Ильич был того же мнения — лишь советовал подождать. Возвращаться по старым адресам невозможно. Разве мог бы он снова появиться сейчас в Петербурге? Или в Люблине?! Или на юге, где вся полиция поставлена на ноги: ищут баглеца, еще не зная, что он за границей.

— Вы-то сами, Николай Васильевич, куда бы поехали? — спросил Ленин.

— Куда направит ЦК.

— Тогда отдохните, осмотритесь. Спишемся с Русским бюро, подумаем, подготовим все, как следует.

Через месяц, думаю, не позже…

Был конец июля. Значит, к началу осени он снова будет в России.

И снова судьба решила иначе.

Первого августа невидимая черта, отделявшая Австро-Венгрию от России, стала уже не просто государственной границей, но границей войны. А русские большевики, укрывшиеся от царской охранки на склонах Высоких Татр, — не просто подозрительными личностями, но «враждебными иностранцами». А Владимир Ильич Ульянов-Ленин — «лазутчиком» и «шпионом»: без малейшего повода, не то что причины, его арестовали, заключили в тюрьму.

Положение Крыленко и Розмирович было особенно трудным. Пробрались они сюда нелегально, с подложными паспортами, в полиции, естественно, не регистрировались. В другое время их могли бы оштрафовать, на худой конец выслать: не на родину — куда пожелают. По законам же военного времени им грозил полевой суд.

…Жизнь научила их быстро принимать решения.

И эти решения быстро осуществлять.

Путь до нейтральной Швейцарии занял три дня.

Здесь они поселились в крохотном поселке Божи, возле Кларана, приозерного курортного городка.

И прожили здесь около года.

ВЕЧНАЯ ССЫЛКА

Жандармы ворвались в комнату, не постучав.

Может быть, думали, что Крыленко будет стрелять? Или выпрыгнет через окно — с шестого этажа?

«Как хорошо, что нет Лены», — пронеслось в голове, когда жандармский капитан, тыча в лицо пистолетом, бесцеремонно рылся в его вещах. Впрочем, кто знает, возможно, уже пришли за ней: Елена Федоровна лежала в больнице, но разве будет кто-нибудь с этим считаться?

— Предъявите-ка, любезнейший, ваш паспорт, — приказал капитан, наблюдая, как его молодцы вспарывают матрас и шарят в белье.

Крыленко давно привык и к обыскам, и к допросам. За свою долгую жизнь революционера-подпольщика-долгую, хотя от роду было ему лишь тридцать, — он прошел через это уже не однажды.

И каждый раз попадал под арест «другой» человек: те Постников, то Рено, то Абрамович…

Вот и сейчас капитан с ухмылкой разглядывает паспорт, даже пробует его на ощупь: настоящий или поддельный?

— Значит, имею честь познакомиться с господином Сидоровым? Ну что ж, очень рад… И когда же, извините за нескромность, господин Сидоров изволил родиться?

Натягивая брюки, Крыленко спокойно ответил:

— В паспорте, по-моему, все написано: четвертого августа тысяча восемьсот восемьдесят первого года.

— Ах так… — игриво промолвил капитан. — Следовательно, вам тридцать четыре года. Поздравляю, господин Сидоров, для своих лет вы, пожалуй, выглядите довольно молодо. Между тем, любезнейший, по моим сведениям, вам сейчас только два или три месяца…

Крыленко уже сидел на стуле, терпеливо дожидаясь окончания обыска и силясь понять, что действительно уже известно полиции, а что она надеется добыть от него самого при помощи шантажа и обмана.

— Почему же в таком случае вы считаете возможным подвергнуть аресту грудного младенца? — невозмутимо сострил Крыленко, изобразив на лице приветливую улыбку.

Капитан оценил шутку.

— Браво, сразу видно интеллигентного человека.

Извольте, я вам отвечу. Господин Сидоров появился на свет совсем недавно — после того, как загадочно исчез господин Лохвицкий. Клянусь честью, я буду вам очень обязан, если вы поможете нам отыскать его.

Равно как и госпожу Галер…

— Помочь государственной власти — благородный долг каждого российского гражданина, — с издевательской вежливостью ответил Крыленко, а мозг свербила тревожная мысль: «Неужели снова предательство?! И Лену, выходит, тоже ищут…»

Они добрались из Швейцарии до России кружным путем, пробираясь много недель через охваченную диной Европу. Почти никакой связи с Россией не быо, и им с трудом удалось достать паспорта. И он и Розмирович, благополучно миновав с десяток границ, множество проверок и допросов, постарались избавиться от этих ненадежных документов. И раздобыли новые.

Так исчез Лохвицкий. И появился Сидоров. И полиция, выходит, знала об этом. Но знала ли она, что и Лохвицкий и Сидоров — это все тот же Крыленко, опасный государственный преступник, которого упустили еще в Харькове, а сейчас вот настигли в Москве?..

Утром его вызвали на допрос. Молоденький следователь щеголял не только усиками, но и нарочитым демократизмом.

— Садитесь, коллега, угощайтесь сигарами… Не хотите ли кофе? Или, быть может, коньяк?

Коллега?!.. Выходит, они уже знают его настоящее имя…

— Спасибо, не пью. И курить тоже бросил.

— О, завидую вам… Благотворное влияние друзей, не правда ли? Говорят, господин Ульянов тоже не курит и не пьет.

— Не знаю, кого вы имеете в виду.

— Коллега, ну зачем же выставлять себя на посмешище? Неужели вы еще не понимаете, что нам все известно? Решительно все…

В том-то и дело, что им было известно далеко не все. Крыленко понял это по вопросам, в которых явно чувствовалась неуверенность. Что-то, конечно, они знали, иначе не напали бы на его след, но информация, которую полиция получила от своих агентов, была скорее всего разрозненной и неполной.

Пусть ответы его покажутся нелепыми, отрицание — бессмысленным, но этим он вынуждал их постепенно открывать свои карты. Его цепкий ум быстро схватывал не только явный, но и скрытый смысл вопросов, анализировал, сопоставлял, обобщал.

— Видите ли, коллега… — Следователь обращался к нему доверительно это тоже был прием, хотя и вовсе не новый. — Законы военного времени вам известны. Ведь вы, полагаю, еще не успели забыть дисциплины, которые столь блистательно сдали немногим более года назад. — Он многозначительно поднял брови: видал, дескать, мы и до этого докопались. — Если запамятовали, я могу ознакомить, как карается деятельность, подобная вашей.

— Какая деятельность? — спросил Крыленко.

Следователь замолк, соображая, как лучше ответить.

— Та, из-за которой вам приходится беседовать со мной.

«Ни черта толком не знают?» — весело подумал Крыленко и, подыгрывая, в тон следователю проговорил:

— Ага…

— Ваши сообщники по Харькову… — Следователь решил ковать железо, пока горячо. — Они давно уже во всем признались.

Теперь Крыленко не сомневался, что полиция блуждает в трех соснах. Если бы харьковское подполье провалилось, следствие не стало бы напускать тумана: назвали бы имена, устроили бы очные ставки. Наконец, предъявили бы обвинение, и дело с концом.

Но следователь, видно, был недогадлив, молчание подследственного он расценил как готовность к признанию.

— На вашем месте я начал бы с самого очевидного. И с самого постыдного, если уж говорить начистоту. Расскажите, где вы укрывались от мобилизации, от исполнения святого патриотического долга. Перед лицом опасности, нависшей над отечеством, забываются партийные распри, и все честные люди выходят сражаться с общим врагом. Надеюсь, хотя бы это вы не станете отрицать? Итак, кто вас прятал? И где?

Вступить в полемику с этим фатоватым хлыщом, который учит его любви к отечеству? Ну нет уж, этого господа-патриоты не дождутся. А насчет того, где он «прятался»… Скорее всего и об этом полиция ничего не знает.

…После того как Ленина арестовали в Кракове, за него вступились австрийские социал-демократы, обвинение в «шпионаже» лопнуло как мыльный пузырь, властям не оставалось ничего другого, как выслать «опасного иностранца» за пределы империи. И снова его приютила Швейцария. Здесь собралось в ту пору много русских большевиков. Их колонии были в Лозанне и Цюрихе, в Женеве и Берне. В Берне же поселился и Ленин.

Лес начинался сразу за домом. Когда Крыленко приезжал к Ленину из Божи, Владимир Ильич сразу уводил его гулять. Они часами бродили по усыпанным желтыми листьями тропинкам, вьющимся вокруг холмов, и, сами того не замечая, вскоре оказывались на вершине. Внизу лежал город — пригнанные друг к другу кирпичные крыши, средневековые башенки и арки, иглы соборов, вонзившиеся в белесое небо.

Крыленко был грустен. Мысль о том, что где-то совсем близко идет война, что на огромных просторах России гибнут тысячи людей, не давала покоя.

— И какой же из этого вывод? — Ленин смотрел на него испытующе, словно готовясь к спору с невидимым оппонентом. — Требовать мира? Но ведь в современных условиях это пустые разговоры, снижающие революционную активность масс. Или вступить под боевые знамена его величества? — Он саркастически усмехнулся. — Нашлись, представьте себе, даже большевики, которым вскружил голову угар фарисейского патриотизма. «На нас напали — мы защищаемся». Какой наивный и вредный вздор! Две банды грабителей воюют из-за добычи. Воюют, чтобы удержать свою власть, распространить ее на другие народы, урвать себе кусок побольше да пожирней. Какое дело рабочему до их грызни? Почему я должен помогать одному бандиту против другого? Только потому, что один говорит по-русски, а другой — по-немецки?

Но для каждого марксиста ясно, что империалисты всех наций говорят на одном-единственном языке: языке денег. Пусть обвиняют нас в чем угодно — к грязи и клевете нам не привыкать. Да, мы против «защиты отечества». Мы страстно желаем, чтобы в этой несправедливой войне Россия потерпела поражение. И пусть немецкие рабочие желают того же Германии. И рабочие каждой воюющей страны — своему правительству.

Наш лозунг ясен: войну империалистическую превратить в войну гражданскую. Это и значит, Николай Васильевич, быть истинным патриотом.

«Пусть обвиняют… К клевете нам не привыкать…»

Эти ленинские слова вспомнил Крыленко, выслушивая поучения хлыщеватого следователя, пытавшегося вырвать у него «чистосердечное признание».

— Где я находился после бегства из Харькова, не скажу, — твердо сказал Крыленко. — А долгов перед отечеством у меня нет.

Он решил даже для видимости не играть в «откровенность», на вопросы по существу не отвечать и со следователем не спорить. Рано или поздно следствие выложит все, что имеет, и тогда он решит, как вести себя на суде. А пока что задача одна: держать язык за зубами. Только бы знать, что стало с Еленой…

— Госпожа Розмирович, — широко улыбаясь, сказал следователь на одном из допросов, — арестована. От вас во многом зависит, какая участь ее ждет.

Он и бровью не повел, сказал только:

— Плохо вы изучили мой характер, господин следователь.

Тот вскипел:

— Ваш характер меня решительно не интересует!

— А что же вас интересует? — спокойно спросил Крыленко.

— С какой целью вы приехали в Москву?..

— Мне очень не хочется огорчать вас, господин следователь… Но видите ли… На этот вопрос вам придется искать ответ самому.

…- Почти все связи оборваны, — сокрушался Ленин, — письма идут по три-четыре недели, да и то доходит из них только малая часть. Перебросить в Россию газеты, литературу стало делом архитрудным. Ничего мы, в сущности, не знаем — кто уцелел, кто арестован, кого загнали на фронт. Без надежной связи вся наша работа пойдет насмарку. А Россия между тем переживает критический момент.

Они сидели в боковой комнатке маленького, не отличавшегося чистотой, но зато дешевого кафе «Швайцербунд», где за месяц до этого состоялась партийная конференция: большевики-эмигранты, съехавшиеся из разных стран, обсуждали на конференции отношение партии к войне. Ленин и сейчас еще был полон воспоминаний о бурных спорах, которые не стихали в этой комнате несколько дней. Все сошлись тогда на главном: рабочие в солдатских шинелях должны повернуть оружие против своих поработителей. Оставалось довести эту простую, всем понятную и близкую мысль до сознания масс. В переводе на язык практики это значило: связь! Проблема номер один каждой партии, находящейся в изгнании и подполье…

— Владимир Ильич, — горячо сказал Крыленко, — вы же знаете, как мне хочется вернуться в Россию. Действовать, приносить пользу. Здесь я пишу статьи, участвую в выработке партийной политики, готов выполнить любое задание. Но поверьте, мое место не в Альпах. Каждый должен быть там, где он более всего нужен.

Ленин хорошо понимал его. Он ли не тяготился затхлостью здешней жизни, самодовольной скукой?

«Чувствуешь, себя как в клетке», — вздохнула Надежда Константиновна. А куда податься?

Зимой катались как-то с гор на санках. Спуск крутой, извилистый, долгий: летишь — захватывает дух.

Чуть на повороте недоглядел, не выпрямил санки, не откинулся вовремя, не дернул веревку — вылетишь пулей на полном ходу. Ленин владел этой техникой мастерски. И на сей раз он первым добрался до финиша.

Крыленко подрулил несколько секунд спустя — раскрасневшийся, довольный.

— Ну что? Хорошо? — Ленин предавался отдыху с таким же увлечением, с такой же самоотдачей, как и работе. — Замечательная эта штука швейцарские сани.

С наслаждением вдыхая морозный воздух, Крыленко согласился.

— Прелесть…

И вспомнились люблинские леса в зимнем убранстве, сосновые рощи под Петроградом, запах России.

— Домой бы!.. — проговорил Крыленко. — Дело делать…

— Рано еще, — остудил его Ленин. — Каждому овощу свое время.

Теперь, отхлебывая горячий ароматный кофе, он напомнил Владимиру Ильичу о том разговоре в лесу.

— Ну как, этому бедному овощу, — он постучал пальцем по своей груди, настало наконец время?

…Коллонтай написала из Стокгольма: «Пусть приезжают, отсюда как-нибудь переправим».

Настал день проводов в бернской квартире «Ильичей» на улице Зайденвег, где две железные койки и два канцелярских стола да оклеенный обоями стенной шкафчик, вобравший в себя все их пожитки. Крыленко и Розмирович заехали попрощаться. Ленин долго — заботливо и тревожно — глядел на товарищей, отправлявшихся в полный опасностей путь. В Россию, от которой он был отрезан так немыслимо долго. Когда теперь они встретятся? И встретятся ли вообще?

— В Петрограде не задерживайтесь, слишком много шпиков вас там помнят в лицо, — предупредил Владимир Ильич.

Он задержался, но ненадолго: в Петрограде жила Ольга Александровна, его мать. Он тосковал по ней — очень хотелось, как встарь, запереться вдвоем, поделиться всем, что было у него на душе, получить совет, помощь. Мать всегда была ему преданным другом. В дни частых его арестов, «отсидок» и высылок безропотно снималась она с места, обивала пороги «инстанций» хлопотала, протестовала. И никогда он не слышал от нее и слова укора за то, что обрек ее на беспокойную, трудную жизнь. Его взгляды были ее взглядами. Его борьба — ее борьбой.

…Задание ЦК, которое он получил, было трудным на редкость: восстановить разгромленный охранкой Московский комитет партии, начать издание в России партийной литературы, создать канал связи между Россией и штабом партии за границей.

Это было бы нелегким делом и в мирное время.

А теперь шла война…

И вот — арест, меньше чем через два месяца после приезда, когда только-только он начал было осуществлять намеченный план.

Чувствовалась рука опытного агента. В камере, оставшись один, Крыленко в сотый, в тысячный раз задавал себе тот же вопрос: кто провокатор?

— Неужели вы все еще не поняли, что наши люди повсюду? — Снисходительно улыбаясь, следователь смотрел на Крыленко как на неразумное дитя. — Ну, сами посудите, чем привлекает к себе ваша партия иных недоумков? Тем, что обещает им на случай победы лучшую жизнь. Но вот человеку выпадает шанс жить лучше не когда-нибудь после победы, которая весьма иллюзорна, а сегодня, сейчас. Реально… Не в мечтах… Человек слаб, ему трудно устоять перед соблазном. Вы меня понимаете, господин Крыленко?

Старая песня! Пусть, мол, честные люди перессорятся, пусть каждый начнет коситься на друга, подозревая его во всех смертных грехах. И тогда от сплоченной армии единомышленников, от нелегальной партии, сильной своим единством, не останется ничего.

— Эх, господин Крыленко, ну и упрямый же вы человек.

Весть об этом пришла в Швейцарию с опозданием на две недели. Крыленко тотчас кинулся в Берн.

Ленин уже все знал. Он встретил Крыленко с газетой в руках.

— Ужасная вещь! Вы читали?.. Надо ждать самого худшего: фальсификации, подлогов, лжесвидетельств.

Царизм не остановится ни перед чем…

Подробности стали известны гораздо позже. Ничего хорошего они не сулили.

…Утром четвертого ноября четырнадцатого года к депутату-большевику Григорию Петровскому пришла молодая женщина. Ее приходу не удивились: к посетителям здесь привыкли.

Не представившись, гостья сказала с легким латышским акцентом:

— Соня просила узнать, не нужны ли вам ботинки для дождливой погоды?

— Скажите Соне, — ответил Петровский, — что мои прошлогодние еще не прохудились.

Женщина протянула коробку, в которой лежали ботинки на толстой кованой подошве. Петровский сорвал каблуки: внутри лежало по номеру газеты «Социал-демократ» с программным партийным манифестом «Война и российская социал-демократия», вошедшим в историю как ленинские тезисы о войне.

Засунув газеты в карман, Петровский поехал в пригород Петрограда Озерки. Для предосторожности он недалеко от дома нанял извозчика. Это был единственный способ оторваться от пеших филеров.

Машина же или пролетка, преследуя его, сразу оказалась бы на виду.

Слежки не было. На полпути он отпустил извозчика, и, несколько раз меняя трамвай, добрался до конспиративной квартиры, где вот уже третий день депутаты-большевики совещались с представителями крупнейших партийных организаций, обсуждали тот самый вопрос, которому был посвящен доставленный Петровскому манифест: что должна делать партия в условиях мировой войны.

Около пяти часов вечера в квартиру ворвался полицейский отряд. Арестованных обыскали. В кармане Петровского лежала газета «Социал-демократ»…

Депутаты запротестовали: только Дума могла дать согласие на их арест. Пристав не знал, что идет задерживать депутатов, инструкций на этот случай ему не дали. Струхнув, он решил отпустить депутатов — «временно, до выяснения обстоятельств».

На следующий день депутатов все же арестовали.

Игра в «законность» была никому не нужна.

Через три месяца их судили. Публичным судом — с защитой, публикой, прессой. На суд закрытый, военно-полевой, который мог закончиться только казнью, власть не решилась. Боялась народного гнева. А еще больше — молвы о том, что подполье слишком велико и могуче, раз уж приходится так круто с ним расправляться.

В Швейцарии с тревогой ждали вестей из Петрограда. Едва проснувшись, Крыленко мчался за газетами в ближайший киоск. Но русские газеты шли чуть ли не месяц, а иностранные печатали всего по нескольку строк.

Перед глазами вставали лица товарищей, которые даже под страхом смерти отстаивали свои убеждения — со скамьи подсудимых так же мужественно и гордо, как с думской трибуны.

— Вы, депутаты, — гремел прокурор, — унизились до участия в рабочих массовках.

Поднялся Муранов, посланец харьковских пролетариев в Государственной думе.

— Это не унижение, это честь.

— И что же, подсудимый, вы развивали там антиправительственную программу? — обрадованно уточнил председатель суда.

— Массовки проходили в лесу, — невозмутимо напомнил Муранов. — А там свобода слова, господин судья.

Подсудимых защищали лучшие адвокаты. Петровского — сам Александр Федорович Керенский, тоже член Государственной думы. Врезалась в память его фраза из речи в защиту Петровского: «Когда людей обвиняют в измене, улики должны быть явными и ясными для всех». Пройдет немного времени, и большевикам придется еще вспомнить эти его слова.

Приговор был такой: вечная ссылка…

— Вы скоро отправитесь по этапу вслед за своими друзьями, — пригрозил следователь, отчаявшись найти с Крыленко «общий язык».

Но пушечное мясо было в ту пору важнее престижа. К тому же и серьезных улик собрать следователю не удалось.

Вместо Сибири предстоял путь на передовую — исполнять «патриотический долг».

Сугубо штатский человек становился военным.

Истинно патриотический долг его теперь состоял в другом: нести большевистские идеи в солдатские массы.

ТОВАРИЩ ПРАПОРЩИК

По необъятным просторам охваченной войною России новости шли долго. До окопов — еще дольше.

О том, что царь свергнут, солдаты на отдаленных фронтах узнали чуть ли не через неделю. Ждали последствий: завтра, а может быть, и сегодня прекратится наконец проклятая эта война…

Но война не прекращалась. Ни сегодня, ни завтра.

По-прежнему солдаты мокли в окопах, по-прежнему офицеры щеголяли в царских кокардах, по-прежнему шла бессмысленная стрельба, и каждый день уносил новые жизни.

Конца этому не было видно.

…Ранним мартовским утром на тронутой тонким ледком площадке перед окопами соорудили из сломанных ящиков и колченогой штабной табуретки нечто похожее на трибуну. Прапорщик с непокрытой головой, в распахнутой шинели легко вскочил на это хрупкое возвышение и поднял руку, призывая к тишине.

Сильный голос оратора разносился далеко окрест.

— Товарищи солдаты! — Толпа загудела, взволнованная и пораженная этим новым, непривычным еще, режущим слух словосочетанием. — Почти четыре года идет братоубийственная война, а за чьи интересы мы с вами воюем? Во имя кого мы должны погибать? Почему должны остаться сиротами, голодать, терпеть нужду наши дети? Народный гнев уничтожил царизм. Так не допустим же, чтобы плодами нашей победы воспользовались буржуи. Дома нас ждут матери, жены, дети. Они жаждут мира и хлеба. Давайте заставим наших угнетателей прекратить войну. Германским рабочим и крестьянам она так же ненавистна, как русским. Долой войну! Да здравствует революция!

Это был Крыленко. На одном из участков солдаты под его руководством перешли линию фронта и направились к немецким окопам, размахивая флагами белым, символом мира, и красным. Навстречу, увязая в рыхлом снегу, бежали немцы. Без оружия.

Широко раскинув руки для объятий…

Весть об этом братании облетела фронты. Имя Крыленко, неведомого дотоле прапорщика одной из тысяч воинских частей, приобрело всеармейскую популярность.

И снова Таврический дворец, как четыре года назад.

На хорах — возбужденная, говорливая, напряженно слушающая ораторов и оживленно, по-хозяйски обсуждающая каждое слово рабочая, солдатская масса. А он, Крыленко, не таясь, с полноправным мандатом — в зале. На Первый Всероссийский съезд Советов его послали солдаты 11-й армии. Они наказали ему требовать передачи всей власти Советам, конфискации прибылей капиталистов, нажившихся на войне, но прежде всегонемедленного мира. Немедленного и безоговорочного мира!

Совсем еще недавно в этом самом зале безнаказанно поносили большевиков. А теперь, облеченные доверием миллионов людей, сто пять большевистских делегатов представляют уже не сегодняшнюю — завтрашнюю Россию: Россию социалистическую.

Среди них — Ленин.

Когда меньшевик Церетели, поглаживая пухлой рукой свою окладистую бороду, заявил самоуверенно, что в России нет сейчас политической партии, которая сказала бы: дайте в наши руки власть, и стоящие перед страной проблемы будут решены, — из зала раздался голос: «Есть такая партия!» Это партия большевиков.

Хотя на этом съезде все еще верховодят враги революции, многим уже ясно: соглашатели все больше теряют опору в массах.

Бывший адвокат, а ныне военный министр Керенский держит речь, театрально засунув правую руку за борт френча: ну чем не Наполеон?!.

— Истерзанная войною страна жаждет мира. И мы, народные избранники, сознавая свою ответственность перед Россией, торжественно заявляем: нет для нас более важной задачи, чем обеспечить народу мир. Но мира не просят, его завоевывают. Перейдя в наступление и разгромив противника, мы можем понудить его к переговорам, продиктовав на правах сильного условия грядущего мира.

Оратор он был, конечно, отменный. Речь лилась плавно, легко, голос то возносился до комариного писка, то стремительно падал вниз, точно кувалда. Керенский бил себя в грудь, пританцовывал. Пот лился с него градом, он отирал его изящным атласным платочком. Какие-то барышни на хорах восторженно визжали, швыряя к ногам своего кумира букетики нежных фиалок.

Крыленко едва сдерживал ярость. Ленин — он сидел на ряд впереди обернулся:

— Николай Васильевич, вы прямо с передовой.

Ответьте господину министру…

— Долг каждого офицера, который предан родине и революции, — кричал Керенский, прижимая к сердцу фиалки, — вселить в солдат боевой дух, поднять их в решительный бой против агрессора.

Председательский колокольчик захлебнулся в топоте ног, в гневных выкриках и аплодисментах. Крыленко узнал его — этот самый колокольчик не выпускал из рук блаженной памяти Родзянко, когда с трибуны выступали большевистские депутаты.

— Позвольте мне!.. — мощный голос из зала перекрыл шум.

Все обернулись. Бритоголовый крепыш с погонами прапорщика уже шел через проход к трибуне.

— Ваше имя? — крикнули из президиума.

— Крыленко, большевик, — ответил он, подняв высоко над головою свой делегатский мандат.

Зал утих.

Керенский сидел сбоку, почти рядом с трибуной, в упор разглядывая незнакомое лицо безвестного офицера.

— Военный министр требовал, чтобы мы вели солдат в наступление. Он даже назвал это нашим воинским и революционным долгом. Так вот, господин Керенский, я, прапорщик Крыленко, хочу вас уведомить, что делать этого не буду, потому что солдаты воевать не хотят. Милости просим на фронт, господин министр, попробуйте сами поднять их в атаку. Посмотрим, как это у вас получится…

Что тут началось!.. Многие повскакали с мест, кричали, потрясая кулаками: «изменник», «немецкий агент»… Словно бы ничто не изменилось: и выкрики были те же, и, кажется, с тех же скамей…

Но нет, кое-что все-таки изменилось. Председатель не посмел лишить его слова, как это сделал бы Родзянко полгода назад, а военный министр, вместо того чтобы пригрозить полевым судом, снова полез на трибуну оправдываться.

Владимир Ильич торопливо писал, держа блокнот на коленях. Назавтра в «Правде» Крыленко прочитал статью Ленина: «Всякий, кто дал себе труд прочесть резолюции нашей партии, не может не видеть, что суть их вполне правильно выразил товарищ Крыленко».

…После съезда Крыленко собирался сразу вернуться на фронт. Но его избрали членом ВЦИКа — Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, который становился фактической властью в стране, и ЦК решил, что место Крыленко — в Петрограде.

Целыми сутками он теперь пропадал в огромном доме на Литейном, где разместилась «Военка» — Военная организация большевиков, чей авторитет в солдатской массе рос день ото дня. Хлопали двери, трещали телефонные звонки, люди возбужденно носились по лестницам, заглядывали в комнаты, превращавшиеся то в залы заседаний, то в аудиторию для бурных митингов. На подоконниках, на столах, прямо на полу лежали кипы газет, листовок, прокламаций.

В этой суматохе, когда времени не хватало даже на самый короткий сон, как-то незаметно промелькнула новость, которую злорадно раструбили вражеские газеты: «Малиновский — платный агент охранки». Собственно, вовсе это была и не новость, просто преданные гласности архивные полицейские документы сняли последние сомнения и представили истину во всей ее ужасающей реальности.

А истина действительно была ужасной: бывший член ЦК и лидер большевистской фракции Думы оказался всего-навсего шпиком на жалованье по кличке «Портной». Правда, жалованье было неслыханным — 700 рублей в месяц плюс наградные: двойной губернаторский оклад! Выходит, знали все-таки «цену» большевикам господа охранители, если за их «ликвидацию» платили такие огромные деньги…

Член Всероссийского бюро военных организаций при ЦК большевиков Николай Крыленко объезжал фронтовые и армейские комитеты — выборные солдатские организации, где день ото дня росло влияние большевиков. Казалось, нет больше сил подняться на трибуну, голос отказывался служить, но называли его имя, зал взрывался аплодисментами, и разом исчезала куда-то усталость, и он зажигал своими речами тысячи изверившихся, досыта накормленных обещаниями людей.

Крыленко побеждал логикой. Убежденностью. И правотой.

В Киеве, после бурного митинга, где зал почти единогласно выразил поддержку большевикам, его окружила толпа военных.

Усталый, но счастливый Крыленко терпеливо отвечал на вопросы, когда кто-то тронул его за рукав.

Он обернулся. Незнакомый юноша в гимнастерке без погон наклонился к самому уху:

— Товарищ прапорщик, вас срочно ждут в Совете.

Петроград вызывает к прямому проводу. Машина у подъезда…

«Товарищ прапорщик» — к этому сочетанию он все еще никак не мог привыкнуть. «Товарищ Крыленко», «товарищ Абрам» — да, это звучало. Но «товарищ прапорщик»…

Машина сорвалась с места, едва захлопнулась дверца. Уже на ходу, когда глаза привыкли к темноте, он заметил, что в кабине есть кто-то еще.

— Николай Васильевич, не удивляйтесь… — По голосу он узнал одного киевского большевика, члена Совета рабочих и солдатских депутатов. Сообщение чрезвычайной важности: в Петрограде расстреляна мирная демонстрация. Правительство перешло в наступление. Ленина обвиняют в измене. Повсюду начались аресты большевиков. Есть телеграмма и о вас. Вот читайте…

Он чиркнул спичкой. Машину трясло на спуске булыжной мостовой, рука со спичкой дрожала, но и в едва мерцающем, колеблющемся свете удалось прочитать: «…прапорщика Крыленко… немедленно задержать… доставить в Петроград… Товарищ военного министра Савинков».

— Ну и что же решил Совет? Задержать и доставить?..

Шофер притормозил. Улица была пустынна.

— Водитель свой… Большевик. Решайте, Николай Васильевич. В Совет, пожалуй, не стоит. Там есть и меньшевики, и эсеры. Всякое может случиться. Приказ о вашем аресте уже всем известен.

Решение созрело немедленно. Да, да, в Петроград, сейчас же. Но не под конвоем. За здорово живешь он им в руки не дастся.

— На вокзал, пожалуйста. — Крыленко нащупал в темноте руку соседа, крепко пожал ее. — Вы не знаете расписание поездов?

— Прямой на Петроград есть только утром. Но через полчаса отходит могилевский. Там можно пересесть.

…Поезд еле тащился от станции к станции, пренебрегая расписанием. Уже перевалило за полдень, когда показался наконец Могилев. Поезд на Петроград ушел еще утром. Оставалось ехать до Пскова: лишняя пересадка, но все-таки ближе к цели.

В запасе было еще три часа. Не так уж, в сущности, мало: фронтовая военная организация помещалась близко от станции, можно было провести совещание, обсудить самые острые проблемы дня, ответить на вопросы. Нельзя же терять время даром!

— Прапорщик Крыленко? Это вы?

Окликнувший его красавец капитан, загадочно улыбаясь, оглядывал Крыленко с головы до ног.

— Я вас сразу узнал. Ваши речи в Петрограде…

О, это было прекрасно! Какими судьбами к нам? Давно ли? Надолго?

Он сыпал вопросы, лучезарно улыбаясь, и явно не имел ни малейшего намерения отпускать его.

— Извините, капитан… Я спешу…

— Бог мой, в нашей дыре можно еще, оказывается, куда-то спешить!.. Позвольте, я вас провожу. Такая честь…

Встретить бы хоть нескольких большевиков, только этот капитан его бы видел!.. Иначе не оторваться. Если затеять на улице скандал, случайные прохожие скорее всего поддержат капитана: как-никак старший по званию. Откуда им знать, что происходит? И не все же сочувствуют большевикам.

Надо было выиграть время.

— Проводите меня, пожалуйста, на телеграф, капитан. Мне надо срочно связаться с ВЦИКом.

— Охотно…

Навстречу шли трое офицеров — два поручика и один подпоручик.

— Господа! — крикнул капитан. — Помогите разоружить изменника. — И выхватил из кобуры пистолет.

Подпоручик услужливо подбежал, стал шарить по карманам.

— Это ложь! Я не изменник, а член Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета Крыленко. Вы ответите за самоуправство.

Капитан ткнул ему в спину дуло пистолета.

— Ответственность беру на себя. Есть приказ об аресте.

…В его «деле» лежал документ — всего несколько строчек, но они решали его судьбу: «Если поводов у гражданской судебной власти не будет, то содержать под стражей прапорщика Крыленко по моему личному приказу. Министр-председатель А. Керенский».

Поводов у «гражданской власти» не было, но в тюрьму его все-таки упекли: министр-председатель испытывал страх перед прапорщиком.

Военная тюрьма «Кресты» была издавна известна суровым режимом и высокими стенами. Но и оттуда, из-за высоких стен, дошла на волю весть о том, что Крыленко не смирился, что он объединил вокруг себя арестованных большевиков и что все они потребовали немедленного освобождения, угрожая в противном случае принять ответные меры.

Узнав об этом, армейские большевики опубликовали в газете «Рабочий путь» приветствие «арестанту» Крыленко: «Насилие, совершенное над Вами врагами революции и врагами нашей партии, не изгладило из памяти… Вашего имени, которое по-прежнему остается для нас символом революционной чести и революционной отваги. Конференция просит у Вас разрешения выставить в нашем кандидатском списке в Учредительное собрание Ваше имя, которое будет его украшать».

После сотен резолюций протеста, после голодовки, объявленной офицерами-большевиками, заточенными в тюрьму, откуда-то «сверху» пришел лаконичный приказ: «Прапорщика Крыленко из-под стражи освободить».

Приветствие «арестанту» оказалось все же сильнее приказа премьера.

До штурма Зимнего оставался один месяц…

ШТУРМ

Открытие съезда Советов Северной области было назначено на три часа дня, но еще утром все большевистские делегаты собрались в одной из комнат третьего этажа, чтобы выслушать и обсудить важнейшее сообщение: накануне ЦК принял предложение Ленина о вооруженном восстании.

Крыленко только что вернулся с Западного фронта — привез хорошие вести.

— На Минский гарнизон можно рассчитывать.

В случае необходимости разоружит части, которые двинутся в поддержку контрреволюции.

— Значит, Питеру поможет? — голос делегата из Выборга.

— Выделит корпус, — подтвердил Крыленко.

— А флот?

Поднялся Дыбенко, красавец, моряк-богатырь, с черной как смоль бородой.

— Балтийский флот безоговорочно поддержит революцию…

— Товарищи, идемте в зал. Пора наконец начинать.

…Антонов-Овсеенко, секретарь Петроградского Военно-революционного комитета, тряхнув прядью длинных, густых, с легкой проседью волос и поправляя старомодные очки, никак не мог успокоить возбужденный, уставший ждать зал.

— Товарищи! — Его голос донесся до самых дальних уголков переполненного зала. — По поручению Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета и от имени Центрального Комитета Российской социал-демократической рабочей партии большевиков объявляю съезд Советов Северной области открытым. Предлагаю избрать председателем съезда товарища Николая Крыленко.

Зал ответил бурей оваций. Крыленко подождал, пока стихнут аплодисменты, начал сразу по существу.

В словах его была тревога и боль. И несокрушимая уверенность в скорой победе.

— Нельзя обойти молчанием трагизм переживаемого нами момента. Если подвести итоги семи месяцев революции, то они будут весьма неутешительны.

Не успела разлететься в прах под ударами восставшего народа прогнившая царская власть, как мы снова стоим перед безответственной властью, присвоившей себе плоды народной революции. Несмотря на то, что новые властители пользуются старыми приемами усмирения, применяя против своих противников тюрьмы и пули, помешать движению народных масс им не удастся.

— Даешь мир! — раздался возглас из зала.

— Да, товарищи, — подхватил Крыленко под овации делегатов и гостей, мы требуем мира. Наступил критический момент, революционный пролетариат ждет, что мы исполним свой долг перед революцией и страной. Можно не сомневаться, что мы не обманем его надежд!

«Даешь мир!», «Долой Временное правительство!» — эти лозунги звучали непрерывно под сводами Смольного. И потом, после съезда, — на гигантском митинге в цирке «Модерн», ставшем в эти бурные октябрьские дни семнадцатого года ареной небывалых по своему размаху и силе народных манифестаций.

«Не пощадим жизни для торжества революции» — так закончил свою речь на митинге Николай Крыленко, и это звучало как клятва, как присяга, которую повторил вслед за ним заполненный до отказа огромный зал.

Дзержинский отвел его в сторону:

— Ты окраины хорошо знаешь? Лесновский район найдешь? Прекрасно! Тогда запомни адрес… Сегодня, в десять вечера…

— Ильич будет?

— Лишний вопрос, — засмеялся Дзержинский. — Конспирация у тебя явно хромает.

Неужели он снова увидит Ленина? Вот уже три с половиной месяца Ильич скрывался, и мало кто знал его адрес. Теперь, когда вооруженное восстание стало вопросом дней, он вернулся в Петроград, но Крыленко, выйдя из тюрьмы, еще ни разу не встретился с вождем партии.

— Ты увидишь двухэтажную дачу… Кругом грязь, рытвины, ухабы. Так что смотри в оба. Хотя вряд ли ты что-нибудь увидишь. Темнота там — хоть глаз выколи.

…Споткнувшись лишь однажды и оцарапав руку о некстати вынырнувший из темноты дощатый забор, Крыленко вышел прямо к цели. Двухэтажный деревянный дом чернел в глубине палисадника. Ни одно окно не светилось. А вдруг ошибка? Крыленко стал искать табличку на двери. Так и есть: фрау Бертлинг. Это жена директора компании «Зингер», выпускавшей известные всей России швейные машины. На время войны она предпочла уехать к себе домой. Теперь, пожалуй, уже не вернется.

На условный стук дверь отворилась бесшумно. Никого ни о чем не спрашивая, Крыленко поднялся по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж, нащупал в темноте ручку двери. Яркий электрический свет ослепил на мгновение.

Просторная комната с наглухо завешанными окнами была уже заполнена людьми. Лица все знакомые — свои. Дзержинский, Свердлов, Калинин, ВолодарскийЧлены ЦК… Представители Петроградского Совета, профсоюзов… Товарищи с мест…

Но Ленина не было. «Жаль», — подумал Крыленко. Он совсем уже свыкся с мыслью, что будет Владимир Ильич.

— Не пора ли начинать? — спросил кто-то.

Ответил Свердлов:

— Должны еще подойти несколько товарищей. Тогда и начнем.

Калинин постучал карандашом по столу:

— Прошу минутку внимания… На первом этаже окна не закрыты. В случае тревоги ими можно воспользоваться, чтобы уйти.

В комнату вошли еще трое. Одного из них Крыленко хорошо знал: это был Шотман, рабочий Обуховского завода, видный большевик — к нему Елена Федоровна ездила в Киев, где ее по доносу арестовали.

Второго представил Свердлов:

— Товарищ Эйно Рахья, связной ЦК.

Третьим был низенький старичок с седыми, небрежно причесанными волосами, в непропорционально больших очках, съехавших на нос. Вид у него был вполне добродушный, такой домашний и мирный, что старичок казался попавшим сюда явно не по адресу.

Ни с кем не здороваясь, он снял очки, а потом и волосы. Да, и волосы тоже…

— Владимир Ильич! — охнул Крыленко.

— Владимир Ильич! — хором закричали все. — Не может быть!..

— Товарищи, соблюдайте тишину! — безуспешно пытался навести порядок Свердлов.

Возбуждение от встречи с вождем улеглось не сразу. Ильич и сам подтрунивал над своим гримом. Казалось, все же он был доволен, что на какое-то время ему удалось ввести в заблуждение даже близких товарищей. Значит, шпики и подавно примут его за ничем не примечательного деда.

Свердлов открыл совещание, и приветливая, милая улыбка на лице Ильича разом исчезла. Вопрос, который предстояло решить, был очень важен: действовать или ждать? Восстать или оставить власть в руках буржуазии?

— Диктатура корниловская или диктатура пролетариата и беднейших слоев крестьянства? — Так сформулировал суть проблемы Ленин. — Массы ждут от нас не слов, а дела.

Ленин кончил говорить, и какое-то время в комнате стояла тишина. Каждый понимал, перед каким решением он стоит, что означает этот вечер для партии, для народа, для страны. Для всего мира…

Взял слово Крыленко — он представлял Военное бюро ЦК:

— Настроение в полках поголовно наше.

Его поддержал Володарский, представитель большевистской части Петроградского Совета:

— По первому нашему призыву все явятся на улицу. Рабочие только ждут сигнала, чтобы взять власть в свои руки.

От профсоюзных комитетов заводов и фабрик выступил Скрыпник:

— Повсюду тяга к практическим результатам. Надо действовать!..

— Не следует ждать, когда нападут на нас. Самый факт наступления дает шансы на победу, — сказал Калинин.

Ленин непрерывно делал заметки в блокноте, удовлетворенно кивая головой. Один за другим ораторы представляли все новые и новые доводы в пользу восстания.

Но вот заговорил член ЦК Зиновьев:

— А где гарантия, что обеспечен успех? В Питере у нас силы невелики. Я считаю, что рисковать не стоит…

Ему вторил Каменев:

— Аппарата восстания у нас нет, а у наших врагов превосходная организация…

Крыленко видел, как хмурится Ильич.

— Реальной силы у буржуазии нет, — сказал Ленин. — Перевес явно на нашей стороне: таковы факты. И власть мы удержим. А как считаете вы, Николай Васильевич?

— Военное бюро этот вопрос обсуждало. Все сходятся на том, что вода достаточно вскипела.

Голоса колеблющихся потерялись в хоре тех, кто трезво оценивал обстановку и сознавал историческую важность момента.

Опять взял слово Ленин:

— Если политическое восстание неизбежно, то нужно относиться к нему как к искусству.

«Как к искусству», — мысленно повторил Крыленко. — Какое удивительно точное слово!

Было уже семь утра. Скоро рассвет.

— Итак, голосую, — сказал Свердлов. Он казался спокойным, и только очень наблюдательный глаз мог заметить, чего ему стоило это спокойствие. Кто за резолюцию о восстании, предложенную Владимиром Ильичем и одобренную шесть дней назад Центральным Комитетом? Девятнадцать… Кто против? Только двое…

Воздержавшихся — четверо…

Наступила короткая тишина. Каждый остался наедине со своими мыслями. Значит, все, о чем годами мечтали эти люди, все, чему посвятили они свои жизни, все, к чему стремились лучшие умы человечества, чего жаждал исстрадавшийся многомиллионный народ, — значит, все это через несколько дней станет реальностью?! И наступит тот последний, решительный бой?!

— Пора расходиться, — раздался в тишине голос Свердлова. — Пожалуйста, по одному…

Возле огромной, порванной на сгибах карты города, утопая в табачном дыму, заседал Военно-революционный комитет. У этого заседания не было ни конца, ни начала. То и дело члены «военки» поднимались со своих мест, чтобы отправиться в части, в воинские училища, арсеналы, на заводы, где формировались отряды Красной гвардии, на площади, бульвары и парки, временно ставшие полигонами, где после смены рабочие, никогда не державшие раньше оружия, учились стрелять, овладевали техникой уличного боя.

Уходили одни — приходили другие, сообщали свежие новости; как прошел митинг в той или другой части, какое решение приняли солдаты, что сообщают большевистские комитеты фронтов.

Антонов-Овсеенко — взмокший, с красными от бессонницы глазами под стеклами очков — непрерывно подсчитывал силы:

— Выборгский район — пять тысяч… Московский — восемь тысяч… Невский — четыре тысячи…

— Четыре пятьсот!..

Молоденький солдат в ладно пригнанной шинели, не успев еще отдышаться, сообщил радостную новость: еще пятьсот штыков в Невском районе присоединились к силам революции.

И так все время: каждый час, каждые полчаса цифры устаревали… Росли!

… - Товарищи, раньше чем к вечеру меня не ждите!

Забывший о сне и еде, Крыленко только что вернулся с очередного митинга и вот уже мчится на другой.

— Ты куда?..

— В броневой дивизион. Вместе с Раскольниковым…

Оттуда на Большой Сампсониевский, в лейб-гвардию резервный Московский…

С митингов Крыленко вернулся только к ночи.

Голова гудела. Но об отдыхе не могло быть речи.

Наступали самые горячие часы перед решающим штурмом.

— Что с оружием?

— Ни одна винтовка без санкции Военно-революционного комитета никому выдана не будет.

— Вы уверены в людях?

— Да, в каждом арсенале наш комиссар.

— Какие новости с фронта?

— Нас всюду поддерживают.

— Не самообольщайтесь. Чрезмерный оптимизм притупит бдительность, а это смерти подобно.

— Верно, товарищ Крыленко: с Румынского фронта против Петрограда двинуты части.

— Известно ли, где они сейчас?

— Да, задержаны в Пскове войсками, преданными революции.

— Что вблизи Петрограда?

— По Царскосельской дороге движутся к Питеру ударные батальоны.

— Пошлите навстречу агитаторов.

— На ударников вряд ли подействует.

— Попробуем…

Вопросы — ответы… Вопросы — ответы… Решения принимаются немедленно, ждать нельзя, дорога каждая минута, враг не дремлет, упущенное можно не наверстать…

Еще не наступил рассвет двадцать четвертого октября, когда связные повезли в части Петроградского гарнизона «Предписание № I» Военно-революционного комитета: «Войска привести в боевую готовность… Всякое промедление и замешательство будут рассматриваться как измена революции».

…Днем в Смольный примчался связной: Временное правительство отдало приказ юнкерам немедленно развести мосты через Неву, чтобы отрезать один район города от другого.

Крыленко кинулся к телефону — связаться с красногвардейцами, которые несли охрану мостов. Станция не ответила. Он яростно колотил по рычагу, дул в трубку — напрасно!

Вбежал Подвойский.

— Телефоны не работают… Они отключили Смольный… Надо взять телефонную станцию! Немедленно выступаем.

На ходу натягивая тужурку, Крыленко бросился вниз по лестнице. У подъезда стояла машина.

Машина помчалась к Неве. На ближайшем перекрестке ей преградила дорогу трамвайная пробка. Толпа возбужденно спорила с вожатым.

— В чем дело? — спросил Крыленко, высунувшись из машины.

Откликнулась женщина с изможденным лицом:

— Трамваи все в парк идут. Посреди дня… А до дому как добираться? Мосты вот-вот разведут…

— Не разведут! — уверенно сказал Крыленко.

Машина помчалась дальше.

Литейный мост… Троицкий… Дворцовый… Всюду спокойно. Кое-где юнкера пытались выполнить приказ, но были отбиты.

Николаевский мост… Две его половины взметнулись к небу. Значит, все-таки здесь юнкерам удалось.

— Может, проедем мимо? — спросил шофер.

— Нет, давай к мосту!

Юнкер, стоявший на посту, отдал честь.

— Господин прапорщик…

— Товарищ прапорщик… — поправил Крыленко, желая сразу поставить все на свои места. — Вызовите вашего командира.

Прибежал безусый поручик, из новоиспеченных:

— Убирайтесь немедленно, иначе я прикажу арестовать вас.

Он обернулся, чтобы вызвать конвой. По набережной к мосту мчались грузовики с вооруженными красногвардейцами. Упавшим голосом поручик приказал юнкеру, стоявшему поодаль:

— Наведите мост.

Первое, что услышал Крыленко, возвратившись в Смольный, — это звонки телефонов.

— Работают?!

Подвойский, не отрываясь от карты, ответил:

— У нас — да. У них — нет. Телефонная станция взята. Зимний полностью отключен.

Вошел Свердлов.

— Последняя сводка?..

Ответил Крыленко:

— Город переходит в наши руки, Андрей.

Свердлов улыбнулся. На какое-то мгновение ему вспомнилось, наверно, время, когда он был «Андреем»: ссылки, побеги, конспирация… Снова ссылки. И снова побеги. Все это было так недавно — каких-то девять месяцев назад. Но с тех пор прошло не просто девять месяцев — историческая эпоха.

— Чем располагает противник?

Антонов-Овсеенко, близоруко уткнувшись в бумажку, стал докладывать обстановку:

— Зимний дворец охраняют шестьсот девяносто шесть юнкеров и семьдесят пять солдат. С ними тридцать семь офицеров.

— Оружие?

— Пять бронемашин, девятнадцать пулеметов, шесть орудий. Винтовок около семисот.

— На какие резервы могут рассчитывать?

— Школа прапорщиков Северного фронта обеспечит максимум триста штыков, школа прапорщиков инженерных войск — пятьсот.

— Добавьте женский батальон — он прибыл сегодня из Левашова, — сказал Подвойский.

— А части, снятые с фронта?

Крыленко только что получил новые сообщения о блокировании революционными войсками подступов к восставшему Петрограду.

— В Выборге задержана Пятая кубанская казачья дивизия, в Пскове кавалерийские части, в Царском Селе — ударные батальоны. Первый, четвертый и четырнадцатый казачьи полки сами отказались от выступления.

На усталом лице Свердлова мелькнула удовлетворенная улыбка. Он подошел к Крыленко, положил руку на его плечо.

— Ну что, Абрам? Это будет последний?..

— И решительный, Андрей… — очень тихо проговорил Крыленко. И вдруг его пронзила тревожная мысль. — Что с Ильичом? — Он знал, что шпики наводнили весь город, что за Лениным погоня.

— Владимир Ильич в надежном месте, — успокоил Свердлов.

В надежном месте — на квартире депутата Петроградского Совета, большевички Фофановой, подчинившись категорическому требованию ЦК не покидать своего убежища, Ленин писал в Смольный ближайшим товарищам и друзьям: «…Положение донельзя критическое… Нельзя ждать!! Можно потерять все!!. Надо, чтобы все районы, все полки, все силы мобилизовались тотчас… История не простит промедления революционерам, которые могли победить сегодня (и наверняка победят сегодня), рискуя терять много завтра, рискуя потерять все…»

…Крыленко обернулся и невольно отпрянул: не может быть!.. В дверях стоял Ленин. Он держал в руке стул.

— Я вам не помешаю, товарищи?

— Владимир Ильич, как вы добрались?

— На трамвае, — невозмутимо ответил Ленин. — Сели мы с товарищем Рахья и доехали. И, представьте себе, никто по дороге меня не узнал. Или просто никому нет дела до какого-то там старичка в поношенной кепке?

…Ночью пришло известие: все узловые пункты города взяты.

В руках Временного правительства остались только Зимний дворец, Главный штаб военного округа и Мариинский дворец.

Наступал последний день старой эры.

Утром двадцать пятого октября главный начальник Петроградского военного округа полковник Полковников зашел в телеграфную кабину на чердаке военного министерства, где помещался аппарат прямого провода, связывавшего столицу со ставкой Верховного главнокомандующего. Плотно закрыв за собой дверь, он продиктовал телеграфисту сообщение чрезвычайной важности:

«Доношу, что положение в Петрограде угрожающее… Идет планомерный захват учреждений, вокзалов, аресты. Никакие приказы не исполняются. Юнкера сдают караулы без сопротивления. Казаки, несмотря на ряд приказаний, до сих пор из своих казарм не выступили. | Сознавая всю ответственность перед страною, доношу, | что Временное правительство подвергается опасности потерять полностью власть, причем нет никаких гарантий, что не будет попытки к захвату Временного правительства. Главнаокр петроградский полковник Полковников».

Телеграфист, молодой офицер, кончил стучать ключом и молча ждал дальнейших приказаний. Полковник неподвижно сидел, прикрыв ладонями глаза. Потом сказал:

— Поставьте гриф: «Совершенно секретно». Так…

Надеюсь, вы понимаете, мой мальчик, значение телеграммы, которую вы сейчас передали. Вы ведь умеете хранить военную тайну?..

Через полчаса текст телеграммы «главнаокра» — тарабарские сокращения стали прочно входить тогда в разговорный язык — лежал на столе члена Военно-революционного комитета Николая Крыленко. Это была, в сущности, не просьба о помощи, а крик отчаяния. Полковник был довольно точно осведомлен о том, что происходит в столице. И не строил себе никаких иллюзий.

Ленин, Дзержинский, Свердлов, Урицкий и другие руководители восстания проводили срочное совещание.

Крыленко тихо вошел, положил телеграмму перед Ильичом.

Ленин быстро пробежал ее глазами, потом прочитал вслух.

— Заметьте, товарищи: «Нет никаких гарантий, что не будет сделано попытки к захвату Временного правительства». Какой забавный оборот речи!.. Что верно, то верно: никаких гарантий нет…

…Штурм Зимнего был назначен на вечер. В последний раз Крыленко решил объехать район, где два-три часа спустя должны были развернуться бои, проверить расположение частей, увидеть не на карте, а наяву позиции армии, которая готовится к решающей атаке.

Обычно шумный и многолюдный в эти часы, город казался вымершим. На улицах не было ни души. Машина, в которой ехал Крыленко, одиноко чернела на пустынной глади широких набережных и проспектов.

Вот Литейный мост… Зимняя канавка… Мойка… Екатерининский канал… Конюшенный… Невский — до Адмиралтейства и Морского экипажа. Боевые части революционных войск вместе с красногвардейцами несли вахту на закрепленных за ними позициях, ожидая боевого сигнала. На Неве замерли военные корабли. Время от времени, разрезая тишину, по булыжникам Невского громыхали броневики да подтягивались к Зимнему трехдюймовки.

Наступила уже полная темнота, только Зимний дворец ослепительно сверкал огнями. Крыленко остановил машину на Миллионной улице — царский дворец выходил туда боковым фасадом. Неподалеку тихо разговаривали несколько человек. Крыленко узнал голос Чудновского, одного из руководителей штурма. Он окликнул его:

— Григорий, это ты?

— Крыленко?!

Мимо, тяжело стуча сапогами, пробежали трое солдат. Донеслись обрывки слов: «…ранили», «заявил, что будет стрелять…»

— Вот, прочитай, — сказал Чудновский и чиркнул спичкой. Стоявшие рядом красногвардейцы заслонили пламя от ветра. — Ультиматум… А вдруг обойдется без крови…

— «…Временное правительство объявляется низложенным, — читал Крыленко. — Вся власть переходит в руки Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Зимний дворец окружен революционными войсками. Орудия Петропавловской крепости и судов… наведены на Зимний дворец… Именем Военно-революционного комитета предлагаем членам Временного правительства и вверенным ему войскам капитулировать…

Для ответа вам предоставляется двадцать минут…»

— Ультиматум послан? — спросил Крыленко.

— Нет еще… Подождем до без десяти минут семь…

— Кто передаст?

— Я сам, — ответил Чудновский.

Они обнялись. Крыленко пошел в направлении Главного штаба. Оттуда были хорошо видны поленницы дров вдоль Зимнего дворца — за ними прятались юнкера.

…Он был уже близко от Смольного, когда за спиной глухо раздались орудийные выстрелы.

Значит, ультиматум отклонен.

Начался штурм…

В актовом зале Смольного близился час открытия Второго съезда Советов.

Горели огромные белые люстры. На скамьях и стульях, в проходах, на подоконниках, на краю сцены — всюду сидели люди, представители рабочих и солдат многомиллионной России. В спертом воздухе висел синий табачный дым. То в одном, то в другом конце зала вспыхивали революционные песни…

А этажом выше ни на минуту не прекращал своей работы Военно-революционный комитет, державший з руках все нити восстания.

Посреди ночи в Смольный прибыл связист-самокатчик. Его встретил Подвойский.

— Слушаю, товарищ… — Волнение сжало горло.

— Зимний взят. Временное правительство арестовано.

Подвойский бросился в соседнюю комнату. Склонившись над столом, Ленин что-то торопливо писал. Это был проект Декрета о земле.

— Все кончено, Владимир Ильич! — крикнул Подвойский.

— Что вы сказали, товарищ Подвойский? — спросил Ленин, продолжая писать.

— Все кончено… Зимний взят…

Ленин поднял голову, встал. Минуту-две он молчал.

— Все кончено, говорите вы? Все только начинается!..

На фронт полетели телеграммы с известием о победе восстания.

Съезд ждал ответа фронтовиков. Поддержат или взбунтуются? Перейдут на сторону революции или двинут против нее войска?

Ночь была уже на исходе, когда в дверях огромного, как завод, гудящего зала появился человек в черной кожаной куртке. Продираясь сквозь толпу заполнивших проход делегатов, он стремительно направлялся к трибуне, зажав в кулаке листок.

«Крыленко! Крыленко!» — пронеслось по рядам.

— Слово для экстренного сообщения имеет товарищ Крыленко.

— Телеграмма! — Его мощный голос прогремел над притихшим залом. Товарищи, пришла телеграмма с Северного фронта.

Это был фронт самый близкий к Петрограду, от его решения во многом зависела судьба революции.

— Двенадцатая армия приветствует съезд Советов и сообщает о создании Военно-революционного комитета, который взял на себя командование фронтом!..

Делегаты повскакали со своих мест. Крыленко стоял на трибуне, прижимая телеграмму к груди, и чувствовал, что не в силах сдержать слез.

Было пять часов семнадцать минут утра…

К трибуне подошел Луначарский и прочитал воззвание к народу, которое только что написал Ленин:

«Съезд берет власть в свои руки.

Да здравствует революция!»

Стены были готовы обрушиться от оваций. Делегаты запели «Интернационал».

«Стояла тяжелая холодная ночь. Только слабый и бледный, как неземной, свет робко крался по молчаливым улицам, заставляя тускнеть сторожевые огни.

Тень грозного рассвета вставала над Россией», — прислонившись к колонне и вытирая слезы рукавом, записывал в блокнот очевидец и летописец Октябрьской революции, американский писатель Джон Рид.

В СЕТИ ЗАГОВОРОВ

Жизнь в Смольном не прекращалась ни на секунду.

По выбеленным сводчатым коридорам сновали вооруженные рабочие в походном снаряжении, с пулеметными лентами, опоясавшими спину и грудь.

В комнате № 17, где помещался Военно-революционный комитет, Крыленко, взбадривая себя крепким, почти черным чаем, весь день принимал донесения связных о положении в городе и на фронте.

Глубокой ночью Крыленко направился в Актовый зал, где съезд Советов так же бурно, как накануне, проводил свое второе заседание.

— Зря опаздываешь, товарищ! — прямо в ухо Крыленко прохрипел бородач в шинели, пропахшей махоркой и потом. Глаза его горели. Чувствовалось, что ему не терпится немедленно поделиться своей радостью. — Слыхал, какие декреты мы тут сейчас приняли?

Эх ты!.. О земле… О мире… Мир будет, батя, понял?

Вот так…

Вдруг наступила тишина. С трибуны донеслось:

— Образовать для управления страной правительство, именуемое Советом Народных Комиссаров…

Председатель Совета — Владимир Ульянов-Ленин… Народные комиссары по делам военным и морским Владимир Антонов-Овсеенко, Николай Крыленко и Павел Дыбенко…

Крыленко нахмурил лоб, пытаясь осознать то, что услышал. Как-то не сразу дошло, что было названо его имя. Зал неистово аплодировал, а он стоял неподвижно — с улыбкой, застывшей на лице.

Бородач ткнул его в бок.

— А ты чего не хлопаешь, товарищ? Дыбенко-тослыхал? Матрос с Балтики член правительства!

А Крыленко — прапорщик… Наш брат…

Комиссар Петропавловской крепости Георгий Благонравов, позвякивая ключами, вел Крыленко по нескончаемым каменным коридорам Трубецкого бастиона.

Покрытые пылью редкие лампочки только подчеркивали темноту. С потолка по стенам стекали тоненькие ручейки. Но камера, которую открыл Благонравов, оказалась просторной и теплой. На аккуратно застланной койке, чуть сгорбившись, сидел худой человек с густой копной седых волос и читал книгу. Это был военный министр низложенного Временного правительства генерал Верховский.

— Здравствуйте, генерал, — сказал Крыленко, присаживаясь на ввинченную в пол табуретку. — С вами разговаривает народный комиссар по военным делам Крыленко.

Верховский не выразил ни малейшего удивления.

— Добро пожаловать, прапорщик, чем могу служить? У вас усталый вид. С тех пор, как я вас видел летом на съезде Советов, вы сильно изменились.

— Возможно, генерал. Делать революцию — нелегкое занятие.

— Сочувствую. Впрочем… — Верховский развел руками, — вы сами взвалили на себя это бремя.

— Я и не жалуюсь, генерал. Мы с вами люди военные, давайте говорить напрямик. Мир еще не заключен.

Миллионы солдат томятся на фронте, их нужно кормить, одевать, лечить. Наконец, эвакуировать, когда мир будет подписан. Революции необходим опытный специалист, который смог бы вести всю руководящую техническую работу военного министерства. Предлагаю вам этот пост.

— Но это слишком непомерная честь для арестанта, господин Крыленко.

— Сейчас не до шуток, — нахмурился Крыленко.

Верховский выпрямился, щеки его вдруг задергались от нервного тика.

— Теперь вы, прапорщик, стали военным министром.

Вот и руководите… Если вам угодно знать мое мнение, извольте: я не верю, что большевики удержат власть.

Предпочитаю переждать ваше правление в крепости.

Больше говорить было не о чем. Крыленко встал.

— Воля ваша…

В камере по соседству сидел бывший заместитель Верховского генерал Маниковский. Он оказался более сговорчивым. И уже через полчаса машина наркома везла их на Мойку, в помещение бывшего военного министерства, где на посту у входа, охраняя опустевшее здание, скучали двое красногвардейцев: все сотрудники министерства демонстративно не явились на работу, Ярко освещенные улицы были заполнены народом.

Не спеша прогуливались парочки, в магазинах шла бойкая торговля, перед манившими рекламой кинематографами выстроились длинные хвосты.

Маниковский, не веря своим глазам, приник к окну.

— Признаться, господин нарком, я думал, что город погрузился во мрак.

— И что по нему шныряют только дикие звери!.. — усмехнулся Крыленко. Многим, очень многим, Алексей Алексеевич, перед лицом истины придется пересмотреть свои прежние взгляды. А меня, между прочим, зовут Николай Васильевич…

Позади на полной скорости несся мотоцикл, явно стараясь догнать машину наркома.

— Притормозите, пожалуйста, — попросил Крыленко шофера.

Мотоцикл поравнялся с машиной. Курьер — молодой парнишка в солдатской шинели без погон — сказал извиняющимся голосом:

— От самой Петропавловки мчусь за вами, товарищ Крыленко. Вас срочно ждут в Смольном. Привезли арестованных. Важные птицы, как будто…

Кто бы это мог быть? Время тревожное. Керенский и генерал Краснов совсем близко от города собирают войска: готовят наступление на Петроград. Столица кишит заговорщиками, готовыми в любую минуту нанести революции удар в спину. Только что они провели разведку боем: подняли юнкерское восстание, захватили Инженерный замок, телефонную станцию. Им, наверное, уже мерещилась скорая победа. Но скорым было их поражение. Кто знает, что задумали они на этот раз?

— Найдется ли местечко для меня на вашем моторе? — спросил он мотоциклиста. — А вы, товарищ шофер, довезите, пожалуйста, генерала.

…Арестованные под конвоем дожидались наркома в крохотной комнатке, примыкавшей к швейцарской, — несколько мужчин в добротных пальто и модных штиблетах, иные с зонтом или тростью в руках, но вид у них был довольно помятый: нерасчесанные бороды, галстуки, съехавшие набок, фетровые шляпы со следами въевшихся пятен.

Двоих Крыленко сразу узнал: это были эсеры Гоц и Зензинов.

— Почему вы здесь, граждане эсеры? — спросил он, а мысль уже лихорадочно работала: заговор? Он знал, что оба они вошли в организацию, собиравшуюся свергнуть Советскую власть и присвоившую себе громкое имя: «Комитет спасения родины и революции». Они же возглавили юнкерский заговор, но при его подавлении им удалось улизнуть. Оказывается, ненадолго…

Не скрывая злобы, ответил Гоц:

— Мы у вас в плену, господин самозванец. Республика погибла, разбойники торжествуют. — Он цитировал Марата. — Рано торжествуете, Крыленко, народ скоро прозреет.

Крыленко почувствовал, как у него сжало виски.

— Мне некогда с вами спорить, гражданин Гоц, — устало сказал он. История разберется. — Он подозвал конвоира. — Объясните, в чем дело, товарищ.

Пожилой рабочий, с суровым, непроницаемым лицом, неумело зажав винтовку в левой руке, стал докладывать:

— Задержали этих граждан под Гатчиной. К Керенскому, значит, спешили. Договариваться… Вы, мол, наступайте отсюда, а мы ударим оттуда. Из Питера. То есть.

И зажмем, выходит, большевиков в клещи.

— У вас очень грамотные бойцы, гражданин Крыленко, — иронично поглядывая из-под густых бровей, проговорил Зензинов. — Они умеют читать в душах.

Вбежал Подвойский. Он был бледен.

— В Михайловском митингуют! — крикнул он. — Настроение не в нашу пользу.

Крыленко понимающе кивнул. В Михайловском манеже располагался броневой батальон. Тот, за кого были броневики, мог распоряжаться всем городом.

— Еду сейчас же! — сказал Крыленко.

Арестованные дожидались своей участи. «Спасители родины» сидели, выставив вперед, словно шпаги, свои зонты и трости. Они с испугом смотрели на Крыленко — ждали, как видно, что он прикажет тут же расстрелять их.

— Вот что, граждане, — сказал нарком, — возиться с вами революции некогда. Я прикажу вас немедленно освободить, если вы обязуетесь в дальнейшем соблюдать лояльность. Согласны?

— Ни за что! — истерично выкрикнул Гоц.

Остальные молчали.

— К вам, гражданин Гоц, это не относится. — Крыленко посмотрел на часы. Надо было спешить. — Освободите арестованных, товарищ красногвардеец. Всех… — Он помедлил. — Кроме Гоца… Вызовите отряд и отправьте этого господина в тюрьму.

Митинг в Михайловском манеже длился уже несколько часов. В едва освещенном огромном помещении, где свободно гулял ветер и пахло сыростью, две тысячи солдат пытались разобраться в происходящем и докопаться до правды. Они напряженно слушали ораторов, сменявших друг друга на крыше броневика, ставшего импровизированной трибуной. В полумраке манежа зловеще чернели башни и орудия броневых машин.

Часовые в дверях преградили Крыленко путь. Он вытащил свой мандат, подписанный Лениным.

— Проваливай со своими бумажками! — ожесточенно крикнул один из солдат и выразительно щелкнул затвором.

Рукой отстранив штык, Крыленко спокойно вошел внутрь.

— Стой! — заорали сзади. — Стрелять будем.

Не обращая внимания на крики, он стремительно продвигался к стоявшему в центре броневику, откуда доносился взволнованный голос очередного оратора.

— Товарищи, — кричал солдат, — поймите, нужно немедленно заключить мир! Кто даст нам мир, за тем мы и пойдем. Мы на фронте не можем больше воевать — ни с немцами, ни с русскими…

— Это недостойно русского патриота! — Тщедушный человечек, стоя на крыше броневика, повторял, как заклинание: — Недостойно! Недостойно! Надо воевать до полной победы союзников!..

— Вы говорите, как Керенский! — раздался голос из толпы.

Молодой поручик, забравшийся на броневик вслед за ним, пытался доказать, что самое лучшее, пока положение не прояснится, — соблюдать нейтралитет.

— Что нам, солдатам, до всей это свалки политических партий?.. — Он говорил спокойно и веско. Хорошо отработанная актерская «задушевность» располагала к нему изверившуюся, уставшую от посул и призывов солдатскую массу. — Страшно русскому убивать своих же русских братьев. Давайте отойдем в сторону и подождем, пока политики закончат драться друг с другом.

Его проводили аплодисментами. «Правильно говорит», — рассудительно сказал кто-то рядом.

Крыленко протиснулся к самому центру. Он заметил знакомое лицо Джона Рида, дружески помахал ему издали рукой.

— Разрешите и мне сказать слово, — обратился он к офицеру, стоявшему возле броневика; тот был распорядителем митинга.

Офицер узнал его.

— Не надо, прапорщик… Мы сами разберемся.

Без вас.

Но и солдаты узнали Крыленко. Один, изловчившись, вспрыгнул на капот, крикнул:

— Товарищи! Здесь товарищ Крыленко, нарком по военным делам. Он хочет говорить.

Толпа загудела.

Не дожидаясь, пока утихнет волнение, Крыленко, к которому сразу же протянулось множество рук, забрался на броневик.

— Товарищи солдаты! — крикнул он с такой силой, что возбужденный гул двухтысячной толпы разом утих.

Он откашлялся, но хрип не проходил. Впрочем, все уже привыкли к хриплым ораторам: на многочисленных митингах в эти трудные дни мудрено было не сорвать голос. — Мне незачем напоминать вам, что я солдат.

Мне незачем говорить вам, что я хочу мира. Но я должен сказать вам, что большевистская партия, которой вы помогли совершить рабочую и солдатскую революцию, обещала предложить мир всем народам. Сегодня это обещание исполнено… — Он переждал аплодисменты. — Вас уговаривают остаться нейтральными в тот момент, когда в нас стреляют на улицах и ведут Керенского на Петроград. Совет Народных Комиссаров — это ваше правительство. Вы хозяева положения. Великая Россия принадлежит вам. Подумайте хорошенько, согласитесь ли вы отдать ее обратно?

Крыленко кончил речь и сразу почувствовал, как подкашиваются ноги. Голова закружилась. Он пошатнулся и чуть не упал. Сотни рук поддержали его. Голос его снова обрел силу.

— Времени митинговать больше нет. Час выбора настал. Кто за Керенского — направо! За Советы — налево!

Толкаясь, наступая друг другу на ноги, солдаты ринулись влево. Под мрачными сводами манежа гулко тарахтели моторы броневиков.

— В Смольный, — чуть слышно прошептал Крыленко, обхватив спину ожидавшего его у входа мотоциклиста. Больше всего он боялся заснуть на ходу.

Холодный ветер, бивший в лицо, быстро прогнал усталость.

На ступеньках Смольного его встретил пожилой конвоир, которого он оставил в швейцарской часа полтора назад. Лицо его выражало растерянность и испуг.

— Гоц сбежал, — виновато сказал он. — Ума не приложу, как это случилось…

Сбежал один — поймали другого. Красногвардеец, который доставил его в Смольный, стал торопливо докладывать:

— Задержан в штабе Петроградского военного округа… Там в шкафу штабные бланки лежат, так он возле этого шкафа все вертелся. Очень подозрительный малый. Стали проверять документы, а он вдруг как заплачет, трясется весь: не убивайте, кричит, у меня есть важное сообщение. Ну и решили, значит, его сюда доставить, товарищ нарком. Для разбору…

На табуретке, согнувшись, трясся мелкой дрожью юноша лет семнадцати. На его худые плечи была накинута шинель.

— Ваше имя? — спросил Крыленко.

— Зелинский Евгений, — всхлипнул арестованный. — Прапорщик.

— Давно ли? — удивился Крыленко.

— Произведен генералом Корниловым… Досрочно…

— Офицер, значит… — насмешливо протянул Крыленко. — Небось Зимний обороняли? Отпущены под честное слово? — Зелинский кивнул. — Ну что ж, прапорщик, с вами разговаривает народный комиссар по военным делам прапорщик Крыленко. Выкладывайте свое важное сообщение.

Зелинский перестал дрожать. Его воспаленные глаза впились в наркома.

— Заговор… — выдавил он наконец. — Я завербован… Должен был украсть бланки… Не знаю зачем…

— Кто заговорщики?

— Офицеры…

— Кто во главе?

— Пуришкевич…

Пуришкевич?!. Тот самый?!. Сухонький, с бородкой, прикрывавшей впалые щеки? Вспомнилась его площадная брань с думской трибуны, выкрики, которыми он всегда сопровождал речи большевиков. Пуришкевич…

Организатор погромов, кровопролитий, убийств из-за угла. Что ж, от него можно было и в самом деле ожидать всего. Но чтобы именно он оказался во главе военного заговора, чтобы офицеры стали под команду бессарабского помещика, этого барина, намозолившего глаза всей России своей поддевкой и бородой!..

— Когда вас ждут с бланками?

Зелинский посмотрел на часы.

— Через пятнадцать минут.

— Где?

— Гостиница «Россия». Мойка, шестьдесят…

Раздалась команда, и шесть грузовиков с вооруженными красногвардейцами выехали из ворот Смольного, направляясь к набережной Мойки.

Гостиницу оцепили, выставили посты, на чердаках соседних зданий установили несколько пулеметов: кто знает, как поведут себя заговорщики!..

— Вперед! — скомандовал Крыленко, вытащив из кобуры револьвер. Цепочкой… Прижимайтесь к стене.

Но выстрелов не было. Красногвардейцев никто не ждал. Мирные постояльцы гостиницы пили чай, играли в карты, а иные уже спали. Их разбудили. Под кроватями лежали винтовки, гранаты, патроны, а в одной из комнат — даже пулемет, накрытый ватным одеялом.

— Все арестованы! — сказал Крыленко.

Никто не сопротивлялся.

— Где ваш руководитель?

Арестованные молчали.

— Никого из здания не выпускать! Обыскать все помещение.

Зелинский сообщил, что Пуришкевич живет в номере двадцать три. Номер оказался пустым. В книге постояльцев, которую вел хозяин гостиницы, было записано: «23 — г-н Евреинов».

У красногвардейцев нашлось много добровольных помощников — дворник, горничная, швейцар. Они охотно открывали запертые двери, обшаривали подвал, чердак, чуланы. Пуришкевич как в воду канул.

С особым рвением искал Пуришкевича дворник гостиницы.

— Нигде нетути, товарищ начальник, — подобострастно улыбаясь, проговорил он, вылезая из очередного шкафа, — хучь оближите усе, а ни одной твари больше не найдешь. Может, сударь энтот уже эвакуировался, а мы зазря тут полозием…

«Какая странная речь, — подумал Крыленко. — Назойливое «хучь» и «усе» рядом с «эвакуировался», произнесенным без единой ошибки. Безграмотный мужик, а жесты барственны. Руки холеные, не знакомые с грязной работой… Суетлив… Эти впалые щеки… Оттопыренные уши… Ну, конечно же, как можно было не узнать его?! Сбрил бороду, шелковую поддевку сменил на поношенный пиджачишко…»

— Предъявите паспорт, гражданин дворник.

Тот с готовностью вытащил документ. Так и есть — Евреинов…

— Значит, это вы — Пуришкевич?

Он даже не запирался, быстро перешел на нормальный язык.

— Под каким бы паспортом я ни въехал в гостиницу, вы не имеете права меня задерживать. Никакого преступления я не совершил, у вас нет доказательств.

— Ладно, — сказал Крыленко, — разберемся. Будет следствие. А пока что… Именем революции вы арестованы!

Красногвардеец, листавший блокнот, отобранный у Пуришкевича, подошел к наркому:

— Товарищ Крыленко, тут вот адрес какой-то. Может, пригодится…

«Николаевская, 7. Иван Парфенов», — прочитал Крыленко, Вспомнилось, что Зелинский тоже называл этот адрес: именно там, у некоего Парфенова, его приняли в ряды «спасителей родины».

Грузовики с красногвардейцами помчались на Николаевскую. Крыленко же поспешил в штаб Петроградского военного округа: предстоял очередной разговор по прямому проводу со ставкой. Этого разговора с нетерпением ждали в Смольном.

После того как «министр-председатель и верховный главнокомандующий» Керенский был низложен, главковерхом автоматически становился начальник штаба ставки генерал Духонин. От него и потребовал Совнарком немедленно начать переговоры с противником о перемирии.

Духонин юлил. Отделенный от Петрограда сотнями километров — ставка находилась в Могилеве, — он пытался выиграть время. Под крылышком ставки пригрелись сбежавший из-под ареста Гоц, освобожденный из крепости генерал Верховский, руководители эсеровской партии Чернов и Авксентьев и еще многие деятели низвергнутой власти. Ходили слухи, что они намереваются там создать свое «правительство», а Могилеа объявить временной столицей страны. Пока что они собирали войска для нового похода на красный Петроград.

В аппаратной у прямого провода, соединявшего штаб со ставкой, дежурил офицер связи.

— Вызывайте Духонина, — приказал Крыленко.

Застучал аппарат. Потянулись минуты ожидания: Духонина не оказалось на месте, за ним послали. Но вот аппарат опять заработал, поползла лента: «Здесь генерал Духонин, кто меня вызывает?»

— Передавайте… Здесь народный комиссар по военным делам Крыленко. Немедленно приостановите движение каких бы то ни было воинских частей внутри страны, непосредственно не связанное со стратегическими соображениями… Нам известно, что под Гатчиной снова появились ударные батальоны, питающие надежду овладеть Петроградом. Предупреждаю: их ждет та же участь, что и эшелоны Керенского.

Аппарат замолк. Какое-то время он стоял без движения: там, в Могилеве, читали текст и размышляли, как ответить. Наконец, лента поползла снова. Крыленко читал ее на ходу: «Всем, всем, всем…»

Вот хитрец, избегает обращения к правительству, к наркому, с которым он ведет сейчас разговор! Не хочет даже косвенно признать новую власть.

«Всем, всем, всем… Движение войск приостановлено… Духонин».

Что это: правда или очередная ложь? Осознание неизбежности происшедшего или попытка усыпить бдительность, чтобы нанести революции новый удар?

— Передавайте… Следовательно, можно считать, что вашим приказом всякие продвижения из Петроград приостановлены? Я буду рад передать ваш ответ Петроградскому гарнизону и делегатам воинских частей. Напоминаю, что при новом появлении контрреволюционных частей на подступах к Петрограду их постигнет участь эшелонов Керенского.

На Николаевской тем временем шел обыск. Нашли список членов подпольной организации, поддельные бланки, ротатор для печатания прокламаций. Нашли и неотправленное письмо Пуришкевича на имя генерала Каледина с завтрашней датой. Еще бы день, и письмо ушло. Письмо генералу, готовившему на Дону казачьи полки для похода на Петроград: «Организация, во главе коей я стою, работает не покладая рук над спайкой офицеров и всех остатков военных единиц и над их вооружением. Спасти положение можно только созданием офицерских и юнкерских полков. Ударив ими и добившись первоначального успеха, можно будет затем получить и здешние воинские части… Мы ждем вас сюда, генерал, и к моменту вашего подхода выступим со всеми наличными силами».

Цель «выступления» была изложена в письме ясно и четко: «Расправиться с чернью! Начать со Смольного и потом пройти по всем казармам и заводам, расстреливая солдат и рабочих массами… Уничтожать их беспощадно: вешать и расстреливать публично в пример другим».

У Панферова нашли еще и банку с цианистым калием. Зачем был им нужен этот моментально действующий, насмерть сражающий яд?

Поздно вечером Крыленко снова вызвал на допрос Зелинского. Истеричный перепуганный хлюпик («Спаситель родины», — мысленно усмехнулся Крыленко) начал было играть в молчанку, но быстро сник и выложил все.

Заговорщики собирались отравить несколько тысяч красногвардейцев и солдат, перешедших на сторону большевиков. Мысль, которая могла прийти в голову только фанатику и изуверу.

— Допустим, — сказал Крыленко, — вам удалось бы осуществить свой замысел. Допустим… Каким вам представлялся его финал?

Зелинский опять хотел отмолчаться, но Крыленко заставил его говорить.

— Убить Ленина… — еле слышно проговорил Зелинский. — Арестовать членов Совнаркома… Захватить власть и восстановить монархию.

ПЕРВЫЙ ГЛАВКОМ

Телеграмма Духонину была категорична и ясна:

«Вам, гражданин верховный главнокомандующий, Совет Народных Комиссаров поручает обратиться к военным властям неприятельских армий с предложением немедленного приостановления военных действий в целях открытия мирных переговоров… Совет Народных Комиссаров приказывает вам непрерывно докладывать по прямому проводу о ходе ваших переговоров».

Ленин дважды перечитал телеграмму, обдумывая и взвешивая каждое слово. Потом обмакнул перо, поставил под ней свою подпись и передал ручку Крыленко.

Час спустя телеграмма, подписанная Лениным и Крыленко, ушла в эфир. Ушла открыто, без шифра: скрывать свои намерения правительство не собиралосьнапротив, оно стремилось, чтобы о предложении мира узнали все. Армия. Страна. И народы, истерзанные почти четырехлетней войной.

Духонин молчал. UH по-прежнему не желал вступать ни в какие сношения с ненавистными ему народными комиссарами. И надеялся, что, выиграв время, сумеет помочь объединиться всем врагам большевизма.

Разгадать маневр генерала было нетрудно. Весь командный состав армии находился в руках ставки.

В Петрограде плелись сети новых заговоров. Керенский не отказался от мысли вернуться в Петроград на белом коне. Над завоеваниями революции нависла смертельная опасность. Терпеть дальше саботаж ставки было бы проявлением слабости.

Ленин принял решение…

Аппаратная главного штаба. Неумолчно стучит телеграфный ключ… Пауза… Вот поползла лента. Из Могилева отвечают: главковерх Духонин изволят почивать.

И хотя у аппарата глава правительства, свита не осмеливается тревожить генерала. Пока что ясно одно: переговоры не начаты, хотя радиотелеграмма была послана почти сутки назад.

— Передавайте! — засунув руки в карманы пиджака, Ленин диктует. Передавайте. Мы категорически заявляем, что ответственность за промедление в столь государственно важном деле возлагаем всецело на генерала Духонина и безусловно требуем: во-первых, немедленной посылки парламентеров, а во-вторых, личной явки генерала Духонина к проводу… — Ленин на мгновение задумался, подыскивая самые точные, самые нужные слова. — Передавайте. Если промедление приведет к голоду, развалу, или поражению, или анархическим бунтам, то вся вина ляжет на вас, о чем будет сообщено солдатам.

Аппарат смолк, и сразу наступила тревожная, гнетущая тишина. Ленин подошел к Крыленко.

— Как вы думаете, Николай Васильевич, этот ультиматум проймет его?

— Вряд ли, Владимир Ильич, — ответил Крыленко.

Он давно уже понял, что Духонин ведет нечестную игру, не считаясь с интересами солдат, ставя на карту судьбу народа.

— Я согласен с вами… Но дождемся ответа.

Снова застучал аппарат.

— Пошли будить Духонина, — сказал телеграфист, взглянув на ленту.

Наступила долгая пауза. Наверное, Духонин читал запись разговора, который велся, пока он спал. Потом лента опять поползла. Духонин снова стал задавать вопросы: как начинать переговоры, с кем, когда…

Крыленко потерял терпение.

— Владимир Ильич, он ведь просто издевается над нами. В посланной вчера телеграмме ясно сказано, как и с кем…

— Ультимативно требуем немедленного и безоговорочного приступа к переговорам о перемирии… Между всеми воюющими странами… Благоволите дать точный ответ, — диктовал Ленин.

В последний раз Духонин попробовал отвертеться:

«Только центральная правительственная власть, поддержанная армией и страной, может иметь достаточный вес и значение для противников…»

— Отказываетесь ли вы категорически дать нам точный ответ и исполнить нами данное предписание? — продиктовал Ленин, и по тону его, по краткости и решительности, с которой был поставлен вопрос, Крыленко понял, что затянувшийся на два с лишним часа мучительный и бесплодный разговор подходит к концу.

«Точный ответ я дал…» Точного ответа он не дал, но увертки Духонина достаточно ясно говорили сами за себя.

Наступила решительная минута. Ленин уже не ходил по комнате, он почти приник к аппарату, и каждое слово его, когда он диктовал, дышало уверенностью и силой.

— Именем правительства Российской республики, по поручению Совета Народных Комиссаров, мы увольняем вас от занимаемой вами должности за неповиновение предписаниям правительства и за поведение, несущее неслыханные бедствия трудящимся массам всех стран…

Телеграфист не поспевал за быстрой ленинской речью. Ленин терпеливо ждал, пока он кончит стучать ключом.

Все уже было сказано. Выбор сделан.

Оставалось назвать преемника.

— Передавайте… — В усталом голосе Ильича послышались торжественные нотки. — Главнокомандующим назначается прапорщик Крыленко.

Председатель Совета Народных Комиссаров и Главнокомандующий всеми вооруженными силами Российской республики вышли на улицу. Стояла холодная, промозглая ночь. Ветер, налетавший с Невы, бил прямо в лицо.

— Пройдемся пешком, здесь недалеко. Впрочем… — Ленин смущенно осекся: скоро уже утро, а позади тяжелая, бессонная ночь. — Если, конечно, вы не устали, товарищ главком…

— Куда, Владимир Ильич?

— На радиостанцию. Надо обратиться к солдатам через голову ставки. Иначе о смещении Духонина узнают на фронте не скоро. Пусть солдаты сами начнут переговоры о мире. Так будет вернее.

Радиостанция помещалась на крохотном островке, омываемом Мойкой и двумя искусственными каналами, которым в Питере нет числа. Сюда пришли на исходе ночи девятого ноября Ленин и Крыленко.

Радист включил передатчик.

— Подождите, пожалуйста, минутку, — попросил Владимир Ильич и, присев за маленький столик, быстро написал текст воззвания: «Радио всем!»

«Радио всем… Всем солдатам революционной армии и матросам революционного флота…

Дело мира в ваших руках. Вы не дадите контрреволюционным генералам сорвать великое дело мира…

Вы сохраните строжайший революционный и военный порядок…

Пусть полки, стоящие на позициях, выбирают тотчас уполномоченных для формального вступления в переговоры о перемирии с неприятелем.

Совет Народных Комиссаров дает вам права на это.

О каждом шаге переговоров извещайте нас всеми способами…

Солдаты! Дело мира в ваших руках! Бдительность, выдержка, энергия, и дело мира победит!

Именем правительства Российской республики

Председатель Совета Народных Комиссаров

В. Ульянов (Ленин)

Народный комиссар по военным делам

и верховный главнокомандующий

Н. Крыленко».

…Брезжил поздний рассвет. Зябко поеживаясь, Владимир Ильич забрался на сиденье машины. Крыленко сел рядом.

— Куда теперь, Николай Васильевич? — весело спросил Ленин.

— В ставку!

— Нет, спать. Четыре часа спать. За нарушение будете судимы по всей строгости революционных законов. А потом готовьтесь к отъезду. Охрану возьмите.

И понадежней. Жаркая вам предстоит работка…

Было ясно, что Духонин без боя не сдастся: подтверждением тому служил разговор, который утром девятого ноября он вел со своими единомышленниками в Петрограде. Разговор был секретный, но его содержание тут же стало известно Крыленко.

Духонин утверждал, что большевики, «несомненно, бессильны», что они «не пользуются признанием страны» и что они «делают последние отчаянные попытки вернуть себе доверие темных народных масс». Искренне ли он заблуждался или тешил себя напрасными иллюзиями — так или иначе он не собирался добровольно уступать армию большевикам. Силы его были все еще достаточно велики. Сидевшие «под арестом» в Быкове, неподалеку от Могилева, мятежные генералы — Корнилов, Деникин, Марков и их сообщники обещали Духонину помощь «не словом, а делом». Резервы ставки пополнялись остатками частей, разгромленных под Петроградом: они тянулись в Могилев, рассчитывая на ставку как на свою главную опору. Наконец, о поддержке Духонина заявили все находившиеся при нем начальники военных миссий союзных державанглийской, французской, итальянской, японской, бельгийской, румынской и сербской, а также представитель армии Соединенных Штатов.

…Крыленко выехал на фронт во главе отряда солдат и матросов. Вместе с ним — Елена Розмирович, представитель ЦК Александра Коллонтай и председатель армейского комитета Эфраим Склянский, Вдогонку на фронт полетела радиограмма: «Солдаты, продолжайте вашу борьбу за немедленное перемирие. Выбирайте ваших делегатов для переговоров. Ваш верховный главнокомандующий прапорщик Крыленко выезжает сегодня на фронт…»

Первая остановка была в Пскове. Здесь находился штаб Северного фронта. Генерал Черемисов, командующий фронтом, не пожелал явиться к главкому: у них с Духониным было загодя уговорено саботировать любые распоряжения «самозванца».

Крыленко подозвал адъютанта:

— Сообщите Черемисову: Верховный главнокомандующий смещает его с должности.

В Двинске был штаб 5-й армии, одной из самых революционно настроенных. Именно ей Совнарком решил предоставить право начать первые самостоятельные переговоры о перемирии.

Прибыв в Двинск, Крыленко потребовал к себе командарма.

Повторилась та же картина. Болдырев не явился.

Не пожаловал он и на заседание армейского комитета.

Была опасность, что он попытается сорвать начало переговоров. Раздумывать некогда!

— Арестовать! — приказал Крыленко.

В эти же самые часы в Минске большевики заняли штаб Западного фронта и сместили командующего генерала Балуева. Та же участь постигла командарма 3-й армии генерала Парского.

Солдаты почувствовали себя хозяевами положения.

Армейские комитеты послали к немцам парламентеров.

Командование германских войск согласилось начать переговоры.

Сдвинулось! То, о чем все эти годы мечтала многомиллионная солдатская масса, то, к чему призывали и что обещали большевики, стало фактом.

Теперь — ставка…

Крыленко вернулся в Петроград, доложил обстановку Совнаркому. Был разработан план ликвидации ставки. Могилев брался в клещи. В обход — с юга на Гомель и Бобруйск, с запада на Оршу — двигались революционные части. С севера шли отряды, сопровождавшие главкома. Для бегства Духонину и его войскам оставался только один путь на восток — к Смоленску, но там по дороге их ждала бы засада.

…В салон-вагоне главкома шло совещание. На каждой станции Крыленко передавал телеграммы о движении частей и о положении в ставке. По карте уточнялось расположение сил.

С главкомом на Могилев выступили сводная часть моряков-балтийцев во главе с мичманом Сергеем Павловым, лейб-гвардии Литовский полк в полном составе, отряд разведчиков и отряд латышских стрелков. Сила внушительная, если к ней добавить войска, наступавшие с запада и юга под началом красных командиров Берзина и Лысякова.

Эшелон сделал остановку в Витебске. До Могилева оставался один перегон. Еще несколько десятков километров пути, и начнется бой.

Крыленко попытался предотвратить кровопролитие.

Он вызвал Духонина к прямому проводу.

— Я, Верховный главнокомандующий прапорщик Крыленко, предлагаю вам, генерал, сдаться без боя.

Сопротивление бесполезно. Могилев окружен войсками, преданными революции. Части Могилевского гарнизона вас не поддержат.

На другом конце провода долго молчали. Духонин в последний раз подсчитывал свои резервы: Георгиевский батальон — в недавнем прошлом личная охрана царя; четыре полка Финляндской дивизии, спешно переброшенные с Румынского фронта; шесть ударных батальонов; чуть ли не дивизия польских легионов из корпуса генерала Довбор-Мусницкого; Кубанская дивизия и бригада астраханских казаков, охранявшие дальние подступы к ставке; и еще много других отрядов, среди них — битые под Петроградом обломки эшелонов Краснова.

Не так вроде бы мало… Но Духонин был опытным солдатом, он понимал, что войска лишь тогда сила, когда они стреляют не в планах штабистов, а на поле битвы. Ему только что доставили воззвание Могилевского Военно-революционного комитета: «Признаем единственно законным и народным, выдвинутым самой революцией, верховного главнокомандующего русской армией, комиссара ныне существующего правительства прапорщика Крыленко».

…Наконец из Могилева пришел ответ: «Сдаюсь…

Единственная просьба: пусть Крыленко явится в ставку без войск».

Значит, победа. И без крови. То, к чему так стремилась русская революция.

Но как же без крови, если «ударники» овладели станцией Могилев? Если конвой освободил из-под ареста Корнилова, Деникина и других генералов, которые скрылись под охраной Текинского полка не для того же, конечно, чтобы мирно разойтись по домам?

Наступила ночь. Последняя ночь перед Могилевом.

Посланный главкомом вперед генерал Одинцов, еще в первые дни Октября перешедший на сторону революции, подтвердил, что ставка сопротивляться не будет.

Батальоны «ударников», которые намеревались сражаться с большевиками, удалили из города и отправили в Жлобин.

И все-таки приезжать в Могилев без войск было нельзя. «Охрану возьмите. И ненадежней…», — вспомнились слова Ильича.

Утром эшелоны балтийцев «бросили якорь» на Могилевском вокзале. Вслед за ними разгрузился Литовский полк. Когда прибыл поезд с вагоном главкома, повсюду уже стояли революционные посты, и весь город приветствовал посланцев красного Питера.

Крыленко послал за Духониным адъютанта и нескольких матросов, а сам отправился в Совет. Когда он вернулся, комендант поезда Приходько доложил:

— Товарищ верховный, Духонин в вашем вагоне.

Духонин явился в штатском черном пальто с барашковым воротником. В руках у него была такая же шапка. Добровольно сняв с себя генеральский мундир, он как бы свидетельствовал этим свою полную капитуляцию.

— Стоило ли, — спросил Крыленко, — сопротивляться, когда уже все было заранее обречено?

— Я солдат, — ответил Духонин, — я давал присягу. Солдат обязан исполнять свой долг перед родиной…

Крыленко махнул рукой.

— От присяги вас освободила революция. А свой истинный долг перед родиной — неужто вы его исполнили?

Духонин отвел глаза.

— Что со мной будет?

— Мне приказано доставить вас в Петроград.

— А потом?

Крыленко пожал плечами.

— Вы ведь знаете, что наша революция не злопамятна. Ну а чем нам платят за это враги? После взятия Зимнего юнкеров отпустили под честное слово. Они тут же подняли мятеж. С Гоцем конвоир поделился последним куском хлеба. Он подло обманул его, сбежал в ставку, чтобы подбить вас на бунт. Краснов дал мне лично слово солдата не воевать против революции.

Сбежал, сколачивает казаков для похода на Петроград и Москву. Так сколько же можно нам благодушествовать? Разве тот, на кого нападают, не вправе обороняться?

За окнами вагона послышались возбужденные голоса: «Тут он!», «Пусть выйдет!» Крыленко подошел к окну, увидел толпу. Многие были в солдатских шинелях и матросских бушлатах. Люди размахивали руками и чтото кричали.

— Товарищ Приходько, — обратился Крыленко к коменданту, который стоял в коридоре, — узнайте, пожалуйста, что им надо.

Вскоре Прихсдько вернулся.

— Требуют, чтобы вышел генерал Духонин. Я выставил часового у входа и потребовал, чтобы все разошлись. Не подчиняются, товарищ верховный…

— Хорошо, я выйду сам, — Крыленко накинул свой короткий нагольный полушубок, точно такой же, в какие были одеты матросы из отряда балтийцев, потертую папаху. — Ждите меня здесь, генерал, и никуда не выходите.

— Что за митинг, товарищи? — крикнул Крыленко с площадки вагона. — Чем недовольны?

— Духонина сюда! — кричали из толпы. — Пусть объяснит, зачем корниловцев отпустил!..

Весть о бегстве из Быкова генералов вместе с Текинским полком дошла, как видно, до солдат только сейчас. Ярость требовала разрядки.

— Генерал Духонин находится здесь, — властно крикнул Крыленко, — и никуда отсюда не уйдет! По распоряжению Совета Народных Комиссаров он будет доставлен в Петроград и предан суду революционного трибунала. Поэтому приказываю всем немедленно разойтись.

Толпа рассеялась, но едва он вернулся в салон, чтобы условиться с Духониным о передаче дел ставки, как за окном опять зашумели.

— Прошу салон не покидать, — напомнил Крыленко, выходя в тамбур, чтобы еще раз обратиться к толпе.

Теперь возле вагона стояло уже человек триста, может быть больше, в руках у многих были винтовки и гранаты. Крыленко заметил, что к солдатам и морякам примазалось много пьяной шпаны.

Ему не дали говорить. Несколько человек, оттеснив главкома, коменданта и часового, забрались в тамбур и пытались проникнуть в вагон. Вдруг на ступеньке появился сам Духонин. Он успел сказать: «Дорогие товарищи…», и тут же кто-то всадил ему штык в спину.

…Запершись в бывшем духонинском кабинете, Крыленко потребовал никого к себе не пускать. Самосуд толпы омрачил торжество победы. Как доложит он Совнаркому об этой расправе?

На столе, в кожаном переплете, лежала толстая тетрадь приказов по ставке. Крыленко раскрыл ее, стал читать. Последний приказ Духонина шел под номером 971.

«Приказ № 972, - четким почерком занес Крыленко в тетрадь. — Двадцатого ноября тысяча девятьсот семнадцатого года. Сего числа прибыл в ставку и вступил в должность верховного главнокомандующего армиями и флотом Российской республики».

Подписал: «Прапорщик Крыленко».

Это была историческая минута. Историческая для революции. Для страны. Для армии. В конце концов и для него самого. Ему было тридцать два года. Он всегда причислял себя к людям сугубо штатской профессии. Был учителем истории и литературы. Получил диплом юриста. Мечтал о научной работе. Стал профессиональным революционером — агитатором, пропагандистом, деятелем партийного подполья. По чистой случайности, из-за провала и ареста, попал в армию.

Офицер в самом младшем офицерском чине снискал себе всеармейскую популярность.

И все же никогда не мог он подумать, даже при самом богатом воображении, что станет главковерхом.

В критический, переломный момент истории страны.

И что на плечи его лягут неслыханной трудности задачи: вести армию не в бой, а на переговоры о мире; не допустить хаоса, но парализовать войну; защитить завоевания революции от посягательств ее внутренних и внешних врагов.

Он всегда выполнял любое задание революции. Выполнит и это.

Снова придвинута тетрадь в кожаном переплете, Бегут по бумаге строки приказа главкома:

«Именем революции ко всем солдатам революционной армии и флота.

Товарищи! Сего числа я вступил в Могилев во главе революционных войск. Окруженная со всех сторон ставка сдалась без боя. Последнее препятствие к делу мира пало. Не могу умолчать о печальном акте самосуда над бывшим главковерхом генералом Духониным — народная ненависть сильно накипела; несмотря на все попытки, спасти его не удалось, он был вырван из вагона на станции Могилев и убит. Причиной этому послужило бегство генерала Корнилова накануне падения ставки.

Товарищи! Я не могу допустить пятен на знамени революции, с самым строгим осуждением следует отнестись к подобным актам; будьте достойны завоеванной свободы, не пятнайте власти народа. Революционный народ грозен в борьбе, но должен быть мягок после победы.

Товарищи! С падением ставки борьба за мир получит новую силу. Во имя революции и свободы я зову вас к революционной сплоченности».

Неумолчно стучит аппарат прямого провода, связывающий ставку с Петроградом.

Приказ исполнен — ставка стела советской. Первый народный главком диктует свой первый приказ.

Бежит лента в аппаратной Петроградского штаба.

Ленту наклеивают на длинные телеграфные листы, вестовой отвозит их в Смольный. Ночью они попадают на стол редактора «Правды».

И утром свежие номера газеты разносят приказ главкома по всей стране.

СЛОВО ДЛЯ ОБВИНЕНИЯ…

Старой армии уже не существовало. Новая армия революции, получившая название Красной, отразила немецкое наступление и спасла завоевания Октября.

У ее истоков тоже стоял Крыленко: вместе с Подвойским он возглавлял Всероссийскую коллегию, которая формировала красноармейские части.

Третьего марта восемнадцатого года был подписан Брестский мир, а еще через день приказом Высшего военного совета должность главкома была упразднена: в ней теперь не было нужды.

Седьмого марта Петроградский революционный трибунал начал рассмотрение очередных дел. Во дворце, который раньше принадлежал великому князю Николаю Николаевичу, с утра было многолюдно. В роскошных залах, отделанных мрамором и зеркалами, судьи из народа воздавали по заслугам врагам революции. Сотни людей, разместившись на простых дубовых скамейках, которые привезли сюда из каких-то «присутственных» мест, учились азбуке революционной справедливости: перед ними разворачивались драмы, о которых нельзя было прочитать ни в одном романе, открывались такие бездны человеческого падения, от которых захватывало дух.

Здесь судили заговорщиков, убийц, спекулянтов, саботажников, мародеров, провокаторов, доносчиков, клеветников — тех, кто пытался отнять у народа завоеванную им свободу, и тех, кто особенно рьяно и подло служил царизму.

Крыленко уже был здесь однажды — в начале января, когда приезжал из ставки на открытие Учредительного собрания. Раскрыл утром газету — в глаза бросилось сообщение: «Приговор по делу Пуришкевича и других заговорщиков будет вынесен сегодня». Времени не было, и все же любопытство заставило его выкроить четверть часа. Как-никак он имел некоторое отношение к этому делу.

Приговор читал первый советский судья — один из тех высокоинтеллигентных русских пролетариев, чей талант раскрыла революция, — столяр Иван Жуков.

По обе стороны от него стояли шесть заседателей.

Приговор вынесли «именем революционного народа». Приговор заговорщикам, преследовавшим контрреволюционные цели, «достижение которых могло бы вылиться в кровопролитие». Стоя, с непокрытыми головами, слушали люди:

— Пуришкевича подвергнуть принудительным общественным работам при тюрьме сроком на четыре года условно, причелл после первого года работ с зачетом предварительного заключения Пуришкевичу предоставляется свобода, и, если в течение первого года свободы он не проявит активной контрреволюционной деятельности, он освобождается от дальнейшего наказания.

— Мало дали, — пробасил кто-то.

— Мало, мало! — загудел зал.

Судья поднял руку, призывая к молчанию.

— Граждане публика! — сказал он. — Трибунал может объяснить несознательным и неразобравшимся вынесенный приговор. Победивший народ не мстит своим врагам. Это буржуи и их жены выкалывали зонтиком глаза коммунарам. А народ великодушен. Людей темного царства надо изолировать, чтобы сделать их безвредными. Когда наша революция укрепится, мы их на все четыре стороны отпустим.

Судью слушали с напряженным вниманием. Многое было еще непонятно. Законов не существовало: старые революция сломала, новые еще не успела создать. Прежние представления о совести были опрокинуты. Раньше считалось чуть ли не естественным, во всяком случае — привычным, когда суд жестоко расправлялся с врагами режима. А суд революции, оказывается, вовсе не собирается мстить врагам, он лишь хочет не дать им возможности мешать победившему народу. Все это не сразу укладывалось в сознании. Крыленко видел, с каким трудом воспринимали в суде рабочие и солдаты принципы новой морали.

Усевшись в уголке просторного зала, не утратившего за эти месяцы своей парадности, он с интересом разглядывал заполнившую все скамьи и проходы толпу.

Раньше по судам ходили только праздные зеваки, чтобы убить время и наслушаться занимательных историй.

Теперь туда пришли рабочие, солдаты, городская беднота-те, кто хотел воочию увидеть торжество революционной справедливости.

За судейским столом появились председатель и заседатели. Под конвоем ввели в зал долговязого арестанта с козлиной бородой, в пенсне на тесемочке. Руки его неуклюже вылезали из коротких рукавов кургузого пиджака.

— Слушается дело по обвинению гражданина Деконского в провокаторстве, объявил судья. — Желающие выступить обвинителем есть?

В ту пору не было еще ни советской прокуратуры, ни организации защитников. Любой из публики мог быть обвинителем. И любой — защищать.

— Есть! — раздался голос.

— Пройдите сюда. Ваша фамилия, имя?

— Крыленко, Николай Васильевич. Член партии большевиков. По образованию юрист.

Зал зашумел: «Крыленко? Тот самый?»

Деконский был одесский эсер, там он ходил в знаменитостях и считался большим революционером. Эсеры даже призывали избрать его в Учредительное собрание. А теперь, когда вскрылись полицейские архивы, оказалось, что он был платным агентом охранки.

На суд пришли не только рабочие и солдаты, но и приятели Деконского. Когда Крыленко сказал, что среди эсеров оказалось немало предателей и доносчиков, кто-то крикнул с издевкой:

— Посчитайте доносчиков в своей партии!

— Посчитаем, — спокойно ответил Крыленко. — Посчитаем, не сомневайтесь. И осудим их куда строже…

Прошло два дня. Крыленко допоздна засиделся в Смольном. Накануне закончился партийный съезд. Николай Васильевич снова и снова перечитывал принятые им документы. Неожиданно вошел курьер.

— Мне сказали, что вы еще здесь, товарищ Крыленко. Вам пакет.

Сургучная печать… Надпись красными чернилами в правом углу: «Секретно»… Вручают ночью… Значит, что-то чрезвычайное?..

«Тов. Крыленко Н. В.

1) Отъезд в Москву состоится 10 марта с. г., в воскресенье, ровно в десять часов вечера, с Цветочной площадки.

2) Цветочная площадка помещается за Московскими воротами… Через один квартал за воротами надо свернуть по Заставской улице налево и доехать до забора, ограждающего полотно, повернуть направо…

Управляющий делами Совета Народных Комиссаров

Влад. Бонч-Бруевич».

О том, что правительство готовится к отъезду из Петрограда, Крыленко слышал и раньше. Но руководивший этой операцией Бонч-Бруевич так сумел законспирировать ее, что даже Крыленко не знал никаких подробностей. Всем наркомам и наиболее видным деятелям Советской власти, отправлявшимся с этим поездом в Москву, сообщили об отъезде в последнюю минуту…

От пустынной, совершенно заброшенной Цветочной площадки — тупика соединительных путей, примыкавших к основной магистрали, — поезд отошел точно в десять вечера, без гудка и огней. Свет дали только через час, когда состав был уже далеко от Петрограда.

Вскоре в вагоне появился один из секретарей Совнаркома. «При остановке просьба на платформу не выходить», — громко сказал он.

Увидев Крыленко, он подошел к нему.

— Владимир Ильич ждет вас у себя.

В ярко освещенном салон-вагоне Председателя Совнаркома все окна были плотно завешены. Здесь собрались самые ближайшие соратники Ильича. Бонч-Бруевич с юмором рассказывал о том, как ему удалось перехитрить эсеров, которых он убедил, что правительство переедет не в Москву, а на Волгу, и не сейчас, а месяца через два.

Ленин заразительно смеялся.

— А квартиры в Москве, Владимир Дмитриевич, вы нам подберете? Вспомнив о чем-то, Ленин снова захохотал. — Когда мы уезжали из Швейцарии, я зашел проститься к хозяину. Фамилия его Каммерер, сапожник. — Он обратился к Крыленко: — Это было в Цюрихе, мы сняли там квартиру уже после вашего отъезда, Николай Васильевич… Каммерер удивился: «Смешно, господин Ульянов, уезжать, когда деньги за квартиру уплачены вперед. Разве у вас столько денег, что вы можете разбрасывать их на ветер?» Я ему объясняю: много, мол, у меня в России дел. «Больше, чем здесь?» — спрашивает. «Думаю, что больше», — отвечаю я. Каммерер посмотрел на меня с сомнением: «Положим, больше писать, чем здесь, вы уже не сможете. Найдете ли вы в России квартиру — это тоже вопрос, газеты пишут, что там теперь большая нужда в помещениях».

— И что же вы ему ответили, Владимир Ильич? — весело спросил Крыленко.

— Что какую-нибудь комнатенку я себе все же найду, но едва ли она будет такой удобной, как у господина Каммерера. Он расчувствовался и сказал: «Ладно, я через месяц переезжаю на другую квартиру и там приготовлю вам комнату. На всякий случай. Все бывает, может быть, вы еще вернетесь». Выходит, если с квартирами в Москве будет туговато, у меня есть запасной вариант.

Все, кто собрался в тот вечер в ленинском вагоне, были связаны давней и прочной дружбой. Они любили шутку, задорную песню, состязания в остроумии за чашкой крепкого чая. Долгие годы подполья, тюрем, ссылок, эмиграции научили их ценить минуты общения.

Теперь, поглощенные огромной государственной работой, они встречались друг с другом все больше на совещаниях, заседаниях, конференциях, митингах.

Сутки были расписаны почти поминутно, посвятить «просто» разговору хотя бы час казалось недоступной, расточительной щедростью. Ночь в поезде, свободная от повседневных дел, была счастливой случайностью.

Но Ленин вдруг посерьезнел, заторопился в свое купе. «Устал, отдохнуть ему надо», — подумал Крыленко, с тревогой вглядываясь в осунувшееся, бледное лицо Ильича.

Он не знал, и никто тогда не знал, что, запершись в купе, Ленин снова сядет за стол. И напишет — на одном дыхании — одну из самых вдохновенных своих статей «Главная задача наших дней», раздумья о России, о революции, о насущных задачах…

Как и все большевики, прибывшие с совнаркомовским поездом из Петрограда, Крыленко жил сначала в 1-м Доме Советов, где ныне помещается гостиница «Националь». Здесь нашлась квартирка и для Владимира Ильича. Вечерами наркомы, члены ЦК, видные деятели партии собирались у кого-нибудь, приносили из кубовой кипяток, пили жидкий чай и спорили, спорили, предстояло не только выводить страну из разрухи, строить новую жизнь, но и бороться с врагами — явными и тайными.

С явными и тайными врагами и послала теперь партия бороться Крыленко: в конце марта Совнарком поручил ему организовать публичное обвинение в революционных трибуналах Советской республики. Этим же постановлением Елена Федоровна Розмирович была назначена руководителем комиссии по расследованию самых важных и крупных политических преступлений.

ЧАС РАСПЛАТЫ

В воскресенье, третьего ноября, накануне первой годовщины Октября, в Москве открывали памятники великим деятелям прошлого: революционерам, писателям, мыслителям. Посреди Александровского сада был воздвигнут бюст Робеспьеру, у кремлевской стены — народным поэтам Никитину и Кольцову, на Трубной площади — Тарасу Шевченко. Готовились торжества, и Крыленко загодя обещал принять в них участие. Он хотел сказать слово о поэтах, прочитать свои любимые стихи.

Но неожиданные события заставили его отказаться от этого плана: в Петроград добровольно пожаловал и передал себя в руки властей Роман Малиновский; предателя доставили в Москву, спешно велось следствие, и уже на пятое ноября был назначен суд.

Целыми днями Крыленко готовился к процессу, которой подводил итог давней и темной истории, нанесшей столько тяжких ударов партии.

…Суд открылся ровно в полдень пятого ноября.

Бывший зал Судебных установлении в Кремле был переполнен. Люди, прошедшие подполье, тюрьмы и ссылки, люди, которые привыкли всегда чувствовать рядом плечо товарища, пришли на заключительный акт трагедии разоблачение того, кого они некогда считали своим другом.

Его ввели под конвоем, и Крыленко, сидевший на возвышении против скамьи подсудимых, не узнал былого «героя». Куда делись его лихость, заносчивость, самодовольство?! Перед судом предстал сломленный, с потухшим взглядом человек, нимало, казалось, не интересующийся своей судьбой.

Неужто и в самом деле ему все было глубоко безразлично? Но тогда зачем же он добровольно вернулся?

Зачем проделал нелегкий путь по опаленной войною Европе из своего безопасного заграничного далека, зачем явился в Смольный, зачем сказал: «Я — Малиновский, судите меня»? Угрызения совести? Но как тогда вяжется с ним эта маска холодного безразличия решительно ко всему? А может быть, эта маска лишь составная часть общего плана? Но какого? Чего же в конце концов он хочет, этот насквозь изолгавшийся человек, который безжалостно торговал своими товарищами и ревностно служил злейшим врагам своего класса?

Всего четыре года, день в день, отделяло его от той памятной даты, когда царскими сатрапами были арестованы его товарищи по думской фракции. Ту, почетную, скамью подсудимых он с ними не разделил. Теперь он сидел один на другой скамье подсудимых — позорной.

— Объявляется состав суда…

За столом, покрытым красным сукном, заняли места семеро судей. Их имена, их объективность и честность были всем хорошо известны. И председатель — латышский большевик Отто Карклинь, и столяр, а потом первый советский судья Иван Жуков, и старый подпольщик, рабочий-металлист Михаил Томский…

— Обвиняет Николай Крыленко…

Малиновский медленно приподнял голову, и глаза его на какое-то мгновение встретились с глазами Крыленко.

— Малиновский, встаньте, — сказал Карклинь. — Не желаете ли отвести кого-либо из судей?

— Нет, — быстро ответил Малиновский.

— А обвинителя?

На этот раз он чуть помедлил, но тут же, словно стряхнув с себя груз сомнений, качнул головой:

— Нет…

— Вас защищает защитник Оцеп.

С этим молодым юристом, которому предстояло быть в процессе его противником, Крыленко столкнулся впервые. Накануне звонил Свердлов, рассказывал, что к нему неожиданно пришел со своими сомнениями адвокат: можно ли защищать Малиновского? Отвечает ли это принципам новой морали? Есть ли в этом какойнибудь смысл? Свердлов долго убеждал Оцепа, что защищать нужно, что эта работа полна глубокого смысла, ибо суд не предрешает свой приговор, он хочет досконально во всем разобраться — и *в том, что говорит против подсудимого, и в том, что говорит «за». Разрушая старую адвокатуру, большевики никогда не были против судебной защиты…

— Обвинитель Крыленко, начинайте допрос.

— Расскажите, Малиновский, как и когда вы стали полицейским агентом?

Казалось бы, равнодушный ко всему человек вдруг начал вывертываться и врать. Он стал говорить о глубоких переживаниях, о внутренней борьбе, о мерзостях охранки, которая опутывала ядовитыми щупальцами свои несчастные жертвы.

Крыленко прервал его:

— Гнусности охранки нам известны. Но ведь вы добровольно стали доносчиком, еще будучи солдатом Измайловского полка…

— Нет, неправда…

— …и получили тогда кличку «Эрнст».

Малиновский хотел снова сказать «нет», но вовремя вспомнил, что следователь Виктор Кингисепп показывал ему архивные документы и протоколы показаний, которые дали еще комиссии Временного правительства его бывшие шефы.

Он промолчал.

— Чем же вас так опутала охранка, что вы не могли выбраться из ее сетей? Жизни ли вашей что-либо угрожало? Свободе? Благополучию?

— Я очень мучился. Ночами не мог заснуть. Не жил, а терзался…

— Вы уклонились от вопроса. Отчего вы запутались в полицейских сетях? Вот ведь другие не запутались…

Малиновский злорадно усмехнулся.

— Не запутались? Ошибаетесь, гражданин обвинитель. В полиции мне объяснили, что страна наводнена агентами. Что измена повсюду… Чуть ли не каждый второй — полицейский осведомитель. И представили доказательства…

Зал пришел в движение. Невозмутимый Карклинь поднял руку, призывая к тишине.

— Обвинитель Крыленко, продолжайте…

— И вы решили: не я, так другой. Лучше уж я… Верно, Малиновский? Вдруг вспомнилось атласное одеяло под лоскутным. Он брезгливо спросил: Сколько же платила вам полиция за ваши… душевные терзания?

Малиновский снова замолчал.

— Вам задан вопрос, — напомнил Карклинь.

Крыленко отыскал глазами Розмирович. Положив блокнот на колени, она грустно что-то писала карандашом, не поднимая головы.

— Отвечайте, Малиновский.

— Пятьсот рублей… А потом, когда я стал членом Думы, семьсот…

И опять всколыхнулся весь зал, и опять Карклинь предостерегающе поднял руку.

— За нарушение порядка буду удалять. Сейчас допрашивается свидетель Виссарионов.

Под конвоем, солдатским шагом, вошел в зал человек богатырского телосложения, которому, казалось, тесен его потрепанный сюртук.

— Ваша фамилия, имя, отчество?

— Виссарионов, Сергей Евлампиевич.

— Чем вы занимались при царском режиме?

— Был чиновником особых поручений при министерстве внутренних дел, затем вице-директором департамента полиции.

О чем думал сейчас Малиновский, увидев перед собой живое напоминание о его прошлом? Не надеялся ли на то, что те, кому он доносил на своих товарищей и раскрывал партийные тайны, сумели удрать за границу, или погибли, или скрылись, или, на худой конец, будут держать язык за зубами, ограждая от заслуженной кары «агента номер один»?

Карклинь обратился к обвинителю:

— Прошу вас, товарищ Крыленко, задавать вопросы.

— А, так это вы — «товарищ Абрам»?.. — опередил его Виссарионов. Очень рад познакомиться. Когда-то я читал о вас обстоятельный доклад. Мне думается, господин Крыленко, вам не следовало бы выступать на этом процессе.

— Почему же? — спросил Крыленко.

Виссарионов усмехнулся.

— Информация о «товарище Абраме» поступала в полицию от сегодняшнего подсудимого.

— Свидетель Виссарионов, — громко, на весь зал, произнес Крыленко, — я здесь не «Абрам» и не Крыленко, а представитель обвинительной коллегии Центрального Исполнительного Комитета, действующего именем народа. Здесь не сводят ни с кем личные счеты. — Он сделал паузу, прислушиваясь к тому, как сильно колотится сердце. — Пожалуйста, свидетель, — стараясь сохранить спокойствие, сказал он, — расскажите трибуналу, что вам известно о подсудимом.

— У этого человека, — сказал Виссарионов, указывая на Малиновского, было три клички: «Эрнст», «Икс» и «Портной», и он был гордостью нашего департамента.

— Платной гордостью, — уточнил Крыленко.

Виссарионов пожал плечами.

— Всякий труд вознаграждается, гражданин обвинитель.

— Донос на товарищей вы считаете трудом?

Раздались смешки и тут же смолкли: шутка была слишком горькой.

— Все зависит от термина, гражданин Крыленко.

И от точки зрения. Вы называете это доносом, я — благородным исполнением патриотического долга.

— Да, свидетель, — сдерживая гнев, подтвердил Крыленко, — все зависит от точки зрения. Вы считаете благородным душить народ, а для нас благородно то, что служит борьбе с такими душителями, как вы.

Для вас этот зал был благороден в ту пору, когда здесь судили революционеров. Для нас же — когда революция судит в нем своих врагов. Благородство, между прочим, не нуждается в подлогах, в обмане. Вы же действовали подкупом, провокацией, шантажом. И патриотические деяния провокаторов держали в строжайшей тайне, чтобы страна не узнала своих героев…

Возможно, Виссарионову показалось, что он участвует в мирном диспуте и что у него за спиной нет конвоира.

— А как иначе раскрыть преступную организацию, действующую нелегально? Или нелегальный образ мыслей? Существует определенный режим, он поддерживает определенное течение мыслей и борется с другим течением мыслей, охранять и бороться — дело полиции. Этот вопрос научно не разработан…

— Будьте добры отложить ваши теоретические изыскания до другого раза, прервал его Карклинь. — Мы разбираем дело Малиновского.

Виссарионов повернулся к скамье подсудимых, долго всматривался в свою бывшую «гордость» — так, словно видел его впервые.

— Честный, порядочный человек, — выдал он наконец аттестацию. — Главное — честный. Это очень ценилось, потому что часто агенты сообщают не то, что есть на самом деле, а то, чего от них ждут.

Малиновский весь сжался от такой «похвалы». Этого ли он ждал от своего «любезного шефа»? Потому, как нервно кусал Малиновский свои некогда холеные ногти, с какой злобой смотрел на Виссарионова, Крыленко прочитал его мысли. Что ж, вполне закономерный финал. Что объединяло этих людей? Идеи? Принципы?

Благородные цели? Или животная жажда благополучия, стремление урвать кусок пожирнее — какой угодно ценой?..

Виссарионов подробно, с упоением рассказывал о том, как он и другие полицейские «шишки» встречались с Малиновским в отдельных кабинетах фешенебельных ресторанов, куда «ценный агент» проходил через боковой вход с поднятым воротником и надвинутой на глаза шляпе. Рестораны нередко выбирал сам Малиновский — он любил, чтобы из-за плотно закрытых дверей доносились песни цыган.

— Свидетель, вы так и не рассказали, каким образом Малиновский был завербован. Он, что же, сам предложил свои услуги? — вмешался защитник.

— Не совсем, — загадочно ухмыльнулся Виссарионов. — Это мы помогли ему принять правильное решение.

— А если яснее?..

— Видите ли, мы изучали каждого человека, как живет, чем дышит, что у него в мыслях. Характер, склонности… Тщеславных выявляли, честолюбивых. Так обратили внимание и на Малиновского.

— Почему? — спросил Оцеп.

— Общителен. Начитан. Рабочие ему верили. Агитировать мастер. Чем иметь такого врага, лучше сделать его своим. Приручить. Ну и обогрели его. Обласкали…

— И вы полагаете, что он душой был с вами, сотрудничал искренне?

— Не думал об этом! — отрезал Виссарионов. — И думать не хочу. Пусть он меня ненавидит, но дает сведения. А сведения он давал ценнейшие. Особенно после того, как мы ему поручили познакомиться с Лениным и войти к нему в доверие.

— И что же, — прервал его Крыленко, — Малиновский сообщил вам о Ленине?

— Что это человек огромной воли, который абсолютно уверен в победе своей партии и потому представляет глазную опасность для империи. С этой опасностью, резонно полагал господин Портной, надо бороть-' ся особенно рьяно.

По залу прошел ропот.

— Негодяй! — крикнул кто-то совсем рядом со столом обвинителя.

Привели еще одного свидетеля — Джунковского, бывшего московского губернатора, который стал в четырнадцатом году товарищем (заместителем) министра внутренних дел. Сразу после его прихода в министерство Малиновский неожиданно отказался от депутатского мандата и уехал за границу. Не он ли, Джунковский, приложил к этому руку?

— Да, я, — подтвердил Джунковский. — Ознакомившись с составом секретной агентуры и обнаружив там фамилию Малиновского, я ужаснулся.

— Почему? — спросил Крыленко.

— Я слишком уважал звание члена Государственной думы…

— И только?

— Рано или поздно, — неохотно ответил Джунковский, — секрет бы открылся. Это был бы скандал: полицейский агент в Думе, да еще полицией туда проведенный!.. Я вызвал Малиновского и сказал: вот вам годовое жалованье вперед и заграничный паспорт, и чтобы в двадцать четыре часа духу вашего в России не было.

— Вам не жалко было расстаться с таким агентом? — спросил Карклинь.

— Агент был, конечно, первоклассный… Но опять же — палка о двух концах: полицейский сотрудник, получавший от нас баснословные деньги, произносил в Думе яростные антиправительственные речи. В ответ он получал тысячи восторженных писем от рабочих. Конечно, он их приносил нам, но толку-то что?.. Всех не арестуешь, а пропагандистский эффект его выступлений был огромный. Малиновского такое положение вполне устраивало: он мечтал о лаврах великого революционера, ничем не рискуя и живя в свое удовольствие.

— Как вообще получилось, — обратился Крыленко к Малиновскому, — что вы стали большевиком?

Что привело вас в партию?

Малиновский задумался. Потом развел руками и сказал со вздохом:

— Видите ли, я просто попал в этот поезд. Если бы попал в другой, может быть, с той же скоростью летел в противоположную сторону.

Перекрывая своим басом загудевший зал, Карклинь сказал:

— Давайте-ка подведем итоги. Кого же все-таки выдали полиции, Малиновский? Свердлова, Ногина, Сталина, Милютина, Лейтензена, Марию Смидович… Кого еще?

— Голощекина, — ответил Малиновский, подумав.

— Еще?

— Скрыпника.

— Еще?..

Малиновский молчал.

— Еще?.. — настойчиво повторил Карклинь.

— Крыленко… — Малиновский еле выдавил из себя это имя. И не стал ждать нового «еще» председателя суда. — Розмирович… Галину…

— Подсудимый… — Крыленко продолжал допрос. — Когда ваши хозяева изгнали вас из Думы и даже из России, когда для вас все было кончено, что же тогда, в Поронине, вы не сказали правду, не покаялись? Ведь там, в изгнании, партийный суд ничего не смог бы с вами сделать. А камень на душе не носили бы…

Малиновский не скрыл своего удивления:

— Покаяться?.. Но в охранке меня убедили, что никаких следов не остается, что мои… доклады уничтожены, и никто никогда ничего не узнает.

Все было ясно. Лишь одно нуждалось в уточнении: зачем он все-таки вернулся, зачем добровольно передал себя в руки революционного правосудия, заведомо зная, что его ждет?

— Товарищи судьи! — начал Крыленко свою обвинительную речь. — Поверите ли вы тому, что только движимый сознанием своей вины и желанием искупить ее хотя бы смертью, явился к нам подсудимый? От этого зависит ваш приговор. «Верьте моей искренности, — сказал Малиновский. — Я еще мог бы жить, если бы попал в такую среду, где меня не знал бы ни один человек, — в Канаду, например, или в Африку. Но как я могу жить среди вас после того, что сделал. Приговор ясен, и я вполне его заслужил». Так нам сказал подсудимый, сам требуя себе расстрела. Но искренность ли это, товарищи, или новый расчет?..

Все взоры устремлены на него. Как он ответит на этот — несомненно, самый главный — вопрос? С/моет ли он проникнуть в темную душу Малиновского, сумеет ли высветить все ее закоулки и углы?

— Человек без чести и принципов, извращенный и аморальный с первых своих шагов, решившийся стать предателем, как он сам говорит, без угрызений совести; человек, поставивший своей задачей чистый авантюризм и цели личного честолюбия и для этого согласившийся на страшную двойную игру, — человек крупный, в этом нет сомнения, но потому вдвойне, в сотню раз более опасный, чем кто-либо другой, — вот с кем имела дело партия с одной стороны, и охранка — с другой… И вот после всех чудовищных преступлений, которые он совершил, Малиновский вернулся. Это его последняя карта, последний расчет. Что дала бы ему бесславная жизнь в Канаде или Африке? А вдруг помилуют? А вдруг выйдет? А вдруг удастся?.. И старый авантюрист решил: революционеры не злопамятны. Выйдет!..

«А вдруг действительно выйдет?» — мелькнула мысль.

Голос Крыленко обрел новую силу:

— Человек, который нанес самые тяжелые удары революции, который поставил ее под насмешки и издевательства врагов, а потом пришел сюда, чтобы здесь продемонстрировать свое раскаяние, я думаю, он выйдет отсюда только с одним приговором. Этот приговор — расстрел.

Так закончил свою речь обвинитель Николай Крыленко под бурные аплодисменты переполненного зала.

…Верховный трибунал совещался недолго и вынес тот единственный приговор, который от него ждали.

ПРИГОВОР ВЕРХОВНОГО ТРИБУНАЛА

Отом, что дипломаты ряда западных стран организовали заговор против Советской власти, чекисты знали уже давно. До поры до времени они не мешали событиям идти своим ходом: под именем Шмидхена и Бредиса в самом «мозговом центре» заговорщиков действовали чекисты Ян Буйкис и Ян Спрогис, а роль «подкупленного» командира латышского дивизиона, который нес охрану Кремля и должен был произвести «переворот», играл большевик Эдуард Берзин.

Двадцать пятого августа на тайном совещании в присутствии Берзина заговорщики обсуждали программу ближайших диверсий. Они решили взорвать железнодорожный мост через реку Волхов. О решении заговорщиков Берзин немедленно доложил Дзержинскому.

Цель была ясна: этим путем шли в Петроград эшелоны с продовольствием. Если бы мост был взорван, миллионному городу грозил голод.

Сразу после этого совещания английский шпион Сидней Рейли отправил Берзина в Петроград — наладить связь и подготовить диверсию. Здесь, на конспиративной квартире, в уютном будуаре хозяйки, Берзину случайно попался пустой конверт на ее имя. Достаточно было беглого взгляда, чтобы он запомнил обратный адрес: Москва, Шереметьевский переулок, 3, кв. 65. Запомнил так, на всякий случай, не зная, естественно, представляет ли этот адрес для дела какой-нибудь интерес: разведчик не вправе пренебрегать даже самой мелкой деталью…

Через день, 30 августа, в Петрограде был убит Урицкий. Несколькими часами позже Фанни Каплан стреляла в Ленина. Белый террор начался.

В тот же день чекисты приступили к ликвидации заговора. Был арестован английский дипломат Локкарт.

При аресте оказал сопротивление и в перестрелке был убит английский военно-морской атташе Кроми. Несколько других дипломатов-заговорщиков укрылись в американском консульстве, над которым для большей безопасности был поднят норвежский флаг. Тогда же, тридцатого августа, чекисты нагрянули и по адресу, который случайно открыл Берзин.

В Шереметьевском переулке жила актриса Елизавета Оттен. Имя это пока что ничего не говорило чекистам, но тем не менее они решили произвести обыск и установить круг знакомых артистки.

Безропотно пропустив в квартиру чекистов, Оттен, казалось, была обижена их вторжением. Она спокойно и даже насмешливо наблюдала за обыском. И вдруг один из чекистов заметил, что Оттен пытается засунуть в обшивку кресла, уже подвергшегося осмотру, клочки разорванного письма.

Клочки без труда удалось склеить. Это было письмо на имя Сиднея Рейли.

Глаза артистки наполнились слезами: всхлипывая и суетясь, она тут же стала рассказывать. Да, Рейли жил в ее квартире. Да, сюда приходят какие-то люди и приносят для него письма и пакеты, содержание которых ей неизвестно.

Елизавету Оттен арестовали, а в квартире устроили засаду. Ждать пришлось недолго. Вечером пришла некая Мария Фриде. Пока она запиралась и плела всевозможные небылицы, чекисты установили, что ее брат, Александр Фриде, бывший царский офицер, работает в Главном управлении военных сообщений Красной Армии.

Отряд чекистов немедленно отправился к нему домой. О начавшихся арестах бывший офицер еще ничего не знал: очевидно, поэтому он и не успел уничтожить улики — шпионские записи о расположении военных частей и их вооружении. И деньги… Много денег.

Александр Фриде признался, что работал на американского торговца Джонсона, он же, как выяснилось потом, Ксенофонт Каламатиано. Прикрываясь положением помощника американского торгового атташе, он занимался шпионажем и стоял в центре разветвленной сети агентов. Его «многогранная» деятельность была давно уже известна чекистам. Но сам Каламатиано успе. л скрыться.

Так начала разматываться вся цепочка: один незадачливый шпион выдавал другого, в засаду, расставленную на квартирах участников заговора, попадались все новые агенты и их сообщники.

Вскоре Каламатиано задержали посты, замаскированные возле американской миссии, где он рассчитывал получить убежище.

…К началу ноября Виктор Кингисепп закончил следствие по делу о «заговоре послов», и председатель следственной комиссии ВЦИК Елена Федоровна Розмирович подписала заключение о передаче всех материалов в Обвинительную коллегию для решения вопроса о предании заговорщиков суду.

«Все арестованные перечисляются за вами…» — было написано в сопроводительном письме, адресованном главе Обвинительной коллегии Николаю Крыленко.

Главный обвинитель, как ради краткости стали называть Николая Васильевича, внимательно читал дело, подолгу останавливаясь на каждой странице. Особенно привлек его протокол об изъятии тайника с вещественными доказательствами у Каламатиано. Обнаружение тайника стало центральным событием следствия, которое блестяще провел Кингисепп. Этот профессиональный революционер, за плечами которого не было никакого юридического опыта, продемонстрировал в этом деле, как и в других делах, порученных ему, высокое следовательское искусство.

На одном из допросов внимание Кингисеппа привлекла трость с тяжелым набалдашником — Каламатиано не выпускал ее из рук. В присутствии одного из руководителей ВЧК, Якоба Петерса, Кингисепп отвинтил набалдашник: под ним оказался тайник, набитый расписками, которые давали хозяину его многочисленные агенты. Правда, агенты эти были зашифрованы, но теперь уже Кингисеппу не составило труда добиться от Каламатиано их имен. Так появились решающие улики против «невинных страдальцев», которые «случайно» попались на конспиративных квартирах в расставленные чекистами сети.

Имена… Имена… И факты… Им нет числа. Все интересовало иностранную разведку: формирование воинских частей, их передвижение, оружие, которым они обладают, масштабы мобилизации, снабжение, обучение…

И работа заводов, не только военных… И настроение масс… За деньгами не было остановки, агентам платили щедро.

Дело дочитано до конца. Теперь составить обвинительное заключение, и в суд… И пусть явится на процесс как можно больше людей. И пусть ход его шире освещает печать. Пусть видит мир, кто и как пытается сокрушить Республику Советов. Пусть откроются перед всеми грязные тайны иностранных разведок. И пусть все убедятся, как непримиримо революционное правосудие к изменникам и как милостиво оно, даже в суровое военное время, к оступившимся, растерявшимся, попазшимся в цепкие лапы врагов.

Снова судит Карклинь. Он снискал славу проницательного и справедливого судьи, для которого не существует никаких предубеждений, никаких заранее принятых решений, который с одинаковым вниманием слушает доводы «за» и «против».

На скамьях защиты — лучшие адвокаты Москвы.

Крыленко рад иметь в процессе таких противников.

— …Гражданин Каламатиано, — спросил судья, — вы понимаете, в чем вас обвиняют?

Тяжело поднялся мужчина, сидевший у самого барьера. Комично торчали на его лице непропорционально широкие уши, массивный нос и лихие фельдфебельские усы. «Асов» шпионажа не было в зале (Локкарта пришлось обменять на незаконно задержанного в Лондоне Максима Литвинова), поэтому Каламатиано стал в этом процессе «подсудимым номер один».

— Понимаю, — ответил он.

— Признаете ли вы себя виновным?

Он обрезал решительно:

— Нет!

_ Нет! — послушно повторили вслед за ним все подсудимые.

Они знали, что улики налицо, что заговор полностью раскрыт. И все же твердили: нет!

— Подсудимый Каламатиано, — начал допрос Крыленко, — в секретных донесениях, которые были изъяты у других подсудимых, содержатся сведения военного характера. Эти сведения они собирали для вас?

— Да.

— По вашему заданию?

— Да.

— За деньги?

— Да.

— И вот это, — он показал на папку с аккуратно подклеенными бумажками, найденными в трости Каламатиано, — их собственноручные расписки в получении денег?

— Да.

— За что же вы платили деньги и для какой цели собирали эти сведения, если шпионский характер своей деятельности вы отрицаете?

— Для блага Америки и России, — многозначительно ответил Каламатиано.

— Все зависит оттого, что вы подразумеваете под этим, — заметил Крыленко. — Наши взгляды на благо России могут разойтись.

Каламатиано горячо возразил:

— В данном случае они совпадают. Советская Россия заинтересована в торговле с Западом. Американские бизнесмены охотно пойдут ей навстречу. Пусть политики спорят, а коммерция всегда коммерция. Зачем терять такой огромный рынок сейчас, когда Россия разорена войной?!

— Логично, — согласился Крыленко. — Разумно и логично. Но какое это имеет отношение к сбору сведений о дислокации военных частей?

Каламатиано издал какой-то странный звук.

— Самое прямое, гражданин обвинитель. Ни один бизнесмен не станет вкладывать деньги в неизвестность.

Прежде чем торговать, надо знать все о своем партнере. Ну хотя бы о том, сколь прочно его положение.

Представьте себе: американская фирма сегодня продает вам товар, завтра вас, извините, сдали в архив, а кто будет платить?

— Почему же в таком случае вы зашифровывали своих агентов? Почему на квартире одного из ваших сообщников нашли взрывчатку и капсюли к динамитным шашкам? Как, наконец, согласуется с вашей благородной коммерческой деятельностью план взрыва железнодорожного моста?

…Для дачи показаний вызвали подсудимого Голицына — бывшего подполковника генерального штаба.

— Вам понятно, — спросил Крыленко, — какую работу вы выполняли для Каламатиано?

— Конечно! — Это был истинный штабист: он отвечал коротко и ясно. Сбор коммерческой информации.

— Подсудимый, вы военный?

— Так точно.

— И вы всерьез утверждаете, что переданные вами сведения о формировании красноармейских батальонов в Туле и о продвижении войск представляют собой коммерческую информацию?

Голицын изобразил на лице полнейшее недоумение.

— Но ведь сведения такого рода можно узнать из газет…

Этот человек явно не отличался находчивостью.

Здравым смыслом тоже…

— Для чего же тогда вы нужны были гражданину Каламатиано? И с какой стати вам платили такие деньги, если сообщаемые вами сведения можно было бесплатно вычитать в газетах?

Настал черед другого агента Каламатиано — студента Петроградского университета Хвалынского. Для сбора шпионских сведений он ездил в Воронеж и Смоленск, имея в кармане фиктивное удостоверение с печатью вице-консула Соединенных Штатов.

— Вы тоже, конечно, разъезжали с коммерческой целью? — без малейшей насмешки спросил Крыленко.

— Да-да… — чуть слышно пролепетал он.

— Вы — образованный человек, неужто вам никогда не приходила в голову мысль, что экономическая информация во время войны есть оборонная информация?

— Нет, — простодушно ответил Хвалынский. — Я не усматривал в этом никакой тайны.

— Если в этом нет никакой тайны, почему же вы подписывали донесения не своим именем, а шифром?

Отвечать было, в сущности, нечего, но Хвалынский ссе же ответил:

— Так было удобнее…

— Кому?!. - немедленно парировал Крыленко.

…Казалось бы, наглая и смешная тактика прижатых к стенке врагов уже наглядно и окончательно разоблачена… Но вызывался на трибуну еще один подсудимый, еще один и еще — все они, словно сговорившись, повторяли разбитые доводы своих предшественников.

На что они надеялись? Чего ждали?

— Слово для обвинения имеет товарищ Крыленко.

Он собрал листочки — наброски речи, выписки из томов судебного дела и взошел на трибуну… Подождал, пока затихнет зал… И начал речь…

Доказать вину заговорщиков на этот раз было нетрудно. Слишком наглядны оказались улики. Попытка опровергнуть неопровержимое еще больше усугубила их вину.

Не для суда говорил Крыленко — для тех, кто в зале и далеко за его пределами следил за перипетиями этой схватки. Для тех, кто лелеял еще мысль о реванше, о том, что революцию можно все-таки одолеть, если и не в открытом бою, то на невидимом фронте.

…Защита, опытная и талантливая, попыталась ослабить впечатление от этой речи — от той железной цепи улик, которая была развернута обвинителем. И все-таки опровергнуть обвинение она не смогла, поэтому и прибегла к иной тактике. «Не помешает ли суровый приговор по делу Каламатиано торговым связям Советской России с Западом?» — спрашивал адвокат Муравьев.

«Разве сбором информации военного характера не занимается любая дипломатическая миссия?» — удивлялся адвокат Тагер. «В состоянии ли каждый человек, тем более при потрясениях, которые испытывает Россия, предвидеть отдаленные последствия своих действий, если, по его мнению, в них нет ничего предосудительного?» — размышлял вслух адвокат Липскеров.

Крыленко взял слово для реплики:

— Что ж, опасность, о которой говорил защитник Муравьев, вполне реальна. Весьма возможно, что западные бизнесмены предпочли бы иметь дело не с Советской властью, а с другой — свергнутой властью буржуазии, ради реставрации которой и плели заговор подсудимые. Но значит ли это, что мы от страха перед этой перспективой, оставим безнаказанным тяжкое преступление, которое, будь оно доведено до конца, поставило бы под угрозу само существование Советской власти?

Столь же неубедителен и довод защитнике) Тагера.

Каждая дипломатическая миссия, говорит он, занимается разведкой, это, по его словем, обычное нормальное дело. Для кого обычное, спросим мы. С чьих позиций нормальное? Для буржуазии, для империалистов — да, для них это нормально и обычно. Таковы принципы циничной западной дипломатии, которые мы разоблачаем и всегда будем разоблачать. Для нас это не нормальное явление, а международный разбой. Мы, созидатели нового мира, перед лицом пролетариата всех стран пригвождаем эту «нормальную» деятельность к позорному столбу и торжественно заявляем, что для нашего государства подобные вещи никогда не будут ни нормой, ни даже случайностью — они нам органически чужды и противны. Ну а насчет того, что, — дескать, некоторые подсудимые — второстепенные, запутавшиеся в коварных цепях банды Локкарта, — не могли оценить как следует свои поступки и предвидеть их последствия, на это, я думаю, можно ответить так: не надо быть ни семи пядей во лбу, ни проницательным политиком, ни человеком аналитического склада ума, чтобы понять, что нельзя торговать своей страной, нельзя высматривать и выведывать государственные секреты и нести их с черного хода таким коммерсантам, как Каламатиано, нельзя заниматься конспирацией за спиной у народной власти, не рискуя при этом быть призванным к строгому ответу. Вот такого ответа, строгого и справедливого, и ждет от вас, товарищи судьи, победивший русский пролетариат, пролетарии всех стран.

Этот ответ пришел на следующий день. Выслушав последние слова подсудимых, которые снова клялись, что «на их совести нет преступлений», трибунал удалился на совещание и вечером третьего декабря восемнадцатого года вынес свой приговор. Каламатиано и Александр Фриде были приговорены к расстрелу.

ПО ЛЕСАМ И ТРЯСИНАМ

Крыленко уже кончал бриться, когда раздался телефонный звонок. По звонкам Ильича можно было проверять часы. Так и есть: четыре утра ноль-ноль, как условились.

— Голос у вас что-то сонный, — весело донеслось из трубки. — Пора, пора… Машина уже внизу.

Не стоило выглядывать из окна: машина наверняка была у подъезда. Боясь спугнуть утреннюю тишину уютного московского переулка, шофер не нажимал клаксон.

Бутерброды были готовы еще с вечера, зачехленная двустволка дожидалась хозяина в передней. Накинуть куртку и бегом, перепрыгивая через две ступеньки, сбежать вниз было делом одной минуты.

Ленин стоял на тротуаре, нетерпеливо всматриваясь в строгую пустоту спящих кремлевских улиц. Он еще издали заметил машину, приветливо замахал рукой.

На нем была поношенная черная курточка, видавший виды картуз — точно такой, в каком он прятался от ищеек Керенского под именем рабочего Иванова, и высокие сапоги. Ленин находил особую прелесть в неудобствах охотничьего быта: они давали разрядку от напряженнейшего ритма работы.

— Представляете, Николай Васильевич, — сказал он, — два дня не будет ни звонков, ни заседаний, ни записок!.. Только отдых, и ничего больше.

Путь предстоял долгий. Под Смоленском, в глухомани, можно было насладиться охотой на белых куропаток и тетеревов. Ленин сам попросил Николая Васильевича выбрать на этот раз местечко подальше, поглуше. Последнее время они часто вместе охотилисьи зимой, и летом.

Отправляясь на охоту, они часто вспоминали свои былые прогулки по Альпам — в те совсем недавние дни их совместного швейцарского бытия, которое казалось теперь бесконечно далеким прошлым. И еще более ранние совместные походы в Татры — из Поронина, с его безмятежностью и тишиной…

Оба они были страстными любителями стихов. Один начинал какое-нибудь стихотворение, а другой подхватывал. Порой они читали друг другу «на два голоса» целые поэмы. Вот и сейчас Владимир Ильич попросил:

— Ну-ка, Николай Васильевич, вспомните что-нибудь… Лермонтова.

Крыленко на минуту задумался и начал:

Как часто, пестрою толпою окружен,

Когда передо мной, как будто бы сквозь сон,

При шуме музыки и пляски,

При диком шепоте затверженных речей

Мелькают образы бездушные людей,

Приличьем стянутые маски…

Ленин долго слушал, не перебивая, закрыв глаза. Когда Крыленко звонко произнес: «О, как мне хочется смутить веселость их…», Ленин продолжила «И дерзко бросить им в глаза железный стих, облитый горечью и злостью!..»

— Вот вам и старая рухлядь, — насмешливо произнес он.

Крыленко не понял.

— Есть у нас такие юные сверхреволюционеры, — сказал Ленин, — которым не терпится объявить всю классику хламом, пригодным разве что для осмеяния.

Он говорил серьезно, с глубоким волнением, не скрывая своей тревоги оттого, что в умах молодежи так много путаницы. — Недавно мне принесли стишки одного модного нынче поэта, которыми кое-кто чуть ли не упивается, видя в них некий манифест революционной поэзии. Вот полюбуйтесь: «Во имя нашего завтра сожжем Рафаэля, разрушим музеи, растопчем искусства цветы».

А, каково?! «Разрушим музеи!..» Как, Николай Васильевич, по линии юстиции? Нельзя ли на пути этих разрушителей поставить закон?

— Думаю, Владимир Ильич, законами тут едва ли поможешь. Того, кто захочет осуществить на практике эту «поэтическую» декларацию, мы, конечно, накажем.

Но ложные идеи побеждаются только правильными идеями.

Ленин согласно кивнул. Сощурившись, он задумчиво смотрел на дорогу. Крыленко отвлек его от «городских» мыслей рассказом о лесах, где им предстояло охотиться. Он не жалел красок, описывая красоты заповедных чащ, Упоенно говорил о бесчисленных озерах, о зарослях, в которых мирно поджидает охотников непуганый зверь…

Зачарованно слушал Ленин. Но недолго.

— Какая прекрасная речь, Николай Васильевич! — воскликнул он. — Выступить бы вам с такой же страстью, как только один вы умеете, по какому-нибудь делу о волоките, а? Расчехвостить бы публично бюрократов и взяточников… Безо всякого милосердия! Вам такая мысль в голову не приходила?

Уже давно, Крыленко знал об этом, Владимира Ильича беспокоили сообщения, которые, повторяя друг друга, поступали на его имя в ЦК и в Совнарком. Партийные и государственные работники, ученые и специалисты, рабочие и крестьяне сообщали о том, что порой в учреждениях нельзя добиться толкового ответа, что принятые решения сплошь и рядом не выполняются, а работа тем временем стоит. И что еще того хуже, пользуясь неразберихой и волокитой, иные нечестные люди, пробравшиеся на ответственные посты, вымогают взятки у отчаявшихся граждан. В последнее время Ленин использовал каждый удобный случай, чтобы заклеймить волокиту и взятку, чтобы мобилизовать всех честных людей на борьбу с этим злом. Он говорил об этом на заседаниях, митингах, в речах перед широкой аудиторией, в печати. Однажды, упомянув о самых опасных врагах, которые угрожают советскому человеку, Ленин назвал в их числе взятку.

— Мы изучали этот вопрос, — сказал Крыленко. — И знаете, что самое поразительное? Нам казалось, что взятки берут за совершение какой-нибудь незаконной операции. Оказывается, нет: взяточник, как правило, вымогает деньги за то, что он и так обязан сделать.

То есть гражданин раскошеливается, чтобы добиться своего вполне законного права, а вовсе не для того, чтобы обойти закон.

— В том-то и дело! — воскликнул Ленин. — Это лишь подтверждает связь бюрократизма и взятки. Взяточники могут существовать только среди бюрократов.

А обычно взяточник-это и есть бюрократ. Так почему же, хотел бы я знать, мы миндальничаем с этими примазавшимися к нам злейшими врагами Советской власти, которые дискредитируют ее?

Крыленко попробовал объяснить, почему до сих пор бюрократа не судили публично — в огромном зале, при свете прожекторов, с корреспондентами и фотографами, с громовой речью обвинителя, который назвал бы зло его подлинным именем.

— Неловко вроде бы, Владимир Ильич, выносить нашу боль на всеобщее осмеяние. Так думают многие…

— Но надеюсь, не вы!.. — Голос Ленина осекся от волнения, и Крыленко мысленно выругал себя за то, что не сумел оградить Ильича от тревожных мыслей даже на отдыхе. — Надеюсь, не вы, Николай Васильевич, ибо вряд ли вы не знаете, что боль надо лечить, а не загонять ее внутрь. Против этой боли нет пилюль, ей поможет лишь хирургический нож. С каких это пор большевики уподобились трусам, боящимся гласности?

О чем мы печемся: о своем покое или об интересах рабочего класса? Если нам не безразлична судьба революции, то всех бюрократов и взяточников мы потянем на публичный и беспощадный суд. А не то нас будут вешать на вонючих веревках, и поделом, батенька, поделом, поделом!..

Крыленко попробовал вставить слово, но Ленин, столь терпеливо выслушивающий обычно своего собеседника, поспешно перебил его:

— И не ищите, дорогой мой, оправдания трусам.

Подберите-ка лучше дело поярче и судей поумнее — не торопыг, не крикунов, не фразеров. И сами возьмитесь обвинять, чтобы процесс превратился в школу революционной справедливости. Меня позовите — я тожо приду: послушать да наматывать на ус. Ну как, по рукам?..

Он засмеялся, смягчая этим резкость тона, который можно было, чего доброго, принять за разнос.

— По рукам! — в тон Ленину засмеялся Крыленко. — Но ведь и вы, Владимир Ильич, нарушаете закон.

— Какой? — не на шутку встревожился Ленин.

— Закон Советской власти о труде. В будни положено работать, в праздники — отдыхать. А сегодня, между прочим, день нерабочий.

— Подчиняюсь закону, — с напускным смирением произнес Ленин, и они оба снова рассмеялись.

До места назначения им еще надо было трястись километров сорок на крестьянских подводах. Солнце палило нещадно. Ленин сидел сгорбившись рядом с возницей. В синей ситцевой рубахе, подпоясанной потертым ремешком, в стареньком картузе, он по виду не отличался от рабочего, приехавшего в деревню на выходной поохотиться да порыбачить. Ничем не выдавая себя, он непринужденно разговаривал с крестьянином о жизни, бесхитростными вопросами вызывая собеседника на откровенность. За несколько часов, проведенных в телеге, он получал из первых рук правду о крестьянском повседневье, о настроении на селе, о нуждах и думах людей.

Заночевали на сеновале. Поужинали тем, что взяли с собой. Поровну разделили бутерброды. Ленин порылся в мешке, вытащил неизменную свою жестяную коробочку из-под зубного порошка: там были мелко наколотые кусочки сахару и щепотка чаю. Заварка получилась на славу. Обжигаясь, с наслаждением пили из кружек…

…Птицы вспорхнули, вспугнутые неосторожным движением. «Ну, стреляйте, стреляйте же, Владимир Ильич!» — безмолвно выкрикнул Крыленко. Он и сам пустил им вдогонку пару-другую зарядов. Но поздно!..

Ленин восхищенно следил за их полетом.

— Красота какая! — сокрушенно сказал он наконец, виновато опустив глаза. Ему было неловко оттого, что он повел себя не по-охотничьи.

Не раз уже с Ильичом было такое. То, не стреляя, он чуть ли не в упор любовался лосихой, то в полутьме брезжущего рассвета слушал, как, растопырив крылья, среди зеленой хвои могучей старой ели самозабвенно поет красавец тетерев…

— Ничего, — подмигнул Крыленко. — Купим дичь в деревне и поднесем Надежде Константиновне богатый трофей.

Он знал, как «любит» Владимир Ильич эту в общемто невинную ложь и тем паче — «охотничьи рассказы» с их неизбежным преувеличением, оттого и постарался вложить в свое предложение максимум юмора.

Ленин оценил его по достоинству.

— Только давайте договоримся о деталях, чтобы не перепутать, кто кого убил. А то один товарищ, с которым мы тоже как-то охотились, раз приврал, что мы убили двухпудового орла. Двухпудового — ни больше ни меньше. Естественно, этого снайпера тут же спросили: «Уж не чугунного ли, с ворот какой-нибудь княжеской виллы?» — «Да что вы!» — от всего сердца возмутился коллега и очень выразительно посмотрел на меня. Из охотничьей солидарности я чуть было не стал лжесвидетелем…

Эти поездки с Лениным навсегда остались для Крыленко яркой страницей, к которой не раз и не два возвращала его память.

Несколько лет спустя пришлось Николаю Васильевичу заниматься делом об одной беззастенчивой волоките. Крестьянские ходоки добивались в московском учреждении запасных частей для трактора. С них взяли деньги, а частей не дали. И даже не потрудились сообщить, куда же делись деньги. Началась проверка. Подумать только: вся переписка лежала в папке с надписью: «Срочные дела».

Люди, допустившие это беззаконие, никому не хотели зла. И деньги они тоже не прикарманили. Нашлись деньги — целехоньки, рубль к рублю. Но легче ли от того делу, которому они навредили, людям, намаявшимся из-за чиновного их равнодушия?

Что же, простить волокиту? Пожурить бюрократов и оставить на прежних местах? Иные товарищи были склонны к такому решению. «Стоит ли пустяками загружать наши суды?» — был и такой довод.

А Крыленко вспомнил жаркий полдень, пыльную смоленскую дорогу, тряскую телегу и синий туман над едва пробудившимся озером… И жесткие, решительные слова Ильича: «Надо тащить волокиту на гласный суд!

Иначе эту болезнь мы не вылечим».

И потом, на обвинительной трибуне, вглядываясь в гудящий, как улей, зал, вспомнил Крыленко другие слова Ильича — слова, сказанные тогда же: «Меня позовите, я тоже приду: послушать да наматывать на ус».

Какая беда, что он уже не мог прийти и послушать!..

ПОБЕЖДАЕТ СИЛЬНЕЙШИЙ

Дел в эти дни у Крыленко невпроворот. А когда бывало иначе? Случалось ли хоть однажды, чтобы мог он почувствовать передышку? Отключиться? Заканчивался один процесс, начинался другой. Такова была обычная, повседневная жизнь прокурора республики.

Но не только в судебных залах проходила она. Ежедневно докладывали ему о самых важных делах, по которым велось следствие, о самых тяжких преступлениях, совершенных накануне, о злодеяниях далекого прошлого, раскрытых только сегодня.

Ни одно преступление не остается безнаказанным, рано или поздно наступает расплата — эта истина неизменно подтверждалась в кабинете прокурора.

Давно ли революционный трибунал, разбирая дело о заговоре послов, пригвоздил к позорному столбу шпиона Сиднея Рейли? Преступнику удалось скрыться, и он был приговорен к расстрелу заочно.

Прошло семь лет. И вот глухой осенней ночью возле приграничной деревушки Ала-Кюль Рейли был схвачен чекистами.

Еще одна мрачная тайна раскрылась в эти дни: известная некогда Серебрякова, бывшая хозяйка модного салона, где конспиративно встречались революционеры, оказалась штатным агентом охранки, трудившимся в поте лица под кличкой «Туз». Теперь ее ждала скамья подсудимых: Крыленко подписал обвинительное заключение и дело направил в суд.

Убийства из-за угла, зверские расправы врагов с представителями власти, налеты, ограбления, поджоги…

Спекулянты, мошенники, воры втягивали в свои преступные махинации детей, потерявших родителей и близких, скитавшихся по необъятным просторам разоренной войной страны.

До всего должны были дойти руки прокурора республики: и добиться кары для виновных, и спасти случайно затянутых в преступную трясину, и помочь тому, кто нуждался в помощи.

Стране было нужно, чтобы он, Николай Крыленко, занимался тем, что было принято называть изнанкою жизни. И он занимался, понимая, что этим служит революции. Служит народу. Но именно потому, что изнанка жизни составляла прокурорские будни, так тянулся он ко всему, что было ее лицом.

Он был жизнелюб, и ничто человеческое ему не было чуждо. В часы, свободные от работы, он отправлялся в пешие походы, играл в волейбол, рыбачил, с наслаждением рылся в книжных развалах букинистов, слушал музыку, читал стихи. И еще — это стало и страстью, и важным общественным делом — он старался привить тысячам, десяткам тысяч людей любовь к шахматам.

«Шахматная лихорадка», охватившая осенью двадцать пятого года Москву и весь Союз, была делом его рук. Это он задумал и осуществил грандиозное, невиданное до сих пор в России спортивное мероприятиемеждународный шахматный турнир при участии всех «звезд» мирового класса, с которыми состязались на равных никому дотоле не известные молодые советские мастера.

Часть нынешнего проспекта Маркса от площади Свердлова до площади Дзержинского называлась тогда Лубянским проездом, по нему ходили трамваи главный городской транспорт тех лет. Но вечерами, в дни игры, движение перекрывали, потому что тысячные толпы москвичей заполняли Лубянский проезд и огромную площадь между Большим театром и Китайской стеной. Конная милиция безуспешно пыталась отразить натиск толпы.

Здесь, во 2-м Доме Советов (ныне гостиница «Метрополь») проходил турнир, на долгие годы ставший сенсацией не только в мире спорта. Советская республика была тогда признана далеко не всеми; приезд в Москву мировых знаменитостей означал еще одну брешь в «культурной» блокаде.

Приехал Капобланка, «знойный кубинец», чемпион мира, знаменитый шахматист, за ним стаей ходили болельщики — одаривали конфетами и цветами, охотились за автографами… Приехал другой великий шахматист, экс-чемпион мира Ласкер, прибыли Рети, Тартаковер, Рубинштейн, Грюнфельд, Шпильман, Маршалл, Торрес — словом, все лучшие шахматисты, чьи имена вошли в историю шахмат.

Люди, ни разу не слышавшие до той поры слов «ферзь» и «ладья», часами стояли возле демонстрационных досок, набрасывались на экстренные выпуски шахматных бюллетеней, обсуждали удачи и промахи своих новых кумиров. А потом, окончательно «заболев» шахматной лихорадкой, садились за учебники, записывались в кружки, овладевали премудростями дебютов и эндшпилей, пополняя росшую не по дням, а по часам армию советских шахматистов. Это массовое движение, которому не было равных, породило и полководцев шахматной армии Советского Союза будущих чемпионов мира и гроссмейстеров мирового класса.

У колыбели этой армии, проницательно видя ее будущие победы, зримо представляя себе ее роль в повышении культуры народа, стоял прокурор республики Николай Крыленко.

…Мест для зрителей на этом турнире не было — столики стояли в зале, посреди которого, освежая воздух и заглушая голоса темпераментных комментаторов, журчал настоящий фонтан. Редкие счастливцы толпились вокруг столиков, неуклюже задевая игроков коленями и локтями.

К Николаю Васильевичу, наблюдавшему за игрой Капабланки, протиснулся корреспондент «Вечерней Москвы»:

— Скажите, пожалуйста, на ваш взгляд, шахматы — это спорт или искусство? Наши читатели интересуются…

Читатели действительно интересовались. Споры об этом велись тогда всюду.

— Искусство, прежде всего — искусство! — уверенно ответил Крыленко. Богатство идей и красота комбинаций ставят этот вид умственного творчества в один ряд с другими проявлениями искусства: поэзией, живописью, музыкой. Элемент борьбы придает шахматам еще и спортивный характер.

Ему возразил стоявший рядом нарком здравоохранения Николай Семашко:

— Вопрос, по-моему, поставлен неправильно. Надо так: это наука или спорт? Я бы ответил: спорт, основанный на науке.

А французский гроссмейстер Савелий Тартаковер, который только что свел вничью трудную партию, заключил:

— И наука, и спорт, и искусство.

Крыленко махнул рукой:

— К черту определения! Это просто прекрасно — играть в шахматы… Так и запишите: прекрасно!

Капабланка допустил промах — ошибку, которая может стать для него роковой. Крыленко заметил это сразу. Он стоял в толпе болельщиков, плотным кольцом окруживших столик чемпиона мира, и безуспешно пытался скрыть волнение.

Он всегда переживал перипетии интересной, напряженной партии. А тут переживал вдвойне: с Капабланкой сражался чемпион Ленинграда Саша Ильин-застенчивый молодой человек, за плечами которого уже было боевое прошлое и такая революционная биография, что ее вполне хватило бы на троих. Восемнадцатилетним эмигрантом-большевиком он стал шахматным чемпионом Женевы, и с тех пор к его фамилии прибавилось, как это делалось в старину разве что с полководцами, гордое дополнение «Женевский».

Худое лицо Ильина-Женевского дергалось от нервного тика — это был результат контузии, полученной им на фронте десять лет назад. Отравившись газами, он потерял память и целый год не мог играть в шахматы, но огромным усилием воли он заставил себя начать с нуля и вскоре уже играл в прежнюю силу.

Элегантный, в прекрасно сшитом костюме, в белой сорочке с модными пуговками на воротничке, как мало напоминал он того, заросшего щетиной, с воспаленными, слезящимися глазами комиссара, который вел на штурм Зимнего гренадерский полк, а потом воевал с восставшими юнкерами… Вот он задумался, сдвинув мохнатые брови, нервно провел рукой по вьющимся волосам. И решительно отдал Капабланке ферзя.

Крыленко впился глазами в доску. На лбу выступили капельки пота. Он мысленно стал считать варианты, но Капабланка быстро схватил фигуру принял жертву. В азарте борьбы этот великолепный тактик не заметил ловушки. Еще несколько ходов… Ладьи ИльинаЖеневского взрывают позиции чемпиона мира. Пешка рвется в ферзи. Мат неизбежен. Капабланка эффектным жестом низвергает своего короля — признает поражение, И подает противнику руку.

В зале началось что-то неописуемое. Все бросились обнимать победителя. Кто-то распахнул настежь окно:

«Капабланка сдался!» — восторженный возглас на всю заполненную людьми площадь. И овация такая, что милицейские кони испуганно заржали.

Николай Васильевич радовался вместе со всеми, но клики победы были ему не по душе. Что это — коррида? Петушиный бой? Или схватка гладиаторов? Не хватало еще, чтобы зрители кричали: «Добей его!»-и, как в Риме, опускали палец вниз.

Он протиснулся к Ильину-Женевскому и молча его обнял. Лишенный ложного честолюбия, повелевающего спортсмену возвратиться с поля битвы не иначе, как победителем, Крыленко никогда не распекал за поражение, если противник, каким бы он ни был, взял верх в честной спортивной борьбе. Но, если в столь же честной игре победил свой, радость его была огромна.

Капабланка с грустной улыбкой смотрел на ликующую толпу. Крыленко крепко стиснул его руку.

— Согласится ли маэстро в свободный день дать сеанс одновременной игры? — спросил он.

— Охотно! — ответил гроссмейстер. — Шахматы для меня не мука, а наслаждение.

Сразиться с чемпионом мира пришли на этот раз не совсем обычные шахматисты. Это были ветераны революции, приобщившиеся к шахматам в эмигрантском далеке или сибирской ссылке. Привыкшие ко всему относиться серьезно, они и на шахматы смотрели не как на приятную забаву, а как на дело, которое требовало от человека напряжения всех его духовных и нравственных сил, полной самоотдачи.

Никто из них не рассчитывал на победу — силы слишком неравные, но все были готовы не к шуточной — настоящей борьбе. И, едва взглянув на своих противников, Капабланка понял это, понял, что не гастроль его ждет, а работа. Бой!

Всего несколькими днями раньше ему преподнесли необычный сюрприз. В день, свободный от игры, он согласился поехать на экскурсию в Ленинград. Согласился и встретиться с ленинградскими шахматистами — походя разгромить их где-то по дороге из Эрмитажа в Петергоф. Но Петергоф «не состоялся». Сеанс длился шесть часов. Чемпион мира неожиданно проиграл 14-летнему пионеру Мише Ботвиннику.

Крыленко был последним в ряду. Все чаще и чаще останавливался у его столика Капабланка. Одно время казалось, что у Крыленко не только ничейная позиция, но даже появилась возможность атаки. Другие участники сеанса уже мало-помалу превратились в зрителей, а он все еще играл, высчитывая новые и новые варианты. И вдруг неожиданно для всех сказал:

«Сдаюсь».

— Почему? — воскликнул Яков Генецкий, старый друг, заядлый шахматист, неизменный участник домашних баталий. — Ведь еще можно было играть. До мата, во всяком случае, далеко.

Крыленко пожал плечами.

— Что за странная идея — играть, когда не осталось шансов даже на ничью? Рассчитывать, что противник допустит промах, зевнет? Но это же не спортивно!.. Надо уметь не только выигрывать, но и проигрывать.

— Уметь проигрывать?!

— Конечно. Спорт есть спорт: побеждает сильнейший. А терять достоинство — хуже этого ничего не бывает.

ГЛАВНАЯ ВЫСОТА

Представьте себе громадное, то ровное, как скатерть, то покрытое небольшими холмиками пространство, километров сто пятьдесят — двести в длину и километров двадцать — двадцать пять в ширину, поднятое на высоту 3 тысяч метров над уровнем моря, ограниченное с обеих сторон двумя гигантскими хребтами снежных гор, один в 5 тысяч и другой в 6 тысяч метров высоты, — и вы получите Алайскую долину…

Солнце играет на ледяных массивах. Безоблачная синева отражает горячий блеск солнца. Темные скалы и те как бы впивают в себя солнечную ласку, радуясь теплу.

Забравшись на высокий камень, у подножия которого раскинута наша палатка, с карандашом и блокнотом в руках, я пишу эти строки, а сам вглядываюсь в бесконечное ледяное поле, расстилающееся под ногами, в снежные поляны, сливающие ледник с грязно-серой мореной. А наших все нет. Что же их так долго нет?

Я смотрю, не появятся ли вдруг на снегу маленькие черные точки, не вынырнут ли они внезапно из-за ледяных холмов…»

Так записывал в своем путевом дневнике член первой комплексной высокогорной Памирской экспедиции Николай Крыленко, зачисленный рядовым альпинистом.

Экспедиция отправилась в труднодоступные районы высочайшего массива страны для того, чтобы нанести на карту неизвестные пики и ледники, озера и перевалы, чтобы открыть полезные ископаемые, таящиеся в недрах этого сурового и неприступного края, чтобы заставить его служить людям.

Это был редчайший, а может быть, и единственный в истории случай, когда альпинистская экспедиция включала в себя государственных деятелей столь высокого ранга: прокурора республики Крыленко, управляющего делами Совнаркома СССР Николая Горбунова, заместителя наркома просвещения Отто Шмидта, члена коллегии Наркомата рабоче-крестьянской инспекции Елену Розмирович. Вместе с ними шли ученые-метеорологи, топографы, геологи, ботаники, зоологи, гляциологи, языковеды. И альпинисты-профессионалы, их пригласили из Германии, потому что своих мастеров восхождения у нас в ту пору не было.

Еще не было. Но очень скоро они появились — первоклассные восходители, открыватели и покорители горных вершин. «Отцом» массового альпинизма движения, охватившего всю страну, — тоже был он, первый главком, прокурор республики, затем нарком юстиции Советского Союза Николай Васильевич Крыленко.

За тонкими стенами палатки завывает ветер. Просто непостижимо, как удается ей устоять под его напором. Но здесь, в нескольких сантиметрах от пурги и стужи, тепло и уютно. А может быть, так только кажется, потому что рядом плечо друга?

Метель… Метель… Не видно ни зги. Палатка нервно дрожит под ударами ветра. Солнце, еще недавно слепившее глаза в отблесках ледников, затянуто черной пеленой и не в силах пробиться сквозь толщу свинцовых туч.

Восходители отрезаны от всего света, и никто не знает — откроется ли им путь вперед или назад, или снежные лавины навсегда погребут их в этом ледяном безмолвии.

Спинами друг к другу, чтобы было обо что опереться, почти на ощупь, экономя батарейки карманных фонариков, под неумолчный вой пурги, они делают записи в путевых дневниках.

«Почти всегда находятся скептики, которые пожимают плечами, намекая на бесполезность произведенных затрат и усилий. Но логика познания природы человеком такова, что эти слишком расчетливые и практичные люди обычно всегда остаются позади. Вперед можно двигаться только через познание природы человеком и овладение ее силами… Трудности и невзгоды путешествия быстро забываются. Но неизгладимым следом запечатлевается радость познания природы и овладения ее тайнами» — из дневника Горбунова.

«Есть своеобразная прелесть в этих ночевках на льду, своеобразная красота в жизни среди сплошных льдов. Вы отчетливо сознаете, что на протяжении десятков километров… нет вообще ни одного живого существа, не только человека. Лишь суровые, спокойно величавые горы вас окружают. Но вы не чувствуете ни одиночества, ни тоски. Чем ближе вы к природе, тем лучше и бодрее себя чувствуете. За одно это можно полюбить и горы, и льды. Вот почему с такой грустью я всегда расстаюсь с ними» — из заметок Крыленко.

Он расстался с ними, чтобы через год встретиться снова.

Человек, заболевший «горной болезнью», никогда не сможет от нее излечиться, Не той горной болезнью, что сопряжена с потерей сознания, учащенным пульсом и тошнотой, а той, что правильнее назвать влюбленностью в горы. Он влюбился в них навсегда и безоглядно, «спасти» его от этой страсти не могли никакие врачи.

Первая экспедиция принесла не только радость преодоления трудностей, счастье высоты и общения с неприступной природой, но и вполне ощутимью научные результаты. В недрах на заоблачной высоте были открыты сурьма, ртуть и другие полезные ископаемые.

Был обнаружен и нанесен на карту величайший в мире ледник, который впоследствии получил название ледника Федченко. Несколько сот шаров-пилотов помогли установить законы перемещения воздуха в высоких слоях атмосферы. Зоологи собрали десятки тысяч насекомых, обитающих на плоскогорьях и скалах, ботаники — коллекции пшеницы и ячменя из алайских долин: бесценный дар для селекционеров.

Теперь предстояло продолжить научные изыскания и подняться выше — так высоко, как не поднимался еще никто из соотечественников, на величайшие пики страны, один из которых, казавшийся тогда самым высоким, получил уже имя Ленина. Такова была цель — желанная и почти неосуществимая. Потому что действительно суровы и неприступны эти края, и сдаются они только сильным, настойчивым, опытным. И если притом сильные и настойчивые достаточно хорошо экипированы — одеты в теплые, легкие, удобные костюмы, имеют альпинистское снаряжение, чтобы преодолеть сопротивление не желающей покоряться природы.

С экипировкой дела обстояли тогда плохо. И опыта не было, хотя Крыленко до этого уже побывал на Эльбрусе. Чуть ли не в тапочках, утопая в снегу, взошел он на вершину Кавказа вместе с сыном старого друга, Стахом Ганецким. Мальчонке было тринадцать лет, но он на равных переносил все трудности и невзгоды.

Теперь они снова были вместе-Крыленко и «мальцы»: так звал Николай Васильевич Стаха и его товарища Арика Полякова, будущего мастера спорта по альпинизму.

«Мальцы» не подвели своего доброго наставника и друга.

Но долог и труден путь к вершинам, коротки каникулы. Начинался учебный год, и «мальцам» пришлось возвращаться домой. А Крыленко и его взрослые спутники двинулись дальше.

Уже отправлены назад лошади: впереди ледник, можно двигаться только пешком. Вот один за другим, сраженные высотной болезнью, отстают товарищи. Наконец, их осталось двое: Крыленко и красноармеец Нагуманов. Высота шесть с половиной километров.

До вершины оставалось только пятьсот сорок метров.

Дойдут или не дойдут?

Забрезжил рассвет. Утро решающего дня. Сегодня последний штурм.

«Синеватой дымкой висел над долиной свежий утренний воздух. Он скрадывал резкие очертания гор, делал мягче и фантастичнее их черты. Неясным силуэтом поднимался за долиной Алайский хребет со своими черными и белоснежными утесами, на которых лишь коегде блистали ледниковые языки. Прямо под нами… гигантской чешуйчатой змеей один из ледников, трижды извиваясь, подходил к подножию отвесного снежного ската, на гребне которого мы стояли… Лучи солнца ярко играли на снежных вершинах. В стороне Алайской долины они мало-помалу разгоняли синеватый туман и делали очертания более отчетливыми. И, забывая о холоде, забывая об отмороженных ногах, забывая обо всем на свете, мы стояли как очарованные…»

Так писал об этом утре Николай Крыленко.

Не выдержал и Нагуманов. Он упал на снег, не в силах подняться.

Крыленко охватило отчаяние. Неужели сорвется?

Неужели сейчас, в двух шагах от цели, он должен будет повернуть обратно?!

Два шага — но какие!.. До вершины оставалось еще более пятисот метров: каменные уступы, покрытые снегом скалы, неистовый ветер… И никого рядом. Один, совсем один…

Он посмотрел на часы: половина второго. Солнце еще в зените. А что, если?..

— Уходи, Нагуманов!.. Если до девятнадцати часов не вернусь, идите мне навстречу. По следам…

Один, совсем один… Но все равно вперед. Только вперед.

Экипировка — бинокль и анероид. Ни ледоруба, ни веревки. И никого рядом. Безмолвие. Один на один с высотой.

Два с лишним часа пути в одиночку. Пройдено только 250 метров по сравнительно пологому скату. Впереди еще столько же. Даже чуть больше. Но в сравнении с пройденным — это путь неслыханно трудный. Почти вертикаль!

Высота — 6850 метров. Время — шестнадцать часов двадцать минут. Еще немного, и стемнеет. Цель рядом, до нее как будто рукой подать. Цель, к которой он стремился, о которой мечтал, к которой готовил себя весь год. Идти дальше одному, без снаряжения — чистое безумие. Значит, что же назад?..

Он огляделся вокруг.

«Заходящее солнце придавало окружающим красотам еще более фантастический оттенок. То розовые, то желтые, то ярко-белые полосы света окрашивали и вершины гор, и снежный покров, и массы льда в какие-то особые оттенки. Сквозь туман вырисовывались вершины Алайского хребта… Закат пылал кровавым заревом, Кровавое зарево играло на мрачных склонах и сверкающем снеге, и кроваво-красные лучи прорезали длинными полосами синеватую дымку тумана.

…Кровавый закат напомнил мне, что надо торопиться, что времени в моем распоряжении немного».

Вперед или назад? Вперед, вверх — к заведомой гибели, или обратно, к людям, к теплу? К дому…

Благоразумие победило. С горделивой мечтой стать первым, поднявшимся на вершину, приходилось расстаться. Но никто еще до той поры — ни один советский альпинист — не поднимался до отметки 6850.

Первым был он, прокурор республики Николай Крыленко.

«Я не взошел на пик Ленина, но я показал дорогу другим».

Content

Аркадий Ваксберг
ПРОКУРОР РЕСПУБЛИКИ
Документальная повесть

«ХРАНИТЕ ГОРДОЕ ТЕРПЕНЬЕ…»

ЧЕРЕЗ ГРАНИЦУ

ДОВЕРЕННОЕ ЛИЦО

ПОБЕГ

ТАЙНА ОСТАЕТСЯ

ВЕЧНАЯ ССЫЛКА

ТОВАРИЩ ПРАПОРЩИК

ШТУРМ

В СЕТИ ЗАГОВОРОВ

ПЕРВЫЙ ГЛАВКОМ

СЛОВО ДЛЯ ОБВИНЕНИЯ…

ЧАС РАСПЛАТЫ

ПРИГОВОР ВЕРХОВНОГО ТРИБУНАЛА

ПО ЛЕСАМ И ТРЯСИНАМ

ПОБЕЖДАЕТ СИЛЬНЕЙШИЙ

ГЛАВНАЯ ВЫСОТА