Олли Вингет

После Огня

© Олли Вингет, 2016

© Павел Сметанин, фотография на обложке, 2016

© Анастасия Надёжина, модель на обложке, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2017

* * *

Часть первая

Глава 1

Они летели, то набирая высоту, то стремительно опускаясь прямо в объятия низких грозовых туч. Воздух был пронизан электричеством, буквально напитан им. Потоки потрескивающих искорок взрывались от сильных движений крыльев Алисы, вызывая в памяти странные образы, заставляя мурашки пробегать вдоль спины. Приближалась одна из тех весенних гроз, о которых сотни лет назад писались поэмы другого мира.

– Томас!

Ветер заглушал ее голос.

Но вожак должен все замечать, так говорил закон, а уж закон ее Вожак чтил куда сильнее прочего. На одно короткое мгновение он будто растерялся, оторвав напряженный взгляд от небесной пелены и оглянувшись на девушку. Она не могла видеть его серые с медными крапинками глаза, но отлично представляла, как секундная растерянность сменяется раздражением.

Он говорил Городу: попутчик задержит его в пути, а вылазка провалится из-за мелочи, тем более из-за обузы, пусть она и обладала ловкостью. Была Крылатой.

Алиса махнула в сторону надвигающегося грозового фронта. Иссиня-черные, клубящиеся, будто живые, тучи ползли, обходя их с запада, устрашающе сверкая первыми молниями. Тяжелые от скопившейся влаги, они еще не уронили ни капли, но дождь уже ощущался: на языке появилась противная пленочка, словно в лицо прыснули чем-то едким – пока не смертельно, пока предупреждающе. В запасе оставалось еще немного времени, если ветер не усилится, а это могло произойти. Случиться могло все что угодно. Полоумная бабка Фета рассказывала детям общины сказки старого мира о философах и поэтах, о героях большой войны, об ученых и простаках. Она говорила, что раньше хлеб был мягким, его мазали пастой цвета солнца. И если намазанный хлеб роняли, то он обязательно падал пастой вниз.

– Это был закон подлости, закон хлеба, – говорила Фета и долго смеялась своим кашляющим смехом, захлебываясь и утирая слезы. – Весь наш мир, детки, стал этим куском хлеба, так мне говорила старуха, пережившая Огонь, когда я была такой же глупой и стройненькой, как вы.

«Что за ерунда лезет в голову», – сердито одернула себя Алиса, снижаясь по спирали вслед за Вожаком и всматриваясь слезящимися глазами в непроглядную тьму, слегка пахнущую гарью.

Они еще немного покружили, почти касаясь маховыми перьями каменистых выступов, пока не разглядели в темноте небольшую пещеру – углубление в скале, обнажившееся после очередного селя, – и наконец опустились подошвами на камни. Алиса любила этот миг, когда крылья, послушные ее воле, с шорохом опадали, теряли свою упругость, складывались аккуратным горбиком вдоль позвоночника, согревая спину.

Пещера оказалась еще меньше, еще неуютнее, чем можно было представить. Длиною в десяток широких шагов от стены до входа, она внезапно превращалась в маленький уступ посреди отвесной скалы, и ветер завывал в ее углах с утроенной силой.

– Алиса, разожги огонь! Надо осмотреться. – Хриплым от долгого молчания голосом Вожак отдавал обрывистые команды, словно страшась потерять контроль, не заметить опасность в шорохах ветра снаружи.

Кроме прочего, в походном рюкзаке, согласно Закону, нужно держать в пригодном для использования состоянии все необходимое для розжига костра: кремень, трут и кресало. Полоумная Фета рассказывала, что раньше, десятки лет назад, огонь жил в карманах, прятался до поры в маленьких железных коробочках и выскакивал по первому же приглашению, будто живой. Почему-то бабкины россказни вспоминались Алисе чаще всего именно во время вылазок, среди пепла и гари.

Первая искра вспыхнула спустя пару мгновений. В набор для вылазки входили выданные городом тонкие и липкие нити, их надо было поджечь, чтобы вся пещерка осветилась слабым, но дающим обзор светом. Вожак застыл на уступчике, втягивая носом отчетливо пахнущий гарью тяжелый воздух. Гроза почти началась. Пальцы покалывало, даже тонкие волоски на руках девушки приподнимались, словно песчаные змейки.

Первая вспышка молнии ослепительным росчерком пронзила небо над скалами. Оглушительные раскаты грома множились эхом, дробились на осколки. Дождь хлынул потоком, будто молния вспорола брюхо неба, дав ему возможность излить свои едкие воды на мертвую землю. Струйки, шипя, принялись разъедать камни у ног Вожака, но тот, словно не видя, не чуя опасности, остался неподвижно стоять у входа в пещеру, прикрыв лицо воротом походной куртки. Его фигура отражалась в глазах Алисы с каждой молнией, отпечатывалась на сетчатке с необычайной ясностью. Девушка зажмурилась и досчитала до пяти.

* * *

Слет второй ступени начался ближе к закату. Весь Город гудел как улей, люди перешептывались уже много дней. Каждый имел свое, таимое за пазухой, мнение насчет этого большого, но бессмысленного по сути начинания. Каждый с детства слышал истории о том, как закончится первая ступень возрождения, как поднимутся из пепла дома, как люди выйдут на свет из своих прокопченных нор, как расправят плечи молодые Крылатые и наступит время задуматься о будущем. Вот вернутся первые Вестники, отыскавшие новые земли, плодородные, с чистой водой, может быть, даже с деревьями, высокими, шумящими на ветру густой листвой, – и начнется совсем другая жизнь, достойная выживших после Огня.

Вестник и правда вернулся через три года после торжественного прощания. Один из полусотни улетевших. Одичавший, превратившийся в скелет и успевший состариться за время пути, он принес с собой засохшую веточку и горько расплакался, размазывая слезы по грязным, почерневшим от сажи щекам. Его глухие всхлипы оставили в памяти Алисы тревожный след. Она отчетливо запомнила, как изменился в лице дед, рослый старик, белый как лунь, слеповатый, но крепкий, как плачем на плач ответил в толпе чей-то ребенок, как замерла площадь, полная давно потерявших надежду людей.

Алиса только прошла последний этап своего испытания, и новенький медальон, еще не прижившийся, еще доставляющий неудобство, слегка ныл между ключиц. Крылья давно проросли сквозь спину, а тело почти перестало сопротивляться всем изменениям внутри него. Уверенность в том, что самое страшное теперь ею преодолено навсегда, наполняла девушку пьянящим чувством единения с небом и Братством, а всеобщее возбуждение казалось лишь досадной помехой, мешающей ощутить свою радость сполна.

– Мы… Мы видели землю, – вдруг отчетливо проговорил Вестник. – Далеко. Сотни дней пути под нами были лишь зола и пепел. Огонь пожрал все, что смог найти. Серые Вихри поднимают прах и носят его по миру, как по кладбищу всего живого, дышавшего когда-то. Но далеко есть земля, черная и жирная. Я держал ее в горсти. – Он выбросил сжатый кулак вперед, словно чувствовал комок живой земли между своих пальцев. Каждый, кто стоял на площади, каждый, кто верил и кто не верил во вторую ступень возрождения, – все смотрели на его кулак. – Там растет трава, слабая и редкая, но, если бы ей помогли, она бы набралась силы. И мы… нашли дерево. – Болезненный вдох пронесся над площадь в ответ на его последние слова. – То самое. Крылатое Дерево. Юное, больше похожее на тонкий кустик, но оно там есть. Я принес вам его ветвь, чтобы вы знали: Вестники сгинули не впустую. – Он замолчал и медленно осел на землю, будто последние его силы отняли эти страшные слова. Слова надежды.

Толпа в тот вечер не расходилась, пока не погас последний уголек в общем костре. Всем хотелось повторить слова Вестника, овеществить, наполнить силой. Тогда-то и был назначен слет – первый за многие годы, призванный не только исполнить Закон, но и принять решение. Значимое, настоящее.

Алиса стояла в стороне от толпы, посасывая кончик выбившейся из высокого хвоста пряди, и все не могла понять, что именно она думает о новости, что чувствует сейчас – возбуждение, страх или смятение. Построенное на руинах большого города, их поселение силилось сохранить остатки былого, вдохнуть жизнь в разрушенные дома, отстроить их, отыскать необходимое для существования спасенных людей. Старые ткани рвались по швам, но их любовно сшивали. Нехитрый скарб передавался из поколения в поколение, из рук в руки, будто бы символ прошлой жизни человечества. Пусть столы и стулья были грубо сколочены из трухлявой древесины, чудом пережившей Огонь, но их берегли, словно они были живыми. Пусть глиняная посуда покрывалась трещинами, но в нее наливали похлебку каждому, подошедшему к костру. И дети брали в руки книжки старухи Феты, чтобы разглядывать выцветшие от времени картинки и знать, какое прошлое было у их народа, какое будущее, возможно, наступит однажды.

Но, прожив так двадцать два года, точно зная свой путь, Алиса вдруг увидела развилку. В толстом своде Закона есть целый раздел, посвященный возможному возрождению. Его учили наравне с остальными частями, криво усмехаясь, уверенные, что эти правила никогда никому не пригодятся.

Разве можно себе представить, что где-то еще растет Крылатое Дерево? Дерево, дарующее людям медальоны, а значит, и крылья. Дерево, чья древесина обладает не меньшим разумом и куда большей силой, чем остальной мир.

Это означало бы, что род человеческий, выживший после Огня и десятков лет возрождения, наконец восстанет из пепла и вернет себе свою землю, воду, судьбу, свои крылья… Это означало бы надежду и жизнь. И это было невозможным.

Но если Вестник не сошел с ума за три года бесплодных скитаний над пустыней праха – значит, скоро Город потребует у Крылатых новых Вестников. И кто знает, кому их них доведется лететь в неизвестность бок о бок с Вожаком, чтобы, скорее всего, никогда уже не вернуться…

– Испугалась, воробушек? – Насмешливый Лин всегда попадал в цель и словом, и стрелой. – Что, если Вожак выберет тебя? Укажет своим длинным пальцем прямо на твою голубиную грудку, схватит, унесет на съедение Вихрям! – Он закашлялся и обхватил девушку своими костлявыми руками. – Не бойся, сестренка, зачем ему такие нежные летуны? Он возьмет кого-то повыносливей, поопытней. А там, глядишь, помрет по пути обратно, и вернусь я с деревом новым Вожаком… Так-то.

– Ты? Думаешь, он тебя выберет, хвастун несчастный? – ухмыльнулась Алиса, не очень-то и стараясь высвободиться из объятий старого друга.

– Я сам вызовусь, – шепнул он, враз посерьезнев. – Добровольцем.

Крылатые собирались на маленькой площадке у ветхого домика Вожака. Обычно шумные и смешливые, в тот раз они притихли, словно дети в ожидании заслуженной взбучки. Переминаясь с ноги на ногу, Алиса грела руки в пушистой муфте грубой вязки – единственной вещи, которая осталась ей на память о матери. Страшный, раздирающий легкие кашель уносил немало жителей Города каждый год, и с этим ничего нельзя было поделать. Воздух давно полнился гарью, и ею были вынуждены дышать все выжившие люди; мелкие твердые частицы всего сгоревшего оседали у них внутри, не давая вдохнуть полной грудью без того, чтобы не зайтись в тяжелом кашле.

Вожак распахнул дверь и вышел на середину площадки. Крылатые обступили его, каждый пытался понять по глазам, по выражению исчерченного морщинами и шрамами лица, по быстро отведенному взгляду, что же решил Правитель. Будут ли выбраны Вестники, начнется ли ступень поиска того, что не существовало уже много десятков лет? Но Вожак был бесстрастен, как и в любой другой обычный день.

– Старик не поверил Вестнику, – наконец произнес он, смотря поверх голов своего отряда. Шум, вызванный одной этой фразой, Вожак прервал резким движением руки. – Правитель считает, что мы и так неплохо устроились. Здесь есть вода – грязная, серая, засоряющая истоки, но вода. Здесь есть еда – скудная, тяжело дающаяся, не питающая нас как должно, но еда. Здесь есть укрытие, и, хотя оно не спасет нас от серых Вихрей, охотников и падальщиков, зато мы можем забиться в свои норы и сделать вид, что это все, – он широко взмахнул рукой, будто указывая на жалкие лачуги, сооруженные тут и там, – жизнь. Не выживание, не возрождение, а жизнь. Но я не согласен. Мы пьем мутную жижу, а не воду. Мы едим плесневелые грибницы, сухие лепешки и радуемся редкому мясу крыс, но это не пища. Вестник же видел жизнь. Он видел почву, на которой мы вырастим хлеб, он видел воду, которой мы сможем напиться, и он видел Дерево.

Казалось, что тихий голос Вожака проникает внутрь каждого, стоящего среди своих Братьев, его слова отдавались дрожью в медальонах. Умеющий чувствовать опасность и предупреждать о ней хозяина, маленький кусочек таинственного Дерева дарил силу и мощь своему обладателю, дарил ему небо. Врастая корешками в плоть человека, пробиваясь через кости тоненькими веточками, он делал достойного Крылатым, требуя взамен лишь верности крыльям до самой смерти.

Алиса плохо запомнила дни и недели трансформации. Процесс сопровождался постоянной тянущей болью, необъяснимыми всполохами перед глазами и сном, из которого не выйти, от которого не очнуться – пока все не закончится. Пока Братство не станет твоей единственной семьей, твоим уделом.

Говорили, что в Городе осталось не больше двадцати медальонов, а значит, она и ее Братья пусть и не последние, то уж точно предзнаменующие финал эпохи Крылатых. Если не найдется юное Дерево, то Город лишится своих верных небесных стражей и пропитания уже очень и очень скоро. Каждый стоящий на площади знал это. Вожак знал это. Но поиски могли длиться многие дни и были сопряжены со смертельной опасностью. Сколько их погибнет на этом пути? Пятьдесят Вестников было отправлено в прошлый раз, пятьдесят драгоценных медальонов сгинуло в пустыне. Сколькими еще Крылатыми может позволить себе рискнуть Город?

– Двое. – Вожак чувствовал незаданный вопрос, повисший между ним и Братством. – Город согласен пожертвовать двумя Крылатыми. Сделать их Вестниками. Отправить их исполнять закон ступени возрождения. Я вызвался лететь на поиски Дерева. Мне не нужен попутчик, но Город настоял. Сами решите, кто это будет. Выберите двоих – одного, кто полетит со мной, и второго, кто станет Вожаком вместо меня.

Чтобы воздух, замерший и сгустившийся от напряженного ожидания десятков людей, взорвался вдруг гомоном Крылатых, понадобилось одно мгновение. Его хватило Вожаку, чтобы развернуться и плотно закрыть за собой дверь.

Глава 2

– Получается, нам нужно выбрать Вожака и смертника? – Долговязый Тод скривил губы, такие тонкие и длинные, что его рот напоминал шрам. – Безумие – предлагать нам сделать выбор. В том-то и смысл Братства, что мы все равны друг перед другом и есть Вожак, который все решает.

– Так давайте выберем Вожака, а он своим первым решением определит того, кто полетит помирать в пустыне!

– Сразу было ясно, ничем хорошим новости нам не аукнутся…

– Ты бы не молол глупости, брат, дай послушать, что люди говорят!

– Так, кто теперь Вожак-то? Эй, народ, кто Вожак?

Голоса в толпе путались, переплетались. Алиса уже не понимала, кто именно говорит, в ушах отдавался стук сердца.

Она ждала волевого решения и была уверена, что приказ Вожака ее не коснется. Кто бы стал выбирать из трех десятков крепких и умелых бойцов ее, только прошедшую испытание, не познавшую толком науку полета? Она и в вылазках-то участвовала всего пару раз, скорее доказывая, что готова закончить обучение, чем выполняя задачи Города. А теперь получалось, что ей самой надо молчаливым согласием или активно высказанным мнением помочь выбрать того, кто погибнет в компании нелюдимого Вожака. Бывшего Вожака.

Между тем Лин уже забрался на старую бочку, которую вытащил на середину площадки, и призывал всех к тишине.

– Орлы, да подождите вы! Подождите. Тихо! Гвен, ну ты же милая девчушка, перестань орать! – Прикрикивая на Братьев и бросаясь в них камешками, Лин наконец угомонил всю толпу, а потом продолжил: – Ничего неожиданного не случилось, Братство может само выбирать себе Вожака. Вспомните, нам же об этом рассказывали, в Законе так написано. Мы выберем того, кому доверяем. И Вестник станет уже его заботой, не нашей.

Лин спрыгнул с бочки и, отряхнув ладони, подошел к Алисе вплотную.

– Как думаешь, воробушек, неплохая предвыборная речь?

Серые тучи успели полностью затянуть небо над домом Вожака, но Братство так и не решилось сделать выбор. Смущенно отшучиваясь, Крылатые прятали глаза, ни один не решился предложить себя или выдвинуть товарища. Они слишком привыкли к своей незамысловатой иерархии, где Братство виделось им единым организмом. В суровом мире бескрайнего пожарища не было места тщеславию, любой, кто стремился стать выше собрата, отсеивался еще на первых порах испытания. На гордеца, так же, как на слабого духом, просто не стали бы тратить медальона – слишком уж серьезная ноша ложилась на плечи Крылатых, слишком много зависело от каждого из них. Городу требовалась их самоотверженность, а Крылатым был необходим полет. Даже Лин, который, казалось бы, хотел стать новым Вожаком, лишь косо поглядывал на Братьев, но молчал, сухо кашляя в рукав куртки.

– Это не дело, – отчетливо произнесла наконец одна из девушек, сидевших на валунах чуть в стороне.

И на площадке у дома Вожака сразу воцарилась тишина. Девушке пришлось спуститься с камня и пройти к бочке; она застенчиво теребила кончик длинной рыжей косы, но сказанного было не вернуть.

– Говори, Сильви, а то мы скорей замерзнем, чем разродимся Вожаком! – Лин коротко хохотнул и помог девушке забраться на бочку.

– Крылатые! – начала Сильви и смутилась от того, как громко прозвучало такое обращение. – Нет, ну серьезно, Братья, мы не сможем выбрать себе Вожака. Даже если сейчас мы проголосуем, даже если решим. Будет ли это решение твердым и окончательным, не возникнет ли у каждого в миг опасности мысль, а правильно ли мы поступили? Пусть Вожак… старый Вожак примет решение в последний раз. Или Правитель. Или Вестник…

– Дети. Вы все еще дети. – Внезапно раздавшийся голос заставил Сильвию замолкнуть. Никто не заметил, как Вожак вышел из дома, притворив за собой дверь. На нем была старая походная куртка с высоким воротом, а его длинные с проседью волосы, к удивлению всех Крылатых, оказались коротко острижены, настолько неровно, словно он только что обрезал их ножом, не глядя в зеркало.

«Да и есть ли у него зеркало?» – рассеянно подумала Алиса, наблюдая, как Сильви спрыгивает с бочки и, пятясь, отходит в сторону.

– Не можете решить? – Вожак кинул себе под ноги рюкзак, такой же потрепанный, как и его куртка. – Значит, я сам за вас это сделаю. Кто притащил бочку?

В гробовой тишине, нарушаемой лишь тяжелыми вдохами и шумными выдохами замершего Братства, Лин поднял руку.

Смерив его ледяным взглядом, Вожак сказал:

– Плохо. Я слышал твой кашель. Так кашляют мертвецы. Но мне до этого дела уже нет. Подойди сюда, Крылатый.

Криво усмехнувшись, Лин сделал два шага по направлению к центру площадки. Алисе вдруг захотелось схватить друга за руку.

«Мертвецы. Вожак сказал, что так кашляют мертвецы!»

Она понимала, несколько месяцев уже понимала, что обманывается, уверяя себя, мол, кашель Лина – обычное дело. Все в Городе кашляли. Но такой же хрипящий звук, раздающийся из самого нутра, пока человек хватает искривленным судорогой ртом воздух между приступами, она слышала у матери. И отлично знала, что это означает.

Лин был ее самым близким другом. Единственным другом до Братства. Когда он прошел отбор в Крылатые, Алиса долго плакала, обняв его старую подушку. К тому времени она уже несколько лет жила в доме Лина. После смерти ее матери соседка, тетка Шая, забрала к себе малютку Алису и вырастила как свою дочь. Как дочь, о которой она мечтала, пока подрастал худющий сын.

«Зачем он так сказал? Злится на молодого Вожака? Так никто его не смещал! Разве можно повесить клеймо мертвеца на того, кто еще дышит? Хрипит, но дышит», – думала она, нервно теребя в пальцах вязаную муфту.

Вожак никогда не отличался сердечностью, но с такой откровенной жестокостью Алиса еще не сталкивалась. У нее ныло сердце, пока беззаботно улыбающийся Лин под одобрительные возгласы приближался к бочке.

Он встал рядом с Вожаком и протянул ему руку. Тот даже не посмотрел на Лина, выискивая в толпе кого-то своими холодными серыми глазами.

– Кто получил медальон последним? Пусть он выйдет ко мне.

Вопрос Вожака повис в воздухе. Крылатые принялись оглядываться по сторонам, вспоминать, присматриваясь друг к другу. Чье посвящение они праздновали совсем недавно? Кажется, тогда еще Трой напился и упал в яму с тухлыми грибницами? Или это было в другой раз?

Алиса тоже принялась всматриваться в лица, хотя и не помнила толком ни одно посвящение, кроме своего. Оно и состоялось-то три дюжины дней назад, тогда еще смуглый парень раздавил собой с пяток городских грибниц, провалившись в яму, вот смеху-то было.

Когда люди вокруг Алисы расступились, заключая ее в кольцо, она не сразу сообразила, что происходит. Но приказ для Крылатых оставался приказом. Кто-то осторожно взял ее за локоть и повел через расступающихся Братьев прямо в центр площадки, где, вцепившись в бочку побелевшими пальцами, стоял Лин, не сводя с нее испуганных глаз.

То, что было дальше, плохо запомнилось девушке. Братья шумели, кричали о своем несогласии, и даже резкие взмахи рук Вожака, до этой минуты заставлявшие всех подчиняться, не могли унять их возмущение.

– Я принял решение, – объявил он. – Ты иди со мной, – и взглянул на Алису, – а ты, – теперь его холодные глаза впились в Лина, – прикажи Братству замолчать. Завтра старик объяснит тебе правила. Надеюсь, ты протянешь дольше, чем мне кажется.

Он схватил Алису чуть выше локтя и повел сквозь бушующую толпу, все дальше от Лина, который, кажется, не мог произнести ни единого слова и только смотрел на две удаляющиеся фигуры – черные на сером фоне, живые – на мертвом.

* * *

– Завтра на рассвете мы улетаем, Вестник дал мне карту. От тебя я не жду никаких вопросов, предложений, уточнений, вообще лучше не разговаривать. Прочитай в Законе о ступени возрождения, если тебе что-то непонятно. Ты уже участвовала в вылазках?

Старый Вожак говорил ровным, тихим голосом, идя вперед мерным шагом.

Алиса не могла сосредоточиться, принять реальность произошедшего. Еще минуту назад она стояла в теплом кругу, среди Братьев, смотрела на своего старого друга Лина, который теперь новый Вожак. А сейчас ее тащит куда-то, схватив сильной рукой, человек, настойчиво требующий от нее ответа.

– Крылатая, я задал тебе вопрос. Ты участвовала в вылазках?

– Да… дважды. – Алиса не узнала собственный голос – севший, будто она больна, он задрожал и сорвался, – и ей вдруг показалось, что горло стиснула когтистая лапа. – К горам, забирали груз. И за водой. Я летала за водой в паре.

– И никаких длительных полетов, ну, разумеется. – Вожак невесело хмыкнул, нагнав на девушку еще больший страх. – Завтра. На рассвете. У Черты. Рюкзак, одежда – согласно Закону. Никаких милых сердцу безделушек, мягких подушек и зеркалец. Ничего лишнего. Ты меня поняла?

– У меня нет мягких подушек, – как-то уж слишком зло вырвалось у Алисы.

– Замечательно. Надеюсь, вопросов у тебя тоже нет. – Цепкая рука наконец разжалась, и девушка осознала, что Вожак привел ее к порогу дома, где они с Лином прожили много лет.

В освещенном окошке было видно, как тетка Шая готовит незатейливый ужин. Алиса вдохнула запах дома, который завтра на рассвете покинет навсегда.

– Есть, – проговорила она, с трудом разомкнув враз пересохшие губы.

– Что есть? – Оказалось, Вожак уже успел отойти на десяток шагов.

– Вопрос. Как мне вас называть? Вы же теперь… не Вожак.

Мужчина, лица которого Алиса уже не могла видеть из-за сгустившейся темноты, замер на мгновение, а потом проговорил:

– Томас. Меня зовут Томас. – Собственное имя он произнес так, будто отвык от него, будто оно доставляло ему странную, необъяснимую боль.

Глава 3

Тетка Шая ахнула и опустилась на скамейку, когда девочка, ее любимая девочка, вышла от дверей в свет. «На ней просто лица не было, иначе не скажешь», – потом говорила она соседям, сглатывая подступавшие к горлу слезы.

И правда, Алиса была слишком бледной и смотрела на тетку совершенно безумными глазами, полными какого-то невозможного, звериного ужаса.

– Деточка, да что это ты? – ахнула та, протягивая к Алисе свои натруженные руки. – Где Лин? Он тебя обидел, паршивец?

– Нет. Все хорошо. Он теперь Вожак, тетя. Лин – Вожак Крылатых. – Девушка присела на край лежанки у входа, разглаживая руками складки покрывала.

– Вожак? – Шая села рядом и попыталась обнять Алису, но та отшатнулась, а потом глухо всхлипнула. – Так это ж хорошо! Паек увеличат, дом свой дадут. Глядишь, женится еще гуляка наш. Лиса, с тобой-то что?

Входная дверь распахнулась, заставив тетку прерваться, и в дом вместе с горьким холодным воздухом ворвался Лин. Всклокоченный, с красными пятнами на щеках, он опустился на корточки напротив Алисы, схватил ее безжизненно упавшие руки и долго смотрел в пол, не решаясь встретиться с ней глазами.

– Я пытался их переубедить, – наконец заговорил он. – Я пошел к Правителю, предлагал себя на твое место… – Слова давались ему с явным трудом. Он закашлялся, вытер губы нервным движением плеча. – Мне сказали, что… дело решенное. Чтобы я не лез. Чтобы завтра пришел за пайком, мне подскажут, что делать с Братством… Это глупость какая-то! Как можно посылать с этим сумасшедшим неизвестно куда… тебя? Ты же… Пресвятые Крылатые, ты же… девчонка еще! – Он снова зашелся в кашле и замолчал, чтобы успокоить приступ.

– Куда это посылать? – подозрительно поглядывая на них, спросила Шая. – С каким сумасшедшим? О чем он, деточка? Ох, да выпей воды наконец, Лин! Или я отведу тебя в лазарет.

Она подскочила, налила очищенной воды в треснутый с краю стакан и поднесла к губам сына. Шая давно понимала, к чему ведет этот сухой кашель, сотрясающий их дом каждую ночь. Но заставить Крылатого лечь в лазарет, лишив его крыльев, было невозможно, да и, честно говоря, бессмысленно. От такой хвори не нашлось еще лечения.

– Меня отправляют Вестником, – сказала Алиса, выпрямляя спину. – Завтра я улетаю с Вожа… бывшим Вожаком. – Ей отчего-то не хотелось произносить имя, услышанное во тьме двора. – Мы летим на поиски Дерева, тетя. Я постараюсь вернуться, а пока Лин будет тебе во всем помогать.

Шая медленно поднялась на ноги. У ее милой девочки дрожали губы, но Алиса старательно делала вид, будто говорит об очередной вылазке к горе. Растрепанные русые волосы спадали на лоб, на грязных от пыли щеках виднелись две дорожки от слез, что текли и текли из широко раскрытых глаз. Ее милая девочка, ее смелая девочка.

– Не позволю! – Тетка решительно направилась к двери. – Я пойду к старику, я пойду к его советникам. Они не смеют посылать туда ребенка. На поиски несуществующего. Мы должны думать о том, что имеем. Ты должна расти здесь, выйти замуж и рожать детей, чтобы они отстроили новые города. Только в этом и есть смысл. А не в поисках Дерева. Пусть бы все их деревья сгорели – мне плевать. Я пойду и не позволю им…

И, не слушая слабых возражений Алисы, Шая выскочила за дверь. На печи, шипя, подгорал ужин. Город за окном мирно спал. Молодой Вожак смотрел на огонь в очаге, крепко держа за руку нового Вестника.

– Прости меня, воробушек, – глухо, словно издалека, проговорил Лин, не глядя Алисе в глаза.

Он никогда ничего не боялся так сильно, как сейчас, увидеть в ответном взгляде злость – подтверждение своей вины. Ему все казалось, что он недостаточно громко кричал, не слишком разумно доказывал. Надо было вытрясти всю душу из старого Вожака, сбить его с ног, крикнуть ему в лицо, что даже мертвецом он может утащить за собой в могилу любого. Особенно за своих. Особенно за Алису.

Крылатая вздрогнула, словно очнулась, словно стряхнула оцепенение, заставившее ее застыть.

– Да ведь ты не виноват ни в чем, Лин, глупый… Ты не виноват. Это они решили. Представляю, какой крик поднялся в Городе, когда ты туда залетел. – Она взъерошила его волосы цвета спелой ржи с картинок старой Феты. – Ты теперь Вожак, с ума сойти!

Он слегка качнул головой и осторожно, чтобы не раскашляться, выдохнул.

– Да какой я Вожак, завтра же откажусь.

– Не смей! Шае нужен этот паек, она сможет помогать соседям, переселитесь из этих трущоб в центр. Говорят, там вода чище. Да и Братство. Ты сделаешь их жизнь лучше. Ты отважный, ты мудрый, ты добрый… – Алиса все пропускала пряди между пальцев, не замечая, что слезы все так же катятся по ее щекам.

Стараясь, чтобы Лин не заметил, она подняла руку, желая рукавом стереть их с лица, но парень наконец посмотрел на нее, замер на мгновение и обнял ее за хрупкие, как у подростка, плечи. Уткнувшись в старую, поношенную куртку Крылатого, Алиса дала волю слезам, оплакивая каждый день, который могла бы провести, но уже не проведет в этом маленьком родном домике, в кругу Братьев, готовых защитить ее от любой напасти, уберечь от всего, кроме решения Вожака.

Они еще посидели так, медленно раскачиваясь, словно баюкая друг друга, пока слезы не кончились. Алиса слегка отстранилась и почуяла, что обычный запах гари мешается с горьким запахом сгоревшего ужина.

– Вот же растяпы! – Девушка метнулась к печи, обернула тряпкой ручку старой кастрюли и сняла ее с огня. – Чем теперь будем ужинать? Тут все пайки. Тетка расстаралась, такое рагу, наверное, даже с кусочком мяса…

Лин подошел к Алисе сзади, крепко прижал к себе и зашептал ей в затылок:

– Я не могу тебя отпустить. Когда он меня подозвал, я шел и думал, что мне теперь дадут дом. Что мы с тобой сможем туда переселиться, попробовать быть… Я не знаю. Вместе? Так это называется? Получили бы разрешение в Городе. Я даже и не понял сразу, что Вожак выбрал тебя, стоял там, как идиот. Да я до сих пор этого не осознал. Зачем ему ты? Я выбью из него ответ. Он тебя не заберет… Он не посмеет, я клянусь. Я пойду вместо тебя.

Алиса слушала этот жаркий шепот, не пытаясь обернуться. На секунду она позволила себе представить, как смущенный Лин предлагает ей переселиться в дом Вожака вместе. Как заохала бы Шая и как одобрительно присвистнули бы в Братстве, узнав об этом. Наверное, и в Городе не были бы против. Наверное, она бы и сама не возражала. Сердце часто екало, когда Лин обнимал ее, дурачась. Так же оно замирает, когда входишь в пике во время полета. И Алиса догадывалась, что это значит. Они всегда были бы рядом, все это было бы так правильно и хорошо – и внезапно стало так желанно. Но Закон гласит: Крылатые не обсуждают приказ Вожака, не оспаривают приказ Вожака, исполняют приказ Вожака.

Она повернулась к Лину, приподнялась на цыпочки так, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и со всей уверенностью, что нашла в себе, сказала:

– Ты не станешь этого делать, Лин. Ты – Крылатый. Ты – Вожак Братства. Завтра я поступлю так, как должна. Ты останешься, чтобы быть предводителем отряда, чтобы Город жил, чтобы бабка Фета жила и тетя Шая, чтобы соседским малышам было что есть. Тебя некому заменить. Ты нужен Городу и Братству. Обещай мне это, Лин, иначе я уйду сейчас. И мы даже не простимся.

Он долго смотрел на нее, не двигаясь, не дыша. Его темные глаза будто стали еще темнее, словно он уже сгорал в предсмертном огне. Алиса не отвела взгляда, не потупилась, не отступилась. Она верила в каждое слово, которое только что произнесла. Наконец Лин выдохнул:

– Обещаю.

И вот тогда она его поцеловала.

* * *

Шая долго стояла у двери большого дома Правителя, высившегося на застроенной лачугами площадке посреди скал. У входа в дом, где принимались решения, от которых зависела жизнь каждого, кто влачил жалкое существование в сожженном мире.

В памяти Города сохранился тот день, когда теперешний старик, а тогда молодой мужчина с волосами цвета воронова крыла, встал посреди площади и поклонился жителям. Правителя выбирали голосованием, бросая в чаши камушки: люди длинной вереницей шли выбирать одного из пяти главных, чтобы он стал самым главным. Шае было тогда не больше десяти, она крепко держала мать за руку и все ждала, когда их камушек стукнется о край чаши. В девочке виделась особая сила события, значимость того, что решение принимают они.

С тех пор никто не помолодел. Мать ее умерла от кашля в год, когда Шая вышла за Мерла; его самого лихорадка забрала через пару лет. А Правитель стал стариком. Жизнь плела паутинку лет удачных и неудачных. Город растил Крылатых, старик пожимал каждому новому воину ладонь и отправлял его на поиски пищи, воды и веры в будущую жизнь.

Шая уже и не помнила, когда видела Правителя. Последние годы его во всем заменяли советники, точно муравьи, шнырявшие из покоев в Город и обратно. Но в жизни, налаженной за столько времени, не случалось сбоев, так что и жаловаться мыслей ни у кого не возникало.

До сегодняшнего дня Шая тоже ни о чем таком не задумывалась. Живет ли в просторных покоях их Правитель, или он уже похоронен в какой-нибудь нише – это не столь важно, главное – ей есть чем кормить деток. Но теперь Город решил отобрать у нее половину сердца, и женщина, побуждаемая гневом вперемешку с нечеловеческим страхом за девочку, стучала и стучала в тяжелую дверь.

Наконец дверь приоткрылась, выпуская тонкую полоску света, и шелестящий голос советника произнес:

– Правитель устал. Он не принимает так поздно. Вы можете рассказать о своей нужде нам. А мы передадим ему на рассвете.

– На рассвете будет поздно, Огонь вас дери! – закричала Шая. – Мою девочку сделали Вестником! Ей двадцать два! Она еще ребенок. Она вырастет и подарит Городу сильных сыновей. А полоумный Вожак приказал ей завтра лететь с ним на верную гибель! – Она надрывала горло, уже сомневаясь в успехе.

– Нам жаль, но решение Крылатыми принято. Таков Закон. Доброй ночи.

Дверь затворилась, и Шая снова принялась стучать, чувствуя с каждым ударом, как ее покидают силы. Сколько уже она колотит, думалось ей, час, два? Бессмысленность усилий все больше подтачивала ее уверенность, но ведь девочка отправится на смерть в пустыню, если она не дозовется старика, говорила себе Шая. И это не давало ей опустить руки, перестать биться в дверь, которую больше не открывали, как бы она ни бранилась, ни умоляла.

Шая вернулась домой за пару часов до рассвета. Отбитые руки гудели, а эхо собственного голоса отдавалось тупой болью в висках. Она решила, что вцепится в лицо Вожаку, если тот только попробует приблизиться к Алисе, и пусть Закон вершится над ней потом, но забрать девочку в Вестники она не даст.

Отворив дверь, Шая сначала заметила на столе кастрюльку с ручкой, небрежно обернутой тряпкой. И лишь потом ее взгляд упал на лежанку в углу.

Лин спал у стены, одной рукой прижимая к себе Алису, а вторую закинув себе за голову. На его по-детски спокойном лице не отражались печали прошлых и будущих дней. Алиса спала, прильнув к его груди и прикрываясь тонким одеялом. Положив под щеку ладонь, она во сне сжимала локоть Лина, будто опасаясь, что тот исчезнет. Шая никогда не видела ее крыльев, но сейчас они, втянутые в спину, выделялись на фоне светлой кожи небольшими бугорками, и женщине подумалось на миг, что она просто свидетель крепкого сна ее детей, что впереди их ждет счастье, которое если что и омрачит, так только редкие переживания да простуда.

Она замерла на пороге, когда Лин вдруг открыл глаза и посмотрел на нее будто бы с вызовом, еще крепче прижимая к себе спящую девушку. Шая улыбнулась сыну, покачала головой и пошла себе. До рассвета у них еще было время.

Глава 4

Алисе снилось, что перед ней раскинулось бескрайнее море, будто кто-то уронил у ее ног синее полотно и оно развернулось до самого горизонта. Она никогда не видела моря. Старая Фета, шамкая беззубым ртом, часто рассказывала, как прохладны бывали воды, как шумели волны, накатывая на берег и отбегая, накатывая и отбегая, и что смотреть на это можно было часами. Как воздух пах солью, как соленая морская вода, попадая в рот, горчила на языке, но не той мерзкой горечью, какой полнится воздух, которым сейчас дышат люди. То была живительная горечь простора и воды. Эти слова приходили во снах яркими образами, даже в бреду трансформации Алиса видела морскую гладь и волны, бегущие по ней наперегонки.

Она проснулась резко, словно что-то толкнуло ее в грудь: сердце пропустило удар и тревожно забилось. Алисе понадобилась пара мгновений, чтобы понять, где она находится. Лин спал, отвернувшись к стене. От него пахло теплом сонного человека.

Вчера она прижалась губами к его сухим губам, желая закрепить клятву, сделать ее непреложной. Но когда Лин ответил на поцелуй, ей ничего не осталось, как закрыть глаза и шагнуть вперед. Так падают со скалы во время Испытания: наставник просто толкает юнца, стоящего на краю, внезапно и резко, чтобы тот почувствовал весь ужас падения и всю неописуемую сладость мгновения, когда крылья вдруг распахиваются за спиной, а медальон нагревается, раскачиваясь в такт мерным взмахам.

Алиса знала, что крылья не дадут ей разбиться: какой бы высокой ни была скала, каким бы долгим ни оказалось падение – страх обязательно сменится восторгом. Но вчерашний страх не смогло исцелить, утолить его, лишить значимости ничто, кроме губ Лина, который покрыл ее тело нежными поцелуями.

Уже проваливаясь в сон, она чувствовала на себе его ладони, будто Лин силился запомнить ее, запечатлеть в памяти вот такой – обнаженной, кутающейся в тонкое одеяло на его лежанке, где они еще детьми болтали дотемна, читали потрепанные книжки и дрались за единственного игрушечного солдатика. А теперь Крылатый спал, и его отросшие волосы путались на подушке с ее волосами.

Алиса потянулась к Лину рукой и провела пальцами вдоль его спины. Крылья прятались где-то там, внутри. Никто не мог сказать точно, что делает с человеком Дерево. Как медальон врастает в тело, как меняет его, как дарует крылья, ломая кости, обрастая плотью. Алиса никогда не задумывалась, остаются ли Крылатые людьми после всех испытаний и недель забытья лихорадки? Но в этот самый миг она чувствовала себя человеком явственнее, чем когда-либо.

Ей хотелось прижаться к надежной спине Лина, уткнуться носом ему в плечо, вдохнуть запах теплого мужского тела и заснуть снова крепко, спокойно. И засыпать так, рядом с ним, еще много лет.

«Я бы отдала за это крылья», – подумала она.

Но темное небо уже светлело на горизонте, а значит, времени на мечты больше не осталось. Алиса осторожно прикоснулась к плечу Лина губами, зажмурилась, чтобы не позволить слезам разбудить спящего, и решительно опустила ноги на холодный каменный пол.

В рюкзаке, согласно Закону о второй ступени, должны были находиться все самые нужные на вылазке вещи: тонкие нити для розжига костра, спальник, ручной арбалет, из которого Алиса так и не научилась толком стрелять, пачка растворимых пайков, фляжка с очищенной водой. Однако ничего из этого не спасло бы жизнь Крылатого при встрече с серым Вихрем.

Алиса еще не успела разобрать походную сумку, так что ей оставалось лишь перебрать и уложить в рюкзак все необходимое. С чувством злорадного удовлетворения она сунула туда же и старую вязаную муфту.

«Никаких личных вещей, говорите. А что вы мне сделаете? В пустыню сошлете?» – усмехнулась она, натягивая тяжелые ботинки.

Как бы ни старалась Крылатая собраться беззвучно, Лин, приученный спать чутко, услышал шорохи. Он вскочил, судорожно вспоминая, что несет им начинающийся день. Сил спорить в нем не осталось, потому он осторожно подошел к дверям, прислонился к косяку и замер, наблюдая за Алисой. Бледная, растрепанная, она упаковывала свой огромный, не по размеру плеч рюкзак, шнуровала грязные боты, что-то шепча себе под нос. Лину вдруг вспомнились тонконогие девушки с картинок в старых книжках Феты: они в красивых платьях и туфельках на каблуках гуляли по дорожкам зеленых парков. Алиса никогда не надевала платья, такой одежды просто не существовало в мире Огня и сажи так же, как чистой воды или зелени, как Крылатого Дерева, на поиски которого его девочка так решительно собиралась.

Алиса не глядя протянула руку в сторону двери, возле которой висела ее легкая курточка, но пальцы наткнулись на плотную кожу и тяжелые пряжки. Обернувшись, она увидела, что Лин стоит босой у двери, протягивая ей свою куртку. Большую и надежную, одну из тех, какие давались Городом лишь самым опытным и бывалым из Крылатых.

– Бери, – хрипло сказал он, понизив голос, чтобы не разбудить Шаю. Это были его первые слова после клятвы, которую он принес. Ночью они не произнесли ни слова, будто боясь спугнуть то, что происходило между ними. – Она тебе пригодится. Теплая, не порвется. Бери.

– Тебя накажут. – Алиса силилась не смотреть ему в глаза.

Покашливая, Лин подошел к ней и набросил на плечи Крылатой куртку, прямо поверх свободной рубахи из плотной, затертой ткани. – Пусть она хотя бы тебя защитит.

Они немного постояли, неловко переминаясь, не зная, куда смотреть, куда деть руки, что сказать. Но небо у горизонта было уже предательски светлым.

– Мне пора, – наконец выдавила Алиса, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Ты не ходи за мной, пожалуйста. И Шае передай, что я… очень люблю ее. Я очень люблю вас с ней. И благодарна за все… Без вас я бы… – Она запнулась и уже не могла продолжить – лишь пыталась сдержать, не выпустить наружу рвущийся из груди хриплый вой.

Лин слушал ее, слегка склонив голову набок, волосы закрывали половину его лица, и Алиса не могла понять, что он чувствует.

Возможно, у него внутри сейчас рушится целый мир? А может, Лин даже рад, что она уходит, испытывает облегчение? Алиса не знала, что было бы лучше. Лучше для них обоих.

Она уже сделала шаг в сторону двери, когда Лин взял ее лицо в свои ладони, стирая большими пальцами слезы, все-таки упавшие с ресниц. Он просто смотрел на Алису, глаза в глаза, и ничего не говорил. А потом, мягко поцеловав в висок, отпустил и помог ей вынести рюкзак наружу.

Рассвет уже почти занялся, у Алисы оставалось всего несколько минут, чтобы добежать до Черты, но она все медлила, держась холодными пальцами за руку Лина.

– Береги Шаю, очень тебя прошу, – выдохнула она, отпуская его ладонь. – И себя береги.

Лин качнул головой, на секунду прижавшись губами к ее щеке. Они коротко обнялись, и Алиса, не видя дороги из-за подступающих слез, быстро зашагала по тропинке прочь от дома. За спиной у нее раздался рвущий грудь кашель, но она заставила себя не обернуться.

* * *

Город еще спал, когда Алиса пронеслась по его улицам, не замедляя шага, до самой Черты. Высокую фигуру Вожака она увидела еще на подходе к границе: мужчина сидел у большого камня, читая потрепанную книжицу в кожаной обложке. Он услышал шаги на расстоянии, повернул голову в ее сторону и спокойно наблюдал, как она приближается по слепым улицам Города.

– Ты опоздала, – недовольно процедил он вместо приветствия, – давно рассвело.

– А разве нас где-то ждут? – в тон ему сказала Алиса, переводя дух.

Ответа не последовало. Вожак стоял у самой Черты, которой обрывалась их небольшая площадка. Край крутого уступа служил для Крылатых отправным пунктом при любой вылазке. Чтобы крылья распустились за спиной, необходимо было свободное падение. В какой-то момент срабатывали инстинкты, им подчинялось тело, многократно измененное медальоном: крылья выпускались из заточения, распахивались во всю ширь и спасали от неминуемой гибели.

Вожак, не оглядываясь на Алису, постоял немного, балансируя на самом краю Черты, а потом шагнул вниз. Алиса знала, что через мгновение он появится, стремительно взлетая в небо, но у нее всегда захватывало дух от чужих падений даже сильнее, чем от собственного взлета.

И правда, Вожак уже летел. Он, казалось, родился с пегими крыльями за спиной, он сам был этими крыльями. Поджарый, почти седой Томас летел, не глядя по сторонам. Делая сильные взмахи, мужчина поднялся высоко в небо, а после принялся свободно планировать в потоках утреннего воздуха. Алиса засмотрелась на него, как смотрят на дикого, неведомого зверя. С опаской, с восхищением. Он был настоящим Крылатым, пусть уже и не Вожаком.

Спохватившись и подумав, как глупо, наверное, она выглядит сейчас, девушка задержала дыхание и шагнула в пустоту. Ужас падения охватил ее в тот же миг, стиснул нутро, надавил на грудь, но вот крылья завозились маленькими зверьками и, четко попадая в прорези походной куртки, распрямились у нее за спиной, подхватили и понесли вверх.

Ни с чем не сравнимый восторг наполнил ее тело, согревая от пят до самой макушки, – и вот она уже летит в первых лучах солнца, стараясь нагнать стремительно удаляющегося Вожака.

* * *

Шая резко открыла глаза, как только солнце ударило в окно комнаты. Усталость вчерашнего дня и почти целой ночи на ногах сморили ее, и, погрузившись в глубокий сон, она не услышала, как выскользнула из дома Алиса. Не обняла девочку в последний раз, не сказала что-нибудь, что дало бы ей силы пройти бессмысленный, невозможный путь до конца.

Шая опустила ноги с низкой лежанки и осталась сидеть, опершись спиной на каменную стену. Ей было шестьдесят восемь, и под левой ее грудью росла шишка, что была уже размером с кулак ребенка.

«Даже если Алиса выживет и вернется, – подумала Шая, – вряд ли я смогу встретить ее в дверях».

С другой стороны стены, в той же позе, прислонившись голой спиной к холодной кладке, Лин сдерживал кашель. Внутри него словно поселился зверь, который ворочался в груди и стискивал горло, не давая вдохнуть без хрипа.

Ночью Лин боялся, что его скрутит судорожный кашель, когда он целовал нежную, тонкую кожу Алисы, гладил ее узкую спину ладонями, то поднимаясь, то опускаясь над ней. Он боялся, что чудовище, живущее у него в груди, не подарит им целую ночь, первую и в то же время последнюю. Но зверь сжалился, отдавая ему в долг несколько часов почти свободного дыхания.

Утром Лин уже не чувствовал свободы внутри, привычными хрипами сопровождалось каждое движение; ему хотелось сказать Алисе тысячи слов, которые он давно копил в себе, но сил хватило лишь на несколько коротких фраз. Он мечтал снова почувствовать вкус ее губ на своих губах, но не решился прикоснуться к ним: три дня назад он первый раз заметил кровь на ладони, когда отирал лицо после очередного приступа.

«Даже если Алиса выживет и вернется, – с горькой усмешкой подумал он, – вряд ли я смогу встретить ее в дверях».

Глава 5

Пустыня тянулась до самого горизонта. Глазу путника просто не за что было уцепиться: ровная темно-серая, бурая, ржавая плоть земли воплощала собой смерть всего живого. Зола вперемешку с пылью давно уже стала плотной коркой. Огонь, бушевавший тут сотню лет назад, пожрал все, до чего смогли дотянуться его жадные языки.

Если в Городе кто-то осмеливался говорить об Огне, то казалось, что воздух нагревался рядом с рассказчиком. Никто не знал, почему некогда полные жизни земли вдруг вспыхнули, чтобы гореть дни и ночи. Никто не знал, как получилось выжить в огненном кольце остатку человеческого рода и есть ли другие Города. Почему Огонь отступил, что спугнуло его, что насытило. Никто не знал, вернется ли Огонь, чтобы закончить начатое.

Алиса уже потеряла счет времени их полета, Вожак задавал выматывающий ритм, двигаясь так уверенно в одном направлении, будто впереди был видимый только ему ориентир. От земли тут и там поднимались небольшие пыльные вихри, на зубах у девушки скрипел то ли песок, то ли прах, пробивающийся даже через ткань повязки, плотно прилегающей к лицу. Небо казалось ей нарисованной кем-то унылой картиной.

В детстве пустыня представлялась Алисе загадочным местом вечных приключений. Ей думалось, что именно там протекает настоящая жизнь. Что Город – лишь подобие невероятного, жуткого, но пленительного мира, скрывающегося внизу, за Чертой.

Алиса так лихорадочно ждала своей первой вылазки. Сон не приходил к ней всю ночь накануне, она ворочалась в постели, пока Лин не бросил в нее подушку через всю комнату, проворчав, что либо у нее песчаные блохи, либо она самая спятившая из Крылатых, которую он знает.

В пару тогда ей поставили Дейва – болтливого коротыша с неестественно большими ладонями. Пока он возился с ремнями своего рюкзака, которые нужно было как следует затянуть на плечах и груди, чтобы груз не мешал крыльям во время полета, Алиса буквально не могла отвести взгляд от его рук: ей казалось, что эти крупные пальцы просто не сумеют справиться с креплениями. Но Дейв оказался ловчее, чем она думала, и поднял голову до того, как девушка успела отвести глаза.

– Волнуешься небось, а? – Он громогласно захохотал и похлопал ее по спине огромной пятерней.

Алисе пришлось сделать пару быстрых шагов вперед, чтобы не потерять равновесие, но этот смех, этот сильный голос и увесистый шлепок чудесным образом придали ей смелости. В тот день они с Дейвом доставили груз к горе, где трудились каменщики, и сделали широкий круг над пустыней. Алиса ничего особенного не разглядела и не ощутила. Все та же серость, редкие пылевые вихри да отчетливый привкус горелой резины во рту. И сейчас, пролетая над землей так далеко от дома, она не замечала ничего нового.

«Неужели весь мир такой – серый, грязный, мертвый? И не найти в нем ничего, что хоть чуточку больше похоже на жизнь?» – думала она, пока пустыня сменялась пустыней, а скалы впереди надвигались на них, подчиняясь мерному взмаху крыльев.

К полудню они достигли первой гряды. Город держал несколько отрядов Крылатых в отдалении, и этот был последним. Дежурства здесь вели самые опытные разведчики, те, кто не раз вступал в бой с падальщиками. Эти твари рыскали вокруг Города, разоряя грибные ямы, вытаптывая жалкие посевы на клочках земли, которые получалось возделывать. Похожие на гигантских ящериц, они ползли, перебирая короткими лапами с толстыми когтями, пытаясь утолить свой голод всем, что попадется им на пути, будь то крыса или Крылатый, неудачно приземлившийся в пустыне. Выжить в царстве золы и праха смогли только самые неприхотливые и опасные твари. Падальщики умели обходиться без воды месяцами, мясо их было смертельно ядовитым, раны, нанесенные ими, долго потом гноились, а после того, как заживали, на коже оставались уродливые рубцы и шрамы.

Алиса не рассмотрела, кто дежурил на гряде в этот раз, но все равно помахала рукой двум одиноким фигуркам, вышедшим из небольшого домика у скалы, чтобы проводить их взглядом. Мысль, что это, скорее всего, последние Братья, которых она видит в своей жизни, нагнала ее позже, когда и гряда, и Крылатые давно скрылись за горизонтом.

Тоска по дому подбиралась к ней осторожно, пока еще облегчаемая новизной дальнего полета, но уже покалывала сердце, обещая стать невыносимой совсем скоро. Алиса прогоняла мысли о Лине, стоящем у дверей их дома, Лине, который захлебывался кашлем, когда она уходила к Черте.

Последние пять лет Алиса провела, изучая Закон, она хотела быть Крылатой каждой клеточкой своего тела, каждая мысль ее была о небе и крыльях. Как же отчаянно молила она Святую Рощу в утро отбора новичков, как же старалась придать себе уверенный вид в дни испытания! Даже боль, сопровождающая трансформацию, была для нее желанной. И вот сейчас, точно зная, что для Крылатых не бывает иного пути, кроме исполнения приказа, она отчего-то думала, что все происходящее с ней – ошибка.

Весь этот долгий путь с единственной целью – проверить, не сошел ли с ума Вестник, не плод ли его воспаленного разума далекий оазис и молодое Крылатое Дерево посреди него, – ошибка. Даже мысль об этом была ужасным предательством, недостойным Крылатого, но Алиса не могла с собой ничего поделать. А Вожак, будто не чувствуя ее терзаний, продолжал лететь вперед не оглядываясь, не проверяя, следует ли за ним его спутница. Или, может быть, она уже вернулась в Город, чтобы быть изгнанной из Братства? Изгнанной из мира живых?

Первый раз они приземлились на кособоком взгорье, когда солнце миновало зенит. Дюны дышали жаром Алисе в лицо, она знала, что пройдет всего пара часов, и раскаленный песок остынет, чтобы к ночи покрыться серебристой изморозью и застыть. Немыслимая жара дня в пустыне всегда сменялась жестоким холодом ночи. Хилые костерки, которые разводили Крылатые во время вылазок, плохо согревали, часто разведчики возвращались в Город со страшной простудой, иногда их не удавалось спасти. Казалось, что мир испытывает выживших на излом, все сильнее надавливая: получается стерпеть полуденный зной? Так вот вам пробирающий до костей холод. Но пока Алиса, отирая со лба пот, набегающий на глаза, просто не могла представить, как эти раскаленные песчаные волны сковывает ночной морозец.

Вожак присел в тени валуна, достал из рюкзака фляжку и принялся пить воду маленькими глотками, осматриваясь, словно надеясь заметить в пустыне, в глубине которой они оказались, хоть что-то еще, кроме грязного песка и праха.

– Вестник ведь дал вам карту… – Алиса потопталась рядом и тоже присела.

– Да, – проронил Вожак между двумя короткими глотками.

– И… далеко нам еще лететь? – Молчание притягивало мысли о доме, которые Алиса не могла себе позволить.

– Да.

– Неделю? Месяц? Сколько?

Ответить односложно на такой вопрос было бы откровенной грубостью, но Вожак не посчитал нужным сказать в ответ вообще хоть что-нибудь.

Он пружинисто поднялся на ноги, разминая плечи мягкими круговыми движениями. Высокое чистое небо раскинулось над ними.

– К вечеру будет гроза, – сказал Вожак, втягивая воздух носом.

Алисе показалось, что она ослышалась. Грозами пугали молодых Крылатых с первых дней испытания. Тяжелые тучи несли в себе отравленную воду. Так же, как плоть падальщика, она содержала яд, разъедающий кожу, песок и камни. А молнии били в песок и разрывали воздух оглушительным грохотом. Большие грозы редко достигали Города, они успевали пролиться и отгреметь за грядой. Именно там, где сейчас, вытянув ноги, сидела уставшая Алиса.

– Нам нужно улететь дальше. Может быть, получится обогнуть грозовой фронт. – Вожак будто говорил сам с собой, не оборачиваясь к девушке.

Ей отчего-то думалось, что он избегает ее взгляда. Но мысль о том, что Вожак может испытывать вину за выбор спутника, была смехотворной. Мужчина представлялся Алисе таким же каменным, как горы, которые их окружали. Он словно состоял из букв Закона, каждое его движение было прописано в ступени возрождения. Но не взгляд, который он старательно отводил в сторону, обращаясь к ней. Алиса подхватила рюкзак и встала перед ним.

– Я постараюсь не отстать от вас… – Она замялась, но, сделав над собой усилие, продолжила: – Томас, я не отстану от вас. Меньше всего хотелось бы попасть в грозу.

Услышав свое имя, Вожак все-таки поднял на нее глаза. Медные искорки на сером полотне – вот как они выглядели.

– Гроза – не самое страшное из того, с чем мы здесь встретимся, Крылатая. Но все-таки поспеши.

Не беря разгона, он шагнул в сторону обрыва и взлетел, хотя высота падения оказалась до смешного маленькой. Алиса никогда еще не распускала крылья за секунду свободного полета вниз, но медальон ободряюще теплел у нее на груди. Медальону Алиса научилась верить в первую очередь.

Чем дальше они летели, тем очевиднее для нее становилось, что Вожак был прав: грозовые тучи заслоняли горизонт со всех сторон, лишь позади Томаса и Алисы оставалась светлая полоска, там, где проживал еще один свой день Город.

Через пару часов стремительного полета стало ясно, что грозу не миновать. Она вступала в свои права. То устремляясь вверх, то плавно опускаясь к самой земле, Вожак находил путь между полнившимися ядовитой водой тучами, все еще надеясь увести Алису подальше.

* * *

Ураган несся над грядой, сметая все живое на своем пути. Опережая его на один шаг, Томас с Анабель летели вдоль песчаной долины, преследуя охотника, неведомо как оказавшегося в опасной близости к Городу.

Это был первый крылатый год Томаса, и парень отчаянно красовался перед своей спутницей. Будучи старше него, она на десять лет раньше стала Крылатой и все эти годы отдала небу. Казалось, ей, сильной и крепкой, не требовалось вовсе прилагать усилий для полета. Широкого размаха каштановые крылья Анабель такого же цвета, как копна ее волос, магическим образом воплощали одновременно и грацию, и мощь.

Опытная Крылатая насмешливо косилась на юнца, который уже несколько месяцев кряду увязывался за ней, сопровождая во время каждой вылазки. Он так нелепо бравировал, когда ловил ее взгляд. И был так непередаваемо хорош, если не чувствовал, что она следит за ним из-под опущенных ресниц. Широкий в плечах, он мгновенно разгонялся, как только крылья раскрывались у него за спиной.

Анабель тайком любовалась его полетом, иногда позволяя себе помечтать, что мальчишка однажды вырастет в настоящего Крылатого, и тогда, кто знает… Крепкие руки и длинные пальцы всегда были слабостью Анабель, а упрямый взгляд его серых глаз порождал в ней смутное волнение. Но пока Томас был недавно оперившимся птенцом, и ему она только и разрешала, что лететь рядом, перебрасываться с ней остротами и поправлять лямку рюкзака, которая раз за разом будто нарочно спадала у нее с плеча…

Пока они, шутливо переругиваясь, петляли над дюнами, охотник затаился в небольшой пещере у вершины скалы. Это был старый самец, похожий на большую полосатую кошку с картинок бабки Феты. Всклоченный, клыкастый, буро-серый, он долго шел по следу падальщика, а когда настиг его и забил, то почувствовал новый запах. Запах очага, человеческой плоти и рыхлых грибниц. Охотник никогда не был в Городе, но какой-то особой памятью рода он знал, что там можно поживиться. И, небрежно закидав останки смердящего падальщика, он уверенно пошел по запаху, переходя на стремительный бег.

Когда в воздухе запахло грозой, самец забрался в пещеру, он чувствовал, что маленькие человечки заметили его, что за ним самим началась охота, и это придавало ему сил. Пусть добыча потешит себя мыслью, что охотники тут они.

Под серым мехом у самца бугрились стальные мышцы, а мощные клыки умели перемалывать камни, что уж говорить о сладких человеческих косточках? Он не боялся встречи с людьми, он ждал, когда они найдут его пещеру сами, чтобы вонзить в них когти из тьмы.

Гроза обрушилась на Крылатых неожиданно. Мгновение назад солнце ровным жаром прогревало песчаные холмы, а вот уже его скрыли свинцовые тучи, и они все прибывали, скалясь яркими всполохами, роняя первые капли, которые, падая на землю, шипели и плавили камни.

Анабель вскрикнула, когда капля упала ей на левое крыло и прожгла перья до самой плоти. Она упустила момент, когда мир потускнел от первых туч, слишком уж увлеклась перепалкой с юным спутником.

– Старая дура! – обругала себя она, мгновенно настраиваясь на опасность. – Гусыня!

Томас тем временем испуганно оглядывался, не зная, куда податься от падающих тут и там пахучих капель. Первые молнии уже били в песок у самого горизонта, стремительно приближаясь к Крылатым.

– Туда! – закричала Анабель, взмахивая руками.

Томас спланировал, следуя за своей Крылатой, стараясь не задевать крыльями шипящие камни.

Молодая женщина разглядела в стремительно сгустившейся темноте небольшую пещеру прямо над ними. Это было спасением.

«Сейчас укроемся, разведем костер, и можно переждать грозу. Глядишь, и охотника подпалит, легче будет его прикончить», – думала Анабель, приземляясь и отряхиваясь.

– Ну как ты, птенчик? – Насмешливо скривив губы, она повернулась к Томасу, который уже стоял позади нее, вглядываясь в сумрак пещеры. – Испугался? Исподнее поменять? – не унималась она, отчего-то желая увидеть, как тревога на лице Томаса сменится спокойной улыбкой.

Потом она будет не раз с удивлением вспоминать о своей тогдашней беспечности, вовсе ей не свойственной, чуть не ставшей роковой ошибкой. Но в тот самый миг ей хотелось только смахнуть с лица юноши пережитый страх, обнять его, то ли с материнской заботой, то ли так, как женщина обнимает мужчину, чтобы он перестал напряженно смотреть во тьму пещеры.

Поверх ее правого плеча Томас видел странные отблески, словно два темных влажных глаза смотрели на них из самого дальнего угла. И у парня не получалось выбросить этот образ из головы, хотя перед ним стояла раскрасневшаяся от пережитого Анабель, самая красивая женщина Города. Ему хотелось убрать с ее щеки прилипший завиток, прижать к стене и поцеловать так, как он давно мечтал. Властно, решительно, со всей силой своего желания и восхищения.

Но темные глаза смотрели на них неотрывно. Томас отчетливо запомнил, как могучая фигура зверя начала обретать очертания, как засияли его клыки, как в глубине пещеры раздался его утробный рык.

От нежной шеи Анабель охотника отделял один прыжок. Не прыжок даже, а короткое движение в ее сторону. Ударом лапы зверь сбил бы женщину с ног, второй лапой прижал бы ее не способное к сопротивлению тело к камням. И, наконец, вонзил бы клыки в ее нежную плоть и, стискивая челюсти, внимательно наблюдал бы, как расширились от ужаса зрачки жертвы, которая, раскрыв рот, исторгала бы последний пронзительный крик адской боли.

Так бы все и было. Никто еще не вырывался из лап матерого самца. Но когда крупное тело охотника пришло в движение и он занес лапу для первого удара, в грудь его ударило что-то острое и сильное так, что он отпрянул к стене. Из раны в груди полилась теплая кровь, голову разом повело в сторону. И последним, что увидел старый охотник перед смертью, была фигура девушки, скорчившейся у края пещеры, и, рядом еще один человеческий выродок, которого он, опьяненный жаждой крови, не заметил.

Выстрелив зверю в грудь из арбалета, Томас уронил оружие на камни и упал перед Анабель на колени. Ее сотрясал озноб, слезы катились по щекам, и, прикрывая лицо руками, она безуспешно силилась совладать с рыданиями.

Томас не понял, как у него получилось сорвать с пояса арбалет, не прицеливаясь выстрелить в зверя и, главное, попасть ему прямо в грудь всего за долю мгновения до того, как охотник обрушил бы свою когтистую лапу на незащищенную шею Крылатой. Но это было уже не важно. Теперь Томаса тревожило, что самый дорогой в его жизни человек рыдал на маленьком уступе, а ядовитые капли грозового дождя, бушевавшего снаружи, так и норовили обжечь лица им обоим.

– Ну-ну… успокойся, – шептал он Анабель, обнимая ее за плечи, неумело пытаясь успокоить. – Все закончилось, эта тварь сдохла, она тебя не тронет.

Но Крылатая продолжала плакать навзрыд, а ее сильное тело обмякло и содрогалось все сильнее. Томас в отчаянии оглянулся, но помощи ждать было неоткуда. С одной стороны ярилась гроза, с другой, в пещере, остывал труп огромного монстра – еще теряя свою густую кровь, зверь пялился прямо на них мертвыми глазами.

Томас решительно встал, прошел в глубь пещеры, схватил охотника за гигантскую лапу и потащил его к выходу.

– Закрой глаза, – сказал он Анабель, – и считай до пяти. Медленно. Просто считай.

– Р-р-р-раз, – послушно прошептала Анабель, крепко прижав ладони к мокрым глазам.

Томас подтащил тело охотника к самому краю.

– Д-д… два, – выдохнула Анабель у него за спиной.

Томас обошел зверя и уперся в его тело плечом.

– Три, – уже спокойнее произнесла девушка, сглатывая последние слезы.

Тело подалось вперед и закачалось на краю уступа.

– Четыре. – Голос Анабель уже не дрожал.

Огромное чудовище полетело вниз, тяжело ударяясь о камни, разбивая их и шипя под каплями дождя.

– Пять, – выдохнул Томас, склоняясь над Крылатой и целуя ее в соленые губы.

Убрав руки от лица, Анабель на секунду распахнула глаза, посмотрела на него – зеленое травянистое поле на серое полотно в медную искорку – и ответила на поцелуй с таким жаром, какого Томас не смел и ожидать.

Через пару часов гроза закончилась, и им пришлось ослабить объятия. Липкие от пота, хотя так и не разожгли огня, они лежали на скомканных куртках. Анабель дремала. Томас поглаживал кончиками пальцев линию ее талии, мягко переходившую в бедра. Он потянулся поцеловать нежную кожу у ее пупка, когда Анабель проснулась и посмотрела на него.

– А что будет дальше? – хриплым от слез и стонов голосом спросила она.

– Я не умею красочно рассказывать, поэтому лучше покажу. – Томас навалился на нее, но, встретив строгий взгляд, остановился.

– Я серьезно. Это для меня не очередная интрижка во время вылазки. Я взрослая женщина, мне тридцать два года, Томас. Я уже не гожусь в боевые подруги. Тебе бы надо найти себе молодую Крылатую, наиграться с ней. А потом жениться на девушке без крыльев. Поэтому я спрашиваю тебя: что будет дальше?

Томас тряхнул косматой головой и снова лег рядом с Анабель, продолжая ласкать ее, чуть касаясь ладонью кожи.

– А дальше, о моя суровая воительница, мы повторим прошлый раз, добавив несколько тактических изменений. – Он почувствовал, как при этих словах напряглось ее тело. – А после мы оденемся и полетим в Город. Найдем старика и попросим у него разрешения жить в одном доме. Чур у тебя, у меня жуткая берлога, даже охотник бы там не…

Не дослушав его, Анабель уже целовала этого глупого, смешного мальчика.

Мальчика, который дважды спас ее. От охотника и от нее самой.

Когда они все-таки собрались улетать из пещеры, отряхнувшись от каменной крошки, то еще немного постояли на самом краю уступа, будто решаясь сделать шаг в новую жизнь.

– Посчитаем до пяти? – улыбнулась Анабель и залилась звонким счастливым смехом…

…Спустя двадцать лет Томас стоял на краю того же уступа, наблюдая, как дождь плавит камни. А за спиной у него молодая Крылатая чуть слышно вела отсчет.

– Раз. Два. Три. Четыре, – шептала Алиса, силясь унять дрожь.

– Пять, – выдохнул Томас вместе с ней.

Глава 6

Песок скрипел на зубах, забивался в каждую складку одежды, засыпал приоткрытый рюкзак, царапал кожу и превращал волосы в нераспутываемый колтун. Алиса старалась не думать, что на самом деле это был вовсе не песок. Прах. Вот что не давало вдохнуть и выдохнуть без першения в воспаленном горле. Разносимые ветром частицы сгоревшего мира – все, что осталось от животных и людей, трав, цветов и Деревьев.

С той памятной для нее грозы миновало уже с полдюжины дней, Вестники летели дальше, почти не разговаривая, перебрасываясь короткими фразами, скорее чтобы прочистить горло, чем из желания поделиться мыслями. Иногда Алисе казалось, что обычной жизни до этого путешествия над мертвой пустыней просто не было. Что все свои дни и годы она провела в напряженном полете, боясь потерять из виду спину Вожака. А он летел и летел не оглядываясь, словно его крепкое тело не знало усталости.

Внизу проплывала песчаная пустошь. Изредка ее пересекали следы падальщиков – огромных и неуклюжих тварей, покрытых мелкой чешуей, что рыскали по пустыне в поисках добычи. Временами Алиса замечала ночных лисиц, которые парами выскакивали из своих глубоких нор, когда солнце скрывалось за раскаленным горизонтом. Ловкие, с пушистым мехом, эти зверьки кружились, сплетались длинными хвостами, будто танцевали только им известный танец. В Братстве говорили, что так лисы провожают еще один прошедший день. День, не убивший их маленькие поселения в недрах песчаных скал.

Чем питаются пушистые зверьки в новом мире, как они выжили и приспособились к новым, суровым условиям, никто не знал. Слишком много пробелов оставил Огонь в сознании человека. Все, что не способствовало выживанию, утратило важность. Мир заканчивался на границах Города, будто Огонь сжег его не только вокруг, но и внутри каждого выжившего. Но пока люди выращивали грибницы, учили последних Крылатых, строили жалкие халупы в тени скал, лисички выбегали из своих укрытий, чтобы проводить безжалостное солнце за черту горизонта. Алиса смотрела с высоты своего полета на их узкие спинки, задранные к небу мордочки, и ей отчего-то казалось, что в этих зверьках сохранилось больше души, чем во всем Городе.

Когда светило опустилось за скалистую гряду, Вожак обернулся к девушке и резким взмахом руки приказал ей начинать снижение. Алиса чуть наклонилась в сторону, ловя потоки воздуха правым крылом, и плавно, по широкому кругу спустилась к земле вслед за спутником, высматривая в быстро наступающей темноте будущее место ночлега. Обычно они устраивались в маленьких пещерах, где разводили огонь, согревали немного воды, чтобы растворить в ней паек, а потом по очереди забывались беспокойным сном. Время дежурства Алисы начиналось за пару часов до рассвета. Вожак будил ее, резко касаясь к плеча, и сразу отходил в свой угол, без слов и шорохов, чтобы отдохнуть там до самого утра.

Первые лучи еще не раскололи тьму ночи, морозец сковывал пустыню и небольшой пригорок, в пещере у подножия которого Вестники обосновались в этот раз. Алиса присела у самого входа в укрытие, запахнувшись плотнее в куртку Лина, которая еще пахла его телом – или юной Крылатой просто хотелось в это верить. Огромная, будто нарисованная сумасшедшим художником луна освещала бурые песчаные холмы; уходившие до самого горизонта, видом напоминавшие волны, они таинственно мерцали, завораживая Алису, словно пульсируя в такт ударам ее сердца.

Бабка Фета рассказывала, что огненная пустыня куда разумнее, чем хочет казаться заплутавшему путнику. Она говорила о блуждающих миражах, которые якобы умеют заводить Крылатых в жаркое пекло манящими образами воды и зелени. О свете кровавой луны, восходящей на западе: она, мол, пьет души погибших в пустынях, окрашивает золу в багровый цвет, и зола эта становится зыбучей – встанешь на нее и враз погрузишься с головой.

За эти россказни Фету часто вызывали к старику – сложно придумать что-то более пагубное для духа будущего Крылатого, чем страшные сказки полоумной бабки, считал он. Но та лишь глухо посмеивалась, обсасывала крысиные косточки да сплевывала их в морщинистую ладонь.

Теперь все ее байки оживали в голове у Алисы, а мерцающий лунный свет делал их с каждым разом все более реальными.

«Мы летим с полдюжины дней, – думала она, прислонившись спиной к стенке пещеры, – летим, не отклоняясь от маршрута, не петляя. Значит, Томас уверен в карте, что дал ему Вестник. Значит, еще столько же, ну, два раза по столько, и мы будем на месте. Если сумасшедший старик был прав, то перед нами раскинется настоящий оазис. Я увижу собственными глазами свежую траву, умоюсь водой без мерзкой взвеси. Вот что должно занимать все мои мысли, а не глупые сказки старухи Феты».

Но отчего-то ей было проще верить в кровавую луну, наполняющую душами погибших Братьев топи из праха и песка, чем в место, где солнце светит мягко, а вода не горчит. О Дереве, которое они должны найти, Алиса старалась не думать вовсе.

Среди Крылатых было принято не говорить о медальонах как о даре исчезнувшего с лица земли божества. Артефакт, талисман, часть тела, знак отличия – можно было использовать какие угодно подходящие по сути слова и выражения, главное – не подтверждать обреченность их Братства. Человечество могло выжить, но как только Город вручил бы последний медальон последнему Крылатому, Братству пришел бы конец.

Все, что знала Алиса о Крылатых Деревьях, некогда росших повсюду, таилось в обрывочных слухах и легендах. Говорили, что Деревья обладали сознанием и силой, что они были мудрыми и благосклонными к человеку, что росли они там, где родниковая вода поила их корни, а солнце мягко согревало могучие кроны.

Люди строили города рядом с Рощами, поклонялись им, приходили к Деревьям за благословением, обручались в их тени. В Рощах крестили, венчали и отпевали. А самыми загадочными и уважаемыми среди людей были те, кого Деревья выбирали Говорящими. Сохранились легенды о волшебном сне, что мог длиться неделями, трансе, в который мог впасть Говорящий, когда садился у подножия Дерева, чтобы спросить совета для своего народа. И каждый полученный совет становился пророчеством, светом, что указывал целому Городу верный путь.

Деревья оберегали от войн, интриг и тщеславных правителей, и никто не смел оспорить слова, что слетали с губ очнувшегося слуги Рощи. Деревья даровали людям медальоны – тонкие веточки, кусочки коры, способные сделать человека Крылатым. Считалось, что Крылатый – воин Дерева, защитник народа. И никакая беда не случалась с людьми, которые жили возле Рощи, под защитой Крылатых, пока не пришел Огонь.

Алиса вглядывалась в скалы вдали, и ей казалось, что она слышит зов юного Дерева, волею небес выросшего где-то там, на клочке живой земли.

«Как страшно ему, наверное, – вдруг подумала девушка, и сердце ее сжалось от щемящей тоски и ощущения одиночества. – Маленькое разумное деревце, не знающее, зачем оно существует и кто его друг. Если оно там и вправду есть, то мы должны его найти. Даже ценой жизней. Моей или Вожака, даже всего Города. Просто обязаны».

Горизонт тем временем начал светлеть, воздух прогрелся так, что пар больше не вырывался изо рта девушки вместе с дыханием, а значит, новый день уже почти наступил. Томас выбрался из своего угла, глаза его были совершенно ясными, будто ему хватило тревожного и недолгого сна, чтобы полностью восстановить силы. Мужчина обошел их холм, вслушиваясь в звуки, принюхиваясь – примериваясь к изменчивому облику пустыни вокруг.

* * *

Пока горький прах вихрился у самой земли, гонимый порывами ветра, на небо набежали тучи, но Томас не почувствовал ни приближающегося дождя, ни бури. Засыпая вчера, он прислушивался к урагану, что бушевал восточнее от направления пути, и за ночь ветер их не настиг. А значит, впереди был еще один спокойный день в пустыне.

Томас выучил наизусть карту Вестника, надежно хранимую в книжице с кожаной обложкой – последнем подарке Анабель, который он берег с болезненной тщательностью. Сегодня им предстояло обогнуть по левому краю пылевую косу – когда-то до Огня тут было соленое море – и приблизиться вплотную к скалам, которые отделяли их сейчас от еще одной пустыни.

А дальше – Томас боялся думать о невозможном, но эти мысли не отпускали его, мешая сосредоточиться на полете, – дальше, по словам Вестника, покрытая золой равнина внезапно закончится глубоким ущельем, на дне которого их ждет оазис. По расчетам Томаса, им оставалось лететь не больше десяти, по крайней мере пятнадцати напряженных дней: если в прошлом отправлявшиеся на поиски Вестники летали без определенного направления несколько лет, то карта старика точно указывала, как поразительно близко от Города прячется оазис.

С источником чистой воды, защищенный ущельем от раскаленного солнца, он таил в себе спасение Города и Братства. Скольких Крылатых могли бы спасти Вестники, зная, куда им лететь. Если бы они не кружили хаотично над бескрайней пустыней, если бы Дерево позвало их, как обещало пророчество, последнее до Огня – кто знает, может быть, сейчас он не вел бы эту девчонку на верную гибель, не летел бы сам, без веры в успех поиска.

Вестник не был Говорящим, не слышал зова: ему просто повезло, взлетев с кромки склона ущелья со своими последними спутниками, заметить на дне зеленую поросль. Он сам признался в этом Томасу за разговором бесконечной ночью, предшествовавшей вылету.

– Я не поверил своим глазам, я закричал: «Братья! Братья!» – и мы устремились вниз, чтобы припасть к чистому источнику, – лихорадочно шептал он, все еще сжимая в кулаке сухую веточку. – Там был настоящий оазис, и солнце светило так мягко, воздух полнился влагой, и росло Дерево. Юное, слабое Дерево. Я точно знаю, что это было оно. Не кустик какой обычный, – и хрипло засмеялся, – Дерево!

– Так ты заговорил с ним? – нетерпеливо спросил тогда Томас, стараясь держать голову подальше от дурно пахнувшего, явно сумасшедшего старика.

– Еще бы! – ответил Вестник, отправляя в рот кусочек грибницы. – Но оно мне не ответило. Наверное, потому что молоденькое, несмышленое. Я тогда веточку хвать! – Он потряс сжатым кулаком. – И мы обратно полетели, да… Знали бы мы тогда, как обратный путь сложится, все бы там и остались…

Вестник опрокинул еще одну стопку настойки и засопел.

Томасу понадобилось все самообладание, накопленное за годы неукоснительного исполнения Закона, чтобы не сжать ладони на грязной хилой шее Вестника, настолько зол он был в тот миг.

– Дерево тебе не ответило? – громко спросил он старика, не давая тому уснуть. – Ты же Говорящий! Да? Тебя отправили как Говорящего? Тебя поэтому сохранили в пути? Ты поэтому нашел оазис? Ты слышал зов? Эй!

Но Вестник уже затих, опустив подбородок на тощую грудь. И лишь похрапывание отличало его от трупа. Томас постарался успокоиться, оставалось не больше часа до того времени, когда девчонка должна прийти к Черте. Как настоящая Крылатая, она не станет пытаться нарушить приказ даже ради спасения собственной жизни.

Братство всегда ставило судьбу Города выше своих собственных жизней. Томас сам был таким в счастливые годы своей молодости. А теперь он собирался в путь ради того, чтобы грызущая его по ночам совесть, эта гадкая тварь, куда ядовитее всех падальщиков, разжала свои тиски. И он добьется своего, чего бы это ему ни стоило… Думая так, Томас уже почти вышел из комнаты, оставляя пьяного старика досыпать, но его догнал голос. Трезвый, полный горечи и вины голос Вестника.

– Я всех обманул. Я не был Говорящим, я ничего не чувствовал, мне просто повезло, и я хотел выжить, чтобы вернуться домой.

Томас постоял на пороге не оборачиваясь, вслушиваясь в сдавленные рыдания за спиной. И вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Теперь они с Алисой летели к оазису, что мог оказаться всего лишь клочком выжившей земли, на котором растет хилая трава и одно-единственное дерево – любое другое, но не Крылатое.

Заря занималась стремительно, яркое светило уже раскаляло воздух своими лучами – пора было взлетать. Томас намочил край рубахи водой из фляги, протер растрескавшиеся губы и шагнул вниз с пригорка, почти не чувствуя, как крылья вырастают за спиной. Он хорошо слышал шорох, с каким девчонка последовала за ним. Ему не было нужды оборачиваться, чтобы убедиться наверняка, летит ли она и не нужна ли ей помощь. Они набрали высоту и, жмурясь от яркого солнца, полетели к песчаной косе.

До самого вечера за время их полета не происходило ничего особенного, внизу расстилался серый песок, над головой пылало солнце, иногда прятавшееся за редкими облаками. Алиса, то отставая, то догоняя Вожака, летела, не думая почти ни о чем, кроме мерных движений крыльев за плечами. Когда солнце, миновав зенит, начало от него отдаляться, девушка заметила внизу какое-то быстрое движение. Присмотревшись, она разглядела падальщика, резво бежавшего от скал. Огромный и обычно неповоротливый зверь перебирал короткими лапами, подталкивая себя массивным чешуйчатым хвостом, словно за ним мчался целый выводок охотников наперегонки с Огнем.

На мгновение Алисе показалось, что падальщик бежит на нее, она могла различить бездушные темные глазки, широкие когти на всех шести лапах и даже капли ядовитой слюны, что стекали с высунутого раздвоенного языка и падали на песок. Но Крылатые были в недосягаемой для зверя вышине, да он их и не замечал. Он бежал, не разбирая дороги, – явно стремился оказаться как можно дальше от скал.

Алиса подумала окликнуть Томаса, но вовремя спохватилась: раздражать Вожака подобной малостью, как бегущий по своим гадким делам падальщик, было бы глупо. Поэтому девушка продолжила лететь вслед за ним и уже совсем скоро забыла об испуганном звере.

Лучи солнца слепили Томаса, не давая ему осматривать пустыню, заставляя щуриться и утирать выступающие слезы. Его спутницу от пылающего шара в небе еще скрывала нависающая гряда, поэтому Вожаку оставалось надеяться, что она следит за происходящим внизу с должным вниманием и предупредит его в случае опасности. А пока он летел, надеясь укрыться в скалах, что высились в часе лета от них.

Когда Алиса разглядела внизу лисий городок, она отчего-то ему обрадовалась, будто увидала старых знакомых. Конечно, в разгар дня никто из обитателей этого подземного царства не покажется на глаза, но милые зверьки, упорно выживавшие в суровых условиях, одним своим присутствием неподалеку приободряли Алису. Подлетая ближе, она заметила странное оживление у многочисленных входов в поселение. Лисицы испуганно пищали, вытаскивая наружу детенышей, которых они держали за холку своими мелкими зубами. Зверьки щурились от яркого солнца, но продолжали вытаскивать лисят и быстро уносить их куда-то, подальше от гор, оборачиваясь на ходу и этим странно напоминая суматошно бегущего падальщика.

Мурашки холодной волной пробежали вдоль спины Алисы, а медальон у нее на груди тревожно завибрировал, словно откликаясь на панику, что зарождалась в ее сердце, но причина которой оставалась неясной. И только когда Крылатая набрала в легкие раскаленного воздуха, желая окрикнуть Вожака, в скалах, что были совсем рядом с ними, что-то взорвалось. Волна раскаленного воздуха потащила пыль и пепел вверх, закручивая их спиралью, раскидывая поднятые в воздух камни. Ослепительные разряды электричества срывались с боков воронки, чтобы впиться в песок, плавя его.

«Гроза», – промелькнуло в голове у Алисы, но ясное небо и жарящее солнце опровергали ее предположение. Правильный ответ пришел в ту же минуту, когда к ней подлетел Вожак.

– Серые Вихри, – выдохнул он, и первый раз Алиса увидела в нем человека. Человека, испуганного до смерти.

Так в Городе пугали расшалившихся детей. Говорили самым капризным, что за ними придут пылевые Вихри и унесут через окошко в самую даль пустыни. Почему-то эта страшилка, сказанная голосом матери, крутилась в голове у Алисы, пока они с Вожаком метались из стороны в сторону в поисках хоть какого-то укрытия посреди абсолютно ровной песчаной косы. Приближаться к скалам в надежде спрятаться в какой-нибудь тамошней пещере было самоубийством. Вихрь бушевал, подкидывая в воздух валуны размером с небольшие пригорки, плюясь раскаленным пеплом.

– Надо приземляться! – крикнул Томас, высматривая хоть какую-нибудь неровность, способную защитить их, а между тем горячий ветер усиливался и уже поднималась пыльная буря, будто им было мало урагана по левую руку.

Медлить было нельзя: Томас знал, что серые Вихри, словно разумные твари, выискивают Крылатых, чтобы уничтожить их в своей сердцевине, пронизанной электричеством и наполненной прахом. Он был почти уверен, что Вихрь скоро почует их запах так же, как охотники чуют добычу. В этом сумасшедшем огненном мире не стоило искать объяснений жестокости: любая тварь, порожденная опаленной Огнем землей, желала уничтожить выживших, эта ненависть и наделяла ее сознанием – опасным и смертоносным.

Томас решительно спикировал и опустился на гладкую почву косы, оглядываясь, пока не заметил в отдалении серый валун, достаточно высокий, чтобы за ним могли спрятаться два человека. Но Алиса зависла в воздухе, не решаясь спуститься, с ужасом наблюдая, как Вожак нарушает главное правило вылазки: никогда не приземляться туда, откуда ты не сможешь взлететь.

Под ней раскинулась пустыня, ровное пространство без гор и возвышенностей, как потом расправить крылья, если неоткуда будет упасть? Она лишится возможности использовать крылья и останется посреди пыльной косы, в десятке дней полета от дома. Это было хуже смерти от серого Вихря. Но Вожак, стоящий на земле, кричал ей что-то, размахивая руками, показывая на небольшой камень.

– Приземляйся, идиотка! Я приказываю тебе! – расслышала она голос Томаса, который надрывал горло, понимая, что привело девчонку в такой ужас. И у Алисы сжалось сердце.

Нарушить приказ было еще страшнее, чем нарушить Закон. Почти так же, как потерять возможность расправить крылья в свободном полете. Но сейчас она была готова наплевать на каждое слово, что кричал ей бывший Вожак, и попытаться улететь отсюда домой или к скалам.

«Но тогда он останется тут один, – вдруг отчетливо поняла девушка, – не сможет полететь, и его съедят падальщики».

И отчего-то эта мысль показалась ей в разы невыносимее, чем приземление на гладкий песок. Оставить Брата по Крыльям в беде – этого Крылатый не совершил бы никогда. Алиса зажмурилась и опустилась вниз.

Как только подошвы ее ботинок коснулись песка, последовал подземный толчок такой силы, что девушка не удержалась на ногах; Томас подскочил к ней, схватил за руку и, подняв рывком, потащил к спасительному валуну. Вихрь приближался. Он будто состоял сплошь из пепла, непроницаемый, плотный, он выл и отшвыривал все, что попадалось ему на пути, крутясь в своей спирали и сверкая молниями.

Когда Крылатые достигли камня и, прижавшись к нему спиной, замерли, Вихрь остановился в стороне. Он покрутился на одном месте, оставляя под собой гигантскую воронку, а потом, смахивая раскиданный песок обратно и ровняя место воронки пылевым хвостом, направился прямо к камню. Туда, где, зажмурившись и шепотом молясь Святым Крылатым, Деревьям и умершей маме, скорчилась Алиса. Она чувствовала, как сильно сжимает ее предплечье рука Вожака, слышала его сдавленное дыхание, ощущала его тепло у бока, но не могла найти в себе силы посмотреть на него – увидеть смертельный ужас в глазах Томаса, увериться, что они с ним обречены.

Вихрь был уже на полпути к ним; потрескивая электричеством, он тянул к камню серые ветряные отростки, когда рука, сжимавшая предплечье Алисы, вдруг разжалась.

– Возьми, – услышала она горячий шепот и открыла глаза.

Вожак протягивал ей кожаную книжечку.

– Здесь карта, – сказал он. – Лети и найди оазис.

Не понимая, что происходит, Алиса забрала книжечку и с ужасом увидела, как Вожак встает в полный рост. За его плечами волшебным образом распустились крылья – ему для этого не понадобилось падать с высоты, разве такое возможно? – словно раскрылись два огромных паруса. И тут он взлетел.

Сделав круг около замершего Вихря, Томас повел его за собой в сторону, уводя от камня и косы. Вихрь еще не нагонял его, но скорость, с какой приходилось лететь Вожаку, была даже для лучшего из Крылатых почти предельной.

«Очень скоро я устану, и тогда Вихрь меня настигнет», – спокойно думал он, не понимая, почему поступил так.

Зачем он поддался секундному порыву, отдав заветную книжицу ничего не значащей для него девчонке, а теперь ценой своей жизни уводит от нее Вихрь? Ответа Томас не находил, но чувство, что Анабель бы сейчас им гордилась, в первый раз за последний десяток лет, прибавило ему еще немного сил.

Глава 7

Когда Алиса решилась выбраться из-под защиты валуна, на пустыню уже опустилась ночь. Морозные иголочки проникали через плотную куртку девушки, а северный ветер настойчиво толкал ее в спину. Надо было разжечь костер, надо было найти укрытие, надо было собраться с мыслями, изучить карту и понять, что же делать дальше. На возвращение Вожака Алиса уже не надеялась. Если бы Томас сумел оторваться от нагоняющего его Вихря, если бы только спасся, то он бы давно уже ее разыскал. Сомнений быть не могло: отныне весь груз ответственности за поиск Дерева ложился на плечи одной Крылатой, ее плечи.

Но даже осознание того, что она осталась в одиночестве, не выбивало почву у нее из-под ног так, как образ Вожака перед глазами – то, как он, решительный в своей обреченности, протягивает ей книжку с картой и встает.

«Крылья выросли у него за спиной…» – мелькнуло в голове у Алисы, и сердце девушки тут же упало в холодную пропасть ужаса.

Ее окружала бескрайняя пыльная пустыня. В минуты смертельной опасности Алиса просто забыла, что угрожающе нависший над ней Вихрь – не единственная насущная забота. Чтобы взлететь и продолжить путь, ей требовалось падение, в Братстве не учили иному способу распустить крылья, кроме как упасть в пустоту, переступив Черту. Это было жутко, упоительно и верно. Горечь падения должна сменяться сладостью полета – так гласил Закон. Но здесь, посреди песчаных барханов пылевой косы, Алиса оказалась в ужаснейшем тупике. Вожак определенно знал, как привести в действие механизм, скрытый медальоном в глубине их тел, – но его больше не было рядом. У Алисы остались лишь карта и бесполезные крылья, спящие за спиной.

«Надо развести огонь, – сказала она себе, клацая зубами от холода, что уже проникал под одежду. – Поспать хоть немного, а потом решать, как быть дальше. Иначе замерзну тут, и никакие крылья мне больше не понадобятся».

Но костер все не желал заниматься. В набор для вылазки входили тонкие и липкие нити, их надо было поджечь высеченной искрой. Чуть видный дым, что поднимался от такого огня, имел почти такой же тяжелый запах, как грозовые капли. От него потом горчило во рту до самого утра. Но в этот раз у Алисы не выходило выбить ни единой искорки, руки дрожали, а ветер разносил костровые нити в разные стороны, и в конце концов девушка сдалась.

Судорожно вздохнув, она прижалась к валуну, который хоть немного защищал от порывов холодного ветра, и достала из рюкзака паек. Засушенные грибницы надо было залить теплой водой, и они, разбухнув, превратились бы в густую похлебку, достаточно съедобную, чтобы считаться вкусной, и питательную. Но в этот раз Крылатой пришлось грызть плотный брусок, просто запивая откусанные кусочки маленькими глотками холодной воды.

Ночь уже вступила в свои права, потрескивая морозцем, сковала песок и раскрасила темное небо мерцающими всполохами.

Небесное сияние нравилось Алисе, оно походило на переливы драгоценных камней из сказок. В детстве она любила слушать рассказы про гору самоцветов, которой владела надменная правительница. Засыпая, Алиса представляла себе, как мерцают в красивых руках королевы ее богатства. Но в эту ночь холодные всполохи завораживали девушку и внушали ей необъяснимый ужас.

Одурманенная сиянием, Алиса чувствовала себя сидящей на дне глубокого моря, не яростного и живого, какое ей снилось, а темного и тяжелого. Крылатой казалось, что весь мир – тонкая рамка, что он лишь обрамляет собой это низкое темное небо, расцвеченное странными вспышками неземного света. И все, что происходит с человеком, – несущественная мелочь, не имеющая даже права на жизнь в сравнении с мрачным торжеством небес. А значит, и борьба бессмысленна, и остается только сидеть тут, задрав голову, чтобы с течением времени раствориться в танце света. И будет это наивысшей честью, которая только могла быть дарована человеку…

Дыхание девушки становилось все тяжелее, плечи поникли, словно небо надавило на них всей своей тяжестью. Глаза начали медленно закатываться, обнажая светящиеся в темноте белки. Судорога волной прошла по телу Крылатой, а медальон настороженно завибрировал под курткой. Но Алиса этого не чувствовала.

Она почти поддалась силе небесных всполохов, когда ее пробудила далекая песня, будто кто-то, очень знакомый Алисе, кто-то родной пел ей что-то на знакомый мотив. Через дурманный сон девушка силилась расслышать, о чем именно поет этот голос. Но все ее усилия были тщетны, песня не приближалась, но длила свои ноты, тянула их, а вслед за ними вытягивала Алису из небытия.

Крылатая отчаянно боролась со сном, но тяжелая голова так и норовила упасть на грудь, пока девушка вслушивалась в далекое пение. Уже проваливаясь в спасительную дрему, Алиса вдруг поняла, что голос, доносящийся со стороны скал, до боли похож на давно забытый голос матери, а песня вдруг оказалась старой колыбельной, прячущейся в закоулках ее собственной памяти.

Спи, моя птаха, спи, солнце ушло за скалы.

В мире моей любви пахнут так пряно травы.

Спи, не видать огня, боли, печалей, страха

Там, где люблю тебя. Спи, засыпай же, птаха.

Прислонившись к холодному камню, кутающаяся в куртку Алиса уснула так крепко, как она засыпала только в материнских объятиях много лет назад.

Этот глубокий и спокойный сон не смогла нарушить даже песчаная буря, что разыгралась ближе к полуночи на востоке. Палевого окраса, битый в боях охотник с самого утра шел, будто по натянутой нити, прямиком к серому валуну, под которым мирно спала Алиса, но за сотню метров до цели зверь вдруг повел носом и припустил в противоположном направлении. Вестница спала, подложив под щеку кулак, а пустыня вокруг нее замерла, словно кто-то укрыл своими ладонями девушку от всех бед, таящихся в темноте. И лишь одни внимательные глазки не отрываясь глядели на Крылатую этой ночью.

Молодой лис, поджав вывихнутую лапку, сидел у самого выхода из норы. В спешном беге от Вихря его родня устремилась подальше от скал, а сам лис во всей этой суматохе споткнулся о неразумного щенка, который, раскрывая красный ротик, беззвучно звал кормилицу, и ударился лбом об острый камушек.

Когда сознание вернулось в его шумящую голову, родня была далеко, а Вихрь бушевал у северного выхода из подземного лабиринта лисьих пещер. Зверьку ничего не оставалось, как, прижимая ушки, закопаться в рыхлый песок и замереть. Вскоре шум снаружи пещеры стих, а лис забылся тревожным сном. Разбудило его чувство голода. Лис, ковыляя на трех здоровых лапах, проверил оставленное жилище, но предусмотрительные лисицы сумели забрать с собой все, что могло быть использовано в пищу.

«Ни тебе сушеных тарантулов, ни тараканчиков, даже коренья и те утащили…» – недовольно ворчал себе под нос молодой лис, все ближе подбираясь к выходу.

Безжалостное солнце еще не поднялось над пустыней, и зверек понимал, что если он промедлит, то лишится последней возможности найти что-то съедобное наверху. Как поступить дальше, он пока не решил. Родня была уже так далеко, что он бы и на четырех здоровых лапах никого не нагнал, что уж говорить о трех. Шансов выжить становилось все меньше, но если прямо сейчас не подкрепить силы, то к следующему закату он превратится в холодный трупик.

Осторожно, стараясь не наступать на поврежденную лапку, иначе безжалостная боль пронзала все его тельце, лис выбрался наружу. Небо освещали всполохи. Каждая ночная лисица, даже самая несмышленая, знала, что сияние, насыщенное электричеством Вихря, пусть и оставалось завораживающим зрелищем, в то же время несло смерть всему живому. Околдованные его красотой, зверьки замертво падали на песок, вытягивая узкие мордочки, из пасти у них шла белая пена, а глаза закатывались так глубоко, будто переворачивались в глазницах.

Обычно Вихри не приходили внезапно, лисицы успевали спрятаться поглубже, закопать все входы и щели, и так пережидали ураган. Ночи после сияний были ночами без привычных танцев на песке. Ночами тихого скуления. Все собирались в глубоком зале, тесно прижимались друг к другу, ожидая горячее солнце, что разгонит с небесного полотна беспощадные огни.

Но сегодня у молодого лиса не было выбора. Стараясь не смотреть даже краешком темных глазок вверх, он огляделся вокруг. Серый валун, на котором так приятно было погреться ранним закатом, высился впереди. Лис не сразу разглядел, что у валуна кто-то лежит. Тело казалось безжизненным, оно не дышало и не двигалось в темноте.

«Наверное, Вихрь принес сюда свою жертву и выплюнул ее, как падальщики выплевывают пережеванные колючки», – решил лис, посидел еще немного и отправился разузнать, не осталось ли чем поживиться после Вихря.

Когда до темной бездыханной фигуры оставалась пара коротких перебежек, лис почуял пленительный аромат съестного. У бледной лапы лежащего на земле существа валялся кирпичик чего-то пахнущего грибами – землисто, терпко и сытно. В своей недолгой жизни лис ел грибы один раз, когда разведчик притащил такой же брусок в нору, восторженно пища, что, мол, еда упала на него с небес. Божий ли подарок то был – неизвестно, но вкус малюсенькой крошки, доставшейся ему тогда, он запомнил отчетливо. И вот сейчас, только лапу протяни, целый грибной кусок манил зверька своим ароматом. Пасть лиса в секунду наполнилась слюной, а в желудке тоскливо забурчало.

«Успокоиться. Выждать. Схватить. Убежать», – молниеносно пронеслось у него в голове.

Одним прыжком, не замечая, как невыносимо болит вывихнутая лапа, лис подскочил к бруску и схватил его в зубы. Перед глазами расплылись круги, одурманенный близостью еды, он забыл о намерении убежать, уселся рядом с безжизненной ладонью, поджав больную лапку, и принялся отрывать, разжевывать и глотать упоительно вкусные кусочки.

* * *

Алисе снилось, что она лежит в своей детской кроватке, теплой ладонью мама гладит ее по волосам и поет свою колыбельную песню сильным, но нежным голосом:

Спи, моя пташка, спи, ночь – это тоже птица.

В мире моей любви горюшка не случится,

В мире моей любви станут крылаты люди.

Спи, моя птаха, спи, пусть тебя не разбудит

Ветра проклятый вой, холод ночи искрится,

Помни, что я с тобой, помни – ты тоже птица.

Затемненная комната кружилась перед глазами Алисы, но это ее не пугало, наоборот, все тело наполнил покой, каждая клеточка растворилась в мамином голосе. Алиса чувствовала, как теплая простынь нежит спину, а под рукой примостился ее любимый игрушечный лис, потрепанный, но целый.

Спи, моя птаха, спи, утро придет нескоро,

Меркнут в горах огни, солнце за косогором

Спряталось, утра ждет. Спи, моя пташка, сладко.

Время идти вперед будет, но только завтра,

В край, где деревьев лес, так же, как ты, крылатых,

Спи, моя пташка, здесь ты родилась когда-то,

Чтобы спасти всех нас, смерть победить водою,

Спи, моя пташка, час сна твоего укрою

Тоненькой пеленой – нет, ни огня, ни страха.

Спи, я всегда с тобой. Я – твои крылья, птаха.

Алиса силилась понять, о чем поет мама, о каких крыльях ведет она песню, почему от этих слов по детскому ее тельцу бегут колкие мурашки. Она подняла глаза на мать, а та зыбкой картинкой уже растворялась в темноте комнаты, с нежной улыбкой смотря на перепуганную дочь…

Алиса открыла глаза. Над головой раскинулось предрассветное небо. Комнатка, знакомая ей с рождения, бесследно исчезла, вместо мягкой постели спина девушки опиралась на холодный камень, и только старая игрушка продолжала послушно сидеть у ладони.

«Чарли», – вспомнила Крылатая.

Игрушку ей подарила мама на пятый день рождения. Они долго выбирали имя лису и, весело хохоча, сошлись на Чарли. А после маминой смерти все вещи из дома, кроме старой муфты, пришлось отдать Городу. Больше Алиса не видела игрушечного лиса. Но сейчас он сидел рядом с ней, забавно прижимая одну лапку к животу, чуть приподняв уши. Лис казался живым настолько, что Алиса, еще не проснувшаяся полностью, протянула к нему руку и ткнула пальцем в мягкий бочок. Вместо искусственного тельца палец уперся во звериный мех. Теперь Алиса чувствовала в воздухе запах теплого дыхания зверька и… сухих грибов.

Лис тонко взвизгнул, выронив из пасти последний кусочек пайка, и, подпрыгнув от страха, понесся к норе. Он совершенно забыл о вывихе, но как только вес его тела пришелся на поврежденную лапу, она подогнулась, а лиса ослепила вспышка боли. Не издав даже писка, он упал на холодный песок.

Сердце испуганно трепетало у Алисы в груди, когда она осторожно приблизилась к замершему тельцу. Пушистый мех не скрывал худобу и молодость зверька. Размером чуть больше ее ладони, лис пушистой горкой лежал на песке. Неестественно вывернутая передняя лапка сразу привлекала взгляд. Девушка несмело дотронулась до зверька, но тот не очнулся. Его впалые бока еле заметно поднимались и опадали в такт слабому дыханию.

Короткого взгляда оказалось достаточно, чтобы понять: если немедленно не помочь лису, он погибнет еще до первых рассветных лучей. Надо было вправить вышедший сустав да перевязать его покрепче. Но на плечах Алисы уже была одна неподъемная ноша, брать на себя ответственность еще и за жизнь зверька, пусть даже такого маленького, казалось ей сумасшествием. Она постояла около лиса, размышляя, что лучше всего было бы сейчас заняться своими бедами, но совесть оказалась сильнее голоса разума. Шумно выдохнув, Алиса опустилась на колени у безжизненного тельца и принялась осматривать поврежденную лапу.

За то время, что прошло после вывиха, лапа сильно опухла. Алиса медленно ощупала каждое сочленение, радуясь, что зверек еще не пришел в себя. Во время испытания она выбрала курсы первой помощи и знала, как вправлять конечности. Осторожно, но решительно девушка слегка прижала одной рукой тельце лиса к песку, а второй крутящим движением поставила на место поврежденный сустав. При этом раздался противный щелчок, но зато теперь лапа не топорщились страшным изгибом. Лис жалобно заскулил, но глаз так и не открыл. Оставалось только перевязать лапку, чтобы дать ей успокоиться. Алиса оторвала полоску ткани от своей нижней рубашки, туго забинтовала лапу и наконец выдохнула.

Солнце уже всходило. Вожак не вернулся. В голове у девушки звучала странная песня из сна, а крылья прятались внутри. Указание о том, куда лететь дальше, покоилось в книжице Вожака, но Алиса никогда прежде не бралась читать карты. Казалось, судьба насмехается над ней, подбрасывая все новые испытания, хотя и со старыми Вестница пока еще не справилась.

– Надо разбудить крылья, остальное – потом, – решительно проговорила она, поднимаясь.

Единственное решение, что приходило на ум, высилось позади нее – серый валун сложно было назвать подходящим, но других вариантов не предвиделось. Алиса забралась по каменистому боку и встала на его верхушке. Крепко зажмурившись, девушка попросила Крылатых богов о помощи и шагнула вниз.

Песчаная земля ударила ее в ступни, и девушка рухнула на четвереньки. Ладони обожгло. Алиса отряхнулась и встала. Валун равнодушно блестел на солнце.

* * *

Лис очнулся за пару часов до заката, в лапке пульсировала боль, но уже затихая, не пронизывая все тело. Скосив глаза, он увидел, что кто-то вправил ему сустав и перевязал лапу светлой тканью. И этот кто-то был еще здесь: лис услышал шорох его шагов по песку, потом звук возни у камня и почти сразу – гулкий стук, какой бывает при падении. Зверек осторожно повернул голову и увидел человеческого детеныша.

Это определенно была самочка, растрепанные русые волосы налипли на раскрасневшееся лицо, вся одежда была в песке, а глаза сверкали яростью, но пахло от человека смертельной тоской. И немножко грибами. Самочка забиралась, оскальзываясь по гладким бокам, на верх камня, жмурилась и шагала с него в пустоту, чтобы упасть на песок, перекатываясь с ушибленных колен на спину. А потом все повторялось. Руки человека были в крови, лис чуял ее тяжелый запах, и шерсть приподнялась на рыжем загривке.

Лисицы передавали из поколения в поколение байку о том, как раньше человек был хозяином этих земель, когда они были плодородными и наполненными водой. Но человек слишком любил кровь. Эта жажда затмила ему разум, говорили лисицы, он хотел крови земли, крови тварей, что по земле ходят, крови братьев своих и даже крови своих Богов. Но пришел Огонь, и он утолил их жажду.

Лисы никогда не убивали ради крови и забавы – только чтобы выжить. Но кто знает, что там в голове у потомка кровожадного рода?

Лис испуганно замер, продолжая наблюдать за странным ритуалом. Но после особенно гулкого падения самочка осталась лежать на песке. Ее плечи задергались, а сама она издала странный вой, полный отчаяния. Лису стало ее жаль.

«В конце концов, – думал он, подползая к поверженному человеческому детенышу, – она вправила мне лапу, хотя могла убить. К тому же, когда у тебя есть вкуснейшие грибы, зачем тебе звериная кровь?»

Алиса окончательно выдохлась. Целый день она упорно шагала с камня в пустоту, но крылья продолжали спать. Пот заливал ей глаза, ладони были сбиты в кровь, а про посиневшие и опухшие колени девушка старалась не думать. Все отчетливее становилась мысль, что она продолжит путь пешком. И погибнет, конечно. Но бросить исполнение задания Города было хуже смерти. Пусть крылья ее не слушаются, но она остается Крылатой. Кто знает, может быть, ей повезет добраться до гор и найти камень повыше. А сейчас надо было отдохнуть, чтобы завтра еще до рассвета изучить карту и пойти, положившись на милость пустыни.

Пока Алиса искала в себе силы перевернуться, доползти до рюкзака и хоть что-нибудь съесть, лис подобрался к ней поближе. В его пасти был зажат последний, самый лакомый кусочек грибного пайка, подобранный им у валуна. Осторожно подойдя, он ткнул Алису в бок своим широким лобиком, а когда она, вздрогнув, обернулась, внимательно посмотрел ей в глаза.

Рыжий зверек настороженно смотрел на Алису, но она почему-то была уверена, что он не станет нападать, в его глазах читалось явственное сочувствие. Они смотрели друг на друга несколько секунд, а потом лис вздохнул и положил рядом с ней кусочек пайка. Постоял еще немного и добавил к сухому грибному брусочку тельце песчаного таракана.

Это был самый сложный, самый одинокий и страшный день жизни Крылатой, хуже ей было только в день маминых похорон. Но при взгляде на больного и брошенного стаей лиса у девушки защипало в глазах. Зверек отдал ей последнее из сочувствия, а может, в благодарность за вылеченную лапу. Но если в этой огромной пустыне есть хоть одна живая душа, способная на такое, значит, для нее еще не все потеряно.

Когда взошла луна, Алиса и лис уже спали: зверек прижался к ее боку, свернувшись клубком под полой тяжелой куртки. Около них на песке виднелось несколько грибных крошек и левое тараканье крылышко.

Глава 8

Томас изучил лицо Анабель до мельчайшей черточки. Вьющаяся прядка, выбившаяся из тугой прически. Две родинки на правой щеке. Полные, чувственные губы – она закусывала их до крови, когда он ее ласкал. Большие насмешливые глаза, зеленые, как свежая трава, как мир, каким он был раньше. Широкие брови, левую пересекал узкий шрам. Один из множества ее шрамов. «На память об испытании», – смеялась Крылатая.

Правда открылась спустя месяцы, когда Томас узнал, как сложно проходила трансформация тела его любимой. Как не желали раскрываться крылья, как первый шаг в пустоту завершился падением на скалы, как лекари собирали кости по кусочкам, сшивали связки и мышцы и боролись за ее жизнь несколько долгих недель. Томасу казалось, что гибкое тело Анабель создано для полета. А когда увидел затейливую вязь шрамов, что прятала от чужих взглядов ее одежда, то еще сильнее полюбил эту женщину.

Все то, что получалось у Томаса играючи, давалось ей тяжелым трудом с полным напряжением железной воли. И когда она, такая сильная в глазах других, тихо засыпала в его объятиях, в Крылатом просыпалась неведомая ему прежде нежность, накрывала его волной, так, что перехватывала горло. Это чувство оказалось сильнее даже естественного, понятного желания обладать. И это пугало Томаса. Куда легче было бы просто закрутить роман с сестрой по Братству, отправляться с ней на вылазки и травить байки, греясь у костра. Но та памятная гроза, мертвый охотник в пещере и доверчивые слезы Анабель сделали все сложнее. Во сто крат сложнее, в тысячи – прекраснее.

Томас перенес свой походный рюкзак в ее дом на следующее утро после вылазки. Не оглядываясь, он оставил свой закопченный уголок в общем доме Крылатых, как песчаные змеи сбрасывают и оставляют на холодной золе отслужившую кожу.

Анабель жила в небольшом доме почти у самой Черты. Беленые стены, серая крыша и тяжелая темная дверь скрывали уютную комнату с выходом в маленький сад, где Крылатая пыталась вырастить хоть какую-нибудь зелень. Грубо сбитый стол стоял посередине кухоньки и был покрыт скатертью. Последний раз скатерть Томас видел еще при жизни бабушки, которая воспитала его одна. Широкий топчан у завешенного окна, небольшой коврик под ним, шкаф у дальней стены – вся эта простая по сути обстановка отчего-то показалась Томасу странно умиротворяющей. В комнате пахло свежим хлебом, теплым очагом. Запахи кружили голову. Это место было настоящим домом, и ему предстояло возвращаться сюда каждый вечер. Целовать эту женщину, что стояла в дверях и смотрела на него с рассеянной улыбкой.

Анабель могла прочесть каждую из мечущихся в голове у Томаса мыслей. Ей тоже было не по себе. Все произошло слишком быстро. Долгие годы в ее жизни не было ничего, кроме неба. И вот появился встрепанный паренек, спас ее от грозного охотника и стал целовать так упоительно, как никто и никогда прежде. А потом Город разрешил им жить в ее доме вместе. Каждый день, возвращаясь, переступать один порог – от мысли об этом Анабель то охватывала такая паника, что у нее спина покрывалась холодным потом, то у нее замирало сердце от предвкушения счастья…

Пауза затягивалась. Хлеб стыл. Тишина сгущалась. И Томас, кажется, почти решил, что вся затея с переездом – лишь глупая ошибка.

– Раз, – сказала Анабель, делая шаг от двери к нему.

– Два, – ответил Томас, пересекая разделяющее их пространство комнаты.

Три – она обвила руками его широкую грудь, прижимаясь к нему всем телом.

Четыре – он покрывал ее поцелуями, легко касаясь губами, пробуя на вкус, вдыхая запах еще неизведанного до конца, но уже родного тела. Они сливались в единый поток, который сметал все предрассудки и опасения. Они были единым вдохом, одновременным сладким выдохом.

– Пять, – прошептали растрескавшиеся губы.

– Ты никогда не бросишь меня, слышишь? – твердила она, стискивая его ладонь своей. – Ты всегда будешь рядом. Иначе я убью тебя. Сброшу со скалы. Я никому никогда не позволяла переступить порог моего дома. Я никому не позволяла себя любить, быть со мной. Я никогда не позволяла себе никого любить. Ты даже представить не можешь, мальчик, как долго я тебя ждала. Эта ночь была такой холодной. А теперь пришел ты, и начался новый день.

Томас чувствовал, как внутри него ворочается страх, но и его смела волна невероятной нежности. Если эта сильная и прекрасная женщина сделала свой выбор, то все, что осталось Крылатому, – посвятить всю свою жизнь тому, чтобы стать достойным ее решения.

* * *

– Ана… Анабе-ель… – прохрипел Томас и захлебнулся воздухом, проникшим в его обожженное горло.

Он видел прекрасный сон. Любимая обнимала его, прижимая горячие ладони к груди, гладила по волосам, и они наполнялись цветом от ее прикосновений. Он снова был молод в этом сне. Вместе с током горячей крови по венам его тело наполнялось силой. И Анабель, его вечно молодая и сияющая Анабель, сидела рядом, смотрела на него, приподняв бровь.

– Глупый мальчишка, – говорила она, проводя пальцами по его щеке. – Тебе надо проснуться. Иначе, дорогой мой, ты умрешь. А тебе еще рано умирать.

Томас потянулся к ней, стараясь поцелуем разгладить морщинку между бровями, которая появлялась там каждый раз, когда Крылатая начинала сердиться на него. Но только он почти прикоснулся к ее лбу губами, как она отпрянула.

Анабель смотрела на него серьезно, даже строго.

– Томас, просыпайся. Сейчас же просыпайся!

– Зачем? Наяву не будет тебя. Я проверял. – Он попытался обнять ее, но она ускользнула.

– Здесь меня тоже нет. Присмотрись. Что ты видишь? – Крылатая не отпускала его, но и не давала приблизиться. – Что ты видишь, Томас? – повторила она.

Выбившаяся из прически прядь. Две родинки на мягкой щеке. Любимые губы. Зеленые требовательные глаза.

Томас почувствовал, что от его ответа зависит очень многое.

Но рассмотреть знакомое лицо не получалось. Анабель будто таяла, двоилась. У Томаса перехватило дыхание. В груди что-то сжалось, начало давить сердце, гулко стучащее в тишине.

– Что ты видишь, Томас? – повторяла женщина, и ее голос, раньше звеневший колокольчиком, теперь заставлял Крылатого дрожать. – Посмотри на меня! Тебе надо очнуться! – Анабель почти кричала.

Прядь. Родинки. Губы. Глаза. Брови. Морщинка между ними.

«Что? Я вижу тебя!» – хотел ответить он, встряхнуть ее, обнять.

Но звуки застряли у него в горле, как в сыром песке.

Лицо Анабель скривилось, будто ее мучила страшная боль. По щекам потекли слезы, рот некрасиво изогнулся, а между бровями пролегла глубокая морщина.

«Брови!» – понял он.

Две идеальные дуги. Они делали глаза еще больше и выразительнее. Ничто не нарушало красоту. На лице Анабель не было ни единого шрама.

– Ты ненастоящая, – прохрипел Томас. – Тебя нет.

Если бы в нем еще оставались слезы, он бы заплакал. Он бы выл до самой ночи, чтобы наконец избыть всю боль, что в нем жила. Но боги отвернулись от людей. Они не даровали человечеству спасительного дождя, позволив Огню пожрать весь мир. Они не даровали Томасу слез, и черная тоска медленно заполняла его.

– Я ненастоящая, ты прав, – ответила Анабель своим прежним, чарующим переливчатым голосом. – Но я есть. Я всегда с тобой, глупый мой. А теперь, – она наклонилась и прижалась губами к его лбу, – ты должен проснуться. И найти девочку.

Томас хотел крикнуть: «Анабель!» – чтобы удержать ее хотя бы на миг, но воздух вспыхнул в его горле сотней угольков.

Солнце стояло в зените. Огромное и безжалостное, оно испепеляло все, на что падали его лучи.

Томас лежал на вершине песчаного холма, силясь поднять голову. Ему казалось, что внутри черепа медленно переливается темная вязкая жидкость. Глаза резало от песка. В легкие словно набилась тысяча пчел, они жалили его изнутри, не давая вдохнуть. Иссушенное, избитое, изломанное тело не слушалось его совершенно. Впрочем, у него не было сил даже пошевелиться.

Он помнил, как улетал на предельной скорости от серого Вихря. Как пылевая воронка медленно, но неотвратимо его нагоняла. Как стало ломить крылья, как немыслимо заболела спина, как в какой-то миг мышцы сковало судорогой так резко, словно кто-то сжал его тело в когтистых лапах. Томас начал падать, но Вихрь подхватил его и закружил с нарастающей силой. Он помнил, как мир вертелся перед глазами, как его ударило пролетающим мимо камнем, и наконец тьма окутала его сознание, милосердно даруя образ любимой.

А теперь он лежал пустыне. Один. Без рюкзака с припасами. Без карты. Без сил. Без надежды.

«Зачем ты разбудила меня, Анабель? – хотелось спросить ему. – Я недостоин и после смерти оказаться рядом с тобой? Да, знаю, что недостоин».

Томас попытался перевернуться на спину, чтобы песок больше не забивался в нос. Резкая боль пронзила позвоночник и взорвалась в затылке. Томас болезненно застонал. И тьма вернулась.

Второй раз он очнулся, когда солнце ушло из зенита. Боль затаилась, она пряталась в теле и давала о себе знать, будто играя с ним в пятнашки, – перемещалась, то стреляя в пояснице, то тисками сжимая голову, то стуча в висках, то пробегая по каждому позвонку. Прислушиваясь к ней, Томас попытался двинуть рукой. Боль, принимая правила, скрутила пальцы судорогой. Когда он пошевелил правой ступней, боль разлилась в теле широким потоком. Оно слушалось Томаса, это не могло его не радовать, но боль следила за каждым движением.

Наконец, собрав в кулак остатки воли, сохранившиеся после встречи с Вихрем, Крылатый рывком перекатился на спину. Хриплый крик вырвался из его обожженного рта. Что делать дальше, он не знал. Нестерпимо хотелось пить. Стадия острой жажды прошла, на смену ей пришел жар, ровный, иссушающий нутро.

Томас знал, что без воды протянет в лучшем случае еще сутки. И это будет мучительное время страшной агонии.

Медальон озабоченно вибрировал на груди, покрытой синяками и ссадинами.

«Знаю, парень, мы с тобой не жильцы, – обратился Томас к нему. – Но мы ведь неплохо полетали, да? Пора и честь знать».

Но медальон продолжал дрожать, поскрипывая в сильном возбуждении. Томас попытался поднять руку и дотянуться до него; получилось это только с третьей попытки. Но и в ладони деревянный амулет не успокоился. Он словно пытался высказать свое возмущение, несогласие с покорной обреченностью, которой подчинился Крылатый. Сам того не понимая, Томас подпитывался силой медальона. Жажда чуть ослабла, боль затаилась в тяжелом затылке и притихла.

Томас ощутил, что еще может ползти. Он не знал, куда, зачем и стоит ли борьба мучений. Но медальон требовал действий. А Крылатый привык исполнять его волю.

– Значит, будем ползти, да, парень? – прохрипел Томас, скатываясь со склона песчаного холма, который мог стать его могилой, но не стал.

Он полз всю ночь. Солнечный жар сменился ночным морозцем. Остывающий песок вначале приятно холодил обожженное тело Крылатого, но через пару часов Томас закоченел. Надо было двигаться. Не ведая, в каком направлении, он просто полз, выбрасывая руки вперед и подтягивая тело. Так, раз за разом, часы подряд. Медальон больше не дрожал, тот словно потерял свою мощь, отдав Томасу все, что было накоплено в нем.

Когда Томас замерз так, что у него уже зуб на зуб не попадал, а избитое тело покрылось легкой хрустящей корочкой, Крылатый решил, что это, наверное, и есть конец. Подтянувшись в последний раз, он расслабленно затих на ледяном песке. Ветер легонько теребил его растрепанные волосы. Так нравилось делать Анабель, когда, просыпаясь на рассвете, она хотела его разбудить.

Томаса клонило в сон. Тело уже не трясло от холода, наоборот, оно стало теплым и легким, почти невесомым. Он закрыл глаза в предвкушении, что сейчас увидит Анабель, та склонится к нему, протянет руки, помогая встать. И они не спеша пойдут к самому горизонту.

Через сомкнутые веки Крылатый увидел мерцание огня неподалеку.

«Это Анабель», – решил Томас. Несет факел, чтобы не пройти мимо него в ночи.

Ветер принес звуки незнакомой гортанной речи. И шорох приближающихся шагов. Слишком тяжелых для женщины. Шли несколько людей. Они несли в руках факелы и говорили что-то на своем птичьем языке.

Вот незнакомцы подошли совсем близко, вот они заметили его. Сгрудились над ним, как падальщики.

«Наверное, решили, что я мертв. И разорвут меня, как мертвого, на кусочки», – равнодушно подумал Томас. Ему было все равно. Он ждал Анабель. Она должна увести его к горизонту.

Люди продолжали что-то возбужденно говорить, один из них перевернул Томаса на спину, поддел чем-то длинным его медальон. Воцарилась тишина.

Потом Томас почувствовал, как его поднимают на руки. Боль снова начала свой путь по телу. Анабель не приходила.

Пять человек несли его через пустыню, настороженно перешептываясь. Луна проводила небольшой отряд равнодушным взглядом и скрылась за облаками.

* * *

От книжицы в кожаной обложке исходил теплый запах мужского тела и каких-то специй. Алиса не решилась листать ее, слишком личной казалась эта вещь, абсолютно не вписывающейся в строгий образ Вожака. Углы книжки обтерлись, словно ее постоянно трогали, гладили и листали. На первой странице – Алисе пришлось аккуратно раскрыть скрипящую обложку, чтобы достать карту, – стройным почерком было выведено: «Взлетая высоко, помни о тех, кто ждет тебя внизу. А.».

Алиса никогда не слышала, что у Вожака был кто-то близкий, очень важный, способный написать подобное. В Братстве было принято обсуждать любовные похождения Крылатых, обращая внимание на пикантные подробности, и подтрунивать над особо отличившимися. Но прошлое Томаса всегда оставалось тайной. Поговаривали, что дом Вожака когда-то принадлежал другой Крылатой, что Томас жил с ней много лет назад, а потом… Чем закончилась эта история о Вожаке, не знал никто. А любые сплетники умолкали при виде его отшлифованного полевыми бурями сурового лица.

Не меньшей загадкой была и карта. На помятом листке Вестник нарисовал извилистый путь от Города к горному ущелью, где прятался оазис. Алиса долго вглядывалась в неровные штрихи, непонятные надписи под ними, в странные волнистые линии по углам. И наконец смогла разобрать обозначение пылевой косы, на которой она сейчас стояла.

Крылья мирно спали у нее за спиной. Впереди расстилалась песчаная гладь пустыни. Она смогла бы долететь до скал, отмеченных на карте острыми треугольниками, за один, максимум за два дня, но Крылатая не могла даже представить, сколько понадобится времени, чтобы дойти туда. Только выбора не оставалось. Алиса решительно встала и начала свой пеший путь.

Лис спал у нее за пазухой, устроившись в старой вязаной муфточке. Ритм шагов убаюкал его, а тепло, сохраняемое плотной курткой, напоминало о сумраке самой надежной лисьей норы. Лис чувствовал, что человеческого детеныша ведет особый путь, один из тех, что бывали только в сказках. Но это не пугало зверька, наоборот, он чувствовал приятное возбуждение: так ожидаешь начала увлекательного приключения. Спокойная жизнь в норе никогда не была ему по духу. И лису, не способному наслаждаться счастьем жизни в кругу родни, помогло несчастье – серый Вихрь. Лис дремал, прислушиваясь к шороху песка под ногами человеческого детеныша. И чуял в этих звуках предвестие больших событий.

Серая от золы пустыня тянулась с востока на запад рваным полукругом. Как мать тянет руки к своему затихшему ребенку, которого лишила жизни лихорадка, так и песчаная коса будто старалась обнять высохшее море и защитить его от безжалостного солнца.

Алисе надо было пройти как можно большее расстояние по этим пескам, а потом отыскать место, где получится отдохнуть, чтобы на следующее утро продолжить путь и снова пройти как можно больше.

«Замкнутый круг, воробушек?» – мелькнуло у нее в голове.

Так, посмеиваясь над ее страхом, Лин готовил Алису к началу испытаний. К тому времени у него за плечами уже был крылатый год, он постоянно летал и казался ей умудренным опытом Братом, знающим мир за Чертой.

По сути это было правдой. Лин не хватал звезд с неба, но он был ловок и смел, исполнял приказы, защищая Город. Он был хорошим Крылатым. И хорошим другом.

Он рассказал ей честно и открыто обо всем, что помнил о трансформации. О неизбежном отклике тела на происходящее внутри; о жутком страхе, о слезах и криках в комнатах лазарета; о первом падении, о вероятности так и не встать на крыло.

Но Лин говорил и об ощущении счастья, которое дарит полет, необъяснимом единении с медальоном, дружеском плече в Братстве, важности дела Крылатых.

Он говорил о том, что первая ступень возрождения почти завершена, – Город обеспечивает себя пищей и защитой. А значит, скоро придет час поиска земли, места, где люди смогли бы жить, не борясь мучительно за то, чтобы выжить.

– Вторая ступень, – говорил он Алисе, и голос его звенел. – Городу нужны крылья, всем живущим нужна наша отвага, воробушек. Замкнутый круг выходит, я знаю. Но поверь, даже самый жуткий страх падения стоит сладости полета.

Лин. Смешливый балбес Лин. Решительный крылатый воин Лин. Страстный и трепетный мужчина Лин.

Алиса не успела разобраться, что же она думает о ночи, случившейся с ними. Слишком многое свалилось на нее после этого. Но в глубине души она знала, что с другом детства их соединяют непреложная близость, единство предначертанного им будущего. И эта спокойная уверенность помогала ей бороться с песком, болью и страхом, давала силы идти вперед, чтобы вернуться. Поцеловать Лина в улыбающиеся губы еще раз, чтобы найти ответ на все вопросы.

«Будет ли тебе кого целовать, воробушек?» – назойливо крутилось в голове.

Томас назвал Лина мертвецом, и теперь, преодолев с Вожаком половину пустыни, Алиса знала: он не из тех, кто бросает слова на ветер. И это была еще одна причина ускорить шаг, идти вперед, сколько будет сил в ее измученном теле. Может быть, она успеет вернуться. Может быть, найдет в оазисе спасение от всех бед. Может быть, все еще будет хорошо.

Путь до скал занял у Крылатой четыре бесконечных дня. Солнце нещадно палило, зола и пепел скрипели на зубах. Алиса раскапывала ямки в ложбинах между барханами, песок под пальцами становился бурым, влажным, а после углубление медленно наполняла отдающая гарью подземная вода. Лис отсыпался во внутреннем кармане ее куртки, изредка попискивая и ворочаясь. Лапка почти зажила, отек спал, и на привалах зверек бодро кружил у ног Алисы, забавно тряся головой с большими ушами.

Когда солнце начинало спускаться вниз, Алиса устраивала короткие привалы, грела воду в котелке, чтобы накрошить туда паек. А лис начинал свой танец, скользя по песку. Небывало сосредоточенный и увлеченный, он очерчивал ровные круги широкими взмахами хвоста, ритмично подвывая. Алиса старалась не выказывать интереса, боясь нарушить их хрупкий союз, но тайком, кидая быстрые взгляды, любовалась, как блестят широко раскрытые глаза на его закинутой вверх мордочке.

Если бы мог, зверек рассказал бы ей, что ритуальному танцу маленьких лисят никто не учит. Никто не заставляет их выходить на поверхность, чтобы проводить солнце. Но внутри каждого лисенка-подростка однажды просыпается эхо зова. Кто-то очень далекий затягивает песню, когда начинает смеркаться. И хочется выскочить из норы, понестись на голос того, кто так одинок в песчаной дали, но все, что могут лисы, – это кружиться на песке, надеясь, что безымянный певец почует их, узнает, что он не один.

И лис танцевал. Кружился на тонких лапках, размахивал огненным хвостом и передавал слова ободрения ветру, чтобы тот донес их зовущему.

«Я иду, неназванный, – скулил зверек в небо, запрокидывая голову. – Мой путь начался, и кто знает, может быть, он приведет меня к тебе. Со мной идет человеческий детеныш, но не бойся, поющий. Она не одержима кровью, как весь остальной ее род. Если у тебя сломана лапа, она даже сможет тебя вылечить. Пой нам, далекий. Кто знает, может, впереди нас ждет встреча».

Когда четвертый день был на исходе, над путницей нависли скалы. Радость от их вида придала девушке сил. Можно было сделать привал, отметить скорый полет щедрой порцией похлебки, выпить затхлой воды. А завтра взобраться на ближайшую скалу, чтобы взлететь Крылатой Вестницей.

До оазиса, отмеченного на карте, было уже рукой подать: от него Алису отделял участок пустыни, который она минует за пару дней полета, а дальше – неизвестность, но в первый раз за последние недели Крылатая чувствовала уверенность в успехе вылазки. За те дни, что она двигалась по пыльной косе, ее дорогу мог пересечь охотник или голодный падальщик, но пустыня была безлюдна. Бури проходили стороной, подземная вода заполняла низинные ямки, а солнце временами уходило в облака. Алиса понимала, что одной благосклонностью фортуны дело тут не обошлось. Что-то вело ее вперед. Расчищало путь, скрывало от глаз врага. Что-то манило ее через скалы, а значит, нужно было идти, пока тело не обессилеет.

В голове у Крылатой, как навязчивые песчаные жуки, кружились безумные мысли.

«А что, если оазис есть? Что, если в нем все так, как говорил Вестник? И трава, и вода, и Дерево? Что, если… – Тут Алиса даже остановилась на секунду. – Что, если это Дерево меня зовет? Странной колыбельной мамы, которую та никогда и не пела. Вдруг это оно защищало меня в дороге и отгоняло диких зверей? Вдруг я слышу его, вдруг я… Говорящая?»

Мысли понеслись с бешеной скоростью, перескакивая друг через друга, сталкиваясь и разлетаясь.

«Вот почему Томас выбрал меня! – Приятное тепло бежало по венам вместе с кровью, голова слегка кружилась от немыслимости предположений. – Ну разумеется, в Городе знали, что я Говорящая. Поэтому послали меня с самым опытным Крылатым. Он должен был защитить меня, довести до оазиса, а там я бы все поняла, но Вихрь нарушил планы. Теперь меня ведет само Дерево, зовет к себе. И я должна идти».

Она прибавила шаг, поднимаясь на первую каменистую гряду. Лис, спавший весь день пути, настороженно поднял уши. Его маленькое сердечко почему-то забилось взволнованно, шерсть на холке приподнялась. Рядом была опасность. Кто-то прятался в тени скал. Кто-то наблюдал за ними, скрываясь в вечерних сумерках. Лис заскулил, засучил лапками, царапая кожу Алисы через ткань.

Девушка вынула зверька из-за пазухи и опустила его на землю.

– Ну чего ты, Чарли? – Она не раздумывая назвала лиса в честь старой игрушки, и он уже отзывался на это имя, умильно щуря глаза. – Буквально час, и сделаем привал. А завтра полетим! На крыльях, слышишь? Потерпи еще немного…

Но лис встревоженно оглядывался, прижимаясь животом к земле. Ночь спускалась на горы, ветер завывал и шуршал среди камней. Алисе стало не по себе. На спине от страха выступил холодный пот. Она ощущала чей-то взгляд, и мысли о защите Дерева казались ей теперь смехотворными.

Не делая резких движений, девушка потянулась к арбалету, закрепленному ремнем у нее на бедре. Лис, прижимая уши, скулил у ее ног. Воздух стал плотным, не давал сделать вдох.

Первая стрела с визгом пролетела у виска Крылатой. Мир закружился перед глазами, словно волчок.

– Беги! – крикнула девушка лису. И тот бросился в сторону, отчаянно петляя.

Стрелы визжали в воздухе, Алиса отстреливалась, посылая во тьму короткие арбалетные болты, без особой надежды попасть в невидимого противника. Ее обступали, стискивали в кольцо. Сеть взвилась над головой, в одно мгновение заслоняя все небо, а потом упала на Крылатую. Алиса забилась, затрепыхалась пойманной рыбой. Тяжелый удар обрушился ей на затылок, и, коротко вскрикнув, девушка упала на камни.

Гортанно переговариваясь, ее обступил отряд воинов. Один из них осторожно перевернул безжизненное тело и поддел медальон Крылатой длинным посохом. Ночь пронзил птичий крик.

* * *

Сознание возвращалось к Алисе волнами тошноты. Кружилась голова. Кто-то заботливо поддерживал Крылатую за плечи, помогая привстать. Дурнота подкатила к горлу, и девушку вывернуло на темные камни. Кто-то убрал волосы с ее потного лица, поднес к губам фляжку с водой.

– Пей.

Голос из прошлого заставил Алису открыть глаза. Мир опасно двоился и путался. Девушка тряхнула головой, застонала от накатившей боли, но смогла рассмотреть сидящего рядом с ней человека.

Томас, с разбитой губой и заплывшим глазом, но точно живой, все еще протягивал ей фляжку.

– Пей, – повторил Крылатый.

Алиса сделала глоток, но ее снова затошнило, и она съежилась на холодных камнях. Томас приподнял ее голову, быстрым движением вытер ей губы рукавом своей потрепанной рубахи.

– Сильно кружится? – спросил Вожак, осторожно прислоняясь спиной к прутьям. Было заметно, что каждое движение причиняет ему боль.

Алиса с трудом разомкнула губы. Пещера освещалась одним факелом у дальней закопченной стены. В самом ее центре стояла клетка, запертая на массивный замок. Туда и бросили Крылатых чьи-то грубые руки.

– Терпимо, – выдавила она, борясь с тошнотой.

– Эти, – Томас посмотрел сквозь прутья на выход из пещеры, – приходили обработать твою голову. Тебе сильно досталось, но жить будешь. – Он хрипло засмеялся. – Они и меня подлечили.

– Кто они? – Алиса пыталась оглядеться, но в глазах еще мельтешили темные точки.

– Не имею ни малейшего представления, – ответил Вожак, вытягивая ноги. В нем что-то явственно изменилось. Привычная строгость и скупость движений сменились расслабленностью. Это пугало Алису, казалось, что Вожак узнал что-то, изменившее его, разорвавшее путы четких строк Закона. – Они говорят на своем языке, ничего не понятно. Но жестами объясняют доходчиво. Они нас будут судить, девочка. А потом казнят.

– Судить? – Алисе показалось, что она ослышалась, что все это лишь плод его сотрясенного разума. – Казнить?

– Да. Охранник пообещал содрать с меня медальон. А если нас посадили в одну клетку, значит, и ты пленом не обойдешься.

Алиса замерла, глупо моргая. Мир вдруг перестал кружиться. Все стало предельно ясным.

– Если сорвать с Крылатого медальон, он сразу же умрет, – проговорила она.

– О, нет, девочка, не сразу. Еще пару часов мы будем истекать кровью, моля о смерти.

Глава 9

Охранник подошел к клетке, недовольно бурча на своем языке. Просунув между прутьями две маленькие плошки с бурой жидкостью, он присел на корточки у противоположной стены.

– Пей, – посоветовал Томас, поднимая плошку, и начал отхлебывать из нее. – Он не уйдет, пока мы не вернем их пустыми. А потом заберет факел.

Алиса с трудом поднялась и протянула руку, ощутив приятное тепло каменной плошки. Варево оказалось приятным на вкус, отдавало пряными травами. Девушку слегка повело в сторону, как бывает от хмельного напитка.

– Что это? – спросила она, вытирая губы. Тело в одно мгновение стало легким, словно вся боль и усталость, что давили ей на грудь, растворились в небытии.

– Они нас опаивают, девочка, – расслабленно протянул Томас, вытягиваясь у решетки. – Готовят к церемонии казни, наверное.

– И вы сказали мне это выпить? – Алиса наклонилась, отплевываясь, но варево растеклось по всему телу мягким теплом. – Зачем мы это выпили?

Охранник недовольно заворочался и прокричал ей что-то со своего места у стены пещеры.

– Тс-с… – Вожак успокоительно похлопал рядом с собой. – Садись. Если мы не выпьем, он нас изобьет. Если ты выплюнешь, он нас изобьет. А потом придет лекарь, чтобы залить варево тебе в глотку.

Алиса еще постояла, покачиваясь, и осторожно присела рядом с Томасом.

– Так вот почему вы такой… – Она смутилась, но прибавила: – Расслабленный.

Томас хрипло засмеялся, потряс головой, но ответил своим обычным, строгим голосом Вожака:

– Забываешься, Крылатая.

Алиса подобралась, выпрямила спину, хотя тело стало совсем мягким и податливым, словно в нем вовсе не было костей. Томас посмотрел на нее и разразился каркающим смехом.

– Вольно. Здесь не действует Закон, девочка, здесь нет Крылатых. И я тебе не Вожак тут. Запомни это. А сейчас спи.

Охранник звякнул связкой тяжелых ключей и отпер массивную дверь. В тусклом свете факела Алиса разглядела его широкие плечи, покрытые плотной вязью татуировок. На нем были лишь выгоревшие штаны и сапоги цвета песка. В огромной ручище он держал длинный посох, второй потянулся к факелу на стене. Ключи звякнули еще раз. Оказавшись внутри клетки, охранник рывком притянул к себе Томаса, угрожающе рыча. Подержав Крылатого так с пару секунд, он брезгливо откинул пленника и плюнул на его сгорбленную спину.

Алиса подскочила к Томасу, желая помочь ему подняться, но он оттолкнул ее руки, встал сам и проводил охранника взглядом. В пещере воцарилась темнота. Еще немного постояв, Томас сполз по решетке вниз и растянулся на полу, бессильно вытянув ноги. Алиса присела рядом. Они помолчали.

– Чем быстрее ты уснешь, тем быстрее наступит завтра. – Вожак говорил затуманенным голосом. – Просто разреши пойлу тебя усыпить.

– Мы должны попытаться убежать! – Алиса не узнавала Томаса, вся его жесткость и воля исчезли, а сам он словно потерял внутренний стержень, стал ниже ростом, истончился. – Мы не можем сидеть тут, пить их варево и ждать казни!

– Алиса! Мы не сможем убежать. Они отобрали оружие, хорошо хоть не раздели нас. Я избит, обезвожен, я устал, понимаешь? Не было смысла в этой Вылазке. Но мы преодолели даже большее расстояние, чем я рассчитывал. А сейчас нужно признать: эти люди нас казнят. Я не знаю, почему и кто они такие, я не ведал об их существовании так же, как и ты. Я выжил после встречи с серым Вихрем, но дюжина вооруженных варваров меня доконала. А сейчас мы будем спать, я хочу увидеть сон.

Казалось, что эта речь, тихая и безжизненная, лишила его последних сил. Лежа в темноте, Алиса слушала его дыхание, и, несмотря на затуманенность сознания, в ней зрело отчаяние. Тишина давила все нестерпимей, Алиса решилась заговорить снова.

– Серый Вихрь… Вы улетели от него?

Ее голос повис в темноте. Томас не пошевелился.

Крылатая начала погружаться в хмельную дрему, когда Вожак все-таки ответил:

– Почти. Но он меня нагнал. Покрутил и выбросил на песок.

– И вы смогли уцелеть? – Алиса боялась, что тишина, если она вернется, удушит ее в своей мертвой хватке.

– Чудом, – откликнулся Томас. – Я полз куда-то, когда они меня нашли. Приволокли сюда. Охранник поил меня этой дрянью уже четыре раза… Где была ты? В другой клетке?

– Я шла по карте. До скал. Нашла лисенка. Еще немного, и смогла бы взлететь… Но они меня окружили… – Алиса сдерживала подступающие слезы. Сейчас ей было стыдно за свои мысли об избранности. Не было никакого зова, ей везло, но везение иссякло к четвертой ночи. И она просто не заметила опасности, возомнив себя Говорящей.

– Ты. Шла. Пешком. – Вожак помолчал, словно пробуя на вкус каждое слово. – Святые Крылатые, немыслимо.

Он вдохнул пахнущий гарью тюремный воздух, покачал головой, но Алиса этого не видела. Она замерла, прислушиваясь к его движениям.

– Послушай меня, пусть это уже не пригодится, но все-таки. – Томас приблизился к ней, она чувствовала его дыхание совсем рядом. – Чтобы взлететь, тебе не нужна Черта, не нужно падать с высоты. На самом деле ужас от падения живет в тебе с первого шага вниз со скалы. Остается только вспомнить его, и крылья откликнутся.

– Но… почему? – Хмель от варева чуть притупил удивление Алисы, но внутри нее оно возмущенно вопило.

– Чтобы молодняк не садился где ни попадя, чтобы вас пачками не сжирали охотники и прочие хищники, чтобы сохранить для вас романтику полета – выбирай что хочешь… – Томас чуть отодвинулся, но остался сидеть рядом, прислонившись спиной к решетке. – Вестница… Они послали со мной девчонку, не знающую азов выживания в настоящем мире. И она почти достигла цели! Слушай, девочка, ты заговоренная? Может, тебя старуха Фета чему научила? – Он отрывисто засмеялся, но почти сразу умолк.

«Сказать ему, что я, возможно, Говорящая? Рассказать все про сон, колыбельную, спокойствие пустыни? Рассказать о чувстве зова, что влечет вперед, щекочет в горле предчувствием настоящих чудес?»

Но в этом не было уже никакого смысла. Заключение в клетке давило на Алису, лишало сил, хмельная голова так и норовила упасть на грудь. Крылатая почти уже провалилась в сон, когда голос Томаса нарушил тишину.

– Я дал тебе книжку. В кожаной обложке. С вложенной картой. Ты оставила ее в пустыне?

– Они, – Алиса качнула головой в сторону, куда ушел охранник, хотя Томас этого все равно не видел, – отобрали ее вместе с остальным. Я старалась сохранить… Честно. Извините.

– Глупости, – резко оборвал ее Вожак, и Алиса поняла, насколько важна была для него эта вещь.

Помолчав немного, она решилась.

– Я видела там надпись… Кто это – А? – Еще пару дней назад она и представить себе не могла, что задаст Вожаку вопрос о чем-то личном, но хмель развязал язык им обоим.

Томас глубоко вдохнул и чуть слышно выдохнул:

– Моя жена.

* * *

Первый год вместе подарил Крылатым полнейшее и нерушимое счастье. Далекие вылазки в пустыню сменялись уютными вечерами у камина. Они занимались любовью на песке, а потом до самого утра хохотали у костра вместе с Братьями.

Анабель мягко правила Томаса, оттачивала, растила в нем мужчину. Одним легким прикосновением ладони к плечу она могла усмирить его гнев, остановить за шаг до драки, за слово до вызова. Томас чувствовал в своей женщине силу и мудрость, он хотел однажды дорасти до нее, хотел, чтобы Анабель им гордилась. И она гордилась, замечая, как его порывистый, огненный нрав становится мягче, а поступки разумнее.

Когда Томас, усталый и довольный, засыпал рядом с ней, женщина не смыкала глаз, пытаясь налюбоваться его телом и сильными руками молодого мужчины, ставшего для нее надежной опорой.

Всего один год сделал из Крылатого настоящего воина. Город поручал им самые сложные вылазки, зная, что вдвоем они легко справятся с любой опасностью. Анабель уже не руководила, лишь направляла. Раскрывая крылья, Томас становился ее Вожаком, и это ей нравилось. Почти так же сильно, как запускать пальцы в его волосы, когда он прижимал ее тяжестью своего тела к горячему песку.

Обнаженные, они лежали на пылевом заносе, когда Томас приподнялся на локте и посмотрел на нее без привычной смешинки в глазах.

«Сейчас он скажет, что мы слишком далеко зашли. Что он устал и подумывает отдохнуть от меня». Зеленые глаза Анабель тонули в сером море глаз Крылатого.

– Слушай, – заговорил он, и внутри женщины медленно начали вянуть цветы. – Сколько мы уже летаем вместе?..

Томас умолк, собираясь с мыслями.

Анабель видела, как трудно даются слова ее мальчику. И, вопреки немыслимой боли, что уже разгоралась в ее сердце, она ринулась ему на помощь.

– Я все понимаю, Том. – Своей ладонью Анабель накрыла его губы, чувствуя их привычную мягкость. – Ничего не говори. Нам было очень хорошо, но я все понимаю…

Томас тряхнул головой, убирая ее руку. Посмотрел на любимую с растерянностью, но продолжил:

– Ничего ты не понимаешь. – Он нашел ее ладонь губами и поцеловал. – Я люблю тебя. Представляешь? Целый год вижу, как ты ешь, спишь, расчесываешь волосы, готовишь еду, ковыряешься в зубах… – Томас с улыбкой вжал голову в плечи, когда Анабель шутливо замахнулась на него, а потом поцеловал ее ладонь еще раз. – И я хочу, чтобы это все длилось вечно. Поэтому… – Он потянулся к валяющимся у их ног вещам и, покопавшись в них, прибавил: – Вот.

Томас протянул ей что-то в маленьком мешочке. Распуская тугой узелок, Анабель догадывалась, что находится внутри. Ее пальцы дрожали, когда она достала тонкое колечко с прозрачным, как капелька чистейшей воды из сказок Феты, камешком, блеснувшем на свету.

– Его мне бабушка оставила. У нее больше ничего и не было. Говорила, что это последняя вещь из мира до Огня…

Он говорил что-то еще, но Анабель уже ничего не слышала.

Мир расплывался в ее глазах, наполнившихся соленой влагой, капельки которой срывались с ресниц, падая вниз, на кольцо, руки и песок. Крылатая закрыла ладонями лицо, а Томас уже обнимал ее, укачивал, шептал в кудрявую макушку:

– Ты же будешь со мной, правда? Всегда? Всегда-всегда-всегда…

Анабель кивала в такт этому «всегда», прижимаясь к груди своего мальчика и плача от счастья, в которое только сейчас и поверила по-настоящему.

Их обвенчали на закате ясного дня. Старуха Фета принесла для невесты тонкую кружевную накидку, которая закрывала лицо Анабель, но не могла скрыть ее блестящих глаз. Томас, взволнованный, одетый в старательно очищенный от песка походный костюм, держал ее за руку. Когда Правитель назвал их мужем и женой, молодой Крылатый откинул с лица Анабель накидку и поцеловал ее сладкие губы, запомнив их вкус на всю свою жизнь.

Перед Городом, перед Братством, перед солнцем, что садилось за скалы, перед всем безжизненным миром, который связал их однажды и навсегда, они стали в тот миг одним, неделимым целым.

* * *

Когда Алиса уснула, неловко опираясь на его плечо, Томас осторожно подался в сторону и ушел в другой угол клетки. Пусть в легком девичьем прикосновении не было даже намека на близость, но Крылатый слишком много лет подряд засыпал один в холодной комнате, чтобы стерпеть чужое тепло.

В тени, за кругом света сторожевого костра, что развели ночные охранники, прятался лис. Он бежал весь день, подживающую лапку нещадно дергало, она опухла и плохо слушалась его, но лис не останавливался. Он несся по следу человеческого детеныша. Он боялся не успеть.

Когда девушка крикнула ему «Беги!», лис скрылся в темноте среди камней и сидел там, наблюдая, как вооруженные человеческие воины тащат обмякшую Крылатую в глубь гор. Ее голова безвольно билась о спину гиганта, что забросил девушку себе на сплошь покрытое татуировками плечо. Чужаки скрылись за пригорком, переговариваясь на звучащем резко, с короткими паузами языке.

Лис остался один. Его маленькое сердечко сжали когтистые лапы отчаяния. Совсем недавно он был в самом начале пути к поющему вдалеке, у него появился друг, который кормил его грибной похлебкой. И вот он опять один посреди холодной пустыни. Зверек поднял голову к небу и завыл просто так, не ожидая ответа.

Но неназванный ответил ему.

«Чарли, – раздался мягкий голос в голове рыжего зверька, и он даже подпрыгнул от неожиданности. – Беги, малыш! Беги за ней! Ты должен спасти человеческого детеныша, больше некому. Беги что есть сил, мой хороший, спеши!»

И Чарли побежал, отыскивая на холодной золе отголоски запахов прошедших по ней воинов. Поющий вдали лишь укрепил в нем понимание, что человеческий детеныш не просто дал ему имя, эта девушка с заботливыми ладонями и грибными брусочками в сумке стала его новой родней. А бросить родню в беде, как однажды бросили его самого, Чарли не мог.

* * *

Огонь мягко освещал пятачок у входа в пещеру. Грух устал за длинный день, что он провел на посту у клетки смертников, внимательно наблюдая за каждым движением мерзких существ. Тот, которого они схватили первым, оживился, когда в клетку к нему затащили девчонку. Вскрикнул даже, первый раз за часы, проведенные в каменистых пещерах. А встретили его здесь так, что он должен был взвыть куда раньше. Но, падая от ударов тяжелых кулаков отрядного мясника, он только втягивал воздух разбитыми ноздрями да плевался кровью.

Грух уважал воинов, умеющих терпеть боль. Он сам был таким. Когда в пустыне ему повстречалась зубастая тварь и вцепилась в плечо, он задушил ее голыми руками, разодрал пасть отродью, и кровь текла по его собственному телу багровым потоком. Но Грух тогда не издал вопля, хотя тот почти сорвался с искусанных губ. Теперь плечо украшал грубый шрам, переплетаясь с вязью нательных рисунков.

Не будь пленник богохульником, Грух бы воздал ему должное почтение. Но у того висел на груди деревянный символ мерзкого преступления, а значит, пойманного надо было предать суду. А потом выпить его кровь, разделяя между воинами. Кровь за кровь. Смерть за смерть.

Грух возбужденно поерзал. Девчонка была интереснее. Гладкая, юная, тонконогая, как лисичка, она манила отрядных запахом. Слишком давно они покинули своих женщин, низкорослых и поблекших, слишком долго шли по этим пескам. Если бы не проклятие талисмана на ней, девке бы уже нашлось применение. Но как только суд налитой луны вынесет приговор, как только нежные грудки очистятся от скверны деревом, отряд возьмет свое. И пускай тельце под ними будет истекать последней кровью, кровь всегда льется за кровь.

О, как долго они шли, теряя веру в предсказание. Как всякая надежда уходила из отважных сердец. Как старый воин упал, сломав ногу, как кровь его оросила пески, а крики наполнили пустыню. Как пришлось добить его и съесть, потому что кровь никогда не проливается просто так.

И вот они нашли первое доказательство – послушник мерзкого дерева умирал, распластавшись на песке. Значит, шаман видел правду, значит, услышанный им зов не был порождением дурмана. Если есть еще под кровавой луной твари с деревянными медальонами, значит, есть и дерево, их дающее.

«Сыновья налитой луны, что восходит на западе, кровь прольется за кровь! – кричал он, сотрясаясь всем телом. – Идите в пустыни, ищите Дерево. Как только падет оно, на землю вернется благодать! Я слышал зов, это Дерево говорило с виновниками Огня. Вы должны найти его раньше, кровью нальется луна и благодатью одарит каждого!»

Грух помнил, как пили они дурман до самого рассвета, прославляя провидца и луну, а с первыми лучами солнца Сыновья перерезали горло шаману, чтобы кровь освятила их поход.

Дюжина отрядов ушла тогда в разные стороны. Грух знал, что они сгинут без смысла. Но если дерево будет срублено, то кровь его прольется за кровь сыновей.

Пока мясник развлекался с пленником, отрядные нашли глубокую пещеру, и клетка, что несли они через пустыню, встала там так ладно, словно была под нее сделана. В ту ночь луна была благосклонна, и отправленные вперед разведчики отыскали девчонку. Теперь мерзкие отродья ждали суда. Но суд вершится только при полной луне, а над отрядом висел пока ущербный с края овал. Следовало подождать, напоить луну молитвой, чтобы кровь богохульных выродков пролилась во имя светила.

Грух поерзал у костра еще немного. Сыновья луны ушли на охоту, он один остался сидеть у огня, пытаясь почуять сладкий запах юного тела. Но его одолевал сон, голова клонилась на широкую грудь. Вот уже перед ним стояла мерзкая пленница, и тянула к нему свои длинные руки, и терлась об него отвратительно мягкими грудками…

Грух провалился в сон. Лисьи глазки внимательно наблюдали за тем, как он мерно дышит. Ночь была темна.

Глава 10

Алиса тонула в пылевых облаках дурмана, они накатывали и жаром горели на губах. Выплывая из топкого сна, Крылатая разглядела лишь едва различимые очертания клетки в темноте пещеры, куда не проникал ни единый лучик света. Девушка приподнялась, пытаясь рассмотреть Томаса.

– Вода в ведре. Рядом еще одно. Пустое. – Голос Вожака был нарочито спокойным. – Я все равно ничего не вижу, так что не стесняйся.

Алиса осталась лежать на куске мешковины, подавляя в себе раздражение. Крылатый, который, не обращая на нее никакого внимания, вел ее за собой через пустыню, Вестник второй ступени возрождения Города, Вожак, воин – этот человек был ей привычен и понятен. Но сидящий рядом мужчина, таивший в себе боль прошлого, страх и жалость к самому себе, казался ей чужаком.

«Он сдался и обрек нас на гибель, – думала Алиса. – Не пробуя убежать, ждет казни, только и делает, что подстегивает меня своими колкостями».

Алиса чувствовала несправедливость собственных выводов: Вожака избили и опоили дурманящим зельем, он сделал все возможное, но их поймали, а без помощи выбраться отсюда не получится, даже если он начнет рвать и метать, выбивая искры из железных прутьев. Но умиротворенная обреченность Томаса ужасала, сковывала сильнее страха перед гигантским охранником. Крылатый лежал, растянувшись пластом, у стены клетки, не смыкая глаз, дыша глубоко и ровно, словно листая в памяти дни другой своей жизни.

Теперь Алиса знала: Вожак был женат и, видимо, любил свою женщину, если хранил у сердца ее подарок. Крылатая ощущала вину: столько лет Томас берег маленькую книжицу, а она умудрилась потерять ее всего через пару дней после того, как она у нее оказалась. Как страдальчески он оборвал ее извинения, как глухо прозвучали слова о жене, словно Томас отвык говорить о ней, словно боль, которой он избегал, вернулась к нему и проявилась с новой силой.

Но все терзания Вожака, вину перед ним и жалость к оставленному в одиночестве лису перевешивал страх. Деревянный медальон прилегал к коже, провисая на тоненьких корешках, что прорастали через тело, тянулись вглубь, оплетая ее изнутри. Никто в Городе не говорил о возможности снять медальон. Человек становился воином Дерева до последнего вдоха. Крылатого хоронили, если от него оставалось то, что можно было предать земле, вместе с драгоценным кусочком старого мира.

На новом теле медальон бы просто не прижился. Вместе с Крылатым уходили и его крылья. Никому бы и в голову не пришло глумиться над телом, разъединить же медальон с живым еще человеком, вырвать с корнем из него таинственную силу… О таком Алиса даже не слышала. Медальон, горячий, трепещущий, как маленький зверек, прятался между ее ключиц. Девушка сжала его в ладони, натягивая тонкие корешки, идущие от кусочка дерева внутрь тела.

– Мы что-нибудь придумаем, я тебе обещаю, – одними губами прошептала она.

– Ну, теперь-то уж точно конец, парень, – чуть слышно рычал Томас, стискивая в руке медальон.

Пальцами он чувствовал, как истончилась деревянная пластинка, каким слабым теплом медальон пытается ободрить его. Слишком много сил потратили они на бессмысленный рывок по пустыне. И куда в итоге попали? В тесную клетку, на суд варваров. Ладно бы только он, его место в преисподней давно пустует, но он подвел Алису, эту глупую, несмышленую, уверенную в своей избранности девчонку.

Томас подавил в себе вой. Сдержал желание вскочить, биться кулаками о железные прутья, плеваться и рычать на пленителей; ему хотелось вырваться из клетки, вцепиться в лицо охранника и выколоть ему глаза. Но все это лишь напугает девчонку. Ради нее он должен был оставаться спокойным, делать вид, что покорился судьбе, чтобы сердечко Алисы окутала успокоительная пелена смирения.

* * *

«Что же делать? Что же делать?» – Мысли метались в маленькой рыжей голове, пока Чарли прятался в тени за пределами круга света от костра.

Он знал, что человеческий детеныш где-то тут, совсем рядом, чувствовал отчаяние и страх. И ощущал еще кого-то, чья глухая ярость пугала лиса. Но главный враг был иной: тупой и сонный, похотливый, сильный, сжимающий в потной руке ключи от клетки. Как выкрасть тяжелую связку, дотащить ее до Алисы и не разбудить злобного стражника, если ты крошечная хромая лиса? Чарли даже завыл от бессилия.

«Цапни его, просто укуси, маленький мой воин, – произнес внутри головы особенный, мягкий голос поющего. – Но главное – до крови. Сделай так, чтобы его кровь пролилась. И беги изо всех сил к крылатой девочке, потому что, если воин тебя поймает, я не сумею помочь».

Горькая печаль неназванного накрыла волной Чарли, но для сочувствия у него не было времени. Если к костру подойдет еще один полуголый воин, даже всего один, то шанса спасти девочку не останется. Лис выскочил из тени и бесшумно ринулся к спящему охраннику.

Груху снилась молодая пленница. Она терлась об него горячим телом, постанывая в его сильных руках. Вот он впился в ее нежную шейку губами, вот укусил до крови и начал пить ее, словно из кубка. А она знай подставляла под его укусы юное тельце и стонала так сладко. Грух крутил ее в лапищах, тискал и мял, наслаждаясь ее болью и желанием, отражавшимися на юном личике. Пленница изогнулась дугой, припала к широкой груди воина, покрывая поцелуями узоры на его коже, а потом медленно охватила своими горячими губами палец на его руке, лаская язычком, покусывая острыми зубками. Грух возбужденно зарычал, еще секунда – и он повалит ее на песок, прижмет своим телом грубо, животно…

Острая боль пронзила его руку и вырвала из томительного сна. Пленница, которая мгновение назад постанывала, сидя на нем, вцепилась зубами ему в палец, силясь вырвать кусок плоти, пролить кровь. Его кровь воина! Грух взревел, поднимаясь на ноги, и сбросил плутовку с себя. Кровь теплой струйкой потекла вниз по руке. Ярость тяжелой волной захлестнула голову, в глазах потемнело. Девку следовало убить прямо сейчас, не дожидаясь отряда и суда. Она пролила его кровь! А кровь проливается только за кровь.

Но чертовки нигде не было. У костра, куда упало ее неожиданно легкое тело, не виднелось ровным счетом ничего. Только рыжие всполохи огня. Воин пригляделся к ним и увидел маленького зверька. Узкая мордочка его была вся в крови. Грух постоял немного, соображая. Пленница не выходила из клетки, а сладкий сон о девчонке прервал гадкий песчаный лис. Достать его! Сломать гнусную шею! Выпить всю кровь, сожрать сырое мясо, а шкуркой украсить сапоги!

Чарли била дрожь, желудок выворачивало от соленого привкуса крови чудовища.

«Надо увлечь его за собой, – твердил про себя зверек, сдерживая тошноту и панику. – И только тогда бежать. Бежать что есть сил».

Как только воин шагнул в его сторону, утробно рыча, лис метнулся к пещере. Он не знал, что будет делать, когда окажется внутри. Но если неназванный велел ему бежать, он будет бежать. Лишь бы спасти человеческого детеныша. Лишь бы дойти с ней до зовущего.

Когда охранник ввалился в пещеру, фыркая и плюясь пеной от ярости, Томас вскочил на ноги, прикрывая собой сонную Алису. Маленькая пушистая тень бросилась к ним, мелко дрожа.

– Чарли? – Алиса схватила зверька и прижала к себе. – Томас, это мой лис, я рассказывала! Он нас нашел…

Томас ее не слышал. Разом подобравшись, он наблюдал, как охранник открывает клетку. Ярость застилала маленькие глазки. Оставив за спиной открытую дверь, он начал шарить руками в темноте. Глаза пленников давно привыкли к царящему в пещере мраку, а Грух, забежав внутрь, вмиг ослеп, всполохи костра еще стояли у него перед глазами.

– Кровь, кровь, кровь… – рычал он, наклоняясь к полу, чтобы нащупать во тьме маленькое пушистое тельце. – Кровь за кровь!

Томас неслышно обошел охранника со спины, взмахом руки велев Алисе отойти в дальний угол. Он обрушился на воина одним коротким ударом, в который вложил все силы, и повалил варвара на землю. Не видя, с кем он борется, не понимая, как из сладкого сна он так скоро попал в сырую пещеру, Грух попытался сбросить с себя Крылатого, но жилистые руки Томаса уже охватили его короткую шею.

Алиса прижимала к груди пушистого лиса, и дрожь его маленького тельца передавалась ей. Ужас сковывал все их естество, надо было броситься на помощь Томасу, но Алиса продолжала стоять, опираясь спиной на холодные прутья клетки, и смотреть, как Вожак душит огромного воина.

Пару бесконечных минут тишину пещеры нарушали только предсмертные хрипы охранника, Томас же не издал ни звука, пока не почувствовал, что гигантское тело под ним, вздрогнув последний раз, обмякло. На дрожащих ногах он поднялся и обернулся к застывшей девушке.

– Надо убираться отсюда, пока остальные не вернулись. – В его голосе снова появились железные нотки. – Пойдем.

Они вышли к костру и увидели, что небо уже светлеет у горизонта. Оглядевшись, Алиса заметила свой рюкзак: распотрошенный, он лежал позади костра. Отрядные не забрали ничего ценного. Пайки остались внутри вместе с флягой. Только истоптанная муфточка комком валялась рядом. Алиса осторожно подобрала ее и засунула в рюкзак. Вещей Томаса видно не было.

– Я все потерял, еще когда меня настиг серый Вихрь, – проговорил он, осматриваясь. – Арбалет твой они сломали, вон, догорает. Надо хоть посох, что ли, забрать…

Вожак подошел к костру и замер: огонь облизывал обломки арбалета, тонкие бумажные странички он пожрал в самом начале, от них осталась только зола. Кожаная обложка старой книжицы, обуглившаяся почти до неузнаваемости, лежала на камнях. Затоптав пламя, Томас поднял ее, отряхнул и спрятал во внутреннем кармане куртки.

Не говоря ни слова наблюдавшей за ним Алисе, он подхватил ее рюкзак и пошел в сторону ближайшего пригорка. Крылатая, все еще прижимая к себе Чарли, смотрела ему вслед. А потом, спохватившись, поспешила за Вожаком, на ходу устраивая лиса за пазухой.

Глава 11

Свадьба Крылатых была похожа на цветастое покрывало, сшитое из сотни ярких лоскутков. Вот Томас кружит Анабель в танце, и она красиво выгибает спину под его ладонями. Вот Крылатая смеётся, протягивая руки к старухе Фете, а та хохочет ей в ответ. Вот Анабель жмурится, утыкаясь лбом в плечо мужа. Вот Правитель поднимает бокал, а Томас под столом кладет руку жене на колено, нежно его поглаживает и поднимается всё выше по бедру, пока она старается сохранить серьёзный вид. Вот солнце клонится к закату, на нежной коже Анабель появляются мурашки, и Томас старается поцеловать каждую из них. Вот Крылатые, хохоча, подходят к дому, вот Том поднимает жену на руки и переносит через порог, а она затихает в его руках. Вот он находит её терпкие губы своими, вдыхает запах нагретых солнцем волос, вот медленно расстегивает лёгкое платьице, вот она стоит перед ним нагая и прекрасная. Вот. Вот. Вот.

А потом жизнь пошла своим чередом. Они летали в пустыню, не разжимая рук, шагая в пустоту за Чертой. Обзавелись своими шутками, понятными только им. Этими полувзглядами, полужестами единства двух существ. Томас потерял счет времени, что неслось ровным счастливым потоком.

Вечерами, насидевшись с Братьями у костра, они лежали в своей постели, мечтая, как полетят вместе с Вестниками в незримую даль над бескрайними песками. Если кто и мог найти живую землю, то, разумеется, только они – двое влюбленных Крылатых. Накручивая на палец каштановую прядь, Томас в ярких красках рисовал, какой зеленой и сочной будет трава у них под ногами, как напьются они невероятно чистой воды, каким будет то самое Дерево. Анабель смеялась, но от глаз Крылатого не могло ускользнуть, насколько страстно она мечтает о живой земле.

– Мы разуемся, слышишь? – говорил Томас, видя, что жена от этих слов довольно щурится, словно ручная лиса, которой почесывают за ушами. – И босиком пройдемся по траве, она будет пряно пахнуть, влажная, полная жизни. А рядом… Рядом будет течь ручей, представь, как он журчит, представь, что можно окунуть в него пальцы. И солнце мягкое-мягкое… Там-то ты мне и отдашься, прямо на мокрой траве, как похотливая лисичка…

Анабель чувствительно щипала его за бок:

– А Дерево станет за нами наблюдать!

– Ну, если тебе так хочется, то будет. Куда же оно денется, – отвечал Томас и с хохотом валился на пол с кровати под градом ударов ее острых кулачков.

Прошло без малого три года спокойной жизни в маленьком доме у Черты, когда настало то утро. Утро, которое Крылатый старался забыть, но память всегда была к нему немилосердна.

Их разбудил тревожный стук в дверь на рассвете. Недовольно бормоча себе под нос, Томас босой подошел к двери. На пороге стоял Ким, один из молодых Братьев, еще не допущенный к заданиям: он был посыльным в Городе, выполняя нужную, но скучную работу.

– Томас! – Его глаза лихорадочно блестели. – На Гряду напали охотники! Правитель зовет вас с Анабель к себе. Сейчас же.

Крылатому понадобилась пара секунд, чтобы полностью осознать услышанное. Нести службу на гряде означало перейти на высшую ступень в Братстве, быть признанным самым опытным и надежным среди остальных. Почетней было только оказаться в рядах Вестников, о которых Город шепчется уже не один год.

Радость от скорых перемен захлестнула Томаса. Он отослал Кима к Правителю с обещанием прийти без промедления и бросился будить жену.

Анабель в последние недели часто бывала не в духе, она быстро уставала и много спала. Томасу казалось, что ее всегда грациозный стан потерял былую тонкость, бедра округлились, движения стали плавными, хотя это ни капли ее не портило. Иногда он ловил на себе такой взгляд жены, словно она в чем-то сомневалась на его счет. Но бурная жизнь Крылатых не давала ему времени задуматься о переменах. Когда Анабель уходила от костра в самый разгар веселья, чего не бывало раньше, он лишь пожимал плечами: женщины, кто их поймет…

– Эй, Крылатая, – пропел он, натягивая рубашку. – Город зовет!

Анабель разлепила веки и посмотрела на него, словно не узнавая, а потом села в кровати.

– Такая рань… Только рассвело, куда ты?

Ее медлительность начала раздражать Томаса.

– Нас вызывают в Город. – Он навис над женой, потянул ее за руку. – Собирайся, на Гряду напали охотники, нас захотят отправить туда. Слышишь?

Энергия билась в Томасе, ему хотелось, чтобы Анабель, его воительница, его Крылатая, разделила восторг перед будущими переменами. Но она продолжала сидеть, утонув в подушках, не двигаясь, а морщинка между бровями делала ее лицо старше и грубее.

– Ты меня слышишь? – Он чуть повысил голос, и морщинка стала еще глубже.

– Я слышу. Не кричи. – Анабель спустила ноги вниз, на холодный пол. – Они погибли?

– Кто? – Томас уже зашнуровал высокие ботинки.

– Твои Братья, на которых напали охотники, – с нажимом ответила она, не сводя с мужа взгляда. – Те, кто радовался дальнему назначению до тебя, они погибли?

– Да… Нет… Святые Крылатые, я не знаю! Нас ждут в Городе. Пошли.

Анабель молча прошла мимо Томаса, и он с неудовольствием отметил, как натягивается ночная сорочка у нее на бедрах и что плоский живот, который он так любил ласкать, чувствуя под кожей натянутые мышцы, утратил упругость.

По спящему городу они добрались до дверей покоев Правителя. Воздух не дарил ни единого глотка свежести, пахло извечной гарью, смесью запахов сожженного мира и холодного песка. Тишина, что грозовой тучей разрасталась между Крылатыми, пахла точно так же.

«Ничего, – думал Томас, подстраиваясь под шаг жены. – Она просто не выспалась, сейчас распробует новость на вкус и сразу поймет, как круто поменяется наша жизнь. Это вернет нам былую прыть. Пепел, пыль, маленький дом в ком угодно погасят интерес к жизни. Ведь она меня старше… На целых десять лет дольше в пустыне. Но Гряда – это же совсем другая история!»

За годы, минувшие с того памятного, грозового дня в пещере, он первый раз вспомнил о разнице в возрасте между ними. И тут же поспешил отогнать эту мысль, как надоедливую муху. Раньше Город не давал ему таких опасных поручений, не отправлял так далеко. Они полетят на гряду вдвоем, никакого уютного домика, только скалы, пустыня и крылья. То, что надо, чтобы Анабель встряхнулась.

Правитель принял их в личных покоях. Сам он сидел в глубоком кресле у окна. Морщинистые руки его лежали на коленях. Город спал перед глазами серой, пыльной грудой. Безрадостная картина жизни тех, кому было суждено влачить здесь жалкое существование, навевала тоску и презрение, но Правитель привык. Он привык к привкусу праха во рту, прах давно стал его верным спутником. Он привык к вечно требующим свежей еды и чистой воды людям. Он привык к тревожным сводкам с дальних рубежей. Он привык, что Город стареет вместе с ним. Но пока есть эти серые дома, есть и их Правитель. Пока есть Правитель, будут и серые дома за окном.

Он поднял голову и посмотрел на вошедших. Встрепанный Томас, вояка и сорвиголова, так и светится радостью. Мальчишке давно хотелось на гряду. Сегодня он получит желаемое назначение. К женщине, чей высокий лоб разрезала глубокая морщина, Правитель присмотрелся внимательнее. Он ее помнил. Когда-то, давно настолько, что и вспоминать смешно, ее молодое и стройное тело будило в нем желание. Но Крылатая отвергла его, как отвергала потом всех, кроме своего мальчишки. Если бы он мог, Правитель залился бы сейчас злорадным смехом: между этими двумя что-то сломалось. Он чуял отстраненность в позах, видел искорки в глазах, обычно эти самые искорки дают начало пожару, огню, что сожрет их маленький мир, как настоящий Огонь поглотил мир большой.

Пауза затянулась. Томас топтался в дверях, Анабель, не спрашивая разрешения, присела на краешек стула.

– Мне сложно говорить это, – начал Правитель, не утруждая себя даже формальным приветствием, – но двое ваших Братьев погибли, исполняя свой долг этой ночью. Очень жаль. – Он помолчал, собираясь с мыслями.

– Что будет с их телами? – Голос Анабель прозвучал с неуместной для этой комнаты резкостью.

– Тел не осталось, – спокойно ответил Правитель. – Охотники – злобные твари пустыни, не мне вам рассказывать.

– Как обычно, – проговорила женщина, рассматривая свои ладони.

Томас не мог понять, какая муха укусила Анабель. Сам же он был готов расцеловать сидящего напротив старика, ведь еще секунда, и с этих сухих губ сорвутся главные слова его, Томаса, крылатой жизни.

– Итак, я позвал вас, наших лучших воинов, чтобы сообщить: именно вы смените павших на посту. Завтра вы должны прибыть на Гряду. Оценить сложившуюся там обстановку. Подготовить доклад для всего Города. А после этого вы отправитесь обратно, чтобы нести постоянную службу на дальнем рубеже.

Сердце Томаса бешено заколотилось в груди. Все, о чем только может мечтать Крылатый… Да что там! Все, о чем только может мечтать мужчина… Человек! Ведь ему поручено выполнять опасное задание Правителя…

– Нам нужно подумать, – с плохо сдерживаемой яростью произнесла Анабель.

Томас захлебнулся воздухом. Он знал голос жены до тончайшего полутона, а сейчас ему показалось, что он слышит незнакомую женщину.

Не слушая возражений, даже не оглядываясь на изумленного Правителя, Анабель схватила мужа за руку и повела прочь из покоев. Дверь хлопнула. Город спал, тяжело вдыхая горький воздух. На улице Анабель отпустила Томаса и зашагала в сторону дома. Он нагнал ее у самого порога, задыхаясь гневом, схватил за плечи и резко повернул к себе.

– Ты в своем уме? – Он не знал, не мог подумать даже, что женщина, состоящая из его поцелуев и ласк, способна так отвечать Правителю.

– Отпусти. – Анабель поморщилась, потирая красные пятна на коже, – следы его пальцев. – Нам надо все обсудить. Заходи в дом.

Комната еще хранила тепло сна переплетенных тел. Но Томас оглядел ее новыми глазами. Тесное помещение, полное бабских тряпок, ненужных безделушек. Ему стало душно, словно он только что осознал, насколько ненавистна ему такая жизнь.

– Мы Крылатые! – Он почти кричал. – Как ты смеешь отказывать Правителю, когда он посылает нас на Гряду?! Ты хочешь прожить здесь до самой смерти? – Томас обвел руками комнатку; его захлестнуло презрение. – Ведь это все – жалкое существование, Анабель.

Она смотрела на него глазами, полными необъяснимой боли.

– Это все, Том, – место, где мы были счастливы. Это все – место, что мы называли домом. Никто не вправе заставить нас отсюда улететь. Правитель не наш Вожак, а Вожак не отправит нас на Гряду, если мы будем против.

– Мы не можем быть против! – Томас кричал. – Это же мечта!

– Твоя мечта, милый. – Анабель устало присела на разобранную кровать. – Ты никогда не спрашивал, о чем мечтаю я…

– Я знаю, о чем ты мечтаешь! Ты хочешь стать Вестницей, так же, как и я. – Он смягчился. – Послушай, нам нужно провести пару лет на Гряде. Да, там неуютно – но в пекло уют! Мы Крылатые, у нас будет небо – и мы у нас будем! Представь, как здорово все сложится: пустыня, опасности, никого рядом… Нельзя стать Вестником, если не покажешь себя там, на дальнем рубеже…

– С чего ты взял, что я хочу стать Вестницей? Что мне не нужно ничего, кроме неба и крыльев? – Она снова посмотрела на него с сомнением.

– Ты сама говорила! – Томасу начало казаться, что все это – глупая шутка. Еще немного, и жена зальется смехом, бросит в него подушку, назовет болваном, и они пойдут к Правителю и скажут, что согласны – согласны лететь, жить.

Но Анабель не засмеялась.

– Я говорила, Том, что хочу увидеть траву, хочу почувствовать ее пряный запах. Хочу опустить ладони в прохладную прозрачную воду… Хочу увидеть настоящую жизнь, а не борьбу за выживание… Но я не обязана туда лететь, мы все знаем, прежнего мира нет. Но зато есть то, что получилось сохранить. Есть мы с тобой, есть наш дом. Посмотри, как здесь хорошо… Здесь мы смогли бы построить наш собственный мир, не подвластный огню и гари.

– Святые Крылатые! Анабель! – Он присел у ее ног, чтобы его серые с медными крапинками глаза оказались на одном уровне с ее зелеными глазами, чтобы не видеть ничего, кроме ее глаз. – Наше будущее – это мы с тобой, пустыня и небо. А дом не дает нам вдохнуть свободно, я уже совсем не узнаю тебя. Ты стала… – ярость и непонимание бушевали в Томасе, – другой. Я брал в жены полную сил и решимости Крылатую! Как ты была прекрасна в своей силе, легка в полете. А сейчас, ну посмотри на себя…

Он запнулся, осознавая, что говорит. Но слов было уже не вернуть.

Анабель засмеялась, этот смех, глухой и отрывистый, много лет потом преследовал его во снах. Она оперлась на его плечи руками и оттолкнула с такой силой, что он повалился на пол.

– О, мой мальчик, ты даже не представляешь, как я изменилась! – Она продолжала смеяться. – Если твое будущее – пустыня и гарь, то меня в этом будущем не будет. Лети! Лети за своей сказкой, Крылатый. А меня, старую и уставшую, оставь в покое.

Она встала и прошла в дальний угол комнаты, села к мужу спиной. Томас поднялся на ноги, гнев кипел в нем, но любовь к той, прежней Анабель была сильнее любого гнева.

– Я полечу на Гряду, посмотрю, как там и что. И вернусь с докладом. Уверен, твое… – Он запнулся на мгновение. – Твое состояние к тому времени уже изменится. И мы улетим туда вместе.

Анабель слабо махнула рукой, не оборачиваясь к мужу.

– Нет. Так быстро мое состояние не изменится. – Она опять засмеялась, но резко оборвала смех и добавила: – Оно не изменится, Том, уж прости.

Не говоря больше ни слова, Томас вышел из дома и зашагал в сторону покоев Правителя.

Анабель осталась сидеть у стены, обхватив себя руками за плечи, она раскачивалась из стороны в сторону, что-то напевая, а потом зарыдала, завывая и глотая воздух ртом, как плачут только дети, когда они теряются посреди толпы чужих людей.

* * *

Алиса летела из последних сил, Вожак старался увести их подальше от стоянки кровожадных воинов, но крылья ее уже не слушались.

Под ними раскинулись острые скалы, безжизненные и обугленные, как и все вокруг. Когда Томас начал снижение на один из тысячи пиков, Алиса облегченно выдохнула. Ей хотелось выпрямить ноги, опереться спиной о холодный камень и забыться сном, поглаживая чудом спасенный медальон.

Они забились в маленькую пещеру, скорее напоминающей нору какого-нибудь некрупного зверя, чем подходящее для ночлега двух человек место. Вожак запретил ей разжигать огонь, опасаясь, что воины уже обнаружили и побег, и мертвое тело в клетке.

– Надо затихнуть, раствориться, – прошептал он ей почти что на ухо; им пришлось лечь совсем близко, больше в пещере места не было. – Еще одного громилу я осилить не сумею.

Между их тел уютно устроился лис. Ему как настоящему герою выделили целый грибной паек, и Чарли молниеносно его сгрыз, жадно ворча и подбирая крошки.

Согреться без живого пламени костра было невозможно, и Алиса еще плотнее запахнулась в куртку.

– Быстро же ты ее заслужила. – Вожак удивленно поднял бровь.

– Ее подарил Лин накануне моего отлета… – шепнула в ответ Алиса, чувствуя, как сладко замирает в груди от этих слов.

Томас вспомнил худощавого паренька, который вместо него стал Вожаком. Ему хотелось сказать: «И правильно, что отдал, не хоронить же вместе с ним такую хорошую вещь», – но он промолчал. Девчонка вызывала странную для него самого симпатию. Не ожесточенная еще пустынными ветрами, она всем сердцем стремилась к далекому оазису. Хорошо быть молодым, открытым в своих радостях и болях. И не скрывать в себе ничего такого, что жрет тебя изнутри.

– Томас… – услышал он ее голос сквозь чуткий сон. – Можно я спрошу?

– Валяй. – Мужчина поерзал, удобнее устраиваясь на камнях, чувствуя боком позабытое тепло женского тела.

– Тогда… во время слета. Вы назвали Лина мертвецом. Почему?

– Зачем задавать вопрос, зная на него ответ? Ты же слышала его кашель, ты прожила в Городе достаточно лет, чтобы знать: такой кашель все равно что смерть. С небольшой отсрочкой. И чем она меньше, тем лучше. Захлебываться собственными легкими и кровью… Уж лучше пусть меня сожрет падальщик.

Алиса помолчала, съеживаясь от жестокости его слов. Жестокости и правдивости. Истинной жестокости их сожженной жизни.

– И мы не можем ему помочь, никто-никто не может? От этого нет лекарства? – Все в ней замерло в ожидании ответа. Тишина продлилась на мгновение дольше, чем она ожидала. Это мгновение заставило сердце Крылатой встрепенуться с надеждой.

– Никто из тех, кого я знаю, не может вылечить такой кашель, – ответил Томас, всматриваясь во тьму широко раскрытыми глазами. – Спи.

– Но если мы найдем… Дерево. – Алиса не могла не спросить. – Оно же может знать, как спасти всех?.. И от голода, и от огня, и от кашля.

– Да, Дерево могло бы нас спасти… – Томас продолжал смотреть в пустоту. Он знал, что должен ответить Алисе, знал, что, ободренная им, она полетит в любую даль, знал, что лучшего момента и не придумать. Слова вертелись на языке. Но он устал. Тело болело. Голод подтачивал последние силы. Бок согревался от теплого тела девушки рядом. Он слышал ее доверчивое дыхание, чувствовал запах ее волос. И дал слабину. – Но мы не летим к Дереву, девочка, завтра мы повернем назад.

Глава 12

Лис прислушивался к злобному шепоту человеческих детенышей, которые шипели друг на друга, наивно думая, что их перебранка не разносится по спящим скалам. Алиса чувствовала, как у нее под ладонью напрягается узкая спинка зверька, но успокоить Чарли была не способна: Крылатую переполняло негодование.

– Мы почти долетели! – горячо шептала Алиса, чьи глаза, как два уголька, гневно сверкали во тьме пещеры. – Я помню карту: надо перемахнуть скалы, и там…

– Ты видела карту, но не помнишь ее, – возражал Томас, пытаясь сохранить спокойствие. – Карты больше нет по твоей вине, между прочим.

– Ах, по моей вине! – Крылатая выплевывала слова, словно бы это были горячие камешки, обжигающие рот. – Это вы провели со мной несколько дюжин проклятых дней, Томас, и не удосужились поделиться маленьким секретом. Оказывается, мне и надо-то было просто вспомнить первое падение, чтобы не идти по пустыне пешком! Святые Крылатые, пешком, Томас! Я шла пешком четыре дня по сожженному миру и почти дошла, пока вы прохлаждались в клетке!

Никогда еще Алиса не испытывала такой злобы. Мысль, что ее Вожак мог струсить, когда до Дерева оставалась всего пара дней полета, ее убивала. Ярость стерла все границы приличия, развеяла все уважение к Вожаку, которому Алиса научилась, изучая Закон. Остались лишь разочарование и гнев.

– Я спас твою задницу от Вихря, девочка! – процедил Томас, стараясь отодвинуться от ее разгоряченного тела.

– Мы могли просто пересидеть за валуном… – Алиса кривила душой: Вихрь точно нашел бы их там, и она это понимала, но спокойствие Вожака, оказавшегося предателем всего Возрождения, лишало ясности рассудок.

– Ну, конечно, – язвительно парировал Томас. – Вихрь покружил бы рядом и улетел, все так, моя милая. И варвары бы нас не тронули, ни меня бы не распотрошили, ни тебя бы не изнасиловали всей толпой. Все так.

Алиса вспыхнула: сидя в клетке, она приготовилась к смерти, даже представила, как презрительно плюнет под ноги палачу, истекая кровью. А Крылатый был прав, над ней непременно надругался бы весь отряд. Но даже осознание этого не утихомирило девушку.

– Если бы не лис, вы бы так и остались лежать в углу, считая ведра. А Чарли, кстати, пришел за мной. Даже тут великий Вожак оказался не у дел.

Томас не ответил. Хотя тишина, помноженная на близость, его нервировала. Опасные слова правды не должны сорваться с губ. Хватит исповедей этому вечеру.

Они продолжили молчать; рука Томаса прижималась к боку Крылатой, и та попыталась отодвинуться, но уперлась в холодные камни. Немного поерзав, Алиса повернулась к Вожаку спиной.

– Хватит шуршать, – прошептал он, силясь отодвинуться от девушки, насколько это было возможно.

– Мы полетим к Дереву, – ответила Алиса в полный голос, и его звенящая уверенность проняла Томаса. – Я слышала его зов. Дерево нас ждет, и мы к нему придем.

Вожак издал короткий смешок и, резким движением повернув девушку от стены к себе лицом, посмотрел на нее в упор. Алиса напряглась, ощущая на своих плечах руки мужчины, чьи полные презрения серые глаза обдавали ее холодом.

– Что ты себе надумала, девочка? Какой еще зов ты могла слышать? Ты – неоперившийся птенчик Братства с одной-единственной стоящей рассказа у костра историей, да и то про доходягу-смертника. – Казалось, он пытается задеть ее побольнее.

– Но вы же почему-то взяли меня с собой? – Теперь голос Крылатой пронзал тишину, но вестников это уже не заботило.

– Сказать, почему я взял с собой именно тебя? – Томас зло улыбался, стискивая руками хрупкие плечи. Ему вдруг подумалось, что он мог бы свернуть шею девчонке всего за пару мгновений.

– Я и так знаю почему! – Алиса закусила губу, сдерживая слезы, что уже собирались внутри нее соленой волной. – Потому что я Говорящая! Я слышу Дерево, Томас!

Никогда еще юная Крылатая так отчаянно не желала, чтобы ей поверили, чтобы злые глаза Томаса вспыхнули пониманием, чтобы он увидел разрозненную картинку их странного пути к оазису единой, такой, как видится ей.

– Святые Крылатые… – Вожак отпустил ее плечи и слегка отстранился. – Ты просто перегрелась на солнце, девочка, устала. Вот тебе и чудится всякое, не бери в голову. Мы летим домой. У нас вышло преодолеть большую часть пути, который был обозначен на карте, Правителю не в чем будет упрекнуть тебя… В конце концов, никто не заставит Крылатых лететь на смерть, кроме их Вожака, а я не думаю, что твой милый дружок захочет твоей гибели. Так что… Мы просто вернемся, Алиса, это очень важно… Вернуться.

* * *

Чтобы принять предложение Правителя, обговорить с ним детали и выйти из его покоев наружу, к просыпающемуся городу, Томасу понадобилось не больше часа.

Казалось, что старик ждал его и нисколько не удивился гордому одиночеству вошедшего Крылатого. Чуть прикрыв глаза, Правитель жестом подозвал Томаса поближе к своему креслу.

– Рад, что ты вернулся. Тебя манят опасности, я прав? – Его полный доверия приглушенный голос гипнотизировал Крылатого. И тот только кивнул в ответ. – Замечательно, замечательно… – Правитель помолчал и продолжил: – Меня всегда поражает невероятная отвага Крылатых, Том, я ведь могу тебя так называть?

Еще один кивок.

– Замечательно. Так вот, Том, нет ничего плохого в желании свить гнездо и довольствоваться городской жизнью. У нас есть еда и питье, мы ведь выращиваем достаточно грибов, чтобы прокормиться, и очищаем воду так, что она не застревает в горле. Да… Мы многого достигли. Но все-таки быть Крылатым, как мне кажется, это нечто иное, но я не могу утверждать, у меня, увы, нет крыльев… Так о чем я? Ах да…

Правитель пожевал тонкие губы и улыбнулся Томасу, обнажив ровный ряд белоснежных зубов.

– Крылатые нужны, чтобы защищать нас. – Голос старика набрал силу, и теперь он отчетливо произносил каждое слово. – Не жить в уютных домиках, совершая короткие вылазки. Не пьянствовать у костра. Защищать и разведывать – вот их предназначение. Открывать новые горизонты для нас, тружеников земли. Но ваш Вожак – он как наседка, уж прости мою прямоту, мальчик, и он считает меня неправым. Впрочем, кто я такой, чтобы приказывать Крылатому?

Стоящему у кресла Томасу казалось, что его ноги врастают в пол.

Конечно, он слышал разговоры, мол, обаятельный и пузатый Хэнк Большое Перо вечно спорит с Правителем. Крылатые даже гордились этой неожиданной упертостью своего Вожака. Но в жизни Томаса Хэнк играл незначительную, второстепенную роль, слишком сильна была вольница в Братстве, слишком хорошо они, Крылатые, знали Закон и чтили его. И вот теперь старик говорит так открыто, так доверительно, и ждет – точно ждет! – его одобрения.

– Томас, – заговорил Правитель, который, казалось Томасу, прочел каждую его мысль, – я знаю, как важен для вашего Братства Вожак и вовсе не хочу принизить его в твоих глазах. У тебя такие особенные глаза, мальчик мой, холодные и решительные… Но я снова отвлекся. Хэнк считает нужным прекратить дозорную службу на Гряде. Он мне сказал, что кровь его Братьев дороже земли, отвоеванной нами у пустыни. Так что если сейчас ты вызовешься туда лететь, Томас, то, видят Святые, все остальные Крылатые могут посчитать тебя предателем. Но Город… Вот для Города ты станешь героем! Нам важно знать, что творится там, за Грядой. Нам важно знать, что происходит за нашими стенами. Однажды Вестники отправятся в путь, Томас, и кому, как не тебе, доведется лететь с ними! Тебе, охранявшему Гряду – наш последний рубеж перед смертью.

Больше Правителю не нужно было говорить ни слова. Томаса захлестнуло непередаваемое чувство важности. Он словно очутился на предназначенном только ему месте. Там, где должен был быть именно он – молодой и сильный Крылатый, будущий Вестник. Вожак слишком мягок, чтобы принять безжалостные правила сожженного мира и властвовать в нем. Но он, Томас, – совсем другое дело.

Провожая Крылатого взглядом, Правитель позволил себе одну слабую, но полную яда улыбку. Мальчишка отдался ему с потрохами всего лишь за пару минут громких речей. Городу нужна надежда на будущее счастье. Если сказать грязным труженикам, что нужно еще немного подождать, еще потерпеть голод, и жару, и пыль, то они перестанут требовать от него увеличения пайков. Можно будет просто сидеть в этом кресле, смотреть на серое тело города за окном, пить чистую воду – о, как же мало ее осталось в этом жутком мире – и не опасаться шорохов за спиной. Город никогда не отринет Правителя, дарующего надежду. А этот мальчик, который полетит на гряду, станет символом живой земли, трав, а может, самого Дерева. Он станет символом того, что стоит еще подождать, безропотно трудясь на грибных фермах и каменоломнях. Того, что уже и вовсе не существует. Но разве нужно знать об этом Городу? О нет, разумеется, нет.

Томас зашел в притихший общий дом Братства и сразу понял: Ким сообщил о раннем вызове к Правителю каждому, кто захотел его слушать.

«Ну, и к лучшему, не придется отчитываться. Хэнк все знает. Я просто подойду и скажу ему, что согласился», – думал Томас, двигаясь мимо Крылатых, стараясь не смотреть им в глаза.

Вожак сидел у грубо сколоченного стола, помечая что-то на большой карте. Полный, если не сказать толстый, он поражал всех своей ловкостью в воздухе, а о силе его удара ходили легенды. Хэнк тяжело повернулся на стуле и пристально смотрел на Томаса, пока тот подходил к нему, с каждым шагом все больше теряя уверенность.

– Ну что, Том, старик вытряхнул из тебя душу, правду мне сказали? – Бледные, почти прозрачные глаза пронзили Крылатого насквозь.

– Вроде того, Хэнк. – Томас решил, что тянуть бессмысленно. – Он предложил мне отправиться к Гряде. Я согласился. Нужно посмотреть, что там и как.

Вожак на мгновение закрыл глаза, посидел так и снова уставился на Томаса, изучая его.

– Ты знал ребят, которые там погибли за последние два года? Хочешь, я перечислю всех поименно и расскажу тебе, что от них осталось, что мы здесь предали земле?

В доме воцарилась дрожащая тишина: никто уже не укладывал пайки и фляги в рюкзаки, не напевал и не переговаривался с товарищем, даже не шептал и не шуршал ничем – все слушали спокойный голос Вожака.

– У тебя есть жена, Том. Молодая и красивая женщина. Хороший дом. У тебя есть крылья и возможность трудиться на благо Города. Что еще тебе нужно?

– У меня есть крылья!.. – Томас откашлялся, вспоминая слова Правителя, и продолжил: – Но нет настоящего неба! Ты не даешь нам летать, Хэнк, не даешь спасти всех от голода и пустыни! Мы летаем за водой да к каменщикам! А могли бы найти живую землю. Мы Крылатые, мы должны спасти наш народ, а не отбиваться от охотников у самых стен…

– Я стараюсь спасти вас, болван, не дать броситься в песчаный омут! Вы нужны Городу живыми, здесь и сейчас.

– Ты… – Томаса переполняли гнев и обида на молчавших вокруг Братьев. – Ты – наседка, Хэнк, а не Вожак.

И второй раз за это бесконечное утро Томас испугался того, что сорвалось с его губ. Но повернуть назад было невозможно. Вожак горько усмехнулся:

– Старик и правда вытряхнул твою душу, Томас. Что ж, лети. Исполняй задание своего Правителя. Дари Городу будущее, мир, зеленую траву, Дерево, что найдешь. Я не смею тебя задерживать. – И он повернулся обратно к столу с таким видом, словно Томаса не существовало вовсе.

Под гнетущее молчание Братьев Крылатый развернулся на каблуках и пошел к выходу. Голос Вожака нагнал его в дверях.

– Когда Анабель пришла ко мне после той вылазки, я поверил, что в тебе есть нечто особенное, если уж она тебя выбрала. Но ты слепец, Томас. У тебя уже есть будущее. Да только ты этого не видишь.

* * *

– Мы должны лететь. – Алиса стояла на своем, шепча, уговаривая его. – Там наше будущее. Томас, пожалуйста, послушайте, я чувствую, как Дерево зовет меня. Оно пришло во сне, в образе моей мамы. Моя мама умерла, когда мне не было еще и десяти. – Спина Вожака вздрогнула, но он все равно не обернулся. – Она пела мне колыбельную, но Дерево поменяло слова. Оно пело мне, что я спасу мир водой, что в новом мире все люди будут Крылатыми, что оно, Дерево, защищает нас в пути… Томас, – Алиса дотронулась до него сначала одним пальцем, а потом и всей ладонью. – Вы поэтому взяли меня с собой? Город знал, кто я? Знал, что я услышу зов, да?

Она испугалась, когда Вожак резко повернулся к ней лицом. В тесноте темной пещеры некуда было деться от его серых глаз. От его прерывистого, тяжелого дыхания. От его сильного тела, что наваливалось на нее.

– Сказать тебе, почему я взял тебя с собой, Алиса? – Глухая ярость звучала в голосе Вожака. – Вот поэтому! – Одним движением он распахнул ее куртку, и его сильные пальцы вцепились в медальон Крылатой. – Чувствуешь, какой он? Плотный, налит силой, наверное, вибрирует в ответ на твои мысли, а если прислушаться, то нашептывает что-то, да?

Алиса в изумлении замерла и просто смотрела на искаженное злобой лицо Томаса. Крылатый схватил ее руку и потянул к себе; пальцы девушки коснулись теплой мужской груди, нескольких шрамов, что ее пересекали и, наконец, медальона. Он был тонкий, словно пластинка для письма, холодный и совершенно безжизненный.

– Чувствуешь, девочка? Это я сделал его таким. Я бездумно растрачивал силу на полеты без цели и смысла. Я наслаждался обладанием крыльями, уверенный в том, что они дарованы мне до самого конца. Я болван, Алиса. Всегда им был.

Томас сжал девичьи пальцы своими, чувствуя, как натягиваются корешки, отходящие от деревянного амулета и проникающие внутрь его тела. Небывалость происходящего потрясла его затуманенное яростью сознание, еще никто не дотрагивался до его медальона. Даже Анабель осторожно обходила его в своих ласках. И вот теперь испуганная девчонка сжимает в своей холодной ладони главный источник его крылатой силы, его проклятие, а он не ощущает ровным счетом ничего, будто вместе с гибелью медальона его покидали не только силы, но и чувства.

– Я не понимаю… – С трудом выговорила Алиса.

– Старик знал, что я – единственный, кто согласится лететь через пустыню по карте безумного Вестника. У меня не было ни единого шанса отказать ему. Я продал душу нашему Правителю, Алиса… Тысячу лет назад. Но с таким медальоном я бы просто не долетел обратно… Поэтому старик выбрал тебя, самую молодую, самую сильную из нас. Никто бы не удивился, вернись я один. Ты слишком неопытна для такого пути, ты просто погибла… Охотник сожрал твое юное тело? Или нет. Вихрь забрал тебя прямо из моих рук? А может, ты упала на скалы, и я в горьких слезах похоронил твои останки? – Томас не замечал, как сильно сдавил пальцы Алисы в своей руке, да и она не чувствовала боли.

– Что… Что вы хотите сказать?

– Я должен был сорвать с тебя медальон, девочка, твой полный силы и жизни медальон, когда почувствовал бы, что мои силы на исходе. Сорвать, надеть на себя и лететь дальше. А грустная, но торжественная история твоей гибели… Старик умеет придумывать такие сказки. Уж поверь.

Томас отпустил ее руку, смотря невидящими глазами во тьму.

Крик застрял в горле Алисы, у нее не осталось сил, чтобы вытолкнуть его из себя. Отодвинув разбуженного лиса, она попыталась выбраться из тесной пещеры, желая улететь как можно дальше от человека, который вел ее через пустыню на смерть. Человека, предавшего ее в самом начале, не потрудившегося даже узнать, что же собой представляет Крылатая Алиса.

– Я не стану этого делать. – Голос Томаса остановил ее. – Довольно приносить жертву проклятому старику. Не бойся…

Отчего-то Алиса поверила этому потухшему, безжизненному голосу и затихла рядом с Вожаком, слушая его судорожное дыхание, словно он силился удержать плач, что рвался у него из груди, из самого умирающего деревянного медальона.

* * *

Томас уверенным шагом шел к Черте. Проходящие мимо Братья здоровались с ним, хлопали по плечу, шутили и улыбались. Но Крылатый не видел их уставших лиц, не слышал кашля, хриплых голосов и смеха. Его раздирало на две части, и это было чертовски, невыносимо больно. Правитель говорил приятные, к тому же правильные слова, именно то, что всегда мечтал услышать Томас. О будущем и Вестниках, о надежде и живой земле, о небе и опасностях, наконец. Но погасший взгляд разочарованного Вожака не давал ему покоя, вызывал ощущение потери чего-то значимого. Чего-то, чем Томас обладал раньше не задумываясь и что теперь ему больше не принадлежало.

На большом камне, гревшем свое серое тело у самой Черты, кто-то сидел. Здесь назначались все самые важные встречи Крылатых.

Приближаясь, Томас разглядел знакомую фигуру с копной каштановых кудрей, и на душе у него потеплело. Анабель все-таки пришла его проводить. Значит, не такой уж он плохой человек, как думает Вожак. Значит, ничего еще не потеряно. Томас прибавил шагу и остановился у самых ног жены.

Анабель смотрела вдаль, за Черту, и не заметила его приближения. Обернувшись на звук шагов, она рассеянно улыбнулась и протянула к нему тонкую руку, приглашая сесть рядом.

– Ты все-таки пришла меня проводить, – выдохнул он, присаживаясь и обнимая ее за плечи, чтобы вдохнуть знакомый запах волос и кожи.

– Просто я еще надеюсь уговорить тебя остаться. – Анабель отстранилась. – Посмотри на меня, Томас. Я прошу, останься. Незачем туда лететь. Я умру здесь от тоски, если ты сгинешь в проклятых песках…

– Мы – Крылатые. – Вся радость от встречи с женой испарилась, и Томас почувствовал привычное уже раздражение. – А не наседки, как Вожак.

– Хэнк единственный, кто понимает, насколько ценна жизнь каждого. Мы должны сохранить и улучшить то, что имеем, ради нас всех, ради наших детей…

– Детей! – Томас вскочил. – Ты такая же, как твой Хэнк! Анабель, какие могут быть дети, если у нас есть крылья и небо? Мне этого достаточно.

Крылатая тоже поднялась на ноги, не сводя с него внимательных глаз. Они постояли немного, но Томас не сдался, не отвел взгляда, продолжая злиться на ее глупость и вялость.

– Хорошо, Том. Будь по-твоему, мне тебя не переубедить. – Она вздохнула. – Вот, возьми, это тебе на память. Чтобы ты не забывал нас там…

Анабель протянула ему продолговатый сверточек. Разворачивая мягкую ткань, Томас остро почувствовал укол вины за свою резкость, но идти на попятный было бы глупо. Под слоем ткани оказалась книжица в кожаной обложке – неслыханная роскошь для Города.

– Ого! Где ты ее раздобыла… – Сбитый с толку, он посмотрел на жену. Та улыбалась, глядя на то, как он восхищен. – Слушай, не стоило, правда.

– Я хотела подарить тебе ее по другому поводу… Но уже не важно. Береги себя, Томас. – Анабель шагнула к нему и обняла. Крепко, судорожно, словно тонула, и он был единственным ее спасением. Томас сглотнул внезапно вставший в горле ком, но не поддался слабости, просто ответил на объятия, вложив в них извинения, что так и не прозвучали.

– Как бы высоко ты ни взлетал, мальчик мой, помни о тех, кто ждет тебя внизу, – прошептала Крылатая, мягко целуя его.

Томас отступил, не сводя с нее глаз, еще секунда – и он бы решил никуда не лететь, но мгновение прошло, и вот он сделал шаг за Черту, взлетел и устремился за первые скалы.

– Раз, – шептала Анабель, не замечая, как крупные слезы бегут у нее по щекам. – Два. – Крылатая фигурка уже растворялась в небесной сини. – Три. – Она охватила руками свой растущий живот. – Четыре. – Живущий там маленький человечек еще не мог шевелиться, но Анабель показалось, что он ободряюще толкнул ее изнутри. – Пять.

Глава 13

Легкий ветерок шелестел травой у его корней. Трава была тонкой и редкой, словно волосы у старухи, но цвет ее внушал надежду: яркая зелень была как символ нового мира. Если бы здесь было кому попробовать травинку на вкус, рот его наполнился бы приятной горечью сока с нотками пряной свежести. Настоящая трава. Такая росла тысячи лет на этих землях, а потом расти перестала. Превратилась в прах и золу.

Дерево впитало память о прошлом из самой земли, иногда ему казалось, что старый мир проносится перед ним то радостными вспышками, то ощущением тревоги, а иногда и жаром страшного Огня. Но даже пекло не было таким невыносимым, как всеобъемлющее чувство одиночества, которое оно было обречено испытывать вечно. Предки передали молодому Дереву свои воспоминания о далеких временах, когда таких, как оно, было много. Далеко не так много, как людей, приходивших отдохнуть у подножия и спросить совета, но достаточно, чтобы вести беседы, шелестеть листвой, переплетаясь корнями глубоко под землей. Ровно столько, чтобы благоденствовать вместе с забавными двуногими созданиями. Сметливые торопыги, они приходили в Рощу со своими бедами, не осознавая, как быстротечна жизнь.

Память о радости, что дарило исцеление душевных ран, приносило настоящее удовольствие Дереву, оно вытягивалось во всю длину своих тонких веточек и мечтало, как однажды и к нему придет человек. Дерево не знало, что будет делать дальше, как притянуть к себе дорогого гостя, усадить у корней и заговорить с ним, но это были незначительные мелочи.

В мечтах человек, мудрый и сильный старец, сам знал все наперед. Он протягивал к тонкому стволу свою морщинистую руку и нежно гладил его, потом усаживался, прижимая уставшую спину к своему новому другу. Уж оно бы расстаралось, прикрыло от мягкого солнышка его голову, сгустив тень от листвы и шуршало бы что-нибудь умиротворяющее. А потом человек бы заговорил. И они беседовали бы днями напролет обо всем на свете. Человек рассказал бы ему о тайных землях, что лежат за пределами ущелья, о людях, которые, победив Огонь, искали без отдыха свое молодое Дерево, чтобы вместе с ним построить новый мир. Может быть, тогда, во время этой беседы, память предков внутри него возродилась бы полностью, зашумела в нем мощным током соков, и Дерево поняло бы, почему Огонь пришел на их землю, уничтожив все на своем пути.

Но все эти мечты разрушила реальность, когда человек все-таки пришел. Изможденный, с лихорадочным блеском в глазах, он мял своими пыльными ботинками молодую траву, срывал ее горстями и засовывал в рот, гнусно смеясь. Он умыл лицо в маленьком ручейке, и вода окрасилась в цвет праха. А когда заметил Дерево, то побежал к нему, давя ногами живую землю. Он грубо ощупывал тоненькую кору и шептал себе под нос непонятные гнусности.

– Не зря, не зря я убил их всех! Не зря я долетел! Не зря… – говорил он, скалясь. – Старик даст мне все, что я попрошу, за карту с указанием пути к тебе, моя радость! Он оборвет все твои веточки, выпьет тебя до дна… О, как я буду богат, как я буду силен!

Человек даже не попытался услышать ответ, хотя Дерево шумело ему листвой, моля не царапать ствол мозолистыми руками. Он присел на секунду в стороне, и блеск его глаз, алчный и злой, внушил Дереву настоящий ужас.

«Вот ты какой, выживший человек, – подумало оно, – тебе не нужна ни моя тень, ни мой совет. Но что же тогда тебе нужно?»

И ответ не заставил себя ждать. Человек подошел к молодому деревцу, грубо схватился за нижнюю веточку – на ней только раскрылись почки и показались нежные листочки – и сломал ее одним движением. Треск сменился волной страшной боли. Дерево затрепетало всем своим юным телом, клейкий сок заструился из его раны вниз по стволу, впитываясь в мягкую землю под ногами странника.

Но тот уже развернулся и зашагал прочь, даже не бросив на деревце последнего взгляда.

* * *

Алиса выбралась из тесной пещеры, когда солнце поднялось над горизонтом. Сон сморил ее на исходе ночи, но голова продолжала кружиться от страшных мыслей. Да и сновидения покоя не принесли: ей привиделось, что лежащий рядом Томас хватает пальцами и тянет, тянет медальон с ее груди, тоненькие корешки разрываются с оглушающим треском, а крылья за спиной сгорают в огненном вихре. И вот уже она сама тлеет, силясь вспомнить, какого цвета глаза у Лина…

Светлые непослушные волосы она помнила, вечно сухие, потрескавшиеся тонкие губы – тоже, но какого цвета был его насмешливый взгляд? Это мучило девушку сильнее страха потерять медальон, а с ним и жизнь. За несколько дюжин дней в пустыне не только подернулась прахом ее кожа, но и затуманились воспоминания.

Алиса села на краю уступа, свесив вниз ноги в тяжелых ботинках. Солнце уже облизывало жаром верхушки скал, день обещал быть ясным и жарким. Что-то ворча, из пещеры вышел сонный лис, посмотрел на девушку темными глазками и, будто понимая ее смятение, медленно приблизился; он прижался к ее бедру оранжевым бочком и засопел, умываясь длинной лапкой.

«Что же делать? – думала Алиса, наблюдая за просыпающимся миром. – Лететь домой вместе с человеком, однажды уже принявшим решение меня убить? В Город, где один-единственный старик может обречь тебя на смерть от руки товарища?»

Никогда Крылатой еще не приходилось спрашивать себя, что она вообще думает о Правителе. Казалось, он мало влиял на рутинную жизнь людей. Все, что могло вызвать споры, прописано в Законе, его заставляли учить наизусть каждого, кому исполнялось семь лет. Любые спорные вопросы были призваны решать старосты и Вожак, но никаких разногласий не возникало. Что делить горстке выживших людей в мире бескрайней пустыни? Каждый работал от рассвета дотемна, приходил домой, чтобы выспаться, и утром снова принимался за работу. И это было в порядке вещей. А как иначе, если впереди их ждет вторая ступень возрождения? Нужно быть во всеоружии, когда Вестники найдут живую землю, да и работать тогда придется еще усерднее. Не до споров с соседом. А если отлаженный быт Города не дает сбоев, значит, и Правитель знает свое дело. Так думали все, кого Алиса знала.

«У нас есть пища и питье, есть крыша над головой, и Крылатые нас защищают, – убежденно твердили люди у вечернего огня в своих домах. – Пусть завтра будет не хуже, черт бы побрал это неведомое лучше, пусть завтра будет точно так же. Надо потерпеть еще немного, скоро Вестники найдут землю, и тогда заживем».

Но сейчас, сидя на самом краю скального уступа, Алиса вдруг поняла, что все не так просто. Она знала, что обречена, что страшные испытания дальнего пути над пустыней не по силам молодой девушке, но пока Крылатая справлялась со всеми выпадавшими на их с Вожаком долю бедами, она была не по зубам смерти. Однако отправить ее в качестве дополнительного пайка… Это даже звучало гадко, а по своей сути было еще хуже.

«И Вожак согласился. – Мысль казалась Алисе самой безжалостной, она сверлила ей виски и бросала на сердце огромные камни размером больше всех скал, что их окружали. – Он говорил со мной, оберегал, приказывал, шутил… И знал, что придется убить меня на обратном пути».

– Я понял, что не сделаю этого, – прозвучало у нее за спиной, – в ту самую минуту, когда увидел тебя у Черты. Ты была ужасно расстроенной, да, но предчувствие больших событий, полета и неба… Оно светилось в твоих глазах, девочка. Однажды я тоже улетел, вдохновленный красивыми словами старика, и это оказалось моей самой страшной ошибкой. Совершить еще одну?.. Уж лучше сдохнуть в пустыне!

– Откуда мне знать, что вы не лжете? – Алиса замерла. – Возможно, сейчас вы уже жалеете, что сказали мне правду. У вас есть приказ Правителя, вы – Вожак и обязаны делать все, что пойдет на пользу Городу. Так, может быть, вы просто подталкиваете меня продолжить путь, чтобы выполнить свою задачу? А я… ваш паек.

– Зачем же я тогда тебя спасал от Вихря ценой собственной жизни?

– Не знаю. – Алиса помолчала. – Наверное, ваше задание даже важнее, чем вы сами. Поэтому, решая, погибнуть всем или спасти только меня, вы выбрали меня… Но при случае точно так же сделаете и другой выбор.

– Смекалистая. Молодец. – Томас не подходил, просто стоял у нее за спиной, наблюдая, как солнце подсвечивает ее растрепанные волосы. – Только, Алиса, ты забыла – мы больше не летим к Дереву. Мы возвращаемся в Город.

Чарли перестал умываться, прислушиваясь к разговору. Он чувствовал, что большой человек в чем-то провинился перед Алисой и признался ей во всем ночью. От него пахло глухой печалью, злобой и тоской, а еще смущением, да, немножко смущением. Но Чарли так и не сумел в нем почуять ни капли опасности. Он не хотел обидеть девочку, лис точно это знал, поэтому расслабился и продолжил греться на теплом камне у бедра Алисы.

– Это вы туда не летите, Томас. – Внезапно Алиса поняла, что все само собой решилось.

Поиск оазиса больше не был приказом старика, теперь желание найти Дерево приобрело для Крылатой куда большее значение, чем все испытанное раньше. Желание, ставшее необходимостью. Необходимость, превратившаяся в единственную цель, ради достижения которой не жалко сложить свою голову.

– О, Святые Крылатые, девочка! – Томас терял терпение. – Нет никакого Дерева, старый Вестник наврал всем, только бы выгородиться, только бы никто не обвинил его в гибели отряда. Мы шли по карте, нарисованной сумасшедшим, он даже Говорящим никогда не был! Но и такой карты больше нет. Путешествие закончено, Алиса. Самое время повернуть домой, может быть, ты успеешь попрощаться со своим парнишкой.

Но Алиса уже ничего не слышала. Даже образ Лина, его руки, губы, прерывистый шепот, которым он скрывал стоны той ночью, уткнувшись ей в шею, – все это ушло далеко-далеко, за морок пыльной бури, за скалистые холмы, за клетку смертников. Мысли о Дереве и его зов пульсировали в Алисе так сильно, что она чувствовала этот ритм кожей.

Чарли навострил ушки, оглядываясь по сторонам. Горы опаляло полуденное солнце. Почему же тогда песня неназванного звучит в голове все отчетливее, словно небосвод уже потемнел, а луна взошла над горизонтом? Шерстка сама поднималась дыбом у него на загривке, а под ней, где-то внутри маленького огненного тельца, рождалось знание. Чарли тихо заскулил. Поющий был рядом, он звал их перемахнуть через горы, спуститься к пыльной равнине и пройти по ней, совсем немножко, а там… Там ждал их неназванный.

* * *

Когда тишина вновь опустилась на ущелье, Дерево принялось врачевать свою рану. Вытекающий из нее сок, пахнущий чем-то особенно терпким, постепенно густел и затягивал место на стволе, откуда раньше тянулась ввысь тонкая веточка. Боль то уходила, то накатывала на Дерево мутными волнами, и весь мир качался на них, отчего путались мысли.

«Неужели он шел так долго, теряя в пути человеческий облик, только ради того, чтобы схватить и сломать меня, унести мою частичку в пустыню? – думало оно, когда сознание выныривало из топкого омута. – Если веточка так была нужна ему, я бы отдало ее, не задумываясь приняло бы любое мучение ради нашей зарождающейся дружбы. Но он… Он не хотел со мной дружить!»

И обида, разливалась по всему его тонкому стволу, желтела в листве, разом потерявшей силу вместе с травой у корней.

«Я совсем одно. На целом свете не найти мне ни друга, ни родича, ни предка. Те, кого не пожрал Огонь, перестали нуждаться в мудрости и силе, что таится во мне. А значит, и смысла существовать не найдется». – И Дерево медленно погружалось в сон, не замечая, как листья начинают опадать с его веток.

Оно очнулось спустя много дней, что прошли в мутном омуте умирания. Дереву казалось, что ток самой жизни ускорился внутри него. Что-то изменилось. Поменялся вкус воздуха, вода, питающая корни, стала свежее, а лучи солнца, мягко падающие на дно ущелья, грели обнаженные ветви особенно нежно.

Где-то очень далеко кто-то начал движение к нему по сожженному миру. И был этот некто не старым, изможденным и алчным, как сломавший ветку странник, нет, он был чист и юн, пусть горечь плескалась в нем, но и она не мутила взора и не иссушала его сердце.

«Он предназначается мне, – вдруг пронеслось в просыпающемся сознании. – Он идет ко мне, потому что он нужен мне так же сильно, как и я ему».

* * *

– Ты не знаешь, куда лететь! – бушевал Томас. – Старый обманщик хоть отметил место, где надо пересечь горную гряду. Она тянется на недели пути, а нужная нам скала, за которой прячется ущелье, похожа на тысячи остальных. Ты ее не найдешь!

Алиса молчала, не отрывая взгляда от горизонта.

– Что ты хочешь? Крутиться тут, пока какой-нибудь кочующий охотник не сцапает тебя, когда ты спишь? Или, может быть, пока отряд варваров на тебя не наткнется? Скучаешь по их волосатым лапищам? Может, тебе приглянулся кто-то из них?

Презрительное молчание приводило его в ярость. Он чувствовал, что девчонка его не слышит, что эта Крылатая все решила и насчет Дерева, и насчет пути, и на его, Томаса, счет, отправив своего Вожака в стан предателей и трусов.

«Так тебе и надо, болван, – думал он, пересекая уступ в тысячный раз. – Зачем было ей все рассказывать? Душу свою облегчить захотел? Надеялся, что девчонка тебя простит, и станет легче? Поздно. Твою душонку уже ничто не спасет… Ничто и никто».

Алиса не чувствовала его терзаний, внимательно прислушиваясь к ниточке зова, что раскручивалась у нее под сердцем. Чарли взволнованно скулил у бедра. Не глядя на него, Крылатая запустила пальцы в огненную шерстку, пробуя успокоить лиса.

– В конце концов, я просто приказываю тебе лететь обратно! Я твой Вожак! Ты обязана делать все, что я прикажу. Слышишь меня, Крылатая, я приказываю поворачивать к Городу!

Томас наконец остановился и уставился на расслабленную девичью спину.

– Вы больше не Вожак, – ровным голосом ответила ему Алиса. – Вы сами назначили на свое место Лина, сами выбрали меня себе в спутники для поисков оазиса. И я его найду.

Томас подавился горьким воздухом. Эта девчонка начинала действовать ему на нервы. Но сорваться сейчас значило потерять остатки ее уважения. Он присел рядом с ней так, чтобы их плечи почти соприкасались.

– Алиса, я не долечу туда, если мы без ориентиров станем кружить в поисках нужного ущелья. И уж точно не вернусь в Город. – Эти слова дались ему с заметным трудом. – Мой медальон просто рассыплется в одно мгновение, и я умру на камнях в пыльной пустыне. Стану еще одной горсткой праха. Каплей в этом море песка.

Алиса наконец повернулась к нему.

Лицо Вожака, еще совсем не старое, лишь отмеченное особой мужской зрелостью, перечеркивали глубокие морщины усталости. Волосы, которые он откромсал в день общего Слета, снова выросли и почти доставали до плеч. Темное с седым. Седое с темным. И только глаза, серые с медными крапинками, все еще сверкали на его изможденном лице. Алиса чувствовала, как силы покидают тело этого мужчины, видела, как истончились все его черты, как опали щеки, покрытые седоватой щетиной. Рядом с ней сидел уставший, больной, даже умирающий человек. В нем не осталось ничего от решительного Вожака, который шагнул за Черту тем горьким утром. Ничего, кроме глаз. И глаза эти просили Алису.

– Почему вам так важно, чтобы я вернулась домой? – сорвалось с ее губ.

Томас еще мгновение смотрел на нее, а потом отвел взгляд, направив его к чистому в своей неприступности небу.

– Я за тебя отвечаю.

– Нет. Вам приказали пожертвовать мной. Убить без колебаний.

Алиса сама удивилась жесткости этих слов, но Вожак принял заслуженный удар, не вздрогнув.

– Хорошо. Ты права. Мне разрешили взять силу нового медальона, оставив молоденькую девочку умирать среди скал. А знаешь почему? Потому что старик уверен: я сумел бы так поступить. Я стольких нуждающихся в моей помощи оставил за спиной, но ни разу еще не обернулся.

– Тогда почему сейчас все иначе? Со мной? Я никто вам, Томас. Вы не знали меня до слета. Мы толком не познакомились за дни пути. Я и сама-то себя плохо знаю. Почему же вам так важно, чтобы я вернулась в Город?

– Я хочу хоть раз в жизни поступить правильно, – глухим голосом ответил он, вставая.

Алиса смотрела снизу вверх, как Томас протягивает ей руку.

– Полетели домой. Здесь нет ничего, кроме смерти. Мир давно уже умер, и нас самих ждет смерть. Но у тебя еще есть в запасе пара десятков лет, может быть, каким-то чудом твой Лин тоже задержится тут… Я желаю тебе этого, девочка. Летим.

Алиса ухватилась за его руку своей. Тонкие пальцы утонули в мужской ладони. Она первый раз коснулась Вожака вот так, на равных, ощутила силу, что упрямо еще билась в нем в такт пульсу. Ей вдруг стало отчаянно жаль этого сломленного человека, который хочет успеть искупить свои грехи, спасти ей жизнь, может быть, ценой своей. Но на кону были сотни жизней.

– Я должна найти Дерево… Простите меня.

– Да сколько можно! – Томас отбросил ее руку. – Нет никакого Дерева! Ничего больше нет! Если ты собираешься погибнуть в нелепых поисках того, что не существует, – вперед! Я тебе не нянька! Я спасал тебя не один раз, но больше не собираюсь. Лети, ищи свое Дерево, погибай и рассыпайся прахом.

Он скрылся в глубине пещеры, но тут же выбрался обратно, неся раскрытый рюкзак в подрагивающих руках.

– Вот, смотри! – Увесистая пачка пайков упала на камни. – Половину мне, половину тебе и твоему прикормышу. Он, кстати, подохнет вместе с тобой.

Алиса молча наблюдала за суматошными движениями мужчины – все и так уже было сказано.

– Вот тебе все для костра, вот запасная фляга. – Томас не поднимал взгляда, разделяя их припасы. – Спальник один, ну да ладно, уступлю его тебе. Так, что еще? Вот. Вот. Все. Как и предписывает Закон, при вынужденном разделении группы, что, к слову, осуждается, все делится поровну.

Вожак спрятал свою половину вещей в тонкую наплечную сумку, затянул ремешки и выпрямился.

– Удачи тебе, Алиса. Что в твоем случае означает найти себе смерть помилосерднее.

Томас подошел к краю уступа, но задержался, прикрывая глаза от слепящего солнца ладонью. Алиса судорожно втянула в себя воздух через сжатые зубы, подскочила к нему и, обвив его грудь руками, прижалась лицом к широкой спине, сдерживая подступившие слезы.

– Простите меня. Простите. Простите, – шептала она. – Будьте осторожны, а когда доберетесь до Города, передайте Лину, что мне очень жаль. Но я не могу иначе.

Холодные, нещадно долгие годы никто так не прижимался к Томасу, никто так горячо не шептал ему, никто не делился ни болью, ни горем, ни теплом. Как случайное дуновение ветра сдвигает целые песчаные насыпи, так и Алиса заставила его замершее сердце оттаять, пусть только чуть, но и это было настоящим чудом.

Томас обернулся и коротко поцеловал ее в лоб, словно благословляя на далекий путь.

– Пусть тебя хранят Святые Крылатые, девочка, – прошептал он и шагнул в пустоту, как делал всегда, если кто-то вдруг подходил к нему слишком близко.

* * *

Человек приближался к Дереву медленно, мучительно медленно. И оно наполнялось новыми силами, а с ним и знаниями, что раньше скрывались где-то глубоко внутри живой земли под его корнями. Дерево чувствовало теперь острее, видело дальше, его ветви утолщились, а листва шумела на легком ветерке, сочная, зеленая, живая…

Теперь оно знало, что этот кто-то, следующий опасным путем к ущелью, – девочка с большими крыльями цвета нежной древесины, а на груди у нее медальон, который и роднит их – далекую путницу и Дерево, ждущее гостью.

Многое оставалось неясным. Память предков, что впитывали корни из земли, не получалось понять и усвоить. Словно Дереву не хватало чего-то. Важного элемента большой картины. Но вместе с девочкой вышло бы увидеть все, оценить и помочь мертвому миру вновь наполниться жизнью.

Но путница двигалась наудачу. Если бы только Дерево смогло направить ее, увести подальше от страшных опасностей, таившихся в сожженных землях!.. Однако на это у него пока не было сил – оно могло лишь отогнать хищников, рыщущих повсюду в поисках добычи, лишь укрыть девочку от дурного сияния небес, подарить ей сон, который уймет горечь в ее маленьком сердце, пусть всего на одну спокойную ночь.

Дерево мучилось от своей беспомощности, тянулось к девочке зовом. Люди были виновны в Огне, что уничтожил прошлый мир, теперь Дерево видело это отчетливо, потому мудрость предков, их мощь так тяжело проникала в сознание человеческого дитя, словно бы это была еще одна кара. А вот невинный песчаный зверек сразу откликнулся, он слышал голос Дерева и жаждал разделить его одиночество, именуя неназванным и поющим.

«Через него я смогу помочь путнице найти меня. – Эта мысль заставила листву задрожать в сладостном предвкушении. – Он станет моим маленьким проводником, ее путеводным клубочком. Скоро я встречусь с новым другом. Очень скоро».

Глава 14

Крылатая фигура растворилась в небесной сини предательски быстро. Алиса, не моргая, провожала ее взглядом, сглатывая слезы.

Никогда еще она не чувствовала такого одиночества. Теперь дни и дни пути в мертвом мире не будет рядом с ней никого, кто протянет ей руку помощи, если случится беда. А беда обязательно случится. Что хорошего может произойти с заплутавшей среди гор Крылатой, если она не имеет ни малейшего представления, куда двигаться? Как отыскать Дерево, если нет карты? Как сохранить жизнь, если опытный и сильный спутник стремительно улетает обратно, а она стоит на краю скального обрыва и смотрит ему вслед?..

Словно насмехаясь над ней, резко поднявшийся ветер швырнул в лицо не успевшей спрятаться в пещере Алисе добрую пригоршню колючего песка. Он попал в глаза, забился в нос и рот, отравляя своей горечью, мешая дышать.

Отплевываясь, девушка сорвала с лица бесполезную повязку и, спустившись вниз по неровному камню, наконец дала волю слезам.

Чарли вился у ног человеческого детеныша, пытаясь обратить на себя внимание. Он совершенно ясно понимал, в какую сторону им нужно двигаться. Всего несколько дней размеренного путешествия – и они достигнут цели. Но девочка, казалось, совсем отчаялась, потратив все силы на глупую ссору с улетевшим Вожаком. Теперь она скорчилась на камнях и горько плакала, закрыв лицо рукавом куртки. Так плачут маленькие щенки, когда оказываются в беде, – не стесняясь жалеть себя, не видя ни единого выхода.

– Ну же, милая, я знаю, куда нам идти! Неназванный зовет, он совсем рядом! – скулил Чарли, утыкаясь холодным носом ей в бедро. – Не плачь, этот глупый человечище не стоит твоих слез, мы почти пришли! Пойдем же! А лучше полетели, мы так здорово летали с тобой…

Алиса старалась отпихнуть назойливого зверя. Все, чего ей сейчас хотелось, – это просто вволю выплакаться. Возможное счастье с Лином, Шая, которая, наверное, совсем поседела от тоски, их маленький дом, смешливые Братья да Вожак… Слишком многое потеряла она в это утро, когда так по-дурацки отказалась вернуться домой.

«И что на тебя нашло, идиотка ты эдакая? – ругала она себя, не переставая всхлипывать. – Нет никакого зова, нет никакого Дерева, все это фантазия. Мечта. И она будет стоить тебе жизни».

Легче не становилось, слезы подкатывали волнами, душили, рвались наружу. Рукав куртки промок насквозь. И тогда Алиса прижалась лицом к оранжевому боку надоедливого лиса, схватив его обеими руками. Чарли сдавленно пискнул.

– Один ты со мной остался, мой хороший, – шептала Крылатая, успокаиваясь от мягкого прикосновения шерстки к разгоряченной слезами коже. – Ты не бойся, я отдам тебе все пайки, может быть, отыщем тебе новую стаю, пока я… – Слезы снова потекли из глаз. – Пока я еще жива…

Наконец лис пронзительно взвыл и слегка куснул Крылатую за плечо. Вскрикнув, девушка выпустила из рук рыжее упругое тельце. От недовольства у лиса топорщился мех, он злобно скалился на Алису. Она не узнавала в этом диком зверьке привычного ей ласкового Чарли.

– Ну же, маленький, – сиплым от слез голосом прошептала девушка, протягивая ладонь к ощерившемуся лису. – Ты чего?

Чарли выскочил из пещеры и застыл на самом краю уступа. Алисе показалось, что еще мгновение, и он бросится вниз, крылья раскроются у него за спиной, и лис просто улетит от нее, как только что улетел Томас.

Но зверек не собирался убегать, он точно знал, что им следует делать. Он улавливал песню, и она доносилась с северо-запада, а значит, и лететь надо было туда. Вытянувшись в ярко-оранжевую линию, он всем своим существом показывал Алисе направление.

«Давай, – с нетерпением думал Чарли, – пойми же меня, человеческий детеныш!»

И Алиса поняла. Где-то глубоко внутри нее, за суматошными мыслями о скорой гибели и тоской по дому, за слезами, усталостью, надеждами и воспоминаниями, тоже отзывалась песня неназванного. Среди гор гряды, что виднелась на северо-западе, есть глубокое ущелье, оттуда и исходит зов, там и растет Дерево.

Не медля больше ни единой секунды, Алиса схватила почти пустой рюкзак, и Чарли тут же запрыгнул в него, высунув наружу лишь вытянутую головку. Крылатая закинула рюкзак за плечо и закрыла глаза, покачиваясь на носках. Через опущенные веки пробивалось солнце, в этом багряном свете Алиса различала свой путь. Новая карта, истинная, начертанная самим зовущим, словно отпечаталась перед глазами девушки: захочешь – не собьешься с пути.

– Полетели, Чарли? – сказала Крылатая.

Лис протяжно завыл, как воют песчаные лисицы только перед дальней дорогой и великими делами.

Не открывая глаз, Алиса подошла к самой кромке уступа. В памяти пронесся день первого полета. Вот Лин стоит у нее за спиной, тело нещадно ломит от еще не завершившихся полностью изменений, наставник, высокий и нескладный Крылатый по имени Серж, дает последние советы перед падением. Вот под ногами раскрошенная Черта. Город шумит в отдалении. Лин кладет ей на плечо свою узкую ладонь и легонько толкает.

Ужас, невероятный, животный ужас мгновенно охватывает все ее существо, но вот крылья начинают раскрываться, она уже чувствует их силу. Светлые, словно молодая древесина, так скажет потом о них старуха Фета с непонятным удовольствием. Поток воздуха подхватывает скованное страхом тело. И вот она уже летит к солнцу, растворяется в невероятном счастье полета.

Воспоминания эти были настолько живыми, такими яркими и теплыми, будто все это происходило с ней в эту самую минуту.

Алиса открыла глаза, пустыня разлеглась под скалистым уступом изнеженным на солнце чудовищем. Чарли вертелся в рюкзаке, устраиваясь поудобнее. Ветер почти сбивал с ног. За спиной у нее раскрылись два больших, сильных крыла.

«Чтобы взлететь, тебе не нужна Черта, не нужно падать с высоты. На самом деле ужас от падения в пустоту живет в тебе с первого шага вниз со скалы. Остается только вспомнить его, и крылья откликнутся». Крылатой казалось, что приглушенный голос Вожака снова прозвучал у нее над ухом, как тогда, в объятой темнотой клетке.

Алиса улыбнулась и взлетела.

* * *

Томас провел на Гряде долгих семь месяцев. Он выслеживал целую стаю голодных охотников, восстанавливал грибную ферму, укреплял стены домика, упиваясь безграничной свободой, багряными закатами, горчащим ветром и бескрайней пустыней за последним оплотом человеческого мира.

Раз в дюжину дней к нему прилетали Братья, пополняли его запасы, сообщали поручения Правителя и все новые сплетни, ходившие по Городу. И передавали письма Анабель.

Она писала их на тонких глиняных табличках своим легким, но убористым почерком. Все о каких-то немыслимых мелочах: то о жалком росточке на ее огородике, то о подозрительно тихих ночах, то о каменоломне, куда она летала прошлым вечером, то о новых странностях бабки Феты. Но Томас догадывался о скрытом смысле недосказанного, том странном и новом, о чем Анабель не находила в себе силы ему признаться.

Боясь выставить себя ревнивцем, он не задавал Братьям прямых вопросов, а они лишь отводили глаза, протягивая ему очередную табличку. Таких писем уже накопилась целая стопка, что пылилась на краю стола.

Если бы старик разрешил, Томас бы давно умчался в Город хоть на один денек, чтобы посмотреть жене в глаза и сразу все понять. Но правитель ставил перед ним все новые задачи, требовавшие немедленного решения. И Томас работал как проклятый, не без удовольствия замечая, что тело его крепчает, а крылья становятся еще послушнее, хотя они ему и так всегда подчинялись.

«Милый мой Том, – писала Анабель в очередном письме. – Город накрыла песчаная буря. Я, как обычно, заперла окна и двери, подсунула под них всякое тряпье и вот сижу у нашего очага, пишу тебе письмо. Здоров ли ты там, мой мальчик? Какими мыслями полнится твоя шальная голова? Не приручил ли ты какого-нибудь охотника? Так и вижу, как вы играете на песчаных барханах и он послушно встает на задние лапы по твоей команде. На самом деле нет. Я молюсь всем Святым Крылатым, чтобы ты сберег себя для нашей семьи. Милый мой, не бросайся в омут, пока не узнаешь, как далеко спрятано в нем дно. Ешь больше горячего и читай мои письма, чтобы хоть иногда вспоминать свою старую женушку. Что-то сегодняшний вечер совсем меня утомил, спину ломит нещадно, так что я заканчиваю мучить тебя длинным посланием и ухожу греть нашу кровать своим телом, у меня теперь хорошо получается делать это за двоих. Может быть, мне приснится, что ты внезапно вернулся, возможно, и ты увидишь это во сне. Целую тебя нежно, твоя жена А.».

От этих писем в горле у Томаса першило сильнее, чем от ветра с золой, что отшлифовала его кожу, въелась в нее, чтобы навсегда там остаться.

Иногда Крылатый доставал из кармана прощальный подарок жены, гладил кожаную обложку книжицы, но так и не нашел в себе силы ее открыть. Томасу казалось, что Анабель где-то рядом, прячется от него за ближайшим холмом, желая проучить. Но нет. Куда бы ни направлял он свои воспаленные глаза, всюду была лишь пустыня. Иногда небо затягивали плотные тучи, пару раз случалась гроза, но обычно яркое солнце палило с самого рассвета, а с его заходом все вокруг накрывал промозглый холод ночи.

Томас кривил душой, когда с восхищением отзывался о своей работе при встречах с Братьями. Ему наскучило одиночество, вечная жара, песок и запах гари. Но свобода, что дарила Гряда своему обитателю, все же была для Крылатого удовольствием.

«Если бы только Анабель прилетела сюда со мной, – лежа без сна, часто думал он, – это место стало бы раем».

Но месяцы шли один за другим, а жена лишь присылала ему пространные письма, в которых не было ни намека на скорую встречу.

В тот день Томас с самого рассвета гнался за молодым падальщиком, который подошел почти вплотную к гряде. Солнце сияло на чистом небе, жар поднимался над серым песком, и все расплывалось в знойном мареве. Смердящая тварь неслась через пустыню, прижимая рваные уши к тупоносой голове. Томас нагнал падальщика почти у самых скал, хотя раньше никогда не залетал так далеко. Несколько выпущенных из арбалета болтов ударили в бок зверю, и тот рухнул так, словно передние его лапы подвернулись, и задергался в предсмертной агонии. Томас подлетел к нему и добил одним точным выстрелом. Потом он собрал болты, стараясь не измазаться в дурно пахнувшей ядовитой крови песчаного чудища, и полетел в сторону ближайшего холма.

Жара разморила Крылатого, азарт охоты быстро сменился полуденной истомой. Томас смочил губы водой из фляги, покатал во рту сухой грибочек, наблюдая, как стая лисиц выводит молодняк на прогулку. Зверьки умильно попискивали, поглядывая на человека настороженно, но без опаски. Посидев так около часа, Томас нехотя взлетел и направился в сторону гряды. Впереди был еще целый день, полный мелких бытовых хлопот, ничего интересного и обременительного.

«Обычный день. Убил падальщика, понаблюдал за играющими песчаными лисицами, улетел к себе на Гряду», – не без самодовольства думал Томас, подлетая к своему укрытию.

На краю Гряды, там, откуда обычно взлетали Крылатые, маячила темная фигура. Братьев Томас ожидал не раньше, чем через десяток дней. Но если кто-то прилетел к нему в такую даль, значит, что-то стряслось в Городе. Тревога накрыла его первой волной, еще не острая, но опутывающая, лишающая сил.

Незваный гость заметил его на подлете и энергично замахал руками. Томас ускорился, через пару мгновений смог рассмотреть посыльного: незнакомая молодая Крылатая, темно-русая и худосочная, переминалась с ноги на ногу и смущенно поглядывала на него.

– Томас! – Она подбежала к нему, как только он приземлился. – Здравствуй, меня зовут Джен.

– Чему обязан? – Тревога уже пульсировала в Крылатом.

– О, Томас, мне очень жаль… – Она поморщилась, вдыхая горький воздух. – Но тебе нужно срочно вернуться в Город. Там твоя жена…

– Что с ней? – Тревога сменилась паникой.

– Она больна. У нее страшный кашель, ну, и ты сам понимаешь… – Девушка вдруг смутилась и посмотрела на него так, словно ей требовалась поддержка.

Но Томас ее уже не слышал: он взлетел и понесся в сторону Города, проклиная себя.

«Ну конечно, она больна! – Мысли лихорадочно метались в голове. – Потому и не летит ко мне, пишет эти странные письма – а сама больна! Святые Крылатые!»

Полет до Города тянулся бесконечно долго. Томас летел, надрывая крылья, но не чувствовал боли, не видел ничего, только полные горечи глаза Анабель, когда она провожала его у Черты, и дорожки от слез на ее нежных щеках. А злые слова, что срывались с его губ тем далеким утром, теперь стучали в висках, множили собой вину.

«Я, как идиот, отправлял ей глупые записки в две строки и даже не попросил прощения за все, что наговорил тогда, – думал он, подлетая к Черте. – Что, если я уже не успею проститься?!»

Томасу вдруг стало нечем дышать, грудь стиснул животный ужас. Он приземлился у их с Анабель дома и рванул к дверям. За месяцы его отлучки почти ничего не изменилось. Разве что ставни, всегда широко распахнутые, были плотно закрыты.

Не решаясь войти, Томас осторожно постучал и замер, прислушиваясь. Внутри было тихо. Он постучал еще раз, уже сильнее. Когда послышались шаркающие, тяжелые шаги по ту сторону двери, его бросило в пот. Анабель всегда двигалась легко, чуть слышно, как хищница, готовая к броску. Но к двери медленно шел кто-то, почти лишившийся жизненных сил.

Когда дверь приоткрылась, Томас был уже готов потерять сознание. Но из сумрака дома на него смотрела не Анабель. Морщинистое лицо, блеклые глаза. Это не могла быть его жена. Томас застонал, присмотрелся и еле сдержал хохот. Из-за тяжелой двери его собственного дома, яростно пыхтя, на Крылатого смотрела старуха Фета.

– Старая, я чуть не умер от страха! – вскрикнул он, наслаждаясь мгновением, когда леденящий ужас потихоньку начал отпускать его трепещущее сердце. – Где моя жена? Мне сказали, что она приболела…

– Нагулялся наконец, окаянный? – Бабка, кажется, не слышала ни слова и все буравила его злым взглядом. – Налетался, Крылатый, наигрался?

– Да что с тобой, старая? – Фета никогда особо его не любила, но такого приема Томас не ожидал. – Пропусти меня! Это ведь и мой дом!

– Ну проходи, проходи, хозяин! – Со злобной усмешкой она открыла дверь шире, пропуская его внутрь.

На Томаса пахнуло воздухом лазарета, темнота казалась жаркой и влажной, а от запаха травы, перемешанной с золой в камине, першило в горле. Это был запах тяжелой болезни.

Страх снова вернулся к Томасу. Он осторожно подошел к кровати, на которой, укрывшись до подбородка, лежала его Анабель. Бледная, с испариной на лбу, с запавшими глазами, она скорчилась на самом краю. Одеяло скрыло ее почти полностью. Томас подумал, что жена прижимает к животу большую подушку, иначе было необъяснимо, почему так странно выглядели очертания ее изможденного тела.

– Милая… – прошептал он.

Анабель открыла глаза. Взгляд ее бездумно поблуждал по комнате, а потом остановился на замершем Томасе.

– Том? Том… Это правда ты? – прохрипела она, протягивая к нему бледную руку, на которой страшно выделялись темные вены. – Ты мне снова чудишься…

– Нет, милая, я прилетел, как только узнал… – Томас опустился на колени перед кроватью, прижимая ладонь жены к губам. Ее чуть влажная кожа казалась обжигающей.

«Святые Крылатые, у нее жар! Сильнейший жар!» – ужаснулся Крылатый.

– Как же хорошо, что ты вернулся, Том. Мне нужно тебе рассказать… Мне нужно успеть рассказать тебе…

Слабый голос Анабель оборвался. Она приподнялась на локтях, ловя воздух ртом, и Томас вдруг заметил, как сильно растрескались ее губы.

– Нет-нет. Потом, все потом. – Он не знал, что делать, как помочь жене. Томас поймал себя на мысли, что больше всего сейчас ему хочется оказаться на гряде. И от этого стало еще хуже.

Старая Фета уже подошла к кровати, отталкивая Томаса. Она поднесла к губам Анабель чашку с пахучим питьем, заставляя сделать глоток. Но Крылатая дернула головой.

– Погоди, бабушка, он должен узнать от меня.

Томас замер, наблюдая, как Анабель откидывает одеяло.

Она истончилась, под легкой тканью ночной рубашки можно было посчитать все косточки, кожа отливала голубизной и пересохла от внутреннего жара. Анабель стала похожа на девочку-подростка, болезнь сжирала ее всю. Всю, кроме большого, словно надувшегося живота, которого не могла скрыть просторная сорочка. Крылатая посмотрела на Томаса со странным торжеством.

– Улетая, ты спросил меня, какие могут быть дети, если у нас есть крылья и небо. Вот такие, Томас. – Она без сил откинулась на подушку. – Совсем скоро ты станешь отцом.

Томас не мог пошевелиться; образ жены, пылающей лихорадкой в их большой кровати, и ребенка, которого она носит под сердцем, совершенно не вписывался в картину его мира.

Анабель прикрыла рукой глаза: если бы могла, она бы заплакала, но жар иссушил слезы. Все эти месяцы, храня в себе новую жизнь, женщина мечтала, как Томас вернется, все узнает и захочет этого ребенка даже сильнее, чем она сама.

Но вот он сидит на полу у их кровати, и на его лице отражается страх. Ужас, непонимание, неверие, даже отвращение к ней. Если бы только не крохотная жизнь у нее внутри, она с великим облегчением сдалась бы болезни, лишь бы не видеть растерянный взгляд любимых глаз.

Томас поднялся с пола, запах болезни снова ударил ему в нос, Крылатый сдержался, чтобы не поморщиться, и присел на кровать рядом с женой.

– Тебе нельзя сейчас волноваться, ты же это сама знаешь, – шептал он, осторожно гладя жену по растрепанной голове. – Все будет хорошо. Ты поправишься. У нас будет ребенок? С ума сойти можно…

– Это уж точно… Можно сойти с ума, – приглушенно ответила Анабель и засмеялась.

Страх расслабил свои тиски, Томас наконец сумел вдохнуть, уже не замечая горького запаха трав и жара, что царил в их доме. Ему хотелось слушать смех жены, видеть, как она улыбается, потому что такие знакомые морщинки в уголках ее рта отгоняли мысли о тяжелой болезни.

«Разве может умирающий человек так смеяться? – думал Томас, улыбаясь жене в ответ. – Это просто ребенок ее ослабил. Но мы справимся. Все уладится. Как-нибудь…»

Но тут смех оборвался. Глаза Анабель затуманились, рука ее скользнула к шее, словно она пыталась ослабить удушающую хватку болезни, рот искривился. И она зашлась в судорожном кашле, что скручивал ее, бросал то на подушки, то на край кровати, в груди ее что-то клокотало, тело покрылось липким потом.

Старая Фета проворно вытерла губы Крылатой светлой тряпочкой и вновь поднесла к ним чашку с питьем. А скомканную тряпку она оставила лежать у колена Томаса, и он протянул руку, чтобы смахнуть ее на пол.

На мятом клочке ткани алело пятно крови.

Глава 15

Полет доставлял Алисе настоящее удовольствие, тот самый наивысший восторг, когда широко раскрытые крылья ловят восходящие потоки жаркого воздуха, а тело парит в их течении. Только небо и его немыслимая синь. Голова слегка кружилась, а улыбка растягивала обветренные губы, но это были мелочи, не достойные внимания. Алиса летела вперед, не оглядываясь, не раздумывая. Сквозь нее словно протянулась прочная нить, что вела поверх песчаных барханов, направляла, указывая путь.

«Лети, человеческий детеныш, – скулил Чарли у нее за пазухой, ворочаясь от нетерпения. – Зовущий совсем близко. Столько поколений лис танцевали для него на песке в час заката, и вот я почти добрался, чтобы сказать…»

Лис не знал, что он скажет неназванному, да и каков он окажется – этот певец в ночи. Но чувствовал то же, что и Крылатая, только в сотни раз острее. Он видел, как полупрозрачным следом тянется их путь через последнюю гряду. А если прислушивался, то в голове у него звучал знакомый шепот: «Приведи ее ко мне, друг. Томиться в одиночестве так долго, как томлюсь я, невозможно, немыслимо. Спеши же, мой милый зверь».

Когда солнце медленно уползло за горизонт раскаленной черепахой, Алиса нехотя приземлилась. Глаза жгло, словно в них попал песок, а под кожей она чувствовала необъяснимый зуд. Ей хотелось рвануть вперед и лететь до самого ущелья. Что будет там, она даже не пыталась представить. Все ее мысли и чувства затмила жажда движения вперед. Но крылья устали. Спину ломило от напряжения. Алису слепили разноцветные круги от яркого солнца, что светило в глаза весь этот томительный день. Надо было отдохнуть, вытянуть ноги, перекусить самой и накормить лиса.

Чарли как раз дал о себе знать, недовольно ерзая под курткой. Полет закончился внезапно. Из-за этого тельце нетерпеливого зверька дрожало мелкой дрожью. Но голод пересилил и его неутомимость.

«Прости, неназванный. Но тебе придется еще немного нас подождать…» – грустно подумал лис, принимаясь грызть протянутый Алисой кусок пайка.

Крылатая не стала разводить огонь и, как только ее голова коснулась нагретого за день песка, мир поблек, закрутился причудливой спиралью, чтобы тотчас растаять.

Вместо серо-коричневого пепла под Алисой оказалась мягкая изумрудная трава. Травинки Крылатая видела только один раз, когда ходила к старой Фете за снадобьем для умирающей мамы много лет назад. Бабушка выращивала в маленьком парнике белесые клочки лечебных трав, которые она толкла потом в каменной ступке и, добавляя воду, смешивала с золой, пеплом, да с чем угодно, лишь бы облегчить человеку уход за последнюю черту.

Но эта трава была совсем иная. Пышная, сочная и шелковистая. Невероятного насыщенного цвета возрожденной жизни. От нее исходил легкий аромат, что дурманил голову Алисы сильнее грибного пойла у костра Братьев.

Разгоряченное лицо ей обдувал нежный ветер. Не раскаленный и сухой, как в полдень. Не ледяной, как ночью. Нет. Этот ветер походил на легкое прикосновение любящей руки.

Алиса встала на колени, вдохнула воздух, полный незнакомых запахов, и огляделась. Ее окружал тенистый лес, точно такой, каким его описывала бабка Фета. Полянку, где приминала траву своим телом Крылатая, обступали тесные заросли. Неведомые деревца оплетали длинные лианы с диковинными цветами, напоминающими яркие вспышки. В чаще кто-то стрекотал. Воздух был влажным и таким густым, что хотелось откусить от него кусочек, как от незнакомого лакомства. Лунный свет серебрил все вокруг, блестел на каждой веточке, искрился в густых каплях и на бархатистых листиках. Алиса опустила руки в переплетение трав перед собой и почувствовала пальцами, что там, под ним, скрыта живая земля. Та самая, о которой говорили в Городе, переходя на почтительный шепот. Рыхлая, будто дышащая под ладонью Крылатой, она была настолько осязаема, что Алиса всхлипнула.

Над головой пронеслась тень. Девушка резко обернулась, готовясь отразить атаку, но увидела, как крупная птица с буро-красным оперением уселась на склонившуюся под ее весом ветку и уставилась на Алису. Она совершенно не боялась девушку, напротив, проявляла к ней вежливый интерес. Они еще немного посмотрели друг на друга, а потом птица гортанно вскрикнула, дважды взмахнув крыльями, поднялась в воздух и полетела над зарослями так низко, что ее длинный хвост задевал ветки.

Алиса проводила ее взглядом и только потом огляделась. Сердце пропустило один удар, а потом забилось часто-часто.

За линией невысоких кустарников, сквозь поросль и переплетение цветущих лиан, Алиса увидела их. Деревья стояли ровным полукругом. Могучие, ветвистые, они возвышались над остальным лесом, как взрослый над стайкой детей.

На негнущихся ногах, спотыкаясь и останавливаясь, Крылатая пошла в сторону их серебристых стволов. В ушах отдавался стук ее взволнованного сердца. Алисе понадобилось всего одно мгновение, короткий взгляд на могучих древесных старцев, чтобы понять, кто перед ней. Все сотни сказок и легенд, выслушанных ею в детстве от старой Феты, Закон, говоривший о поиске Дерева, мысли и мечтания сплелись внутри нее в тугой комок, что сейчас распирал грудь, не давая вдохнуть пьянящий запах леса.

«Это они. Это они. Это они, – мысли неслись в ее голове. – Это они. Это Деревья. Святые Крылатые, это они».

Когда до Рощи осталось с дюжину шагов, Алиса побежала. Задыхаясь, не чувствуя текущих по щекам слез, не видя ничего пред собой, кроме серебрящихся в ночи стволов, она неслась через заросли кустарника, а потом упала на колени.

Роща безразлично шумела сочной листвой, Деревья перешептывались, слабо колыша серебряными ветками.

Алиса замерла: от Рощи исходило сияние Божества, к которому так долго, так упорно шла она, кажется, всю жизнь своего народа. А потом Крылатая, задержав дыхание, пытаясь совладать со священным трепетом, протянула руку и дотронулась до ближайшего морщинистого ствола.

Ничего не произошло. Роща, стоявшая полукругом, продолжала шуметь листвой, сияние не померкло, земля не разверзлась под Крылатой, осмелившейся прикоснуться к Дереву. Даже ветер все так же ласково играл с ее волосами.

Алиса почувствовала, как счастье выливается из нее, словно вода из фляги с пробитым боком. Она так долго шла сюда, слыша зов, растворяясь в нем. Она наконец очутилась в лесу с живой землей и пахучими травами. Она коснулась коры Дерева. Но ничего не произошло. Святые Деревья оказались истуканами. Словно Божества покинули и этот уголок жизни, последний в их сожженном мире. Словно они умерли вместе с миром.

– Странно, правда? – Голос, раздавшийся за спиной, расколол умиротворенную тишину леса. – Такие могучие – и такие равнодушные.

Медленно, силясь не провалиться в пучину безумия, Алиса обернулась.

Опершись спиной на изогнутый ствол причудливого деревца с острыми пахучими листочками, на земле сидел незнакомец и пытливо рассматривал Алису, точно так же, как она минуту назад смотрела на птицу. Это был юноша в свободных одеждах темно-зеленого цвета. Он расслабленно положил руки себе на колени и, чуть наклонив голову набок, не сводил с Алисы взгляда. Его глаза, светлые, почти прозрачные, казалось, видели Крылатую насквозь.

Молчание затянулось. В зарослях кто-то продолжал самозабвенно стрекотать. Деревья шумели кронами. Ветер ласково щекотал кожу. В стороне от Алисы, стоявшей на коленях в священной Роще, сидел незнакомец с серебристыми волосами цвета коры безмолвных Деревьев.

– Знаешь, – продолжил юноша, словно не замечая растерянности Крылатой, – иногда мне кажется, что они… Как бы точнее сказать. Что они на самом деле все слышат, все понимают, просто еще не решили, достойны ли мы узнать их ответ. Доросли ли до таких высот. Но это иногда. Чаще всего я думаю, что они мертвы…

Алиса медленно опустила ладони к земле, чтобы почувствовать под собой живую почву; словно впитав из нее немного сил, она наконец сумела пошевелить пересохшими губами.

– К-кто… Кто ты?

– Я? – Незнакомец оторвал спину от тонкого ствола и улыбнулся ей, мягко и светло, как умеют улыбаться только малые дети, не познавшие еще горя земной жизни. – Прости. Я так давно хотел с тобой поговорить, что забыл представиться. Ты, наверное, испугалась меня? – Он протянул Алисе раскрытую ладонь. – Я – то самое Дерево. Единственное оставшееся, не спящее, не умершее, как мои предки. – Юноша кивнул в сторону Рощи.

Алисе вдруг стало смешно. Ничего более нелепого она никогда еще не слышала. Этот странный незнакомец шутит, не иначе. Да и вообще, как она могла оказаться здесь? Посреди зеленого леса, рядом с Деревьями, утопающими в серебристом сиянии, если только что была в раскаленной пустыне?

«Это сон, – поняла девушка и облегченно выдохнула. – Просто сон».

Юноша, все еще тянувший к Алисе руку, болезненно сморщился. Крылатая больше не могла рассмотреть его, незнакомца словно скрыла мутная дымка. Обхватив голову руками, он съежился, медленно раскачиваясь. Ему было больно, Алиса это чувствовала. Ее голова налилась тяжестью, в висках болезненно отдавалась пульсация крови. Повинуясь странной уверенности, девушка приблизилась к юноше и погладила его по растрепанным волосам.

Боль сразу же отступила. На смену ей пришла упоительная легкость. Юноша тоже это почувствовал, опустил руки, обратил к Алисе лицо и снова улыбнулся.

– Ты почти ушла. Я еще не умею как следует разделять свой сон с кем-то. Да и не с кем было его делить до тебя, – словно оправдываясь, проговорил он. – Теперь ты мне веришь?

Крылатая в замешательстве отступила. Единственное прикосновение к мягким серебристым волосам наполнило ее уверенностью, что незнакомец не лжет. Он и правда Дерево, как бы глупо это ни звучало. Немыслимо, безумно и нелепо, но сидящий рядом с ней человек человеком не был. Сила, что питала его, на мгновение передалась Алисе. И она увидела все в другом, сияющем свете знания.

– Я тебе верю, – прошептала девушка, оседая на мягкую траву. – Значит, мы во сне, да? – Алисе просто надо было что-то говорить, произносить слова, совершать понятные и простые движения, дышать, вдыхать аромат леса и не думать о том, что напротив нее сидит главное Божество всех выживших.

– Ну, я так называю это место, – ответил юноша, усаживаясь поудобнее в тени деревца. – Сон, морок, сказка, какая разница? Раньше, кроме меня, здесь никого и не было. А теперь пришла ты. Как мне тебя называть?

Его слова сводили Алису с ума. Он был слишком настоящий. Чуть младше нее, лохматый и радостный. Такие же мальчишки бегали по Городу, поднимая пыль и наполняя улицы звонким смехом. Точно так же они слегка картавили, что делало их еще забавнее. Точно так же поглядывали с интересом на все вокруг, склоняя голову набок. Но этого странного незнакомца переполняла сила. Он словно впитывал ее из земли под собой.

«Почему словно? – подумала девушка. – Он и правда пьет силу из земли. Как Дерево корнями. Как Дерево…»

Она испуганно подняла глаза и увидела, что юноша внимательно смотрит на нее, словно ожидая чего-то.

– Что? – спросила Крылатая.

– Как мне тебя называть? – нетерпеливо повторил юноша. – У тебя есть имя? Вы же, люди, как-то называете друг друга?

– Да… Я… О, Святые Крылатые… – На секунду ей показалось, что собственное имя стерлось из памяти. – Меня зовут Алиса.

– Алиииисааа-аа-ааа… – дурашливо протянул незнакомец. – Красиво. Мне нравится. Я тоже буду тебя так называть. Можно?

– Да, конечно, – растерянно ответила девушка и, просто ради того, чтобы тишина их молчания не накрыла ее с головой, спросила: – а мне как тебя называть?

Юноша удивленно посмотрел на нее и вдруг поник, как слабенькое растение жухнет без солнечного света.

– Меня никак не зовут.

Сейчас он был похож на ребенка, не знавшего тепла и заботы матери, и сердце Алисы сжалось. Ей стало отчаянно жаль его. Он рос тут совсем один, не ведая, какой силой обладает, не зная, на что ее употребить. А взрослые и мудрые предки лишь смотрели на него с высоты, безучастно и молчаливо.

– Так дело не пойдет, – деловито сказала Алиса, стараясь представить, что болтает с соседским парнишкой. – Мне же надо как-то к тебе обращаться. Давай придумаем тебе имя… Ты же мальчик? – прибавила она, и этот вопрос мгновенно уничтожил всю обычность беседы.

Но юношу нисколько не смутил вопрос.

– Я не знаю точно, – ответил он. – Но если я показался тебе в мужском своем виде, значит, теперь, здесь, с тобой, я буду мальчиком… Да, я – мальчик, – с облегчением подытожил он, откидываясь на ствол деревца.

– Отлично. – Алиса зажмурилась, успокаивая сердце. – И как же мне тебя назвать… – Она помолчала. – Знаешь, в Городе, где я раньше жила, есть одна замечательная старушка, ее зовут Фета. У нее был внук, но он погиб… Он был Крылатым. Ну да, ты не знаешь, что это, прости.

– Почему? – удивился юноша. – Я знаю все, что знаешь ты.

Алиса помотала головой, она не собиралась обдумывать сейчас слова маленького Божества.

«Так можно и свихнуться, – решила она. – Имя. Ему просто нужно имя».

– Так вот. Внука старой Феты звали Алан. Я не была с ним знакома, но, говорят, он был замечательным человеком. Фете приятно будет узнать, что в мире появился еще один Алан. Как думаешь?

– Ала-а-а-ан, – снова протянул юноша и улыбнулся. – Это почти как Алиса. Мне нравится. Значит, теперь меня зовут Алан. Я рад.

Крылатая облегченно выдохнула. Запахи прелой листвы, хвои и пряных трав смешивались в упоительный аромат. Ей хотелось раствориться в нем, навсегда оставив в прошлом все печали человеческой жизни.

– Хорошо здесь, правда? – проговорил Алан, наблюдая, как девушка глубоко вдыхает лесной воздух. – Я знал, что мой сон тебе понравится.

– Это и есть оазис? – наконец решилась спросить Алиса.

– О, нет… Прости. – Юноша перестал улыбаться. – До оазиса, как вы называете место, где я жду встречи с тобой, придется еще немного пролететь. И там не так хорошо, как здесь. Это всего лишь… сказка. Так выглядела Роща моих предков до Огня.

Алиса огляделась по сторонам. Мир вокруг, казавшийся ей волшебным сном, сном и оказался. Чувство потери кольнуло ее в сердце, но тут же прошло. Достаточно только раз посмотреть на свежесть травы, почувствовать аромат леса, коснуться земли под ним, чтобы понять: в реальности нет места такой красоте и жизни.

– Послушай, мы с тобой можем сделать так, чтобы сожженный мир зазеленел, как было раньше, – быстро заговорил Алан, видя, как угасает радость на лице девушки. – Вместе мы поймем, что произошло и как все исправить.

– Думаешь, я смогу тебе помочь? – грустно улыбнулась Крылатая, сдерживая желание еще раз погладить мальчика по серебряным вихрам. – Меня отправили просто проверить правильность пути к тебе… Даже не меня. Вожака. А я была для него настоящей обузой. Прости, но я не помогу тебе. Мне жаль.

Юноша смотрел на нее с растерянным видом, словно силясь почувствовать в ее словах шутку.

– Ты еще не поняла? Ты – Говорящая, Алиса! Иначе ты бы здесь не оказалась. – Он обвел руками утопающую в сиянии поляну и шумящих листвой серебряных исполинов. – Ты здесь, потому что создана такой!

В его голосе звучала мольба, и Алисе захотелось обнять его, прижать к себе и успокоить. Такой юный, хрупкий и одинокий. Такой могущественный, но отчего-то нуждающейся в ней.

– Алан, мне просто надо тебя найти. А потом улететь обратно в Город, чтобы поделиться надеждой с выжившими.

– Ты… улетишь от меня? – тихо, почти неслышно проговорил юноша, едва пошевелив враз побледневшими губами.

– Я вернусь! – поспешила ответить Алиса. – Вместе со всем моим народом! Мы будем жить в оазисе с тобой.

– Да как ты не понимаешь! – Алан вскочил. Он оказался чуть выше нее ростом и теперь выглядел старше, чем показалось Алисе, когда она его впервые увидела. – Только здесь, в моем сне, есть ответы на все вопросы. Только вместе мы сможем понять, как вернуть миру… жизнь.

– Там моя семья, Алан, – прошептала Крылатая.

– А я? Чьей семьей мне быть? – Горечь, безмерная и опустошающая, сквозила в этих словах. Алан обвел глазами шумящую Рощу. – Их? Они молчат. Я ждал тебя… Но, видимо, зря. Ты придешь, посмотришь на меня, может быть, сломаешь пару веток, чтобы унести их с собой в пустыню. А потом уйдешь, даже не обернувшись.

– Вестник… Он все-таки дошел до тебя. – Алиса не замечала, что говорит шепотом, словно боясь, что громкие звуки могут рассердить спящую Рощу.

– О да. Он дошел. – Алан задрал широкую рубаху. На боку у него, через отчетливый ряд тонких ребер, шел совсем еще свежий багровый шрам.

Крылатая прижала ко рту кулак, чтобы не закричать. Сколько боли принес молодому деревцу один сумасшедший старик? Сколько боли принес бы Томас, доберись он до Дерева первым?

«Они не понимают, – подумала Алиса, осторожно прикасаясь к теплой коже юноши. – Они не видят, что он живой. Что он такой же, как мы».

Алан замер, чувствуя, как прохладная ладонь Алисы легко дотрагивается до него. Вот девушка провела тонким пальчиком вдоль заросшего рубца, словно желая разделить с ним боль, нанесенную жестоким собратом. Вот ласково погладила его, набираясь решимости. Между кожей на пальцах и тонкой корой его тела, что казалась в сиянии Рощи теплой человеческой плотью, пробегали колкие искорки. Сила предков поднималась от земли и широким потоком лилась через Алана к Алисе. Как упоительно ей было просто стоять рядом с этим непознанным существом. Теплый ветер закружил у ног опавшую листву, сияние вокруг начало пульсировать.

Крылатая закрыла глаза, но все равно продолжала видеть замершего от ее прикосновений юношу, теперь казавшегося ей ровесником. Тонкие ребяческие черты огрубели, не утратив волшебной красоты линий, – так молодое деревце наливается силой по весне. Алан стоял совсем рядом, прикрыв веки, прислушиваясь к незнакомым ощущениям. Память предков ворочалась в нем, пробивалась к свету через толщу прошедших лет.

Ветер утих, перестав вихриться вокруг. Сила, бушующая кругом, затаилась. Алиса почувствовала, что ей не хватает воздуха, словно она забыла, как дышать, пока стояла рядом с юношей, прикасаясь к его горячей коже. Алан разочарованно простонал и отошел от нее.

– Нам нужно быть по-настоящему рядом, только тогда что-то откроется. – Он насупленно посмотрел в сторону Рощи. – Ты же придешь ко мне?

– Приду, – выдохнула Алиса.

– Я буду ждать. А теперь тебе бы выспаться хоть немножко. Там… В пустыне. – Алан жалобно ей улыбнулся. – Мой сон выматывает с непривычки.

– Мы, Крылатые, выносливый народ, – сказала Алиса, стараясь не обращать внимание на волну тоски, что родилась в ней от мысли о скором возвращении в сожженный мир.

– Крылааатыыые… – снова дурашливо протянул Алан, качая серебряной головой. – Я всегда мечтал увидеть крылья.

– О, это запросто! Я теперь умею раскрывать их.

Алиса на мгновение зажмурилась. Черта, Город, Лин, падение – все пронеслось перед глазами так, словно происходило сейчас, а не целую жизнь назад. За спиной у нее с приятным шелестом распустились два широких крыла.

Алан восхищенно охнул и подошел ближе.

– Они цвета древесины! – проговорил он, протягивая руку. – Можно?

Алиса кивнула, замирая. Алан осторожно дотронулся до длинного махового пера. Тысячи мурашек пронеслись у девушки по спине.

– Невероятно! – прошептал юноша, разглядывая оперение так, словно оно было здесь самой большой диковиной.

Алиса засмеялась и сложила крылья.

– Мне нужно идти, – сказала она, не переставая улыбаться. – Но я вернусь. Обязательно вернусь в твой сон. И обязательно найду тебя в оазисе. Я обещаю.

– Это больше не мой сон, – ответил Алан, а тем временем мир вокруг них уже начал блекнуть, таять и исчезать. – Теперь он общий. Наша крылатая сказка.

Свет померк, а трава под ногами сменилась колючим песком. Последним покинул Алису запах ночного леса.

Она открыла глаза. Морозное ночное небо дышало холодным ветром. Лис, свернувшись клубком у нее под боком, крепко спал, пошевеливая во сне лапками. Сожженный мир проживал еще одну безжизненную ночь. Но теперь Алису согревала надежда. Крылатая плотнее завернулась в куртку, подложила под голову рюкзак и погрузилась в глубокий сон.

Глава 16

Хрип, что сорвался из ссохшихся до кровавой корки губ, наполнял всю комнату. Ставни были плотно затворены, поверх окон старая Фета развесила мокрые полотнища.

– Чтобы ей дышалось мягче, – грозно сказала она Томасу, хотя тот и не думал ни о чем спрашивать.

За те бесконечно долгие часы, что он провел у постели жены, его голова отяжелела, словно наполнилась мутной жижей: ни единой мысли, ни одного яркого чувства, ни проблеска надежды – ничего не пропускала эта колышущаяся масса внутри него. Томас мог только ждать. Ждать, когда искаженный судорогой рот Анабель втянет немного воздуха, смотреть, как ее грудь приподнимается и медленно опускается, и слышать на выдохе страшные булькающие звуки, которые просто не мог издавать человек.

Анабель порой скидывала с себя покрывало, оттягивала за ворот натянутую животом рубашку, и тогда Томас чувствовал запах больного тела, сухого жара, горьких трав, не приносивших облегчения Крылатой. В эти минуты она дышала часто и отрывисто, хрипя, заглатывая воздух так, как пьют воду умирающие от жажды, а потом заходилась в страшном кашле.

Он начинался где-то глубоко внутри изможденного тела Анабель и медленной волной поднимался вверх, она широко распахивала ничего не видящие глаза, хваталась руками за простынь, металась на подушках, чувствуя приближение приступа. Но он был неотвратим. И вот ее лицо сморщивалось, а горло начинал раздирать сухой, хриплый кашель.

Старуха Фета пыталась напоить Крылатую отварами, приподнимала ее, помогала свеситься с края кровати, накладывала ей на спину и на грудь компрессы, убирала налипшие пряди с лица. Однако удушье лишь усугублялось, и в конце концов из натруженного горла начинала обильно идти кровь. Спустя бесконечные мгновения, когда Анабель захлебывалась ею, пытаясь схватить хоть немного воздуха ртом, приступ сменялся обморочным забытьем.

Тогда Крылатая затихала, тонула в подушках, покрываясь липким холодным потом. Ее дыхание, почти неслышное, рваное, неверное, пугало Томаса сильнее кровавой пены на любимых губах. В эти минуты ему казалось, что жена уже покинула его, так и не придя в себя. Он в ужасе поднимал глаза на старуху, пытаясь по ее взгляду понять, случилось это или еще нет.

Но Фета лишь отирала пот с бледного лба Крылатой, укутывала ее в покрывало и окуривала зажженными пучками пахучей травы, шепча что-то себе под нос.

За все часы, что они провели втроем, на поле битвы, уже проигранной, старая больше не сказала Томасу ни единого слова. А он продолжал сидеть в углу, рядом с кроватью, не чувствуя затекающих ног.

Из оцепенения он вышел, когда Анабель, отирая кровь с губ, не погрузилась в беспамятство, а посмотрела на него осознанным взглядом. Не в силах подняться, он подполз к ней, схватил опущенную с кровати руку и покрыл ее поцелуями. Ничего не произнося, Крылатая дотронулась до его растрепанных волос, запустила в них пальцы, слегка поглаживая темные пряди.

– Оброс-то как, – прохрипела она, пробуя улыбнуться.

Томас потянулся к ней, присел на край постели, боясь прикоснуться к осунувшейся жене. Она смотрела на него из-под тяжелых век.

– Надо тебя подстричь, вот оправлюсь – и займусь. – Анабель попыталась приподняться над подушками, но силы ее оставили.

Крылатый бережно подхватил жену за невесомые плечи, подвинул чуть выше и осторожно погладил по щеке, отметив машинально, что она теплая, – значит, жар спал. Он хотел было отстраниться, боясь навредить, но Анабель прижала головой его ладонь, щурясь, словно лисица на солнцепеке. Ее тонкая рука поднялась над кроватью и мягко опустилась на живот.

– Там наш малыш, – шептала она. – Он тоже рад, что ты вернулся…

Томас, не убирая ладони от лица жены, проследил за движением ее руки и невольно поморщился. Внутри него рождалась бессмысленная, не оправданная ничем уверенность, что живущий внутри его женщины ребенок повинен в страшной болезни.

«Это он высосал все ее силы, ослабил, почти убил, – думал Томас, с ненавистью наблюдая, как нежно гладит Анабель свой огромный живот. – Как она его родит, если сама еле дышит? Зачем он нам? Почему она решила оставить его, не сказав мне ни слова?»

Но произнести это вслух Томас не решился. Анабель приоткрыла глаза и с ожиданием посмотрела на мужа.

– Давай, погладь тоже… Наш малыш все чувствует, все понимает. Он такой умненький, такой смелый… Ему тоже очень страшно. – Женщина шептала, не замечая, что плачет, уговаривая Томаса почувствовать ту же безграничную любовь к будущему ребенку, что наполняла ее все эти месяцы. – Он знает, что мама болеет, и почти не толкается, потрогай, Томас! Это же наш малыш.

Она потянулась к его руке, подалась вперед, и Томасу ничего не оставалось, как сдаться ее уговорам. Он осторожно прикоснулся ладонью к натянутой коже, что-то большое и теплое внутри живота жены мягко качнулось ему навстречу. Анабель сдавленно всхлипнула, но подавила плач, чтобы снова не зайтись в кашле. Малыш толкнул в руку Томаса еще раз, словно желая, чтобы тот перестал касаться его даже через тело матери.

Крылатый ничего не почувствовал. Темная жижа внутри его головы лишь колыхнулась, не позволяя осознать важность происходящего с ним. Любовь к Анабель была непреложной, он таял от жалости и нежности к ней, он желал ее даже сейчас, усталую, безжизненную, с заставившим выгнуться ее тонкую спину тяжелым животом. Но ребенок, который в ней жил, не вызывал в Томасе ни единого светлого чувства. Это был чужак, отбирающий у Крылатого любимую женщину. Когда она выздоровеет и родит – если она выздоровеет и родит, поправил Томаса внутренний злой голос, – ничего уже не будет, как раньше. Навсегда теперь между ними встанет кто-то еще. Новый человек, который полностью изменит их жизнь.

Анабель, словно понимая все, что происходило сейчас с Крылатым, оторвала руку от своего живота и погладила Томаса по плечу.

– Ты привыкнешь и полюбишь его, мой хороший, – с уверенностью проговорила она, закрывая глаза. – А теперь иди, отдохни, поешь, подыши воздухом. А мне надо немножко поспать.

Сон сморил ее измученное тело даже раньше, чем последние слова сорвались с запекшихся губ. Старая Фета, которая все это время пряталась в тени, тут же подскочила к ним и принялась подталкивать вставшего Томаса в сторону двери.

– Иди, иди, не мешай девочке спать, окаянный, – шипела она, махая тряпочкой, которой утирала лоб Анабель.

Томас еще немного постоял над уснувшей женой, наблюдая, как ровно и мягко поднимается и опадает ее грудь, как спокойно она выдыхает, тихо, без ужасающего бульканья и хрипа. Он вдруг понял, что согласен смириться с ребенком, с тысячью детей, лишь бы Анабель всегда дышала именно так.

* * *

Песчаная буря накрыла их внезапно. Солнце только подобралось к зениту, раскрыло свои пылающие объятия, а воздух, им прогретый, был еще приятен путникам, замерзшим за ночь.

Алиса летела с утроенным рвением, делая лишь короткие передышки, наскоро перекусывала, умывала лицо в источниках, что встречались теперь куда чаще. Да и песок под ногами вдруг стал не таким сыпучим, словно подземные воды проникали, меняли, оживляли и эту сожженную пустыню песка и праха.

Чарли то сладко спал у нее под курткой, то выглядывал наружу, звонко чихая от горечи ветра, и восторженно поскуливал, когда Алиса закладывала особенно красивый вираж, огибая скалы.

Уже прошло два дня с той волшебной ночи, когда она, юная Крылатая выжившего Города, стояла посередине священной Рощи, говорила с Божеством и дала ему имя. Все это время в Алисе боролись два голоса. Один говорил ей, что все случившееся – лишь сон, навеянный усталостью и истощением. Второй же потакал ее надеждам.

«Разве может сон быть таким реальным? – думала она, пытаясь перекричать голос разума. – Конечно, я не оказалась в Роще, Алан сам это сказал. Это был волшебный сон, сказка… Крылатая сказка волшебного Дерева…»

«Ты сама себя слышишь? – вторил отрезвляющий шепот, отчаянно похожий на голос Томаса. – Сон, сказка, Алан. Ты дала имя Божеству? И он оказался обычным мальчишкой, так еще и потрогать себя разрешил? Это был просто девичий сон, ничего постыдного, но не обольщайся».

Алиса обольщалась. Ей не нужно было закрывать глаза, чтобы снова увидеть мягкий полумрак леса, почувствовать аромат влажных трав и нежный ветер, его разносивший. Чтобы вспомнить, как Алан смотрел на нее, как светлые глаза его наполнялись надеждой, что она придет и разделит с ним ношу знания. Вспомнить, какие на ощупь его пряди, – словно нити серебра кто-то раскидал по плечам юноши. Пальцы Крылатой будто еще чувствовали бархатистость его кожи и гладкость пульсирующего болью свежего шрама. И запах, она снова и снова ощущала запах леса, томящий, пьяный. Леса и теплого тела Алана.

Если бы Алиса решилась задуматься, что чувствует, то она бы поняла, как сильно отличалось притяжение, возникшее между ней и Аланом, в секунду разгоревшееся неудержимым пламенем, и та нежность, что грела ее холодными ночами во время бесконечного путешествия в никуда. Нежность, оставшаяся за спиной.

Юное Божество затмило собой память о ночи близости с Лином, и тоску по дому, где ее ждали, и воспоминания о Томасе, который должен уже совсем скоро прилететь к Черте.

Алиса просто не позволяла себе думать о доме, вспоминать его в мельчайших деталях, воображать, как она вернется, как обнимет родных и Братьев, как прижмется к Лину. Ничего больше не было в Крылатой, кроме жажды долететь до Дерева, опуститься к его корням и вернуться в сказку, в лесной морок, понять, что же делать дальше.

«Я спасу их всех, я найду способ вернуть в мир жизнь. Мы с Аланом найдем, – успокаивала совесть девушка, не замечая, какими далекими стали для нее самые важные, отмеченные особенной нежностью мгновения ее жизни до Вылазки. – Наверное, это и значит быть Вестницей», – решила она, лавируя между цепью невысоких гор мягкими поворотами крыла.

Небо пьянило ее, крылья казались сильными и послушными, Чарли грелся за пазухой, и Алиса старалась не вспоминать утро, когда Лин вручил ей тяжелую куртку, – вообще ничего не вспоминать. Она лишь подчинялась направлению пути, что невидимой лентой тянулся под ними. Иногда Крылатая замирала в воздухе, теряя внутренний ориентир. Тогда лис выглядывал из-за пазухи Алисы, принюхивался, всматривался вдаль и, вытягивая острую мордочку, указывал ей, в какую сторону лететь.

Чарли чувствовал смятение человеческого детеныша, но не видел причин для беспокойства. Неназванный тихо пел ему, и голос этот крепчал с каждым мгновением. Что-то произошло между девочкой и зовущим – лису было это известно, – и это что-то делало их дорогу еще понятней и ясней. Теперь и Алиса была соединена с поющим, лис только поддерживал эту связь, когда Крылатая теряла направление, отвлекаясь на мысли, что так ее мучили.

«О чем можно думать еще, когда тебя зовет неназванный? Когда ты так близко к нему? – недоумевал зверек, но жалел глупую девочку, терся об нее широким лбом, успокоительно ворча. – Всегда с ней так, она слишком много терзается по пустякам».

Так они и летели, погруженные в свои думы, переполненные предвкушением скорого завершения пути, когда песчаная буря обрушилась на них, как охотник набрасывается на подкарауленную в темноте добычу.

Ветер начал усиливаться сразу со всех сторон, поднимая с земли песок и пепел, подбрасывая его вверх, разнося кругом. Алиса почти сразу поняла: еще секунда – и резкие порывы сломают ей крылья, швырнут обездвиженное тело прямо на скалы.

Не раздумывая больше, она устремилась вниз, моля Святых Крылатых, чтобы ветер успокоился хотя бы на мгновение, позволив ей нормально приземлиться и найти укрытие.

Молитва не успела сорваться с ее губ, а ветер уже притих, резко и внезапно. Весь мир замер. Алисе показалось, что песок застыл в воздухе, не опадая вниз, но и не мельтеша перед глазами. Удивляться не было времени, Крылатая приземлилась на склоне каменистой горы и нырнула в неглубокую трещину. В это же мгновение ветер взвыл и с утроенной силой принялся бушевать, так яростно, словно понимал, что кто-то лишил его законной добычи.

Отплевываясь, чтобы избавиться от горького песка во рту, вытряхивая серые песчинки из волос, обуви и рукавов, Алиса прижалась спиной к камню. Чарли сидел у ее ног, задрав голову, и посматривал на нее блестящими глазками.

– Ничего, хороший, мы в безопасности. – Девушка погладила мягкую шерстку. – Алан нас с тобой бережет.

Буря не успокаивалась до следующего утра, воя и сметая все на своем пути. Песок сыпался сразу со всех сторон. Ветер разрушал песчаные заносы, рушил покорные барханы, мгновенно создавая новые. Он играл песком, как ребенок, ссыпая его в кучи, смахивая одним порывом старые. Это казалось бы Алисе завораживающе красивым, если бы не мысль, что мучила ее всю бессонную ночь. «Буря играет не с песком, она ворошит могилы тысячи тысяч сгоревших людей. И то, чем мы дышим, и по чему ходим день ото дня, что выплескиваем в виде осадка после того, как отстоится вода для питья, – все это прах умершего мира», – думалось девушке, и она наблюдала за буйством стихии с безмерным ужасом в глазах.

* * *

Томас сидел на земле, прислонившись к теплой стене дома и вытянув ноги, и просто смотрел перед собой. Еще утром он был там, за Чертой, полный смешных надежд, самолюбования, и испытывал неимоверную сладость вольной жизни. А теперь ощущал себя стариком, измотанным и потерявшим всякую надежду. За дверью дома, в темной комнате забылась сном его умирающая жена, которая носила в себе ненужного, нежеланного им ребенка.

– Как это могло приключиться со мной? – терзался Томас, прислушиваясь к тишине в доме.

Ответа не находилось. Он всегда старался идти правильной дорогой, быть хорошим Братом, выполнять приказы Города, любить жену, поддерживать друзей. Но что-то пошло не так, мир взбрыкнул, опрокинул его наземь, а теперь стремился и вовсе растоптать.

Томас устало прикрыл глаза. Он рад был бы сейчас уснуть, спина гудела, в висках пульсировала боль, но мысли не давали покоя утомленному телу.

«Если бы я был рядом с ней, она бы не заболела, – вдруг понял он и выпрямился у стены. – Я бы уговорил ее избавиться от ребенка, объяснил, что он совсем не нужен нам… пока. Однажды, наверное, мы бы вместе захотели стать родителями. Через несколько лет. Может быть, через десять, когда устали бы от крыльев. Но сейчас… Зачем нам сейчас ребенок, если мы можем летать и жить? Я бы ее отговорил, и она бы не заболела».

Томас медленно поднялся. Если причина страшной беды, нависшей над его жизнью, была в назначении к Гряде, значит, виновен не только он, но и тот, кто отослал его из Города. Одним приказом разрушить все мог только один человек.

Тяжело ступая по песку, Томас направился к Правителю.

Крылатый без стука распахнул тяжелую дверь и вошел в покои. За месяцы, что отделили прошлый визит Томаса от этого бесконечно долгого дня, здесь ничего не изменилось. Все та же комната, все то же кресло, стоящее у широкого окна. И то же старое тело, и лицо, и глаза, наблюдающие за жизнью Города через стекло. Зато внутри у Томаса успело взрасти и превратиться в пепел слишком многое.

Старик словно ожидал визита: он нисколько не удивился. Легким кивком Правитель указал гостю на скамью рядом с окном. Его спокойствие, тишина и прохладный полумрак покоев остудили пыл Крылатого, он постоял в центре комнаты, а потом все-таки шагнул к скамье и сел на самый край.

– Я слышал, что ты покинул свой пост, – медленно проговорил старик, рассматривая его. – Но я не сержусь, на то были причины, как я знаю.

– Были, – кивнул Томас, пытаясь вспомнить, что он хотел высказать старику в лицо, пока шел сюда, но слова не желали находиться.

– Мне очень жаль твою жену, Томас, – продолжил старик, переведя взгляд на свои желтоватые, в темных пятнах, ладони. – Надеюсь, Фета оказывает ей должную помощь.

Томас снова кивнул, злясь на себя, но оцепенение, овладевшее им, не получалось сбросить.

– К тому же ребенок. – Правитель сочувственно покачал головой. – Что же вы не сказали мне о ребенке, Томас? Я бы не послал тебя так далеко от беременной жены. Да… Но все мы живем и умираем по воле Святых Крылатых. – Старик приподнял ладони, и Томас увидел каждый воспаленный сустав на его запястьях. – Когда ты намереваешься вернуться на свой пост, мальчик? – совершенно другим, резким и требовательным голосом спросил старик.

Томас отвел глаза от старческих рук и посмотрел в водянистые глаза Правителя.

– Я не полечу туда больше. Я остаюсь с женой.

– Ну а потом? Томас, милый мой, – голос вновь смягчился, – ты должен быть готов, что скоро Анабель, сохрани Роща ее душу, покинет наш бренный мир. А ты мне нужен на Гряде. Народ хочет знать, что мы готовим Вестников…

– Это вы виноваты! – Гнев Томаса прорвался наружу, запылал, перехлестывая через край. – Из-за вас я улетел от нее! Почему меня не вызвали, как только она заболела? Почему вы не вернули меня, когда узнали о ребенке? Почему? Почему?! – Он вопил, вскочив, с ненавистью глядя на старика, который ни разу даже не вздрогнул от резких вскриков.

– Сядь. – Ледяной тон Правителя погасил гневное пламя в Томасе. – Ты должен исполнять мои приказания. Оставь свои истерики и думай головой. Достаточно одного моего слова, чтобы люди схватили твою милую женушку и отправили в лазарет. Знаешь, сколько живут в лазарете с таким кашлем, как у нее? Три-четыре дня. И тебя к ней не подпустят, и старуха не станет там вертеться. Знаешь ли ты, – переведя взгляд на окно, продолжал Правитель, весь вид которого выражал полнейшее равнодушие к стоящему рядом Крылатому, – что за травы облегчают ей последние дни? Какие средства и возможности я даровал Фете, чтобы она сумела их вырастить? Каждому больному полагается пара травинок. Пара травинок, Томас. Не целые пучки, пригоршни драгоценной травы, избавляющей от удушья, боли и страха так, как это сейчас происходит с твоей женой. С десяток тоненьких волокон, скорей для вида, чем для дела.

Томас молча слушал равнодушную речь Правителя. Ему казалось, что стены сжимаются, а потолок норовит упасть ему на голову, придавить грузом понимания.

– Ты нужен мне, мальчик, на гряде. – Старик перевел взгляд на Крылатого, желтоватые белки его глаз устрашающе блестели в сумраке комнаты. – И ты полетишь туда и будешь служить мне верным псом, если хочешь, чтобы твоя жена умерла спокойно, если хочешь расплатиться со мной за милость, что я вам оказал. Ты меня понял?

– Да, – чуть слышно ответил Томас, утратив весь свой запал.

«Мальчишка, глупый, слепой мальчишка, – думал он, наблюдая, как старик встает со своего кресла и подходит к столу у другой стены. – Теперь я у него в руках, в его старческих, узловатых лапах».

– Итак. – Правитель покопался в бумагах и повернулся к Крылатому с исписанным листочком в руке. – Вот твоя речь. Сегодня вечером ты выступишь перед Городом, расскажешь о последних рубежах, о наборе в отряд Вестников, о надежде, жизни и счастье. – Старик уже не скрывал насмешки. – Иди готовься.

Томас протянул руку, схватил листок и вышел прочь из комнаты, где, довольный своей игрой, остался самый старый паук сожженного мира.

Глава 17

– Жители Города и Братья, – начал Томас, забравшись на высокую бочку, что стояла ровно посередине площади. – Я провел на последнем рубеже семь месяцев. Волей нашего Правителя, с разрешения моего Вожака и одобрения Братства, моя жизнь была отдана пустынной гряде. Да, пустыня за стенами родного Города безжизненна и опасна, да, здесь мы можем выживать столько, сколько Святые Крылатые нам отведут, – но я верил раньше и точно знаю сейчас: у сожженного мира есть предел, и только достигнув его, мы сможем найти живую землю, чистую воду и святую Рощу деревьев.

Голос Томаса разносился в воздухе, отдаваясь в нем самом болезненными ударами сердца. Бумажку, на которой убористым почерком Правителя была написана речь, он сжимал в руке с неистовой яростью, представляя, как его пальцы смыкаются на дряблой шее старика. Только мысли об этом помогали ему держаться прямо и улыбаться на глазах толпы.

«Ненавижу, ненавижу, ненавижу, – крутилось у него в голове, пока он громогласно произносил заготовленные другим слова, рассказывая жителям о суровой красоте пустыни, о важности поиска земли и прочие глупости, лживые и напыщенные, именно так, как ждал от него старик. – Как я мог попасться на его приманку? Почему не послушал Анабель, почему не поверил Вожаку? Что за помутнение на меня нашло? – спрашивал Томас сам себя, зная ответ наперед. – Старик говорил мне именно то, что я хотел услышать… Смердящий падальщик – вот кто я теперь. Ручной зверек Правителя».

– Пройдут годы, прежде чем мы соберем отряд Вестников, которые полетят на поиски будущего для всех нас. Но уже сегодня, сейчас Городу нужны добровольцы. Те, кто готов трудиться на благо общей идеи, пройти испытание и получить крылья для того, чтобы отправиться выполнять опасное, но необходимое задание, – громко говорил Томас, надрывая горло, стараясь воплотить собой один-единственный порыв верности Правителю. – Нам нужны зрелые и решительные, могущие взять на себя непосильную ношу. Приходите в Братство, получайте крылья и служите со мною на последнем рубеже, чтобы однажды стать Вестниками нового мира!

Томас закончил фразу на торжественной ноте и соскочил с бочки. Не оборачиваясь, не глядя в глаза Братьев и старых друзей, он поспешил пересечь площадь и свернуть в узкий переулок между домами.

Щеки пылали, бумажка в сжатом кулаке промокла, а слова на ней расплылись. Томас чувствовал, что делает свой первый мерзкий шаг на пути служению Правителю, и шаг этот давит ему на сердце песчаным камнем, скалой, подобной тем, какие он так ловко облетал в пустыне. Но этот камень было не облететь.

«Наши священные медальоны… Нашу крылатую силу отдадут не новым воинам Братства, как должно быть, нет, она достанется кучке искателей одобрения старика, – думал Томас, безжалостно растравляя свое сердце. – И все потому, что я, поклявшийся всегда быть верным своим крыльям, предал все, что мог. И Город, и Братьев, и любимую женщину…»

Томас двигался в сторону своего дома, и серый пепел клубился у него под ногами при каждом шаге.

«Вот что такое мир за Чертой – пепел, пыль и смерть, – вдруг понял он. – Анабель права, мы живем лишь тем, что можем сохранить. И какой бы грязной ни была вода, мы ее пьем, пока живы, потому что у нас есть только эта жизнь. Нет никакого смысла в гряде, есть только одна стоящая цель – защита своего дома, с крыльями или без. Нет смысла в благородной смерти в поисках Дерева. Все сожжено, все мертво и будет таким всегда».

Отворяя тяжелую дверь дома, переступая порог и переходя из тусклого света улицы во влажную темноту комнаты, Томас был уже совершенно иным человеком. Если бы кто-то посмотрел на него сейчас, он бы увидел, как тонкая серая пелена легла Крылатому на лицо, сделав красивые черты жестче, глаза безжизненнее, а по темным вихрам растрепанной головы тонкими нитями прошлись первые седые пряди. Но единственная, кто мог бы все это разглядеть, неотвратимо угасала в неспокойном, горячечном сне.

* * *

Буря улеглась с рассветом. Алиса так и не сомкнула глаз, наблюдая, как ветер смягчает свои порывы, утихает, укладывая песок мягкими волнами на склонах новых холмов, остывающих в ночном морозце. Ветер словно нарушил связь Крылатой с далеким оазисом; всю ночь, сколько бы ни прислушивалась к себе, она не могла почувствовать ни направления, ни зова, ни шепота Алана. Медальон казался безжизненной пластиной. Чарли жался к ее ногам, но тоже не издавал ни звука.

Мир, казалось, замер, укачанный мерными порывами воющего ветра. Кругом был лишь серый песок – прогорклый вкус его Алиса долго потом ощущала на языке, – и в этом пустынном мире будто не было больше места надежде, Городу, чему бы то ни было вообще, кроме гари, пепла и тусклого света луны через песчаную пелену.

Но взошедшее над красной линией горизонта солнце словно бы отделило странную, тяжелую ночь от Алисы. Вместе с осевшим на землю песком внутри Крылатой успокоилась и печаль. Впереди снова была дорога. Чарли уже слышал песню неназванного, пока тихую, но уже уловимую.

Наскоро отряхнувшись, Алиса вышла из тесной расщелины и расправила плечи. Спину ломило, а в горле противно першило от горечи песка. Она огляделась по сторонам. Песчаная буря заставила ее обогнуть высокую горную цепь, и теперь перед Крылатой лежало небольшое плато, с холмиками нанесенной ветром золы, а за ним возвышались новые скалы. На карте Вестника, давно сгоревшей в огне варварского костра, четко обозначался именно этот путь. Перелететь через плато, достигнуть гор, а там… Там будет ущелье, защищенное от безжалостного солнца, там будет оазис, там будет Алан.

Не медля больше ни секунды, Алиса потуже стянула растрепавшиеся волосы, смочила губы водой из фляги и, привычно спрятав Чарли за пазухой, взлетела. Теперь раскрывать крылья, не раздумывая об этом, казалось ей привычным, будто именно так и учили ее в Братстве.

Медальон задрожал. Усилия Крылатой, которых она даже не замечала, стачивали его. Потихоньку, незаметно, неопасно, но медальон становился тоньше. Каждый взлет, каждый вираж, выпускание крыльев одним чистым напряжением силы делали его на каплю слабее. Всего на каплю, но моря ведь тоже состояли из капель – так говорила старая Фета.

Плато тянулось внизу. Серые песчаные холмы, редкие следы грузных падальщиков – все так, как было уже много дней во время полета; пустыня не радовала глаз, заглядевшись же на нее сверху, можно было погрузиться в сон, медленно, но неотвратимо, словно в топкое болото. Алиса миновала плато за пару часов, стараясь не отрывать взгляд от приближающихся скал. Песня зовущего уже слышалась в воздухе, да и сам воздух будто наполнился запахами леса из колдовского сна.

Лис больше не скулил, не ерзал, он лишь выглядывал из-под куртки, вытянувшись в струнку. Столько поколений лисиц пело неназванному только для того, чтобы Чарли, несчетный сын своей матери, хромой и покинутый всеми, добрался до зовущего именно сегодня. Зверек тоже чувствовал, как воздух наполняется незнакомым запахом. Но что бы его ни источало – вода, трава или земля, насыщенная жизнью, – от него щекотало в лисьем носу.

Когда скалы надвинулись на Крылатую с Чарли, солнце только подобралось к зениту. Алиса приземлилась на краю горного уступа и замерла в растерянности. Так долго она стремилась сюда, напрягая все свои силы, оставляя за спиной мечты и желания, самых дорогих людей. И вот сейчас она стояла совсем рядом с оазисом, но не чувствовала ничего, кроме усталости, и воспринимала только зов, что подстегивал ее все последние дни. Она села в тени, надеясь, что лису будет легче найти Дерево, чем ей…

Чарли спрыгнул на камни, повел рыжей головой, стараясь расслышать, откуда доносится песня неназванного.

«Зовущий, мы пришли! – скулил зверек, оглядываясь по сторонам. Кругом была лишь серая пыль да камни. – Где же ты? Спой мне в последний раз!»

Но Дерево не отвечало на просьбы. Даже зов, заставлявший трепетать маленькое тело Чарли, утих, словно ветер казавшимся теперь далеким утром. Лис в растерянности подошел к человеческому детенышу, который без сил притих в тени. Алиса должна была искать ущелье прямо сейчас, вскочить на ноги, кричать и звать Алана, – но вместо этого Алиса просто сидела с закрытыми глазами, прислушиваясь, как скрипит песок под тонкими лапками лиса.

Чарли зарычал, подскакивая к ней, схватил зубами за край куртки, силясь растормошить Крылатую.

«Зови его, – скулил лисенок. – Он должен тебя послушать! Иначе зачем это все? Зачем мы с тобой?»

Алисе казалось, что огромный горячий камень придавил ее своей тяжестью. Ей было не больно, не страшно и даже не горько. Она видела небо, Город, старых друзей и даже маму. Медальон покоился на ее груди, не давая никаких подсказок. Она долетела. Без карты и без помощи, не ведая всех тайн, да ничего не ведая. И если сейчас, в этот самый миг Алан не захочет ее видеть, допустить до своих знаний, протянуть ей руку, чтобы дать еще хоть немного сил для последнего шага, то она просто останется здесь, на этих камнях. Заснет и будет спать. Чтобы видеть во сне небо, Город, друзей и маму.

Чарли уже выл, надрывая горлышко, просил помощи у неназванного и Святых Крылатых, которых так часто вспоминала в пути человеческая девочка. Но те были глухи к мольбам. Обессиленную Алису неотвратимо смаривал сон. Вот она снова в старой комнате, вот мама садится рядом с ней и гладит по волосам, сплетая косички. Сейчас она начнет петь колыбельную. Алиса чувствовала, как первая долгая нота вот-вот сорвется с маминых губ, чтобы тянуться бесконечно, весь этот сладкий сон.

– Алиса, еще чуть-чуть, – вдруг услышала она голос, который не мог звучать в старой комнате. – Ты должна пересилить себя, встать и пройти еще немного. Я тут, я внизу, я так жду… Силы обязательно вернутся, как только ты найдешь меня. Алиса!

Этот голос, звонкий и серебристый, не позволял забыться сном, мама исчезла, темная комната обернулась ослепительным светом полуденного солнца, косы, что так нежно плели ей любимые руки, снова стали прядями в растрепанном хвосте. Нехотя, словно через мутную толщу тяжелой воды, Алиса открыла глаза. Чарли испуганно смотрел на нее.

– Ничего, – проговорила Алиса, вставая. – Я уже в порядке. Пойдем.

Минутное бессилие опадало, подобно жухлой листве. Оно затаилось где-то глубоко внутри, но Алиса знала, что этот странный морок обязательно вернется однажды, и она сможет наконец заснуть так крепко, чтобы просыпаться уже не пришлось.

Сделав несколько кругов над грядой, Алиса заметила, как две неприметные горы будто прячут что-то за своими покатыми склонами. Крылатая принялась медленно снижаться по спирали, и наконец перед ее глазами открылось тенистое ущелье, которое горы заслоняли от жарких лучей, и она ощутила, как тянет из земель, скрытых пока от Вестницы, влажным живым воздухом.

Алиса приземлилась, крылья с шорохом сложились за ее спиной, и она, силясь успокоить сердце, что бешено заколотилось, медленно пошла вперед. И чем ниже она спускалась, тем больше в сером песке становилось частиц темной земли, порывы влажного теплого ветра доносили запах открытой воды и еле уловимый пряный аромат трав.

Алиса ускорила шаг, и вот перед глазами неожиданно открылось ущелье. На склонах двух гор, между которыми оно пряталось, выделяясь яркими пятнами, росла свежая трава. Под ногами у Крылатой призывно журчала ниточка чистого ручья, что весело омывал круглые камушки на дне, насыщая живительной влагой землю кругом. Следы от ботинок несмело ступающей Вестницы медленно заполнялись водой. Все кругом жило и насыщалось влажным воздухом, чистым и прозрачным.

Алиса оглядывалась по сторонам, не замечая, как лис вырывается у нее из-под куртки. Наконец Чарли соскочил на землю. Его лапки тут же погрузились в сырую почву, лис втянул насыщенный влагой и ароматом трав воздух, постоял немного, ошалело вертя головой, а потом с коротким визгом рванул вперед. Он кружил по ущелью, весело поднимая брызги, то падал на спину прямо в ручей, то принимался жадно пить из него, то утыкался мордой в травянистые заросли и снова бежал, подвывая от счастья.

Алиса смотрела на Чарли, прислушиваясь, как сердце успокаивает свой бешеный ритм, и ей тоже отчаянно хотелось бегать, смеясь, по влажной земле, счастливо и беззаботно. Так бы и было, обязательно было, если бы Алан не показал ей настоящий лес. Какие могучие деревья в нем росли, какие густые были их кроны, как кружили голову запахи зеленых трав, как шумела листвой Роща.

Только сейчас, спустя два десятка лет жизни в сожженном мире, Алиса поняла, что потеряли люди, если это ущелье, в котором чудом сохранился источник с чистой водой и росла слабая травка на каменистых склонах, было для всех живущих оазисом. И насколько не похожей на великолепие и мощь лесной сказки, что видела Крылатая, оказалась сила этой жизни.

Чарли тем временем обежал каждый кустик, понюхал и попробовал на вкус травинки, лизнул камешки, поросшие мхом, налакался холодной воды так, что у него свело зубы, и, кажется, совершенно обессилел. Но неназванного он так и не нашел. Вернувшись к ногам Алисы, зверек приподнялся на задних лапках, девушка присела рядом и взяла его на руки, чтобы они оказались на одном уровне.

«Где он? – читалось в темных лисьих глазках-бусинках. – Ты его чувствуешь?»

– Пойдем, – выдохнула Алиса, точно зная, где прячется зовущий.

Они прошли ущелье по течению ручья, Крылатая, разувшись, с удовольствием опускала натруженные ноги в холодную воду. И вот, там, где два склона почти встречались друг с другом, надежно защищая от палящего солнца мягкую землю, Алиса и Чарли увидели его.

Тонкое, хрупкое, почти невесомое Дерево, нежно-серебряное, с мягкой листвой.

Лис рванул к нему и уткнулся в ствол широким лбом.

«Зовущий! Зовущий! Я пришел к тебе! Ты больше не один!» – скулил он и терся шерсткой о светлую кору.

«Спасибо тебе, малыш. – Мягкий голос неназванного звучал в голове у лиса сладчайшей песней. – Твоя отвага и решимость не только спасли меня от одиночества, но и даровали надежду всем живущим. Спасибо тебе».

Чарли заскулил, оборачиваясь к Алисе, которая нерешительно замерла в паре шагов от них.

«Иди, поиграй немного с ручейком», – шепнул ему зовущий.

Чарли мигом понял, что человеческого детеныша нужно оставить рядом с неназванным. Один на один. Счастливо повизгивая, лис отошел в сторону, поглядывая на Алису, и побежал к ручью. Вода была вкусной и холодной, а камешки под ней блестели в мягком свете. Никогда еще лис не был так счастлив.

Алиса проводила зверька взглядом и шагнула к Дереву. Тонкие ветки затрепетали, потянулись ей навстречу. Крылатая провела ладонью по мягкой листве, лаская и успокаивая их. А потом, набравшись решимости, она протянула руки и дотронулась до серебристого ствола.

– Здравствуй, Алиса, – раздался голос у нее за спиной.

Девушка обернулась, но ущелья уже не было, как и ручейка, и плещущегося в нем лиса. Над ее головой сомкнул кроны вековой лес, а рядом с ней стоял Алан.

– Ты пришла, – сказал он, подаваясь вперед. – Я так боялся, что этого не случится. Ты чуть было не остановилась за пару шагов до меня… Ох, Алиса, ты пришла!

Алан еще что-то говорил, но Крылатая его не слышала. Весь он, светлый, тонкий, хоть и повзрослевший, был так похож на Дерево, мгновение назад серебрившееся перед ней, что Алиса вдруг почувствовала восторг, сменяющийся ощущением священного трепета. И это мешало ей посмотреть в серебряные глаза существа, ответить ему. Алиса вдруг поняла, что не знает, как теперь быть, как вести себя с ним. Может, следует опуститься на колени, как тогда перед Рощей, и просить мудрости, помощи и совета? А может, напротив, сейчас он ожидает от нее лишь дружеского объятия и проявления радости от встречи?

Она растерянно смотрела на Алана, и лицо его, светившееся счастливым воодушевлением, вдруг замерло и поблекло.

– Теперь ты боишься меня, да? – тихо проговорил он, опуская голову. Его светлые волосы стали еще длиннее. Спутанные пряди ложились на широкие мужские плечи, и Алан откидывал их за спину резкими движениями рук.

– Давай я заплету твои волосы, если они тебе мешают? – предложила Алиса, желая сказать хоть что-то, лишь бы не молчать больше.

Алан поднял глаза, посмотрел на нее и выдохнул:

– Давай.

Они уселись рядом с Рощей на траве. Алиса осторожно прикоснулась пальцами к мягкой серебрящейся копне. Алан вздрогнул, но почти сразу расслабленно выдохнул, и вот девушка принялась распутывать пряди, разделять их и неторопливо сплетать вместе. Вдоль висков спустились две крепкие косы, она связала их длинной травинкой, умело объединяя в одну, чтобы скрепить на затылке.

Так плела ей косы мама, а потом и тетка Шая. Так Алиса, борясь со смехом, заплетала отросшие космы Лина после его испытания. Размеренные, привычные движения успокоили ее, и девушка сама не заметила, как запела старую колыбельную:

Спи, моя птаха, спи, солнце ушло за скалы.

В мире моей любви пахнут так пряно травы.

Спи, не видать огня, боли, печалей, страха

Там, где люблю тебя. Спи, засыпай же, птаха.

Алиса пела, не замечая, как замер Алан, весь превратившись в слух.

– Я знаю эту песню, – сказал он, и все волшебство мигом исчезло.

Алиса закрепила косы последней травинкой и встала.

– Ее пела мне мама… А потом я услышала ее во сне уже на пути сюда.

– Это я послал тот сон, – признался Алан, не оборачиваясь. – Мне хотелось поддержать твои силы… Прости, если я не должен был.

– Нет, отчего же. – Крылатая смотрела на сидящего рядом юношу, и он казался ей сейчас не могущественным Божеством, а смущенным мальчишкой. – Он придал мне сил тогда. Спасибо.

Этот странный разговор, волосы Алана, что она заплела на привычный манер, его спина в широкой рубахе, этот лес с запахами трав – все казалось ей неуместным и несвоевременным.

– Скажи мне, что теперь делать дальше? – наконец решилась спросить Алиса. – Я нашла тебя, я прилетела к оазису, я знаю дорогу сюда, и мне нужно возвращаться в Город. Но ты… – Девушка сбилась, но заставила себя продолжить: – Ты просил меня не уходить. И что же нам делать дальше? Как мы можем спасти живущих? Как понять, почему Огонь пришел сюда много десятков лет назад? Как вернуть жизнь в эти земли? Что нужно сделать, чтобы это произошло?

Алан продолжал сидеть к ней спиной, сжимая траву под собой узкими ладонями.

– Я не знаю, – не оборачиваясь, ответил он безжизненным голосом.

* * *

Злобно сопя, воин всматривался в линию горизонта. Позади поредевшего отряда варваров остались скалистые гребни и дни пути по раскаленной пустыне.

Мерзкие пленники задушили Груха, пролили его кровь и сумели сбежать безнаказанными. Память об этом заставляла воина рычать, отплевываясь, и бить себя в расписную грудь. Отряд совсем потерял былую силу. Пришлось напоить луну кровью самых слабых, чтобы продолжить путь. Когда багровая река оросила песок, когда последние хрипы вырвались из разорванных глоток собратьев, отряд точно знал, куда им идти.

Грязные богохульники сбежали, прихватив все отобранное у них. Все, кроме клочка тонкой ткани, на котором неверной рукой был начертан путь. Окропляя себя кровью мертвого собрата, воин понял, куда может вести эта дорога через скалы. Мерзкое дерево – вот что скрывалось там.

На следующее утро, хмельной от налитой силы, варвар повел отряд, поглядывая на пометки на карте, пусть и совсем не понимая их, – но отчего-то уверенность в истинности дороги наполняла все его естество. Гадкое дерево с богохульниками прячется там, а значит, клочок ткани был дарован отряду луной, чтобы грязная кровь пролилась на песок.

И она прольется.

Глава 18

Томас знал, что девочка провожает его взглядом.

«Глупая, как все женщины, – кипел он негодованием. – Придумала себе великую цель! Нет никакой цели, кроме как долететь до Города, вцепиться зубами в шею мерзкого старика, выдирая из него кровавые клочья, а потом сдохнуть в какой-нибудь яме. Вот мои планы, цели и великая миссия. Падальщик ее подери, и ее, и Правителя, и пустыню эту в пекло, и крылья, и меня самого!»

Томас не мог успокоиться, то набирая высоту, то опускаясь и летя над вершинами песчаных холмов, он силился отвлечься от мучающих его мыслей, но тщетно. Большие наполненные слезами глаза девчонки не давали ему покоя. Да, она сглупила, восторженно веруя в великую цель, но кто бы не поверил в двадцать лет, ощущая дурманящий зов Священного Дерева?

– Как ты бы сам поступил в свои двадцать, старый болван? – сквозь зубы шипел Томас, устремляясь вниз. – Ты бы поверил в существование Божества? Ты бы поверил в свою избранность? О, ты бы поверил. Ты и поверил, Падальщик тебя дери…

* * *

После выступления на площади Томас проводил день за днем у кровати жены. Она медленно угасала, держась лишь благодаря заботам старой Феты, которая готовила все новые отвары, обдавала терпким паром целебных трав, согревала ей грудь компрессами, остужала раскаленный лоб, не переставая тихо молиться.

Наблюдая за тем, как осторожно Фета толчет с золой очередной пучок тонких травинок, заливает кипятком и дает настояться, Томас все явственнее ощущал удавку на своей шее.

Увидев в его глазах зарождающуюся панику, старая Фета, поправляя подушку под растрепанной головой Анабель, вдруг схватила его за локоть и отвела к окну.

– Что, соколик, узнал, откуда травки? Молодец, – шамкая беззубым ртом, говорила она, смотря на улицу. – Ты теперь старику обязан, что бы там он тебя ни попросил – делай. Как бы противно ни было – делай. Иначе, если без травок останемся, ребенка она не доносит, помрет, понимая все, захлебнется кровью, все чувствуя. Нет. Ты уж слушай старика.

Холодный пот выступил на спине Крылатого: речь не шла об излечении, старуха говорила лишь о том, что травы облегчат смерть его любимой. Эта простая истина не укладывалась в голове у Томаса.

– А если раздобыть много трав, – спросил он, заискивающе глядя в белесые глаза старухи, – тогда она поправится?

– Эх, милый, – ответила Фета, с материнской нежностью поправляя завернувшийся ворот его рубашки, – ты о ней уже не думай, ты о ребенке думай.

– Да не нужен мне этот ребенок! – выпалил Томас, но сразу осекся. – Мне не нужен этот ребенок, – прибавил он, понизив голос. – Скажи, как ее спасти? Что нужно сделать?

– Тогда о своем спасении думай. – Внезапная нежность сменилась презрением, привычным для Томаса. – Если так говоришь – твою душу мало что спасет.

И, покачиваясь, Фета засеменила к постели, где Анабель начала приходить в себя, понемногу кашляя.

– Бабушка, – прошептала она, разлепляя губы; из трещинок сразу начала сочиться кровь. – Мне снилось, что это девочка, представляешь? Хорошенькая, темненькая такая, и ручками сучит, и ножками, и смеется так заливисто, бабушка!

– Тише, тише, – погладила Фета больную женщину по голове. – Все так и будет, моя хорошая.

– А Томас тут? – спросила Анабель, не в силах оглядеться.

– Тут он, – нехотя сказала старуха и повернулась к окну. – Поди, зовет.

Томас подошел к кровати, наклонился, желая поцеловать жену, но Анабель отвернулась, прижав лицо к подушке.

– Не надо, еще заразишься… – Больная поморщилась. – А тебе растить нашу дочку… Томас, у нее такие ручки…

И она заплакала, силясь скрыть слезы, стереть их об подушку, но сил приподняться не хватило. Соленые капли стекали по щекам, путались в каштановых волосах.

Охваченный накатившей нежностью, такой острой, что она походила на боль, Томас прижался губами к сухим губам Анабель. Соленый вкус слез смешался со вкусом ее горячей крови, ароматом трав, что она пила, и ее собственным чуть слышным запахом. Томас целовал губы, острые скулы, глаза, щеки, шею жены, не замечая, что уже сам плачет.

Когда слезы иссякли, медленно впитываясь в ткань подушки, Анабель чуть отодвинулась, чтобы Томас смог прилечь рядом. Ее тело было горячим и невесомым, а тонкая рука постоянно поглаживала округлый живот.

– У нее были такие пяточки, – шептала Крылатая, улыбаясь, – кругленькие, гладкие и нежные-нежные. Я их целовала, а она хохотала, представляешь?

Томас не вслушивался в слова жены. Ему было нужно просто слышать ее оживленный голос, быть рядом с ней в их постели, притворяясь, что ничего непоправимого не происходит.

– А еще кудряшки, прямо как у меня в детстве, – продолжала Анабель, принимая молчание Томаса за готовность слушать ее, не перебивая. – Сама такая маленькая, а уже с кудрями! Так смешно! – Чуть покашляв, Крылатая прибавила: – Ловила мои пальцы своими ладошками, агукала. А еще…

Анабель с усилием оторвала голову от подушки и посмотрела на Томаса ясными зелеными глазами. Прямо как раньше. Пытливо, требовательно и чарующе.

«Фета меня просто пугает, – подумал Крылатый с облегчением. – Все будет хорошо».

– А еще… Томас, ты слушаешь? – Лишь дождавшись его кивка, Анабель снова опустила голову на подушку. – У нее был медальон. Деревянный, тяжелый, тесемка все время путалась, натирала шейку… Томас!

– Что, милая? – отозвался он, радуясь этому оживлению.

– Обещай, что ты не позволишь ей стать Крылатой! Никогда! Обещай мне!

– Ну что ты такое говоришь? – укоризненно проговорил он, убирая спутанные пряди со лба Анабель. – Она вырастет, и мы вместе с тобой решим, кем ей быть. А может, родится мальчик…

– Нет, Томас, – тихо, но уверенно ответила женщина, и звук ее голоса пробрал Крылатого до самых костей.

– Ну хорошо, девочка так девочка, – миролюбиво шепнул он и добавил, пробуя сменить тему: – Может, ты есть хочешь?

– Я умру, когда она родится, Томас. Поэтому обещай, что не отдашь ее в Братство.

– Да что ты, Святые Крылатые? – испуганно произнес он, приподнимаясь на локте и глядя на жену. – Все будет хорошо, милая. Все будет…

– Обещай!

– Хорошо. Обещаю, я обещаю тебе, только успокойся.

Анабель расслабленно выдохнула и прижалась к его боку.

– Вот и хорошо…

Они лежали в тишине, и Томас чувствовал, как горячеет от внутреннего жара ее тело, но дыхание Анабель оставалось ровным и легким, почти таким, как у здоровых людей.

– Если бы только знал, глупый мой мальчишка, как я тебя любила… С первой минуты, как увидела в воздухе, поняла, что ты будешь моим. Как тигрица детеныша выхаживала, сторожила от других… Все ждала, когда ты подрастешь. И не дождалась, – через сон шептала Анабель. – Какой красивой будет наша дочка, Томас, если бы ты только видел, какой красивой… Но ты увидишь, конечно, увидишь.

Крылатый ничего не отвечал ей, боясь нарушить покой, только гладил ладонью по спутанным волосам и целовал плечо, с которого сползло одеяло.

Скоро голос Анабель утих, она глубоко вздохнула и совсем ушла во власть сна. Томас лежал рядом, пытаясь запомнить этот миг в мельчайших подробностях.

«Потом, когда она выздоровеет, расскажу ей, как мы здесь лежали, как она прощалась со мной, а я не верил, потому что я-то не дурак», – думал он, прекрасно понимая, что рассказывать будет некому, а уж если есть в мире дураки, то он точно среди них.

Тишину дома нарушил легкий стук; осторожно, стараясь не разбудить жену, Томас встал с кровати и приоткрыл дверь. На пороге, не поднимая глаз, стоял Ким, возмужавший за прошедшие месяцы. Он старался не смотреть на Томаса, разделяя общее негодование Братства, вызванное речью на площади, но приказы Правителя все-таки исполнял.

– Тебя к старику, – буркнул Ким и развернулся, намереваясь уйти.

– Эй, ты, – прошипел Томас, хватая его за рукав. – Вы ничего не знаете обо мне, вы вообще ничего не знаете!

Ким высвободился и, нервно оглядываясь, торопливо двинулся к общему дому.

Томас посмотрел на жену, спящую в глубине комнаты: Анабель подложила под щеку сжатый кулак и мерно посапывала, слегка улыбаясь во сне. Солнечный свет, что пробивался сквозь закрытые ставни и приглушался влажными полотнищами, повешенными Фетой поверх окон, мягко ложился на кудри, золотил ресницы, делая всю ее, изможденную и больную, необычайно красивой. Именно такой помнил ее Томас, когда она, раскрасневшаяся и обнаженная, забылась быстрым сном в пещере после грозы.

– Я скоро, милая, – шепнул он и зашагал к покоям старика.

* * *

Томас почти долетел до песчаной косы, на которой их с Алисой совсем недавно, но отчаянно давно, нагнал серый Вихрь.

– Вот тут-то все и пошло прахом, – пробурчал он себе под нос. – Не реши я геройствовать, не ввяжись в дурацкую погоню, потратив все оставшиеся силы медальона, кто знает, чем бы завершился мой путь… А теперь я вернусь в Город, не выполнив приказа, и мне только и останется, что убить проклятого старика и сдохнуть самому, чтобы не видеть… Огонь нас сожги! – Крылатый болезненно поморщился. – Я снова все испортил, я постоянно все порчу…

Погружаясь все глубже в пучину яростной ненависти к самому себе, Томас не переставал внимательно оглядывать окрестности. Пустыня расстилалась под ним серым, пыльным полотном. Ее пересекали редкие дорожки следов. Вот тут пробежал охотник, рыская, обнюхивая камни и спеша. Вот тут проскочила стайка песчаных крыс, тут дорогу им преградил грузный падальщик и сожрал несчастных зверьков, вон еще виднеется несколько косточек. Здесь, глубоко под толщей песка, живут лисы.

«Забавный зверек у девчонки, – вспомнил Томас, невольно улыбаясь. – Юркий, а смелый какой! Привел к нам туполома охранника… Словно ему подсказал кто. Дерево, небось, – уже зло скалясь, решил Крылатый. – Оно, видать, со всеми говорит, кроме меня!»

Чтобы успокоить нахлынувшую злобу, Томас снова принялся рассматривать песок под собой, низко пролетая над поверхностью земли, почти задевая ее крыльями. На сыпучей глади, среди отпечатков лап скудной живности, отчетливо выделялась цепочка следов, смутно напоминающая отпечатки человеческих ног. Томас пригляделся.

Через песчаную косу меньше суток назад точно прошел человек – да не один! Крылатый ясно видел это, не зря он провел последние десять лет, выслеживая добычу в песчаной пустыне. Вот тут, след в след, шли люди, тяжелые и сильные, в грубых сапогах.

«Кто мог идти здесь? Так далеко от Города? И от выживших вообще?» – пронеслось в голове у Томаса, и он сразу же нашел ответ на свой вопрос.

– Варвары, – проговорил он и скривился так, будто это слово имело неприятный привкус.

Отряд кровожадных воинов шел через песчаную гряду, подозрительно точно повторяя путь, которым совсем недавно следовали по воздуху Крылатые, сверяясь с картой.

Томас вспомнил, как горели листы его книжицы, той самой, которую подарила ему Анабель, той самой, в которую он вложил карту, начертанную сумасшедшим Вестником.

«Они сожгли книгу, это я видел, но почему я решил, что у них не хватило мозгов вытащить карту из-под обложки? – ахнул Томас, приземляясь на рыхлый песок. – Все-таки Огонь должен сжечь меня… Проклятье!»

Крылатый еще раз посмотрел на цепочку следов, потрогал их пальцами, уверяясь окончательно, что оставить их мог только отряд грузных путников. Крылья уже разворачивались за его плечами, но тут мучительно содрогнулся медальон, который на ощупь уже был почти таким же тонким, как странички из книжицы, сожженной варварами. Тянущая боль давно поселилась в груди Томаса, тонкие корешки, что прижимали деревянную пластину к его телу, мучительно болели, надрываясь от резких движений. Иногда, прислушиваясь к себе, он чувствовал, как привычные ему трансформации, ставшие за годы крылатой жизни самой его сутью, отмирают, отравляя все остальное, не задетое изменениями.

Старательно не обращая внимания на вспышку острой боли, Томас взлетел и двинулся вдоль цепочки следов обратно, в сторону скал, от которых так решительно отдалялся все прошедшие дни.

* * *

На этот раз Правитель встретил Томаса у дверей покоев. Он стоял, опираясь спиной на каменную кладку, и лениво осматривал Город, щурясь от яркого солнца.

– О, Томас, мальчик мой, иди-ка сюда. – Старик протянул узловатую руку, цепко ухватил Крылатого под локоть и притянул к себе, обнимая за плечи. – Я слышал, как замечательно ты выступил на собрании! Ты воодушевил своих Братьев и жителей, и пламя любви к нашему общему делу уже разгорелось и в их сердцах.

Правитель говорил неестественным голосом, так, словно и сейчас они находились на площади, среди толпы. Томас огляделся. Дом старика возвышался над остальными, небольшой холм был самым сердцем Города, именно на нем и воздвиглись стены правительских покоев. И сейчас у подножия холма сновали люди, прислушиваясь, поглядывая на Томаса, которого так отечески приобнял старик.

Крылатый передернулся от нахлынувшего омерзения и хотел было отойти.

– Стой где стоишь, – прошипел старик, не меняя благостного выражения морщинистого лица.

Они еще немного потоптались у дверей, а потом старик направился внутрь, опираясь на руку Томаса, как старый отец семейства, которому помогает молодой наследник.

– Завтра мы начнем отбор новобранцев, – мигом обращая елейный голос в лед, сказал Правитель, как только тяжелая дверь затворилась. – Ты должен будешь выбрать ведомых, но отчаянных.

– Я? – Томас не поднимал глаз, изучая каменный пол под ногами. – Вожак Крылатых решает, кто достоин крыльев.

– Завтра ты станешь новым Вожаком, – нетерпеливо сказал старик, усаживаясь в кресло.

Крылатый не удержался от презрительного смешка.

– После моей речи перед Городом Братья меня ненавидят.

– А кто сказал, что именно они будут выбирать нового Вожака, мальчик? – Правитель смотрел на него, всем видом показывая, как отчаянно он устал от непроходимой тупости собеседника. – Завтра утром я объявлю о подготовке второй ступени выживания, Томас. Ты знаешь, что это такое?

Томас не двигался; в Законе было точно прописано все о подготовке, о том, как Братство переходит на новый уклад, подчиняясь Городу и Правителю. Как выбирается новый Вожак, как вся сила и мощь выживших направляется на подготовку Вестников. Это означало, что мирной жизни Города приходит конец.

– Но… зачем? – прохрипел Томас, спрашивая скорее самого себя, чем паука, застывшего в кресле. – Это бессмысленно… Нет никаких знаков, указывающих на существование оазиса или Дерева. Все точно так же, как было все прошлые годы… Почему сейчас?

– Ты слишком туп для будущего Вожака, Томас, – поморщился старик. – Этот год был неурожайным, грибные ямы оскудели, свежих источников воды не посчастливилось найти, дома ветшают, а для постройки новых у нас нет прочного камня – и люди начинают говорить, Томас. А людям не пристало рассуждать, они должны работать и верить в своего Правителя. А для этого им нужна надежда. На Возрождение например… Эта идея ничем не хуже прочих. – Он пожал плечами.

– Я не буду в этом участвовать… Это ложь! – Томас сжал кулаки. – Люди станут работать на пустые мечты, медальоны потратятся на обреченных Вестников! Я не буду помогать обмануть всех…

– А куда ты денешься, мой милый? – склонив голову, Правитель посмотрел на него водянистыми глазами. – Ты уже обманул их, ты уже разжег пламя надежды… Они уже тебя не простят. А твоя жена? Она захлебнется собственной кровью, зная, что ты лжец! О, я позабочусь, чтобы она узнала… А ребенок? Ты знаешь, какие дети рождаются у больных кашлем? После таких доз лечебных снадобий, к тому же? Знаешь? А?

Томас пошатнулся.

– Но Фета… – прошептал он.

– Старуха желает спасти твою крылатую девку. Да и откуда ей знать о последствиях? Раньше никого не лечили такими порциями отваров. – Старик разразился довольным смехом, похожим на карканье старого ворона из сказок той самой Феты, которая в это мгновение, наверное, поила Анабель снадобьем, отравляющим не родившегося еще ребенка. – Мальчик, чем быстрее ты поймешь, что ты мой, весь, от проклятых крыльев, которыми вы все так гордитесь, до твоего лживого, трусливого сердечка и требухи, тем будет лучше для всех.

Правитель откинулся в кресле и перевел взгляд на окно.

– Иди. – Он слабо махнул рукой в сторону двери. – Завтра будет долгий день. Очень долгий.

Не видя ничего вокруг, Томас вышел из покоев старика; земля медленно раскачивалась под ним, первый раз в жизни Крылатый почувствовал себя загнанным в угол опасным зверем.

«Надо было убить его, – вдруг отчетливо понял Томас. – Наброситься и сжать горло, сломать шею, размозжить плешивую голову об стену».

Он повернулся к двери, но к ней уже подходили вооруженные тяжелыми арбалетами воины местного ополчения.

– Здравствуй, Том, – дружелюбно кивнул ему один из них, смутно знакомый по давней попойке у общего костра. – Отличная речь была! Я бы сам пошел в Вестники, да, боюсь, староват. А ты великое дело творишь!

Томас попытался расслышать в голосе ополченца насмешку, но голубоглазый мужчина улыбался ему восхищенно и искренне.

– А чего вы здесь? – решился спросить Крылатый.

– Да вот, Правитель приказал теперь нести караул у его дверей, мол, завтра большое событие намечается – да ты, небось, знаешь. – Воин кивнул и тут же подобрался.

Из дверей выглянул старик, осмотрел прибывших ополченцев и одобрительно улыбнулся.

– Закон гласит, что теперь мне нужна охрана… Глупости, конечно, но правила есть правила, правда, Томас? – проговорил Правитель, не сводя с Крылатого ядовитых глаз, а потом скрылся в темноте покоев.

Томас попятился, уже не слушая охранника. Он понимал, что упустил единственный шанс освободиться от гнета. Многие годы это понимание будет мучить его, мешая заснуть, крутясь в голове подобно клубку, обвиваясь и сдавливая шею.

Томас так бы и стоял под удивленными взглядами ополченцев, если бы его вдруг не потянули за рукав. Медленно обернувшись, он увидел Кима, бледного и испуганного.

– Что? – злобно выдавил из себя Томас. – Пришел плюнуть мне в лицо?

– Том… – прошептал мальчишка, отводя глаза. – Там… Там… Анабель.

Но Томас его уже не слышал, он бежал изо всех сил к дому, понимая, что опоздал.

Глава 19

Возле дома, покинутого всего час назад, было пусто. Никто не толпился у окон, не стоял во дворике, где Крылатая выращивала жалкие пучки бесполезных трав, радуясь им, как великому дару жизни. Мимо сновали люди, не останавливаясь у дома, но поглядывая на него с сочувствием и плохо скрываемым любопытством. Так смотрят на чужое горе даже самые добрые сердца, будто это заложено в каждом, как умение дышать, не задумываясь.

Настежь распахнутая дверь страшно испугала Томаса, его накрыла волна безумного ужаса. Он застыл, не доходя до порога пары шагов, и просто стоял, пошатываясь, силясь разглядеть в темноте комнаты хоть что-нибудь.

Крылатый явственно слышал, что там ходили люди, шумели чем-то, переливали воду в плошках и говорили вполголоса. А потом сгустившийся воздух разорвал детский плач, пронзительный, страшный. И этот крик вывел Томаса из оцепенения. Не раздумывая больше, Крылатый решительно зашел в дом.

Комната пропахла кровью. Томаса сразу замутило, мир закружился перед глазами, и Крылатый схватился рукой за дверной косяк, чтобы не упасть. Вокруг широкой кровати, на которой он провел счастливейшие часы своей жизни, валялись окровавленные тряпки. Какие-то женщины суетились у стола, заворачивая в чистую ткань вопящий розовый и влажный комок живой плоти. Томас покосился в их сторону, но сразу отвел взгляд.

Ставшая за прошедший час еще тоньше и прозрачнее, на кровати лежала Анабель. Ее глаза были плотно закрыты, на раскрасневшихся щеках засохли следы слез, но она дышала. Грудь вздымалась толчками и резко опадала с пронзительным хрипом.

Не чувствуя ничего, кроме невероятной радости от звука этого дыхания, Томас подскочил к жене, сжал в ладонях ее влажную безжизненную руку. Анабель, не открывая глаз, повернула к нему голову, но не нашла в себе сил посмотреть на мужа.

Женщины, занимавшиеся ребенком, наконец заметили Томаса, и в комнате воцарилась звенящая тишина. Даже младенец перестал верещать, только слабо постанывал.

Наконец Фета медленно подошла к Томасу, прижимая к груди запеленутого ребенка. Она опустила его на кровать рядом с Анабель, сама положила на него безжизненную руку роженицы и кивнула застывшему Крылатому.

Анабель приоткрыла глаза, взгляд ее блуждал по комнате, не различая ничего, кроме смутных теней, но под рукой она чувствовала теплый комочек.

– Девочка? – чуть слышно выдохнула она.

– Девка! – ответила Фета и помогла женщине приподняться, но та все равно завалилась набок. – Красивая девка, все, как ты говорила, милая: и ножки, и ручки, и пяточки, и кудри! Ах, какие у нее кудряшки!

Старуха все говорила и говорила, и крупные слезы текли по морщинистому лицу.

– Томас, – чуть слышно произнесла Анабель. – Ты ее видел?

Этот хриплый шепот привел его в себя; сдавленно всхлипнув, он рухнул на колени перед кроватью и потянулся к любимой, желая обнять ее плечи, но Анабель оттолкнула его руки, внутри нее уже зарождался страшный приступ кашля, готового разорвать ссохшиеся легкие.

– Юлия… Назови ее… – хрипела Крылатая, уже сотрясаемая первыми судорогами. – Юли, Юли… – Она плакала, ловила ртом воздух, скользя на пропитанных кровью простынях.

Томас подхватил сверток, существо внутри недовольно заерзало. Передавая ребенка Фете, Крылатый поймал себя на мысли, что теплая, живая тяжесть в руках оказалась даже приятной, но задуматься об этом просто не было времени.

Анабель уже хрипела, задыхаясь, захлебываясь кровью. Он поднял ее на руки, свешивая вниз с края кровати, силясь облегчить дыхание, но судороги не слабели, Крылатая отплевывала кровь, густую, свернувшуюся, не в силах вдохнуть ни капли воздуха. Ее глаза с мольбой смотрели на Томаса, но он ничем не мог ей помочь. Женщины обступили кровать, наблюдая за агонией.

– Сделайте что-нибудь! Дайте отвара! – кричал Томас в их плачущие лица, но никто не шелохнулся.

Он сам понимал, что травы не помогут, ничто уже не поможет содрогающемуся в его руках телу. Слишком много сил потеряла Анабель, помогая ребенку появиться на свет.

Время застыло, весь мир сузился до размеров маленькой комнаты, пропахшей кровью его жены. Бесконечно долго Анабель заходилась последним хрипом, ее кожа стала отливать голубизной, рот скривился судорогами, а вдохи не приносили облегчения.

И вот она дернулась в последний раз, широко раскрыв глаза; в них уже не отражалась мольба, Томас видел там нечто далекое и безграничное, нечто, что Анабель видела совершенно ясно, – то непознанное и неподвластное живым. И было оно прекрасно, потому что грудь Крылатой вдруг свободно поднялась, искаженное гримасой ужаса лицо разгладилось, а руки, тянувшиеся разорвать горло, чтобы впустить в него воздух, расслабились. Анабель протяжно выдохнула, продолжая смотреть куда-то в незримую даль, в одном уголке ее губ появилась последняя капелька крови и стекла по подбородку. Тело женщины обмякло, последним вздрогнул медальон, словно отдаваясь на милость новой силе, могущественнее любых Крылатых.

Томас медленно опустил кудрявую голову жены на подушку, еще раз посмотрел в зеленые глаза, застывшие, но все равно прекрасные, и нежным прикосновением пальцев закрыл жене веки.

* * *

– Ты не знаешь? – Алисе показалось, что она ослышалась. – Погоди, Алан, ты не знаешь, что нам делать?

Юноша продолжал сидеть к ней спиной.

– Ты говорил, что нам нужно оказаться рядом на самом деле, чтобы ты все понял. – Крылатая старалась сдержать раздражение, накатывавшее на нее волнами. – Вот я. Это ничего не дало?!

– Я… – Алан замялся, подбирая слова. – Я ничего не чувствую, понимаешь? Знания… Они где-то здесь. Совсем рядом, их так много, они шумят в кронах, бьются в корнях океанским прибоем силы… Но я не знаю, как к ним подобраться. Я думал… – Он снова помолчал. – Я думал, что с твоим приходом завеса, отделяющая меня от понимания, спадет… Но я ничего не чувствую!

– Значит, мне нужно лететь обратно, – решительно сказала Алиса. – Я вернусь с моим народом сюда, мы отыщем истинного Говорящего, и вы сможете разобраться… Алан, я говорила тебе, что мне нужно просто проверить, правилен ли путь. Теперь я приведу к тебе выживших, мы сумеем населить оазис…

Алан молчал, словно раздумывая над ее словами. Крылатая приняла это за согласие.

– Вот и хорошо, – сказала она, дотрагиваясь до плеча юноши. – Я скоро вернусь, все будет так, как предсказывал Правитель.

– Нет, – возразил Алан, оборачиваясь к девушке. – Так не будет. Я не доверюсь твоему народу. Ваш Правитель прислал ко мне человека, и он причинил мне боль. Что сделает со мной целый Город?

– Ничего! – Алиса смотрела ему в глаза и видела, как в них разгорается серебристое пламя, словно серые Вихри жили где-то внутри. – Люди поклонялись таким, как ты! Мы найдем Говорящего, чтобы ты… Я не знаю, как это происходит. – Девушка говорила все быстрее, уговаривая сидящего напротив юношу, а тот молчал и задумчиво смотрел на нее. – Ты обретешь знания предков, если рядом будет нужный человек. Но я… Я просто Крылатая, я – воин. Прости, но мне нужно лететь обратно.

– Нет, – все так же спокойно проговорил Алан, подаваясь вперед.

Он начал медленно подниматься с земли, и Алисе казалось, словно огромное, величавое дерево вырастает у нее на глазах и гневно шумит могучей кроной, будто именно оно и рождает все ветра мира.

– Я знаю, что ты – Говорящая, – сказал он, не отрывая властного взгляда от ее испуганного лица. – Надо лишь понять, что делать дальше.

Алан протянул к ней руки. С силой, так, что она почувствовала боль, он схватил девушку за предплечье и притянул ее к себе. Алиса пробовала вырваться, но мощь холодной ярости, что плескалась в светлых глазах Божества, мутила ее рассудок, лишая сил. Медальон встревоженно задрожал, и Алиса, сама не понимая, что она делает, развернула крылья.

С нежным шорохом два светлых крыла распустились у нее за спиной. Алан судорожно втянул в себя воздух, переводя на них взгляд. Девушка дернулась еще раз, и он ее отпустил, зачарованный мягкими перьями.

– Я понял… – прошептал Алан, и его руки плетьми повисли вдоль тела.

Не слушая его, Алиса пятилась, не зная, как выбраться из сна, из этой проклятой сказки безумного Дерева.

«Нужно взлететь!» – пришло ей в голову.

Но крылья не слушались: вместо того чтобы унести девушку как можно дальше отсюда, они тянулись к Алану, застывшему совсем рядом. Алиса испуганно ахнула, а между тем длинные маховые перья уже дотронулись до светлой кожи юноши; Алан шагнул навстречу девушке, и вот крылья сомкнулись над ними, притягивая Алису к замершему Божеству.

Ее окутал сумрак, свет едва просачивался сквозь шатер крыльев над ними, холодная кожа Алана касалась ее кожи, и это вызывало колкие разряды. Так бьют разряды грозы, стремительно наступающей в пустыне. Так плавит песок серый Вихрь.

Запах леса, наполнявший воздух, стал плотным духом живого существа, огромного и сильного. Алиса вдруг осознала, что больше не видит Алана перед собой, что она вообще больше ничего не видит, не чувствует ни своего тела, ни крыльев, ни дыхания. Она словно бы растворилась в запахах трав, мха и влажной земли.

Солнечный луч привел ее в чувство. Она увидела поляну, точно такую, какой показалась ей Роща в прошлый раз. Серебристым полукругом высились Деревья, шумели, перешептываясь друг с другом. Алиса не могла даже пошевелиться или осмотреться. От нее не осталось ничего вещного, одно лишь испуганное сознание, наблюдающее за картинами, что рисовал для нее крылатый сон.

К Роще тем временем подходили люди. Они разговаривали вполголоса, медленно двигаясь через высокую траву. Один из них, рослый широкоплечий мужчина с рыжей бородой и россыпью веснушек на суровом лице, казалось, был главным среди остальных. Он поглядывал на спутников, что-то им рассказывая. Вот они дошли до Рощи, вот почтительно поклонились деревьям. Рыжебородый присел у подножия ближайшего к нему Дерева, прислонился к могучему стволу боком, опуская руки себе на колени. Его лицо выражало высшую степень благостного спокойствия. Он закрыл глаза и замер, будто уснул. Крылья распустились у него за спиной, рыжие, как его борода, и накрыли мужчину, словно плотный шатер. Деревья продолжали шуметь над ним. Спутники его постояли еще немного и пошли обратно, так же размеренно двигаясь через сочную траву.

Мир померк, плавно раскачиваясь, но скоро перед Алисой снова показалась Роща, она все так же, ровным полукругом, высилась над остальным лесом. Между серебряными стволами, словно танцуя, плавно двигались молодые девушки. Их длинные волосы свободно спускались по обнаженным спинам. Грудь прикрывали затейливые венки из листьев и тонких стеблей. Девушки что-то протяжно пели, покачиваясь в ритме мелодии. Их руки ласкали Деревья, гладили кору, дотрагивались до нижних веток, тонкие пальцы играли с молодой листвой.

Водоворот света поглотил замершую Крылатую, а когда она сумела разглядеть Рощу, вместо девушек увидела длинную процессию. Люди в истрепанных одеждах несли на своих плечах окровавленные тела павших воинов и с явно различимым трепетом опускали их к корням Деревьев. Какая-то женщина запричитала, когда совсем молодого мальчика, с запекшейся кровью на лице, положили у серебряного ствола. Кроны тревожно шумели над ними.

На мгновение яркая вспышка света ослепила Алису, она зажмурилась, по-прежнему не ощущая своего тела, а когда открыла глаза, увидела тощего седовласого старика, который стоял на коленях у входа в Рощу, выставив перед собой тонкие руки. Отряд вооруженных людей подходил к нему, они что-то выкрикивали, но старец не отзывался. Его губы едва заметно шевелились – он что-то шептал беззвучно, наверное, молитву, – а длинные пальцы скрючились, словно ища в воздухе опору. Вот первый воин подошел к нему, опять крикнул что-то требовательно, а потом одним ударом откинул старика прочь с дороги. Тот упал в стороне от священного полукруга, глаза его закатились. А люди уже вытащили из-за поясов топоры и принялись рубить серебряную плоть ствола. Остальные Деревья зашелестели, качая ветками, но на них никто не поднимал глаз. Один из воинов подставил склянку под струю обильно текущего сока, похожего на светлый дым, и тот быстро ее наполнил. Мужчина поднял стеклянный сосуд и удовлетворенно рассмотрел его на просвет. За спиной у него распустились крылья, и он взлетел, делая широкие взмахи, и стремительно покинул Рощу. Между тем отряд продолжал кромсать погибающее Дерево.

Теперь мир задрожал перед глазами Алисы, ее замутило так, что, чувствуй девушка сейчас собственные ноги, она упала бы на мягкую землю. Но незримый вихрь уже подхватил и понес ее через время. Когда движение прекратилось, Алиса увидела Рощу совсем иной. На месте высоких, статных Деревьев, росших правильным полукругом, остались лишь низкие пни, по-прежнему серебряные, но отдавшие весь свой сок. Мутный туман поднимался от них, зловеще клубясь. Ни одна живая душа больше не несла к их корням цветов, никто не пел им молитв, не спрашивал у них совета. И вот туман принял очертания первого серого Вихря, что пришел в движение, поднимая траву, мох и комья земли, бросая их и подхватывая опять. Серебряная змеистая молния вырвалась из его нутра, и останки некогда божественных Деревьев запылали предвестниками священного Огня.

Алиса ощутила жар пламени на своем лице; потрескивая, Роща превращалась в прах, чтобы пустить огненные языки за свои границы, дальше, еще дальше, до самого края мира. Пламя выло и плясало, пожирая все, до чего дотягивалось. Воздух наполнился гарью, она заглушила аромат трав и леса, покрывая темным ковром всю Рощу, когда огонь ушел дальше в поисках новой добычи.

Мир принимал знакомые мертвые черты сожженного поля боя. Боя с самим собой, который человечество проиграло.

Не в силах больше смотреть на пепелище, Алиса закрыла глаза, и ее накрыла темнота. Девушка погрузилась во тьму, как Крылатые падают, переступая Черту, но крыльев за спиною не было. Была лишь нескончаемость падения в сожженное никуда.

Алиса потеряла счет времени, словно оказалась там, где его вовсе не существовало.

«Это, наверное, и есть смерть», – равнодушно подумала она, отдаваясь полету.

Спустя целую жизнь она почувствовала боль от удара коленями о влажную землю. Через плотно сжатые веки пробивался мягкий солнечный свет. Воздух снова стал пахнуть лесом, где-то в отдалении журчала текущая вода. Птицы переговаривались между собой, издавая звонкие трели, похожие на переливы колокольчиков.

Алиса прижалась щекой к земле, успокаивая обожженную кожу. Ей не хотелось открывать глаза, двигаться или думать. Она хотела навсегда остаться тут, слушать пение птиц, чувствовать, как мягко колышет траву свежий ветер.

Но право наслаждаться всем, что даровал ей сказочный крылатый сон последнего Дерева, отобрали у Алисы ее же предки. Гнусные предатели заслужили огонь, насланный на них Божествами, в этом девушка больше не сомневалась. Но как теперь распорядиться этим знанием? Как жить с грузом вины за сожжение мира? Ответов она не находила. И просто лежала на мягкой живой земле.

– Ты тоже это видела? – послышался приглушенный голос откуда-то сверху.

Девушка с трудом узнала голос Алана, всегда мелодичный, шепчущий, как листва на слабом ветру, теперь он говорил так, словно горло его обжег Огонь, словно часть его осталась лежать прахом в настоящей Роще.

– Да, – прошептала Алиса скорее земле, чем юноше, но он ее услышал.

Она почувствовала, как Алан присаживается рядом, и повернулась к нему лицом. Его одежды сплошь покрывала копоть, светлые волосы стали грязно-серыми, на обожженном лице чернела сажа.

Опустив глаза на свою руку, Алиса увидела, что кожа стала темной, и почувствовала, как от нее пахнет гарью и прахом. Она провела ладонью по лицу, смахнув черные хлопья золы.

– Мы словно побывали там… – проговорила она, рассматривая, пропуская их сквозь пальцы.

– Мы и правда там были, ты не видела меня? – спросил ее Алан, отряхивая рубаху. – Я рос там… Чуть в стороне, теперь мне ясно все вспомнилось. Люди, – он выплюнул это слово, не скрывая ярости, – не заметили меня и поэтому не срубили. Я был маленьким ростком, отделился от корня предка и прятался в земле… Огонь пощадил меня отчего-то… И вот. Я вырос. А предки сгорели…

– Алан, – прошептала Алиса, пошевелив потрескавшимися от жара губами, – мне очень жаль.

Он лишь махнул рукой, бессильно опустился на землю и лег на спину.

– Им была нужна древесина, ты видела? – продолжил юноша, глядя в высокое небо над ними. – Все больше и больше древесины для медальонов и других амулетов, дарующих людям часть нашей силы. И они… Они просто срубили нас!

– Мне очень жаль, – повторила Алиса, не зная, что еще сказать. – Они не должны были…

– А сок. – Казалось, Алан не слушал ее лепета, полностью погрузившись в воспоминания. – Он лился в их склянки, как вода! А в нем наша память! Наше могущество. Наша мудрость.

– Зачем им понадобился сок? – покрываясь мурашками, спросила девушка.

– Я не понял до конца, – ответил юноша, помолчал и заговорил снова: – Слишком много утеряно… Но… Кажется, сок возвращал им молодость, излечивал от болезней, если принимать его в малых дозах. И Деревья делились соком как снадобьем. Я помню, был особый обряд… Девушки, те самые, пели, сплетая венки, а потом собирали сок, отламывая лишь самые старые ветки. Это было правильно.

– И почему… они, – Алиса не знала, как назвать своих предков, – захотели больше?

– Если выпить много сока, куда больше, чем могло дать Дерево, не ослабев, то выпивший становился… Кажется, он становился бессмертным. Или мог избежать смерти долгие годы. – Алан приподнялся на локтях и посмотрел на затихшую Крылатую. – Ваш Вестник был болен и стар, не знал, что сок может его исцелить, он лишь сломал ветку и ушел. Я помню, как сок лился из раны к его ногам… Глупец.

Алиса не нашлась что сказать.

Тысячи мыслей роились в ее голове. Если люди стали причиной сожжения целого мира, если они так безжалостно уничтожили Святую Рощу, если Огонь стал возмездием, то есть ли у нее, потомка гнусных преступников, право привести в оазис выживших? Есть ли у людей право выживать вообще? Правитель стар, вдруг, если он узнает о бессмертии, то рассудок его помутится, и он прикажет срубить последнее Дерево? Еще вчера Алиса и подумать бы о таком не посмела, но теперь, когда увидела собственными глазами, на что были способны люди, в ней зародились сомнения.

– Я узнал еще кое-что… – задумчиво проговорил Алан так, словно старался подобрать слова для чего-то, не поддающегося описанию. – Воды, что прячутся под землей здесь, в оазисе… Я мог бы попробовать привести их в ваш Город. На это потребуется много, очень много времени и очень много сил, но я знаю, что у меня получится… Если вода оросит мертвую пустыню, там вырастут леса, отсюда и до Города выживших будет расти лес, сначала слабый и редкий, а потом… Он зашумит, он вытянется, деревья укроют живущих своими кронами от солнца…

Алиса слушала его, убаюканная шелестом голоса, и тревога в ней потихоньку ослабевала.

– И ты попытаешься сделать это для нас? – спросила она. – Потомков предателей и убийц?

– Если Огонь пощадил меня и пощадил вас, значит, Деревья хотели этого… Значит, они даровали людям возрождение в тот же миг, когда приговорили их к смерти, – ответил Алан не раздумывая. – Но это будет очень долгий путь, я боюсь, что никто из живущих ныне не увидит, как воды придут к Городу… Мне жаль.

– Если вода и правда придет к нам когда-нибудь… Одной надежды на это хватит людям. – Алиса смотрела на голубое небо, ощущая, как ветер залечивает обожженную кожу. – Теперь я смогу вернуться домой и принести им даже больше, чем они ожидают. Ты не только существуешь на самом деле, но и можешь вернуть нашему миру жизнь! О, в это сложно поверить, но так хочется…

– Мне понадобится помощь, Алиса, – прервал юноша ее восторженную речь. – Потребуется много людей, готовых вырастить новый лес на живой земле, не дать ему погибнуть, пока он слаб… Я не знаю, все еще так смутно, но одному мне наверняка не справиться.

– Я уверена, что добровольцы найдутся! – Девушка приподнялась и села у ног Алана, продолжавшего лежать навзничь, устремив невидящий взгляд вверх. – Мы будем следовать твоим советам. Если земля напьется чистой воды, если вода смоет песок и сажу, если грозы перестанут приносить лишь разрушение и отравленный дождь… Если это тебе по силам, то люди сделают все, что ты им укажешь.

– Я не знаю, что мне по силам, – проговорил Алан. – Но я знаю точно, что ты должна помочь разобраться. Помнишь, во сне был мужчина, он пришел в Рощу, и его крылья… Они повели себя точно так же, как твои. Он был Говорящим, Алиса. Теперь мне ясно это видится. Ты такая же, как и он. Дереву нужен Говорящий с ним, чтобы открыть память предков… Только вместе мы сможем повернуть воды из глубины к мертвой земле наверх.

– Конечно, я помогу тебе, если сумею! – горячо прошептала Алиса, рассеянно улыбаясь.

– Нет, ты не поняла. Говорящий нужен мне весь, без остатка. Ты будешь со мной здесь, в моей сказке, чтобы вместе мы изменили все там, наяву. Ты не сможешь вернуться к своему народу, ты останешься со мной навсегда.

* * *

Ночь нахлынула влажной полутьмой. Чарли давно уже наигрался с ручьем, ему больше не хотелось ни пить, ни жевать горькую траву, ни прыгать по скользким камушкам. Он устал и проголодался. Но Алиса продолжала сидеть у Дерева, обнимая его одной рукой, прижимаясь боком к стволу. Ее крылья распустились, мягкие перья укрыли девушку плотным шатром. Просунув вытянутую мордочку между ними, лис увидел, что лицо Крылатой спокойно и умиротворенно. Она слегка улыбалась чему-то, не видимому глазам, прислонившись щекой к серебряной коре.

Чарли поворчал, переминаясь на длинных лапах, разворошил походный рюкзак и нашел там кусочек грибного пайка. Утолив голод, озабоченно поглядывая в сторону Дерева, лис свернулся оранжевым клубком, выдохнул и закрыл глаза.

«Зовущий не может причинить вреда девочке, – успокаивая себя, думал Чарли, стараясь уснуть. – Им просто о многом надо побеседовать. Когда я проснусь, она уже вернется и все будет хорошо».

Но заснуть у Чарли не выходило, как и поверить самому себе.

Глава 20

«Неужели смерть вот такая? – рассеянно думал Томас, гладя каштановые кудри, всматриваясь в любимое лицо, первый раз за многие дни не искаженное болью, страхом и удушьем. – Разве смерть – это покой? Разве она – исцеление, глубокий сон? Неужели умирать так нестрашно, неужели страшнее всего остаться по эту сторону?»

В доме суетились люди, кто-то постоянно распахивал дверь, и в сгустившийся полумрак врывались лучи дневного солнца вместе с запахом гари. Женщины, всхлипывая, но не теряя деловитости, перебирали вещи Анабель в поисках подходящего наряда для погребения. Фета ворковала над младенцем, который агукал ей, сжимая сморщенные розовые кулачки.

Томас не видел и не слышал никого, он сидел на краю промокшей от крови и пота кровати, держал Анабель за остывающую руку, мягко поглаживая ее ладонь большим пальцем. Струйку крови на ее подбородке он уже стер, и спокойное лицо жены не внушало ему печали. Она сейчас была так похожа на себя саму, на ту Анабель, которая смеялась его шуткам, крепко целовала по утрам, хрипло стонала под ним, ругалась на него, шутила, плакала, злилась, делала все, что делает обычная, живая женщина, что он просто не мог поверить в ее смерть. Разум принял случившееся за данность, не имеющую к ним, счастливым и молодым, никакого отношения.

«Она так спокойна, так прекрасна сейчас, – думал он, – смерть должна была обезобразить ее, сделать чуждой всему живому. Но этого же не произошло, значит, Анабель жива».

Томас протянул руку, крепко взял жену за предплечье и слегка встряхнул.

– Ну же, милая, просыпайся, – шептал он, продолжая трясти безжизненное тело. – Давай! Давай же! Ты живая! Проснись! Ну!

Он уже кричал, вопил во всю силу легких, не замечая, как слезы текут по лицу, а из болезненно скривившегося рта вырывается вой. Так воют только дикие звери, попавшие в капкан.

Крепкие мужские руки оттащили его, извивающегося, от кровати и вывели наружу.

– Так, парень, тебе надо собраться, – говорил ему кто-то большой и сильный знакомым голосом, но Томас ничего не видел из-за накатившей боли, от которой потемнело в глазах. – У тебя там ребенок новорожденный, Том, слышишь? – продолжал кто-то, хватая его за плечи, прижимая к широкой груди. – Я знаю, тебе больно сейчас, но она хотела, чтобы ты остался сильным ради ребенка…

– Не говори о ней так! – зарычал Томас, отталкивая Вожака. – Никто из вас ее не знает! Она не могла умереть, не говори о ней так!

Хэнк, не отпуская вырывающегося Крылатого, похлопал его по спине.

– Ну-ну, давай, поплачь сейчас и иди к дочке, – проговорил он, судорожно сглатывая.

– Я не буду плакать! Она живая, – кричал Томас надрывно, – она живая, я знаю… она… она не могла…

Наконец слезы прорвали последний заслон, силы покинули Крылатого, он обмяк, опираясь на Вожака, и заплакал, хватая ртом горький воздух.

* * *

Выследить отряд варваров оказалось нетрудно. Тяжелой поступью воины шли через пылевую косу, не скрываясь, не путая следов. Томас летел по их цепочке, не отрывая взгляда от песка: вот тут отряд устроился на ночевку, здесь варвары развели костер, тут освежевали пойманных лисиц – шкуры с рыжим мехом до сих пор валялись рядом с кострищем, – отсюда продолжили путь с наступлением утра. Не прошло и суток, когда Крылатый заметил их на горизонте – десяток темных точек, что становились ближе к нему с каждым сильным взмахом крыльев.

Тянущая боль в груди усиливалась, Томас отгородился так же, как давно привык не обращать внимания на боль от воспоминаний, старых ран и тоски. Медальон слабо шевелился, надрывая тонкие корешки, крылья то слушались, красиво изгибаясь на ветру, то становились слабыми, через силу делая взмах. Крылатый еще не падал на песок, успевая восстанавливать равновесие усилием воли, но первое падение было уже не за горами.

«Главное – успеть догнать их, – думал Томас, преследуя отряд, подходивший к скалам, которые были отмечены на карте Вестника и служили для них с Алисой целью вылазки. – Всех не перебью, но заберу с собой как можно больше. Тогда у девчонки появится шанс…»

* * *

Темнело. Ночное светило уже появилось на мерцающем небе, окрашивая песок и камни в жидкое серебро. Воин знал, чувствовал: проклятое Дерево уже где-то рядом, так близко, что у него на губах пузырилась пена от ярости, как бывает только перед большим сражением. Над скалами поднималась полная луна – это был хороший знак. Такую луну до́лжно напоить кровью.

Воин обернулся к отрядным, стоявшим у него за спиной. Уставшие и покрытые пылью, все смотрели в небо, рыча и скалясь, – они чувствовали близость битвы, готовы были пролить кровь.

Старый воин шагнул к самому слабому из них; совсем юный, безбородый и стройный, кажется, это был сын его сына – но в свете луны все едины! Охватив его острый подбородок своими жесткими пальцами, варвар посмотрел в пьяные от луны глаза мальчика: страх промелькнул в них, секунды хватило, чтобы вынести приговор.

Одним коротким движением кинжала воин перерезал глотку сыну своего сына.

Кровь полилась по руке старого варвара. Мальчишка растерянно смотрел на него, прижимая ладони к раскрывающей свои края ране, из которой толчками выплескивалась на песок сама алая жизнь. Старый воин склонился к шее мальчика и сделал первый глоток.

Пьянящая сила соленой крови наполнила варвара, он победно вскинул руку с кинжалом вверх, к самой луне, пируя вместе с ней. Утробный рык вырвался из окровавленного рта. Воин швырнул обмякшее тело под ноги отрядным.

– Пейте! – прокричал он. – Пейте! Пусть луна напьется вместе с вами! Сегодня ночью пролилась наша кровь, завтра мы прольем кровь Дерева! Кровь за кровь! Кровь за кровь!..

Пользуясь сумерками, Томас неслышно скользил вдоль кромки гряды, посматривая вниз. Отряд варваров расположился у подножия первой скалы, не разжигая огня. Они резко выкрикивали что-то на своем птичьем языке, потрясали кинжалами, сталкиваясь потными телами, и с воплями падали на песок.

«Словно Братья во время самой большой попойки», – растерянно подумал Томас, снижаясь.

Лишь приблизившись к ним, он почувствовал, что от варваров, буйно празднующих что-то, пахнет не грибной настойкой, а кровью. Густой запах крови ни с чем не спутать.

Крылатый опустился на песок, прячась в тени груды камней, и разглядел у ног варваров безжизненное тело. Растянувшись пластом, кто-то лежал на темном песке, влажно поблескивающем в неверном свете луны.

Томас присмотрелся: тело было хрупким и длинноногим, его уже накрыли тканью так, что одежду убитого было не рассмотреть. Страх нахлынул на Крылатого мутной волной.

«Кого они могли убить в безжизненной пустыне, чью кровь выпустить, а потом праздновать? – лихорадочно думал он. – Кого здесь можно убить? Если есть только они… И мы. Я и девочка. Алиса!»

Не раздумывая больше ни мгновения, он вышел из-за камня. Арбалет потерялся еще во время схватки с серым Вихрем, в руке у него был лишь посох варваров, захваченный во время побега. Отведя взгляд от тела под ногами пляшущих воинов, Томас сделал шаг вперед и ударил того, кто был к нему ближе остальных.

В пьяном кровавом угаре, охватившем отряд от выпитой силы, старый воин не заметил, как темная фигура напала на одного из них. Он услышал, как отрядный охнул и повалился на землю от меткого удара посоха в висок.

Варвары на мгновение замерли, рассматривая незнакомца, а потом взревели еще оглушительнее, еще зычнее, чем могли бы, если бы луна не напиталась кровью. Они кинулись к нападавшему, старый воин не шевелился, любуясь крепкими телами, лоснящимися в бледном свете. Темные узоры на спинах отрядных красиво извивались, оживая. Крепкие мускулы играли под кожей. Они все были, как единое тело, вечное и сильное, словно сама луна. Старый воин присел у остывающего тела сына своего сына, окунул палец в рану и с наслаждением слизал кровь, не отрывая взгляда от вспыхнувшей битвы.

Первые два удара тяжелых кулаков пролетели мимо Томаса: подскочившие пьяной гурьбой воины, скаля зубы, мешали друг другу его достать. Крылатый попятился. Он уже понял, что совершил ошибку. Надо было дождаться, когда опьяненные твари завалятся спать, и уж тогда прикончить их точными ударами. Но при виде тела Алисы под ногами беснующихся варваров разум Томаса помутила безудержная ярость.

Когда сраженный посохом воин рухнул, а остальные обратили к Крылатому обмазанные кровью лица, он понял, что шансов спастись нет, хуже того, даже отомстить как следует за смерть девочки ему не удастся.

Он удобнее перехватил посох, покачиваясь на чуть согнутых ногах. Страха не было. Не было уже и злости. Алиса мертва, потому что он ее оставил. Их большой путь через пустыню почти увенчался успехом, но смысла в этом больше нет. Никто из выживших не узнает об оазисе, никто не услышит зов Дерева. А значит, и главная цель, тайну о которой носил он в своем сердце все эти дни, никогда не будет достигнута. Значит, и в его жизни больше нет никакого смысла.

Медальон затрепыхался на груди.

«Ничего, парень, мы знали, что к этому и идет, – подумал Томас, пропуская первый удар в челюсть, что повалил его на песок. – Эта смерть ничем не хуже другой».

Варвары столпились вокруг его поверженного тела, ярость разливалась в них горячей рекой. Тяжелые удары сапог выбивали из Томаса дух. Задыхаясь, он скорчился в золе и прахе, хватаясь за грудь.

«Вот что значит задыхаться, – равнодушно думал Крылатый, словно наблюдал за всем со стороны. – Вот что она чувствовала».

Боль вдруг перестала быть чем-то ощутимым, время замедлилось, а сознание будто отделилось от тела, которое сотрясалось и корчилось. Томас заметил, как к нему подходит старый воин, еще сильный, но уже полностью седой, покрытый множеством шрамов, что затейливо сплелись с чернильными рисунками на коже. В руке он держал кинжал, испачканный кровью. Воин что-то произносил, ритмично, словно вводя в транс всех остальных. Языка варваров Томас не знал, но сейчас он понимал то, что слышал.

«Кровь за кровь. Кровь за кровь. Кровь за кровь».

Медальон ожил. Будто через толщу воды Томас приподнял руку и обхватил тоненькую деревянную пластину пальцами.

«Мы сейчас увидим Анабель, парень, – умиротворенно думал он. – Анабель ждет нас по ту сторону, один удар, и мы ее увидим. Если бы девчонка была жива, я бы поборолся. Но она умерла. И теперь пришло мое время».

Не мигая, Томас наблюдал, как старый воин склоняется к нему, скаля крепкие зубы. Варвар схватил Крылатого за волосы, оттянул его голову назад, показывая беззащитное горло луне. Томас почувствовал, как холодный металл касается натянутой кожи.

Варвары одобрительно вопили, размахивая руками. Старый воин рычал, наслаждаясь этим мгновением до того, как кровь хлынет ему под ноги, чтобы напоить луну.

Медальон, мелко трясущийся под пальцами Томаса, начал стремительно нагреваться. Секунды стали вязкими, они медленно тянулись друг за другом, Крылатый слышал лишь стук собственного сердца, словно кто-то шептал ему на ухо.

– Раз. – Медальон, горячий и подрагивающий, вдруг наполнился необъяснимой силой.

– Два. – Томас почувствовал, как трещина проходит по тонкой деревянной пластине.

– Три. – Трещина расширялась, льющееся из нее сияние заполнило собой все вокруг.

– Четыре. – Волна света вырвалась из распадающегося на части медальона.

– Пять, – прошептал Томас, наблюдая, как варвары рассыпаются и вспыхивают, исчезая в этой волне.

Больше не было боли, не было мертвой пустыни, не было варваров, безжизненного тела, луны, самого Томаса. Был только серебристый свет.

* * *

Томас не мог заставить себя прикоснуться к ребенку. Сверток лежал на чистой, застеленной кровати, шевелился и призывно плакал. Фета оставила их, пробурчав, что сходит за кормилицей, пока он тут… Что он должен был сделать тут, старуха не уточнила, она просто вышла, закрыв за собой тяжелую дверь, отделяя Томаса от всего мира, заключая весь мир в нем и запеленутом младенце на кровати.

Ребенок плакал. Ему хотелось еды и тепла. Томасу не хотелось ничего. Совсем недавно на этой постели лежала его жена, которая вскоре умерла. Чужие люди унесли ее из дома готовить к погребению, а Томас лишь провожал их взглядом, растерянно вспоминая, как переносил Анабель через порог после свадьбы. Каким теплым, податливым и упругим было ее тело тогда. Как она хохотала, запрокидывая кудрявую голову, щуря глаза, подставляя его губам свои губы, плечи, колени и затылок.

И вот ее, безжизненную, остывшую, вынесли из дома. Голова Анабель бессильно склонилась на сторону, глаза были закрыты, лицо бесстрастно. Фета заботливо укрыла ее чистой простыней, но по ткани быстро расплылись кровавые пятна.

«Сколько крови она потеряла при родах? – неприязненно думал Томас, не глядя на дочь. – Она чувствовала, что угасает, она так спешила, так старалась, чтобы девчонка появилась на свет, что разорвала себя пополам, лишь бы успеть дать ей жизнь…»

Младенец залился плачем. Сильный и надрывный, он пронзал тяжелую голову Томаса, проникал в самое нутро, мешая думать. Вдруг плач оборвался, и в комнате воцарилась блаженная тишина. Томас расслабленно выдохнул и лишь потом насторожился.

Медленно, как к дикому зверю, он приблизился к свертку. Лицо девочки, сморщенное и напряженное, посинело, она хваталась маленькими ладошками за шею, беззвучно раскрывала ротик, слюна пузырилась в уголках губ, тонкие рыжеватые волоски налипли на лицо. В это мгновение она так невероятно, так невыносимо была похожа на Анабель, что Томас замер, не в силах пошевелиться.

Только спустя пару оглушительно беззвучных мгновений он подскочил к ребенку, перевернул ее маленькое тельце на бок, как переворачивал на этой же кровати задыхающееся тело ее матери, и слегка похлопал по круглой спинке. Девочка захрипела, закашляла, выплевывая мутный сгусток, а потом зашлась в громком плаче. Ее личико посветлело, она раскрыла глаза, серые с медными крапинками, и внимательно посмотрела на Томаса.

Он прижал к себе маленькое тельце, сглатывая слезы, опустился на кровать и сидел, раскачиваясь, пока девочка не уснула.

– Юли, Юли-и-и… – тянул Томас, чувствуя, как тепло от свертка согревает его сердце. – Юли-и-и, моя Юли-и-и…

Фета распахнула дверь и замерла на пороге. За спиной у нее стояла женщина; для новорожденной дочки у нее хватало молока с избытком, а узнав о горе, приключившемся в Братстве, она не смогла остаться безучастной. «Все мы чьи-то дети, как же не накормить сиротку?» – сказала она своей соседке Шае, матери подрастающего сорванца, и пошла к Фете предлагать свою помощь.

Теперь обе женщины, молодая и старая, стояли в дверях, наблюдая, как Томас, мигом повзрослевший, медленно раскачиваясь, сидит и поет на постели, прижимая к себе уснувшую дочку, и что-то пел ей, закрыв глаза.

Забирая у Крылатого младенца, Фета погладила его по волосам.

– Все наладится, соколик. Вот привела к тебе кормилицу, у нее самой малышка. – Она обернулась к женщине. – Как назвала-то?

– Алиса, – улыбнулась кормилица, беря на руки маленькую Юли.

* * *

Томас с трудом разлепил глаза. Рот его был полон песка, голова ритмично наливалась упругой болью, чуть отпускала и возвращалась с большей силой. Близился рассвет.

Вокруг него, распластавшегося на камнях, не было ни одной живой души.

Память возвращалась к Томасу обрывками: он вспомнил, как дрался с воинами, как его сбили с ног, как самый старый варвар прижал острие кинжала к его шее. Дрожащей рукой Крылатый потянулся к медальону. Деревянная пластинка, холодная и легкая, словно полая, лежала на груди, с телом Томаса она соединялась теперь одним тонким корешком да старой тесемкой. Из-под медальона сочилась густая кровь, сукровица и белесая жидкость. Томас поднял испачканные пальцы к лицу и ощутил пряный запах трав. Боли он не чувствовал, странное умиротворяющее тепло и спокойствие качали его, как море качало лодки в сказках в Феты. Томас вытянул ноги на прохладные камни и начал погружаться в сон.

Ему виделось рассветное солнце над Чертой таким, каким видел его Крылатый тысячи раз из окон дома. Если протянуть руку, то под ладонью окажется узкая спина Анабель, которая спит, подложив под щеку твердый кулачок. В колыбельке у их постели дремлет Юли, она дышит ровно, как и мать. Томасу достаточно просто закрыть глаза и слышать их дыхание, чтобы все мысли о печалях сожженного мира начали покидать его уставший рассудок.

– А ты все сделал? – промурлыкала Анабель, вытягиваясь под его ладонью. – Завершил все дела, все, что смог?

Она медленно приподнялась на локтях и нависла над ним, игриво посматривая зелеными глазами. Томас прикусил упавший ему на лицо каштановый локон.

– Я сделал все, что мог, милая, – честно ответил он. – Я отомстил за девчонку, я почти нашел Дерево… Я сделал все, что у меня получилось, и я так старался…

Анабель продолжала его разглядывать.

– А ты уверен, что это была твоя девчонка?

Томас хотел отмахнуться, прижать сонное тело жены к себе, занять ее губы кое-чем поинтереснее пустых разговоров – но Анабель, комната и Юли уже исчезли. Вокруг была просыпающаяся пустыня.

Слабость усугублялась; ругаясь сквозь зубы, Томас перевернулся на живот и попробовал встать. Ноги не болели, не покрывались язвами, не кровоточили, они просто не слушались его, казалось, их вовсе не существовало. Томас похлопал себя по колену, почувствовал ладонью грубую ткань штанины, но прикосновение руки он не ощутил. На мгновение замерев, он покачал головой и пополз, подтягивая безжизненные ноги, к окровавленной фигуре на песке.

Сонный покой, разливавшийся внутри, лишал его движения четкости. Томасу было так тепло, он ощущал такую расслабленность, что ему хотелось просто уснуть, чтобы вернуться в комнату, к Анабель и дочери. Но пытливый взгляд зеленых глаз не позволял ему этого.

– Увижу, что это девчонка, и все. Прогнать меня еще раз у тебя не выйдет, милая… – шептал Томас, подползая к темному пятну крови на песке.

Тело лежало ничком, руки были раскинуты в стороны, ноги – чуть поджаты. Томас потянулся, взялся, морщась от прикосновения к запекшейся крови, за темную ткань, которой варвары накрыли добычу, и отдернул ее.

Крылатый был уверен, что увидит хрупкую фигуру в куртке Братства, длинные русые волосы, изящные руки с тонкими пальцами, узкие плечи. Он уже содрогался от этой картины, но был к ней готов.

Когда ткань соскользнула с обнаженной спины лежащего, Томас уронил голову на руки и засмеялся.

Накидка скрывала под собой юные, но без сомнения мужские плечи, на окоченевшей коже выделялась вязь татуировок и виднелось несколько шрамов.

– Ты как всегда права, милая, – со смехом проговорил Томас, поднимая лицо к небу. – Кажется, я немного здесь задержусь.

* * *

Девочка отказывалась от еды, морщила розовое личико, отворачивалась от груди кормилицы, извиваясь в ее руках. Она то заходилась в крике, то мелко кашляла, то замолкала, равнодушно смотря на все серыми глазками.

Три бесконечно долгих дня Юли смирно сопела в своей колыбельке, тянулась ручками к отцу и плакала каждый раз, когда Томас отходил от кровати, все еще пахнувшей кровью.

Похороны запомнились ему смутно.

Когда Томас вошел в комнату, где лежало подготовленное к погребению тело Анабель, Томас в первое мгновение не узнал жену. Она была отмечена какой-то чужой, холодной красотой. Чистое, без следов крови, пота и слез лицо выражало строгое спокойствие, волосы красивыми волнами лежали на груди. Женщины обрядили ее в темное платье, которое при жизни Анабель почти не носила, говоря, что сама себя в нем не узнает.

Вот и Томас не мог узнать родной образ в этой строгой женщине. Оказалось, что все любимое им в жене было самой жизнью, порывом и движением, а теперь этого не стало.

Крылатый подошел к телу, осторожно поправил вьющуюся прядь у щеки и поцеловал жену в холодный лоб, толком не понимая, что делает.

Это была не она, не его Анабель.

– Я попрощался с тобой, стоя в дверях нашего дома, ты спала и была такой красивой… Ты всегда будешь именно такой для меня, милая, – прошептал он, в последний раз проводя пальцами по спокойному лицу жены. – Я позабочусь о дочке, но ты все равно следи за нами, Крылатая…

Потом было много слов, слез и громких всхлипов. Люди что-то говорили, подходя к Томасу, замершему в углу, обнимали его, хлопали по спине. Женщины целовали его в щеку, украдкой смахивая слезы. А он прижимал к себе теплый сверток, иногда дотрагиваясь губами до кудрявой макушки дочери, и смотрел в пустоту, не веря, что это происходит с ними.

Когда тело Анабель вспыхнуло на погребальном костре в свете заходящего солнца, Томас зажмурился, считая про себя до пяти. Маленькая Юли строго смотрела на него, дергая ручкой отцовский медальон.

Старая Фета подошла к ним, встала рядом, пряча слезы в глубоких морщинах.

– Ну, отмучилась, голубушка, вот и хорошо, – проговорила она, не глядя на Томаса. – Ты иди, тебя там Братья твои ждут, а девчонку-то мне отдай, мы ее покормим да убаюкаем. Незачем тебе сейчас с ней…

Фета забрала из рук Томаса живой сверток и быстро пошла в сторону домов, а Крылатый двинулся к Братьям.

Они долго пили у костра, почти не разговаривая, просто глядя с прищуром на огонь в той самой правильной мужской тишине, что врачует раны лучше любого задушевного разговора.

Томас делал большие глотки грибной настойки, вспоминая, как они сидели так с Анабель до утра, травя байки, бок о бок, чувствуя тепло тел друг друга, как он укрывал ее своей курткой, а она поглядывала на него из-за широкого ворота, с наслаждением вдыхая запах его кожи, пропитавший подкладку, как они вставали на рассвете, шли в сторону дома, переплетаясь пальцами, и начинали целоваться уже на середине пути.

Погрузившись в воспоминания, Томас и не заметил, что все Братья постепенно разошлись, ободряюще хлопая его по плечу на прощание. У костра остался только Хэнк. Он закинул крепкие руки за голову, сцепив пальцы замком, и смотрел на Томаса своими прозрачными глазами.

– Ну, как ты? – наконец спросил он, тяжело поднимаясь и подходя к нему. – Еще не понял, наверное?

Томас кивнул.

– Нам всем будет ее не хватать, – со вздохом проговорил Вожак, усаживаясь рядом. – Она была… как утреннее солнце. Которое не палит немыслимым жаром, а согревает озябшие кости после ночевки. Жаль, что так вышло…

Томас еще раз кивнул, сглатывая вставший в горле ком.

– Но я не об этом хотел поговорить, Том. Ты уж прости, что так не вовремя, но старик не станет ждать.

Крылатый поднял глаза, с трудом вспоминая Правителя, его приказы и слова о грядущей второй ступени. Сейчас все это было так далеко, так не важно, незначительно.

– Я знаю, что он вызвал тебя. Знаю, что он усилил охрану и приказал набрать добровольцев в Вестники. Но скажи мне, Том, – Вожак приблизил свое широкое лицо к отпрянувшему Томасу, – есть ли хоть один, пусть маленький, несущественный, пусть самый спорный и случайный, но признак того, что где-то в пустыне сокрыта живая земля и оазис?

Томас задержал дыхание, еще раз взглянул на огонь, вспоминая, как тело Анабель совсем недавно объяли такие же языки пламени, и не смог солгать. Он медленно покачал головой.

– Так я и думал… – Хэнк похлопал крепкими ладонями о колено. – Старик пытается отвлечь народ, бросить недовольным кость надежды. Ради этого он готов рискнуть людьми и медальонами. Ты понимаешь, Том?

У Крылатого не получалось выдавить из себя ни звука, и он снова кивнул.

– Почему же тогда ты ему помогаешь? – тихо спросил Вожак без тени осуждения в голосе.

– Он… – Томас помотал хмельной головой, но Хэнк ждал продолжения. – В обмен на мою помощь он давал лекарство для Анабель… Столько, чтобы поддержать ее силы и уменьшить страдания…

– Проклятье! – Вожак сжал огромные кулаки. – Если народ узнает, Том, мы сможем сместить его! Теперь, когда… снадобья не нужны, ты вернешься к Братьям?

Томас вспомнил розовые кулачки Юли, ее серьезные глазки, гладкую кожу, мягкие кудряшки, но и слова Правителя о необратимой хвори внутри маленького тельца он тоже помнил.

«Но она абсолютно здорова, – успокоил себя Крылатый. – Тот кашель… Да просто подавилась. Она такая крепкая для новорожденной. Все обошлось!»

– Да, Хэнк, я буду с вами, – решился Томас, протягивая руку Вожаку.

А наутро, когда он с трудом оторвал тяжелую голову от подушки, обеспокоенная Фета, схватив его за плечи, проговорила, пряча глаза, что девочка кашляла всю ночь, а теперь отказывается от молока.

Глава 21

Отсмеявшись, Томас накрыл окоченевшее тело юного варвара темной тканью. Глупость собственного поступка в порыве гнева, то, как он накинулся на отряд воинов, вообразив, что мстит за девчонку, полностью вписывалась в картину его жизни.

– Геро-о-о-ой, – протянул он сквозь зубы и огляделся по сторонам. – И как теперь ее искать?

Пустыня бесстрастно ширилась, жила своей сожженной жизнью, не обращая ни капли песчаного внимания на ползшего по ней Крылатого.

Подтягиваясь на руках и перенося вперед вес тела, Томас добрался до опрокинутого навзничь старого воина. В широко распахнутых глазах не было ни страха, ни смирения. Восторг – вот что в них запечатлелось, словно в самый последний миг варвар сумел разглядеть за чертой именно то, что мечтал там обрести.

– Будем надеяться, что преисподняя нам достанется не одна на всех, – прошептал Томас, роясь в походной сумке воина.

Наконец он нашел, что искал. Смятая карта, которую он хранил в сожженной варварами старой книжице, совсем истрепалась, но рисунок на ней еще можно было разобрать. Крылатый, щурясь и чертыхаясь, принялся изучать каракули. Вот тут линия прошла через косы, вот тут пересекла скалистые холмы, здесь – последнюю часть пустыни, а дальше уперлась в подножие скал, у которых он, Томас, сейчас лежал, не в силах пошевелить ногами. Оазис находился где-то рядом.

Оглянувшись еще раз, Томас пополз в сторону больших камней. Что-то темнело меж двух склонов. Воздух стал гуще, насыщенный незнакомыми запахами, он приятно холодил лицо. Так пахла земля у дома Анабель. Так пахли ее маленькие саженцы. Так пахла трава, что медленно превращалась в целебный отвар.

Томас закрыл глаза и весь отдался запаху. Если бы он только мог выпустить крылья, взлететь над землей, ему понадобилось бы мгновение, чтобы очутиться там, откуда исходил аромат самой жизни. Но силы покидали его тело. Он чувствовал, как слабость поднимается выше, от ног по спине, его захлестывали бархатные волны бессилия. Боли он не ощущал, как и страха. Это было похоже на то, как медленно засыпаешь после долгого, тяжелого дня, погружаешься в омут желанного успокоения. Туда, где ждет Анабель.

– Я только погляжу, что там, милая, – шептал Томас, подтягивая тело на еще слушавшихся его руках. – А потом все тебе расскажу.

* * *

– Я и над паром ее держала, – лихорадочно перечисляла Фета, укачивая кричащую девочку, – и камушки теплые к грудке прикладывала, и пела ей, и молилась. Не помогает.

Кормилица сидела на краю стула, теребя в руках влажную тряпочку.

– Вон, Элла вся измучилась, – кивнула на женщину старуха, – ее-то девица знай себе ест да спит. А эта… Бедная сиротка наша… – Фета уже не сдерживала слез. – Мать ее любимица моя была, я ей клялась, что девку выходим…

Томас стоял у окна, стараясь не обращать внимания на тупую боль в висках. Мерзкий привкус грибного пойла горчил во рту, голова мутно кружилась.

Крик дочери мешал ему сосредоточиться.

– А травы? Не пробовала? – наконец спросил он у старой Феты.

– Ребенку дать? – ужаснулась та, отмахиваясь от него. – Где ж это видано?

– Ты уже напоила ее в утробе матери своими отварами, – настаивал Томас, не оборачиваясь. – Что уж теперь…

– Надо старика просить, – сдалась Фета, передавая ребенка в руки кормилицы. – Я схожу.

– Нет, – вздохнул Томас. – Идти мне.

Старик сидел в кресле на том же месте, в той же позе, так же отстраненно глядя в окно, как и в тот день, когда Томас перешагнул порог этих покоев, еще не зная, что готовит ему судьба.

Правитель оторвал взгляд от Города за окном и посмотрел своими водянистыми глазами на вошедшего.

– О, Томас, – просипел он. – Надеюсь, ты оценил мою милость, я дал тебе время на скорбь. Рад, что оно закончилось, и ты сам ко мне пришел. Думаешь, пора начинать отбор Вестников?

– Я пришел, потому что моей дочери нужно лекарство, – ответил Томас, чувствуя, как тошнота подступает к горлу.

– Бедная малышка… – вздохнул старик, делано удивляясь. – Мне так жаль, но ты знаешь мою цену.

Томас молча смотрел на паука.

– Твоей дочери нужно лекарство, а мне нужен ты, – продолжил Правитель. – Весь. Без остатка. Как верный пес, как надежный соратник – это уже сам решишь. Но только у меня есть то, что спасет твою девочку.

– Ты обязан давать нуждающимся лекарство, старик, – процедил сквозь зубы Крылатый, не в силах больше находиться в сумрачной комнате, давящей на голову.

– О да, конечно. – Правитель зашелся лающим смехом. – Трава. Я дам ее бедной сиротке, но это ей не поможет.

Томас вцепился в спинку высокого стула, ему казалось, что голос паука доносится к нему через толщу воды.

– Ты не заметил, что твоя девочка не может дышать, есть, спать, словно в ней чего-то не хватает? – равнодушно спросил старик.

Крылатому хотелось закричать, опрокинуть стул, выплюнуть в это старое, мерзкое лицо слова о том, как прекрасна, здорова и совершенна их с Анабель дочь. Но он не мог. Юли и правда выглядела маленьким комочком плоти, она вертела головой, шарила ручками по своей грудке, плакала, страдая в поисках чего-то, ей не известного. Томас был уверен, что так она ищет мать, навсегда ее покинувшую. Но откуда старику об этом знать?

– Вижу, что я прав, – гнусно улыбнулся Правитель. – У тебя необычная дочь, Том: она рождена от двух крылатых родителей, напоена травами еще в утробе, а на свет появилась в сопровождении предсмертных мук матери и при последнем усилии ее медальона. Ты обратил внимание, каким тонким он стал у твоей жены перед смертью, или времени не нашлось?

Внутри Томаса билась паника, она затмила и похмелье, и тошноту, и ярость. Наклоняясь в последний раз над телом жены, он краем сознания удивился, какой невесомой стала деревянная пластинка ее амулета. Но это было неважно, несущественно, глупо, ведь этого просто не могло быть. Томас слушал Правителя, не в силах прервать его страшную речь.

– Твоя дочь… Кстати, как вы ее назвали? Впрочем, не суть важно… – Старик откинулся на спинку кресла, обращая взгляд на Город за широким окном. – Она будет чахнуть и через некоторое время умрет, если не дать ей силу. Силу Дерева, разумеется. Ты уже это понял, да, мальчик?

Томас не ответил, он стоял, продолжая стискивать побелевшими пальцами спинку стула.

– Мало кто знает, Том, но выжившие сумели сохранить некоторые манускрипты. Придя к власти, я изучил их и нашел там много занятного. Но сейчас речь о твоей дочери. Иногда наши Священные Деревья, – старик издал короткий смешок, – излечивали смертельно больных людей, просто даруя им немного своей деревянной плоти. Для здорового и полного жизни человека такой подарок означал бы обретение крыльев, но для того, кто потерял свою собственную, человечью силу, это было просто спасением. Немного древесного колдовства, Том, и твоя дочь станет обычной девочкой с маленьким амулетом на груди.

– Почему я должен тебе верить? – выдавил Томас, не поднимая глаз на Правителя.

– Потому что без меня у тебя нет ни единого шанса спасти девчонку, – ответил тот.

В комнате воцарилась напряженная тишина. Томас прислушивался к ней, надеясь, что Анабель подаст ему знак, что она где-то рядом и точно знает, как правильно поступить. Но его любимая осталась безмолвна. Крылатый тоже молчал, и старик принял его молчание за согласие.

– Отлично, – просипел он, потирая ладони. – Тогда расскажи мне, мальчик, о чем ты договорился со своим Вожаком вчера ночью.

* * *

Ущелье скрывалось между двумя скалистыми склонами. Томас чувствовал, как песок под ним становится вязким и влажным. Ветер, что приносил из глубины оазиса волнующие запахи, подгонял Крылатого, нежно играя с его волосами, остужал лицо.

Томас полз, не давая отдыха телу. Кроме ног, он уже не чувствовал ничего в области поясницы; спину то пронизывали разряды, то накрывала волна тепла, то по ней проходил озноб. Медальон, расколовшийся на половинки, качался на шнурке при каждом движении. В деревянной пластине не осталось больше силы и могущества, чтобы поделиться с Крылатым. Да и самим Томасом двигало лишь упорное желание убедиться, что Алиса нашла свое Дерево, что девочка в безопасности.

Ущелье открылось внезапно. Мгновение назад впереди были лишь горные склоны, и вот уже они расступились, открывая оазис.

Трава мягко пружинила, лаская стертые песком руки Томаса. Он подполз к ручейку, замер на мгновение, любуясь бликами мягкого солнца на свежей воде, а потом опустил в нее лицо, первый раз в жизни глотая холодную чистую воду без привкуса гари и праха.

Намокшие волосы облепили его лицо, когда он поднял голову от ручья. Внутри ущелья серые, как привычные ему горы, валуны покрывал густой мох, прямо как на картинках из старых книжек. Томасу хотелось вскочить, разуться и почувствовать голыми ступнями мшистый ковер, как мечтали они с Анабель.

– Видишь, милая, – прошептал он, не замечая, что слезы катятся по его щекам, смешиваясь со струйками стекающей с волос чистой воды. – Я все-таки нашел этот оазис, эту траву, эту воду, Огонь их сожги, они все-таки существуют, милая…

Он плакал, прижимаясь лицом к траве, погружая пальцы в живую, рыхлую землю, вдыхая дурманящие голову запахи. Плакал то ли от счастья, то ли от неизбывного горя, то ли просто оттого, что кроме слез у него ничего не осталось.

Когда его сдавленные рыдания утихли, Томас вытер мокрые щеки рукавом, заметив, как медленно, нехотя двигаются его руки, и огляделся. Девчонки не было.

Он пополз вперед, медленно заставляя умирающее тело двигаться; голову мутил настигающий его сон. Томас уже почти ничего не различал кругом, лишь наслаждался прикосновением ладоней к мягкой траве.

Чарли заметил его первым. Он давно уже проснулся, погрыз еще один кусочек грибного бруска и, жалобно поскуливая, устроился в ногах Алисы, продолжавшей мирно спать, обнимая ствол. Лис почуял присутствие чужака, как только тот пересек границу оазиса.

Согнув тонкие лапки и припав к земле, Чарли скрылся за мшистым валуном и смотрел, как покинувший их старый знакомый ползет по травяному полотну, падает лицом в воду и жадно пьет ее, всхлипывая.

Он изменился. Лицо, бескровное, бледное, отрешенное, осунулось, весь он будто стал меньше и тоньше, в нем не ощущалось той силы, какой он был полон раньше, он даже пах по-другому: как тот, кто ступил на порог между жизнью и смертью, но отчего-то застыл на месте.

Когда человеческий отпрыск упал на траву и расплакался, Чарли уже точно знал: он умирает. Почти умер, но еще тянется куда-то вперед. Смерть была к нему милосердна, она подарила ему шанс просто уснуть, забыться без боли и страха. Но глупый Крылатый боролся с ней, словно она – враг.

«Наверное, он ищет девочку, чтобы попрощаться с ней, – решил Чарли, выходя из-за камня. – Наверное, он сможет ее разбудить».

Томас понял, что рядом с ним кто-то есть, когда лис уже почти дотронулся до него мягкой оранжевой лапкой. Крылатый было отпрянул, но силы его покинули, и он растянулся на траве.

– А, это ты, – щурясь, прошептал он. – Здравствуй, зверь. Где твоя хозяйка? Боюсь, ей надо поспешить, чтобы застать меня в живых.

Чарли, повизгивая, вцепился в куртку Томаса и принялся тянуть его в сторону Дерева. Превозмогая сон, что почти накрыл его, Крылатый пополз вперед.

«Если она в беде, я не смогу ей помочь», – через силу думал Томас, подтягиваясь на немеющих руках.

Он не видел, куда тянет его ворчащий лис, как Дерево вырастает над ним, серебрясь в солнечном свете. Но его сияние, мягкое, почти незаметное, вдруг придало Крылатому немного сил. Он поднял тяжелую голову и смог оглядеться.

Тонкий серебристый ствол, ветви с сочными листьями, корни, что уходили под землю, – все было так, как представляли себе выжившие, так, как говорил ему Правитель. Не отрывая глаз от Дерева, Томас протянул дрожащую руку и дотронулся до коры. Она оказалась мягкой и теплой, внутри нее что-то ритмично билось, текло, как кровь в теле человека. Томас закрыл глаза, продолжая чувствовать мягкое сияние через сомкнутые веки.

Чарли зарычал. Он видел уже, как точно так же дотрагивалась Алиса до проклятого Дерева, а потом уснула беспробудным сном. Томас открыл глаза, желая прогнать зверька, мешавшего ему напитаться силой, разлитой в воздухе. Ног он не чувствовал, как и спины, медальон не стал цельным, не потеплел на груди, но сон отступил, голову больше не клонила к земле слабость.

Томас чувствовал: смерть отступила совсем ненадолго. Он знал, что Анабель простит еще одну отсрочку их встречи. Но Чарли был неумолим, он тянул Томаса, побуждая посмотреть на что-то с другой стороны светлого ствола.

Опираясь на ожившие руки, Крылатый обогнул Дерево и замер. Словно куколка бабочки из сказок Феты, у ствола сидела Алиса, которую от мира плотно заслонял шатер из раскрытых крыльев.

Подобравшись ближе, Томас принялся трясти девчонку за плечо, но та не открывала глаз, только теснее прижималась к Дереву. Чарли тоскливо выл у бездвижных ног Крылатого.

– Алиса, проснись, Алиса! – уже кричал Томас, чувствуя, как дарованные ему силы медленно тают. – Алиса! Проклятье!

Крылатый протянул руку между длинными перьями и прикоснулся к медальону на груди девушки. Необычайно горячий, он обжег его, но не оставил на теле девушки ни единой отметины.

– Алиса! – еще раз выдохнул Томас.

От прикосновения к медальону чужих пальцев девушка вздрогнула и наконец открыла глаза. Пару мгновений она глубоко дышала, озираясь, а потом заметила распластавшегося на земле Вожака.

– Святые Крылатые, Томас! – прошептала Алиса, падая рядом с ним.

Когда их взгляды встретились, мужчина не смог сдержать удивленного возгласа. Светлые глаза Алисы наполнились странной, даже пугающей серебряной силой. Силой цвета коры высившегося над ними Дерева.

* * *

– Жители Города! – разнесся над толпой голос Правителя. – Я хотел поделиться с вами радостью! Этот день я видел в своих снах уже много лет! Именно сегодня я должен был объявить вам, что первая ступень нашего выживания неумолимо идет к своему финалу. – Среди горожан послышались удивленные перешептывания, старик выждал, пока снова установится тишина, и продолжил: – Мы сумели найти себе приют, вырастить из детей воинов, сделать воду пригодной для питья, найти пропитание. Мы выжили, сейчас я могу сказать это с полной уверенностью. Слава Городу!

Шепот прокатился по толпе волнами – если сам Правитель говорит, что жизнь идет в гору, значит, она и правда туда идет, значит, можно славить Город, славить себя, своих детей и Правителя, значит, первая ступень и правда завершена, спасибо Святым Крылатым.

– Но не все готовы отдать нажитое ради великой цели, как велит Закон. Среди нас есть те, кто пойдет на преступление, лишь бы сохранить остатки своей власти. Власти, что может и забрать вторая фаза. – Шепот в толпе затих. – Я хочу напомнить всем здесь стоящим: Братство Крылатых – наша опора и наше спасение. Они – носители былого могущества священных Деревьев. Они – наша защита и надежда. Слава Братству!

Правитель умолк, властно наблюдая, как люди впитывают каждое произнесенное им слово. Прошли долгие годы с того дня, когда они его выбрали. Многое изменилось в них, многое – в Городе, но больше всего изменился он сам.

– Мне жаль это говорить, но среди Братьев есть те, кто хочет воспрепятствовать нашей новой жизни.

Старик вытянул руку, указывая на кого-то в толпе. Люди принялись взволнованно озираться.

Осунувшийся Хэнк неотрывно смотрел старику прямо в глаза. Понимание неизбежности грядущего и глухая ярость читались на лице Вожака. Братья уже обступили его, намереваясь увести с площади. Правитель криво улыбнулся: глупцы не подозревали, что Ополчение ждет их, куда бы они ни пошли.

– Опьяненные крыльями, забывшие, что они, пусть и самые могущественные, но все равно слуги нашего с вами Города, эти Братья возжелали прервать цепь подготовки Вестников, забрать себе все медальоны, чтобы распоряжаться ими в своих целях, неизвестных нам. – Толпа уже бушевала, люди, не верившие Правителю, кричали что-то тем, кто ему верил безоговорочно. – Откуда я это знаю, спросите вы? Почему я говорю об этом лишь сейчас? Все просто! Тот, кто всегда ставил великую цель возрождения выше собственных интересов, тот, кто остался на посту, несмотря на болезнь своей жены, тот, кто теперь один растит малышку дочь, тот, кто вернулся в Город совсем недавно, рассказал мне. Томас, мальчик мой, подойди!

Не глядя в толпу, не отвечая на выкрики, игнорируя непонимание и ярость Братьев, Томас поднялся на возвышение.

«Милая, ты просила меня заботиться о Юли, – мысленно говорил он, привыкая так беседовать с женой. – Я сделаю все, чтобы она жила. Я обещал тебе».

– Правда ли, что в Братстве зреет план присвоить все оставшиеся медальоны? – протягивая к нему руку, спросил Правитель.

– Да, – недрогнувшим голосом ответил Томас.

– Ты ведь понимаешь, какая это ответственность – обвинять Братьев перед всем Городом… Ты точно не ошибаешься?

– Нет, я точно знаю, что Вожак и его приспешники хотели отобрать у Города медальоны. Хэнк сам рассказал мне об этом прошлой ночью.

Томас говорил то, что ожидал услышать от него паук, – он говорил, думая лишь о маленькой девочке, что задыхалась сейчас от кашля, убившего ее мать.

Толпа шумела, горожане кричали и размахивали руками, они все были уже единым целым, все до одного мечтали увидеть однажды священное Дерево, воду и жизнь, а Крылатые, эти особенные воины, вдруг встали между ними и мечтой.

– Хорошо, Том, тогда скажи нам, правда ли, что Вожак хотел убить меня и моих советников, дабы захватить власть в Городе? – продолжил Правитель, сжимая рукой локоть Крылатого.

– Да, – кивнул Томас, даже не дослушав вопрос.

– А для чего им все это? – изображая непонимание, спросил старик, поглядывая на толпу.

– Они давно считают себя особенными, – заученно ответил Томас, желая только одного – чтобы представление окончилось как можно скорее, и мечтая получить из старческих рук медальон для спасения Юли. – Считают, что Крылатые не должны исполнять волю Города, что Городом должен править Вожак.

Толпа уже бесновалась. Каждый горожанин полагал, что он уже и сам давно ненавидит Крылатое Братство, желающее сделать из него раба. Когда ополченцы, разрезая своим строем толпу, подошли к Братьям, окружившим своего Вожака, никто даже слова не сказал в их защиту. Толпа кричала оскорбления Крылатым, предавшим Город, Закон и выживание, а Правитель смотрел на них с высоты и чувствовал, как сосредоточенная в его медальоне сила наполняет грудь. Никто не заметил, как старик вместе с Томасом покинули холм, скрываясь в покоях Правителя.

– Что теперь будет с теми, кто поддержал Хэнка? – спросил Томас, переступая порог.

– Мы казним несколько членов Братства, а остальные будут подчиняться мне с большим рвением, чем они подчинялись Вожаку, – усаживаясь в кресло, ответил старик.

– Ты так уверен? И в том, что народ, чуть успокоясь, продолжит тебе верить? И в Братьях, что склонятся перед тобой?

– О, мальчик, народ верит не мне, сегодня он поверил тебе, – с усмешкой проговорил Правитель. – К тому же сила ваших медальонов воплощается не только в крыльях, совсем не в крыльях, я бы сказал. – Правитель помолчал, словно оценивая, стоит ли делиться с Томасом главной тайной. – Если знать как, амулеты могут даровать настоящую силу. Силу убеждения в том числе.

Старческими пальцами он расстегнул верхнюю пуговицу на своем темном одеянии, и Томас увидел медальон. Он не прирос к телу корешками, как у Братьев, не дал ему крылья. Амулет просто свисал на шнурке с шеи.

Томас вспомнил мутную тошноту, что накрывала его каждый раз, когда он переступал порог покоев Правителя. Вспомнил покорность, с какой соглашался с любым его приказом. Вспомнил, что желание схватить слабое тело старика и размозжить его голову об каменный пол приходила к нему лишь на улице.

– Манускрипты, – выдохнул он, опускаясь на стул. – Ты чему-то научился, старик?

– Я научился всему, мальчик, – ответил паук, поглаживая ладони. – Но вернемся к нашим делам. Завтра на рассвете мы казним твоих Братьев, а к вечеру ты начнешь отбор Вестников среди добровольцев. Ты сам будешь их обучать, им предстоит отправиться на поиски. Я не уверен, что они найдут хоть что-то, но Городу нужна вторая ступень, мы дадим людям надежду, большего они не попросят.

– Почему бы мне не убить тебя прямо сейчас? – проговорил Томас, не отрывая взгляда от сухой фигуры в кресле.

– Потому что ты не сможешь, Крылатый, – улыбнулся старик. – Мне не влезть к тебе в голову, как к остальным – твой медальон сопротивляется, – но я все же буду приказывать тебе, а ты будешь исполнять мою волю. Силой ли, дарованной мне Деревом, желанием ли спасти свою дочку, но ты уже подчинен мне полностью, мальчик.

Они помолчали. Томас чувствовал себя опустошенным. Казалось, только вчера всю его жизнь составляли лишь крылья, Братство и Анабель. А теперь он сидел в логове паука, погрязший в его паутине и собственной лжи.

– Кстати, Томас, я выполняю свои обещания. – Правитель взял маленькую коробочку с подлокотника кресла и протянул ее Крылатому. – Это для твоей дочери. Теперь иди. Завтра утром ты зачитаешь приговор своему Вожаку. А после у нас будет много, очень много дел.

Пытаясь думать лишь о пыльной дорожке под ногами, Томас двинулся в сторону дома. Люди, идущие навстречу, что-то ему говорили, хлопали по плечам, в их восторженных глазах Томас видел дурман, оставшийся после речи Правителя. Все теперь виделось ему другим – лживым, неверным и пустым. Что-то, начавшее умирать в нем еще у постели задыхающейся Анабель, истончалось теперь с каждым шагом. Город кипел ненавистью к предавшим его Братьям, ждал начала новой фазы, мечтал поскорее отправить Вестников в путь. Все горожане, оживленные, кричащие, казались Томасу другим видом живых существ, тупыми животными, не видящими правды.

Он дошел до дверей, крепко сжимая коробочку с медальоном. Фета ждала его, прислонившись к стене сбоку от входа. За последние дни она постарела еще сильнее. Томас подошел к старухе.

– Будешь меня обвинять? – спросил он.

– Ты поклялся спасти дочку, Том, – проговорила Фета, смотря ему в глаза. – Ты ее спасаешь.

Вместе они зашли в дом. На большой кровати лежала, задыхаясь и кашляя, любимая женщина Томаса. Последняя из оставшихся у него.

– Я сделаю все, чтобы она жила, милая. Чего бы это мне ни стоило. Да и не только мне, – прошептал он, осторожно надевая на тонкую шею Юли шнурок с медальоном.

Глава 22

Все вечера Томас проводил запершись в доме, медленно покачивая колыбель с Юли. Она быстро набирала вес, много спала, тянулась к груди кормилицы, приходившей несколько раз на дню. Женщина нежно улыбалась девочке, беря ее на руки. Томас уходил во двор, дожидаясь, пока Элла выйдет.

– Спасибо вам, – говорил он ей, отводя глаза.

– Не за что, Томас, – отвечала она с улыбкой. – Все мы чьи-то дети.

А потом Элла возвращалась к себе домой, где ее ждала спокойная жизнь счастливой матери и жены. Томас почти ненавидел ее мягкую грацию, вечную улыбку, то, с какой нежностью она брала из колыбели Юли, с каким сочувствием поглядывала на него. Слишком счастливая, женственная и благодушная. Слишком живая для мира, где не было больше Анабель, а сам он оказался предателем и трусом.

Троих Братьев казнили на рассвете, как и предрек Правитель. У Томаса в памяти не сохранилось ни слова из обвинительной речи, что приказал прочесть ему старик. Он помнил лишь, как народ, собравшийся на площади, затаил дыхание, слушая его голос. Он помнил лишь взгляд Хэнка, неотрывный, прямой и спокойный. Вожак Крылатых словно бы не таил на Томаса злобы, не обвинял его в предательстве. Он просто стоял, расслабленный и умиротворенный, смотрел на Томаса, плечами поддерживая двух других Крылатых, не принявших новых правил Города.

Томас не знал, чего стоило Хэнку уговорить остальных собратьев слушаться старика, не подставляя под петлю свою шею. Если бы он был на их месте, Томас бы не раздумывая пошел за Вожаком и справедливостью на любую смерть, он всегда чувствовал за собой готовность жертвовать всем ради Братства. Но в день казни, зачитывая приговор, Крылатый оказался по другую сторону справедливости. Одурманенный колдовством медальона Правителя, народ восторженно поддерживал каждое заученное им слово.

Хэнк не отвел взгляда, когда петля сдавила ему шею.

«Я прощаю тебя», – прочел Томас по его губам или просто убедил себя в этом.

Когда из-под крепких ног Вожака выбили опору, Томас заставил себя смотреть на последние судороги, наблюдать агонию каждого из трех Братьев, убитых им. Эта картина навсегда запечатлелась перед его глазами: раннее утро, пахнущее гарью, вскрики толпы и три безжизненных тела, висящих на каменных столбах.

Тем вечером Томаса избрали новым Вожаком почти не понимающие, что происходит, Братья. Они безропотно проголосовали за него. Томас с болезненным удовольствием следил, как обморочно бледнело лицо старика, стоявшего в дальнем углу общего дома Братства.

«Даже твоей новой силе не так-то просто сломить волю Крылатых, паук», – думал он, принимая рассеянные поздравления.

Вглядываясь в пустые лица, Томас понял, что никогда уже не будет одним из Братьев. Предавая Хэнка, он лишил себя права считаться Братом, наслаждаться крыльями и небом. Единственное, что осталось у него теперь, – это надежда, что Анабель бы поддержала его выбор, поняла бы, что жизнь маленькой Юли стоит любых потерь.

С того дня он переступал порог общего дома, как только завершались каждодневные хлопоты, возвращался к себе домой и плотно затворял дверь. Все меньше людей называли его теперь по имени. Все меньше людей его навещали. Одна только Фета, которая приходила понянчить Юли, кивала ему, присаживаясь рядом с девочкой, да кормилица, смущенно улыбающаяся в ответ на его хмурые взгляды.

До поздней ночи Томас занимался лишь тем, что переписывал старые весточки Анабель с хрупких табличек в книжицу с кожаной обложкой.

Когда он решился наконец впервые открыть скрипучие страницы, то дрожащими пальцами провел по надписи на первой из них, подавился собственным рыданием, сполз по стене и долго лежал на полу, скрипя зубами, гася рвущийся наружу вой.

«Взлетая высоко, помни о тех, кто ждет тебя внизу. А.».

Она написала ему о маленькой Юли, еще когда он, глупец и болван, улетал, движимый красивыми словами паука, на далекую Гряду. Она писала ему. Она молила его остаться, а он, паршивый падальщик, даже не оглянулся, шагнув за Черту.

Боль выворачивала все нутро, не давая вздохнуть, пульсировала в голове в ритме сердца. Каждая секунда существования была наполнена болью. Все существующее в сожженном мире было болью. Сам Томас стал ею.

Из небытия его вывел пронзительный плач Юли. Девочка надрывалась, широко раскрывая ротик. Томас поднялся и подошел к ней. Взяв дочку на руки, он прижал ее к груди и принялся медленно покачивать. Он убаюкивал ее, рыдающую за них двоих, и сам учился жить с этой болью.

Когда Юли крепко заснула, Томас осторожно положил ее в кроватку, накрыв по плечики одеялом. Он еще немного постоял над ней, узнавая в детских чертах Анабель, да и самого себя. Девочка сладко спала, прижимая к щеке кулачок.

Крылатый поднял с пола выпавшую из рук книжицу, присел у стола, взял первую табличку с письмом и принялся аккуратно переносить его на бумагу.

«Здравствуй, дорогой мой, непутевый мой, самый лучший мой! Сегодня я готовила на ужин твой любимый суп, все думаю, что ты там ешь, непутевая голова. Как же я тоскую по тебе, как же тоскую. Не описать мою тоску, не вместить в безучастные буквы. Но когда океан грусти, кажется, совсем меня поглощает, я вспоминаю, что ты где-то есть. Что ты любишь, помнишь меня, просто сейчас мы далеко друг от друга, а это временно, как временно все в жизни. Как временна сама жизнь. И однажды я выйду на порог нашего дома, протяну руку, а ты ухватишься за нее, обнимешь меня, прижимаясь запыленным лицом к моим волосам. Мы немножко постоим так, потом зайдем в дом и наглухо затворим за собой дверь. Все так и будет, родной мой, все так и будет».

* * *

– Я думала, вы уже в Городе, – проговорила Алиса, просовывая руки под обессиленные плечи Томаса и приподнимая его. – Зачем вы вернулись?

– Я обнаружил отряд, – с трудом проговорил Томас. – Тех самых воинов, которые чуть было нас не казнили.

– Святые Крылатые, они шли за нами? Как? – Алиса гладила дрожащей ладонью по седым волосам, пытаясь понять, ранен ли ее Вожак.

– Карта. Они вытащили ее из книжицы, прежде чем сжечь. – Он хрипло засмеялся. – Я болван, конечно. Ну да ладно. Их больше нет.

– Вы сумели победить? – Алиса прищурила глаза, наполненные новой силой. – Всех? В одиночку?

– О, я был не один, – ответил Томас. Снова не чувствуя своего тела до самых лопаток, он подвинулся, опираясь на руки, к стволу Дерева. – Со мной был вот этот парень. – Слабым движением Крылатый дотронулся до расколовшегося надвое медальона. – Он-то их и сжег, как настоящий герой.

Алиса ахнула и потянулась к деревянным половинкам.

– Но… Если он раскололся… – Она пыталась подобрать слова, но прочла все на лице Вожака. – О, Томас…

Прижимая ладони к лицу, девушка смотрела на Крылатого. Его обездвиженное тело лежало пластом на земле, затылок опирался на ствол, сам же Томас казался теперь высохшим стариком.

– Тихо, тихо, – успокоительно прошептал он. – Нам нужно успеть поговорить прежде, чем я усну. Скажи мне, это то самое Дерево?

Алиса, из последних сил сдерживая подступающие слезы, кивнула:

– Да, я чувствовала именно его весь наш путь. Это то самое Дерево, а раньше тут была настоящая Роща. – Ее голос потеплел. – Здесь был огромный лес. Алан, ну, в смысле, Дерево, он мне показал, как тут было раньше… Томас, это люди виноваты в появлении Огня!

– Я знаю, – проговорил Крылатый, глубоко вздыхая. – Людям нужны были медальоны, сок, могущество… И плевать они хотели на мудрость деревянных истуканов.

– Но откуда вы знаете? – спросила Алиса, не сводя с него глаз.

– Потому что Огонь смог испепелить все, но изменить суть людей у него не вышло. Никому не нужна мудрость, Алиса, всем нужны власть и бессмертие.

– Почему же тогда вы полетели искать Дерево? – прошептала девушка.

* * *

Если не впускать в свое иссушенное сердце никого нового, то оно постепенно перестает болеть от тоски по всему ушедшему – эту мудрость Томас усвоил лучше всех Законов.

Он принимал в Братство молодых воинов, оставаясь безучастным к юному блеску в глазах, этому щенячьему восторгу от первых полетов и неба. Сами крылья больше не приносили Томасу того удовольствия, на котором и держались Братья в годы лишений, трудностей и даже голода.

Старая Фета давно перестала здороваться с ним, а кроме нее никто и не смел переступить порог его дома с закрытыми ставнями. Томас отвык даже от звучания собственного имени, ведь больше некому было называть его так. Он стал Вожаком, лучшим, наверное, из всех, какие были когда-либо у Крылатых.

«Вот так, милая», – шептал он вечерами, перелистывая страницы книжицы, которая хранила в себе старые письма Анабель.

Кроме этих писем да пустой колыбельки в углу пыльной комнаты, у него осталась только память о былых днях, полных солнца, смеха и счастья. Счастья, в существование которого он уже и не верил.

Когда безумный вестник все-таки вернулся в Город, один из полусотни глупцов-смертников, которых Томас лично отбирал среди добровольцев, Город всколыхнула былая надежда. Та самая, слабо питаемая остатками силы Правителя, что почти погасла в Вожаке.

Толпа больше не восторгалась красивыми речами старика, да он и не произносил их, прячась за спинами советников и охраны. Ему нравилось вызывать Томаса ближе к полуночи, чтобы тот слушал его пустые слова, грозные обещания, видел его бессилие, чувствовал страх потерять покровителя.

Но каждую такую ночь Томас упивался старческой немощью Правителя. Он знал: как только паук закостенеет в своем кресле, сила его давних уверений развеется, Город очнется от морока, увидит, что натворил старик со всеми выжившими, и обрушит свой гнев на главного помощника, на правую руку паука, на него – Вожака Братства.

Но пока этот день не наступил, Крылатый привычно усаживался напротив кресла Правителя и слушал, как тот проклинает иссякший медальон, тонкий и пустой, и о том, что не помогают ему другие деревянные амулеты. Древняя магия не проявила себя так, как мечтал старик. Высасывая мощь медальона, он растратил и всю собственную, человеческую силу. Теперь извечный хозяин истончившейся деревянной пластины тощей тенью восседал на троне голодного, уставшего Города.

– В этой старой древесине больше нет сил, – в тысячный раз повторял старик. – Мне нужно новое Дерево, сильное, живое, как описано в манускриптах. О, только бы вернулись Вестники, Огонь их сожри, как давно ты послал их, мальчик? Как давно?

– Давно. Но они могут и не вернуться, – привычно отвечал Томас. – Нет никакого Дерева, старик. Ничего нет, кроме Города. Поздно уже, дай мне, что причитается, и я пойду.

Не слушая скрипучих ругательств, Томас вырывал из рук Правителя очередную коробочку с деревянным амулетом и выходил наружу, в объятия горчащего ночного воздуха.

– Когда Братья узнают, сколько проклятых медальонов я отнес нашей девочке, милая, – шептал Крылатый, шагая к лазарету, – легкой смерти, как у Хэнка, мне не видать: они разорвут меня собственными руками на том же месте на площади.

Анабель молчала. От нее он давно уже не получал ни ответов, ни одобрения. Как бы Томас ни старался придумать себе знак, посланный из неведомой дали, где ждет его любимая, этого не получалось. Крылатый точно знал: даже ради единственной дочки Анабель не стала бы предавать весь народ, всех Братьев и всех выживших сожженного мира.

«Игра стоит свеч. Что мне эти люди? Что мне их надежды? – уговаривал себя Томас, подходя к лазарету. – Никто не спас мою жену, никто бы не стал помогать мне спасти дочь. Так пусть их сожрет Огонь. И меня вместе с ними».

Он коротко стучался в дверь лечебницы, Фета приоткрывала ее, неодобрительно осматриваясь.

– Как она? – спрашивал Томас из раза в раз.

– Как обычно, – отвечала старуха. – Отпустил бы ты ее, не дело это… Какой уже по счету? А толку…

– Передай, что папа ее очень любит, – шептал Томас, сглатывая ком, встававший в горле.

И уходил, чтобы через год, или полгода, или всего пару месяцев встретить Фету на улице, различить ее сухой кивок и следующей ночью забрать из слабых рук старика новый медальон, один из последних, оставшихся в Городе, единственную вещь, которая могла продлить жизнь его Юли.

В ночь возвращения Вестника Томас пришел к старику без вызова.

– Это правда? Он видел Дерево? – прорычал Крылатый, захлопывая за собой дверь. – Там есть оазис?

– Да, мой мальчик. – Давно уже старик не чувствовал такого ликования. – Там есть живая земля, вода и юное Дерево. Глупец не смог донести сюда даже одну свежую веточку, но и засушенной хватило, чтобы полакомить меня.

Правитель легко оттянул ворот халата, и Томас увидел на его тощей груди тонкую веточку Дерева. Приглядевшись, Крылатый заметил, что мертвенно-бледные щеки старика порозовели, что весь он наполнился силой; в его осанке, голосе, даже во взгляде больше не читалось немощи. Он помолодел на пару десятков лет.

– Мне нужна живая ветвь, Томас, – запахиваясь, сказал паук. – Нужны сок, кора, древесина, листья – все, что есть у этого проклятого Дерева. И ты принесешь мне это.

– Даже если бы мог, с чего, ты думаешь, я стал бы делать это ради тебя? – устало откидываясь на стуле, спросил Томас.

– Во имя нашей старой дружбы, например. – Правитель коротко засмеялся, но тут же снова посерьезнел. – Ты полетишь к оазису, найдешь Дерево и принесешь все, что только получится забрать. А я… Слушаешь меня, мальчик? Я поделюсь одной маленькой веточкой, а может быть, и каплей живительного сока с твоей милейшей дочуркой. Нашей угрозой всеобщей лихорадки и чумы. Как тебе предложение?

Томас молчал, прикрыв глаза ладонью. Он не видел Юли уже много лет, ее забрали у него после того случая с кормилицей. Даже воспоминание об этом заставляло болеть сердце.

– Я не долечу, старик, ты это знаешь, – проговорил он, не убирая руку от глаз. – Я уже не молод, и мой медальон истончился, силы во мне почти не осталось. Спящие амулеты не приживаются на Крылатых, мы уже пробовали. Я всегда был уверен, что ты умрешь раньше, но ты нашел свое спасение, а для меня его не существует. – Томас встал со стула. – Я столько лет служил тебе, спасая свою девочку. И буду делать это вопреки ненависти к тебе да и к себе самому, пока мое время не закончится. Но его осталось совсем мало. Я не долечу до оазиса, где бы он ни был.

Старик слушал его, склонив голову набок, рассматривая постаревшего, потрепанного Вожака: тот и правда сдал в последнее время.

– Да, спящие амулеты не приживаются на Крылатых, – согласился он. – Но что, если забрать разбуженный медальон у одного из Братьев, когда это понадобится? Уверен, что тебе передастся сила.

– Ты предлагаешь накинуться на Брата в Городе, вырвать у него из груди кусок плоти с медальоном и повесить амулет на себя? – раздраженно прошипел Томас.

– Можно и так, конечно, а можно взять с собой самого молодого и несмышленого, отлететь с ним подальше, а там уже… Ну да что я тебе объясняю. – Старик зашелся каркающим смехом. – Согласен?

– Нет. – Томас повернулся к двери. – Я не согласен, старик.

– Очень жаль, твоя девочка так и не будет спасена… Совсем скоро ей понадобится хоть какой-нибудь медальон. Старый ли, новый – когда захлебываешься своей кровью, одновременно выпивая жизнь тех, кто дышит с тобой одним воздухом, это не так уже важно. А медальона не будет. Прости, Том, но если ты не помогаешь мне, то я не помогаю тебе. Таково правило.

Томас слушал его, прислонившись лбом к тяжелой двери.

– Ты клянешься, что Юли доживет до моего возвращения? – глухо проговорил он.

– Да, мой мальчик.

– Ты клянешься, что отдашь ей столько силы нового Дерева, сколько понадобится для исцеления?

– Да, мой мальчик.

– Я согласен. Я полечу к оазису, – прошептал Томас, не сомневаясь, что паук его услышит.

* * *

Томас молчал, не в силах поднять тяжелые веки: казалось, сон поборол его, но Крылатый заставил себя встряхнуться.

– Почему я полетел к Дереву? – переспросил он. – Потому что продался властному и бессмертному, девочка. Нашему дорогому пауку…

– Правителю? Но вы же… Вы же с ним соратники! Он же не хотел пускать вас! Он же говорил, что в Городе и так все есть, – но вы решили лететь! Томас, я не понимаю. – Алиса встревоженно смотрела на него, и только сейчас Крылатый увидел, насколько она молода.

– Вестники улетели очень надолго, силы медальона не хватало Правителю, чтобы приструнить каждого недовольного. Вот он и поменял свою тактику: теперь я стал сумасбродом, жаждущим изменений, а он, оказывается, всегда был за мир и благоденствие внутри стен Города. – Томас горько усмехнулся. – Девочка, мне так мало осталось, я не хочу об этом.

– Нет, Томас, пожалуйста, я все еще не понимаю, – настаивала Алиса. – Зачем вам понадобилось лететь сюда, если вы все знали?

– У меня есть дочь, – произнес Томас, закрывая глаза. – Тоненькая, словно прозрачная. Кудрявая, смешливая, вся в мать… Она очень больна. А то, что поддерживает ее силы… есть только у Правителя. И у Дерева… я хотел убить сразу двух зайцев. – Он говорил короткими фразами, делая частые паузы. – Паук сказал, я должен лететь, и тогда он даст еще… А если бы долетел, я бы сам принес ей… Но уже поздно. Я точно знаю, поздно. Милая, я не успел. Анабель, Анабель, пусти меня к себе… Я не успел.

Его голова запрокинулась, а тело начали сотрясать судороги. Алиса подскочила к нему, схватила за плечи и прижала к себе.

– Ну-ну, Томас, тихо, тихо, – шептала она ему в волосы, глотая слезы, – тихо-тихо…

Крылатый замер в ее руках. Он обратил к ней лицо, открыв глаза, стараясь увидеть ее сквозь туман, опускающийся на него, уносящий с собой.

– Вернись в Город, найди Фету, – прохрипел он. – Принеси ей ветку Дерева, пусть она отдаст ее Юли. Юли… Юли…

И Томас затих, медленно опуская веки.

Алиса оцепенела.

Ручей продолжал журчать у их ног, Чарли ворчал, сидя на пригорке, ветер играл мягкой травой, даже серебристое Дерево чуть слышно шептало о чем-то своей листвой. В этих спокойных явственных звуках было что-то неправильное, невозможное для Алисы, которая обнимала бездыханное тело Вожака.

Все еще прижимая его к себе, девушка осторожно прислонила Томаса спиной к стволу и пригладила его растрепавшиеся волосы. Все морщины разгладились на его спокойном лице. Годы сокрытой тоски, боли и потерь больше не делали его далеким и холодным. Он снова помолодел, словно со смертью с него спал груз всего дурного, что произошло с ним в жизни. Алиса не увидела в его уходе ни капли сопротивления или горечи. Вожак отдался смерти, как отдается сну усталый путник. И теперь он спал глубоким, расслабленным сном, удобно прислонившись к серебристому стволу Дерева.

Алиса еще немного посидела рядом с затихшим телом Вожака, провела по его лицу ладонью, прощаясь, согревая своим теплом его остывающие черты…

Из крылатого сна окрик Томаса вырвал ее как раз в тот миг, когда древесное Божество, которому она по наивности дала человеческое имя, назвало свою цену помощи выжившим.

Навсегда остаться в крылатом сне вместе с Аланом, жутким, но таким манящим, было не самой страшной участью. Алиса чувствовала, что именно там ее место.

Но Лин, ждущий ее дома, так далеко, и родная Шая, которая, наверное, уже все глаза проглядела в надежде на ее возвращение… Мысли о родных людях не давали девушке покоя.

Не в скором времени, но когда-нибудь позже Алиса мечтала стать матерью, прожить счастливую жизнь в теплом доме, рядом с мужем, детьми, а потом и внуками. Все это становилось далеким и невозможным, когда она оказывалась рядом с Аланом, слушала его, впитывая мудрость, что струилась в этом нечеловеческом теле.

Мир заставлял Алису разрываться надвое. Одна ее часть страдала от горчайшей боли, когда Крылатая медленно проводила пальцами по успокоенному лицу Вожака, человека, который стал ей безмерно дорог за многие дни их совместного путешествия. Ее неудержимо тянуло домой, поделиться с родными пережитым, рассказать им о закатах в пустыне, о сиянии ночных небес, об оазисе, воде и зеленой траве на горных склонах. Эта часть Алисы скучала по мальчишке Лину, отчаянно, немыслимо. Тосковала по Шае, которая заменила ей мать, согревала своей любовью долгие годы.

Но другая часть Алисы, ставшая вдруг сильной, знающая тайны сожженного мира, чувствовала, что должна занять свое место рядом с Божеством в его сне. Вернуть в Город воды, взрастить новый лес, принять Говорящую в себе, питаться мудростью Священной Рощи, не допуская больше преступлений своего народа.

Чарли, подобравшийся к ней, присел рядом, разглядывая замершую девочку. Он почувствовал, когда другой человеческий отпрыск выдохнул в последний раз и покинул мир живых. Но и девочка, его девочка, уже не принадлежала ему до конца. Она словно размылась на фоне серебряного сияния Дерева, все глубже погружаясь в свои мысли.

Алиса протянула руку, погрузив пальцы в пушистый мех; посидев так, она вздохнула, словно отыскала решение мучившего ее вопроса.

– Ну что, хороший, остались мы с тобой вдвоем, да? – проговорила она, поглаживая лиса. – Мне нужно вернуться в сон, а там посмотрим. Не заскучаешь?

Чарли хотел бы рассказать ей, как страшно ему тут одному, когда она так странно замирает рядом с Деревом. Но лис чувствовал, что неназванный призовет девочку даже против ее воли. Коротко заскулив, лис потерся об руку Алисы лбом и медленно пошел к нагретому солнцем плоскому камню.

«Я буду ждать тебя сколько будет нужно, – решил лис. – Пока ты не вернешься ко мне. А если нет, то я сам пойду за тобой, ведь ты – моя стая».

Алиса коснулась серебряного ствола, зажмурилась, чувствуя, как распускаются крылья, и сразу увидела знакомую поляну, Рощу и Алана, который ждал ее возвращения.

– Тот человек… – спросил он, подаваясь ей навстречу. – Он умер, да?

– Да, – выдохнула Алиса. – Это был мой друг, он сражался за меня с целым отрядом варваров, они шли сюда зачем-то…

– Варвары? Те, что закрыли вас в клетке? – хмурясь, переспросил Алан, встревоженно глядя на нее.

– Да, это были они…

– Я чувствовал, что опасность приближается, но отвлекся… Если бы они дошли, то срубили бы меня, разорив оазис. – Алан потер лоб. – Их больше нет?

– Томас… – Алиса запнулась. – Он сказал, что вступил с ними в бой, а медальон как-то помог ему справиться сразу со всеми. Но он потратил слишком много сил, амулет раскололся, и он…

Алиса поняла, что плачет, и села на траву.

Присев рядом, Алан обнял ее за плечи.

– Он ушел успокоенным, я почувствовал это… – прошептал юноша. – Этот человек пережил много боли и страданий, он в чем-то себя винил. Хотя не был виновен в полной мере. Он… Он умел любить. Он и тебя полюбил, Алиса.

Девушка всхлипнула, пряча лицо в ладонях.

– Я оставила его там, – проговорила она. – Не знаю, сумею ли похоронить его одна…

– Не беспокойся. – Алан улыбнулся ей. – Мои корни унесут его в глубь земли, там ему будет спокойно. Я благодарен твоему другу за спасение… Жаль, что не успел ему отплатить.

Алиса сидела, прижимаясь плечом к Божеству. Ей было тепло, раздирающие сердце сомнения улеглись спокойной уверенностью в правильности собственного выбора.

– Ты можешь ему отплатить, – шепнула она, отстраняясь. – Обещай, что сделаешь это.

Алан кивнул, внимательно рассматривая враз подобравшуюся Крылатую.

– Томас, этот человек, он мне сказал, что в Городе его ждет дочь. Она, видимо, больна, и ей… – Алиса замолчала, подбирая слова, а потом прибавила: – Ей нужна твоя сила, понимаешь? Чтобы вылечиться. Он просил принести в Город ветку Дерева для своей дочери. Алан, он просил меня за секунду до смерти, понимаешь?..

Она еще что-то говорила, не в силах посмотреть в лицо своему Божеству.

– Тихо, тихо, – сказал Алан, прерывая ее бессвязную речь. – Я понял, я согласен. Предки всегда платили за верность своей милостью, и я поступлю точно так же. Ты возьмешь веточку, соберешь сок и полетишь к своему народу.

Алиса слушала его, вцепившись в траву побледневшими пальцами.

– Но ты должна вернуться, – продолжал юноша. – Показать путь сюда своим людям, чтобы они возделывали живую землю и растили новый лес. А сама придешь ко мне, в мою крылатую сказку. Вместе мы вернем миру воду и жизнь. Ты согласна?

– Да, – ответила Алиса, не давая себе ни мгновения на раздумье.

* * *

В мгновение, когда она дала согласие, мир, полный запахов леса, шорохов густой травы и серебряной силы глаз Алана, покачнулся под ногами. Звук ее голоса еще висел в густом воздухе леса, но сама Алиса уже медленно поднималась с земли, оглядывая оазис.

Не желая растягивать прощание, а может быть, и не понимая нужности последних слов, если главное стало решенным, Алан прервал свой сон, возвращая Крылатую в мир пустыни. Чарли терпеливо дожидался ее у корней.

Там, где нашел покой Томас, виднелся теперь лишь холмик свежей земли.

Алиса нашла гладкий камень на дне ручейка, с трудом протащила его по рыхлой земле и поместила у края холмика. Острым наконечником арбалетной стрелы она выцарапала на камне большую букву «Т» и замерла, покачиваясь, плотно зажмурив глаза.

– Я принесу вашей дочери ветку, Томас, обещаю, – проговорила Алиса, проводя ладонью по шероховатому боку камня. – Пусть вам будет хорошо там, куда вы ушли…

И не оборачиваясь больше, она потянулась к Дереву. Нижняя веточка с парой нежных листочков робко шевельнулась ей навстречу.

– Прости, если тебе будет больно, – шепнула Крылатая, одним движением ломая ветку у самого основания.

По светлой глади ствола прошла мучительная судорога, листья зашумели от внезапно поднявшегося ветра. Алиса подставила под рану горлышко фляги, наблюдая, как пахучая вязкая жидкость медленно потекла внутрь. Как только последняя капля густеющего сока, затягивавшего место слома, попала во флягу, Алиса плотно завинтила крышку и привязала бутылку к поясному ремню.

Устраивая лиса за пазухой, пряча во внутренний карман ветку, проверяя, на месте ли запасы в рюкзаке, Алиса не смотрела по сторонам. Она познала все тайны, которыми была готова поделиться с ней эта земля. А значит, все, что могло случиться в оазисе, – уже случилось. Ей предстояла обратная дорога в Город, и новые знания плескались в Алисе, как сок Дерева – в надежной фляге.

Алиса расправила крылья и все-таки бросила последний взгляд на Дерево, что шумело ей вслед. Она уже почти отвернулась, когда ей почудилось, что на месте юного Дерева из священной Рощи стоит юноша и провожает ее серебряным взглядом.

Можно было отправляться в путь.

* * *

Где-то в незримой для живущего дали распахнулись двери, залитые мягким солнечным светом. Стройная женщина с кудрявыми волосами вышла на порог, протягивая руку подходящему к ней мужчине. Вот они обнялись в дверях, он, уткнувшись лицом в копну локонов, вдохнул полной грудью запах нагретого солнцем тела женщины, а потом нашел жадными губами ее губы. Вот она, дурачась, оттолкнула его, но сразу же обняла снова, порывисто и крепко. Вот они, держась за руки, шагнули за порог, в мягкий сумрак комнаты. Дверь затворилась.

А солнечный свет, наполняющий все сущее, так и не дал разглядеть, что же там, за чертой порога.

Часть вторая

Глава 1

Огонь окружал ее. Языки пламени, завывая и поднимаясь к небу, медленно покрывали собой мягкую траву и ветки. Они пробегали вверх по стволам, пожирали погибающую листву; а мох у корней тлел и вспыхивал.

Она стояла в центре Рощи. Когда-то здесь полукругом высились Деревья, прекрасные и величественные, они приветливо тянулись к ней навстречу тонкими серебряными веточками, как только она ступала на поляну. Сочная трава щекотала босые ноги, мягкий ветерок играл распущенными волосами, что волной спускались на обнаженную грудь. Она запевала первую песнь за пару шагов до Рощи, закрывала глаза, протягивая руки к светлой коре, и погружалась в сладкий сон Говорящего.

Но сейчас ее окружали только деревянные останки срубленного Божества. Не у кого было теперь спросить совета, не к кому было прийти под светом чистой луны, никто не ждал ее в крылатой сказке великой Рощи. И даже тот, кто избрал ее своим голосом, покинул мир людей, наслав на него огонь.

Она медленно опустилась на колени, чувствуя, как под ней занимается раскаленная земля. Боли не было, как не было и страха. Все существо ее наполняла бесконечная печаль. Он оставил ее. Он проклял ее вместе с родом человеческим.

Плотный дым резал глаза, не давал вдохнуть. Слезы текли по ее щекам, что покрылись копотью. Огонь подобрался совсем близко. Он давно уже устремился в чащу леса. Но островок в середине Священной Рощи еще оставался нетронутым.

Она вытянула руку, погружая пальцы в жаркое пламя, как в глубокую воду. Боль не пришла, хотя она желала очиститься ею.

– Прости мне ошибки моего народа! – шептала она, ощущая жар на своем лице. – Вернись! Дай мне знак, как вымолить твое прощение! Как исправить все? Ответь!

Но Он не отвечал. Пламя медленно обступило ее, замершую на последнем клочке живой земли. Она закрыла глаза, вдохнула горький раскаленный воздух, и ее поглотил огонь.

Но даже немыслимая боль, обратившая в пепел все, что только могла найти, не сумела даровать ей забвение.

* * *

Юли проснулась от сдавленного крика за стеной. Старая Фета часто кричала во сне, причитая и подвывая. Иногда она начинала молить кого-то о прощении и плакать. Однажды расцарапала свое морщинистое лицо, и раны, воспалившись, долго потом заживали.

Юли отлично знала: вмешиваться не стоит. Старуха лишь обругает ее, делая вид, что девочке приснился этот крик, полный нечеловеческой тоски.

Стараясь не слушать, как надрывается бабушка за стеной, Юли глубоко вздохнула, кутаясь в тонкое одеяло, и забылась сном.

Рассеянный свет, сочившийся в окно, слабо освещал закуток, где спала Юли. Низкий топчан у стены, грубо сколоченная полка с потрепанными книжками да стул, что был почти не виден под сваленной на него кучей одежды – вот и все, что наполняло ее прибежище.

Сама лечебница занимала старое приземистое здание на отшибе Города. Облупленные стены разделяли мир выживающих и последнее пристанище тех, кто уже сдался. Несколькими добровольными сиделками руководила старая Фета. Она давно уже потеряла все зубы, но исправно ковыляла на крепеньких ножках от койки к койке, обтирая горячие лбы и сменяя на них компрессы.

Ни у кого не выходило задержаться в лазарете надолго. Сиделки сдавались под гнетом постоянных неминуемых смертей. Кашель невозможно было вылечить – это знал любой. Слабого отвара из трав, отданных Городом для заболевших, не хватало ни на то, чтобы излечить, ни чтобы уменьшить предсмертные страдания. Больной, оступаясь, перешагивал порог лазарета, и его выносили оттуда с прикрытым тряпкой лицом спустя несколько часов или дней, иногда даже месяцев, если бедолаге совсем уж не повезло, – но другого исхода не было.

Этот замкнутый круг смерти лишал надежды любого добровольца, вызвавшегося помогать. Любого, кроме Феты. Старые морщинистые руки уверенно вытирали кровь с подбородков, переворачивали задыхающихся на бок, поддерживали спины, подносили бесполезный отвар, кормили прозрачным бульоном. А когда очередной страдалец наконец испускал дух, Фета наскоро читала над ним молитву, после чего разрешала сиделкам унести мертвеца, чтобы освободить его место для очередного больного.

Девчонку, которая долгие годы прожила в стенах лазарета, видели немногие. Говорили, что она сумасшедшая дочка Феты, а возможно, дочь Правителя, а может статься, их совместное дитя. Говорили, что девчонка опасна, что она высасывает силы из умирающих, питается их страданиями. Говорили, что она видит в темноте, призывает серые Вихри, а если и существует на самом деле, то только Огню и под силу ее усмирить.

Юли жадно ловила обрывки приглушенных разговоров, просиживая долгие часы в своей комнатушке. Бабушка всегда будила ее с рассветом, принося старые вещи на починку. Юли научилась шить и штопать, накладывать заплаты, даже вязать. Она занималась рукоделием, только бы день, тянущийся бесконечно долго, скорее превратился в поздний вечер.

Как только на Город опускались первые сумерки, Фета разгоняла помощников по домам.

– Идите, идите! – ворчливо повторяла она, помешивая травяное варево в котелке. – Нечего тут больше смотреть, вам надо отдохнуть от сегодняшних хлопот, мне надо отдохнуть от вековых бед, а болезным теперь только и остается, что отдыхать. Уходите!

Когда дверь со скрипом закрывалась за последней сиделкой, Юли медленно выходила из своего закутка. Теперь она могла спокойно обойти комнаты, помогая бабушке напоить вечерним отваром заходящихся в кашле людей. Мучающиеся, они отчего-то испытывали облегчение, когда к кровати подходила она – тоненькая, кудрявая, с бледной, почти прозрачной кожей.

Холодными пальцами Юли нащупывала пульс на бессильных руках, подносила к растрескавшимся губам пиалы и тихо пела, уводя больных в глубокий сон. Она чувствовала в себе силу, способную им помочь. Ей казалось, что достаточно чуть оттолкнуть их от кромки, за которой нет ничего, кроме бесконечной пустоты, и они сразу перестанут заходиться в мучительном кашле.

Но Фета строго-настрого запретила ей даже думать об этом, когда девушка робко заговорила с ней однажды.

– Нашлась мне тут! – вскричала старуха, схватив Юли за руку. – Лекарь. Глядите-ка! Вот! Вот твоя сила! Вот чем ты делиться хочешь.

Притянув к себе испуганную девушку, Фета ткнула коротким пальцем в ее медальон, скрытый кофтой.

– И поделюсь! – решительно ответила Юли, но тут же пожалела о сказанном.

– Вот если бы это было твое, девка, – процедила Фета, и ее глаза, старческие, почти прозрачные, вдруг налились пугающей серебряной силой, – тогда делись с кем хочешь. А уж коль живешь за счет того, что тебе и не принадлежит… то помалкивай!

В тот вечер Фета вытолкала Юли из лазарета и захлопнула за ней дверь. Девушка долго не могла уснуть, смотря в окошко на мирно спящий Город, и вертела в пальцах деревянный амулет. Сколько она себя помнила, на ней всегда был медальон. Когда он истончался, бабушка приносила другой, отчего-то злясь на нее, стараясь не смотреть в глаза.

Юли не решалась задать прямой вопрос о медальонах. То ли из-за гнева старой Феты, то ли боясь узнать ответ, такой же прямой и, наверное, очень горький. Больше она не пыталась заговорить с бабушкой о спасении больных и лишь изредка, будучи не в силах смотреть, как мучается очередной умирающий, начинала петь ему старую песенку, колыбельную ее кормилицы.

Медленно погружаясь в сон под чуть слышные звуки голоса, больные затихали, а кашель оставлял их на целую ночь. Пусть всего на одну, но она была самой спокойной из тех, что им оставались.

– Спи, моя птаха, спи, – пела девушка, мягко проводя холодными пальчиками по расслабленному лицу умирающего, – солнце ушло за скалы. В мире моей любви пахнут так пряно травы…

И больной погружался в глубокий покой, забывая о неминуемой мучительной смерти.

– Спи, не видать огня, боли, печалей, страха, – тянула Юли, расправляя скомканное покрывало, – там, где люблю тебя. Спи, засыпай же, птаха.

Фета, краем глаза следившая за каждым шагом своей любимицы, лишь неодобрительно качала головой, но не вмешивалась.

* * *

Резкий стук в дверь вырвал Юли из мягкой дремы. Ей снились изумрудные всполохи, сверкающие в ярком потоке солнечного света.

– Вставай, лежебока, – проворчала Фета, нависая над ней. – Вот я тебе принесла. Гляди сюда.

Бабушка держала в охапке кучу потертой, изорванной одежды.

– Что можешь – почини. Что не сможешь – порежь аккуратно на тряпки. Будут мне на протирку. Да… – Она опустила ворох тряпья на стул и присела на топчан рядом с Юли. – Я тебе завтрак принесу попозже, к нам тут новенького должны притащить, говорят, совсем плох… Крыла-а-атый… – протянула Фета, словно вспоминая, какое это слово на вкус. Потом прибавила: – Во время вылазки свалился с гряды. Теперь тащат его через всю пустыню, будь она неладна.

Юли слушала бабушку вполуха, разглядывая рваные лохмотья: годных к починке среди них было не много.

– Так он разбился, почему тогда к нам? – рассеянно спросила она.

– Нет, говорят, что болел давно, но все равно летал. Вожак он их. – Наконец старая Фета поднялась. – Ну давай там, не затягивай, приступай.

Юли проводила старуху глазами, а когда сгорбленная спина ее скрылась за дверью, девушка опустила ноги на холодный пол. За окном чуть брезжил рассвет. Горожане еще спали, кутаясь в тонкие одеяла, и видели, наверное, сладкие сны об оазисе, к которому улетели новые Вестники.

«Надо же, как не везет Крылатым, – подумала Юли, подходя к умывальнику. – Один Вожак отправился на верную смерть, а тут и второй, кажется, скоро покинет Братство…»

В таз полилась мутная, дурно пахнущая вода. Юли осторожно опустила руки, пробуя ее, остывшую за ночь, вздохнула и начала приводить себя в порядок. Девушку ждал долгий день и целая куча старого тряпья…

– Раз – стежок. Два – стежок, – по-привычке считала Юли, низко склоняясь над тканью. Это помогало ей не задремать. – Три – стежок. Четыре – стежок. Пять – стежок.

Фета давно уже принесла ей завтрак: сумрачная и деловитая, она даже не взглянула на девушку – поставила тарелку и поспешила обратно. Юли рассеянно помяла в пальцах пресную лепешку, прислушиваясь к шагам за стеной, и продолжила шитье.

– Раз – стежок, – шептала она, превращая чьи-то обноски в пригодную для ношения рубаху, что послужит лазарету еще немного. – Два – стежок.

Когда спина у нее совсем заныла, Юли встала с топчана и сделала пару шагов по комнатке. Снаружи властвовал душный полдень. Она изучила открывавшийся из ее небольшого окна вид до мельчайших камешков. Скалистый склон горы, у подножия которой стоял лазарет, был серым и унылым, ветер лениво поднимал пылевые вихорки, увлекая за собой пепел да гарь. Виднелся и кусочек улицы, по ней если кто и проходил иногда, то прятал глаза, словно опасаясь увидеть умирающих от лихорадки соседей.

Но никто из попавших в лечебницу не мог заразить ближнего. Недуг, что старательно косил выживших, как трудяга-фермер из сказок Феты, приносили с собой пыльный ветер и грязная вода. Ослабленные скудной пищей тела поддавались болезни, принимая в легкие все больше песка и золы, чтобы однажды не суметь вдохнуть живительную капельку грязного воздуха.

Никто не мог быть виновен в болезни ближнего.

«Никто, кроме меня», – с горечью подумала Юли, еще немного постояла у окна, сжимая и распрямляя уставшие пальцы, а потом вернулась к работе.

За стеной кто-то протяжно заходился кашлем.

К вечеру куча тряпья, которую принесла на рассвете бабушка, превратилась в две аккуратные стопки. В одну, что поменьше, Юли сложила все пригодное для носки. Уже завтра Фета обрядит в починенные рубахи больных, чья одежда разорвалась, пропиталась потом и кровью. А самые исправное уйдет в казну, и Город распределит ничейные вещи среди тех, кто в них нуждается. Во второй же стопке оказалось то, что у девушки не вышло залатать. Но тряпки лечебнице всегда нужны.

Юли расслабленно выдохнула, опираясь на стену. Ей нравилось думать, что, она, хоть и несет угрозу для всех здоровых и сильных, не ест свой дневной паек даром. Однажды девушка видела в окно молодую женщину, которая шла в починенной руками Юли рубашке. Незнакомка даже не подозревала, что кто-то живет в маленькой пристройке к лазарету, – и между тем носила вещь, сделанную Юли.

«Значит, я и правда существую», – подумала тогда девушка, сглатывая подступившие отчего-то слезы.

Она давно научилась не обращать внимания на чувство бескрайнего одиночества. Когда-то очень давно, во времена, которые она почти не помнила, у Юли была кормилица. От этой женщины веяло теплом и домом, ее нежные руки заплетали непослушные волосы девочки в красивые косы, она пела ей колыбельную, покачивая и целуя. Кормилица каждый день приходила к ней в дом, где Юли жила с отцом. Его девушка помнила еще хуже. Только как он прижимал ее к себе, возвращаясь вечером, и как пахло от его рубашки горьким ветром и пылью.

А потом случилось самое страшное. Юли запрещала себе вспоминать. Каждый раз, когда ей снился тот бесконечно долгий день, она просыпалась с криком, в холодном поту. Хорошо еще, что ночные вопли в лечебнице не были чем-то особенным, что стоило внимания бабушки.

Вот и сейчас Юли, ловя себя на опасных мыслях, энергично замотала головой, загоняя их подальше. Она протянула руку к потрепанной книжке, что принесла ей Фета, и погрузилась в странную сказку о далеких временах, когда люди жили в зеленых садах и лакомились их ароматными плодами…

Солнце медленно склонилось к горизонту, над Городом пронесся остужающий дневное пекло ветер. Юли услышала, как Фета принялась выпроваживать помощников. Сиделки в последний раз обтерли раскаленные лбы, подали еще по глоточку отвара и друг за другом неторопливо отправились прочь, в мир живых.

«Ну, давайте, – нетерпеливо шептала Юли, слушая, как открываются и захлопываются двери лазарета. – Каждый раз будто издеваются надо мной».

Ей было невыносимо ждать эти последние несколько минут, когда ее одиночество, это немыслимое заключение в крохотном закутке, чувствовалось особенно остро.

Вот Фета перестала препираться с особо рьяными добровольцами и заковыляла между рядами коек, забирая из слабых рук оставшиеся после ужина грязные чашки. В животе у Юли заурчало. Не в силах больше сидеть на месте, она приоткрыла дверь и, пугливо оглядев темный коридор, выскользнула из своей комнатки.

В лечебнице пахло горьким отваром, что настаивался в огромном котле посередине большого зала. А еще кровью, тяжелый запах которой разносился по общим комнатам, отдельным палатам, коридорам и переходам. Этот запах казался отвратительным любому, кто заходил сюда с улицы, несмотря на то, что воздух снаружи пахло гарью. Но для Юли это был запах дома. Единственного дома, что у нее был.

Неслышно скользя вдоль стены, она прошла до первой комнаты, где обычно лежали те, чьи шансы прожить еще немного были выше, чем у остальных. В палате тихо разговаривали, Юли остановилась в дверях, прислушиваясь к беседе, что прерывалась слабым смехом.

«Как бы не закашлялись», – озабоченно подумала она и продолжила обход.

Ряд кроватей в комнате умирающих казался самым тесным. Разговорам тут не было места. Даже в редкие часы, когда Фета разрешала зайти в лечебницу родным, отсюда доносились лишь кашель и всхлипы. Зачем тратить последние силы на слова, если главное все равно не выразить?

Юли перешагнула порог, внимательно оглядываясь. Мужчины с седыми висками и шрамом на левой щеке, лежавшего прошлой ночью у самого входа, уже не было. Его кровать пустовала. Чистые простыни, взбитая подушка, серое покрывало. Вчера, когда Юли уже собралась уходить, мужчина протянул к ней исхудалую руку.

– Спой мне, спой… – прохрипел он, не замечая, как струйки крови потекли по его подбородку.

И Юли спела, присев рядом с забывающимся последним сном человеком.

И вот теперь его кровать была пуста. Ни следа не осталось на ней от того, кто обрел здесь покой. Может быть, уже завтра ее займет новый горожанин, заходящийся в кашле.

Не давая себе погрузиться в отчаяние, Юли отвернулась. На соседней кровати лежала женщина без сознания, которая провела в «тяжелой» палате уже несколько дней, но так ни разу и не пришла в себя. Юли промокнула влажной тканью ее сухие губы и двинулась дальше, переходя от постели к постели.

Обычно она обходила весь лазарет до полуночи. Фета никогда не заставляла девушку помогать ей ухаживать за больными. Но Юли выходила из своей комнаты каждую ночь, лишь изредка выбираясь на улицу, чтобы только вдохнуть холодный прогорклый воздух и снова обойти лежавших в «тяжелой» палате. Стянув вьющиеся волосы полоской ткани, она охотно бралась за любую работу, желая облегчить умирающим уход.

Бабушка ждала ее в своей комнатке: Фета разливала крепкий травяной отвар, доставала из коробочки подсушенные хлебные корочки, сдобренные солью. И, когда Юли заканчивала свои дела в палате, они еще немного сидели рядышком, потягивая питье. Старуха рассказывала внучке последние сплетни Города, смешно изменяя голос, и улыбалась во весь беззубый рот. В эти минуты Юли понимала, как дорога ей эта странная женщина, которая вырастила ее в стенах дома, совершенно не подходящего для маленькой девочки.

– Ну заходи, долго ты сегодня, – проговорила Фета.

– Мальчик, который у окна, никак не мог уснуть, ему все казалось, что он тонет в холодной воде, – пояснила Юли, присаживаясь на кровать.

– И откуда ему знать, как это – тонуть в воде, он и воду-то такую никогда не видел, – сказала Фета, протягивая внучке сухарик.

– Как тонуть – не знает, – согласилась девушка, – но захлебывается он точно…

– Да, совсем плох, бедняга, – кивнула старуха. – На все воля Святых Крылатых…

– Ой, я и забыла! – Юли подула на горячую кружку. – Крылатые принесли своего Вожака?

– Принесли. Да толку-то? – ответила Фета, посасывая размягченный в настое хлеб. – Он и побился сильно – нога сломана, вывернутая вся, страх, – и жар у него, и кашель сухой, и кровью уже плюется. Я его пока в отдельную поместила, но, видать, ляжет у входа с тяжелыми…

Юли помолчала. Чужая боль проходила сквозь нее очень давно, но девушка не научилась принимать ее как данность.

– Жалко его.

– Жалко, – согласилась Фета. – Молодой, так еще и мать схоронил недавно. Никто к нему теперь не придет, кроме Братьев. Да и те… будто у них время найдется. Говорят, старик их сейчас не жалует…

Они еще немного посидели, допивая терпкий отвар, но глаза уже слипались. Юли, согретая питьем, начала клевать носом.

– Э, голубушка, да ты спишь совсем! – спохватилась Фета. – Иди! Завтра дел у нас с тобой… Ох.

Юли склонилась к бабушке, прижалась на мгновение к ее сухой щеке и вышла.

Холодный коридор встретил ее знакомым запахом. Кто-то приглушенно стонал, кто-то заходился кашлем, кому-то не хватало воздуха, и он мучился, не произнося ни звука, кто-то, наверное, уже умер, но сил проверить всех еще раз у Юли не было. Завтра. Завтра придут сиделки и сделают все, что сумеют, а потом их сменит Юли. Завтра будет новый день.

Из-за приоткрытой двери отдельной палаты тоже доносился стон. Крылатый, который проводил в лазарете свою первую ночь, звал кого-то сквозь сон. Юли, не в силах побороть любопытство, приблизилась к двери и заглянула в щелку.

Лунный свет падал на одинокую кровать. Свалившаяся подушка валялась на полу, одеяло сбилось и свесилось, чуть не падая. Юноша, худощавый, со светлыми волосами, метался в горячечном бреду. Его нога была заключена в сапог из высохшей глины. Он мелко покашливал, втягивая воздух приоткрытым ртом.

Юли осторожно зашла в комнату, подняла подушку, положила ее в изголовье, накинула на тело Крылатого одеяло. Он чуть слышно застонал. Девушка дотронулась до его лба, обтерла влажной тканью. Парень лихорадочно заговорил, облизывая сухие губы.

Не зная, зачем это делает, Юли наклонилась к нему, силясь разобрать, что же так исступленно бормочет больной.

– Алиса… Алиса. Успей. Вернись, – повторял Крылатый. – Прошу, Алиса… Мне страшно…

Девушка густо покраснела и выскользнула из комнаты.

Глава 2

Сон не приходил, продавленная лежанка предательски скрипела от каждого неловкого движения. Юли переворачивалась с боку на бок, пробуя устроиться поудобнее. Ей было холодно под тонким одеялом, в комнате стоял тяжелый запах уличной гари…

Выйдя из одиночной палаты, Юли пошла к себе в комнатушку и затворила за собой дверь. Лицо пылало. Каждую ночь она слушала горячечный бред умирающих. Они звали по именам своих жен, матерей и давних любовниц. Хрипло произносили мерзкие ругательства и проклятия в адрес Святых Крылатых. Плакали, молили о помощи, протяжно выли или бессвязно шептали. Но никогда еще Юли не было так неловко подслушивать чей-то шепот, как сегодня.

Она не могла забыть пылающее от болезненного жара лицо Крылатого и то, как он тянулся в неведомую даль своих воспоминаний к другой девушке.

«Алиса, – подумала она и приоткрыла окошко, желая остудиться. – Наверное, его невеста».

Юли присела на опасно качающийся подоконник и стала разглядывать темный кусочек улицы за окном.

«Но бабушка сказала, что у него нет родных, – вдруг вспомнила Юли. – Значит, эта Алиса его бросила. Узнала, что болен, и бросила!»

Гнев волной поднялся у нее внутри. Странные, неизведанные раньше чувства не давали успокоиться. Юли раз за разом вспоминала, как метался в бреду Крылатый, повторяя и повторяя имя той, кто его покинула.

Не в силах больше оставаться на месте, Юли подошла на цыпочках к двери, приоткрыла ее и выглянула в коридор.

«Если он еще бредит, то пойду, – решила девушка. – Поменяю компресс, может быть, подогрею отвар…»

Но из комнаты не доносилось ни звука. Юли замерла, чувствуя, как сквозняк наполняет ее закуток прогорклым воздухом из приоткрытого окна.

«А если у него уже нет сил на слова? – подумалось ей. – Если он уже… умер»?

Крупная дрожь пробежала по ее телу, и Юли решительно шагнула через порог. Из палаты донесся приглушенный вдох, а спустя томительное мгновение ожидания девушка расслышала протяжный выдох. Крылатый спал, и не было причин тревожить его сон.

Юли постояла еще немного посередине коридора и вернулась к себе.

* * *

Работа в тот день не ладилась. Нитки путались, стежки набегали друг на друга, а иголка так и норовила уколоть палец, да побольнее.

Утром Юли показалось, что бабушка начала трясти ее уже через мгновение после того, как она закрыла глаза.

– Просыпайся, лежебока! – потребовала старая Фета, опуская на стул очередную охапку изодранной одежды. – Просыпайся, кому говорят.

От неожиданности Юли закашлялась. Чувствуя подступающее удушье, она схватилась за медальон. Новую деревянную пластину бабушка принесла пару дюжин дней назад, истончиться и стать бесполезным медальон еще просто не успел. Юли ощупала амулет пальцами, ища в нем поддержку. Фета между тем перевернула внучку на бок, заставив ее свесить голову с кровати.

– Ну-ка, – взволнованно проскрипела она, – дыши, дыши. Не страшно совсем, подавилась. Заспалась и подавилась. Рано еще.

Приступ закончился почти сразу. Во рту после него остался привкус крови, но Юли постаралась не выдать этого, незаметно смахнув пару капель ладонью.

– Все хорошо, бабушка, – сказала она, силясь восстановить дыхание. – Просто испугалась.

Они немного посидели на низком топчане, прислушиваясь, как утихает жуткий клекот в узкой девичьей груди.

– Вот и хорошо, – наконец сказала Фета, вставая. – Выпей отвару да принимайся за работу, – добавила она и вышла, подозрительно оглядываясь на Юли.

Шить девушке совсем не хотелось. Старые вещи наполняли комнату запахом лежалой ткани, мешая вдохнуть и без того горький воздух. Юли перебирала серые лоскутки для заплат, понукая себя:

«Давай. Больным нужна одежда, Городу нужна одежда. Бабушка сейчас принесет обед, по какому праву ты его съешь, если ничего так и не сделала за день?»

Но правильные слова в этот раз оставляли ее равнодушной. Юли постоянно замирала, прислушиваясь к шагам за дверью. Вот сиделка пронеслась от палаты умирающих к комнате Феты, вот она и бабушка, обсуждая что-то вполголоса, пошли обратно. Вот приглушенный смех донесся из помещения лечебницы, где лежали еще храбрящиеся больные. Все эти каждодневные звуки сегодня не интересовали девушку. Ее тянуло к одиночной палате.

Если бы только выбраться наружу, пересечь коридор, чтобы одним глазком посмотреть, как там Вожак. Жив ли еще, уняли ли травы боль в поломанной ноге, наполнил ли отвар его силами, чтобы он мог дышать? Эти вопросы вертелись в голове, отвлекая от работы.

Юли так и сидела без движения с лоскутком в руке, когда бабушка отворила дверь и заглянула внутрь.

– Эй, – окликнула она внучку, и лоскуток выпал у той из тонких пальцев. – Всех вызывают в Город, что-то там старику придумалось нам рассказать. – Фета скривилась. – Больных напоили сонным отваром, пусть отдыхают, пока нас не будет. Но вот этот, – старуха повела головой в сторону одиночной палаты, – не спит. Гадость их крылатая сильнее, видать. Посиди с ним, ладно? Он в бреду, но все равно держи язык за зубами.

Юли медленно кивнула, сдерживая всколыхнувшуюся внутри необъяснимую радость.

– Хорошо, бабушка, – ровно ответила она.

Фета еще раз взглянула на внучку озабоченно, но не углядела ничего подозрительного и закрыла дверь. Юли, не двигаясь по-прежнему, слушала ее шаги: вот бабушка доковыляла до двери, вот дверь со скрипом открылась, вот старая Фета вышла, вот она затворила дверь за собой и заперла ее на ключ.

Юли резко поднялась, раскидывая ненавистные лоскутки. Потом подскочила к умывальнику, освежила пылающее лицо водой из таза и пригладила непослушные волосы. На ней была только серая широкая рубаха. Нетерпеливо переступая босыми ногами, Юли выхватила из стопки починенной одежды короткую кофточку синего цвета и высокие брюки, которые она давно приглядела среди прочего барахла.

Наскоро переодевшись, Юли стянула собранные волосы тонкой ленточкой, еще раз дотронулась до горячих щек влажными ладонями и наконец вышла в коридор.

Лазарет заполнила тишина. Не было слышно ни шагов, ни скрипов, ни ворчания. Сонный отвар подарил больным пару часов глубокого покоя. Если Город выделил столько лечебной травы, чтобы усыпить весь лазарет, значит, дело и правда того стоило.

Юли подошла к двери одиночной палаты, прислушиваясь к шорохам внутри. Крылатый ворочался на постели, ругаясь сквозь зубы.

Девушка помедлила еще немного и, коротко постучав, открыла дверь. Юноша, скорчившись, пытался просунуть пальцы под крепко охватывавший его сломанную ногу глиняный кокон.

– Нельзя так делать, – проговорила Юли, подходя к кровати. – Ты занесешь туда болезнь, все воспалится, и нам придется ее отрезать.

Крылатый дернулся, поднимая голову. Худощавый и высокий, с всклокоченными светлыми волосами, он казался мальчишкой, которого поймали за чем-то постыдным.

– Чешется, – скривился он.

– Я знаю, но надо потерпеть, – сказала Юли, присаживаясь на край постели.

Внутри у нее бушевали незнакомые чувства. Первый раз она сидела рядом с молодым мужчиной, не хрипящим в агонии. С кем-то, кто различал ее среди образов горячечного бреда. Конечно, ей следовало сейчас же уйти, сказав бабушке позже, что больной был в ясном сознании, – но делать этого Юли отчаянно не хотелось.

– А смысл терпеть, если я все равно… мертвец, – горько проговорил Крылатый, откидываясь на подушку. – Ты здесь работаешь? Ты доброволец?

– Да, – не вполне уверенно ответила Юли. – Я здесь работаю.

– Никогда тебя раньше не видел, – сказал Крылатый, мелко покашливая. – Меня зовут Лин, а тебя?

– Юлия, – прошептала девушка, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. – Юли.

– Хорошо, Юли. – Юноша постарался вытянуть больную ногу, но лишь сморщился от вспышки боли. – Значит, мне нельзя даже почесаться, и ваша травяная магия не действует, так зачем же тогда мне лежать здесь? – сказал он в сердцах.

– Это никакая не магия, – растерянно ответила девушка, которую раздраженный тон Крылатого сбивал с толку. – Просто… травы. Они помогают успокоить кашель и боль.

– Но со мной этот трюк не проходит, я правильно понял?

– Кажется, да, – выдохнула Юли. – Я не знаю. Фета лишь сказала, что ты не уснул от снадобья. Но кашель… может статься, что и кашель травы…

– Не вылечат, – закончил за нее Лин. – Никакие травы его не вылечат. Поэтому я хочу как можно скорее уйти отсюда.

– Уйти? Но ты же… – Юли совсем смутилась, оглядывая лежащую рядом с ней ногу.

– Умирающий калека, – снова заключил вместо девушки Крылатый. – Спасибо, что напомнила.

– Но я не…

– Может быть, я и калека, но у меня еще есть общий дом и Братья. Я их Вожак. Пока вы тут усыпляете больных, мы хоть что-то делаем за Чертой. Уж лучше умереть, исполняя свой долг, чем валяться среди других смертников под вашими жалостливыми взглядами.

Юли не нашлась, что на это сказать. Она представляла их разговор совсем иначе. Еще вчера юноша показался ей беззащитным, нуждающимся в помощи – если не предавшей его девушки, то, значит, самой Юли. Но теперь она сидела рядом с человеком, который злился на весь мир и на нее в том числе.

– Это не мне решать, – наконец сказала она, вставая.

Юли протянула руку к его лбу, но Крылатый резко отстранился.

– Я лишь хочу узнать, есть ли у тебя жар, – ровным голосом объяснила девушка, пряча обиду за привычными обязанностями сиделки.

Жара не было. Она подала юноше пиалу с водой; дождавшись, когда он напьется, Юли поправила сбитую подушку и накинула на Лина еще одно одеяло. Все это она проделала не поднимая глаз.

– Если тебе понадобится моя помощь, крикни или постучи в стену. Я услышу и приду, – сказала она, стараясь всеми силами не выдать свое разочарование.

– Хорошо, – равнодушно ответил Крылатый.

Юли вышла, прикрывая за собой дверь. Щеки снова пылали, но на этот раз девушку переполняла не жалость, а жгучая обида.

– Надменный, глупый и жестокий, – шептала она, скрываясь в своем закутке. – Понятно теперь, почему его Алиса не приходит. Я бы тоже не пришла.

Надеясь отвлечься, Юли принялась чинить первую попавшуюся на глаза рубаху, но дело не спорилось, нитки путались, а главный узелок разошелся под пальцами.

– Да гори оно все Огнем! – выпалила девушка, отбрасывая работу.

Она выбрала из книжек Феты самую старую и принялась читать, стараясь не прислушиваться к звукам в коридоре. Но мысленно она то и дело пересекала свою маленькую комнату, выскальзывала в коридор и замирала у двери Крылатого: не зовет ли он? Не стучит ли по стене, нуждаясь в помощи? Но лазарет поглотила сонная тишина.

Убаюканная общим покоем, Юли наконец вчиталась в странную книжку, настолько ветхую, что, казалось, она готова была рассыпаться прямо на коленях девушки.

«…Когда он напитывался силой, принимая ее, как свою собственную, когда сок Дерева смешивался и с кровью его, и со слезами, и с потом, тогда и становился он Лекарем. Прикосновением рук он умел исцелять болезни, делясь своей живительной силой с каждым, кто просил его помощи. Деревянный знак полнил Лекаря, вливая в него мудрость Рощи. Но, отдав слишком много, Лекарь сам мог стать страждущим…»

Строки в книге почти выцвели, не давая вникнуть в смысл написанного. Юли бегала глазами по странице, выхватывая куски, но с трудом разбирала слова.

«Через ладони Лекаря льется сила в тело больного так же, как живительная вода орошает сухую почву в сезон дождей. Хватит маленького глотка, чтобы смягчить лихорадку, два – чтобы срастить сломанное, три – исцелить опухоль…»

Юли вернулась к первой странице. Книга давно лишилась переплета, поэтому девушке пришлось низко склониться над ней, почти касаясь носом бумаги, чтобы различить еле видную надпись в самом углу.

От Лекаря Лекарю.

Ни подписи, ни посвящения. Ничего, что могло бы разъяснить текст внутри Задумавшись, Юли не услышала приближающиеся шаги по коридору, но за секунду до того, как бабушка зашла в комнату, девушка успела спрятать книгу под подушку.

– Сидишь? – недовольно сказала старая Фета, оставаясь в дверях. – Мы вернулись.

– Зачем всех собирали в Городе? – поинтересовалась Юли, стараясь держаться спокойно и расслабленно, будто последняя пара часов в лазарете прошла у нее так же, как все остальные раньше.

– Зачем?.. – Фета потопталась у порога. – Потом расскажу. Приходи ко мне сегодня, когда все разойдутся.

Юли встревоженно посмотрела на бабушку. Старое лицо словно еще сильнее сморщилось, глубоко запавшие глаза подозрительно поблескивали, а длинный, сухой нос даже принял странный красноватый оттенок. Словно бы Фета тоже что-то скрывала, словно бы она… плакала.

– Бабушка? – Юли подскочила к ней и взяла за руку. – Что с тобой?

– Сказала потом, значит, потом! – повысив голос, ответила старая Фета. И вдруг обняла девушку, устало добавив: – Пора мне.

Юли осталась одна в маленьком закутке, наполненном старым тряпьем и горькими мыслями.

* * *

Вечер наступил стремительно, первый раз Юли с ужасом наблюдала, как удлиняются тени за окном. Тревога росла в ней, заполняя грудь и не давая дышать.

Бабушка всегда была немного отстраненной и скупой на нежности. Юли знала, как старая Фета ее любит, и любила в ответ, но ярких проявлений чувств от нее не ждала. Заметить же слезы в глазах той, кто видел на своем веку смерти сотен людей, кто сам провожал их в путь за край каждый день работы в лазарете, – это оказалось очень страшно.

Юли то и дело вздрагивала всем телом, работа выпадала у нее из слегка дрожащих рук. Ее даже тошнило от ожидания скорого разговора, а в голове метались предположения, о чем же хочет рассказать ей бабушка. Может быть, Город узнал о скорой гибели всех живущих? Может быть, на них идут Серые Вихри? Или Вестники наткнулись на других выживших, и те пошли на Город войной? А может быть, появилась новая болезнь? Или в Городе узнали про Юли, поверили нелепым сплетням о том, как она опасна, и завтра ее потащат на казнь?

Не в силах больше гадать, Юли прижалась лбом к оконному стеклу, рассматривая кусочек пыльной улицы. Никто не бегал по ней в ужасе, никто не приближался к лазарету с оружием. Город проживал свой обычный сожженный день. Но Фета плакала, она была огорчена. Значит, что-то ужасное все-таки стряслось.

Сиделки разошлись на закате, Фета ворчливо переругивалась с кем-то в соседней палате, потом долго выгоняла Братьев из комнаты Вожака. И наконец заглянула к Юли.

– Обойди всех, если хочешь, и возвращайся ко мне, – проговорила она, не глядя на девушку. – Я пока травки заварю.

Не чувствуя ног, Юли вышла вслед за бабушкой и направилась в «тяжелую» палату. За прошедший день ее никто не покинул. Еще одурманенные сонным отваром, люди мирно спали в своих кроватях. Их ровное дыхание лишь изредка прерывалось кашлем. Юли скользила между проходами, поправляя сбившиеся покрывала. Сегодня работы почти не было.

«Жаль, что нам не дают сонных трав почаще, – отстраненно подумала она, выходя в коридор. – Сейчас никто из них не мучается и не боится смерти…»

Дверь в одиночную палата была крепко заперта. Юли коротко постучала.

– Со мной все в порядке. Спасибо, – послышалось в ответ.

Ей надо было бы войти, проверить компрессы, но в комнату бабушки ее тянуло сильнее. Юли просто не могла больше откладывать встречу. Она решительно отвернулась от двери и пошла к Фете.

Бабушка сидела у стола сгорбившись, рассеянно перекладывая сухарики на тарелке. Услышав шаги, она подняла к Юли заплаканное лицо.

– Ну, садись, моя хорошая, садись, – проговорила она, утирая щеки ладонями.

– Бабушка, что случилось, скажи мне, – кинулась к ней Юли, осторожно беря влажные от слез старушечьи руки в свои. – Ты заболела? Ты умираешь? – Девушка решила сразу спросить о самом страшном, что надумалось ей за бесконечные часы после возвращения Феты из Города.

– Нет, мне такое благо не положено… – ответила та, внимательно глядя на внучку. – Мне надо сказать тебе кое-что, только слушай меня внимательно: я скажу один раз – и больше мы к этому не вернемся.

Замерев, Юли ловила каждое слово бабушки.

– Старик собрал всех, чтобы сказать… – Она запнулась, но продолжила: – Сказать нам, что Вестники, скорее всего, погибли. Недалеко от Гряды они попали в грозу, а после из тех мест пришел серый Вихрь… Он принес с собой рюкзак одного из Крылатых. Скорее всего, путников больше нет в живых. И нам просто не стоит ждать их возвращения.

– Ох, Святые Крылатые… – прошептала Юли, скрывая облегчение. Конечно, ей было жаль смелых воинов, но, если бабушка здорова, и Городу не грозит скорая гибель – значит, ничего по-настоящему страшного не произошло. – И что же теперь?

– Старый Вестник попробует нарисовать еще одну карту, Братство подготовит еще Крылатых… Все, как всегда… – Фета досадливо махнула рукой. – Но ты не поняла, милая.

– Что не поняла? – холодея, переспросила Юли.

– Один из Вестников… Томас. Вожак. Он был… Он был твоим папой, милая, – наконец выговорила Фета, и слезы покатились по ее морщинистым щекам.

Юли медленно откинулась на спинку стула, голову заполнила гулкая пустота.

«Старый Вожак был моим отцом, – подумала она. – Это был мой папа. Тот, от которого пахло гарью и песком».

Она непонимающе подняла глаза на бабушку, которая уже совладала со слезами.

– Но если это был он. Почему же… Почему он ни разу не пришел ко мне? Почему, улетая, даже не передал мне записку? Не попрощался? – Она все повышала голос, почти срываясь на крик.

– Это я виновата, – помолчав, призналась Фета. – Он не мог с тобой увидеться, ты была… Ты всегда была опасна для него, могла выпить его силу, не понимая, что делаешь. Так случилось один раз… очень давно. Тогда. Ты понимаешь?

– Да, – выдавила Юли. – Он ненавидел меня?

– О, нет… – Фета покачала головой. – Он сделал все, чтобы ты жила… Он приносил нам медальоны, милая, чтобы ты могла жить. Он просил передать, что любит тебя, но я решила, что это принесет тебе только боль. Решила, что будет лучше, если ты забудешь о нем…

– Нет, бабушка, так не лучше, – прошептала Юли.

– Я любила твою мать, девочка, и твоего отца я тоже любила. Но тебя я люблю больше их двоих вместе, – наконец сказала Фета. – Тебе сейчас горько, но у тебя остались бабушка и твой дом. Мы справимся. Все будет хорошо.

Юли ничего не ответила, лелея в себе зачинающееся горе. Старая рана, что, казалось, давно уже зажила, вдруг раскрыла свои края, наполняя Юли ослепительной болью.

– Ты иди, отдыхай… – шепнула Фета, не зная, что еще сказать внучке. – А завтра еще поговорим.

Юли встала со скрипнувшего стула. В комнате горела тонкая свеча, освещая мягким светом стол с нетронутым питьем, морщинистое лицо Феты и затертый топчан. Девушка постояла на месте, собираясь с мыслями.

– Ты сказала, что погибли Вестники, то есть кто-то еще, кроме… кроме моего отца? – спросила она, уже двинувшись к выходу.

– Там еще была девочка, твоя одногодка… – ответила Фета, прижимая кусочек ткани к лицу. – Я хорошо ее знала. Молоденькая, рьяная… Алиса.

Имя нагнало Юли в дверях, ударило в спину, пронзая насквозь.

– Так вот почему Алиса не приходит к нему, – прошептала девушка, переступая порог.

Темный коридор лазарета полнился привычными запахами, легкими стонами и шумом дыхания больных. Все было так же, как сотню ночей прежде. За плотно запертой дверью одиночной палаты, к которой она тихо подошла, Юли расслышала сдавленные всхлипывания.

Она погладила пальцами дощатую створку и пошла к себе.

Глава 3

«Чем больше силы проходит через ладони Лекаря, – читала Юли, усевшись на подоконнике, – тем глубже пропитывает его мудрость Рощи. Чем глубже пропитывает его мудрость Рощи, тем больше он сможет отдать страждущему. Лекарь не вправе просить совета у Дерева, к которому пришел за силой, входить в его сон, разделять его память. Лекарь – проводник между тем, кто жаждет благословения Рощи, но не может войти в ее благостный покой, и Святыми Деревьями мира людского».

Бабушка должна была прийти с минуты на минуту. В коридоре еще слышались шаги сиделок, кто-то подогревал в общем зале травяной отвар, и его запах щекотал ноздри даже через затворенную дверь.

После ночного разговора об отце Юли прошло уже несколько дней. Фета не возвращалась к этой теме, грозно хмурясь каждый раз, когда девушка пыталась повернуть беседу к печальным новостям.

– Некогда мне, – ворчливо отмахивалась бабушка. – Узнала и узнала, живи теперь дальше.

Но просто жить, как раньше, у Юли не выходило. Тоска, засевшая в сердце, мешала ей шить днем и старательно заботиться о тяжелых больных с наступлением ночи. Мыслями она так и норовила улететь за Черту, в сожженную пустыню, туда, где погиб ее отец.

Девушка силилась вспомнить, какого цвета были его глаза и волосы, как звучал его голос, теплыми ли были руки, надежными ли плечи? Носил ли он ее когда-нибудь на них, как беззаботные отцы в старых книжках? Любил ли он свою жену? И какой была она, мама Юли, успевшая лишь дать имя новорожденной дочке? Эту историю девушка узнала от Феты, когда, перебрав с грибной настойкой и жалобно всхлипывая, старуха принялась вспоминать свою любимицу.

– Анабе-е-ель… – тянула Юли, пробуя на вкус незнакомое имя. Но сердце не замирало.

Мать оставалась для нее далекой фигурой, которая скрылась за горизонтом. Но отца Юли помнила, сохраняя смутные образы детства, отблески прожитых вместе с ним первых лет.

Сама того не понимая, девушка надеялась встретиться с ним однажды, чтобы его расплывчатый образ заиграл новыми, яркими красками. Но теперь эта мечта разбилась. Никто уже не придет к ней в комнату, чтобы рассказать, какой была их семья, были ли ее родители счастливы хоть немного?

Что-то большое и важное безвозвратно ускользнуло от Юли, и она, с трудом осознавая это, все глубже погружалась в пучину безысходной тоски.

– Совсем разленилась, – ругала ее бабушка, видя, что происходит с воспитанницей. – Будешь усердно работать, некогда станет грустить!

И приносила ей все новое тряпье, заставляя сутками напролет разглаживать, рассматривать, латать и штопать расползающуюся в руках старую ткань.

Юли послушно перебирала тонкими пальчиками пыльные лоскуты, но как только бабушка выходила за дверь, она отбрасывала работу, усаживалась на подоконник и не моргая смотрела на привычный участок улицы.

Город продолжал влачить свою сожженную жизнь, редкие прохожие стремились побыстрее миновать лазарет, и никому дела не было до тесного закутка, в котором задыхалась от горя юная Юли.

«Какой смысл мне жить здесь, латать истрепанные тряпки, что завтра же порвутся снова, поить отваром тех, кто умрет уже ближайшей ночью, дышать горьким воздухом, чтобы с каждым вдохом медальон на груди становился тоньше? В чем смысл моей жизни? Отца больше нет. Мамы тоже. Нет ничего, кроме смерти, пыли и пепла»… – думала она, оттягивая от груди деревянную пластинку на тонкой тесемке.

От тяжелых мыслей ей дышалось все труднее. Амулет быстро истончался, словно тоска вытягивала из него силы так же, как болезнь. Совсем скоро ей понадобится новый. Принесет ли бабушка очередной медальон, как было раньше? Или со смертью отца этот ритуал больше не повторится? Юли не знала ответа, но даже возможность скорой гибели на одной из кроватей в «тяжелой» палате лазарета не внушала ей страха. Мир подернулся серой дымкой, и смерть в нем казалась простым избавлением от бесконечного плена тесной комнатушки.

«Если бабушка принесет амулет, можно просто его не взять, – вдруг поняла она. – Или разломать, выкинуть, сжечь. Можно сделать вид, что охотно беру его, а когда она пойдет за питьем, просто швырнуть в огонь».

Эта мысль будто облегчила тяжесть у нее на сердце.

«Так и поступлю», – решила Юли, облегченно вздохнув, и протянула руку к старой книжице, что была спрятана под подушкой.

«Лекарь прижимает ладони к груди больного, мысленно направляя поток силы от своего сердца в сердце страждущего. Свет прорвется наружу, когда Лекарь почувствует, что готов разделить силу поровну. Мягким потоком свет разольется по телу страждущего, осветит разум его, напитает сердце».

Юли нравилось разбирать полустершиеся строки, угадывать недостающие слова, повторять приятно звучащие словосочетания. Фразы витиевато перетекали одна в другую, и знакомые слова наполнялись новым, таинственным смыслом. Она с удивлением замечала, что медальон откликается на чтение книги, чуть ощутимо теплеет, словно бы кто-то долго держал его в горячих пальцах.

«Юные девы, встающие на путь ле́карства, получают во служение себе ветви именного Дерева, – шептала Юли, проводя кончиком пальца буквам. – Так они приручают Рощу, открывая новые токи силы в своих телах, расширяя грани мира человеческого до мира древесного».

Ее шепот заполнял комнатку, и вот Юли уже казалось, что это далекие сильные деревья шумят за ее окном и надо лишь отворить створки, впустить их голоса, чтобы понять все написанное в книге. Но знакомые шаги в коридоре отвлекли ее от манящего образа Рощи. Фета подходила к двери ее закутка, еще мгновение, и бабушка, войдя, увидит ее с потрепанной книжкой на коленях.

Отчего-то Юли была уверена, что если старуха узнает, чем занята внучка, если она проведает об этих сухих страницах, неразборчивых буковках и прерывающихся строках, то сразу же отберет книгу, унесет в свою комнату и спрячет в сундук. Никогда еще у девушки не было собственной тайны, в тесных стенах просто нечего было скрывать от единственного друга. Но события последних дней, изменившие многое внутри Юли, меняли и жизнь снаружи. Теперь ей хотелось иметь что-то значимое, что принадлежало бы только ей. Например, старую книжку о Лекарях, которых, наверное, и не существовало.

Пока бабушка открывала скрипучую дверь, Юли метнулась с подоконника к топчану, сунула томик глубоко под матрас и уселась посреди кучи тряпья на полу.

– Э-э, да ты ничего не сделала, как вижу, – расстроенно проговорила Фета, заходя внутрь. – Вот так помощница… Заболела, небось?

Она протянула сморщенную ладонь ко лбу внучки, а потом, потянув за шнурок, вытащила из-под свободной рубахи Юли ее медальон.

– Тонкий, – заключила старуха. – Что-то быстро в этот раз…

Не ответив, девушка отвела взгляд. Больше всего в жизни она ненавидела такие моменты. Бабушка не обвиняла ее, но в голосе все равно отражалось разочарование, словно Фета надеялась, что хотя бы в этот раз амулет приживется, словно бы Юли опять сделала что-то не так. Словно это что-то зависело от нее.

– Ну что ж, – вздохнула Фета. – Значит, скоро понадобится другой. Пойду к старику, что ж делать… Пойду.

Она задумчиво оглядела лоскутки.

– К больным больше не ходи, – наконец добавила она, не обращая внимания на возмущенный взгляд внучки. – Сама понимаешь… Мало ли.

Юли продолжала молчать. Это в себе она ненавидела еще больше. Каждый раз, когда силы медальона в ее теле не хватало, чтобы бороться с мучительной болезнью, что-то неведомое в ней становилось опасным для окружающих.

– Вот поэтому ты здесь, – твердо сказала она себе, обводя глазами серое тряпье, когда бабушка вышла. – Вот поэтому отец тебя бросил. Вот поэтому мама умерла. Вот поэтому ты должна отказаться от нового медальона. Всем так будет лучше.

* * *

Дни текли за днями, амулет ее становился все тоньше. Иногда Юли просыпалась от страха, что волной накрывал ее вслед за приступами удушья. Иногда она заходилась в кашле, однако он еще не разрывал ей грудь, только испытывал на крепость, сразу отпуская. Фета ничего не говорила о новом медальоне, лишь отводила глаза да подавала внучке лишнюю плошку слабого травяного отвара.

Юли равнодушно это воспринимала, словно смотрела на все со стороны, ее не пугала кровь на ткани, которой она утирала рот после приступов. Мысль о скором избавлении от одиночества, этой комнаты и надоедливой работы хоть и не радовала ее, но зато внушала спокойствие.

Ей было жаль только бабушку, которая останется одна во всем лазарете. Только старая Фета и череда сменяющихся добровольцев, а по другую сторону – неизбывная смерть. Но и это лишь изредка сжимало сердце Юли тоскливой болью.

С рассвета до густых сумерек она шила, штопала и латала рваные вещи, резала ткани на лоскуты и тряпки, пока силы не покидали ее окончательно. Тогда можно было уйти в глубокий сон, без образов и мыслей. Даже читать старую книжку ей больше не хотелось.

«Если бы они были на свете, – думала Юли, засыпая, – эти Лекари, то пришли бы и вылечили меня и всех, кто умирает тут каждый день».

Но никто не приходил. Болезнь медленно одолевала ее, удушье возвращалось все чаще, а приступы кашля теперь сотрясали исхудалую грудь, выворачивая наизнанку, принуждая отплевываться кровью до самой зари.

Одна из таких ночей никак не хотела заканчиваться, Фета уже обтерла мягкой тканью раскаленный лоб внучки, напоила ее отваром, чей травяной аромат наполнил комнату, и ушла, чуть не падая от усталости, к себе в комнату, чтобы шептать несуществующей Роще свои молитвы.

Юли лежала в постели, бессильно прикрыв глаза. Настоящей боли пока не было. В груди жутко булькало и клокотало. Девушка не спрашивала Фету о новом медальоне, и та молчала тоже, но Юли знала, что бабушка каждый день ходит в Город и возвращается оттуда переполненная яростью, с пустыми руками.

Сухо покашливая, стараясь не делать резких движений, чтобы этот кашель не превратился в судорожный приступ удушья, девушка приподнялась с подушек и спустила ноги на холодный пол. Ей отчаянно хотелось выйти из комнаты. Спокойная ночь, в течение которой лечебные травы сдерживали болезнь, даруя Юли немного сил, неотвратимо заканчивалась. Будет ли еще одна такая? Девушка не знала ответа, но у нее было желание выйти наружу и вдохнуть холодный воздух, пусть вызывающий ощущение горечи во рту, плотный и пыльный, он хотя бы пах еще чем-то, кроме немыслимого отчаяния лазарета.

Придерживаясь за стенки, Юли осторожно накинула на себя одеяло, сунула босые ноги в разношенные ботинки и вышла в коридор. Дверь комнаты бабушки была приоткрыта, Фета всегда хотела слышать, не зовет ли ее в ночи кто-то из больных. Опасливо оглядываясь, Юли хотела прошмыгнуть к выходу, но остановилась у одиночной палаты.

Она иногда вспоминала раненого Крылатого, который так грубо с ней обошелся. Девушка не спрашивала Фету о его судьбе, то ли из страха показаться смешной, то ли стыдясь своего интереса. Но образ мечущегося в забытье юноши, что отчаянно звал погибшую в пустыне невесту, нет-нет, да и вспыхивал в памяти девушки.

Теперь, проходя мимо двери, которую она погладила далекой ночью после разговора с бабушкой, Юли замерла на мгновение, но кашель начинал уже ворчливо бурлить внутри, времени оставалось все меньше. Не глядя больше по сторонам, девушка двинулась по коридору на подкашивающихся от слабости ногах. Ботинки стали казаться ей неимоверно тяжелыми, плотное одеяло душило, лоб взмок, а на щеки, покрытые испариной, липли непослушные пряди. Но она упорно брела вперед. Вот Юли миновала «тяжелую» палату, и общий зал, и комнату с новыми больными, и наконец дрожащими руками она взялась за кольцо на массивной входной двери. Осторожно, чтобы старые петли не взвыли, перебудив всех больных в лазарете, девушка приоткрыла ее и выскользнула наружу.

Холодный ветер мгновенно остудил ее лицо, и Юли ощутила приятное покалывание. Воздух, насыщенный пылью и гарью, показался ей живительным. Закрыв глаза, она подставила лицо дуновениям ветра и медленно опустилась на лавку у крыльца. Город спал, укрытый темнотой, на небе не было видно ни единой звезды, даже лунный свет с трудом пробивался через низкие тучи. Но дождь еще не начался, и Юли расслабленно выдохнула, опираясь спиной на стену здания.

– Не спится? – мужской голос, хриплый и резкий, заставил ее подскочить и зайтись нестерпимым кашлем.

Хватая ртом ночной воздух, Юли сгорбилась на скамейке. Рядом с ней кто-то сел; человек находился в тени крыльца, и девушка просто не заметила его, опьяненная миром вне стен лазарета. И теперь незнакомец уселся на расстоянии вытянутой руки, пристроив рядом два крепких костыля.

Юли прищурилась, всматриваясь в скрытые ночной темнотой очертания мужской фигуры. Наконец она различила светлые волосы, сухие плечи и длинные ноги, впрочем, одну ногу, стиснутую глиняным коконом, он аккуратно поджимал.

– Здравствуй, Лин, – проговорила девушка, отодвигаясь. – Вижу, тебе тоже не спится.

Лицо парня было обращено на дорогу, ведущую прочь из лазарета.

– Сложно спать, если знаешь, что часов тебе осталось – по пальцам сосчитать, – ответил он. – Здравствуй, Юли.

Они помолчали, не зная, что еще сказать. Тишина между ними сливалась с безмолвием спящего Города.

– Как себя чувствуешь? – наконец подала голос девушка, вспоминая навыки сиделки.

Лин вытянул ногу.

– Можно было бы уже сбежать, Братья даже костыли нашли, – насмешливо сказал он. – На путь от палаты до двери я потратил почти целую ночь. Боюсь, что задохнусь раньше, чем дойду до общего дома.

Юли покосилась на Крылатого, в чьем голосе не слышалось даже отголосков злобы, что так обожгла ее в прошлый раз. Кажется, юноша больше не винил весь мир в собственных бедах. Она почувствовала, что за смешливым тоном теперь скрывается не ярость, а усталая покорность судьбе, словно бы он заранее сдался, хотя совсем недавно мечтал сражаться.

– Я могу ошибаться, – прибавил он, – но, кажется, ты уже не работаешь здесь.

Девушка решила промолчать, не зная, как лучше ответить, не приоткрывая завесу тайны ее болезни. Но кашель уже хрипел в груди, поднимаясь. Юли старалась его сдержать, утаить его еще на немножко, чтобы хватило времени вернуться в комнату, только бы не пришлось задыхаться на глазах у Крылатого.

Она уже приподнялась с лавки, когда первая судорога настигла ее. Девушка сложилась пополам, опуская голову как можно ниже: так было легче откашляться, выплюнув на землю еще один сгусток вязкой крови. Юли уже ничего не видела, багряная пелена застилала глаза, ей стало нечем дышать, прохладный воздух не проникал в воспаленные легкие. Кашель накрыл ее первой волной, и девушка зашлась им, выгнулась, теряя сознание.

Когда Юли открыла глаза, то увидела низко нависшее небо, по которому ползли тяжелые тучи. Над ней, озабоченно хмурясь, склонялся Лин.

– Вот это тебя придушило… – с пониманием проговорил он, помогая ей подняться. – Я решил было уже звать на помощь.

– Не позвал? – хрипло спросила девушка, прислушиваясь к себе. Кашель отпустил ее, но по телу разливалась тяжесть, нужно было срочно возвращаться в свою каморку.

– Не позвал, – ответил Лин, поддерживая ее за плечо. – Решил, уж если ты пришла сюда, то точно не ради того, чтобы вернуться в душные лапы лазарета.

Он сам покашливал, настороженно слушая, как у него внутри что-то схлопывается, хрипя, но держал спину прямо, всем видом показывая, что абсолютно здоров.

Юли закрыла глаза. Ей нужно было встать, пройти по коридору незамеченной и вернуться к себе. Но сил на это не было. Не осталось ни единой капли. Все, что она могла, это сидеть, опираясь на холодную стену. Если бы не крепкая рука сидящего рядом Лина, Юли бы уже завалилась набок. Но Крылатый ее держал, а значит, можно было посидеть так, прикрыв глаза, чтобы чуть выровнять дыхание и собраться с мыслями перед долгой дорогой к кровати.

– Рассказать тебе что-нибудь? – предложил Лин, поворачиваясь к ней. – Я могу травить только крылатые байки, но это хоть что-то…

Юли молча кивнула в ответ.

– Ну, слушай. Однажды Большой Сэм, он тогда был совсем зеленым, только прошел испытание и скинул за время него, наверно, с половину всего, что весил… Значит, отправился Сэм на вылазку. Все молодые очень спешат совершить первый полет. Еще бы! Столько мучиться, растить эти проклятые крылья – а летать не позволяют. Учат всякой ерунде, понятной и ребенку. – Голос Крылатого мягко обволакивал ее, боль уходила куда-то в глубь тела, переставая раздирать его своими острыми когтями. – И вот Сэм решил, что проверка снаряжения отнимет слишком много времени, так что полетел он, не дожидаясь, когда ему выдадут новые штаны с курткой, надел, что было из старого, ремень потуже затянул и побежал к Черте. Лететь он должен был с напарником – старый такой дедок, в вылазках не участвует, но молодых учит. Что было дальше, уже этот дед и рассказывал у костра. Прибегает Сэм, худющий, взволнованный. Как тут не разволнуешься, если последний раз у Черты стоял еще на испытании! И вот дедок ему говорит, мол, шагай, голубчик, надо нам скважину проверить. Сэм шагает…

Тут Лин сделал паузу, желая убедиться, не уснула ли девушка, – но Юли внимательно его слушала.

– Шагает наш Сэм, значит. А дедок стоит на Черте, ждет, когда он взлетит. Видит вначале два крыла, они у Сэма большие, красивые… а под ними светится голая задница! Представляешь? Этот дуралей потерял штаны! А сам не заметил, так и полетел к скважине.

Их смех разнесся по пыльному дворику, отражаясь от стен и окон спящей лечебницы. Глупая история начисто смела между ними все напряжение. Теперь они сидели рядом, касаясь друг друга плечами, и никак не могли успокоиться. Юли смеялась, и смех этот прогнал новый приступ кашля, хотя скорее должен был его усилить, и она чувствовала внутри такую легкость, какая не приходила к ней даже с новым медальоном.

– Ладно… – проговорил Лин, наконец унимая смех. – Совсем холодно стало, надо идти обратно.

Он осторожно привстал на одной ноге, подхватил костыли и оперся на них, дожидаясь, пока Юли выпростает руки из-под одеяла.

Они медленно поднялись по низким ступенькам, дверь отворилась без скрипа, в коридоре было пусто, в палатах стояла тишина. Никто не заметил их отлучки. Опираясь на стену, Юли помогла Крылатому дойти до его одиночной палаты, а когда подняла на него глаза, то увидела, что парень улыбается.

– Ну до встречи, Юли, – сказал он ей и заковылял к постели.

Девушка затворила за ним дверь.

Уже пристраивая голову на подушке, она вспомнила, как улыбка Крылатого, открытая и ясная, освещала его худое лицо. Две ямочки на щеках и лучики морщинок у глаз придавали ему беззаботный вид, словно он был еще совсем юным мальчиком, не видавшим горя и смерти.

«Наверное, именно таким он был раньше, добрым, смешливым со своими Братьями. И с Алисой», – подумала Юли, отдаваясь сну.

Глава 4

– Нет, бабушка, я хорошо себя чувствую, – слегка раздраженно отвечала Юли, стягивая волосы ленточкой. – Я сегодня почти не кашляла, – добавляла она, делая глубокий, чистый вдох. – Вон сколько работы переделала!

На стуле высилась приличная стопка починенных вещей. Ровно сложенные рубахи, штаны, блузы с аккуратными заплатами.

Фета подозрительно глядела на внучку, та и правда выглядела оживленной. Худенькая, но крепкая, пусть бледная, но легкий румянец уже окрасил ее нежные щеки, и даже глаза, серые с крапинками, как у отца, смотрят прямо и уверенно. В проеме широкого ворота на тонкой шее выделялась тесемка нового медальона.

* * *

Четыре долгих, томительных дня назад старая Фета поутру зашла в комнату внучки, чтобы напоить Юли отваром. Плошка выпала из ослабевших рук, когда старуха увидела бескровное девичье лицо. Девушка лежала на подушках, почти утонув в них, точь-в-точь, как много лет назад последний раз откинулась на постель ее мама. Так же разметались непослушные локоны, так же синела жилка на тонком запястье, так же струйка крови стекала из уголка рта.

Не чувствуя ослабевших ног, Фета подскочила к топчану и дрожащими пальцами дотронулась до тонкой шейки Юли. Кожа девушки была холодной, но не ледяной, и сердце ее все еще билось, хоть и совсем слабо. Немедля больше, старуха выбежала из комнаты. Куда-то враз подевалась вся ее болезненность, натруженные, воспаленные суставы больше не ныли, тело не казалось ей тяжкой ношей, а сгорбленная спина выпрямилась, вернув Фете прежнюю, уверенную осанку женщины, могущей все.

Она неслась по пыльным улицам, разгоняя редких прохожих. Никто потом так и не смог вспомнить, что же поразило их тем сумрачным утром. Не приснилась ли им тень, что двигалась стремительно, словно скользила, не оставляя следов на рыхлом пепле? Наверное, все-таки приснилась, решат они, так и не рассказав об увиденном за вечерним костром.

Когда Фета распахнула двери покоев старика, он дремал в своем кресле, повернутом к окну. Сеточка глубоких морщин делала его лицо похожим на расплавленный и застывший песок. Он почти полностью облысел. Лишь кое-где желтоватую кожу головы прикрывал редкий седой пух. Вся его ссохшаяся, немощная фигура стала трофеем времени, еще одним доказательством его беспощадной власти над сущим.

От внезапного шума старик вздрогнул, тонкая ниточка слюны, вытекавшей из раскрытого рта, сорвалась с подбородка и упала на богатые одежды. Он поднял голову, но не сразу смог понять, кто перед ним.

– Дай, – требовательно сказала Фета и тут же повторила. – Дай!

В комнате стало холодно так, словно все ночи сожженного мира слились в одну и накрыли покои Правителя. Он судорожно выдохнул, и от его губ поднялся пар.

– Дай, – повторила старуха все тем же незнакомым, глубоким голосом. – Святой Рощей заклинаю, дай.

– Я уже сказал… – начал старик, силясь унять дрожь в ослабевшем теле. – Не будет больше медальонов для девки. Ее папаша не выполнил обязательств, зачем мне помогать теперь…

– Я уничтожу тебя, – прервала старческий лепет Фета, ее фигура начала терять очертания, заполняя собой всю комнату, словно бы разом стала вездесущей тьмой. – Я сотру тебя с лица этой проклятой пустыни! Дай!

– Что же раньше не уничтожила, коли можешь, Жрица? – язвительно проговорил старик.

– Если позволю силе излиться, если гнев мой падет на твою мерзкую головешку, то Город развеется прахом. – В рыке, исходившем из ее рта с перекошенными ненавистью губами, слышалось явственное могущество, и его металлические нотки резали слух.

– Медальонов почти не осталось, – ответил старик, отодвигаясь подальше от нависшей над ним фигуры. – Я больше не могу раздавать их. Посмотри, что со мной стало! На мне самом висит слабейший из них, самый старый. Я почти издох – а этот паршивец Томас не принесет нового!

– Дай! – Фета рычала.

Теперь старик видел перед собой только неясный клубок теней, становящихся все явственнее, закручивающихся все плотнее. Еще мгновение, и перед ним оказался бы Серый Вихрь. Он подхватил бы тщедушное тело Правителя, опрокидывая его, вместе с креслом и столом, вместе с милыми его сердцу мелочами.

В воздухе пахло ядовитой грозой, дышать старику становилось все труднее, из глаз покатились едкие слезы, а сердце, что пропускало удары, вдруг бешено заколотилось в сухой груди.

– Хорошо, – проговорил он, поднимаясь.

В комнате сразу посветлело. Вот за окном стала различима знакомая дорожка, ведущая с холма в Город. Вот привычно запахло гарью и ароматными травами, пучки которых лежали в углах помещения. Сердце больше не вырывалось из груди старика, легкие свободно наполнялись воздухом.

Правитель покопался в сундуке и наконец достал узкую коробочку.

– Вот. Но этот последний. Больше не дам, – сказал он.

Фета стояла у стены, навалившись на нее спиной. В глазах женщины, которая мгновение назад закручивая себя в серебристый Вихрь, отражалась вековая усталость, присыпанная пеплом сожженного мира. Не говоря ни слова, Фета схватила коробочку и вышла наружу.

Когда старуха добралась до ее кровати, Юли почти не дышала. Истончившаяся деревянная пластинка на опавшей груди стала подобна листу бумаги. Фета накинула на шею воспитанницы тесемку с новым медальоном. Старый рассыпался в ее руках, как только она его взяла.

Девушка не открыла глаза, но глубоко вдохнула, замерла на секунду, а потом свободно выдохнула. Щеки ее начали розоветь, а заостренные черты лица смягчились. Спустя немного времени Юли уже крепко спала, грудь ее спокойно поднималась и опускалась в ритме ровного дыхания.

Свободной рукой Фета погладила внучку по спутанным локонам, опустилась на холодный пол, привалившись спиной к топчану и вытянув ноги. Она сидела так, медленно покачивая в сжатом кулаке деревянную крошку погибшего медальона, пока девочка не пробудилась, голодная и почти здоровая.

* * *

– Отлежись еще денек, – настаивала старая Фета. – Ну куда ты рвешься?

Юли и правда рвалась. Когда она сумела поднять тяжелые веки, после ночной встречи на крыльце прошло два дня. Еще столько же ей понадобилось, чтобы перестать захлебываться противным кашлем, научиться снова дышать без судорог. И все это время, как бы она ни старалась, у Юли не выходило разузнать хоть что-то о томящемся в одиночной палате Крылатом.

За дверью то и дело раздавались шаги сиделок, в палатах кто-то кашлял, кто-то хрипел, кто-то умирал. Но различить в сонме привычных звуков лазарета дыхание одного-единственного мужчины девушка не могла. Заставить же себя спросить о нем у бабушки казалось ей еще худшей пыткой, чем незнание.

Но вот теперь она решительно натягивала на себя одежду, собирала волосы в узел, повязывала их лентой, прислушиваясь к усмиренному зверю в груди. Как он? Не рвет легкие своими когтистыми лапами, не клокочет там, заполняя кровью то, что должно быть заполнено воздухом? Нет. В груди у девушки гулко отдавалось только биение собственного сердца.

– Я пойду. А потом встретимся, хорошо?

Юли наклонилась к бабушке и звучно поцеловала ее в сморщенную щеку. Фета до сих пор болезненно содрогалась от мысли, что почти потеряла внучку. И эта живость девочки, этот ее румянец и прыть смягчили старуху.

– Иди, если хочешь – уступила она. – Но не задерживайся.

И, притворно возмущаясь, старая Фета пошла к себе. Может, пить настойку, может, смотреть в темень за окном да перебирать в уме ответы на один единственный вопрос: что же делать дальше, когда и этот медальон потеряет силу?

Юли в нетерпении потопталась у двери, дожидаясь, когда бабушка наверняка усядется в своем кресле. Щеки пылали, но жар этот не был болезненным, наоборот, он давал ей все новые силы.

Наконец она решилась. Осторожно приоткрыв дверь, Юли выскочила в коридор и, не глядя в сторону других палат, чуть слышно постучалась в дверь к Лину.

Внутри комнаты раздался только кашель. Клокочущий, страшный кашель. Юли, все эти дни представлявшая себе их с Крылатым встречу, отпрянула. В прошлый раз он показался ей сильным, если и не здоровым, то вполне сносно себя чувствующим. Но этот кашель Юли знала – как не знать, если столько лет сидишь ночами у постели умирающих?

– Юлия? Заходи, – донеслось из комнаты.

Юли несмело толкнула дверь. Лин лежал на постели, высоко закинув сломанную ногу на кучу свернутых одеял. Спутанные волосы закрывали его лицо, но Юли сразу разглядела, как он осунулся за прошедшие дни.

– Как ты узнал, что это я? – проговорила она, застывая на пороге.

– Ты единственная, кто стучится, – ответил Крылатый, снова начиная кашлять.

Девушка помогла ему повернуться на бок, чувствуя, как под ее ладонью напрягается горячая спина. Пока Лин хватал воздух ртом и сплевывал кровь в заботливо подставленную плошку, Юли осторожно гладила его по плечам.

Все дни, что Юли не имела сил подняться с кровати, она представляла, как дотронется до Крылатого, может быть, подавая ему питье или поправляя подушку. Ей казалось, что миллионы искорок пронзят ее ладони, как только она прикоснется к Лину, но вместо этого Юли чувствовала лишь жалость и невероятное желание разделить с юношей его мучения. Столько раз она испытывала то же самое, теряя сознание от удушья, но рядом с ней всегда оказывалась бабушка: хоть и не в силах помочь, она успокаивала и примиряла с муками болезни.

Когда приступ закончился, Юли аккуратно уложила обессиленного парня на подушки и хотела было отойти, но почувствовала, как горячая ладонь стиснула ее предплечье.

– Останься, – просипел Лин. – Прошу тебя.

Ей надо было обойти еще две палаты, посмотреть, как живут без нее тяжелые больные, и как они без нее умирают. Потом зайти к бабушке и выпить с ней по чашке отвара, болтая о пустяках, лишь бы отогнать нависшую над ними тень.

Но вместо этого Юли позволила Лину удержать ее и присела на край кровати, наблюдая, как он хрипло дышит, сглатывая и сипя.

Пушистые ресницы Крылатого слегка подрагивали, в лунном свете его волосы казались блеклыми, и Юли отчаянно захотелось узнать, наливаются ли они золотом в лучах солнца. В его болезненно осунувшемся теле еще угадывалась безудержная, молодая сила. Он продолжал крепко стискивать пальцами руку Юли, и от этого ей почему-то становилось жарко.

Лин втягивал в себя воздух, приоткрыв рот, и морщился при каждом выдохе. Внутри у него клокотало. Казалось, что он забылся сном. Юли, не давая себе раздумывать, протянула к нему руку и легонько дотронулась пальцами до поднимающейся груди, там, где, прирастая к телу тонкими корешками, находился деревянный медальон.

Крылатый открыл глаза и посмотрел на нее непонимающе. Он словно бы забыл, что Юли осталась в комнате, что она вообще находилась здесь. Смутившись, девушка натянула на его грудь одеяло.

– Тебе нельзя остывать, – ровным голосом сказала она, отвечая на удивленный взгляд. – Я решила тебя укрыть.

Лин кивнул, осторожно потягиваясь. Приступ не повторился. Значит, у него еще было время.

– Можно мне попить? – наконец проговорил он, разлепляя губы.

Юли привстала, и лишь тогда Крылатый заметил, как крепко он держит ее чуть выше локтя.

– Прости, мне, наверное, показалось, что ты… не ты, – неожиданно закончил он фразу, разжимая пальцы.

К удивлению Юли, эти слова заставили ее злиться, пока она наливала отвар в пиалу и подносила ее Лину.

– Пей маленькими глотками, – наставительно сказала она, но юноша жадно припал губами к пиале.

«Он думал, что с ним не я, – пронеслось в голове девушки. – Думал, что я – это Алиса. Святые Крылатые, в пекло Алису!»

Юли тут же устыдилась своей мысли, все-таки незнакомая девушка погибла далеко в пустыне вместе с ее отцом, наверное, они были близкими товарищами, может быть, даже дружили, может быть, отец видел в Крылатой свою дочь, может, он даже погиб, ее защищая…

Злость снова шевельнулась в сердце Юли. Даже мертвой Алиса была нужнее этому миру, чем она, забытая всеми девчушка из лечебницы.

Но Лин не чувствовал бури, что разыгралась в его сиделке – напившись, он откинулся на подушку и наконец смог разглядеть Юли.

– Так тебе стало лучше, – произнес он странным, чужим голосом.

Юли замерла. Она не знала, что ответить ему, умирающему, на вопрос, что обязательно прозвучит следующим.

«Как? Как тебе могло стать лучше?» – читала она в широко распахнутых глазах.

Но Лин ничего не сказал, он лишь внимательно разглядывал девушку, которая замерла перед ним: кудрявые волосы, связанные ленточкой, широкая рубаха, брюки размера на два больше, тонкая шея, красивый изгиб плеча, выбившегося из ворота, пухлые губки и испуганные глаза странно знакомого цвета. Крылатый пытался вспомнить, у кого он видел точно такие же глаза, серые в крапинку, но, одурманенный травами, так и не смог.

– Это очень хорошо, что тебе стало лучше, – сказал он, прерывая затянувшуюся паузу, и услышал, как облегченно выдохнула Юли.

– Мне еще посидеть с тобой? – спросила она, слегка привставая и опускаясь на носочках.

– Если тебе не нужно к другим…

Юли оглянулась на дверь: ей пора было идти. Прямо сейчас. Но она лишь упрямо дернула головой и снова присела рядом с парнем.

– А тому Большому Сэму, – лишь бы не молчать, спросила Юли, – не досталось за полет без штанов?

– Откуда ты?.. – начал было Лин, а потом рассмеялся: – я уже и забыл, что рассказал тебе. Видимо, изрядно перепугался, если такая ерунда в памяти всплыла. – Он помолчал, успокаивая легкий кашель. – За полет не досталось, а вот за то, что полетел, не проверив снаряжение… Два месяца в небо не пускали, общий дом драил.

* * *

Историй у Лина в запасе было несчетное количество. Дюжину ночей Юли проскальзывала к нему в палату и слушала, слушала, слушала, как отчаянно сражаются Крылатые в пустыне со смертью, как громко они насмехаются над ней у костра. Как пьют грибную настойку, как любят, сходятся и расходятся, но не предают друг друга даже словом.

Иногда, когда она вслушивалась в смешливый голос в темноте, Юли казалось, что у нее вырастают крылья. Что она сама сидит рядом с Братьями и вместе с ними звонко смеется. Ей было хорошо, она чувствовала себя по-настоящему легко и свободно с Лином, научилась весело отшучиваться в ответ на его колкости, пару раз даже игриво хлопнула его по плечу. Да и Крылатый перестал путать ее с Алисой, ни словом не вспоминая ту в своих историях. Юли надеялась услышать что-нибудь о своем отце, но Лин и про него ни разу не упомянул. Зато рассказал о многих других, смешных, нелепых, смелых и сильных Крылатых. Они обрели для Юли лица, повадки, даже голоса – Лин умело изображал собратьев, изменяя собственный голос на разные лады.

Они тихо смеялись и перешептывались до глубокой ночи. И Юли казалось, что кроме них нет на свете больше никого. Она бы многое отдала, чтобы так и было.

Но необходимость старательно скрывать свои ночные походы от бабушки неотвратимо возвращала ее в жестокую реальность. А еще кашель. Он врывался в истории Лина, разрушая яркие образы, забавные словечки и живописные детали в портретах. Он скручивал тающее тело Крылатого, который задыхался, пряча лицо в ладонях, утыкаясь в подушку, желая скрыть кровь, что текла у него из судорожно искривленного рта.

Никогда еще Юли не чувствовала такой душевной боли, какой может сопровождаться щемящая нежность к другому, не знала, как мучительна бывает настоящая беспомощность. Она с силой отнимала руки парня от его лица, прижимала их к груди, баюкала, шептала что-то.

Каждый раз Юли боялась, что очередной приступ станет последним. Но Лин поднимал голову, отирал губы, глотал успокаивающий воспаленное горло травяной отвар и, если у него оставалось хоть немного сил, продолжал рассказ с того, на чем остановился.

Потом, когда она уже замирала под одеялом в своей комнате, отделенная от Крылатого коридором и двумя дверьми, Юли лелеяла в памяти каждое слово, каждый взгляд, что Лин на нее бросал. И это давало ей терпения пережить остаток ночи и бессмысленный день, полный штопки старого тряпья, и дождаться новой встречи.

– Совсем ты квелая, – говорила ей бабушка на рассвете. – Еле добудилась тебя!

Юли лишь кивала. Она старалась во всем соглашаться с Фетой, только бы та не заподозрила в вечной усталости внучки иную причину, кроме изматывающей болезни, еще не покинувшей полностью юное тело.

* * *

– Ну, и что там с придурковатым Эдди? – спросила Юли, заходя в комнату.

Лин не ответил. Он лежал лицом к стене, прижимаясь лбом к холодной кладке. Несмотря на то, что он плотно укутался в покрывало, парень не мог скрыть озноб. Его плечи мелко тряслись, а по спине то и дело пробегали судороги. Юли подошла ближе и ощутила запах холодного пота и крови. Она прижала ладонь к липкому лбу Крылатого и почувствовала, как тот дрожит всем своим изможденным телом.

– Сегодня плохо? – тихо спросила она.

Лин слабо пошевелился, не открывая глаз.

– Я просто посижу с тобой, хорошо? – сказала девушка, опускаясь рядом на кровать.

Юноша, еще вчера рассказывавший ей о том, как поразительно глупил один из Братьев во время Посвящения, прижался к ее боку, отчаянно, с какой-то детской надеждой на спасение. Юли вздрогнула от нахлынувшей нежности к нему. Она скинула ботинки, вытянулась рядом с Лином, обнимая его за плечи. Ей хотелось поделиться с ним хотя бы частью силы, что билась в ее груди в унисон с сердцем. Юли чувствовала, как отросшие волосы Крылатого щекочут ей шею, а его судорожное дыхание раздавалось у нее над самым ухом.

Он был так близко. Так немыслимо, непозволительно близко. Если бы только не клокочущий кашель, что раздирал его грудь. Если бы только не эти болезненные вдохи и мучительные выдохи. Если бы только он не был сейчас в полном страха и мучения дурмане. Если бы он был здоров и просто захотел, чтобы Юли оказалась рядом с ним, в одной постели… Но все было так, как было.

Девушка прижималась к Крылатому, согревая его. Озноб начал утихать, судороги отпустили его напряженное тело.

– Юли… – прошептал он.

Ее словно молния пронзила, Юли повернула голову, почти встречаясь своими губами с его щекой, покрытой светлой щетиной. Еще мгновение, одно мгновение, и она бы прижалась к нему еще плотнее, покрывая поцелуями лицо Лина, бледное, осунувшееся, такое родное.

– Ты же внучка Феты, да? – услышала она.

– Да, – бездумно ответила девушка, зажмуриваясь, почти решившись.

– Значит, ты… знала Алису?

Перед глазами у нее потемнело, и мир поплыл, кружась, втягиваясь в темный водоворот. Мгновение, которое могло стать лучшим в ее жизни, миновало.

– Нет, – отстраняясь, ответила Юли. – Я не знала Алису.

– Прости, – смутился Лин. – Мне так хочется поговорить о ней хоть с кем-то…

Юли отпустила его плечи, приподнялась и села на краю кровати. Уйти сейчас было бы глупо, но находиться рядом с тем, кто, прижимаясь к ней, говорит о другой, было немыслимо.

«Глупая. Безмозглая пигалица!» – мысленно ругала она то ли себя саму, то ли ненавистную ей Алису.

– Она была такой… – начал Лин, принимая молчание Юли за согласие выслушать его. – Такой родной. Роднее братьев и даже мамы. Я не думал об этом, пока она была рядом. Каждый день рядом, представляешь? Я мог протянуть руку и дотронуться до нее целых двадцать лет своей жизни, а вместо этого только насмешничал и задавался. Мы были такими детьми! До самой ее последней ночи здесь, мы были такими детьми… Святые Крылатые, и я ее отпустил.

Он снова закашлялся, резко и сильно. Из его рта кровь вдруг потекла обильно, а не тонкой струйкой. Он захлебывался ей, запрокинув голову. Юли, в одно мгновение забыв обиду, торопливо помогла ему подняться. Легонько хлопая его между лопаток, девушка одновременно зажгла пучок травы от свечи, стоящей у изголовья на низенькой тумбочке, подула на него, прогоняя пламя, чтобы стебельки тихо тлели, и пронесла пахучую связку у лица Крылатого. Он втянул носом горький дым, и кашель постепенно сошел на нет.

– Вот. Вот так, хороший мой, – шептала Юли, не чувствуя, как слезы текут у нее по щекам. – Не бойся, я рядом. Я тут.

В этот миг ей даже хотелось, чтобы Лину почудилась на ее месте любимая. Может быть, это принесло бы ему облегчение. Но Крылатый оставался в сознании. Он устало прикрыл веки, вдыхая дым от тлеющего пучка.

– Тихо, тихо, тихо… – говорила Юли, сжимая его руку в своей, а Лин слабо пожимал ее ладонь в ответ.

– Спой мне, – просипел он. – Мама… Мама пела мне, когда я болел… Она умерла.

Юли давно хотелось поделиться с ним своей тайной колыбельной, рассказать, как она облегчает сон, дарует покой умирающим, как просят ее спеть больные в «тяжелой» палате. Подходящего момента, такого, чтобы запомнился на всю жизнь, никак не находилось. Но теперь, когда Крылатый сам попросил ее спеть, она поняла: не нужно ничего ждать. Все эти странные, лихорадочные ночи в полутьме складывались в тот самый лучший миг всей ее жизни.

– Спи, моя птаха, спи, – запела она, перебирая пальцами светлые пряди волос Крылатого, – солнце ушло за скалы. В мире моей любви пахнут так пряно травы…

Она уже видела, как разглаживается его лицо, как расслабленно откидывается на подушку голова, как Лин погружается в глубокий сон, что подарит ему спокойную ночь.

– Спи, не видать огня, боли, печалей, страха, – пропела Юли, – там, где люблю тебя. Спи, засыпай же, птаха.

Но что-то было не так. Юли чувствовала, как Лин напрягся, словно натянутая тетива. Он даже слегка отодвинулся к стене, на сколько хватило сил в его измученном болезнью теле.

Юли всмотрелась и сразу оборвала песню. Крылатый смотрел на нее со злобой, более того – с необъяснимым страхом.

– Откуда ты знаешь эту песню? – спросил он, силясь приподняться.

– Не надо, лежи, приступ может… – начала было она, но осеклась под напряженным взглядом испуганных глаз.

– Откуда ты знаешь эту колыбельную? – повторил Лин. – Тебе ее пела Фета?

– Нет. – Юли медленно покачала головой. – У меня была кормилица, она пела мне ее…

Лин дернулся так, словно кто-то ударил его по лицу. Он больше не казался ей испуганным: в широко распахнутых глазах отражалась ярость. Они пылали ею.

– Пела, пока ты не высосала из нее все силы, и она не умерла, так? – прошипел он и снова закашлялся. – Не трогай меня! – Лин почти кричал, отталкивая Юли. – Уходи! Я знаю, кто ты! – Его голос превратился в злобный шепот. – Ты – убийца! Из-за тебя умерла мама Алисы! Только она знала эту песню, Алиса пела ее мне все наше детство! Уходи!

Не видя ничего перед собой из-за наполнивших глаза слез, Юли выскочила из палаты Крылатого и вбежала к себе в комнатку.

«Он знает! Он знает! Он знает…» – мысль лихорадочно металась у нее в голове.

Девушка упала ничком на кровать и стиснула зубами что было сил край подушки, лишь бы вой, что уже поднимался у нее в груди, не вырвался наружу и не перебудил весь лазарет.

«Я люблю его, – вдруг ясно поняла она. – Люблю. А он знает самую ужасную мою тайну. Знает и ненавидит меня…»

Глава 5

Лин пытался поднять тело, не отрывая тяжелых ног от кровати. Ему всегда нравилось чувствовать, как под кожей начинают напрягаться мышцы. Костлявый и долговязый, он с детства стеснялся своей нескладности, руки казались ему слишком тонкими, ноги чрезмерно длинными. А гадкая Алиса лишь подливала масла в огонь.

Лин так и слышал, как она, прячась за спиной Шаи, насмешливо дразнится.

– Скеле-е-ет! – уворачиваясь, кричала она, заливалась смехом и убегала.

Сейчас он бы многое отдал, лишь бы услышать ее смех. Пусть бы она называла его как заблагорассудится. Скелетом, ужом и дылдой. Болваном, песчаным червяком, каланчой. Только бы оказалась рядом, только бы оказалась живой.

Но ее не было. Ни в душной комнате лазарета, ни во всем песчаном мире, если верить новостям. Лин не верил. Когда умерла Шая – внезапная горячка, опухоль размером с кулак, что обнаружилась в самый последний момент, – он чувствовал приближающуюся беду. Кожу покалывало, холодный пот струился вниз по спине, голову предательски вело. Он знал: вот-вот должно случиться несчастье. Но был уверен, что предчувствия ведут его за Черту, к улетевшей Алисе.

Судьба ловко его провела. И вот он схоронил мать, опустошенный и одинокий. Надо было заполнить гнетущую пустоту внутри небом, но и этого не получилось. Крылья его почти не слушались. Спящая в груди болезнь потихоньку лишала сил, а с ними и привычных радостей жизни в Братстве.

Он отчаянно не хотел быть Вожаком сродни сидящему в покоях Правителю – находиться в общем доме на земле и лишь отдавать приказы. Лину хотелось летать, участвуя в вылазках, чувствуя обжигающий ветер на своем лице, а вечерами травить байки у костра. Но полет высасывал из него последние силы, от ветра першило в горле так, что приступы кашля повторялись один за другим, даже дым от ночного костра вызывал мучительное удушье.

Впрочем, к Правителю Лина не пустили. Советники выдали Крылатому тонкую книжечку, в которой перечислялись все его обязанности на высоком посту Вожака Братства. Лин пролистал ее перед сном и, не найдя для себя ничего нового, забросил под кровать.

Задания для вылазок ему приносил безмолвный гонец. Братья, привыкшие к дисциплине, выполняли их без нареканий. Лин все чаще оставался в общем доме, скрывая от остальных окровавленные тряпки, в которые кашлял. Приступы повторялись, горького воздуха не хватало воспаленному нутру.

А когда он все-таки полетел вместе со всеми, скорее ради собственного успокоения и из мальчишеского упрямства, Лин понял: его Крылатая песня допета до последней ноты.

Перед глазами мелькали разноцветные всполохи, в ушах шумело, а из груди вырывался противный хлюпающий свист. Он упал, крылья в миг перестали слушаться его. И падал долго-долго. Чувствуя лишь бесконечность своего падения.

Лин очнулся в комнате. Ногу нещадно пекло. Кожа под плотным глиняным коконом зудела. Но горький пар отвара в плошке, что стояла на грубом столике у кровати, принес ему облегчение. Кашель чуть отступил, в голове прояснилось.

Столько раз Шая грозилась отправить его в лазарет. И вот он наконец оказался здесь. С поломанной ногой, разорванными легкими, без матери. И без Алисы.

Дни сплетались в один комок, вязкий, как кровь на губах, горький, бесконечно изматывающий. Лин метался в бреду, иногда ему казалось, что рядом сидит Алиса. Она протягивала ему чашку с травяным питьем, обтирала лоб, поправляла подушки. Что-то тихо напевала, касаясь лба холодной ладонью. Только пахло от нее не солнцем и песком, как обычно, не ароматной стряпней с материнской кухни, не горьким дымом костра. Нет. От нее исходил стойкий запах лечебницы, трав и затхлого воздуха запертых комнат.

Боль в сломанной ноге изводила сильнее лихорадки. Воспаленная плоть пульсировала, кожа зудела. Но как только в голове начинало проясняться, на место бреду приходил страх. Особый внутренний ужас близящегося конца. И снова его спасала девушка, которая Алисой не была.

Тонкая, почти прозрачная в свете луны, она проскальзывала в его комнату, каждый раз напоминая ему, как ее зовут – и ее имя, Юли, звучало так, словно где-то звякнула, упав на пол, токая иголка. Ему казалось, что девушки не существует на самом деле, что она – тревожный дух самого лазарета. Кудрявые волосы, выбивающиеся из тугого узла, пугливые глаза, руки, похожие на тонкие палочки, и чуткие пальцы – ее образ словно бы состоял из плотного пара, поднимающегося от чашки с отваром.

Нога постепенно стала заживать, ясность сознания вернулась к Крылатому. И он нашел в себе силы выйти наружу. Братья отыскали для него крепкие костыли. Они принесли их вместе с печальными новостями.

Целую ночь после этого Лин провел в забытьи. Кажется, он плакал. Слезы душили сильнее самых яростных приступов кашля. И он давал им волю. Выплевывая рыдания, освобождаясь от них. Но в душе Лин не верил, что Алисы больше нет. Он чувствовал страх перед кашлем, горькую безнадежность, оставшуюся внутри после смерти Шаи. Это давило в груди тяжким грузом. Но гибель Алисы не стала еще одним камнем.

Лин точно знал: его девочка, сильная и нежная, крепкая, юная может быть в страшной беде – но она жива! Он закрыл глаза и услышал биение ее сердца. Слезы высохли на щеках. Больше он не позволил себе ее оплакивать, боясь накликать беду.

Остаток той ночи Лин добирался до дверей лечебницы, а когда наконец вдохнул холодный воздух, то совсем успокоился. Алиса жива. Он это знает. Он тоскует по ней. Он скорее всего ее не дождется. Но она жива.

В его груди слабо клокотало. Сегодня ему была дарована спокойная ночь. Когда на крыльце появилась Юли, он даже не удивился, лишь пожалел девчушку: выглядела она так, словно не сиделкой была, а больной из самой «тяжелой» палаты.

Не удивился Лин и ее возвращению: дух, живущий в стенах лазарета, может притвориться больным, но никак не умереть вместе с остальными. Чего о себе он сказать не мог.

В течение нескольких дней, прошедших после долгой ночной дороги наружу, он лишился последних сил. Лин надрывно кашлял целыми часами, хватая воздух окровавленным ртом. В груди нестерпимо болело. Удушье накатывало долгими волнами, и он тонул в них, опускался все ниже, но никак не достигал дна.

В минуты редких передышек, что нехотя предоставляла ему болезнь, как подачку, Лин прятал страх, уходя в воспоминания самых счастливых лет Братства. Он говорил и говорил, а девушка, приходившая к нему каждую ночь, ловила каждое его слово.

Иногда Лину казалось, что он говорит с Алисой. Иногда он четко понимал, что рядом с ним сидит чужак и что он по сути и не знает ничего об этой девушке с тонкой фигуркой. Она может оказаться простой сиделкой или плодом его воспаленного сознания. Она может быть злобным духом, а может, призраком умершего здесь добровольца.

Лин даже нашел в себе силы спросить у дневной сиделки, не видела ли она среди остальных кудрявую девчушку, худенькую до прозрачности.

– Девчушку? – переспросила женщина, подозрительно вздрагивая. – Ох, дорогой, среди нас таких нет.

В былые времена, когда Лин еще мог испытывать любопытство, он бы вгрызся в сожженную землю, но узнал тайну своей маленькой гостьи. А теперь он лишь благодарил Святых Крылатых за таинственную собеседницу, которая делит с ним бесконечные ночи, полные бреда и окрашенные кровью.

Когда девушка легла рядом, желая согреть его, трясущегося в ознобе, Лин почувствовал, кажется, все косточки ее грудной клетки и отчаянно бьющееся за ними сердечко. Вот вспыхнули ее щеки. Вот она задышала ему в шею, прерывисто и испуганно. Мятежный дух не мог так дышать, замирать, прижимая к себе тонкими ручками мужские плечи.

В последний раз Лин ощущал такое прикосновение женских рук в ту далекую, сладкую ночь. Когда, поддавшись слабости, а может, и правда захотев этого, Алиса поцеловала старого друга, доверяясь его рукам, его губам. Даже несмотря на лихорадку Крылатый почувствовал, как память согревает его сердце.

Девушка продолжала прижиматься к нему своим хрупким тельцем, не догадываясь, что он сам прогнал озноб всего одним-единственным воспоминанием: обнаженная спина Алисы в лунном свете. Он помнил каждую деталь этой картины, каждую колкую мурашку, каждый прерывистый стон, сорвавшийся с губ.

Тишина в комнате сгустилась, стала почти осязаемой.

– Ты знала Алису? – сорвалось с губ Лина.

И он уже не мог себя остановить. Он говорил и говорил, слова лились потоком. Он никогда не позволял себе их сказать. Никому. Ни Шае, которая прекрасно понимала все без слов, ни Братьям, даже самой Алисе он не успел сказать этого.

Но девушка, все больше походившая на безликий дух лечебницы, умела слушать, как никто прежде его не слушал. Она впитывала его слова кожей, повторяла их, чуть заметно шевеля губами. Даже всякую ерунду вроде историй у костра. Будто силилась запомнить, как он говорит.

Лин откинулся на подушку и невольно признался Юли и в своей глупости, и в том, сколько времени они с Алисой потеряли только потому, что он был последним болваном.

Крылатый не сразу заметил, что юная сиделка от него отстранилась. Лин попытался подняться, желая посмотреть на Юли, но зашелся в кашле. Кровь хлынула у него изо рта, он сразу ею захлебнулся. Девушка уже вскочила, бережно приподняла его откинутую голову, зажгла пучок трав, что-то успокоительно шепча.

Она снова была рядом. Она снова ему помогла. С такой нежностью о нем заботилась только мама много лет назад, когда он разбил колено так, что обнажилась кость.

На миг ему привиделось, что это Шая заботится о нем – поддерживает его голову на весу, хлопочет вокруг него. Еще мгновение, и она запоет колыбельную. Может быть, даже ту самую, что принесла в их дом маленькая Алиса. Никто не знал эту песенку до нее, девчушка поделилась ею как самым большим сокровищем, что осталось у нее после смерти матери.

Измученному Крылатому вдруг до слез захотелось услышать знакомый мотив.

– Спой мне… – просипел он, не различая уже черты лица той, что прижимала его к себе.

И девушка запела. Выводя знакомую песню чистым и тонким голосом.

Теплая волна накрыла Лина с головой, ему стало так спокойно и легко, боль отступила, в горле больше не клокотало. Он отдался на милость мягкому прибою, что уносил его в сон. Никто не знал тайную песенку Алисы, значит, любимая сидит с ним рядом, поет и гладит по волосам. Он вдохнул поглубже, желая втянуть в себя запах ее прогретых солнцем волос. И открыл глаза.

Пахло лишь горьким отваром. Сна больше не было. Над ним склонилась полузнакомая девушка: кудрявые волосы совсем растрепались, серые глаза смотрят восторженно, на впалых щеках лихорадочный румянец.

Это была не Алиса. На него смотрели волчьи глаза старого Вожака.

Он приподнялся. В голове начала складываться цельная картина. Девочка, о которой никто не знает. Девочка, которая живет в лазарете. Девочка с серыми в медную крапинку глазами Вожака. Все слухи, бродящие по темным закоулкам Города, сплелись воедино.

В памяти воскрес стершийся образ из далекого детства. Мать приводит за руку маленькую зареванную Алису.

– Она будет жить с нами, милый, – говорит Шая. – Ее мама умерла.

– Кормилица крылатой твари, – сплетничают соседи. – Она сама виновата! Мерзкое дитя выпило все силы из бедняжки.

– Эту песенку мне пела мама, – заговорщицки шепчет ему Алиса под одеялом, которым они с ней укрылись с головой. – Это была наша тайная колыбельная. Мама пела ее только мне. И еще одной девочке, но это не в счет, она была сироткой, и мама сказала ее жалеть.

– У меня была кормилица, – испуганно объясняет Юли, протягивая к нему тонкие пальчики, – Она пела ее мне…

Громкие, полные ненависти обвинения повисли в воздухе, когда юная сиделка выскочила из палаты. Ярость еще клокотала в Лине. Ему хотелось вскочить, выплеснуть всю злобу в старое лицо Феты.

– Так вот где ты ее спрятала, старуха! – шептал он, разламывая глиняный кокон на больной ноге.

Но даже ослабив зуд, он не смог успокоиться. В груди клокотало, бешеный стук сердца отдавался по всему телу. Надеясь уснуть, Крылатый крепко зажмурил глаза и вдруг явственно услышал голос матери.

– Так жаль малышку, потерять обоих родителей… – горестно вздыхала она.

Лин вспомнил, как мать низко склонилась над потертым столом.

– Ты про Алиску-то? – отозвалась соседка, заглянувшая на огонек.

– У Алисы теперь есть мы, – твердо сказала Шая. – Я про девочку Томаса. Она-то совсем одна осталась.

Лин не мог поверить, что время сумело стереть из памяти услышанный разговор. Такой важный, такой нужный. Почему они с Алисой ни разу не обсуждали это? Почему он не попытался разузнать у любимой, что она помнит о далеких годах жизни с матерью, которая растила еще одно, чужое дитя?

Почему он за столько лет рядом с Алисой так и не удосужился узнать о ней хоть капельку действительно важного?

Мучаясь от сомнений и просыпающейся вины перед Юли, Крылатый принялся осторожно поднимать и опускать тело, словно физическое усилие, дающееся с таким трудом, могло отвлечь его хоть на какое-то время.

* * *

«Лекарей отбирают среди новорожденных, в них ищут особую чуткость к потоку древесной силы. Матери приносят своих младенцев в Рощу и оставляют наедине со Жрицами, которые проводят свои обряды с молитвами, принося древесному полукругу дары и посвящая ему песни. Когда Роща готова выбрать, Говорящий входит в ее сон, дабы узнать решение. Выбранный младенец остается в жреческом Круге взрослеть и обучаться мастерству лекарства».

Юли читала книгу, игнорируя звуки, доносящиеся из-за двери. Сегодня она сказалась больной, бабушка, зайдя к ней поутру, нашла внучку бледной и ослабевшей. Фета долго держала ладонь у нее на лбу, считала слабый пульс на вялой руке, а потом заставила Юли съесть весь завтрак и велела закутаться в одеяло и не сметь вставать.

Этого девушке и хотелось. Завернуться в одеяло, спрятаться в нем от всех горестей и обид, что поджидали за порогом комнаты.

Слез уже не было, осталось только ощущение загнанности в угол, из которого не может быть выхода. Крылатый Лин ее ненавидит, даже боится, что еще хуже. Значит, она и есть чудовище, поэтому бабушка так тщательно прячет ее в стенах лазарета.

Кто знает, может быть, Лин уверен, что именно из-за нее усилилась лихорадка. Кто знает, может быть, он и прав…

На секунду девушка представила, как она сидит рядом с парнем в его комнате, луна освещает их, нежно серебря, они о чем-то увлеченно беседуют, не замечая, что в это же время Юли вытягивает из больного последние соки жизни. Ее передернуло.

Нет. Пока амулет оставался плотным, бархатистым на ощупь, Лину ничего не грозило. Да только Крылатый об этом не знает.

«Чем раньше древесный знак отметит новорожденного, тем полнее напитает его сила Рощи. Когда внутренний сосуд заполняется живительным соком Дерева, выбранный принимает первое изменение. Свет должен вырваться из ладоней врачующего и наполнить страждущего благодатью. Так Лекарь вступает на путь своего ученичества».

«Но как сказать ему об этом?» – думала Юли, перелистывая странички.

Войти и заговорить с Крылатым казалось ей немыслимым. После тех слов, что он кричал ей вслед, после ненависти, что плескалась в его глазах, как могла девушка перешагнуть порог его палаты?

Она было подумала написать ему письмо. Большое и красивое, как в старых сказках бабушки. Начать издалека, рассказать ему об одинокой жизни в закутке, о медальонах и отце. Написать все, что она помнит о страшном дне, когда первый амулет рассыпался в детских пальчиках, и боль пронзила ее раскаленным жалом. Рядом не было ни Феты, ни отца. Только испуганная кормилица. Она схватила девочку в охапку и понеслась к общему дому. Сколько бежала женщина по пыльным улицам? Юли не знала. Но этих минут оказалось достаточно, чтобы добрая кормилица лишилась всех жизненных сил. Наверное, она чувствовала, что слабеет. Ей бы отбросить мерзкое создание, растоптать его в пыли, но женщина только сильнее прижимала к себе тельце Юли и бежала к Томасу. После этого кормилица не прожила и дюжины дней.

Юли не помнила этого, да и не могла. Как только она пыталась мысленно вернуться в тот день, голову начинало сдавливать, а в ушах предательски стучало.

Как вместить все это в буквы? Как передать Лину всю тяжесть вины? Как описать ему бесконечное одиночество, которое если и смог кто-то скрасить, то только он? Разве об этом получится написать?

Юли знала, корявые строчки покажутся ей надуманными, даже простое и ясное «извини», что так и рвется из нее, не передаст, как сильно она сожалеет. Нет, она должна поговорить с Крылатым. Если бы он только дал ей минуточку. Не закричал, не стал выплевывать злые слова. Тогда она соберется, она сможет объяснить ему.

Никогда в жизни, полной смертей и боли, ей еще не было так страшно. Первый раз самой Юли было что терять.

«Предчувствие первой ступени настигает Лекаря, принимающего знания от Рощи в затворничестве и покое, в миг наивысших внутренних переживаний. Лишь яркое чувство, чистейшее в своей остроте, может побудить Лекаря поделиться жизненной силой со страждущим».

Юли уже не читала. Книга свесилась с края кровати, пока девушка, уткнувшись лицом в ладони, собиралась с мыслями. Решиться зайти в одиночную палату оказалось проще всего, но как придумать слова, что ей помогут?

За окном темнело. Совсем скоро Фета заглянет в комнату, чтобы еще раз приложить руку ей ко лбу лоб и уложить внучку спать. Юли решила, что оттягивать встречу с Лином не станет, томительное ожидание было хуже всего.

Как только озабоченная Фета в последний раз подоткнула под нее покрывало и ушла к себе, Юли вскочила с топчана. Холодная вода из умывальника придала ей смелости. Девушка насухо вытерла лицо, пригладила непослушные волосы и глубоко вздохнула.

Она так и не решила, что именно скажет молодому Вожаку. Лин мог поднять крик, как только она постучится в дверь. Он мог обругать ее, а мог встретить гнетущим молчанием.

«А еще он мог уже умереть, идиотка ты эдакая», – резко сказала себе Юли.

Девушка вышла в коридор, прислушалась к сопению и хриплому дыханию спящих больных и решительно проскользнула в одиночную палату. Без стука.

Лин стоял у окна, опираясь на костыли. На нем была больничная рубашка. Юли помнила, что у ворота на ней есть маленькая заплата, она поставила ее собственными руками. Отчего-то мысль об этом наполнила ее нежностью. В это мгновение Крылатый обернулся. Его глаза сверкнули в зачинающихся сумерках.

– Что тебе нужно? – холодно спросил он.

Юли замешкалась. Она чувствовала: еще секунда, и он ее просто выгонит вон.

– Мне нужно объяснить тебе… – начала она и осеклась под тяжелым взглядом.

– Объяснить что? Как ты это делаешь? – продолжил за нее Крылатый. – А может быть, ты хочешь подкрепиться, а я подходящая добыча?

От возмущения Юли умолкла на полуслове. Она стоит сейчас перед ним, взволнованная и испуганная, а он говорит таким равнодушным тоном, словно они не провели здесь столько ночей наедине с его болезнью.

– Хочешь узнать, как я это делаю? – вспыхнула она, забывая все предостережения Феты. – Вот!

Юли запустила руку под ворот рубашки и достала деревянный медальон. Лин замер. Он не дышал, казалось, вид амулета на фоне ткани рубашки девушки ввел его в транс.

– Откуда он у тебя? – чуть слышно выдохнул Крылатый. – У тебя же нет крыльев! Нет?

– Нет, – растерянно ответила Юли, забывая все, что хотела сказать.

– Я не верю. – Лин покачнулся на костылях, но отпрянул, когда девушка проявила намерение его поддержать. – У тебя должны быть крылья, если в Братстве отдали тебе медальон, ты должна быть с крыльями.

Юли осторожно приблизилась к нему.

– Послушай, – заговорила она, – у меня нет крыльев. Медальон нужен, чтобы…

Но Лин ее уже не слушал, отбросив костыли в сторону, он одним движением подскочил к Юли, схватил ее за плечи и развернул к себе спиной. Девушка не успела издать ни звука, а его длинные, цепкие пальцы уже разодрали на ней рубашку.

Юли окаменела. Ей было невыносимо страшно.

– Не может быть! – рычал Лин, проводя по бледной коже ладонями.

Под его руками была обычная девичья спина. Тощая и хрупкая, с острыми позвонками. Но на ней не было ничего, что доказывало – она прошла испытание, медальон принял ее тело, врос в него, оставляя между лопатками два бугорка, сделал Крылатой.

Наконец он отпустил девушку, доковылял до кровати и рухнул на нее.

Юли отскочила от него, подхватывая опадающую ткань рубашки. Она смотрела на Лина округлившимися глазами испуганного зверька.

– Я не понимаю, – проговорил он, прикрывая глаза ладонью. – Не понимаю.

– Медальон не дает мне крыльев, как тебе, – прошептала Юли. – Он нужен мне, чтобы выжить. Он дает мне силы.

Лин медленно отвел руку от лица и посмотрел на девушку. Испуганная, но решительная. С обнаженными плечами и острыми ключицами, прижимая к груди разодранную рубашку. Юли напряженно смотрела на Крылатого.

– Я не знаю, почему это со мной случилось, – начала она, оправдываясь. – Но мне с рождения был необходим медальон. Отец принес мне его…

– Томас, – произнес Лин так, будто выплюнул это имя, будто оно обожгло ему рот. – Предатель!

– Отец принес мне медальон, – упорно продолжала Юли, – потому что мама просила его защитить меня…

– Он не имел права! – Голос Лина сорвался. Он подышал, успокаивая кашель. – Медальонов почти не осталось, а он подарил один из них своей дочурке! Город растерзал бы его, если бы узнал.

– Потом мне нашли кормилицу, – не слушая его, прошептала Юли. – Она пробыла со мной несколько лет, ухаживала, заботилась, а когда медальон рассыпался, я… я начала пить из нее силу.

Тишина повисла в комнате.

– Мне было пять! – жалобно выдохнула Юли, видя, как расширяются зрачки Крылатого.

– Сколько? – выдохнул он. – Сколько медальонов украл у города Вожак?

– Я не знаю, – растерянно ответила девушка.

Ей никогда не приходило в голову, что отец совершал преступление каждый раз, когда приносил ей новый амулет. Ее жизнь была построена на тонких коробочках с деревянными пластинами внутри. Ей было страшно признаваться Лину в смерти кормилицы. Но она и подумать не могла, что самое мерзкое в ее рассказе совсем не это.

– Сколько? – Лин уже кричал.

Он было поднялся, но зашатался, болезненно втянув воздух через нос. Юли подала ему руку, но Крылатый не оперся на нее, он вцепился в девушку, притянул ее к себе и встряхнул так, что медальон выскочил из-под скомканной ткани рубашки.

– Ты знаешь, что это? – сказал он ей в лицо. – Это спасение всех выживших! Каждый медальон позволяет приносить в город еще немного воды и еды, обеспечивает защиту. Твой спокойный сон, твои обеды и твое питье. А ты, мерзкая пигалица, отбираешь у всех надежду! Ты у нас отбираешь крылья!

Юли пыталась вырваться, но сильные пальцы Крылатого держали ее крепко. Страх перехватил горло. Она хотела закричать, но не могла. В этот момент ей казалось, что Лин готов убить ее. Ударить затылком о каменную кладку, задушить. Сорвать с нее медальон.

– Отпусти ее, – голос Феты, властный и тяжелый, наполнил одиночную палату.

– Ты знала? – Лин перевел взгляд с Юли на вошедшую женщину. – Старуха, ты знала? Ты пригрела на груди дочь предателя?

– Отпусти ее, – повторила Фета и встала перед замершим Крылатым. – Сделай, что я говорю, мальчик, мне не хочется причинять тебе боль.

– Да что ты можешь… – начал было Лин, но волна обжигающего воздуха уже откинула его к стене.

Он разжал руку, и Юли рухнула на пол. Она не помнила, как бабушка принесла ее в комнату. Ее мелко трясло, горло перехватили слезы. Девушка прижимала руки к обнажившейся груди. Рубаха осталась лежать на полу одиночной палаты.

– Что же ты натворила, девочка? – услышала она голос Феты, теряя сознание.

Глава 6

Пыльная буря за окном накинула на весь мир серо-бурый покров. Вихри закручивали пепел, швыряя его в окна притихших домов. Ветер тоскливо завывал в горах, и песня его тянулась нескончаемой, заунывной нотой, все глубже проникая в душу слушающего. А слушать приходилось всем. От воя нельзя было укрыться. Люди плотнее затворяли двери, закладывали щели в ставнях одеялами. Лучше всю ночь зябнуть, но не слышать пронзительный голос пыльного ветра.

А ветер пел. Он рассказывал историю сожженных земель. Он выл о каждом развеявшемся в прах дереве из Священной Рощи, о людях, вспыхнувших яркими фитильками на его глазах. Он пел о барханах. О том, что уже умерло, о том, что обязательно еще умрет.

Юли с ногами забралась на топчан, плотно запахнувшись в покрывало. Она пришла в себя на рассвете. Небо уже затянула пылевая взвесь. И с тех пор Юли не шевелилась. Она слушала, как ветер завывает, проникая сквозь рассохшиеся оконные рамы, и ей казалось, что она понимает его песню, что он поет только для нее сегодня.

Печаль нескончаемой песни бури была близка Юли. Ей самой хотелось выть сейчас, прокусывая губы до крови. Лишь бы заглушить отчаяние прошлой ночи. Но вой застрял в горле, не давая ей даже расплакаться.

Зато ветер, несмолкающий плакальщик сожженной пустыни, старался сегодня за них обоих.

– Плачь, плачь! Расскажи мне, как смертен каждый вдох. Пообещай, что все мы умрем и боль закончится. Спой мне, как рассыпается прахом живущее… Спой, – просила бы Юли, если бы смогла выдавить из себя хоть слово.

Но слов больше не было. Не было рядом и бабушки. Фета не пришла к ней с рассветом. За дверью не слышалось ни единого шороха. Словно весь лазарет погрузился в беспробудный сон. Словно весь лазарет вымер за прошлую ночь.

Если это и произошло, Юли бы не удивилась. Она рассматривала синяки, расцветающие на руках. Они были единственным доказательством, что Крылатый и правда схватил ее вчера, чтобы вытрясти признание.

«Сколько? Сколько их было»? – звучало в ушах Юли, и она снова видела перед собой горящие яростью глаза Лина.

Девушка и правда не знала, сколько медальонов истончилось на ее груди. Сколько раз отец приносил новый амулет? Скольких она оставила без крыльев? Скольких выживших – без надежды на еще один день? Вопросы роились в голове, множились, больно жаля ее, подобно пчелам из сказок Феты. Годы, проведенные в неведении, обернулись невыносимой мукой.

На прозрачной коже предплечий темнели отпечатки мужских пальцев. Юли смотрела на них не моргая.

* * *

– Значит, буря… – произнес лежащий на кровати Лин, осторожно выпрямляя сломанную ногу.

– Ты должен поклясться, мальчик, – настойчиво говорила Фета, склоняясь над ним, – что никому не расскажешь о Юли. Это останется нашей тайной.

– С чего ты взяла, старая, что я решу предать Братьев? Ради чего? – Крылатый силился сохранить спокойствие, но образ властной тени, отбрасывающей его к стене, все еще не выходил у него из головы.

– Ради нее, – просто ответила старуха. – Ради девочки, что приходила к тебе каждую ночь, соколик. Разве ты не чуял в ней силу? Чуял. Я знаю.

– Ничего я не… чуял, – возразил Лин, постаравшись придать голосу уверенность.

Фета зашлась каркающим смехом, обнажая голые десны.

– Еще бы. Девка перед тобой разве что не пляшет, чего бы не делать вид, будто ни о чем не подозреваешь.

– Я не просил ее приходить. – Краска начала заливать щеки Лина.

– Но не прогонял, – заключила Фета, успокаиваясь. – Свою летунью себе намечтал, а девчонка моя и рада была тебе подыграть. По силе, милок, она не нам с тобой чета. Нельзя, чтоб о ней узнали… Никак нельзя.

– Это не ее сила! Это сила Братства… – Крылатый даже привстал на подушках, но кашель тут же уложил его снова.

Фета вытащила из кармана передника связку трав, подожгла ее о пламя свечи, подула, чтобы тонкие стебли не горели, а лишь тихонько тлели, исходя пахучим дымом, и поднесла пучок к лицу Лина.

– У нее прав на вашу силу куда больше, – наставительно сказала старуха, пока он жадно вдыхал дымок. – Я ее ращу сиротинкой не для старика, не для Братьев твоих. Нет. Рано о ней еще узнавать, вот если бы Алиса вернулась…

Лин вздрогнул, отворачиваясь от Феты.

– Алиса вернется, – прошептал он.

– А коль вернется, так ей нужна будет моя девочка. – Старуха присела на кровать рядом с Крылатым, расправляя завернувшийся ворот его рубашки. – Ничего не выйдет, если Юли повесят на площади. Не говори про нее – никому не говори!

Лин, продолжая сверлить взглядом стенку, чуть заметно кивнул. Потом выдавил сквозь зубы:

– Я подумаю.

– Подумай, соколик, хорошо подумай, – вздохнула Фета, поднимаясь. – Буря-то до утра теперь выть будет. Времечко тебе подумать есть. Никто не придет, никто не помешает.

Она проковыляла к двери и остановилась там. Лин медленно перевел взгляд от стены к входу. Он точно знал, что увидит: сгорбленная, поддерживающая рукой поясницу, седая, морщинистая, слабая, привычная всем Фета. Крылатый помнил ее такой с самого детства. Он слушал ее глупые сказки и приносил ей с вылазок высохших песчаных тараканов.

Но у двери стояла незнакомая женщина. Статная, как сильное дерево, с гордым профилем и абсолютно прямой спиной, она смотрела на Лина не моргая. Взгляд ее мерцающих серебряных глаз пронзал его насквозь. В комнате вдруг запахло влажной землей и прелыми листьями. Женщина откинула за спину тяжелую косу и протянула к юноше руку. Тонкие, фарфоровые пальцы выскользнули из широкого рукава ее изумрудного платья.

– Думай, Крылатый. Но если надумаешь не так, то уж не обессудь, – раздался наполненный властной силой голос, и Лина обдало потоком обжигающего ветра.

Лин зажмурился, а когда открыл глаза, в комнате уже никого не было. Лишь тонкий изумрудный листик, медленно кружась, опустился на пол там, где мгновение назад стояла старая Фета.

* * *

Бабушка не приходила. Живот начало сводить от голода, но Юли так и не осмелилась опустить ноги с кровати. Лазарет погрузился в странную, непривычную тишину. Только ветер тянул свою песню, засыпая серым пеплом пол у окна, да первые сумерки опускались на запыленные, пустынные улицы за окном.

Юли сунула руку под матрас и нащупала старую книжку. Тревога грозила накрыть девушку с головой, обратившись паникой. Нужно было отвлечься от тяжелых мыслей, но сон не приходил, а сидеть, уткнувшись лбом в колени, ловя каждый шорох в коридоре, было невыносимо.

Юли наугад открыла книгу где-то посередине и опустила взгляд на первую строку на странице.

«Выйти из границ тела, стать светом, стать страждущим и силой, что его полнит. Предчувствие первой ступени накроет с головою каждого, решившегося на шаг в небытие».

Знакомые буквы складывались в понятные слова. Но когда Юли чуть слышно проговаривала фразы целиком, у нее покалывало язык.

«Жреческий круг затворничества и поклонения Роще разомкнется перед Лекарем. Он покинет дом свой, что был ему тюрьмой, он покинет мир свой, устоявшийся во тьме, он придет к свету, способному исцелять недуги каждого, кто желает исцеления».

Протяжной болью заныли кончики пальцев. Синие жилки на запястьях перечеркивали полупрозрачное полотно кожи. И только следы вчерашней борьбы с Крылатым темнели на предплечьях. Юли осторожно провела по одному из синяков, но не почувствовала боли, наоборот, пятно будто бы побледнело, согреваясь от прикосновения.

«Путь Лекаря – есть путь отречения от людского бытия. Лекарь не имеет дома и земли, он не молится в Роще, не просит милости у государя. Лекарь стремится быть там, где нужны свет и сила, напитавшие его в избытке в святых местах».

За дверью послышались шаги. Бабушка быстро ковыляла по коридору. Мимо своей комнаты и общего зала, мимо одиночной палаты и закутка Юли, мимо тяжелых больных и новичков она шла к двери. За окном выл ветер, бросая песок и золу в ставни лазарета.

Юли выбралась из-под одеяла и вскочила, чувствуя, как приятно холодит пол ее разгоряченные ступни. На ней была длинная рубаха, в которую обрядила ее Фета, когда она еще не пришла в себя. Подойдя на цыпочках к двери, девушка осторожно выглянула в коридор.

Фета стояла у самого выхода, прислонившись лбом к стене. Юли прислушалась. Бабушка что-то шептала, мерно покачиваясь.

Медальон на груди призывно задрожал. Юли дотронулась до него пальцем и почувствовала, как деревянная пластина нагревается от ее прикосновения. Жар разбегался широкими кругами от груди по всему телу, как расходятся по воде круги от брошенного в нее камня. Лицо девушки пылало. Она, словно в забытьи, принялась покачиваться из стороны в сторону, подражая движениям Феты.

– Дай мне знак, поющий, – шептала старуха. – Дай мне знак, как поступить. Ты проклял меня видеть смерть, но не умирать. Ты вручил мне последнее знание, так дай же знак! Помоги выбрать, поющий!

Бабушка медленно опустилась на колени, пряча лицо в плотно сомкнутых ладонях.

– Я не могу дать волю силам, что живут во мне, без твоего согласия! Дай мне знак, поющий! – Шепот перерос в рычание.

Фета застыла, словно ждала ответа. И ветер, бушующий снаружи, ответил ей. Одним мощным порывом он распахнул тяжелую дверь. Бабушка быстро поднялась. Она всматривалась во что-то на улице.

Юли, забывая, как дышать, сделала пару шагов по коридору, желая увидеть то же, что видит Фета. Но за порогом шумела пыльная буря. Ветер разносил по улицам все, что сумел принести из-за гор. Песок медленно оседал на дома, меняя привычный облик Города. Снаружи не было ничего, похожего на знак.

Но Фета, вытянувшись в струнку, разглядела что-то. Она, не оборачиваясь, шагнула за порог. Ветер плотоядно заурчал, поглощая жертву.

Юли ринулась по коридору к выходу в надежде успеть схватить бабушку за рукав, затащить ее обратно. Но за порогом ее уже не было, не было ее и на крыльце, двор тоже оставался пустым.

И только когда она всмотрелась вдаль, Юли показалось, что за поворотом дороги, в серо-желтом завихрении бури мелькнула высокая фигура женщины в дорогом изумрудном платье.

Девушка растерянно моргнула, и женщина растаяла в пыльной пелене. Ветер уже успел нанести за порог целую кучу серого песка. Юли медленно потянула тяжелую дверь на себя. За ее спиной кто-то надсадно кашлянул. Раз, другой. Из соседней палаты ему ответили судорожными хрипами. Все снова утихло.

Одурманенные травяной настойкой, больные мирно спали в своих кроватях, не подозревая, что лазарет отрезан от всего города разбушевавшимся ветром. Юли потопталась у дверей, надеясь услышать шаги возвращающейся Феты, и побрела по коридору, радуясь, что все обитатели лечебницы успокоены драгоценным отваром и видят сейчас мирные сны.

Проходя мимо плотно запертой двери одиночной палаты, Юли вздрогнула, вспомнив, что травяная настойка могла усыпить всех, кроме Крылатого. Девушка бросила взгляд на свои руки – яркие отметины пальцев Лина наливались синевой – и поспешила к себе.

* * *

Лин слышал, как дверь лазарета распахнулась. Ветер устрашающе завыл. В Братстве всегда боялись пыльных бурь. Они слепят глаза, песок забивается в оперение, делая крылья неподъемными, и угодивший в такой капкан Крылатый невольно оказывается на земле, где стремительные потоки ветра подхватывают его и швыряют на самые острые камни.

Но и защищенный стенами лечебницы, Лин не чувствовал себя в безопасности. Ветер выл снаружи, песок медленно сыпался на пол. У окна уже скопилась приличная куча. На языке привычно горчило, сколько ни прикрывай лицо платком. Зола пробивалась сквозь ткань, оседала на коже, свербила в горле. Лин закрывал глаза, ему казалось, что он находится где-то в пустыне. Лежит на песчаном холме. Пепел медленно сыпется на него сверху, и под тяжестью его Лин все глубже погружается в рыхлый плен.

Крылатый заставил себя очнуться, открыл глаза и даже приподнялся над подушками. Но дышать от этого легче не стало. Горечь песка, что нанес в палату разыгравшийся ветер, наполнила воздух и проникла в воспаленное горло. Удушье накатывало волнами, и каждый следующий приступ длился дольше предыдущего, так что Лину было все труднее делать даже глоток воздуха.

Лина начало подводить зрение. Алиса ему больше не чудилась, но теперь Крылатому казалось, что из дальнего угла палаты на него смотрит высокая женщина в изумрудном платье. Она не говорила ни слова. Просто смотрела на него, не мигая и не дыша.

Из-за этого пристального взгляда Лин не мог найти себе места. Нога пульсировала болью, в груди клокотало, а во рту все чаще появлялся металлический привкус – привкус крови.

Лин потянулся к пиале, желая попить воды. Но она оказалась пуста. Крылатый мог поклясться, что услышал злобный смешок из угла, где виднелась женская фигура.

– Старая ведьма! – прошипел он, откидываясь на подушки.

Без воды и сил, корчащийся от удушья и боли в ноге, Крылатый остался совершенно беспомощным. Фета наказала ему хорошенько подумать и сделала все, чтобы решение его оказалось правильным.

Лину было жаль девчонку. Он толком и не понял, зачем ей понадобились медальоны. Но мысль, что старый Вожак приносил сюда все новые и новые амулеты, врал и предавал Братьев, говоря им о чести и долге многие годы, лишала Лина способности к сопереживанию.

Когда он увидел на шее девчонки тонкий шнурок со знакомым кругляшком медальона, Крылатый потерял голову. Он со стыдом вспоминал, как схватил бедную девочку, стремясь сделать ей больно, отомстить за содеянное Томасом. Он что-то кричал, тряс ее, был готов ударить кудрявой головой о стену, лишь бы она наконец поняла, что натворил ее отец. Что все они наделали.

Лин чувствовал свою правоту до той минуты, когда представил, как посмотрела бы на него Алиса, зайди она тогда в палату. Взбешенный Крылатый, который трясет, схватив за руки, полуголую девчонку. Нет, такого бы Алиса не приняла. Даже все оставшиеся медальоны не стоили бы ее осуждающего взгляда.

И теперь Лину было стыдно. Если бы мог, он бы пошел и извинился перед девчонкой. Он бы ей объяснил, как тяжело дается каждому из Братьев право носить на теле деревянную пластинку. Какую боль приносит трансформация, сколько правил должен исполнять Крылатый, как часто каждому их них приходится рисковать собственной жизнью и подвергать риску жизни товарищей. И как невыносимо было увидеть священный амулет на груди ничего не понимающей девочки, сбивчиво рассказывающей ему глупую историю своей никчемной жизни в палате лазарета. На груди человека, не знающего ничего ни о крыльях, ни о полете.

Но время было упущено. Лин плохо помнил, что случилось после того, как Фета, вдруг преобразившаяся, откинула его к стене одним-единственным властным взмахом руки. Кажется, он отпустил девчонку, и та упала у его кровати. Кажется, Фета унесла ее так, словно бы девочка совсем ничего не весила. Наутро Лин увидел только разорванную рубашку Юли, что так и осталась валяться на полу. Рубашку до сих пор никто не забрал, и Крылатый болезненно морщился каждый раз, когда взгляд на нее натыкался.

Он закашлялся, переворачиваясь на бок. Пить хотелось все сильнее. Еще немного, и он бы взвыл, умоляя старую ведьму принести ему глоток воды в обмен на вечное молчание. К тому же вечность в его случае стоила до смешного мало. Как раз одну чашку горчащей воды.

Но в коридоре не было слышно шагов. Даже соседние палаты, из которых нет-нет, да раздавался кашель и хрипы, забылись в обморочном молчании. Окутанный дурманом лазарет словно вымер.

– Даже тут не повезло, – ухмыльнулся Лин, облизывая сухие губы.

Время шло, медленно переливаясь из одной чаши незримых весов в другую. Крылатый то засыпал, то, вздрагивая, просыпался. Ему чудилось, как заботливые руки подносят к его губам пиалу с прохладной водой. Так было много ночей подряд. Хрупкая Юли поддерживала его во тьме удушья. Но сейчас ее не было рядом. Лихорадка же словно поджидала все это время, когда юная сиделка оставит его в одиночестве.

Лин чувствовал, как стремительно подчиняет себе его тело отступившая было болезнь. Еще вчера днем он слушал удивленно-радостные восклицания Братьев, мол, вот как хорошо держится их Вожак. Авось станет первым, кто выйдет из лазарета своими ногами, дайте только перелому зажить.

Он и правда чувствовал себя на удивление сносно все последние дни. Кашель сжимал грудь, но давал дышать. Кровь шла изо рта во время приступов, но останавливалась. Обязательно останавливалась. Лин объяснял это все своей исключительной крепостью, мифической силой крыльев, надежно спрятанных в теле.

Но теперь, когда юная сиделка покинула его, он вдруг почувствовал, что последняя преграда между ним и грядущим концом рухнула. Исчезла. Испарилась, уничтоженная его собственными руками прошлой ночью.

– Эй, кто-нибудь! – закричал наконец Крылатый, свешиваясь с кровати.

От громкого крика горло перехватило судорогой. Он набрал воздуха в ноющие легкие, желая крикнуть еще раз. Но с губ сорвался лишь хриплый стон, а следом за ним хлынула кровь. Она залила край простыни, потекла вниз на пол, и Лин с ужасом наблюдал, как образуется алая лужа у ножек кровати. Он не мог отвести глаза, подняться, позвать на помощь. Он просто смотрел, как из его рта вытекает сама жизнь.

В груди хрипело и булькало, голова кружилась, тело перестало слушаться. Он уже не видел ничего вокруг, не пробовал вдохнуть хотя бы немного воздуха – просто ждал, когда сознание милостиво покинет его, силясь не упасть до этого мгновения лицом в лужу собственной крови на полу.

Стены одиночной палаты принялись сближаться, давя на Крылатого, стискивая его, сжимая, ломая грудинные ребра. За окном тянул свою песню ветер, а пыль, нанесенная им сквозь ставни, медленно оседала в кровавую лужу.

Руки, на которые Лин опирался, еще поддерживая свое тело, ослабели, и он начал медленно сползать вниз, в самый омут, не чувствуя ничего – ни кашля, разрывающего его изнутри, ни удушья, почти лишившего его жизни, ни вкуса крови, что заполнила рот.

* * *

Юли не находила себе места. Она то металась от одной стены своего закутка к другому, то всматривалась в окно, за которым было видно лишь пылевые наносы да то, как порывы бешеного ветра расшвыривают песок и пепел. В коридор из палат лазарета неслись слабые хрипы, легкие стоны с редким кашлем. Весь мир отдался дурманному сну.

Юли и рада была бы сейчас вместе со всеми мирно спать и видеть спокойные сны, но вместо этого девушка снова и снова подходила к окну. Бабушки видно не было.

Не было и высокой женщины в изумрудном платье. Юли не позволяла себе задуматься, что же она увидела, замерев в коридоре, – она гнала эти мысли, точно зная, что сойдет с ума, если в них погрузится.

«Бабушка ушла за помощью, – беззвучно твердила Юли. – Бабушка ушла за помощью, а мне просто что-то почудилось. Ерунда. Ерунда».

Но уверенности в этом у нее оставалось все меньше.

Девушка присела было почитать, но буквы расплывались, стоило только опустить на них взгляд. Ей больше не хотелось ни пить, ни есть. По рукам то и дело пробегали мурашки. Что-то сгущалось в воздухе. Что-то тревожное и всеобъемлющее. Больше пыльной бури за окном, больше ярости Лина вчерашней ночью, почти такое же большое, как таинственная женщина в изумрудном, которой вдруг стала Фета, ступающая за порог.

Юли со стоном сжала ладонями голову. Кудряшки свалялись и потускнели. Девушка чувствовала себя грязной и никчемной. Внутри разгоралось всепоглощающее желание действовать.

Ей хотелось вскочить, закричать, что есть мочи, встряхнуться, сделать что-то нужное, очень важное. Сделать то, что ей предначертано.

Она чувствовала, как в груди поднимается обжигающая волна силы, как дрожит на шее медальон. Тяжело дыша, Юли выскользнула в коридор и прислушалась.

Из одиночной палаты доносились хрипы.

В одну секунду девушка оказалась у двери, распахнула ее и вошла внутрь. На скомканной постели лежал Крылатый. Бледный, весь в крови, он, кажется, уже не дышал.

Юли упала на колени рядом с ним, не замечая, что угодила в широкую лужу крови. Она прикоснулась к влажной щеке Лина, и тот слегка вздрогнул, почувствовав прикосновение ее пальцев.

Крылатый застонал, силясь открыть глаза.

– Алиса? – выдохнул он и снова захрипел.

– Алиса, – утвердительно сказала Юли, поддерживая его голову.

Откуда-то она знала, что Лину осталось всего несколько вдохов, ровно на один меньше, чем выдохов. Нежность захлестнула ее, сметая на своем пути обиду прошлых ночей. Ей было уже не важно, кем она ему видится. Юли в это мгновение хотелось только одного – заставить умирающее тело дышать. Дышать свободно и легко, так, как дышит сейчас она.

– Спи, моя птаха, спи, – прошептала девушка, прижимая к себе вихрастую голову Крылатого, – солнце ушло за скалы.

Лин застонал, из уголка его рта полилась тонким ручейком алая кровь.

– В мире моей любви пахнут так пряно травы, – пела Юли.

Она осторожно опустила Крылатого на подушки и вдруг, не задумываясь ни на секунду, одним движением разорвала рубаху у него на груди.

– Спи, не видать огня, боли, печалей, страха, – уже громче запела она, прикрывая глаза.

Юли дотронулась до холодной кожи Лина, пробежала пальцами по ребрам. Сквозь веки она видела, как чернеет хворь в его теле и как собирается свет в ее прозрачных ладонях. Волна тепла поднималась из груди, становясь волной света. Он медленно проходил по тонким венам, озаряя их.

– Там, где люблю тебя… – еле слышно проговорила девушка.

А свет уже струился сквозь кончики пальцев, вливаясь в грудь Крылатого. Рассеивая темные пятна, пожирающие его изнутри. Еще мгновение она пылала собственным пламенем, медленно сжигающем ее, безболезненно, но неотвратимо, и вот тело Лина уже сверкало, полное ее силы.

– Спи, засыпай же, птаха, – выдохнула Юли, падая ничком на залитый кровью пол.

Медальон на ее хрупкой груди, истлевший по краям так, словно горел вместе с ней, вздрогнул и рассыпался в мельчайший древесный прах.

В этот же миг Лин заворочался на постели. Ему снился долгий, томительный сон. Он отчего-то был в лазарете, задыхался, захлебывался кашлем и кровью. Старая Фета приснилась ему злобной ведьмой, держащей в заточении хрупкую кудрявую девочку, которая живет за счет могущества крылатых медальонов.

– И приснится же! – вздохнул он, с наслаждением потягиваясь.

Тело полнилось молодой силой. Хотелось вскочить, добежать до Черты и прыгнуть вниз, вопя от ужаса и восторга. А потом долго летать над пустыней. Он давно не чувствовал себя таким живым и бесстрашным.

– Алиска! – крикнул Лин, не открывая глаз. – Мне такой сон приснился! Если принесешь завтрак, так и быть, расскажу!

Ответом ему стала гнетущая тишина. Так тихо никогда не было в общем доме. Лин открыл один глаз и увидел над собой низкий потолок лечебницы из сна. Ничего не понимая, он вскочил и спустил ноги с кровати. Ступни с противным хлюпаньем увязли в чем-то холодном. Лин опустил глаза и еле сдержал крик.

Густой запах крови ударил ему в нос. Возле кровати лицом в алой луже лежала Юли.

Лин вспомнил все мгновенно. Объятый леденящим ужасом, он поднял девушку на руки и аккуратно положил на кровать. Юли не дышала.

Не зная, что делать, не соображая толком ничего, Лин зачем-то принялся оттирать кровь с тонкого личика. Словно бы это могло вернуть ее назад. Крылатый смутно помнил, что задыхался в одиночестве, а потом кто-то пришел к нему, шептал что-то, прогоняя хворь ослепительным светом. Тогда он решил, что это и есть смерть. И что она куда более милосердна, чем думают живые.

Но к нему приходила не смерть.

– Что же ты натворила? – говорил он, вытирая кровь с бледной кожи щек. – Что ты натворила, глупая?

Лин не чувствовал, что по его лицу уже текут слезы. Он все тер краем простыни безжизненное лицо.

Когда дверь со скрипом распахнулась, Лин даже не повернулся. Весь его мир вдруг сжался до размеров бледного пятнышка – девичьего лица. А воздуха стало не хватать не из-за удушья, а от тоски, жалости и нежности к маленькой Юли. Если бы он только мог что-то изменить. Если бы хоть кто-то мог.

– Отойди, – услышал он знакомый голос.

Чья-то рука решительно отодвинула его. Лин поднял глаза и увидел, как Алиса – его Алиса, живая! – склоняется над Юли.

Крылатая силой разжала зубы девушки и поднесла к ее рту горлышко фляги. Серебряная жидкость со странным, свежим запахом увлажнила губы Юли. Девушка судорожно вдохнула, закашлялась, забилась в судороге, но через мгновение открыла глаза и принялась жадно глотать льющийся из фляги сок.

Алиса обессиленно присела рядом, мягко поглаживая Юли по спине.

– Пей. Слава Крылатым, я успела, – прошептала она, а потом повернулась к Лину. – Ну и натворили вы дел…

Глава 7

Уже на подлете к Городу Алиса поняла, что буря разыгралась не на шутку. Последняя граница, обычно отделявшая мир ядовитых гроз и опасностей от мира выживших, была словно вывернута наизнанку.

Со стороны пустыни светило жаркое солнце. Оно нагревало спину Крылатой даже сквозь плотную кожу куртки. На бездонном голубом небе не было ни единой тучи. Горячий воздух заполнял все пространство, погружая мир в полуденную дрему.

Пылевые холмы проплывали под Алисой, причудливо меняя очертания. На песке виднелись выходы из лисьего городка. Крылатая мельком подумала, а не опуститься ли и не предложить Чарли познакомиться с родичами, вдруг они его примут.

Но лис, словно услышав ее мысли, прижался к груди девушки мягким бочком и недовольно зарычал.

– Ну, как хочешь, друг, – улыбнулась Алиса, втайне довольная выбором зверька.

За долгие дни их общего пути к Дереву и обратно Крылатая успела привязаться к лису. Он понимал ее без слов, умилительно поводя большими оранжевыми ушами. Зверь был единственным, кто видел все случившееся с Вестниками в пустыне. И пусть он не смог бы выступить перед Городом в ее защиту, зато его теплый мех и понимающий взгляд темных глазок-бусинок вселяли в Алису уверенность.

Да и боялась она скорее по привычке, чем на самом деле. Долгие годы вся ее жизнь была упорядочена в соответствии со строками Закона. Она могла перечислить все свои обязанности наизусть и не запнуться, даже если разбудить ее посреди глубокой ночи. Она вставала с рассветом, выполняла рутинные задания, хлопая по плечам Братьев, и была счастлива. Ровно настолько, сколько мог позволить себе счастья Крылатый.

Но теперь все изменилось. Целый мир показал ей свою изнанку, предоставив возможность встретить Божество – сделав ей самый важный в жизни, но смертельно опасный подарок.

Алиса летела домой, но уже сейчас четко понимала: ничто больше не будет так, как прежде. Сила, которой поделился с ней Алан, широким потоком вливалась в Крылатую. Неясные образы вставали перед глазами.

Иногда, засмотревшись на песок, она вдруг начинала видеть, каким был мир до Огня. И тогда все вокруг становилось ярким, полным зелени и зверей. По лесу, что когда-то рос на этих землях, бродили гордые олени, повсюду доносились птичьи трели. Алиса видела даже людей, пробирающихся сквозь заросли.

Алисе хотелось приземлиться рядом с ними. Заговорить, предостеречь от страшной беды, что случится с потомками такого прекрасного рода. Но стоило только моргнуть, как видение начинало блекнуть, и вот внизу снова был лишь бурый песок со скользящей по нему крылатой тенью.

Прошлое невозможно изменить. Нет такого пути, что привел бы назад, к истоку от устья. Вчерашнего дня не вернуть даже самому сильному, а самый мудрый и пытаться не станет. Поэтому Алиса так спешила. Впитав в себя крылатый сон, она поняла, как много ошибок может совершить человек, если поддастся простому и понятному желанию – обрести неограниченное могущество и бессмертие, покорив великую силу Рощи. Все низменное в роду человеческом привело к сожженному миру. И теперь в ее руках была возможность подарить выжившим надежду на искупление. Крылатая старалась не вспоминать, какую цену придется заплатить ей самой.

Но как только Алиса перелетела через гряду, не останавливаясь, не теряя драгоценного времени, пыльная буря накрыла Город. Песок стеной поднимался от самой земли, и ветер нес его к Черте с таким упорством, будто намеревался привести пустыню на улицы, засыпать каждую тропинку, погрести под собой живущих.

Чарли, движимый любопытством, высунул было нос из-под ворота куртки, но чихнул и юркнул обратно. Алиса зависла в воздухе, сопротивляясь ветру.

За одно мгновение, что она удивленно разглядывала стихию, ураган отнес ее в самое сердце бури. Крылатая изо всех сил боролась с потоком, но пыль уже запорошила глаза и забилась в нос. Она попыталась смахнуть ее с лица, но не удалось. Алису стремительно влекло к земле по суживающейся спирали. Ветер насмешливо выл со всех сторон.

Чарли затрепыхался в куртке, Алиса рывком подхватила его в самую последнюю секунду, когда рыжий зверек уже почти вывалился из-под края куртки.

– Вот же проклятье! – рычала Крылатая, продолжая борьбу с ветром.

Ей удалось остановить падение, но кругом не было видно ни зги. Только зола и пепел, скрипящий на зубах.

Алиса не могла разглядеть даже гряду, за которой можно было бы спрятаться, переждать непогоду.

Ей хотелось заплакать от досады: проделать такой путь через половину мира – и заблудиться в местах, которые они с Братьями облетали вдоль и поперек! Нелепость происходящего лишала ее возможности собраться, приземлиться и принять решение там, где ураган бы не швырял ее из стороны в сторону.

Алиса зависла на месте, удерживая высоту, и раздраженно вертела головой в поисках хоть какого-то ориентира. Кругом была лишь бурая каша песка и гари. Лис испуганно притих под курткой, он хорошо чувствовал направление к оазису, но эти незнакомые места сбивали его с толку. Он ничем не мог помочь человеческому детенышу.

– Проклятье! – повторяла Алиса, отплевываясь.

Глаза нещадно жгло от пепла, во рту горчило, а в горле скребло от песчинок, которые она невольно вдыхала. Буря продолжала лютовать.

Вдруг впереди что-то блеснуло. Алиса сощурила глаза, прикрывая их ладонями от ветра. Где-то там, за пеленой бури, мелькал серебряный огонек. Крылатая точно помнила, что на Черте не было никакого маяка. Ничто не должно было выдать Город, скрытый среди скал. Но теперь огонек явственно виднелся среди пылевых заносов.

Чарли снова высунул голову и призывно заскулил. Так он указывал ей путь к Алану, чувствуя незримо протянувшуюся нить между собой и далекой силой поющего. Что-то звало его и теперь.

– Значит, туда, дружок? – сказала Алиса, устремляясь к источнику света.

Она лавировала в порывах ветра, резко снижалась, жмурилась и закрывалась руками, но песок все равно царапал лицо, забивался в глаза и нос, застревал в крыльях, волосах и одежде. Наконец, когда она уже почти отчаялась, огонек вспыхнул снова, совсем близко. И только в эту минуту Крылатая поняла: она у Черты.

Здесь ей была знакома каждая горка, каждый холм. Даже запорошенные песком, они казались приметой дома. В глазах нестерпимо щипало. Если бы не песок, и так резавший их словно ножом, вызывая слезы, Алиса бы расплакалась, подлетая к Черте.

Когда ноги коснулись земли, Крылатая судорожно выдохнула. Сколько дней прошло с утра, когда Томас ждал ее здесь, сидя вот на этом камне у Черты? Сердце болезненно сжалось. В сожженном мире больше не было Томаса, да и она не была теперь той же Алисой, которая улетела отсюда.

Буря бушевала в самом Городе так сильно, как никогда на памяти Алисы. Ветер выл в ставнях, несся по улицам, ломился в каждую дверь. Крылатая огляделась. Чуть в стороне у самой Черты стояла знакомая, сгорбленная фигурка. Старая Фета ждала ее возвращения.

Алиса бросилась было к ней, желая укрыть бабушку от порывов страшного ветра. Но резко остановилась за пару шагов, словно налетела на стену. Теперь она чувствовала, какая сила скрыта в старухе.

Фета медленно повернулась к Алисе и подняла на нее тяжелый взгляд. Серебряный свет мерцал в ее глазах. Тот самый, что провел Крылатую через бурю.

– Так вот каким знаком ты меня потчуешь… – произнесла Фета не своим голосом.

Алиса отступила. Скрюченная фигура бабушки расплылась, и вот перед ней уже стояла статная женщина в богато расшитом изумрудном платье. Таком, какое описывал в своей сказке Алан, говоря о нарядах прекрасных жриц Рощи.

– Вот кого ты прислал! – закричала незнакомка, вскидывая руки к небу. – Я просила знак, а ты прислал мне девчонку?

Она засмеялась глубоким смехом, от которого у Крылатой похолодело внутри, и медленно опустилась на колени. Алиса заледенела. Даже в плену у варваров ей не было так жутко, как сейчас, на родной земле.

Женщина принялась покачиваться, следуя порывам ветра, словно бы он что-то ей нашептывал. Тяжелая коса темных волос сама по себе поднялась с плеча и обернулась вокруг головы, превратившись в венок, точно такой же, как в крылатом сне. Ветер завыл особенно сильно, что-то толкнуло женщину в грудь, и она повалилась на камни.

Алиса наконец сумела пошевелиться, она подбежала к упавшей и через силу заставила себя протянуть к ней руки, чтобы помочь подняться.

– Прочь! – закричала Жрица, и ее голос потонул в протяжной песне бури.

Алиса отшатнулась. Медальон на груди принялся глухо шептать, словно бы где-то далеко ветер играл в кронах могучих деревьев.

Женщина перевела яростный взгляд на Крылатую, и вся ее ненависть вдруг исчезла. Она больше не сражалась с чем-то невидимым, не противилась могучей воле. Вот она смиренно кивнула, вот приподнялась и снова встала на колени, вот взяла двумя ладонями Алису за руку и потянула к себе.

– Сядь, – проговорила она, закрывая глаза.

Крылатая чувствовала холод ее прикосновения. Ветер больше не рвал одежду, не трепал волосы, не кидал в глаза песок. Он бушевал над городом, старательно обходя на своем пути две замершие фигуры.

Женщина крепко держала Алису за руку и что-то напевала, мерно раскачиваясь в глубоком трансе. Крылатая ощутила, как от кожи незнакомки ей передается тепло. Оно побежало вверх по предплечью, а после устремилось в медальон. Так же было, когда Алан касался ее во сне.

Женщина дернулась, когда поток ее силы влился в деревянную пластину. По острым скулам покатились крупные слезы, ее трясло, сквозь сжатые губы вырывался стон. Алиса попыталась высвободить руку, чтобы связь, причиняющая такую боль Жрице, разорвалась. Но незнакомка только усилила хватку.

Время потеряло всякую меру. Оно могло убыстриться так, что мгновение вмещало бы годы, а могло и вовсе исчезнуть. Для них, замерших у Черты, это не имело никакого значения. Происходило что-то важное, это Алиса понимала со всей ясностью, но остановить или прервать то, что делала Жрица, у нее не получалось.

Наконец женщина открыла глаза. В них больше не было серебряной силы. Это были привычные, прозрачные глаза старой Феты. Они смотрели на Алису с молодого лица устало и печально.

– Я исполнила твой приказ, неназванный… – выдохнула Жрица. – Пусть будет так, как ты решил.

Она отпустила руку Алисы и одним движением сняла со своей головы венок, что стал зримым, благоухающим пышными цветами. Она немного покачала его на ладонях, как любимое дитя, а потом осторожно опустила на голову изумленной девушки.

– Носи его, Говорящая. Отныне ты Жрица, не я. Отныне ты проклята, не я. Отныне ты Его, не я, – произнесла она мертвым голосом.

Виски Алисы сдавило с немыслимой силой, она вскрикнула, подняла руки к голове, но на ней ничего не было. Не было венка, что впивался в нее шипами. Под пальцами она ощутила только растрепанные волосы, привычно стянутые в небрежный узел тесемкой.

Чарли, который давно уже выбрался из-под куртки и с интересом наблюдал за происходящим, тонко заскулил. Алиса рассеяно повернулась к нему и увидела, как зверек, припадая сразу на все лапы, подполз к ней. Маленькое тельце била дрожь. Он заискивающе смотрел на нее, подметая пушистым хвостом камни.

– Милый, ты чего? – прошептала Алиса, протягивая к нему руку.

Чарли подался вперед и осторожно лизнул ее пальцы шершавым языком.

– Чует силу твою, – знакомый голос Феты прорвался сквозь бушующий ветер.

Алиса резко повернулась к ней всем телом. Вместо женщины в изумрудном платье на камнях сидела старуха, утирая морщинистое лицо.

– Что это все?.. – только и смогла выговорить Алиса.

– А то, – ответила ей бабка, вставая. – Он тебя захотел, кто я такая, чтобы спорить?

– Кто он? – Крылатая снова коснулась пальцами лба, все еще чувствуя венок на голове, но острая боль понемногу утихала.

– Будто не знаешь. Он. – Фета засмеялась, прикрывая руками глаза. – А венок не трожь, болеть просто так не станет, а к тяжести привыкнешь. Напоминанием будет, чья ты теперь.

Алиса хотела спросить еще о чем-то, вычленить из урагана вопросов, захлестнувших ее, один, самый важный, но Фета вдруг напряглась, словно услышала крик где-то там, за пыльной взвесью. Крылатая напрягла слух, но не сумела различить ничего: только ветер все тянул свой плач. Но Фета точно что-то слышала, она подалась вперед, а потом одним рывком подняла Алису с камней.

– В лазарете… Юли!

И они побежали, ловко уворачиваясь от песка, кидавшегося им под ноги, царапавшего лицо. Перед собой Алиса увидела Чарли, который несся, будто рыжая молния, – он тоже что-то слышал сквозь шум бури.

Знакомые улицы поменяли свой облик, усыпанные пеплом. Навстречу не попалась ни одна живая душа. Дома спали, ослепленные запертыми ставнями. Город погрузился в пыльный дурман. И только две женские фигуры да лис скользили по тропе к лечебнице.

* * *

Лин не верил своим глазам. Если бы он сейчас протянул руку, то смог бы дотронуться до рукава своей старой куртки. А под слоем исцарапанной колкими песчинками кожи скрывалась кожа другая, тонкая и нежная, теплая, мягкая. Он помнил ее на ощупь, он помнил ее на вкус, помнил, как она мгновенно покрывается мурашками от прикосновения его пальцев. Алиса, живая, настоящая, полная пугающей силы, была рядом – насколько бы нереальным это ему ни казалась. Только протяни руку.

Но он не протягивал. Лин вообще не двигался. Не сводил изумленного взгляда с Алисы.

Вот она осторожно отняла флягу от губ Юли. Девушка, еще мгновение назад бездыханная, кажется, совсем оправилась. Щеки ее покрылись здоровым румянцем, она рассеянно оглядывалась по сторонам, пока не увидела Крылатого.

– Живой… – выдохнула Юли, подаваясь к нему через сидящую между ними Алису. – Живой!

Она протянула к Лину тонкую ручку.

– Живой, – кивнул Крылатый в ответ, крепко сжимая ее руку в своей.

На мгновение они замерли так, не отрывая друг от друга сияющих глаз. Никогда еще в Городе жизнь не одерживала победу над лихорадкой, кашлем и смертью. Никогда еще смерть не уходила ни с чем.

Они не успели смутиться своей порывистой нежности, когда Фета уже схватила Юли за плечо.

– Дура, девка! – запричитала она, прижимая ее голову к своей груди. – Дура я старая! Дура!

Она тихо завывала, уткнувшись лицом в кудрявые волосы воспитанницы. Алиса смотрела на них, слегка улыбаясь.

Только сейчас Лин как следует ее разглядел. Осунувшаяся, вся в пыли, Крылатая сидела на кровати, опершись спиной на стену. Пальцами одной руки она потирала висок, словно ее одолевала выматывающая головная боль, а вторая расслабленно лежала на покрывале совсем рядом с рукой Лина.

Удивляясь самому себе, он затаил дыхание, когда осторожно дотронулся до ее руки. Алиса вздрогнула, удивленно переводя взгляд с плачущей старухи на него, словно бы ей требовалось время, чтобы вспомнить, кто этот парень, который сидит рядом с ней. Но спустя томительное мгновение она все-таки улыбнулась ему, устало, но искренне, и нежно погладила большим пальцем его запястье.

Фета наконец разомкнула объятия, выпуская обессиленную Юли.

– Буря продлится до утра, – сказала она Алисе. – Завтра расскажешь мне… – Она запнулась. – Что решишь, то и расскажешь. А там подумаем, как дальше.

Лин не понял ни слова из того, что проговорила старуха, но Крылатая коротко кивнула в ответ.

– А сейчас я девочку уведу, – прибавила Фета, поддерживая Юли за плечо.

Та почти уснула, пока другие говорили, ее затуманенный взгляд беспомощно блуждал по комнате, не останавливаясь ни на ком.

– Как она? – озабоченно спросил Лин.

– Уж хуже, чем могла бы, – ядовито ответила Фета. – Не вернись так ко времени летунья, не было бы уже моей девочки. Ты виноват. Так и помни, что виноват. В долгу перед ней будешь.

Она помогла Юли подняться и повела ее, шатающуюся, к двери.

– Уложу, тогда принесу тебе умыться да испить, – бросила старая Фета Алисе, затворяя дверь за собой.

В комнате воцарилась тишина. Лину вдруг стало очень страшно повернуться к Алисе. Что-то необъяснимо новое отражалось в каждом ее взгляде. Он бы так и просидел, молча истуканом, если бы Алиса сама не прислонилась к его плечу лбом.

– Как ты? – шепотом произнесла она.

– Уже хорошо, – вполголоса ответил Лин, осторожно проводя ладонью по спутанным волосам Крылатой.

– А было совсем плохо?

– Я почти умер, когда она… – Он кивнул на дверь. – Девочка приходила ко мне каждую ночь. Мне кажется, это она меня спасла.

– Не кажется, – все так же, уткнувшись лбом в его плечо, пробормотала Алиса. – В ней столько силы… Она тебя вылечила. Она молодец.

– Молодец? – Лин хмыкнул. – Ты просто не знаешь, кто она.

– Дочь Томаса… Нашего Вожака. В ней сила Рощи, Лин. В ней столько силы…

– Так ты нашла оазис? – Лин слегка отстранился, желая посмотреть в глаза Крылатой, но та снова прижалась к нему.

– Я все расскажу, только завтра, хорошо? Святые Крылатые, как безумно я устала…

Они так и сидели – Лин бессильно опирался спиной на стену, Алиса бессильно прижималась к нему, уткнувшись лбом в его плечо, – когда Фета зашла в комнату с широким тазом воды и тонкой пиалкой.

– Вот. Умойся. Выпей, – сказала она, пряча глаза от Крылатой.

– Ты бы поесть еще принесла, старая… – начал было Лин.

– Нельзя вам сегодня есть, болван! – прикрикнула на него Фета и поспешила уйти.

– Что это с ней? – удивленно сказал он, помогая Алисе выпрямиться.

– Завтра. Все завтра, – ответила она, вставая.

Стоило стащить с плеч тяжелую куртку, как на пол посыпалась зола и песок. Алиса осторожно положила ее на стул у окна, потом расшнуровала ботинки и выскользнула из них, охая от облегчения. Пропыленные штаны она тоже сняла и, морщась, бросила на пол. Оставшись в одной рубашке, Крылатая подошла к тазу и опустила покрытые пылью руки в воду.

Она долго умывалась, фыркая и смеясь чему-то. Вода, что и так была полна взвеси, стала совсем бурой. Лин неотрывно наблюдал за Алисой, любовался, как она убирает с лица намокшие, тяжелые пряди. Он столько раз видел ее по утрам, умывающейся в углу их дома. Но ни разу еще она не виделась ему такой красивой, женственной и в то же время сильной.

Лин осторожно приблизился и опустил ладони ей на плечи. Алиса замерла, прислушиваясь к тяжести рук. Он притянул ее к груди и зарылся лицом в ее влажные волосы. Они уже один раз стояли так, нерешительные, испуганные дети, которые потерялись в жестоком сожженном мире. Только дом тогда был другим, и Алиса, его маленькая подружка, тоже была иной. Обнимая Крылатую, Лин понимал это все отчетливее.

– Я знал, что ты вернешься, – наконец проговорил он, почти не размыкая губ.

– Я не вернулась, – шепнула Алиса, каменея под его ладонями.

Вопрос, родившийся в голове Лина, уже почти сорвался с языка, почти прозвучал, когда Крылатая повернулась к нему лицом. Серебряные глаза, полные страшной силы, заслоняли собой весь мир. Лин больше не видел комнаты, своих рук, знакомых черт девичьего лица. Перед ним полыхало серебряное пламя бездонных глаз.

– Все завтра, – выдохнула девушка, прикасаясь губами к щеке Крылатого. – Я все расскажу тебе завтра.

Легкими поцелуями Алиса провела дорожку от скулы к уголку его рта. Лин судорожно втянул воздух, подаваясь вперед. Живая сила, что наполнила его до самых краев даром Юли, бушевала под стать ветру за ставнями.

Он подхватил Алису на руки и осторожно положил на смятое покрывало больничной постели. Она смотрела на него, не отрывая взгляда, но Лин чувствовал, что мыслями она очень далеко.

– Эй, – прошептал он, ложась рядом, – как ты? Не объясняй ничего, просто скажи, что с тобой все в порядке.

– Я – больше не я. – От звука голоса Алисы его пробрало дрожью от пяток до корней волос. – Но это неважно. Просто согрей меня.

Словно тонущая в омуте, Крылатая потянулась к нему, и в этом порыве была такая мольба, что Лин сдался. Сколько всего он хотел у нее спросить! О пустыне, что лежит за грядой, о Дереве, которое она точно нашла, и о мире, открывшемся ей. Лина тревожили пугающие слова любимой. Он не понимал их смысла, но каким-то неведомым чувством знал: вернувшаяся живой Крылатая оставалась в страшной беде, даже находясь в Городе. Ему хотелось добраться до сути и решить прямо сейчас, как ее спасти.

Но бездонные глаза нечеловеческого цвета полнились отчаянием. Лин просто наклонился и нашел своими губами обветренные на пустынном пути губы Алисы. Она притянула его к себе, обнимая руками за шею.

Вопросов больше не существовало. Не было в мире ни пустыни, ни Дерева, ни маленькой Юли, дочери предателя, которая спасла ему жизнь. Была только эта постель и Алиса, живая, теплая. Ее кожа, прокаленная солнцем, хранила теперь вкус пустыни. Лин покрывал лицо и шею любимой нежными поцелуями, стараясь хотя бы так разделить с ней ее ношу.

Алиса глухо застонала, сдерживаясь, чтобы больные за стеной не очнулись от дурманного сна. Лин навис над ней, замирая, впитывая это мгновение, силясь запомнить его в мельчайших деталях. Он осторожно стянул последнюю одежду и принялся гладить нежную девичью кожу ладонями. Словно не было дней болезни и страха. Словно бы только вчера они с Алисой точно так же отдались во власть друг друга. И все, кроме близости, потеряло значение.

Алиса выгнулась, подаваясь к нему, она вся была точно натянутая струна искуснейшего инструмента, жаждущая прикосновений умелых пальцев. Лин чувствовал ее губы, ее кожу, слышал ее дыхание, такое же прерывистое, как и его.

Но мир не забыл о них, даже если сами они уже не помнили о мире. Что-то злобно рычащее вцепилось в ногу Крылатого и повисло на ней, щеря острые зубки.

Лин вскрикнул, внезапная боль разрушила прекрасный сон, в который превратилась его жизнь в этот миг. Он вскочил, с удивлением разглядывая оранжевого зверька.

– Чарли! Святые Крылатые! – Алиса залилась переливчатым смехом. – Отпусти его, дурачок!

– Чарли? – Лин потряс ногой в воздухе, и лис отпустил его, спрыгивая на пол. – Чарли?

– Это мой лис… – Девушка вздохнула, опускаясь на подушки. – Отнеси его к Фете, пожалуйста… Пусть она его накормит.

Пока Лин вставал, тихо ругаясь под нос, пока ловил злобного зверька и выносил его наружу, Алиса уже крепко уснула.

Крылатый осторожно вышел в коридор, даже там было слышно, как воет ветер снаружи. Чарли в чужих руках недовольно пыхтел, но больше не кусался, признавая, что человек если и не друг ему, то и не враг. Лин тихонько постучал в комнату старухи. Та мгновенно открыла дверь, словно ждала кого-то. По разочарованному взгляду Вожак понял, что не его.

– Алиса попросила накормить зверька. – Он протянул Фете оранжевый клубок пушистого меха.

Старуха взяла лиса на руки, удивленно качая головой.

– Вот так попутчик у девки твоей… Да. – Она прижалась губами к широкому лбу зверька. – Ну, здравствуй, милок, пошли со мной. Уж я о тебе позабочусь.

Затворяя дверь, Фета окинула Лина презрительным взглядом. Растрепанный, с покрасневшими губами, в помятой одежде, он сам себя устыдился.

– Чтобы у Юли духу твоего не было, – злобно сказала ему старуха.

Когда он вернулся, чуть слышно прикрыв за собой дверь палаты, то ему только и осталось, что прилечь рядом с вытянувшейся во весь рост девушкой и нежно прижать ее к себе. Ветер выл, укачивая их на пыльных волнах.

И до самого утра Крылатый сторожил сон Алисы.

Глава 8

Алиса давно проснулась, но так и не нашла в себе сил открыть глаза. Забытье, без образов и красок, утянуло ее прошлой ночью.

После того как она увидела своими глазами, каков был мир до Огня, Алиса могла поверить в правдивость каждой сказки, что рассказывала им Фета холодными вечерами.

Да, в том далеком, живом времени могли быть и красивые девушки в легких платьях, и священный алтарь Рощи. Все могло быть и длиться до этого самого момента, если бы человек сдержал в себе жажду всемогущества.

И теперь, как только Алиса откроет глаза, начнется новый день. Ей нужно будет встать, умыться и ответить на множество вопросов о проделанном пути через пепел и золу. Как рассказать живущим в Городе о крылатом сне Алана, как рассказать им о самом Алане? Как вместить в слова всю его силу и неуверенность? Все одиночество, злобу, непонимание. Как описать горожанам, забывшим о надежде, что надежда есть, что могучее Божество может всем помочь? Правда, оно само еще не решило, что попросит взамен.

Алиса смотрела сквозь приоткрытые веки на серый свет, льющийся из окна на пол одиночной палаты. Еще недавно она чувствовала, как мерно дышит рядом с ней Лин. Но он уже вскочил, полный искрящейся силы, устремился куда-то, громко топая в коридоре. Здоровый, уверенный в себе, спасенный великим чудом и так и не осознавший этого до конца.

Кого она возьмет с собой к оазису? Насмешника Лина, так шумно сопящего, порывистого, неосторожного? Кого-то из Братьев, которые давно стали крылатыми фигурками в цепких лапах Правителя? Старую Фету? Только познавшую свою силу дочку Томаса? На кого она, Говорящая, может положиться настолько, чтобы не сожалеть об этом за Чертой?

Алиса не знала ответа. Сейчас ей как никогда нужен был Томас. Вожак умел принимать решения, от которых потом зависели жизни. И что бы он ни говорил о себе, не в силах избыть чувство вины, эти решения привели их к Дереву.

Но Томаса больше не было. Даже в самых непролазных песках сожженной пустыни Алиса не чувствовала себя такой одинокой, как сейчас, лежа на мягкой кровати, помнящей тепло мужского тела.

– Старая, она спит! – Громкий шепот за дверью прогнал остатки сна Крылатой. – Дай ей отдохнуть, только рассвело, а ты уже рвешься…

– Некогда спать! – В полный голос ответила Фета. – Одну девку я прячу – но чтобы двух!.. А тебя, соколик, куда мне деть? Вчера помирал, со светом прощался, а сегодня гляди-ка. Штаны застегнул, и то хорошо, и то спасибо…

– Да при чем тут мои штаны! – взвыл Лин, хлопая ладонью по стене. – Она спит! Ты представляешь, через что ей пришлось пройти?

– Вот пускай и расскажет, через что…

Алиса вскочила с кровати, провела ладонью по сбившемуся узлу волос, натянула на себя пыльные штаны, наскоро зашнуровала ботинки, подхватила куртку и подошла к двери.

– Я не сплю, – сказала она, выглядывая наружу.

Стоящие в темном коридоре старуха и Лин то и дело поглядывали в сторону входной двери. В любое мгновение она могла отвориться с приходом в лечебницу новых сиделок.

Фета замахала руками на замешкавшегося Крылатого, вынуждая его вернуться в палату.

– Заходите, заходите скорее! – шептала она. – Не дай Роща, заметят…

Она втолкнула через порог Лина, и тот почти упал на Алису, внимательно разглядывающую старуху.

– Почему ты так боишься, что нас увидят? – поинтересовалась Крылатая.

– Говорить начнут, оно надо? – неопределенно ответила старая Фета, и девушку это, конечно, не успокоило.

– Кто, твои сиделки?

– Вот же умная стала, чертовка! – Фета цокнула языком. – Старик их шлет следить за мной.

Лин растерянно посмотрел на окаменевшее лицо Алисы и потянулся было к ней, но девушка этого даже не заметила. Она продолжала сверлить старуху взглядом. Лин никак не мог привыкнуть к этому серебряному отливу в глазах подруги. Ему стало не по себе.

– Томас говорил, что старику нельзя верить, – сказала Алиса, отходя к окну. – Он тоже рассказал мне о встрече с Вестником, которого прислал Правитель…

– Так ты и с Ним виделась, девочка? – Фета застыла. – И каков Он стал?

– Он… Он очень юн, Он ничего толком не понимает, но Ему указали путь, – проговорила Крылатая, глядя на улицу. – Он может повернуть воды к Городу, может вырастить лес.

– И что Он просит взамен? – едва шевеля побледневшими губами, проговорила Фета.

Алиса помедлила мгновение, повернулась к Лину, поймала его непонимающий взгляд и вдруг ободряюще улыбнулась, знакомой ему с малых лет мягкой улыбкой краешками губ.

– Помощь, – наконец ответила она. – Ему нужна наша помощь, Фета. Добровольцы, которые отправятся со мной к оазису, возделывать землю, строить новую жизнь…

Старуха ядовито хмыкнула и раскрыла рот, намереваясь что-то сказать, но тут отворилась входная дверь.

– Спрячьтесь у Юли, – шепнула она, выскальзывая в коридор. – Там искать не будут.

– Я не могу здесь рассиживаться, – вскинулась Алиса. – Я обещала не терять времени, мне нужно найти людей!

Цыкнув на нее, Фета сказала:

– До вечера подождешь, хоть подумаешь, что скажешь людям. И старику что говорить, реши.

Алиса не успела возразить – Лин уже потащил ее за руку к двери напротив. Они в одно мгновение пересекли узкий коридор. Но Крылатая успела вдохнуть горький воздух лазарета и услышать, как стонут и кашляют в палатах больные. Этот звук, знакомый до омерзительной дрожи, ножом резанул по сердцу. В наплечной сумке, что захватил из палаты смекалистый Лин, была фляга с живительным соком Дерева. Всего один глоток мог бы вылечить каждого, кто приближался к смерти в этих стенах.

Но хватит ли сока на всех? Алиса была уверена, что не хватит. И кто же станет выбирать среди больных достойных исцеления? Алиса точно знала, что не она. На это у нее нет ни решимости, ни права. Кому же тогда предоставить такую власть? Старику, Фете, маленькой Юли? Общему собранию на площади Города?

И снова перед глазами, встал крылатый сон в Роще. Люди, у которых была возможность дышать чистым воздухом, пить прозрачную воду, бродить босиком по мягкой траве, рубят, кромсают серебряные стволы, чтобы собрать живительную влагу.

Нет, никому из них, потомков предателей и воров, Алиса не предоставила бы право решать судьбы других, распорядиться одной-единственной флягой с соком. Как же тогда ей вести добровольцев через пустыню к оазису?

Думая об этом, Крылатая не заметила, как переступила порог маленькой комнаты дочери Томаса.

* * *

Юли подняла тяжелую голову от подушки. Она слышала громкий шепот в коридоре, но не сумела встать, чтобы подслушать. Ей не хотелось есть, жажда ее тоже не беспокоила. Зуд, иголками пробегающий по телу, доставлял скорее неудобство, чем болезненные ощущения. Что-то в ней менялось неотвратимо.

Она чувствовала это при каждом вздохе. Рассыпавшийся в прах медальон оставил после себя багровый ожог на тонкой коже груди. Но даже он не досаждал так, как должен был. Юли иногда дотрагивалась кончиками пальцев до овальной отметины. Воспаленная кожа покрылась волдырями.

«Наверное, шрам никогда не пройдет», – равнодушно думала она и почти сразу об этом забывала.

Комната медленно плыла перед глазами, но, если девушка пыталась сосредоточиться, кружение прекращалось, и она могла разглядеть мельчайшую пылинку, опадающую с окна на пол.

Очертания предметов стали четкими, яркими. Когда Юли сближала ладони, между ними разливалась теплая успокаивающая волна. И это тоже было правильным. Вписывающимся в новую канву мира.

Юли точно знала: вчера произошло что-то безмерно важное. Она смутно помнила, как маялась весь день. Как тянуло ее зайти к умирающему Крылатому, как она поддалась желанию и проскользнула в его комнату. Как увидела лужу крови у его кровати.

Эту кровь смывала с ее рук, лица и волос бабушка, когда они молча вернулись вчера в закуток Юли. Фета не произнесла ни слова, пока осторожно вымывала вязкие бурые сгустки из спутанных кудрей.

Как она оказалась с бабушкой в своей комнате, Юли не помнила совсем. В памяти возникали лишь какие-то размытые образы, да старая колыбельная то и дело приходила на ум. Девушка точно знала, что Лин жив. Что она ему помогла и сама при этом чуть было не погибла. А потом, когда Юли уже почти шагнула за последний рубеж, почти отдалась той силе, из когтистых лап которой так ожесточенно вырывала задыхающегося Крылатого, случилось что-то еще.

Она помнила только пряный вкус на губах и чей-то успокаивающий голос. Кто-то шептал ей: «Пей», – и она глотала что-то, вытекающее из холодного горлышка фляги.

А после ее настиг туман, заслонивший девушку от остального мира. Такой плотный и надежный, словно кто-то заботливо укутал ее в теплое одеяло.

И вот теперь она пропускала между ладонями мягкую волну тепла, так неуловимо похожую на этот туман. Она не чувствовала себя больной и разбитой, наоборот, где-то внутри нее теперь жила новая сила, но будить ее, делать шаг в неизвестное, не хотелось. Но только сейчас. Когда-нибудь, наверное, раньше, чем она надеется, мир обязательно подтолкнет ее к новому началу. А пока девушка лишь плотнее закуталась в покрывало и лежала, слушая шорохи ветра за окном.

Когда дверь распахнулась, Юли приподнялась и села, прислонившись к стене. Первым в комнату влетел Лин, растрепанный, живой и на вид абсолютно здоровый. Сердце, размеренно бившееся все это время, вдруг пропустило удар. Юли выпрямилась на кровати, опустила ноги на пол и встала навстречу Крылатому.

Ей показалось, что он сейчас подойдет к ней, может быть, даже обнимет. Девушка точно помнила: вчера между ними протянулась тонкая нить. Кажется, Лин взял ее за руку, кажется, он был ей благодарен. Кажется, он понял, почему она кинулась ему на помощь. Кажется…

Но Крылатый пришел не один. Его ладонь крепко сжимала руку Алисы. Теперь Юли отчетливо вспомнила, кто вмешался в ход вчерашней ночи. Она словно увидела со стороны себя, измазавшуюся в чужой крови, лежащую на руках у непонимающего ничего Лина, и забегающую в комнату Алису. Вот Крылатая достает фляжку из рюкзака и вливает в рот безжизненно обмякшей девушки что-то пахучее…

Алиса вернулась в Город прошлой ночью. Понимание этого наполнило Юли горечью и досадой, что ей самой показалось странным. Ведь именно Крылатая спасла ей жизнь, но то, как уверенно, но нежно Лин тянул за собой давнюю подругу, сказало ей больше, чем поток слов, хлынувший в это мгновение.

– Юли, Юли! – заговорил Лин, подходя к кровати, но так и не отпуская руку Крылатой. – Я… я не могу найти слов, как тебе благодарен. Проклятье! Я ничего не понял из того, что с нами приключилось, – но ты спасла меня! Юли!..

Он наконец разжал ладонь и положил обе руки на хрупкие плечи девушки, посмотрел на нее искрящимися глазами и притянул к себе. Тепло и запах его тела, накрыли Юли с головой. Но уже закрывая глаза от внезапного наслаждения близостью Крылатого, девушка заметила, что Алиса слегка подталкивает Лина в спину, – побуждая его благодарить, обнимать несмышленую девчонку, пожертвовавшую вчера ради него всем, что она имела.

Счастье, наполнившее было все ее существо, медленно рассеялось. Лин продолжал что-то оживленно говорить ей в макушку, но Юли не слушала. Она внимательно разглядывала отошедшую к окну Алису поверх мужского плеча.

В тонкой фигуре явственно ощущалась крепкая сила воина. Прямые волосы, небрежно собранные в узел, широкая куртка, явно с чужого плеча. Задумчиво разглядывая улицу через окно, Алиса медленно крутила в пальцах тесемку от медальона. Даже пыльная дорожная одежда не могла скрыть, как хорошо она сложена. Поджарая, красивая, великодушная. Все, чем обладала Крылатая, было чуждо Юли.

Она почувствовала себя чахлым кустиком, выращенным в парниках Феты, на фоне крепкого молодого Дерева, полного силы и опыта. Холодная ненависть заполнила все ее существо. От утреннего спокойствия не осталось и следа.

Словно почувствовав ее яростный взгляд, Алиса отвернулась от окна и посмотрела на Юли. В глазах, отливающих сталью, та прочитала равнодушие. Все это время Крылатая размышляла о чем-то своем, куда более важном, чем обнимающий другую девушку любимый.

«Она даже не видит во мне соперницу», – подумала Юли, отстраняясь от Лина.

А тот уже и сам разомкнул объятия, провел ладонью по ее кудряшкам и присел к столу.

– Надо бы нам подкрепиться… – протянул он осматриваясь.

Юли медленно прошла к полке, вытащила запрятанную между книжками коробку с засушенными корочками, так же молча протянула ее Крылатому и вернулась к кровати. Острый взгляд Алисы не отрывался от девушки.

Лин достал из коробки сухарь, макнул его в пиалу с травяным отваром и осторожно надкусил. Блаженство отразилось на его худом лице.

– Не помню, когда в последний раз чувствовал вкус еды, а не кровь и горечь старухиной отравы, – сказал он, принимаясь за вторую корку.

– Не спеши, а то еще подавишься, – заметила Алиса, садясь на подоконник.

– Я понимаю, воробушек, ты у нас теперь главная, – пробурчал Крылатый, – но уж не учила бы старших…

И они засмеялись. Юли слушала их смех, непонятный, даже пугающий, чувствуя, как уходит земля из-под ног. Невозможно бороться за того, кто так счастливо смеется с другой.

– Шая… Она умерла, да? – резко обрывая смех, спросила Алиса и, не услышав ответа в напряженной тишине, горько кивнула. – Я боялась спросить, весь вечер останавливала себя… Словно, пока слова не произнесены, она… жива.

Лин мрачно опустил руки на стол, выпуская из пальцев корку.

– Я похоронил ее там, где твоя мама… – сказал он, бросая на Юли предостерегающий взгляд.

– Хорошо, – кивнула Алиса. – Я должна успеть сходить туда… до того, как…

Она запнулась.

– Что ты думаешь делать теперь? – полюбопытствовал Крылатый, не дождавшись продолжения.

– Давай не будем пока, – сказала Алиса, прислоняясь затылком к оконному проему, и снова перевела взгляд на Юли. – Мы так и не познакомились вчера.

Ее голос, усталый, но ровный, пригвоздил Юли к кровати. Она ощущала силу Крылатой, новым своим чутьем распознавала ее в каждом скупом движении. Эта сила не была враждебной, нет. Она была равнодушной. То новое, что жило теперь в Юли, было чуждым Алисе. А живущее в Алисе никогда бы не стало родственным Юли. И Крылатая тоже это понимала.

– Не познакомились, – согласилась Юли, помедлив. – Но я знаю, кто ты.

– Я тоже знаю, кто ты. – Улыбка блеснула на лице, освещенном скудным светом из окна. – Ты дочь Томаса, он говорил мне о тебе.

Юли помолчала, удивляясь, как просто звучит имя отца, произнесенное Алисой. Каждый раз, когда она думала о родителях, их имена отзывались болью в голове. «Анабель», – билось в правом виске. «Томас», – пульсировало в левом.

– Я почти его не знала, – наконец выдавила Юли.

– Мы провели с ним половину жизни, да, Лин? – Крылатый хмуро кивнул в ответ. – Но я сумела узнать Томаса только перед его гибелью. Он был хорошим человеком, хотя сам в это не верил.

– Он крал у Братьев медальоны! – процедил сквозь зубы Крылатый, сверля взглядом стол. – Он предал нас всех.

– Томас был лучшим Вожаком, который только мог у нас быть, – упрямо сказала Алиса. – А все, что он делал… Это было из любви к дочери. Ты можешь его за это осудить?

Юли последним усилием воли сдержала болезненную дрожь, уже пробегающую по спине, и не шелохнулась.

– Он – Крылатый! – не унимался Лин. – Был Крылатым… Красть у своих Братьев, когда медальонов почти не осталось…

– Если бы он этого не делал, – волной пронесся по комнате голос Алисы, – то Юли не было бы на свете, и вчера тебя бы никто не спас.

Тишина повисла в комнатке. Алиса продолжала равнодушно смотреть в окно, сидя к нему вполоборота; Лин разглядывал собственные ладони, хмуря лоб.

– Мне нужно в Город, – наконец сказала Крылатая, вставая с подоконника. – Кто сейчас Вожак?

Парень поднял на нее удивленные глаза.

– А сама как думаешь?

– Я… – Алиса озадаченно посмотрела на него. – Но ты же был болен, тебя разве никем не заменили?

– Нет. Братья, знаешь ли, верили, что я вернусь в строй.

– Подожди, Город руководил Братством, пока ты был в лазарете? Старик отдавал прямые приказы?

– С первого дня после ухода Томаса мне приносили задания, мы их выполняли… Ничего особенного: вода, охота, охрана… Все, как всегда.

– Значит, мне просто не к кому сейчас пойти… – пробормотала Алиса. – В Городе нет никого, кто может хоть как-то повлиять на старика.

Лин поднялся и подошел к ней.

– Воробушек, ты можешь поговорить со мной. Для Братьев я – Вожак. Если тебе нужна помощь, мы поможем.

Крылатая посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом, полным таинственного серебра.

– Прости, но, если ты скажешь им пойти против Города, они откажутся.

– Я – их Вожак!

– Нет, Лин, ты заменил Вожака, когда улетел Томас, – возразила Алиса, отстраняясь. – Прости, я бы этого никогда не сказала, но сейчас… Слишком многое на кону.

Она обошла замершего парня, который даже не нашелся, что ей ответить, и просто стоял, окаменев.

– Мне нужно поговорить с Фетой. Нельзя терять время, сидя в четырех стенах…

Алиса осторожно выглянула в коридор и выскользнула из комнаты, затворяя за собой дверь.

– Проклятье! – Лин дернулся к двери, но в коридоре уже раздавались чужие шаги. – Проклятье!

Он заметался в тесном пространстве маленькой комнаты, словно дикий зверь, пойманный в сеть. Юли прижалась спиной к стене, испуганно следя за каждым его движением.

Затаив дыхание, она слушала разговор, и слабая надежда затеплилась в ее груди, но почти сразу ее смыла волна немыслимой злобы. Да как смеет эта пыльная девица так разговаривать с Лином? Откуда в ней столько спокойной уверенности в собственном праве сомневаться в нем?

Теперь Крылатый вышагивал вдоль топчана, шепча проклятия.

Юли осторожно встала, подошла к столу и протянула Лину руку, вложив в этот жест всю нежность, что она к нему испытывала.

– Она неправа, – прошептала Юли. – Братья послушают тебя, обязательно! Они приходили к тебе каждый день, я слышала. Они в тебя верят.

Лин растерянно повернулся к ней, словно бы он совсем забыл о том, что остался в комнате не один.

– Ты не понимаешь, – махнул он рукой. – Ты ничего не понимаешь… Она сказала то, о чем я сам думал не переставая. Какой из меня Вожак? За все эти годы в Братстве я ни разу даже не взглянул на старика как на тирана или преступника. Мне задурили мозги Законом. Я слепец!

В отчаянии Лин с размаху ударил сжатым кулаком по стене и сразу же, болезненно охнув, присел на стул. Из содранных костяшек начала сочиться кровь. Он изумленно смотрел, как, алея, она течет по запястью.

Юли уже была рядом. Опустившись на колени и дуя на его сбитые костяшки, девушка промокнула кровь мягкой тканью и туго перевязала запястье.

– Я постоянно спасаю твою жизнь, – сказала она, поглядывая на Крылатого через выбившиеся из-под ленты кудряшки. – Тебе надо бы научиться быть осторожнее. Как ты еще не разбился…

– Пару раз было, – через силу улыбнулся Лин и вытянул ногу, что еще вчера была заперта в глиняный кокон. – И снова ты мне помогаешь…

Юли убрала упавший локон со щеки неловким движением приподнятого плеча. Она могла бы стоять так, смотря на Лина снизу вверх, опираясь коленями на холодный пол, весь оставшийся день. Лишь бы слышать расслабленный голос Крылатого, видеть, как светлеет его лицо, – но парень уже поднимался, протягивая ей руку.

– Мне нужно идти, – сказал он, помогая Юли встать. – Кем бы она меня ни считала, я – Вожак. Я должен ей помочь.

Девушка кивнула в ответ. Лин уже повернулся к выходу. Юли чувствовала, как рассеивается тепло, вдруг возникшее между ними.

– Я очень тебе благодарен, – проговорил Крылатый, стоя к ней спиной. – Я не знаю, как ты это сделала и зачем. Я не знаю, чего это тебе стоило. Но спасибо.

Дверь скрипнула, закрываясь, темнота коридора поглотила его. Юли осталась стоять, прижимая ладони к горячим щекам.

Глава 9

Чарли старательно обнюхивал связки засушенной травы на нижней полке старого, рассохшегося шкафа. Он помнил, как пахла нежная поросль в оазисе. То был свежий аромат новой жизни. Она пахла водой, мягким солнцем и чем-то пряным, сладким, наверное, соком, что струился в каждой травинке.

Эти же пучки, аккуратно сложенные на полке, пахли иначе. Горький, острый запах неприятно царапал в носу. Так пахли высушенные солнцем скелетики мелкого зверья в пустыне. Но было что-то еще, этот запах Чарли чуял только рядом с неназванным и после, когда он летел через пески за пазухой у Алисы. От этого аромата кружилась голова, словно бы и девочка теперь несла с собой частичку древесной силы.

Чарли чихнул, недовольно тряхнув лобастой головой.

В Городе ему не нравилось. Запертые, тесные комнаты давили на зверька сразу со всех сторон. Да, его досыта накормила старуха с властными руками. Она даже обтерла его влажной тканью перед тем, как осторожно положить на свернутое одеяло в уголке. Но, разделенный с Алисой, лис рассерженно фыркал, борясь со сном.

Он чувствовал, что его девочка в безопасности. По крайней мере пока. Темные грозовые тучи уже обступали их, это он чуял еще отчетливее. Но время еще было.

Поэтому Чарли заставил себя как следует отдохнуть, набраться сил перед новым приключением. От мыслей о грядущем, пусть тревожном, но безудержно влекущем, лис начинал скулить. Ему не терпелось покинуть тесный, темный дом, что насквозь пропах смертью и горькой травой, и снова взмыть в небо, удобно свернувшись под курткой Алисы.

Шорох сильных крыльев цвета молодой древесины внушал ему уверенность. Человеческий детеныш еще ни разу не подвел его, не бросил в беде. Алиса была не такой, как ее предки.

«Были бы все двуногие смелыми, как моя девочка, – думал он, – не было бы ни Огня, ни пустыни…»

Когда за дверью послышались шаги и громкий шепот, Чарли навострил ушки и отошел в самый дальний угол комнаты. Из коридора в комнату начала сновать старуха. Она терпеливо копалась в связках травы, не обращая внимания на затаившегося зверька.

– Проклятая девка! – ворчала себе под нос старая Фета. – Ничего, Он и с тобой наиграется, помяни мое слово. Проклятая девка!

И, будто в миг обессилев, женщина рухнула на край топчана, прикрывая ладонью некрасиво искривленный рот. Она подавляла рвущиеся наружу рыдания. Без слез и стонов, судорожный плач изменил ее черты. Скулы заострились, глаза впали, а растянувшиеся губы, оголив беззубые десны, превратили морщинистое лицо в жуткую гримасу. Старуха так и не издала ни единого звука, невидящими глазами смотря на пустую стену перед собой.

– Покинул… – выдавила она наконец, словно бы это слово душило ее, застряв в горле. – Столько лет…

За дверью раздались шаги. Старая Фета вскочила, стирая со щек так и не пролившиеся слезы. Она лишь успела оправить смятую выцветшую юбку, когда дверь распахнулась, и через порог шагнула Алиса.

Чарли кинулся было к ней, ему так хотелось забраться Крылатой на колени, лизнуть в самый кончик носа, заглядывая в глаза, чтобы прочесть там все ее тревоги. Но лис передумал. Ему стало интересно послушать, о чем будет говорить его девочка со странной старухой, которая почти утонула в своем отчаянии мгновение назад.

– Я не могу больше прятаться, – с ходу выпалила Алиса. – Мне нужно в Город. Но я не знаю…

– Ты ничего не знаешь, девка, – грозно прервала ее старая женщина. – Глядишь на меня, словно уже принесла воду и жизнь. Но нет. Ты принесла нам смуту.

Алиса хотела что-то ответить, но тут старая Фета медленно двинулась на нее. В комнате заметно потемнело, горький запах сушеных трав загустел в воздухе.

– Думаешь выйти на площадь да сказать всем, что нашла в пустыне? – продолжила старуха. – Думаешь, за тобой пойдут! За девчонкой? В пустыню, растить лес?

– Что ты говоришь такое? – возмущенно вскинулась Алиса, но ее снова перебили.

– Ты перегрелась там, девка, вот тебе и пригрезилось…

– Фета, ты сама признала во мне силу – наконец сумела вставить слово Крылатая. – Так подтверди мои слова перед Городом, тебе поверят!

Они уже стояли совсем близко друг к другу, Чарли чувствовал, как кипит ярость в старом теле, как поднимается волна обиды в теле молодом.

– А коли я скажу, что не признавала ничего? – с усмешкой проговорила старуха. – Ты увести хочешь из Города молодых да сильных, мне это зачем?

– Ты же понимаешь все! Ты же сама… Сама сказала, что я теперь…

– Кто? – Голос старухи взвился к самому потолку. – Правительница?

– Я несу слово, – звонко сказала Алиса, сдерживая гнев, пришедший на смену возмущению. – И ты знаешь, чье оно.

Фета гневно вскрикнула, делая последний шаг, разделяющий их.

– Что, девка, – прошипела она, – думаешь, Он тебя выбрал? Думаешь, навсегда это? В сон свой впустил, сказочки рассказал да приголубил. Показать, что бывает с теми, кто ему больше не нужен?

Скрюченные старостью пальцы в мгновение взлетели к пуговицам на цветастой рубахе. Ткань распахнулась, и Чарли увидел длинные рубцы на сухой коже старухи. Они, словно русла высохших рек, тянулись по впалому животу к груди, ветвясь, переплетаясь. Лису показалось, что каждый рубец рисовал на человеческом теле огромную картину Огня, когда-то медленно пожравшего его.

Алиса сдавлено охнула, отстраняясь.

– Я горела, – глухо сказала Фета, застегивая рубаху. – А Он смеялся у меня в голове, Он говорил, что мне поделом. Что я виновна во всех грехах. О, как я молила Его о прощении, как просила дать мне умереть вслед за остальными, уже обратившимися в прах. Но Он сказал, что я буду умирать тысячи тысяч раз, вместе с каждым, кто утонет в Огне, с каждым, кто испустит последний вздох после Огня. И Он исполнил свое обещание. Я горела, но не сгорала. Мое лицо, мои руки… они пылали, оставаясь прекрасными.

Она засмеялась, разглядывая застывшую Алису. Крылатая не дышала, не сводила глаз с наглухо застегнутой рубахи на сухом теле старой женщины. Чарли чуял весь ужас, что объял человеческого детеныша, но ничем не мог помочь.

– Не поверишь, как я была хороша, – снова заговорила старуха. – Я вышла из пожара, словно бы родилась в пепле. Он сжег мое тело, мой упругий живот, мои полные груди, пышные бедра, мои ноги, ох, какие у меня были ноги… Он обезобразил все, что я могла подарить другому мужчине. Нет! Я была Жрицей Рощи и осталась ею, даже когда Его не стало. Но лицо, руки… Это Он мне оставил, в насмешку. Я была все так же прекрасна, а под одеждами от меня остались одни угли…

Алиса слушала старуху, не двигаясь с места, только руки все плотнее прижимались к щекам.

– Не поверишь, девка, но это оказалось страшной карой. Мир погиб, а я страдала по гладкой коже… Он знал, как проучить меня побольнее. – Фета снова засмеялась, болезненно кривя рот. – Вот каков Он, твой новый знакомец.

– Алан не такой, – проговорила Алиса, не опуская рук. – Он не знает своих предков, он не поступит так.

– Алан? – Фета захохотала в полный голос. – Ты дала ему имя?

Крылатая кивнула.

– Да еще и внука моего приемыша? – Старуха утерла слезы, выступившие на глазах. – Повеселила ты меня, девка. Давно я так не смеялась. За это дам тебе один совет. Слушай и запоминай.

Алиса подалась вперед, страх отражался во всем облике: знакомая с младенчества старуха теперь ее пугала.

– Вся Роща, каждое Дерево, ваши медальоны, крылья и каждое перо в них, все веточки, листики и завязи, сок, что ты принесла во фляге – все это Он. А Он – это твой, да спасут нас Святые Крылатые, Алан, – прошептала Фета, довольная тем, как меняется в лице девушка. – Он этого еще не знает, но обязательно вспомнит. Божество едино и неизменно в своей мудрости, силе и гневе. Пусть и многолико. Помни это, девка.

Тишина с горьким ароматом засушенных трав воцарилась в комнате. Алиса осталась стоять посередине, только оперлась дрожащей рукой на стол. А Фета, удовлетворенная ее страхом, проковыляла к шкафу.

– Что Он попросил взамен, девочка? – повторила старуха вопрос, заданный уже вчера.

– Помощь, – так же, как и вчера, ответила Алиса. – Добровольцев…

– Что Он попросил взамен у тебя? – уточнила старая, насмешливо кривя губы. – И не ври мне, я не твой дружок.

– Он сказал, что я должна остаться с ним, – эти слова тяжело давались Крылатой. – Что я Говорящая…

– О-о-о, милая моя, – протянула Фета, разве что не приплясывая. – Говорящей ты была всегда, но Он тебя выбрал. Теперь ты – Жрица. Была я, стала ты…

Алиса подалась к старухе:

– Что это значит?

– А то и значит, что ты с Ним повенчана насмерть. – Старая мигом потеряла былую веселость. – А смерть придет, когда Он решит. И жить будешь так, как Он скажет. И служить Ему будешь. Поняла, на что согласилась?

Алиса судорожно втянула в себя воздух, провела ладонью по лбу, стирая выступившую испарину, и кивнула.

– Я так и думала.

– Но согласилась? Бедовая… – Фета снова стояла рядом с ней.

– А у меня есть выбор? Я должна была. – Девушка помолчала, раздумывая. – Что мне теперь делать? Ты поможешь?

– Ты-то должна, а я больше нет, – отрезала старуха. – С чего мне помогать людей на гибель в пустыню тащить? Мне без надобности…

– Но вода! – Алиса, потерявшая былую уверенность в своем выборе, растерянно смотрела на Фету. – Он вернет нам живую землю, здесь будет лес.

– А на что мне лес? Вода и тут есть. Я больше не Жрица, мне ни к чему.

Чарли видел, как равнодушно пожала плечами старуха, как она отошла от замершей девушки и принялась за свои дела, громко переставляя посуду на полке. Алиса потерянно огляделась. В Городе не оставалось никого, кто мог бы ей помочь. Чарли почти решил, что время выбраться из угла настало, ему хотелось разделить печаль с человеческим детенышем. Он уже принялся вставать, когда Алиса вдруг гордо вскинула голову.

– Ты обязана мне помочь, старая!

– Это еще почему? – без особого любопытства поинтересовалась Фета.

– Ты сама сказала, что Он многолик. Что Он в каждом Дереве и во всей Роще. Если я теперь Жрица – значит, Он и во мне. – Голос Алисы звенел, наливаясь силой. – И я приказываю тебе Его именем.

Фета замерла на мгновение, но лишь хмыкнула.

– Мне идти надо, у меня больные умирают, – сказала она, обходя девушку. – А ты бы думала, что в Городе скажешь. Лучше скажи, что ничего не нашла и вернулась…

– Стой!

Алиса не смотрела вслед выходящей из комнаты старухе. Она не сводила взгляда с собственной ладони на ровной глади стола. От руки Крылатой по старой древесине, чудом сохранившейся спустя столько лет, отходили черные борозды так, словно по ней пробежали языки невидимого огня.

Фета лениво повернула голову. Кровь отлила от ее морщинистого лица. Она медленно подошла к столу, не решаясь дотронуться до темных следов.

– Ты поможешь мне. Заклинаю Его именем, ты поможешь! – не своим голосом прорычала Алиса. – А если нет…

И стол вспыхнул. Всполохи серебряного огня взметнулись до потолка. Пламя распространилось по стенам, мигом охватывая всю комнату. Фета пронзительно закричала и попятилась.

Чарли поджал лапы, силясь слиться с полом. Он знал: этот огонь не навредит ему. Но шерсть все равно встала дыбом от ужаса, накатившего, словно холодный ветер ночью небесных сияний.

– Я помогу тебе, Жрица неназванного… – просипела Фета, прикрывая ладонью глаза.

Пламя исчезло. Алиса сдавленно застонала, опускаясь на стул. Она с ужасом рассматривала темные следы на столе. В воздухе пахло горелым.

– Вот теперь ты поняла, на что согласилась… – сказала старуха, подходя к ней.

Чарли не поверил своим глазам, когда она протянула дрожащие руки и прижала к себе Алису.

– Я помогу тебе, девочка. Не Ему, – шептала Фета, поглаживая Крылатую по волосам. – Мы тебя спасем.

Алиса хотела что-то ответить, но ей помешал скрип распахнувшейся двери: на пороге появился Лин. Он потянул носом и подозрительно оглядел комнату.

– Вам бы ставни плотнее прикрыть, – проговорил он. – Тут гари набралось, как в пустыне.

Алиса вскочила, заслоняя собой темные следы на деревянной поверхности. Но Крылатый не успел сделать и пары шагов от двери, как старуха набросила на испорченный стол платок, блеклый, но такой широкий, что ей удалось под тканью скрыть обожженную столешницу.

Девушка аккуратно расправила платок и вымученно улыбнулась парню.

– Ты все-таки пришел, – сказала она.

Чарли чуть слышно зарычал. Крылатый ему не нравился. Что-то в нем отталкивало зверька – необъяснимая уверенность в правах на Алису. В каждом его жесте лис чувствовал вызов всему сущему. Этот глупый человеческий детеныш толком не знал мира, но считал себя способным его побороть. Чарли возмущенно чихнул.

Алиса резко обернулась на звук, и ее улыбка наконец-то стала искренней. Она подняла лиса на руки, игриво взлохматив ему шерсть на загривке.

– Вот ты куда подевался, а я уже начала беспокоиться, не убежал ли… – шептала она, покачивая его в ладонях.

Чарли блаженно жмурился, слушая ее голос. Ему отчаянно захотелось, чтобы Алиса прямо сейчас вынесла его наружу, чтобы они смогли улететь из тесного Города туда, где ветер гонит песок до самого горизонта. Но Крылатая аккуратно опустила его на пол и перевела взгляд на Лина.

– Не думал, что этих тварей можно приручить, – пробурчал тот.

Как Крылатый, который разведывал пустыню, от кончиков отросших волос до самых пяток, всем своим существом он не любил зверье, обитающее за Чертой. Каждая живущая там тварь представляла собой опасность и норовила умыкнуть добычу из-под носа Крылатых.

– Это Чарли, – строго ответила Алиса, но она еще улыбалась уголками губ. – Он спасал меня там… и много раз. Будь с ним ласковее.

Лин хмыкнул, усаживаясь на топчан. Все это время Фета задумчиво глядела в окно, но тут она вздохнула и покачала головой, словно приняла решение, которое ей было совсем не по душе.

– Я приведу к тебе Братьев, – сказала она, переводя на Лина тяжелый взгляд. – Станешь нашим доказательством. Ты умирал, они это видели. Своими глазами видели. А теперь… ты живой. Поверят.

– Но… – удивленно протянула Алиса. – Это же не я его излечила, а Юли.

– А про Юли никто не должен знать. Нет ее больше и не было, – строго сказала Фета. – Я помогу вам, если поклянетесь, что про Юли никто не узнает.

Крылатая медленно кивнула и повернулась к Лину, который вмиг утратил свою смешливость. Он весь подобрался, словно готовился ринуться в серьезную драку.

– Сколько еще ты намерена держать ее взаперти, старая? – спросил он. – Какой год ей идет? Год в стенах лазарета… – Крылатый огляделся, на его лице отразился гнев. – Среди больных и умирающих ты ее держишь!

– Не твоего ума дело, – фыркнула старуха. – Двадцать лет ее ращу, и не для тебя, дурака. О Юли никто не должен узнать. Ты, – она посмотрела на Алису, – ты его спасла, и точка. В тебе сила, в это они поверят. А скажешь, что там найдется лекарство для всех, они все и пойдут.

– Я не стану просить Алана лечить наших больных, сок его древесины – его память, его мудрость. Он не отдаст его просто так!

– Алан? – непонимающе переспросил Лин, но Фета прервала его раздраженным взмахом руки.

– Запомни, девочка, никто в своем уме не полетит на смерть ради твоей сказки.

– Но я же полетела! – воскликнула Алиса.

Фета хмыкнула, оправляя смятую юбку, и направилась к двери.

– В своем уме, девочка, я сказала, в своем уме. – Она оглянулась в последний раз. – Скоро вернусь, будьте готовы.

Чарли почуял холодную волну, ворвавшуюся из коридора. Там пахло смертью. Тяжелый запах страха и крови витал в темных стенах. Лис отчетливо понимал: прямо сейчас кто-то умирает там, хватая ртом горький воздух. Дрожь пробежала по маленькому тельцу, оранжевая шерсть встала дыбом.

Алиса, словно зная, что чувствует ее любимец, снова взяла его на руки.

– Тихо, тихо… – шептала она, поднеся его к лицу. – Скоро мы улетим отсюда. Я сама этого хочу, милый.

– Это твой дом, – глухо проговорил Лин у нее за спиной.

– Я знаю. Но тебе нужно понять: многое изменилось.

– Это я уже понял. Что там с тобой случилось, воробушек? – Его голос, встревоженный и нежный, согревал замершее в тревоге сердце Алисы.

– Со мной случился мир, – чуть слышно ответила она. – Тот мир, в котором мы на самом деле живем, а не тот, о котором нам так много рассказывали.

– Я видел пустыню, ты знаешь, что видел. Расскажи мне, что видела ты, и я пойму.

– Пустыня – это не все, что есть за Чертой, – ответила Алиса, проводя щекой по пушистому меху лиса. – Песок, пепел, зола… Охотники, которые гонятся за добычей, чтобы пролить ее кровь на холодные камни… Это не самое жуткое, что есть там, Лин.

– А кто же тогда страшнее всего? – Крылатый помедлил, но все-таки решился спросить: – Кто такой Алан?

Алиса судорожно выдохнула и опустила Чарли на пол. Изящная девушка, она казалась такой трогательной в грубой куртке, которая была ей велика. Она стояла, безвольно опустив руки вдоль тела. Казалось, что этот вопрос опустошил ее, и теперь она – полая внутри, осталась одной лишь оболочкой. Тенью той Алисы, которая улетела из Города несколько дюжин бесконечных дней назад.

– Воробушек, это он тебя так напугал? – тихо прибавил Лин, подходя к ней ближе. – Кто он, просто скажи мне, я сумею тебя защитить…

Чарли презрительно фыркнул. Алиса предостерегающе покосилась на зверька, и тот снова затих. Крылатая обернулась к Лину.

– Алан и есть тот мир, – наконец ответила она, оправляя рубашку на его груди. – Он не пугал меня и не обижал… Он не знает, каково это. Да и незачем ему. И ты не защитишь меня, потому что защищать меня не нужно.

– Я не понимаю. Хочу, но не могу. Почему ты говоришь загадками с тех пор, как вернулась? – Лин слегка встряхнул ее, взяв за плечи. – Алиса, это же я… Расскажи мне, и вместе мы сумеем найти решение. Ведь так всегда было!

Алиса грустно улыбнулась в ответ на его слова. В этой улыбке, полной печали куда более горькой, чем в утро их расставания, Крылатый прочел много больше, чем сумел понять в ее словах. Он отпустил руки и отошел к окну.

– Ты мне не доверяешь, так? – ровным голосом спросил он. – Считаешь, что я слишком глуп, чтобы тебя понять.

– Лин…

– Не надо, – перебил он Алису. – Да, я не был с тобой там. Не видел того, что открылось тебе. Но я все еще рядом. – Лин сглотнул так, будто у него в горле, которое уже не сжимала своей костлявой рукой лихорадка, встал твердый ком. – Знаешь, пока я лежал здесь… Юли приходила ко мне каждую ночь, а мне казалось, что это ты. Я называл ее твоим именем. Даже стыдно теперь.

Алиса слушала его, опустив голову так, что ей на лицо упали выбившиеся из узла длинные пряди; она не произнесла ни слова.

– Я все представлял, как ты вернешься. Вбежишь в общий дом, и все наладится, будет так, как в старых сказках Феты. Помнишь? Только в них смелые воины спасали прекрасных дам, а у нас вышло наоборот. – Он грустно засмеялся. – И вдруг все сбылось. Только я открыл глаза, а ты уже рядом. И я не умираю, и ты живая… Святые Крылатые, я так счастлив был всю прошлую ночь.

Алиса продолжала молчать, каменея от его горьких слов.

– Но теперь я вижу, что ты не вернулась. Что ты все еще там. – Лин хлопнул ладонью по рассохшемуся подоконнику, удивленно посмотрел на перевязанную ладонь, а потом улыбнулся чему-то своему. – Но это не значит, что я не могу пойти с тобой. Не знаю куда и что нас там ждет. Но я здоров, я точно смогу помочь тебе, что бы ты ни задумала… и я пойду.

Мгновение назад Алиса еще стояла у стола, и вот она уже прижималась лицом к спине Лина в больничной рубахе.

– Мы никогда не будем жить с тобой вместе, воробушек. Помнишь, я говорил тебе, когда ты улетала, что мы могли бы… Да, мы могли. Но теперь уже не сможем, – продолжал он не оборачиваясь. – Только это не важно сейчас. Я помню тебя зареванной девочкой, залезающей ко мне на кровать. Ты держала в кулачке серую муфту и утирала ею слезы со щек. А я грел твои ледяные ноги в ладонях и щекотал, чтобы ты рассмеялась.

Алиса уже плакала. Крылатая помнила себя такой и знала, что та девочка осталась навсегда где-то в серебряном мареве крылатого сна.

– Ты всегда останешься моей маленькой подружкой, воробушек, – шепнул Лин, поворачиваясь к ней.

Он крепко обнял рыдающую Алису, вдыхая запах ее волос.

– Не плачь, вместе мы любой Огонь потушим. Слышишь? Я обещаю.

Алиса сдавленно кивнула, продолжая всхлипывать. Гложущая боль и страх, что накопились в ней за дни и дни пути, наконец ослабили свою хватку. Она отстранилась от Лина и достала из внутреннего кармана своей куртки смятый комок серой шерсти.

– Вот, – хриплым от слез голосом сказала девушка. – Возьми. Ее вязала еще моя мама, я хочу, чтобы она осталась у тебя.

Лин осторожно взял муфту, покачал на ладони, а после осторожно вытер ею заплаканное девичье лицо.

– Все будет хорошо, – сказал он и легонько поцеловал Алису в уголок губ.

Слабая улыбка, словно первый лучик света, проскользнувший сквозь рассеивающиеся тучи после ядовитой грозы, появилась на лице Крылатой. Она на мгновение замерла и снова прижалась к Лину.

Чарли, внимательно наблюдавший за ними, вздохнул и улегся в углу. Может быть, человеческий детеныш и не знал мир снаружи, но Алису он любил. И любил сильно, лис это чувствовал. Может статься, почти так же сильно, как любил ее сам Чарли.

Глава 10

Пыль клубилась, поднимаясь серыми вихорками от ее шагов. Фета шла по краю улицы, не отвечая на приветственные оклики.

Город любил ее, хотя и побаивался. Она принимала роды, обрезая пуповины твердой рукой, лечила ушибы, вывихи, переломы, а долгими вечерами у большого костра любила рассказывать истории о далеких временах до Огня.

Ей нравилось смотреть, как загораются присыпанные пеплом глаза, как выпрямляют спину и расправляют плечи те, кто еще мгновение назад с тоской шел мимо. Огонь сумел сжечь мир, превратив его в жалкое подобие того, что еще помнила Фета. Но люди оставались людьми, в них можно было взрастить семя надежды на лучшее будущее.

И вот теперь она шла по пыльной улице, обходя желающих перекинуться парой слов знакомых: Фета направлялась в общий дом Братства. Внутри нее еще бушевала буря минувшего спора с крылатой девкой.

– С новой Жрицей, – шепотом поправила сама себя Фета и ускорила шаг.

Идти было трудно, кривенькие ножки вдруг принялись ныть и подгибаться. Тело, что многие годы притворялось старым, сейчас словно лишилось твердой основы. Глаза начали подводить ее, мир растворялся в мутной пелене. Фета потерла их с неудовольствием, почувствовав, как натянулась сухая кожа на запястьях.

Все это время у нее получалось творить из себя старую бабку, беззубую, пусть крепкую, но давно увядшую. Так она меньше привлекала внимание. Что взять с полоумной травницы, хозяйничающей в лазарете? В доме, где лечились те, у кого был еще шанс встать на ноги, она появлялась реже. Рукастые девки, которые выросли под ее крылом в настоящих лекарей, прекрасно справлялись, Фета довольно щурилась, наблюдая, как они хлопочут над очередной роженицей или ребенком, подхватившим песчаную хворь.

Но теперь, после того, как она, привыкшая к тяжести венка, была избавлена от священной ноши, сила начала покидать тело, что и правда давно уже утратило молодость и свежесть.

Фета остановилась на полпути, рассерженно потирая ноющее колено. В нем что-то хрустело, каждый шаг давался с трудом – боль вообще сопровождала каждое ее движение. Поясницу ломило, колючие пальцы внезапной дряхлости поднимались вверх по спине, чтобы добраться до тяжелого затылка и стиснуть его холодной хваткой.

Общий дом приближался томительно медленно, Фета все шла и шла, а стены будто убегали от нее, отодвигаясь в пыльную даль. Но старуха брела, упрямо, не сводя с цели глаз, утративших способность видеть четко.

Упорство всегда жило в ней, с бесконечно далеких лет ученичества, со дня, когда она вступила в Рощу, чтобы стать Жрицей, точно зная, предчувствуя, что Божество выберет ее среди прочих. А сколько ей понадобилось неизбывного упрямства, чтобы пережить, переждать пепел и золу, чтобы еще хоть раз услышать зов, принесенный ветром. Кто же знал, что ветер этот принесет с собою и Крылатую, обрученную с Рощей?

Фета поморщилась, как от боли. Девчонка ничего не понимала, но, полная уверенности в своем предназначении, готова была пойти на все – это старуха почуяла сразу. А когда серебряные всполохи лизнули лицо ее так же, как было в день Огня, Фете осталось только склонить голову. Он был теперь неотъемлемой частью Алисы, слышал все, что девчонка слышала, но понимал куда лучше, даже не проснувшимся еще сознанием.

– А-а-алан… – протянула Фета, давясь беззвучным смехом.

Приемышей она брала на воспитание с первого дня существования Города. Белобрысый оборвыш с таким именем вырос в хорошего воина. Но и лучшим не избежать смерти, пустыня в каждом отыщет слабое место.

За всеми этими мыслями старуха не заметила, как дошла до дома Крылатых. Не тратя времени на стук, она распахнула тяжелую дверь и шагнула внутрь.

Низкий потолок, узкие койки в несколько рядов да сваленные в кучу рюкзаки, в которых песка было больше, чем содержимого. У широкого стола в самом углу толпились люди. Полторы дюжины крылатых воинов, они отличались друг от друга всем – цветом волос, голосом, шириной плеч, каждой чертой, кроме одной: каждый носил в себе кроху Его силы. Фета чуяла это сквозь потертую кожу курток, старые рубахи и поросль на груди. Все они были частью того, о ком даже не подозревали.

Когда старуха подошла ближе, тихий гомон сошел на нет. Настороженные пары глаз всевозможных цветов впились в Фету. Удивление в них сменилось растерянностью, а после, один за одним, Крылатые связали ее внезапное появление с давно лежавшим в лазарете Вожаком.

Кто-то сдавленно вскрикнул. Стоящая у окна девушка с круглыми щечками и длинной косой медного цвета прикрыла пухлый рот ладошкой. Печально опустил голову сухощавый мужчина, давно перешагнувший границу зрелости. Шутливо толкавшиеся у стола двое близнецов, парень и девушка с одинаково коротко подстриженными волосами, замерли, не отпуская друг друга. Над Крылатыми пронесся громкий шепот, горестный и сдержанный. Все они были людьми пустыни, знающими смерть и то, что приход ее – всегда внезапность. Они привыкли терять собратьев, но даже это ни на каплю не ослабляло горечь каждой потери.

Фета молчала, внимательно рассматривая лица. Кто-то из них должен будет сегодня решиться пойти вслед за новой Жрицей. Старуха длила паузу, желая лучше их почуять, распознать под покровом крылатой бравады. Кто вскрикнул громче всех? Кто особенно горестно вздохнул, не сдержал стон, опустил глаза, смахнул набежавшие на глаза слезы? Кто из них поверит в исцеление как в великое чудо, за которое не страшно и умереть?..

Тут Крылатые зашевелились и расступились, освобождая место мужчине, идущему с другого конца комнаты. Фета сощурилась, вглядываясь.

Тело взрослого бойца словно бы кто-то уменьшил. Он ловко семенил на коротких ножках, крепенький, с окладистой бородой, которую нервно поглаживал большими ладонями. Крылатый искал кого-то, обводя глазами столпившихся Братьев.

– Освальд! – наконец гаркнул он, и толпа снова расступилась, освобождая место рядом с Фетой для еще одного мужчины.

Он был высок и худощав, обритая налысо голова блестела в солнечном свете, пробивавшемся через окна. Двое Крылатых приблизились к старухе, почтительно склоняя перед ней голову.

– С какими новостями ты к нам пожаловала, старая Фета? – спросил Освальд, внимательно ее разглядывая.

– Что с нашим парнем? – Крепыш озабоченно насупился.

Фета еще мгновение помолчала, а потом медленно открыла беззубый рот. Только посмотрев на подошедших, она вдруг поняла, как мало осталось среди Братьев взрослых людей. Шнурки Медальонов болтались на тонких шеях совсем юных девочек, ровесниц Алисы. А юнцы, едва начавшие бриться, уже хмурили брови, перекидывая в руках арбалеты и ножи.

«Старый стервец», – подумала Фета, вспоминая, как отвратительно улыбался Правитель дюжину лет назад, говоря, что Братству нужна молодая кровь.

Старуха помнила и то, как тогда закаменел лицом стоявший у старика за спиной Томас. Как дрожали от гнева его руки, когда он надевал на склоненную шею еще одного мальчишки тесьму с деревянным амулетом. Но как было спорить, когда в пристройке лазарета каждую минуту могла начать задыхаться маленькая Юли?

И вот этот день настал, могущественное Братство, единственная надежда выживших, отправляло на смерть хворых мальчишек. И два последних Крылатых, которые помнили время до Вожака Томаса, шли к ней, готовые узнать о еще одной неотвратимой потере. Старый мерзавец, Правитель добился всего, чего желало его злобное сердце, – ничто больше ему не угрожало. Кроме времени.

– Говори же! – Зычный голос Крылатого отогнал дурные воспоминания. – Не томи. Умер? Скажи, умер?

Фета тряхнула непокрытой седой головой – платок ее так и остался лежать на столе, скрывая отметины от вспыхнувшего пламени.

– Пойдемте-ка со мной, – наконец сказала она, загадочно щурясь.

Старуха тянула время, выкручивала их напряжением, изворачивалась, как могла. Оставались бы с ней былые сила и стать, Фета и глазами стреляла бы в каждого, кто застыл напротив. Но то время прошло без следа, как всегда и проходит молодость.

Глянув на товарища рядом, Освальд спросил у нее:

– Нам идти с тобой?

– Вам всем – да поживее! – ответила Фета.

И засеменила к двери. Уж что-что, а вести за собой она умела. Иди себе вперед, не оборачиваясь, двигайся прямиком к лечебнице, а образ твой, приходящий к каждому выжившему в ночных кошмарах, сам заворожит ретивых воинов пустыни. Страх – он любого скрутит. Уж это старая Фета знала крепко.

И всю дорогу она только и делала, что заставляла рассыпающееся тело двигаться вперед, не шатаясь из-за больных коленей. Ах, как хотелось ей сейчас обернуться высокой и статной, облечь тело в изумрудный бархат, окинуть шагающих следом одним-единственным взглядом, полным чистого серебра, и впитать кожей их восхищение.

Как долго она прятала в образе дряхлой бабки высокую грудь и гордый профиль. Так долго, что в старуху и превратилась. Нечего больше таить, нет больше силы. Ничего нет, кроме морщинистого, иссушенного тела с больными коленями.

Но даже у самого трудного путь есть конец. Фета первой дотронулась до двери лазарета, поджидая, когда тяжелые шаги за спиной приблизятся вплотную.

– Проходите, соколики, – сказала она. – Не шумите, не бойтесь, я проведу.

И заковыляла по коридору мимо распахнутых дверей палат, мимо изумленных сиделок, – вот они сейчас переполошатся, побегут к старику докладывать. Она миновала комнатку Юли и одиночную палату, где раньше лежал Крылатый Вожак. Братья шли следом молча, стараясь не дышать, испуганные, как дети.

Фета остановилась за два шага до своей комнаты.

– Заходите, – кинула она в толпу.

И запустила их всех. Полторы дюжины заробевших, потерянных воинов пустыни набились в ее пристанище.

Фета слышала, как, подкравшись к двери своей комнаты, Юли прислушивается и ничего не понимает. Бедная девочка, она никогда еще не видела столько здоровых взрослых людей разом. Но даже пожалеть, приголубить внучку времени не было. Большая игра, самая главная из всех, что разворачивались в этих стенах, началась.

Фета вошла последней, протиснулась между оцепеневшими Братьями. Они выстроились полукругом, прямо как высокие Деревья. В самом центре комнаты, смущенно оглядывая друзей, стоял Лин, крепко державший за руку Алису.

– Ты, милок, спрашивал, умер ли ваш парнишка, – громко сказала Фета, отыскивая взглядом крепыша. – Так вот он, смотри, живой. Здоровый. Да не один. Хорошие вести старая Фета вам принесла. Лучше и не бывает.

Последние слова ее потонули в едином радостном вопле, Братья ринулись к Лину, хлопали его по спине, брали Алису за плечи, один смуглый паренек даже поднял ее на руки и закрутил под звонкий хохот своей сестры-близняшки.

У входа остались стоять только двое Крылатых. Крепыш нервно поглаживал бороду и смотрел то на ликующую крылатую молодежь, то на замершего рядом с ним Освальда.

Фета удовлетворенно кивнула сама себе: эти сразу смекнули, что не голосить привела их сюда старуха, – и подошла к ним.

– Аль не рады? – ехидно произнесла она.

– И как это он живой? – хмуро спросил Освальд, чей холодный взгляд скользил по толпе, выискивая смущенную Алису. – Она?

– Она, – кивнула Фета, удовлетворенная, что все складывалось.

– Дейв, – повернулся к крепышу лысый. – Когда ты его видел?

– Два дня назад. Умирал. Держался еще, но умирал. Уж мне ли не понять. Я стольких братьев я схоронил.

Освальд кивнул и перевел взгляд на старуху.

– Выходит, долетела и нашла?

– Выходит.

– А Томас?

– Пустыня сурова, мир мертв, – пожала сухими плечами Фета.

Крылатый этот ей нравился, он был человек цепкий, вдумчивый, но это и плохо, сбить с толку его было куда сложнее, чем остальных.

– Прими душу его Роща, – прошептал Дейв, прикасаясь пальцами к медальону у себя на груди, прямо под бородой.

– Туда ему и дорога, – сквозь зубы процедил Освальд. – Старик знает?

– Что ж я, дура какая, летун? – притворно возмутилась Фета. – Я знаю, вы знаете. Уже много, ему зачем?

Крылатый кивнул еще раз.

– Что она видела? Что рассказала?

– Вода там… – Старуха подождала, пока сказанное будет воспринято и осознано. – Вода и Дерево. Лететь вам туда надо. Прямо сейчас, пока старик не узнал, пока девчонка одна не улетела.

– Она – Говорящая? – продолжал Освальд задавать вопросы острые, как наконечник стрелы.

Фета выдержала его долгий взгляд и только потом кивнула. Дейв, ловящий каждое их слово и наблюдающий за ними, сдавленно охнул.

– Говорящая, силищи в ней не измерить. Но молодая и глупая. Лететь надо, вода там, ответы там, – зашептала Фета, приближаясь.

Но Освальд ее уже не слушал, он решительно шагнул в толпу, взял Алису за плечо и повел прочь от враз притихших Братьев. Крылатый, не сказав ни слова, вывел растерянную девушку из комнаты. Их шаги удалились по коридору, а потом со скрипом открылась входная дверь.

Тяжелая тишина, воцарившаяся в комнате, отчего-то испугала старуху. Слишком резко замолчала галдящая молодежь. Слишком напряженный взгляд Лина поймала она среди этой толпы.

Фета подалась назад, когда из темного угла вслед за Крылатой метнулся оранжевый вихрь.

«Песчаные лисицы своих не бросают», – рассеянно подумала она, усаживаясь на стул.

* * *

Алиса послушно переставляла ноги, ведомая собратом. Ей вспомнилось, как целую жизнь назад, которую вместила в себя пара дюжин дней, Томас вел ее через спящий Город. У него были такие же сильные пальцы, они оставили на коже багровые следы, но в пути над пустыней девушка и не вспомнила об этом.

Теперь она шла за сурово молчащим Освальдом. За то недолгое время, что она успела провести в Братстве, Алиса не успела познакомиться с этим сухощавым и высоким мужчиной. Девушка только помнила, как холодно он смотрел на Вожака каждый раз, когда Братья собирались на слет.

В те дни, полные неба, смеха и забавных шуток, она могла просто обойти стороной все, что внушало ей страх. Но это время закончилось.

«Я – Говорящая. Я – Жрица, – мысленно повторяла Алиса, желая унять дрожь в теле. – Я видела серые Вихри, я была во сне Рощи. Меня не может напугать Крылатый».

Но хмуро шагающий впереди мужчина ее пугал. Себя Алисе обмануть не удавалось, осталось лишь одно: провести собрата, скрыв от него постыдный страх.

Когда они вышли на крыльцо, Крылатая наконец смогла вдохнуть пыльный воздух Города. Буря улеглась, на дороге мелькали тени прохожих, певучий ветер скользил по скалам, которые так надежно скрывали выживших от опасностей пустыни.

– Что ты видела? – Голос Освальда, ровный, даже бесстрастный, заставил ее выпрямить спину.

Алиса вздернула подбородок и смерила взглядом мужчину. Она не знала, как вплетается теперь серебро в самую ее суть, как блестит оно в глазах, как читается в жестах. Но Освальд был старым воином, он остро чуял смену погоды за день до грозы, он трижды встречался с серым Вихрем и трижды возвращался домой, сумев унести ноги. Одного-единственного властного взгляда ему хватило, чтобы поверить в слова Феты, если не во все, то во многие.

– Я видела пустыню, я видела Вихрь, отряд варваров, которые убивали слабейших из своих воинов и пили их кровь при луне. Я видела воды и живую землю, я видела Дерево и еще кое-что, о чем тебе знать не следует, – ответила Алиса, сама не зная, откуда взялись эти слова.

Она была готова рассказать Освальду всю правду, ей так хотелось разделить знания, обретенные в пути, хотя бы на двоих. В мужчине чувствовалась сила и острый ум, чем-то он неуловимо напоминал Томаса, по которому она так отчаянно тосковала, в котором так нуждалась сейчас.

Но холодная, чужая воля заставила Крылатую сказать совсем иное. Алиса смотрела на себя словно со стороны. Вот она разводит плечи, медленно распуская крылья за спиной. Мягкий цвет молодой древесины налился холодной серебряной водой. Не чувствуй она их за спиной, Крылатая бы не поверила, что крылья принадлежат ей.

Освальд молчал, на его лице не было изумления, он был собран и мрачен, будто бы все, что видел и слышал сейчас, лишь подтверждало его худшие опасения.

– Значит, ты встретилась с неназванным, Крылатая? – спросил он, окидывая взглядом распушенные перья. – Не стоит так стараться произвести на меня впечатление. Я на твоей стороне. Пока ты не заставишь меня передумать.

Крылья с шорохом сложились и втянулись в спину. Алиса почувствовала, как напрягается кожа.

– Я видела Его, внимала мудрости, – ответила она, холодно улыбаясь. – И теперь мне нужна сила всего Братства, чтобы исполнить предназначение. Свое, ваше, всех людей, живущих здесь.

– Значит, ты просишь помощи?

– Я лишь передаю Его слова, а Он никого и ни о чем не просит. Он предвещает, в наших силах лишь воплотить его предсказания.

– И что же мы должны сделать? – Освальд держал спину безукоризненно прямо, его лицо оставалось бесстрастным, но левая рука, которую он лениво положил на перила крыльца, судорожно сжалась так, что побелели костяшки.

– Отправиться со мной к оазису, возводить новый Город у чистой воды, на живой земле, слушая Его советы. Мы взрастим лес, вернем миру Священную Рощу. Он поможет нам. Он за нас.

– Я бы спросил тебя, веришь ли сама в его слова. Но вижу, что ты уже стала его словами. – Освальд криво улыбнулся. – Значит, Божество призывает своих нерадивых воспитанников, чтобы даровать им прощение?

– Мы сами даруем его себе. Если сумеем. – Та Алиса, которая смотрела со стороны, поежилась от звука собственного голоса, холодного, как проточная вода ручья.

Освальд помолчал, рассматривая песок под ногами.

– Значит, ты хочешь, чтобы мы полетели с тобой и начали строить там Город?

Алиса кивнула.

– Но никто из живущих сейчас его не увидит. Мы все умрем задолго до того, как распустится первая почка в лесу, который мы должны будем посадить, – возразил Освальд.

– Зато наши дети увидят.

Крылатый ухмыльнулся, но его кулак разжался.

– Как ты думаешь уговорить людей отдать жизни во имя тех, кто еще не родился?

Алиса не медлила с ответом ни мгновения, сама не осознавая, что говорит, она произнесла:

– Там есть лекарство, которое может спасти тех, кто родился, но неминуемо умрет.

Ей понадобилось всего один раз взглянуть на Освальда, разом потерявшего свое напускное равнодушнее, чтобы понять: он полетит с ней, сделает все, что она скажет, лишь бы только лекарство оказалось в его руках.

– Ты не лжешь? – чуть слышно спросил он. – Да поверят Святые Крылатые, если ты лжешь, то я убью тебя.

Алиса смерила его еще одним серебряным взглядом так, чтобы он понял, как оскорбительно это предположение.

– Ты видел Лина. Он умирал, а теперь жив. Я лгу?

Крылатый постоял немного, принимая привычный для себя бесстрастный вид, развернулся и пошел назад, не проронив больше ни слова.

Когда он потянул на себя скрипнувшую дверь, из темноты коридора к нему под ноги выскочила оранжевая молния. С яростным рычанием Чарли пролетел мимо остолбеневшего мужчины и остановился в паре шагов перед Алисой. Его шерстка угрожающе вздыбилась на холке, он скалил зубы, не сводя глаз с Крылатого.

Шепча под нос проклятия, Освальд махнул рукой и шагнул за порог.

Как только его фигура скрылась в темноте, Алиса медленно сошла со ступеней и упала на землю так, словно из нее выбили дух одним тяжелым ударом. Она скорчилась на холодном песке, обнимая руками колени.

Сила, что управляла ею, заставляла говорить, так высоко задирая подбородок, так прямо держа спину, – эта сила испарилась. Больше Алиса не чувствовала в себе тока чужеродного, расплавленного серебра. Только в нос еще бил пряный запах густой травы, что росла у Рощи в далеком крылатом сне.

Чарли подошел к ней, утыкаясь холодным носом в щеку. Он чувствовал все опустошение, навалившееся на его маленькую девочку, но ничем не мог помочь.

Неназванный не причинил ей вреда. На этот раз не причинил.

Глава 11

Юли всем телом прижималась к двери. Она напрягала слух, силилась разобрать обрывки фраз, что звучали в коридоре, доносимые из распахнутых дверей комнаты Феты.

В начале, когда Юли только принялась слушать, Крылатые шумели и радостно гомонили. Ей было не по себе от их восторженных криков, оттого, как они топали тяжелыми сапогами, как хлопали друг друга по плечам. Особенно гнусно ей стало, когда она поняла, что именно таков и есть мир Лина.

Затхлый воздух лазарета, где смешаны боль, кровь и горькие травы. Ее мягкие руки, утирающие пот со лба. Тихие разговоры между приступами кашля до самого рассвета. Нет. Он жил среди сильных, здоровых и шумных братьев. Жил с Алисой. А теперь, когда Юли своими руками излечила его от хвори, Лин шагнет за порог лечебницы, чтобы никогда больше не возвращаться.

Девушке хотелось перевернуть старый топчан, разбросать по полу аккуратно сложенные вещи. Ей хотелось кричать и выть, ей хотелось прижаться к бабушке и долго плакать ей в плечо. Но часть ее уже смирилась с неизбежным.

Она понимала: чем раньше успокоится, тем легче будет жить дальше так, словно и не было этих суматошных дней. Теперь, без страшной зависимости от медальонов, у нее появится шанс хоть иногда выходить наружу. Конечно, своей для Города ей никогда не стать. Ее будут обходить стороной, бояться и сплетничать о ней. Но и это можно вынести. Она будет работать в этих стенах и выходить на улицу, чтобы дышать воздухом, от которого во рту горчит.

Пройдут дюжины дюжин дней, и тоска по Лину обязательно отпустит. Юли умела принимать потери, она выросла без отца и матери, сможет прожить и без Крылатого с его вечно смеющимися глазами.

Но оторваться от двери и начать заниматься привычным шитьем у нее все равно не выходило. В комнате бабушки напряженно молчали. Кто-то прошел по коридору, хлопнула входная дверь. Из ее окошка не было видно крыльца, и Юли рассерженно скрипнула зубами. По коридору пронесся дробный перестук коготков.

Растерянная и озадаченная, девушка присела на кровати. За всеми переживаниями, что ей довелось испытать с самого утра, она и не заметила, как странно чувствует себя. Кости ломило так, словно она заболела, и жар разгорался внутри.

Юли осторожно прилегла, вытянув ноги, с губ сорвался болезненный стон. Это не было похоже на привычную лихорадку, начинавшуюся, как только медальон переставал питать ее силой. Тяжелая боль не сосредоточивалась в груди, она распространилась сразу по всему телу. Так вода заполняет сосуд, так пыльный ветер, пробившийся сквозь щелку в ставнях, мигом запорашивает всю комнату.

Девушка поерзала, стараясь устроиться удобнее. Что-то упиралось ей в спину из-под матраса. Она просунула под него руку и нащупала острый угол старой книжицы. Алиса ее вытащила, страницы послушно раскрылись в ладонях, и девушка замерла.

Она смутно помнила, как листала книжку, не вдумываясь в то, о чем читает, а потом сорвалась с места и бросилась в комнату Лина. Словно написанное наполнило ее важным знанием.

Юли принялась судорожно перелистывать желтые страницы, пока не нашла нужный отрывок.

«Предчувствие первой ступени настигает Лекаря, принимающего знания от Рощи в затворничестве и покое, в миг наивысших внутренних переживаний. Лишь яркое чувство, чистейшее в своей остроте, может побудить Лекаря поделиться жизненной силой со страждущим».

– Острое чувство жившего в затворничестве… – прошептала Юли и тихо засмеялась.

Боль ответила на смех точным ударом в грудь. Девушка задержала дыхание, а после выдохнула всю боль до последней капли. Тело продолжало ломить, но это больше не отвлекало Юли. Она наконец сумела увидеть главное, что так давно лежало на поверхности. В книжке, забытой под матрасом, находились ответы на все вопросы, что назойливо кружились у Юли в голове.

– Лекарь, – шепнула она, пробуя это слово на вкус. – Я – Лекарь.

Теперь Юли отчетливо вспомнила, как лился свет из кончиков ее пальцев, ставших прозрачными. Как уходила черная хворь из тела умирающего парня.

Столько лет она штопала старые вещи – и все для того, чтобы прожить затворницей, чтобы подготовить себя к служению. Юли стало легко и спокойно. Отныне она точно знала, для чего появилась на свет.

Слова Лина о преступлении, что совершил ее отец, кололи душу отравленными иглами все это время. Из тысячи причин, почему Крылатый никогда ее не полюбит, эта казалась Юли одной из главных.

Сильный, смелый и решительный, Лин видел в ней воровку. Сама не ведая того, она лишала Братьев крыла, а выживших – надежды. Юли помнила, как от ярости искривилось его лицо, когда Лин ей это говорил.

Но теперь, если силы, живущие в ней, смогут исцелять страждущих… Кто знает, может быть, Крылатый простит ее, решив, что она искупила свою вину?

Юли откинула голову на подушку, рассеянно улыбаясь. Тупая боль пульсировала в висках, кожу на спине саднило. Девушка свела лопатки, чувствуя, как расслабляются мышцы, скованные судорогой. Устроиться удобнее не получалось. Она перелистнула пару страниц и принялась за чтение.

«Лекарь, прошедший первую ступень, да будет одарен силой Рощи. Да воспарит он над сущим, чтобы жаждущий помощи его был спасен, где бы ни оказался».

Зуд сменился тянущей болью, мурашки пробегали по коже, Юли стало казаться, что они проникают в глубь тела и возятся там, как песчаная мошкара копошится в бархане. Юли потянулась рукой, и пальцы нащупали воспаленную кожу между лопатками.

Ожог, оставленный медальоном, ответил на боль. Амулеты, сопровождавшие жизнь Юли, редко двигались или нагревались, они слабо реагировали на мир вокруг хозяйки. Видимо, они были согласны с Лином, считая ее жалкой воровкой. Но багровый след пульсировал, Юли чувствовала это, словно еще одно сердце принялось стучать в середине груди.

Она прикрыла глаза, и ей почудилось, что серебряный луч пронзает ее насквозь, входя в тело через рубец и выходя там, где нестерпимо болела спина.

Юли выгнулась, зарычала, сдерживая рвущийся наружу крик. Судорога скинула ее с топчана на холодный пол. Книга, шелестя страницами, упала рядом. Глаза затмило серебристое марево, Юли не видела больше знакомых очертаний комнаты, боль, словно копье, впивалась в грудь, в самую середину круглого следа от медальона и в точку между лопатками.

Шум, похожий на громкий шепот целой толпы, хлынул в уши. Теперь Юли не слышала ни собственного тяжелого дыхания, ни стонов, вырывающихся сквозь сцепленные судорогой зубы. Но треск разрываемой ткани она отчего-то услышала со всей четкостью. Она различила даже, как лопаются тончайшие волокна, самые незаметные ниточки, каждый стежок. Юли показалось, что еще миг, и она потеряет сознание.

Ей хотелось окунуться в благостную тьму, что великодушно сменила бы собой силу, ломающую кости, разрывающую тело изнутри.

Но тьма не укрыла мир, свет не померк, и, тем не менее, спокойствие, что вдруг пришло на смену судорогам, притупило страх, разливающийся в крови широкой волной. Это боль начала отступать. Постепенно она расслабила тиски, что сжимали голову Юли, и вот девушка уже смогла вдохнуть, огонь больше не прожигал ее грудь, тяжесть уходила из ног, распрямлялись плечи.

Наконец Юли решила открыть глаза. Комната не изменилась. Пол оставался таким же истертым, топчан со смятой постелью упирался в него острыми ножками. Юли, хватаясь слабой рукой за стул, поднялась с колен, осматривая свое тело так, словно первый раз его видела.

Тонкие запястья с прозрачной кожей, под которой по темным веточкам вен бежала кровь. Старая рубаха, больше похожая на измятую серую тряпочку. Ноги мелко дрожат, выглядывая из-под короткого подола. Падая, Юли содрала кожу с колена, и теперь по нему текла тонкая алая струйка.

Девушка чувствовала свое тело здоровым. Все в нем работало так, как было предопределено. Только лопатки еще немного саднило.

Юли повела плечами. Она почувствовала, как напряглось за спиной что-то чужеродное. Холодный пот мгновенно выступил на лбу. Девушка смахнула его ладонью.

Понимание уже зрело в ней.

– Да распустится завязь за спиной… Да взлетит он над сущим, – прошептала она.

И, повинуясь слепому наитию, Юли зажмурилась, приказывая тому, чужеродному, что еще спало за спиной, этой завязи, в таких муках рожденной силой сожженного медальона, дать волю дару Рощи. С легким шорохом, похожим на нежный шепот, крылья послушно распустились, мягко натягивая кожу между лопаток.

Оглянувшись, Юли увидела, как переливаются они перламутром, переходящим в нежную зелень, даже в скудном свете из закопченного окошка это выглядело впечатляюще. Слабого желания хватило, чтобы длинные сверкающие перья накрыли ее плотным шатром.

– Вы такие красивые… – восторженно вдохнув их запах, шепнула девушка.

Откуда ей было знать, не прошедшей обучение Братства, что приказы крыльям отдаются четкими командами, что крылья – оружие, опасное и гордое, что властвовать над ними учатся долгие годы, тренируя способность мыслить ясно, а приказывать жестко.

Юли, которая внезапно открыла свое предназначение, мягкие перламутровые перья напомнили ласковых зверьков из старых сказок. Переполненной ощущением счастья, ей захотелось осторожно прикоснуться к ним ладонью, почуять, рады ли они ей, как рада им она, пусть даже в меньшей степени.

И длинное маховое перо, острое и широкое, способное в бою выколоть глаза подобравшемуся охотнику, подалось навстречу ее руке. По крыльям пробежала мягкая волна, когда Юли погладила кончиками пальцев нежные перышки.

Ей не было страшно, сила, так внезапно нахлынувшая, расставила все по местам. Теперь девушке казалось, что все годы, что она провела взаперти, были глупым недоразумением. И только сейчас, получив от незнакомого, но доброго покровителя бесценный дар, она сумеет начать жить по-настоящему. В полную силу. Без оглядки на прошлое и страха. Так, как было предначертано ей при рождении.

Зачарованная переливами света, Юли наконец тихо вздохнула и зажмурилась. Крылья послушно втянулись в спину, превращаясь в два небольших бугорка.

* * *

Освальд вернулся в комнату, заполненную Братьями, чернее тучи. Он бросил взгляд на Фету, и та прочла в его глазах злобу, помноженную на безотчетный страх, знакомый скорее загнанному зверю, чем опытному воину.

Стремительными шагами он подошел к Дейву, который так и продолжал стоять рядом со старухой, рассеянно оглядывая собратьев.

– Надо лететь, – без предисловий сказал ему Освальд. – Разобраться, что там есть, а чего нет. Надо.

Крепыш на мгновение замер, его большие ладони сжались в огромные кулаки. Он постоял так, размышляя о чем-то своем.

– Ну, если надо, брат, то полетим, – наконец кивнул Дейв. – Только ты уж слишком… с девчонкой-то. Схватил. Потащил… Не дело.

Братья за его спиной одобрительно загудели. Крылатые всегда беспрекословно исполняли приказы, но притеснять друг друга, когда в мире их осталось меньше трех десятков, было бы глупо.

Освальд не посчитал необходимым отвечать взбудораженным Братьям, он смотрел только на Дейва и говорил только с ним.

– Девчонка теперь не промах. За нее можешь не беспокоиться.

– Значит, нам нужно отправляться… – Крепыш осекся, подыскивая слова. – Туда. Всем вместе? Через пески?

Освальд коротко кивнул:

– Но я не вижу смысла отправляться всем. Нужно разведать, осмотреться, понять… Все мы там не нужны, – заключил он.

– Это ты так решил, Крылатый? – Голос Алисы, холодный и напряженный, заставил Братьев замолчать.

Фета глянула на девушку и еле сдержала удивленный возглас. Эти слепцы не могли видеть, как раскрываются у нее за спиной незримые крылья – их соткали серебряные нити истинной силы. Значит, Крылатая, сама не ведая того, взобралась еще выше. Теперь она, как настоящая Жрица, несла слово Его. Старуха горестно покачала головой. Она помнила, как раздирает изнутри сила, а невозможность ей противиться становится бременем, что сгибает самые упрямые спины.

Уже сейчас Фета видела, какая битва бушует внутри молодого, побитого пыльным ветром тела. Если бы кто-то спросил старуху, есть ли хоть шанс одержать победу над неназванным, Фета бы засмеялась. И смеялась бы до самого конца времен.

– Я сказала тебе: там вода, – продолжила Алиса, не сводя серебряного взгляда с застывших Братьев, Лин даже подался назад, так подействовали на него слова подруги. – Там есть жизнь и надежда. Там есть Дерево. Мы обязаны взрастить Рощу и построить там Город. Ради нас и всех, кто придет после. Это будет великий труд. А ты решил лететь один, брат?

Вопрос повис в воздухе. Крылатые настороженно поглядывали то на Алису, то на Освальда.

– Вода, говоришь? – Звонкий голос смуглой девушки, которая крепко держала за рукав своего брата-близнеца, словно вывел из оцепенения Крылатых.

Алиса перевела тяжелый взгляд на говорившую, и серебро начало покидать ее, она тепло улыбнулась.

– Гвен, там есть все! Земля мягкая и влажная, по скалам растет пушистый мох. Он будто состоит из нежного меха – а как пахнет! – Крылатая сдвинула брови, силясь подобрать слова. – Я так хочу показать все это вам! Мы сможем жить там, все вместе. Сначала только мы, потом приведем остальных… Там лучше, чем в этой серой коробке…

– Но как же жить на голой земле? Как мы построим себе жилища… – послышалось из толпы.

– Когда-то у выживших не было ничего, но они возвели Город. А у нас будет земля и чистая вода. Солнце там так не печет, оазис скрыт в ущелье… Мы сумеем, я точно знаю!

Чистый голос Алисы, наполненный искренней верой, окончательно победил оторопь, что нашла на мгновение на всех, стоявших в комнате.

– Ну, если ты так убеждена, – весело откликнулась Гвен, делая шаг вперед, – то я тебе верю. Я бы с тобой слетала! Что мы теряем, правда? – Она повернулась к брату.

– Давно хотел узнать, что там, за Грядой. Спины погреем, крылья разомнем. Я в деле.

Две пары одинаковых глаз со смешинками смотрели теперь на Алису. И она, обожженная предчувствием новой беды, что несла в себе власть Алана, почувствовала благодарность. Девушка уже и забыла, каким бывает Братство, за что она так отчаянно любит этих ребят. Они всегда были готовы ринуться в бой, поддержать в беде, защитить товарища и поверить его слову. В этом, а не в деревянных медальонах, была главная сила Крылатых.

Теперь Алиса начала сомневаться, благо ли крылья, дарованные людям Рощей? Так ли истинна ее уверенность в правоте Алана, если однажды он уже покарал человеческий род Огнем? Но и жить в Городе, под гнетом Правителя, без чистой воды, без лекарства от лихорадки и кашля, после того, как она собственными глазами видела, каков может стать мир, Алиса не могла.

Все, что оставалось, – лететь к оазису, исполняя данное обещание, чтобы новый мир и правда сбылся, как сбываются предрассветные сны. Потому Алиса протянула обе руки к подошедшим близнецам и удержала на лице улыбку, скрывая за ней все свои сомнения.

За ее спиной иронично хмыкнул Освальд.

– Ты уже обзавелась адептами Рощи, как я гляжу, – заметил он. – Далеко пойдешь, Крылатая.

– А ты? – Алиса резко повернулась к нему. – Не испугаешься отправиться в путь через пустыню?

– Мне ли бояться песка, девочка? А вот того, кто дожидается нас за пеплом и гарью… я бы советовал тебе бояться его почище остальных зол.

В глубине души Алиса была согласна с его словами. Обратный путь стер из памяти чувство непреодолимой связи с мальчиком Аланом, который растерянно сидел на траве в своем крылатом сне. Чем дольше она слушала увещевания Феты, чем острее чувствовала недоверие Братьев, чем чаще видела страх в глазах Лина, чем полнее осознавала рожденные не ее мыслями слова, что срывались с губ, тем сильнее ее мучили сомнения.

Теперь Алиса понимала, как смутна весть, принесенная ею в Город. Слишком многое изменил пройденный путь. И отныне она всегда будет чуть в стороне от остальных. Потому что, как бы ни хотелось ей сейчас солгать самой себе, при мыслях об Алане сердце ее все равно пропускало удары. Его неизмеримая сила, бездонный океан знаний, что таится в нем, весь его образ, который не может существовать, но существует… Все это побуждало Крылатую распахнуть окно, выскочить наружу, подняться в воздух и лететь не останавливаясь, пока под ногами не окажется пружинистый травяной ковер оазиса.

Другая же часть Алисы, истосковавшаяся по дому и ловившая заботливые взгляды Лина, хотела, чтобы она рассказала Освальду все как есть. Чтобы кто-то другой, умный и взрослый, решил за всех.

Крылатая боялась, что ноша, которую она приняла на себя вместе со знанием и старым венком Феты, придавит ее к земле так, что сотрет в мельчайшую пыль, которая развеется над песками. Но не было больше дороги назад. Алиса вспыхнула серебряным Огнем в первую же минуту крылатого сна.

Она выпрямила спину, чувствуя, как виски сжимает невидимый венок, и, посмотрев в глаза Освальда, сказала:

– Как бояться, если наше дело правое?

Тот глухо засмеялся, но оборвал смех так резко, словно и не было этой вспышки горького веселья. Он пожал плечами:

– Ну, коль так, Крылатая, значит, веди меня. Я полечу с тобой.

Меньше всего Алисе хотелось брать в дорогу этого худощавого, лысого мужчину с его острым взглядом и таким же острым умом. Он многим неуловимо напоминал ей Томаса, и внутренним стержнем, отстраненностью, и уверенностью в себе. Но было в нем и другое. Девушка не могла подобрать определение, но она точно знала: окажись его дочь в лазарете, как Юли, Освальд бы дал ей умереть, но не нарушил Закон. Вот только правила эти писались людьми, мерзким Правителем и его прихвостнями, так была ли в них правая сила?

Алиса хотела произнести что-нибудь хлесткое в ответ, но в толпе зашумели. Расталкивая плечами Братьев, к ним вышла крепко сбитая девушка с длинной рыжей косой. Ее отливающие золотом глаза смотрели решительно и упрямо.

– Я тоже отправлюсь. – Она совладала с дрожью в голосе и повторила: – я тоже могу.

Освальд возмущенно втянул воздух. Теперь он будто стал ледяным столбом.

– Ты сошла с ума, Сильвия. – В его тоне не прозвучало ни единой теплой нотки. – Вернись на место. Не позорь себя.

– Нет, я пойду! – Девушка не отрывала глаз от Алисы. – Ты должна меня взять. Я хорошая охотница, я знаю съедобные коренья, умею готовить и сторожить. Ты должна согласиться.

Крылатая слышала в ее голосе мольбу, плохо замаскированную сбивчивыми объяснениями. Что-то в девушке просило ее, умоляло, взывало понять и взять с собой. Алиса растерянно обернулась.

Освальд отвел глаза, отрицательно качая головой. Крепыш Дейв же переводил взгляд с пунцовой Сильвии на собрата.

– Прости, голубушка, но, право слово, зачем тебе туда? – начал он. – Вот разузнают Братья все как следует. И все полетим. А пока… Обожди, Сильви, детка… Обожди.

Девушка упрямо топнула ногой в тяжелом ботинке.

– Пятая страница Закона, пункт о ступени воды и надежды. Любой доброволец вправе пойти, если речь идет не о поисках, а о найденном месте и лагере на нем. Я пойду, Дейв.

– Ты будешь обузой, – холодно проговорил Освальд, глядя в окно.

Эта фраза мгновенно обожгла и без того пылающую смущением Сильви. Она судорожно вдохнула, сдерживая подступившие слезы, но повторила:

– Я пойду. Я имею право.

И стремительными шагами вышла за дверь. Освальд проводил ее тоскливым взглядом, но тут же взял себя в руки.

– Такое впечатление, что мы собираемся на званый обед в общем доме, а не на вылазку, цена которой – выживание Города. Пара обормотов, не знающих ничего о подчинении, сумасбродная девка с кореньями… Кто еще?

Дейв завозился в своем углу.

– Ну, уж я точно пойду, брат.

– Нет, прости… – Первый раз в голосе Освальда прозвучали живые ноты. – Кто-то из опытных братьев должен остаться.

– Так оставайся ты! Любому видно, пустыня дери, что оазис тебе поперек горла! Ты и оставайся, а я махну… – принялся горячиться крепыш.

– Прости, брат, – Крылатый, опуская руку на плечо друга. – С твоим поврежденным крылом ты далеко не улетишь. Только остальных тормозить. Прости…

Дейв что-то возмущенно буркнул себе под нос, но спорить дальше не стал, только отошел в угол и уселся там на стуле, втянув голову в плечи.

– Сэм! – мигом возвращая в голос лед, выкрикнул Освальд.

Из толпы косолапой походкой вышел крупный парень с короткой бородой. Его квадратная челюсть мерно двигалась: он что-то жевал, аппетитно похрустывая.

– Вот ты мне точно будешь нужен.

Сэм одобрительно кивнул и вернулся к столу, на котором сиротливо белели остатки сухарей.

– Значит, пятеро, – заключил мужчина, поворачиваясь к Алисе, которая так и стояла рядом с перешептывающимися близнецами. – Тебе хватит этого, Крылатая?

Но до того, как девушка кивнула, среди притихших братьев раздался громкий смешок Лина. Все это время он тихо простоял у дальней стены, подперев ее спиной. Долговязый, худой, в больничной рубахе, он словно бы не принимал участия в разговоре. Но теперь, оттолкнувшись от старой кладки, парень уверенно двинулся к Освальду, добродушно похлопывая друзей по плечам.

– Это ты хорошо придумал, брат. – Последнее слово он произнес с особым нажимом. – Трое птенцов – без обид, ребята – ты да хрупкая девушка. Мало ли что найдется в оазисе, да, Крылатый?

Освальд оглядел его, медленно переводя взгляд с растоптанных больничных тапок до торчащих космами отросших волос.

– Что ты хочешь сказать, мальчик?

– Вожак. Ты хотел обратиться ко мне как к своему Вожаку, брат?

Крылатые зашептались. Поднимался ропот, и Освальд помедлил. Что бы ни происходило в Братстве, Вожак всегда оставался главной силой. Это правило не нарушалось ни во времена Хэнка, повешенного на площади, ни во времена предателя Томаса, ни когда мальчишка оказался на вожачьем месте волей глупого случая и мерзких интриг старика. Нагруби Освальд в ответ, отвесь Лину оплеуху, оскорби унизительной жалостью, как повредившегося головой, Братья бы приняли это в штыки. Так было, и не время это менять.

Потому Освальд склонил голову. Алиса чуть слышно выдохнула. Она и забыла, кем оставался Лин для Крылатых. И это было нечестно, даже подло с ее стороны. Давний друг снова пришел на помощь, хотя она его об этом и не додумалась попросить.

– Так-то лучше, – одобрительно усмехнулся Лин. – Значит, шестеро, воробушек. А больше и не надо. Мы устроимся и пошлем гонца в Город. По ходу дела придумаем, как переправить всех в новые земли… Сдюжим, не привыкать.

Парень встал рядом с Алисой и положил ей руку на плечо. Она почувствовала, как дрожит горячая ладонь. Крылатый и сам не знал, поддержат его Братья или сметут, поверив в слова куда более опытного. Но обошлось, в этот раз обошлось.

– Я думаю, шестеро в самый раз, – благодарно улыбаясь ему, ответила Алиса.

– Вот и решили, вот и хорошо. – Фета, внимательно наблюдавшая за всем, прочистила горло. – Крепыш, ну-ка выпроваживай своих. Уводи. Нам потолковать надо.

И Братья, подчиняясь приказаниям Дейва, потянулись к выходу, что-то говоря на прощание Лину, нежно обнимая притихшую Гвен, опасливо, но ободряюще посматривая на Алису.

Когда в комнате не осталось никого, кроме будущих Вестников, Освальд проговорил:

– Думаю, улетать надо завтра. Я прав, что старик знать не должен?

– Не должен, – кивнула Алиса.

– Дейв прикажет, никто и слова не проронит, – заверил ее Крылатый, подходя к двери. – Мне нужно собраться, завершить дела. Кто знает, вернемся ли… Вас это тоже касается.

Растерявшие обычную смешливость близнецы послушно последовали за ним, здоровяк Сэм хлопнул Лина по плечу и тоже вышел.

– Встретимся на рассвете у камня, – бросил на прощание Освальд.

– Вот же лысая твоя голова… – злобно проговорила Фета ему вслед. – Ну да, соколики, большое дело позади, – прибавила она. – Вам бы отдохнуть чуток, а после поговорим. Много о чем надо говорить…

Лин кивнул и уже направился к выходу, когда дверь снова распахнулась.

– Кого там несет, Огонь его подери… – начала старая, но осеклась.

Опираясь рукой на стену, чуть шатаясь и заваливаясь назад, в темноте коридора стояла Юли. Алиса явственно увидела, как тянутся от девушки серебряные нити, словно бы паутинки огромного песчаного паука.

– Девка! – возмутилась Фета. – Я велела тебе сидеть в комнате, носа не казать! Что? Плохо тебе?

Юли подняла на нее запавшие глаза и слабо улыбнулась.

– Я не к тебе, бабушка, – прошелестела она и зашла в комнату. – Я к ней.

Тонкий, полупрозрачный пальчик почти уткнулся Алисе в грудь.

– Я полечу с вами, Жрица, – сказала Юли. – В этом мое предназначение.

Фета слабо ахнула и захохотала. Лин растерянно переводил взгляд с девочки на старуху. Он совершенно не понимал, что происходит, но изможденный вид Юли его напугал.

Старуха все хохотала, Юли же испытующе смотрела на Алису, словно и не слыша этого булькающего хохота. И от ее взгляда, полного странной, чужой силы, Крылатой стало не по себе.

– Послушай, я не знаю, о чем ты, – осторожно проговорила Алиса. – Но ты… ты не сможешь с нами отправиться. Никто еще не добирался туда по земле, мы полетим… а ты. Ну, ты же…

– Я полечу, – безжизненно ответила Юли. – Я полечу с вами.

И, опережая вопрос, что почти сорвался с губ Алисы, девушка зажмурилась и покачнулась, будто бы падая навзничь. Лин рванулся ее подхватить, но тут же замер в немом изумлении. За хрупкими плечами Юли раскрылись два прекрасных крыла, слабо мерцающих перламутром в полумраке комнаты.

В тот же миг булькающий смех Феты оборвался, и воцарилась тишина. Ее нарушал только шорох нежных перышек, словно юные листики в Роще шептались на ветру.

Глава 12

Ветер подхватывал легкое девичье тело и нес, нес, нес куда-то вперед, обнимая, лаская не привыкшую к свежести кожу. Юли тихо смеялась, подставляя лицо потокам сладкого в своей горчащей свободе воздуха. Она позабыла обо всех страхах, что преследовали ее все годы жизни в лазарете. Больше не было ничего, могущего напугать ее или расстроить в этом мире бескрайнего неба, палящего солнца и двух крыльев за ее спиной.

И только Лина, давно оставившего попытки угнаться за девушкой, она была согласна взять с собой в эту новую крылатую жизнь.

* * *

Когда первое удивление прошло, все в комнате бабушки пришло в движение. Юли точно запомнила, что первым к ней подскочил Лин, но он не успел ничего сказать, только ободряюще сжал ее локоть. Девушке показалось, что она заметила проблеск радости в его глазах, и на сердце сразу потеплело.

Но Крылатого оттолкнула Фета, схватила Юли за запястье с такой силой, что девушка даже почувствовала боль, и потащила к окну. Крылья безвольно обвисли, длинные маховые перья подметали запыленный пол.

– Да что же это… – дрожащим голосом проговорила старуха, подталкивая внучку к свету.

Не слушающимися ее пальцами она оттянула ворот ночной рубахи и принялась ощупывать красный след от ожога на девичьей груди.

– Ах, как быстро… – шептала она себе под нос. – Ах, как не вовремя. Что же это, Роща тебя подери, и ее? И ее отобрать вздумал?

Юли непонимающе следила за суматошными движениями бабушки. Та что-то бормотала еле слышно, проводя скрюченными пальцами по багровому кругу.

– Не выходит… – сокрушенно проговорила Фета. – Забрал. И силу мою, и девку мою. Все забрал, окаянный…

Девушка услышала в ее голосе неподдельную горечь, а в старых, подслеповатых глазах так и вовсе блестели слезы.

– Бабушка, милая, ну что ты! – Юли потянулась к старухе и прижалась к ней всем телом. – Это мой путь, ты же знаешь, что такое путь…

Фета всплеснула руками и горестно застонала:

– Глупая девка, откуда прознала про Лекарей?

– Но… Бабушка, в твоей же книжке, старой и без обложки, все это было. Ты же мне ее нарочно дала? – Юли крепко-крепко обнимала Фету, сама удивляясь проснувшейся в ней нежности к старушке.

– Книжка, говоришь? – медленно проговорила та, отстраняясь.

Фета сурово посмотрела на внучку, глаза были сухими, минутная слабость миновала. Мгновение помедлив, старуха направилась к дальней полке, на которой хранила древние книжки, что не тронул Огонь.

Она долго перебирала их и, наконец, повернулась к внучке.

– Коль нашла ее, знать, судьба. Я не прятала, знала, сама к тебе в руки попадет, если вздумает, – проговорила она. – Стало быть, лети, куда хочешь. Я не указ тебе больше, Лекарь. Растила, берегла… а теперь лети навстречу семи ветрам, девка. Лети.

Юли замерла, слушая горькие слова бабушки. Всегда суровая и холодная, сейчас Фета казалась ей пламенем, полным гнетущей потери, что еще не свершилась, но уже стоит на пороге. Юли захотелось снова обнять старуху и пообещать, что никогда ее не покинет. Навсегда останется здесь, облегчать последние дни умирающим, штопать старые рубахи да пить по вечерам чай в этой самой комнате. В книге написано, что Лекарь помогает страждущим, так разве не здесь ее место?

Но что-то глубоко внутри, уже постигающее новые силы, влекло ее вперед. Туда, где образуя линию горизонта, сливались бурая пустыня и бескрайнее небо.

– Прости меня, бабушка… – только и сумела выдохнуть Юли и хотела продолжить, сказать все, что так долго копилось в ней, но не успела.

– Мы не возьмем ее с собой, Фета! – Резкий голос Алисы оборвал едва начавшееся признание. – Этот путь… Если бы не Томас, я бы сама его не осилила! Брать с собой девочку, каким-то необъяснимым образом получившую крылья меньше дня назад?.. Это безумие.

– Не твоего ума выбор, девочка, – ответила ей Фета.

– Нет, моего! Томас просил спасти жизнь его дочери, а вместо этого я должна повести ее на убой? – Алиса даже подавилась от возмущения, закашлявшись, и этот кашель гулко прозвучал в стенах лазарета. – А крылья? Откуда они у нее?

– Лекарь, прошедший первую ступень, да будет одарен силой Рощи. Да воспарит он над сущим, чтобы жаждущий помощи его был спасен, где бы ни скрывался он от врага, – нараспев повторила Юли строки книжки, что врезались ей в память.

– Ерунда! Что это за сказочки? Что еще за Лекарь? Я никогда о таком не слышала! – Крылатая почти кричала.

Юли вдруг стало смешно от вида раскрасневшейся Алисы: ворот куртки сбился, крепкий узел волос растрепался, по обветренным щекам расползлись яркие пятна… Наконец-то Крылатая восприняла Юли всерьез. Не просто как дочь боевого товарища, которую обещала спасти, а как человека, наделенного силой, к тому же непонятной и пугающей.

– А мы ничего не слышали про оазис… – насмешливо протянула Юли, самая удивляясь своему тону. – Но верим тебе на слово. Так и ты мне поверь. К тому же, – она кивнула в сторону Лина, но так и не решилась взглянуть на него, опасаясь увидеть в глазах неодобрение, – не будь я Лекарем, как, по-твоему, у меня бы получилось его излечить? Он умирал, Алиса, все это подтвердят. А теперь не умирает.

– Если бы я не вмешалась в последнюю минуту, умерла бы ты, – жестко прервала ее Крылатая.

– Лекарь отдает страждущему силу, что есть в его сердце, – пожала плечами Юли, мысленно умоляя себя не дрогнуть под напором Алисы.

– Значит, в тебе слишком мало силы!

Крылатая не меньше Юли удивлялась тому, как ведет себя. Разумная и спокойная, не любившая спорить, а тем более скандалить, Алиса редко вступала в прямое препирательство с кем-то. Братья привыкли отшучиваться, а не грубить, большие же споры всегда решались Законом. Так к чему тогда тратить время перед вылазками на крики и брань, если тот, с кем ты сейчас споришь, может завтра прикрывать твою спину своей?

Но сейчас Алису распирал гнев. Ее раздражала надменность девчонки, шагнувшей за порог комнаты с этими крыльями, от которых так и веяло странной силой. Ей было удивительно, как быстро Фета отпустила самовольную внучку, позволяя той отправиться в путь, хотя старуха знала не хуже Алисы, что шансов вернуться у Юли до смешного мало. Да и Лин, молчавший у двери, вызывал у нее глухую злобу. Уж он-то смог бы уговорить девчонку не упорствовать. Даже вымотавшаяся в дороге, обеспокоенная, вдобавок ведущая безмолвную борьбу с голосом, поселившимся в ее голове, Алиса видела, какие взгляды украдкой бросает дочь Томаса на парня. И знала, что эти взгляды означают.

Но в комнате будто остались только они вдвоем. Фета, жуя губами, стояла у окна, Лин держался за ручку двери, прислушиваясь к шагам в коридоре. И только Юли, полная уверенности в себе, и возмущенная Алиса гневно перебрасывались злыми словами.

– Моей силы достаточно, чтобы лететь с вами, – возразила Юли, щуря глаза. – Я осилю твой путь, Крылатая.

– Да что ты знаешь о пути? – взорвалась Алиса. – О раскаленной днем пустыне, о холоде, что сковывает ее по ночам! Об охотниках, об отравленных клыках, Вихрях, бурях, грозах! Что ты знаешь о жажде и голоде? Об усталости? Ты, прожившая всю жизнь в теплице! Даже твой отец погиб там!

– Может, я поняла неверно, но погиб он, защищая тебя? – жестоко бросила Юли.

Алиса вздрогнула, как от удара. Она медленно втянула воздух, силясь совладать с собой.

– Ты ничего не понимаешь, девочка, и я тебя не виню. Ты слишком юна, ты растеряна, тебе страшно… Столько событий, людей… – Алиса попыталась остановиться, но злость оказалась сильнее. – Столько новых чувств, да, Юли? А ты так неопытна.

С лица Юли сошла краска, чтобы через мгновение щеки вновь стали пунцовыми. Алисе сразу стало совестно за все, что она успела наговорить этой хорошей, по сути, девушке. Все-таки она заботилась о Лине долгие дни болезни – и ведь спасла его! Ценой своей жизни, точно зная, что силы в ней не хватит на двоих. В то время, пока Алиса летела с Томасом, наслаждаясь мыслями о собственной избранности. Но слов, произнесенных ею, было не вернуть.

– Я не так юна, как ты думаешь! – нашлась что ответить Юли. – Мы родились в один год, и я…

Она хотела сказать что-то еще, но Лин, решивший наконец вмешаться, встал между ними.

– Ну-ну, довольно! – С нажимом сказал он, глядя на Юли.

В это мгновение девушка уже поняла, что́ была готова рассказать Алисе. В пылу обиды она бы сама не заметила, как поведала бы той свою самую страшную тайну. В этой комнате Крылатая была единственной, кто не знал, что роднит ее с Юли. Но время сейчас точно было неподходящим для откровений.

– Уж не знаю, как крылья у тебя появились, – торопливо заговорил Лин, стараясь заполнить паузу, – но я учился летать много дюжин дней, да, воробушек?

Алиса сухо кивнула, продолжая кидать на Юли яростные взгляды.

– А чтобы не просто взлететь да покружить у Черты, а лететь через пустыню, Огонь ее подери… Тут нужна сноровка, понимаешь?

Теперь кивать пришлось Юли.

– Ты даже не пробовала взлететь, а уже хочешь с нами отправиться. – Крылатый говорил с ней, как с ребенком, отвлекая от спора. – Нет, я был бы рад! – Тут он широко улыбнулся ей, и внутри у Юли сладко потеплело. – Но я боюсь… Если с тобой случится беда, я себе этого не прощу.

Девушка помедлила, но снова кивнула. Теперь, растаяв от этого голоса, она словно увидела себя со стороны. Взлохмаченная, взбудораженная, упертая. Сущий ребенок! Так еще и пришла сюда в старой короткой рубахе цвета гнилого тумана. Юли стало неловко, она натянула широкий подол на колени. А Лин уже повернулся к Алисе.

– Ты права, что дорога будет сложная. Но Юли… – Он запнулся, подбирая слова. Лин, который сам часто спорил и ругался, но никогда еще никого не мирил, понимал, как важно сейчас сказать все верно. – Она просто хотела помочь. Конечно, нам нужен был бы Лекарь! Сама подумай. Раз – и никаких ран, никаких болезней! С ней мы бы точно добрались и сумели разбить лагерь…

Алиса молчала, не отрывая взгляда от Феты, которая так и осталась стоять у окна.

– А ты что думаешь, старая? – из последних сил сохраняя шутливый тон, обратился к ней парень.

– Я думаю, что девка моя – Лекарь. А уж они летуны не чета вам, крылья у них, что у тебя ноги. И тело боли особой не помнит, не боится ее. Это у воинов Роща насильно в тело врастает. Лекари, как пташки ее, летают, будто родились так, – ответила Фета не поворачиваясь. И прибавила: – Ты, девка, иди собирайся.

Юли встрепенулась, не веря своим ушам.

– Пойдете к Черте, проверишь ее, Крылатый. Но я тебе сразу скажу, вспорхнет, любого обгонит. Я таких помню, шустры…

Юли попятилась, словно боясь, что бабушка передумает. Фета не шевелилась, рассматривая что-то за окном. Тогда девушка одним прыжком оказалась у двери, осторожно приоткрыла ее и неслышно выскользнула в коридор. Через мгновение из темноты донесся еще один мягкий стук – это Юли закрылась в своем закутке.

– Старая, ты сошла с ума… – проговорил Лин. – Я почти ее уговорил!

– Что ты знаешь о предназначении? – устало сказала Фета, в чьем голосе не осталось ни одной живой нотки. – О том, как оно разрывает тебя изнутри, как бьется с пульсом в висках… Что ты знаешь о тех, кто не откликнулся на его зов? Я скажу тебе, они превращаются в жалкую тень, в подобие себя самих.

Алисе больше не хотелось спорить. Крылатая поняла, что если Юли и правда сумеет лететь, то ничто на свете ее не остановит. Уж точно не она. Алиса прекрасно знала, о чем говорит старуха. Внутри нее билось желание сорваться с места и полететь навстречу тому, что ее ждет. Из-за любого промедления это желание становилось все мучительнее. Если маленькая Юли испытывала хотя бы толику этих мучений, то Алиса была готова взять ее с собой. И пусть будь так, как решит Святая Роща.

Но Лин не разделял ее мыслей.

– Она юная девочка! – принялся уговаривать он Фету. – Как ты можешь отпустить ее?

– А кто удержит? Ты?

– Ты! Она твоя воспитанница! Уговори, прикажи, запри в комнате!

– Ее сама Роща сейчас не остановит, куда уж мне? – Фета повернулась к разгоряченному Лину. – Знаешь, что есть в мире, обладающее той же силой, что и предназначение, мальчик мой? Любовь.

Лин опешил, не зная, что на это ответить. Старуха снова расхохоталась, и от смеха ее по коже у Крылатого побежали мурашки.

– Иди. Видят Святые Крылатые, надо было дать тебе захлебнуться кровью. – Она утерла набежавшие слезы. – Помни, ты у девчонки в долгу. Она за тебя умерла. Помни об этом.

Крылатый только и смог, что кивнуть. Он медленно подошел к двери.

– Я помню, Фета, – проговорил он, застывая на пороге.

И потом, когда они шли по пыльным улицам Города, а Юли вертела головой, как заведенная, разглядывая незнакомые дома, Лин все воскрешал в памяти хриплый, срывающийся голос старухи, и озноб пробирал его до самого хребта.

* * *

Лин много раз видел, как медлят, замирая от страха, новички у Черты. Казалось бы, до величайшего счастья, которое они заслужили за долгие дни испытания, остался один шаг. Но шаг этот был самым сложным.

Порой наставники просто толкали молодняк в спину, и в момент падения ужас, охватывавший каждого нового Брата, заставлял крылья в первый раз распуститься за спиной. Лин помнил, как пыталась скрыть страх Алиса, и, морщась от сочувствия, он сам толкнул ее вперед. За то мгновение, пока она камнем падала вниз, приближаясь к земле, он успел похолодеть от ужаса, подумав, что Алиса не сумеет раскрыть крылья и разобьется. Но давняя подружка не подвела его: два огромных, сильных крыла самого нежного, что он видел, цвета подхватили ее и понесли навстречу ветру и песку.

Поэтому Лин был готов к тому, что Юли станет долго топтаться у Черты, а в итоге может и вовсе отказаться шагнуть вниз. Она не давала никаких клятв, за ее спиной не толпились ожидающие Братья. Девушка могла просто продолжить жить с Фетой, принося пользу здесь, в Городе.

Наверное, Крылатый бы вздохнул с облегчением. Он бы отвел девочку в лазарет, крепко обнял на прощание и улетел к оазису, не принимая на себя обязательств беречь ее в пути. Но Юли уверенно шла вперед, изредка оглядываясь на него. В ее глазах сияла ребяческая радость предвкушения приключений. Лин, как никто другой, знал, какой верой в свои силы наделяет человека такая радость.

Он обреченно вздохнул и продолжил следовать за спешащей Юли.

Они миновали последние дома, в городе разливалась полуденная тишина. Слишком горячее солнце разгоняло людей по домам, где в прохладной полутьме можно было заниматься своими делами. Это было Крылатым на руку, лишние вопросы сейчас могли только помешать им.

На Черте, как обычно, дул сухой ветер в лицо. Из пустыни им навстречу несся горячий воздух, перемешанный с колючим песком и пеплом. Юли удивленно вздохнула и принялась чихать.

– На вот, возьми, – Лин протянул ей кусок чистой ткани. – Повяжи на лицо, с непривычки всех морщит.

Юли виновато улыбнулась и взяла в руки ткань. Скорее всего, именно она когда-то аккуратно разрезала большую рубаху на лоскуты, чтобы сейчас один из них защитил ее от ветра с песком. Продолжая улыбаться, девушка плотно прижала ткань к лицу ниже глаз и завязала концы ее на затылке. Дышать стало труднее, но воздух больше не обжигал.

Лин тем временем уже подошел к Черте. В прошлый раз он был здесь, отправляясь на последнюю, роковую вылазку. Он смутно помнил, как палило солнце и нещадно ныла грудь. Теперь же он вдыхал горький воздух во всю мощь легких. Его накрыла волна благодарности к хрупкой девочке, которая стояла рядом.

– Ну, давай я тебе объясню, – начал он, беря ее за руку. – Уж не знаю, как ты так просто крылья раскрываешь, я учился очень долго. А это самое жуткое с непривычки! Так ты… Просто прикажи им распуститься и шагай. Тело само поймет, что делать дальше. Хорошо?

Юли несмело кивнула. На лице с плотной повязкой виднелись только ее глаза, да еще кудрявая прядь выбилась из пучка.

– Если что, я успею тебя подхватить, – уверенно прибавил Лин, прекрасно понимая, что он может и не успеть.

Но Юли знать об этом было необязательно.

Девушка уже его не слушала, она зажмурилась, что-то еле слышно шепча из-под ткани. Крылья медленно раскрылись, сияя на солнце. От их красоты у Лина сбилось дыхание. Он не мог отвести глаз от тонких перышек, что, как живые, тянулись к Юли.

Не успел Лин и моргнуть, как девушка уже отпустила его ладонь, бросила на парня короткий взгляд и шагнула вниз.

Страх сковал все существо Крылатого. Ему почудилось, что он слышит приглушенный крик Юли, что она так и продолжает падать тяжелым камнем, приближаясь неотвратимо к острым скалам, пока он стоит тут, не в силах пошевелиться.

Но Юли не падала, ветер уже ее подхватил, и крылья мгновенно поймали его потоки, чтобы мягко поднять вверх девушку. Она счастливо засмеялась, зависнув в воздухе напротив ошеломленного парня.

– Кажется, у меня получается! – крикнула она, разворачиваясь, и устремилась вверх.

Провожая взглядом ее тонкую фигурку, Лин почувствовал немыслимое облегчение. Все свершилось. Юли летела так, словно училась этому годами. Теперь она отправится с ними, и будь что будет. Не отдавая себе отчета, Крылатый был этому рад.

Он сделал шаг в пустоту, страх рывком пронесся от ног к голове и взорвался там тысячей огоньков. Не прошло и мгновения, а крылья уже подхватили Лина, и он бросился догонять Юли.

* * *

– Вот теперь можем потолковать, Жрица, – сказала Фета, как только дверь за Крылатым захлопнулась.

Алиса ей не ответила, силясь прогнать раздражение, что в ней так и бурлило. Новые силы пробили ее привычную броню. Раньше она старалась уйти от споров, отдаляясь от всего, что могло ее расстроить или рассердить. Но теперь что-то проснувшееся в сердце толкало ее вперед. Спорить, злиться, затаивать обиду, чтобы потом уколоть ближнего больнее.

– Чуешь, как лютует в тебе? – вкрадчиво спросила старуха, подходя совсем близко. – Науськивает, туманит, закручивает посильнее. Это Он так себя защищает, не думай, что тебя. – Фета усмехнулась. – Да ты присаживайся, деточка, разговор долгим будет.

Алиса не шелохнулась.

– О чем мне с тобой говорить, старая?

– О многом. Например, как бороться с Ним, когда Он за тебя говорить начинает.

Услышав это, Алиса не сумела сохранить на лице маску равнодушия.

– В точку, значит? – удовлетворенно заметила Фета. – Накатывает порой? Ох, накатывает. Помню. Строй стену, девочка.

– Стену? – переспросила Алиса, присаживаясь на край стула.

– Будто в голове у тебя есть ты и Он, а Его надо отделить. Выбросить не выйдет, так хоть поборешься.

– Будто в голове есть я и Он… – задумчиво проговорила девушка, ужасаясь правдивости этих слов.

– Так-то оно так. Только не будто, милая. Теперь Он всегда с тобой. Сама говорила, что слово Его несешь. Так неси. Но и свои слова не забывай.

Алиса кивнула, плохо понимая, что имеет в виду эта сумасшедшая старуха.

– Освальда опасайся сильнее голоса, – продолжала поучать ее Фета. – Уж не знаю, чего он так взъелся на тебя, но доверять ему не след. Поняла? Хорошо… Ты теперь Жрица, все теперь понимаешь.

– Жрица. Почему ты назвала меня так? – полюбопытствовала Алиса. – Я слышала про Говорящих, Алан сам признал меня такой. Но Жрица…

– Были те, девочка, кто приходил за мудростью к Роще. А были те, кто эту мудрость передавал, разбавляя ее колодезной водой… Нельзя человеку было все знать, сразу бы дел натворил. Потому Жриц и учили быть в крылатом сне как рыба в воде.

– Их было много?

– В начале да. Когда лес простирался на дни пути, когда к Роще приходили целыми городами, чтобы молиться и просить милости, тогда силы в ней было много. Одной человечьей душой не совладать.

– А потом лес вырубили… – прошептала Алиса.

– А потом лес вырубили, – эхом откликнулась Фета. – И я осталась одна.

Алиса подняла на старуху взгляд и увидела, как через старческие черты проступает былая красота молодой, сильной женщины.

– Он обвинил меня и наказал. Я должна была примирять народ с Его силой. Но никто меня уже не слушал. Он сказал, что это я виновна, что мне не хватило слов передать Его мудрость, потому глупый человек и пошел на Рощу с топором.

Фета произносила слова глухим, утробным голосом, все ниже опуская голову.

– А когда мир вспыхнул, я осталась одна. И мне довелось видеть, чувствовать каждую смерть. Мои крылья истлели и развеялись по ветру… Ты видела, девка, что стало с телом моим, и поняла уже, что стало с душой. Я хранила венок в надежде, что Он простит меня. Но поздно, теперь Жрицей будешь ты.

Мурашки побежали по ногам Крылатой, она поежилась.

– Я не хотела этого, – чуть слышно выдохнула Алиса.

Фета горько рассмеялась.

– Никто не хотел, но разве это имеет значение, милая? Нет. Для Него нет цены человечьим желаниям. Никогда не было. В твоих силах Его сдержать… И примирить с Ним людей. Если сумеешь.

– Но как?

Алиса чувствовала, что падает куда-то все ниже и ниже, проваливается, словно в рыхлый песок, и уже не может дышать.

– Если бы я знала… Не было бы Огня, – вздохнула Фета.

Они помолчали, прислушиваясь к шорохам в коридоре. Кто-то надсадно кашлял, кто-то стонал, срываясь на вой.

– Ведь я могу им помочь, – все так же шепотом пробормотала Алиса. – У меня еще осталось немного древесного сока, на пару глотков, если разделить…

– И не думай. – Голос Феты был резок и сух. – Их никому не спасти, вам же любая помощь понадобится. А уж такая силища и подавно! Не знаю, как ты Его уговорила поделиться…

– Он сам предложил. Томас погиб, защищая оазис… – Девушка помолчала, сдерживая дрожь от воспоминаний. – И Алан согласился исполнить его последнюю просьбу, чтобы отблагодарить.

– Гляди-ка ж! – Фета хлопнула ладонью по колену и сморщилась от боли. – Благодарный какой. Может, и правда есть у тебя шанс, девка, его усмирить. Святые Крылатые тебе в помощь.

– Мы постараемся провести тебя к оазису, – уверенно сказала Крылатая. – В следующий раз. Ты поможешь мне разобраться.

– Милая моя, я скоро умру, – со спокойной уверенностью сказала старуха. – Я столько лет пряталась в старом теле, что ссохлась, не заметив этого. Венок был моей силой, теперь ее во мне ровно столько, сколько в дряхлой развалине. – Увидев, как глаза девушки мгновенно наполнились влагой, Фета улыбнулась. – Ну-ну, Крылатая, ты даже представить не можешь, как я хочу во тьму. Не видеть, не чувствовать, не дышать этой проклятой гарью. Мне уже пора, твоя очередь быть сильной и мудрой. Вести за собой свой народ…

Алиса протянула руку и взяла старухину ладонь, сухонькую и морщинистую. Они посидели так в молчании.

– Об одном тебя попрошу, – наконец сказала Фета. – Юли… Никого за всю жизнь на свете я так не любила. Ни до Огня, ни после. Сбереги ее, девочка.

– Я вообще не хотела ее брать, – раздраженно сказала Алиса, отпуская ладонь.

– Тихо, тихо. Знаю, что не хотела. Разные вы, сила у вас разная. Я сама их не любила, Лекарей-то. Мы за душу, они за тело. Мы силу ради большого да небесного пьем, а они во имя земного. Вы никогда друг друга не примете, милая. Но ты ее сохрани.

Алиса нехотя кивнула, понимая, что опять дает обещание спасать эту девчонку.

– Я постараюсь. Если не ради нее самой, так ради тебя и Томаса.

– Он был хорошим человеком, – заметила старуха. – Винил себя почем зря, но не злобился.

– Я поняла это, пусть не сразу, но поняла.

– Вот и дочку его пойми. – Фета помедлила. – А мальчишка этот… Лин. Ты уже чуешь, что ни к чему он тебе, только назад тянет. Не усердствуй, пусть у них сложится.

Алиса хотела наигранно удивиться, но поняла, что ложь, даже такая незначительная, сейчас совершенно неуместна.

– Я его не держу, с кем хочет, с тем и будет.

– Милая, он тебя любит. Влюбленных и не надо держать, они сами за тебя держатся. Их прогонять надо, коли хочешь, чтоб ушли.

Они снова помолчали, думая каждая о своем.

За окном разгорался солнечный день. Пекло уже перешагнуло через пик зноя, и воздух принялся медленно остывать. Совсем скоро на улицах снова появятся люди, те самые, которые день за днем будут куда-то спешить, стоять в очередях за пайком и долго тянуть слабый отвар у костра, болтая о всякой ерунде…

Алиса поймала себя на том, что уже думает о них отрешенно. Совсем недавно это была и ее жизнь, а теперь каждодневные хлопоты жителей Города начинали казаться ей бессмысленным хождением по кругу.

– Надо бы уже летунам возвращаться… Не дай Роща, их увидят. Не дай Роща, узнают и доложат старику, – озабоченно проговорила Фета, подходя к окну.

* * *

Отряд добровольцев неторопливо расположился в тени дома Правителя. Который день никто не стучался в тяжелые двери, да и изнутри почти не доносилось звуков. Старик был плох, он мало ел, почти не пил, только сидел, скорчившись в своем кресле, да трогал шнурок без медальона на своей хилой груди.

Последний его приказ всех позабавил. Старик точно начинал скатываться в бездну немощи разума. Выставить дозор недалеко от Черты, да так, чтобы с дороги никого из них не было видно и чтобы в Братстве о том не прознали, смех да и только.

Но приказ есть приказ. Сыпля шуточками и добродушно ругаясь, добровольцы парами уходили, чтобы до одури всматриваться в пыльный горизонт. Улетевших вестников никто уже не ждал обратно. Братья отправлялись на вылазки и возвращались назад. Жизнь шла своим чередом. И только Правитель все томился в глупых надеждах получить весточку о найденном оазисе.

Когда дневную тишину нарушил приближающийся топот тяжелых сапог, отряд, все как один, подскочил на ноги.

К покоям стремительно бежал один из дозорных. Он несся, рассекая тяжелый, горячий воздух, и по его раскрасневшемуся лицу крупными каплями струился пот.

Не говоря ни слова товарищам, дозорный резко постучал в дверь и вошел в темные покои Правителя. Мягкий полумрак комнаты мгновенно ослепил его, проведшего половину дня, пялясь на плавящуюся под солнцем пустыню.

– Правитель! – только и смог выдавить воин, держась за бок.

Старик медленно поднял голову. Если бы дозорный мог разглядеть его лицо в темноте, то он не устоял бы на ногах от страха. Сухая кожа обтянула череп, глаза глубоко запали, нос заострился, и только красный, длинный язык продолжал облизывать растрескавшиеся губы.

– Там у Черты… – задыхаясь, выдавил мужчина, хватая ртом воздух. – Вожак их с девчонкой. Девчонку не знаю. Вожак живой.

– Новый? – шелестящим голосом спросил старик.

– Тот, которого Томас выбрал. Он умирал, мне говорили, что умирал. А сейчас летит. И девка тоже.

Старик дотронулся костлявой ладонью до лба, его узкие губы растянулись в улыбку, больше походящую на оскал.

– Замечательно. Иди скажи всем: пусть готовятся. Будет бой.

– С кем? – непонимающе спросил дозорный.

– С Братьями, – продолжая скалиться, прошептал старик. – Иди скажи им, что я скоро выйду.

Когда воин, пятясь и мелко кланяясь, вышел за дверь, Правитель приподнялся в кресле. Ноги, как и все умирающее тело, плохо служили старику. Но последних сил хватило, чтобы добраться до заветного ящика. Дрожащими руками старик поднял крышку и нащупал там два последних медальона. Не раздумывая ни секунды, он накинул оба шнурка себе на тонкую шею. Два деревянных кругляша постукивали друг о друга.

Старик глубоко, с наслаждением вдохнул и медленно выдохнул. Ноги перестали дрожать, по рукам вместе с ускорившей ток кровью потекла упругая сила.

– Прилетела, пташка, – пропел он. – Вот и славно.

Глава 13

Общий дом взволнованно гудел. За плотно закрытыми дверями раздавались быстрые шаги, кто-то перекладывал вещи, рассеянно швыряя ненужное на пол, кто-то спотыкался о раскиданные рюкзаки, ругаясь под нос.

Никогда еще на памяти молодняка Крылатые не отправляли своих братьев в такой дальний путь. Те, кто оставался в Городе, волновались не меньше решивших лететь к оазису. Таинственные перемены, что случились с Алисой, смерть старого Вожака и споры в лазарете – все это лишь подогревало нервное оживление.

– Не суетись! – приговаривала Гвен, наблюдая, как брат заталкивает в рюкзак давно уже прохудившуюся флягу.

– Это ты не тормози, – беззлобно отвечал Трой, нашаривая в чужом мешке чистые носки и засовывая в свой.

Гвен уже собралась.

Еще вчера ей смутно показалось, что скоро случится что-то интересное, обещающее долгую дорогу. Она с детства умела предсказывать разные мелочи, что неплохо пригождалось им с братом в шалостях. Потому Крылатая уложила в свой рюкзак все, что могло пригодиться не только ей самой, но и Трою, и теперь сидела на кровати, прислонившись затылком к стене.

Юркие, смуглые, полные молодой силы, близнецы словно умудрялись быть сразу в нескольких местах, проносясь пыльными вихорками по улицам Города. Гвен и Трой знали каждый камень, каждую тропку от гор до Черты. А когда наконец доросли до крыльев, то с привычной легкостью прошли все муки испытания. Говорили, что в забытьи трансформации тел они крепко прижимались друг к другу, будто опять оказались в одной материнской утробе.

– Что там еще надо положить?.. – задумчиво проговорил Трой, оглядываясь.

Вокруг него валялись мятые вещи.

– Что-нибудь для костра, например, – в тон ему сказала Гвен, сдерживая улыбку. – Может быть, стрелы, а? Пайки. Рубаху, м-м… Еще одно исподнее, на случай, если мы встретимся с охотником, а ты обделаешься со страху.

Гвен ловко увернулась от запущенного в нее ботинка и растянулась на кровати. В общей суматохе дома ее голос не был слышен никому, кроме брата.

– И во что мы ввязались, Трой?

Тот улегся рядом с сестрой, пристраивая голову ей на плечо. Они всегда старались держаться рядом, сами того не замечая.

– Ничего особенного. Просто разомнемся, поглядим на мир. Нам же давно этого хотелось.

Гвен прислонилась щекой к его вихрастой макушке.

– С нами же ничего не случится?

– Ох, да перестань, старушка. – Трой приподнялся, озабоченно поглядев на сестру. – Ты что-то чуешь? – Он всегда с уважением относился к ее предсказаниям, но не любил в ней это, как то единственное, что их различало.

Гвен на мгновение прикрыла глаза, прислушиваясь к себе. Сердце мерно стучало в груди, корешки медальона плотно сплетались с телом.

– Нет, – наконец уверенно сказала она.

– Вот и славно, – пробормотал Трой и принялся заталкивать в рюкзак еще одну пару чужих носков.

* * *

– Поговори с ней, брат, – сумрачно повторял Дейв, сидя за столом и барабаня по его поверхности короткими пальцами. – Не надо Сильви с вами лететь, не из того теста девочка слеплена. Беде быть…

– Я ей не указ, – ответил Освальд, понижая голос так, чтобы никто его не расслышал. – Если бы девчонка меня слушала, то никаких крыльев у нее бы не было.

– Ну уж…

– Не ну! – вскрикнул Крылатый, но его громкий возглас быстро потонул в общем гомоне братьев. – Ты знаешь, я был против. Девочка не ведала, что творила. А вы ей потворствовали! И ты, и Томас, и все…

– Она прошла испытание, брат, – пожал плечами Дейв. – Закон есть Закон, коль медальон ее принял, то кто мы, чтобы мешать?

– Слишком уж хорошо она знает правила.

– Это точно! – хохотнул крепыш. – Как она нас уделала сегодня. И откуда это только в ней?

Освальд неодобрительно посмотрел на друга. Слишком уж откровенно тот восхищался ловким трюком девчонки.

– Я лечу не на прогулку, брат, – заметил он. – Мне ни к чему следить там за Сильвией, в то время как под самым носом будет девица куда более опасная.

– Ты про Алису?

Освальд коротко кивнул.

– Так я и не понял, чего же ты взбеленился… – осторожно проговорил Дейв, поглядывая на него из-под кустистых бровей. – Конечно, вернулась она иной. Да и парня нашего спасла… Но ведь спасла! Что, худо это, по-твоему?

– Худо все, о чем мы не знаем… Да пойми ты, – Освальд уже не скрывал раздражения, – если эти проклятые деревья уже покарали нас Огнем один раз, с чего бы им не довести задуманное до конца? Соберут нас всех в одном месте, чтобы поджарить, как крыс.

– Алиса бы никогда…

– Девчонка может и не знать. Ты видел, какие у нее глаза? Будто чумная, будто в дурмане. – Крылатый покрутил в пальцах писчую палочку, но тут же отбросил, словно боясь ее сломать. – Я ей не доверяю. Как не доверял Томасу. Я знаю, когда мне врут. Вожак врал нам, врет и девка. Скрывает что-то, может, и сама не ведая что.

Дейв покачал головой:

– Даже если и так, ей нужна наша помощь, ты же бросаешься, как падальщик… Она одна из нас, брат. А нас совсем мало.

– Вот именно, нас мало. – Освальд приблизился к крепышу и прибавил еле слышно: – я лечу туда, чтобы разрубить проклятое деревце на сотню маленьких медальонов, пока оно не сожгло нас во имя Рощи.

Дейв в изумлении вскинулся с места и уже открыл рот, намереваясь сказать что-то, но Освальд горячо зашептал ему на ухо:

– Молчи. Я никогда не подводил нас, брат. Я знаю, что делать. Если мы прилетим, а там все будет так, как говорит девчонка… Клянусь тебе, я преклоню голову и выполню любой приказ. Говорящей ли, самого Дерева, Рощи – да хоть лиса ее проклятого! Но если я пойму, что, Огонь их дери, нас снова хотят развеять… Моя рука не дрогнет, брат.

Крепыш отступил на один шаг, вглядываясь в хищные глаза друга.

– Давай, я вместо тебя пойду? – хрипло произнес Дейв. – Оставайся тут. Дел натворишь, Освальд, до смерти не расхлебаем.

Но тот только нервно дернул плечом.

– Я знаю, что делать, – повторил он. – Столько лет мы слушались старика, боясь увидеть хоть что-то дальше своего носа. Но если в наших руках будут медальоны… Все изменится! Мы сможем сами решать, за Братьев и за бескрылых.

– Не много ли мы возьмем на себя тогда?

– Ровно столько, чтобы и правда стать надеждой для выживших, друг. А не оставаться жалкими летающими крысами.

– Я с детства верил, что мы найдем живую землю, что Роща вернется к нам… а теперь ты говоришь страшные вещи.

– Мы слишком долго жили мечтами, – жестко ответил Освальд, подхватывая полупустой рюкзак. – Хэнк был бы согласен со мной, он сам хотел сместить Правителя, ты об этом знаешь. Ты был с нами, брат, тебя, как и нас всех, предал Томас. Ты знаешь, как дурманила нас сила, которой был наделен старик. Можно ли вручить новую ветвь в те же мерзкие, дряхлые руки? Захочешь ли ты оставаться рабом до конца дней, а может, и развеяться пеплом, и смешаться с прочими, что стали пустыней? Я не захочу. Если девка врет нам, придется срубить ее молодое Божество. Может быть, тогда человек в первый раз сам станет себе Богом.

И он пошел к двери, не оглядываясь на замершего в молчании брата.

Долгие годы они провели плечом к плечу, прикрывая друг друга во время песчаных вылазок. На широкой спине Дейва остался глубокий шрам от рваной раны, нанесенной лапой падальщика, который напал на замешкавшегося Освальда, и тот помнил об этом. Отравленные когти чуть было не отправили их двоих к праотцам, но раны затянулись под умелыми пальцами Феты, и только крыло Дейва, сломанное в нескольких местах, с тех пор начало его подводить.

Вместе они тянули лямку воинов под вожачеством ненавистного Томаса, вместе попивали грибную настойку у костра, даже пухленькая лекарша из лазарета, которая выхаживала Дейва много дюжин дней, нравилась им обоим. Тогда Освальд отошел в сторону, чтобы через пару лет неловко обнимать рыдающего друга, когда лихорадка превратила жизнерадостную, дородную красотку в бездыханный скелет, обтянутый кожей.

И вот сейчас пылающий праведным гневом Освальд вдруг остался один, понимая: Дейв не согласен с ним, а если бы не поврежденное крыло друга, то к оазису они бы отправились вместе, мешая друг другу, как бы близки они ни были.

У самой двери, развалившись на кровати, сидел Большой Сэм. Медлительный, но без сомнения самый верный из братьев, он сразу подобрался при виде Освальда. Но тот лишь кивнул Сэму мимоходом. Ему предстоял еще один разговор. Может быть, что окажется он еще тяжелее.

Когда дверь за Освальдом закрылась, Сэм расслабленно выдохнул. От его глаз не укрылось, как напряженно смотрел вслед уходящему собрату Дейв.

* * *

Сильвия сидела на грубо сколоченной скамейке в тени у стены общего дома и пыталась читать книжку. Она сама уже была не рада, что, уговаривая Алису взять ее с собой, обмолвилась о знании кореньев.

Когда-то очень давно, во времена без крыльев, Сильви начинала учиться у поварихи, вместе они сушили влажные грибницы, обрывали колючки у кустиков, мололи их, смешивали, разбавляли капельками воды и долго сушили в печи пайковые брикеты. Работа была несложная, но кропотливая. Добрая женщина рассказывала ей, пока ловкие руки привычно работали, обо всем съедобном, что осталось в сожженном мире.

О сладких корешках, прячущихся под слоем песка. О нежном родниковом иле, который можно добавлять в разведенный водой паек, размешивая ложкой. Жаль, что невозможно сохранить в дороге это студенистое лакомство. Сильвия слушала, четко повторяя все действия за поварихой, а сама представляла, как находит в пустыне мясистые стебли и острые листы, как спасает от голодной смерти спутников, затерявшихся в песках.

Конечно, она и подумать не могла, что сама окажется посреди пепла и золы. Но жизнь любит преподносить сюрпризы. Так и Сильвии она протянула на раскрытой ладони повод бросить уютный мирок поварихи и подставить шею под тесьму с медальоном.

Первый раз этот повод встретился девушке на городской площади. Чему-то ухмыляясь, он сидел рядом с братьями. Его длинная, узкая ладонь постукивала по колену в причудливом ритме. Склонив обритую налысо голову набок, Крылатый поглядывал на крепыша с большими руками, сидевшего рядом, и тихо отвечал ему что-то глубоким, приятным голосом. Собеседник называл его Освальдом и оглушающе смеялся в ответ.

Сильви тогда не было и двадцати, она никого еще не подпускала к себе, мигом заливаясь краской от единственной мысли о сильном и смелом мужчине, который обязательно встретится ей однажды. Давно знакомых мальчишек, уже начавших поглядывать на нее заинтересованно, она даже не замечала. А тело ее тем временем обретало приятные глазу округлости, и коса отросла до пояса.

Но при виде Крылатого, который сидел напротив, сердце ее сжалось. Сильвия неотрывно наблюдала за его сдержанными движениями и улыбкой, что мигом смягчала острые черты лица. Потому, когда у костра зазвучала переливчатая мелодия флейты, а пары заскользили в танце по краю площади, то и дело скрываясь за пределами круга света от костра, Сильвия принялась считать.

Первой к Крылатому подошла статная красавица, чьи пышные волосы светлой волной спускались на спину. Внутри у Сильви тоскливо заныло сердце, но Освальд, подняв глаза на девушку, только покачал головой и вернулся к беседе. Красавица равнодушно пожала плечами и через мгновение уже закружилась в танце с другим.

Флейта тянула затейливую ноту, когда у костра явилась вторая соперница. Коротко стриженная, по-мальчишески стройная, она со смехом протянула Освальду ладонь, и тот от души хлопнул по ней своей, но танцевать не пошел. По заливистому хохоту Крылатых Сильвия поняла, что это был ритуал, который мог позабавить лишь тех, кто знал, что за этим кроется.

И вот тогда, задержав на мгновение дыхание, она сама поднялась и, размяв затекшие ноги, направилась к увлеченному разговором Освальду. Он не сразу ее заметил: Крылатый что-то горячо доказывая брату крепышу, когда тот его прервал, кивнув на Сильвию.

– Нет, погоди, Дейв! – вспыльчиво сказал Крылатый. – Не перебивай! Ты знаешь, что я прав…

– К тебе гостья, брат, – вкрадчиво улыбнулся тот, кого назвали Дейвом.

– Я не буду танцевать, – раздраженно бросил Освальд, даже не глядя на подошедшую девушку.

– Отказывать три раза – плохая примета, Крылатый, – на одном дыхании выговорила Сильви фразу, что крутилась в голове все это время.

И тогда мужчина поднял на нее свой холодный взгляд. Девушка мигом покрылась мурашками так, словно ее окатили ледяной водой. Но вместе с тем чуткое сердце потеплело в предвкушении.

– Так принято в Братстве – выдохнула она, силясь улыбаться, чтобы все это еще и походило на шутку.

Между ними повисла тишина. Где-то там, в другом мире, от которого их отделяла пара шагов, плавно кружилась мелодия, а танцующие пары скользили в ней, прижимаясь друг к другу. Сильви уже не знала, куда ей деться от стыда. Освальд продолжал морозить ее взглядом. Теперь, подойдя вплотную, она поняла, что Крылатый старше ее, много старше. Неверный свет костра освещал паутинки морщин на его лице, острый нос, цепкие глаза, тонкие губы и короткую темную бородку. Он был взрослым мужчиной, который многое повидал и многое пережил. И от этого у Сильвии чуть было не подкосились ноги. Она почти не слышала, как залился басовитым хохотом Дейв.

– А ведь есть такая примета, – проговорил он, утирая набежавшие слезы, и размашисто хлопнул Освальда по спине. – Теперь иди танцуй. Вон какая умница приглашает, грех отказать.

Крылатый рассеянно огляделся по сторонам, но братья, сидевшие рядом, уже подбадривающе ему кричали, заставляя подняться. Освальд вздохнул и легко вскочил. Миг, и вот он застыл рядом с Сильвией с совершенно прямой спиной и равнодушным взглядом, оказавшись лишь немного ее выше.

Крылатый протянул ей руку, и Сильви крепко сжала его ладонь, надеясь, что сумеет скрыть дрожь.

– Ну, пошли, – сказал он и повел ее между танцующими на дальний край площади.

За весь их короткий танец Освальд не произнес ни слова, взгляды их не пересеклись, его ладонь спокойно лежала на ее спине и не сдвинулась вниз, но Сильви все равно ощущала себя стремительно несущейся к высокому небу. Крылатый уверенно вел ее, неторопливо кружа, вслед за плавной мелодией флейты и смотрел куда-то вдаль поверх плеча Сильви. А она млела, чувствуя его дыхание на своей щеке.

Вот флейта издала последнюю ноту, девушка на мгновение подалась к отстраненному мужчине, и тот удивленно на нее посмотрел. Мелодия стихла, пары, весело переговариваясь, начали расходиться. Сильви застыла, ей, казалось, что она тонет в ледяной воде.

– Сильви, – выдохнула она. – Меня зовут Сильви.

Освальд лишь кивнул в ответ, развернулся и быстро двинулся в сторону костра.

На следующее утро Сильви сообщила изумленной поварихе, что больше не будет учиться ее премудростям. А уже в полдень она вошла в общий дом и заявила, что хочет стать Крылатой, точно помня слова старого Закона о том, что каждый сам вправе выбрать себе наставника.

И теперь, спустя пару лет в Братстве, Сильви листала рукописные странички с нечеткими зарисовками. Поварихи давно не было на свете, лихорадка умела уносить жизни в мгновение ока. Но книжечку с кореньями женщина отчего-то оставила покинувшей ее ученице, и блокнот с собственными записями времен ученичества, запрятанный в рюкзаке, тоже все это время был под рукой у Сильвии.

Она так зачиталась, шепотом повторяя полузабытые названия, что не слышала шагов, приближающихся к ней от угла общего дома.

– Нам нужно поговорить, – раздался над ней ровный, знакомый голос, и тень легла на исписанную страницу.

Сильви подняла голову. Она больше не вздрагивала каждый раз, когда Освальд с ней заговаривал, теперь при его приближении ее не бросало в жар, а спокойный взгляд не обдавал холодом с головы до ног. Только сердце начинало биться чаще.

– Я все равно полечу вместе с тобой. Что бы ты ни сказал, что бы ни сделал. Я полечу, – уверенно проговорила она, не давая Крылатому начать.

Девушка знала, что как только его голос окутает ее, бороться и спорить станет куда сложнее.

– Сильвия, зачем это тебе? Что ты хочешь доказать? Кому? – Освальд продолжал нависать над ней, но Крылатая опустила голову, возвращаясь к чтению.

Мужчина присел рядом, провел ладонью по безволосой голове, как он делал, если что-то выводило его из привычного состояния равнодушного спокойствия.

– Послушай, это долгий путь… – заговорил он, не дождавшись ответа, и Сильвия отметила, что голос его чуть потеплел. – Я не могу обещать, что защищу тебя от всего, что может нам встретиться.

– А я просила меня защищать, брат? – Последнее слово Сильви произнесла с явной издевкой. – Если Алиса сумела долететь и вернуться, то смогу и я.

– Алиса… – Освальд прислонился затылком к прохладной стене дома. – Кто знает, что там с ней случилось, и вернулась ли она такой же, какой улетала.

Взглянув на него, Сильви вдруг рассмеялась:

– Первый раз слышу в твоем голосе такой интерес к кому-то.

Крылатый нервно дернул плечом:

– Перестань. Ты понимаешь, о чем я. Нельзя доверять этой девчонке, нельзя безропотно следовать ее словам.

– Да-да, я помню: мы слишком долго покорно следовали приказам… – Сильви откинула тяжелую косу за спину. – Ты хорошо учил меня, я все запомнила, все поняла. И я полечу за тобой, куда бы ты ни устремился. Самое смешное, что ты уже принял это, как бы ни спорил.

– Сильви. – Мужчина закрыл глаза, сильнее прижимаясь затылком к стене. – Ты умница, все понимаешь… Меньше всего мне хочется потерять тебя в песках.

Крылатая слушала его, стараясь запомнить слова и тембр голоса. Она осознавала цену каждой из фраз, что звучали сейчас.

– Если бы ты говорил это чаще, может статься, что я бы и не полетела. – Сильвия глубоко вздохнула. – Но я буду рядом с тобой, Крылатый, прости меня за это.

Она повернулась и осторожно поцеловала Освальда в уголок рта, потом рывком встала и пошла по пыльной улице, чтобы он, не дай Святая Роща, не увидел, как расползаются по ее щекам красные пятна.

* * *

Когда запыхавшаяся, но счастливая Юли вбежала в комнату, Фета все поняла по ее глазам.

– Как пташка, да? – только и спросила она у Лина, идущего следом.

– Первый раз такое видел! – выдохнул он, присаживаясь на стул. – Вспорхнула не задумываясь, еле догнал.

– Ну что, я лечу с вами? – продолжая сиять, звонким голосом спросила Юли, не обращаясь ни к кому конкретно, но все тут же повернулись к Алисе, и та с трудом подавила стон разочарования.

– Это не увеселительная прогулка, Юли, – ровным голосом сказала она, стараясь скрыть раздражение. – Ты слишком взбудоражена сейчас, чтобы отправляться в такой путь. Ты не послушаешься приказа и погибнешь. Ты улетишь вперед, потеряешься и погибнешь. Ты устанешь, начнешь нас задерживать, и погибнем мы все.

Юли растерянно оглянулась на Лина, но тот молчал, поджав губы. Фета старательно делала вид, что перекладывает травы на полках. Словом, они опять не участвовали в споре, оставляя решение за Алисой.

– Если устану, можешь бросить меня в песках. Ты была бы рада от меня избавиться, – вырвалось у Юли от злости, и девушка тут же поняла, как по-детски это прозвучало. – Мне обещали, что если я сумею взлететь, то отправлюсь с вами. Ты обещала, Крылатая!

Алиса поняла, что пора сдаваться. Слова о предназначении, что произнесла Фета, теперь крутились в голове, как надоедливые мухи. Она не могла просто отмахнуться от них, даже в угоду собственному желанию не брать с собой Юли, хотя оно и было подкреплено серьезными доводами рассудка. Но что там рассудок, если у стоящей здесь девушки за пару часов выросли крылья, и она уже летает так, словно была рождена для этого…

– Ты будешь за нее отвечать? – строго произнесла Алиса, оборачиваясь к Лину.

Тот встрепенулся, поглядел на мрачную подругу и перевел взгляд на Юли, которая умоляюще смотрела на него.

– Я перед Юли в долгу, если она хочет лететь, то… что ж, я буду за ней следить.

Юли тонко взвизгнула и в мгновение ока повисла у Крылатого на шее. Ее ноги не касались пола, из-за чего она казалась маленькой и невесомой, а Лин выглядел совсем уж долговязым.

Алиса замерла, разглядывая их, и сама удивилась, как спокойно продолжало биться сердце. Даже в годы их детской дружбы ей были неприятны подружки Лина, которые висли на нем, восторженно хихикая, – но сейчас Крылатая не чувствовала почти ничего, кроме легкой грусти, похожей на прохладный ветерок.

– Коль отвечаешь, голубчик, так иди помогай ей собраться. – Фета подошла к внучке, которая уже отпустила парня и теперь смотрела на бабушку лучистыми серыми глазами с медными крапинками.

– Бабушка, спасибо… – только и сумела произнести она.

– Не меня благодари, и не ее, – Фета кивнула на Алису. – И даже окаянного этого не благодари.

С этими словами старуха подняла руку и кривым пальцем легонько ткнула в край багрового круга на нежной девичьей груди, что виднелся из-под распахнутого ворота рубашки.

– Отца благодари. Это он тебя спас, себя предал, братьев предал, а тебя спас.

С лица девушки медленно сошла улыбка: Юли вдруг поняла, что бабушка с ней прощается.

– И мать благодари. Она себя не пожалела, а тебе подарила жизнь, – прибавила Фета, не скрывая дрожи в голосе. – И куда бы ты ни летела, помни и благодари их.

Девочка судорожно кивнула и порывисто обняла старуху, утыкаясь лицом в ее сухое плечо. Фета провела ладонью по узкой спине, ощутив два бугорка, в которых теперь спали крылья, и прижала к себе внучку, желая вдохнуть запах волос, в первый раз запыленных, опаленных солнцем, а после мягко ее отстранила.

– Иди, девка. Нет у нас времени. Иди.

Юли послушно выскользнула из комнаты, Лин последовал за ней, но в последнюю секунду Фета цепко схватила его за рукав.

– Не убережешь ее, Крылатый, так и знай: где бы я ни была, где бы ты ни был, отыщу и душу вырву, понял?

Пугающее серебро заполнило глаза старухи, парень замер от ужаса, что в миг накрыл его. Но через мгновение морок рассеялся, и Фета вытолкала Крылатого за дверь.

– Это было лишним, – заметила Алиса. – Он хороший человек, можно его не запугивать. Если уж пообещал, то слово сдержит.

– Лишнее, не лишнее, а пусть будет. – Фета помолчала. – Скоро в путь, Жрица, но ты меня послушай еще чуток. Слишком уж на силу Юли не рассчитывайте. Сок ее, конечно, напитал, но чтобы от смерти спасти кого… Не выйдет это у нее. Чтобы вытащить паренька, она всю жизнь пила силу из медальонов. И то чуть не ушла…

Алиса внимательно слушала старуху, перебирая оранжевый мех на спинке вылезшего из-под стула Чарли. У лисенка был заспанный вид, он терся лбом о ее ладонь и слабо урчал.

– Вот долетите, ты уж попроси у Алана своего веточку. Одну-единственную живую веточку. Юли от нее напитается, вот тогда обучение и завершится. Вот тогда она Лекарем и станет.

Крылатая легонько щелкнула Чарли по носу, улыбнулась и засунула руку во внутренний карман. Пальцы сразу нащупали тонкую палочку.

– Вот такую? – спросила она, с наслаждением наблюдая, как округлились глаза старухи.

Протянув руки, Фета засеменила к девушке через всю комнату, слепо натыкаясь на предметы, а когда ее дрожащие пальцы прикоснулись к нежной древесине, старуха не смогла сдержать стон. Низкий, животный, он поднялся из самого нутра, царапая горло, чтобы сорваться с губ.

Алиса отшатнулась, но Фета схватила ее запястье, притянула к себе и, напевая что-то чуть слышно, склонилась над тонкой веточкой. Крылатая замерла, стараясь не дышать и не думать даже, чтобы не разозлить старуху.

Скривленными старческой немощью пальцами Фета ощупывала каждую мельчайшую шероховатость на нежной коре, обдувала крепкие зеленые почки, слегка дотрагиваясь до них с немыслимым трепетом. Казалось, будто мать отыскала свое любимое, давно утерянное дитя и теперь боится навредить ему руками, которые забыли уже, как дарить ласку.

Наконец Фета сумела совладать с собой, она осторожно провела пальцем по ветви в последний раз и подняла на Алису сверкающие глаза.

– Ох, спасибо тебе, Жрица, ох, потешила.

Старуха словно бы распрямилась, вытянулась вверх. Нещадная ломота в колене, изводившая ее, успокаивалась, из ног уходила тяжесть, глаза снова стали различать предметы четко, и даже дыхание, по-старчески тяжелое еще мгновение назад, вновь обрело легкость.

– Я рада… – улыбнулась Алиса. – Ты выхаживала Лина, ты растила нас всех. У Города не будет другого шанса отплатить тебе за все добро. Я бы отдала тебе ветвь, но сама понимаешь, это для Юли.

Фета с наслаждением потянулась.

– Мне и этого с лихвой, милая. Но Юли ее пока не отдавай, жди и приглядывайся, поймешь, когда время настанет.

Крылатая кивнула, она уже поняла: как бы Лин ни обещал беречь девочку, в этом пути дочь Томаса станет ее ношей и ответственностью. Возможно, одной из самых тяжелых в жизни.

Алиса огляделась: в углу комнаты лежал ее собранный в путь рюкзак, на нем удобно свернулся Чарли.

– Надо бы его покормить, – задумчиво протянула девушка, да и сама она не отказалась бы от плотного обеда.

Пока Чарли энергично жевал грибной брусок, Алиса с удовольствием утоляла голод свежей похлебкой, которую, любовно обернув миску в теплую шаль, принесла Фета. Они сидели вдвоем за столом, почти не разговаривая, как всегда бывает перед дорогой, когда главное сказано, а последние минуты до разлуки тянутся нескончаемо долго.

Алиса с облегчением выдохнула при звуке открывающейся двери. Крылатая ожидала увидеть Лина, привлеченного аппетитным запахом, или на крайний случай Юли, все такую же раздражающе счастливую – но в дверях показалась вихрастая голова Троя. Пока Фета поднималась ему навстречу, Алиса успела разглядеть небывалую озабоченность на лице парня, обычно готового дурачиться до скончания времен.

– Наши сказали, в Городе что-то назревает, – быстро проговорил он. – Собираются люди, у добровольцев оружие, говорят, что сам старик поведет их к Черте.

Алиса почувствовала одновременно страх и желание действовать немедленно.

– Освальд передает, что надо выдвигаться прямо сейчас. Пока люди не увидели тебя и Лина, ведь все знают, что он полумертвым в лазарете лежал…

– Прознал, стервец! – прорычала Фета, отталкивая Троя. – Дай пройти, мальчик.

Крылатый отскочил и с удивлением посмотрел на Алису, которая тоже уже поднялась, подхватывая рюкзак.

– Все ждут нас у Черты, надо спешить, – на ходу сказал Трой, когда они шли по коридору.

Дверь в комнату Юли, всегда плотно запертая, была распахнута. Алиса заглянула внутрь, снова невольно удивившись, как можно было расти в таком закутке, без друзей и родителей, с одной полоумной бабкой. Но ответа не было. Перед ней стояла взлохмаченная девочка, с испугом смотрящая на бабушку. Фета что-то горячо шептала ей на ухо, стуча пальцем по виднеющемуся следу от медальона. Юли рассеянно кивала, поглядывая через плечо на Лина.

Тот тем временем засунул в большой рюкзак последнюю рубаху и, плотно завязав, закинул его на спину. По раздутым бокам было понятно, что в рюкзаке поместились не только его вещи, но и все, что в суматохе успела подобрать для себя Юли.

Алиса хотела было сказать ему, что каждый сам несет свой груз, но Фета уже выталкивала их, шипя и ругаясь.

Таиться больше смысла не было – это старуха понимала отчетливее всего. Если Правитель собирал народ, выдав ему оружие, если он сам решился выйти наружу, значит, в ход пошли последние медальоны. Старик никогда не решился бы на это, не будь он уверен, что прямо сейчас раздобудет свежую, сочащуюся силой древесину. Выходит, что он прознал не только о возвращении девочки, но и о волшебном излечении Крылатого Вожака. Только дурак не объединил бы две эти новости, только полный дурак бы не понял, что Алиса вернулась с мощью большей, чем он, дряхлеющий уже не по дням, а по часам, мог и мечтать.

А значит, время пошло на минуты.

Вестникам надо было успеть взлететь. Никто из Братства не подчинится приказу напасть на своих, а без Крылатых вернуть самовольный отряд старик не сумеет. Потому Фета почти бежала, поднимая старыми ногами облака пепла. Она неслась по знакомым улицам, покрикивая на молодняк, и молилась всем Святым так неистово, как никогда раньше.

Только бы успеть, только бы выйти к Черте раньше одурманенных чужой силой вооруженных воинов. А дальше будь что будет. Как только маленькая Юли улетит, Фете станет все равно. Старик может хоть распять ее старое тело на площади, закидав его камнями. Фете будет все равно. Фета уже победит.

Но когда они обогнули площадь, не заметив там ни одного добровольца, старуха поняла, что столкновения не избежать. В ее жилах медленно текла сила, которой она успела напитаться от молодой веточки. Потому, не сбивая шага, Фета принялась собирать ее последние остатки в ладонях, чувствуя, как пальцы наливаются серебряным пламенем.

Алиса, шагающая чуть позади, сразу поняла это своим новым, необъяснимым умением чуять, как перетекает из сосуда в сосуд сила Рощи. Она удивленно поглядела на Фету, но сказать ничего не сумела, боясь сбить дыхание и замедлить бег через пустынный город.

Чарли ободряюще зарычал у нее под курткой, Алиса просунула руку за пазуху и почесала бок лиса; на сердце сразу стало спокойнее.

Они вышли на плато у Черты за мгновение до того, как толпа возмущенных жителей перерезала им путь. Люди что-то выкрикивали, но в их глазах Алиса не прочла ни гнева, ни злобы. Там отражалась одна только чужая власть, темная и затхлая, питающаяся из чего-то, что не может принадлежать человеку.

У камня их ждали Братья, стоявшие полукругом, прикрывая собой будущих Вестников. Скрывшись за их спинами, словно за плотной стеной, Алиса наконец смогла выдохнуть. В боку жгло, горький тяжелый воздух почти не наполнял ее легкие, уже привыкшие к порывам свободного ветра над пустыней. Девушка покосилась на Юли, которая слегка побледнела, переводя испуганный взгляд с бабушки на Лина, успевшего уже выбраться в самый первый ряд.

– Отдай мне Вестницу, старая! – пронесся над толпой властный голос, полный странной силы.

На бесконечно долгое мгновение Алисе показалось, что братья послушно расступятся, выталкивая ее прямо в лапы Правителя. Так же, как аккуратно, но неумолимо, вытолкнули ее из своих рядов, исполняя приказ Томаса.

Но строй не шелохнулся, а Лин, гордо выпятив подбородок, крикнул старику что-то неприличное и полное желчи. Братья захохотали, подбадривая себя этим пустым смехом. Алисе не было видно ни Освальда, ни Сэма. Рядом с ней стояли только близнецы и Юли, которая потеряла из виду бабушку и все-таки пала духом. Алиса протянула руку и ободряюще погладила девушку по плечу.

– Не бойся, – шепнула она.

Юли слабо улыбнулась, и тут раздался голос Феты:

– Ты не получишь ее, старик. Ты больше никого не получишь. Словом Рощи я приказываю тебе отвести людей и дать новым Вестникам дорогу.

– Новым Вестникам? – Правитель натужно засмеялся. – Я не давал вам права выбирать Вестников. Я вообще не давал вам прав. И тебе, Фета, и твоим крылатым друзьям. Отдай мне девку, и можешь идти по своим делам. Скольких ты сегодня похоронила, лекарша?

В толпе издевательски засвистели.

Алиса почувствовала, как цепкая рука схватила ее под локоть; она начала вырваться, но тут же поняла: это Освальд тащит ее куда-то вперед, давая понять жестами, что надо следовать за ним, а не противиться.

Фета что-то говорила и говорила, отвлекая внимание старика. За сомкнутыми спинами братьев Правителю не было видно, как Вестники пробираются к Черте: еще шаг, еще один… Старухе так отчаянно хотелось обнять на прощание Юли, рассказать, сколько чудес ждет девушку в Роще. Но время было упущено. И все, что могла Фета, копя последние силы в ладонях, это заговаривать напитавшегося мощью медальонов Правителя, чтобы он не отдал приказ, чтобы Братьев не растерзали тут же, на камнях Черты.

Она не запомнила момент, когда слова иссякли, и люди, знакомые ей дюжины лет, ринулись вперед, валя друг друга с ног в жажде первыми сомкнуть потные ладони на шее вестников. Фета оглянулась: отряд был уже на самой кромке, еще мгновение – и они взлетят.

«Самое страшное позади», – подумала она, но тут добровольцы нахлынули на поредевший полукруг братьев.

Мир померк перед глазами, когда старая Фета увидела, как падает первый Крылатый, пронзенный насквозь длинным копьем. Лишенные на земле своего главного преимущества, они падали под градом ударов, беснующаяся толпа вопила, срывая с них медальоны, опрокидывая на землю, что уже щедро обагрилась крылатой кровью.

Фета ничего не слышала, уши заложило от низкого гула, мельтешащие вокруг люди перестали казаться живыми, реальными существами. Только старик, напитанный украденной силой, существовал во плоти в этом новом сером мире. Фета слышала его хохот, захлебывающийся, истеричный, ликующий. Долгие годы Правитель ненавидел Крылатых, и теперь, отдав приказ их уничтожить, он переполнился восторгом от своего всевластия. Не подумав ни о том, как будет жить Город без своих воинов-защитников, ни о том, как быстро иссякнет сила последних амулетов.

На дрожащих ногах Фета шагнула к нему. Она не чувствовала своего дряхлого тела, ей чудилось, что она вновь молодая Жрица и что в ней бурлит сила. Она подняла руки, повернув ладони вверх.

– Помоги мне, неназванный! – взмолилась Жрица.

Правитель захлебывался последним смехом, когда Фета ударила по нему всей мощью, что в ней осталась. Старик на мгновение замер, удивленно вытаращив на нее водянистые глаза, бешеная улыбка исказила его лицо, превращаясь в звериный оскал. Правитель дернулся и рассыпался пеплом в одно мгновение.

Но этого Фета уже не видела. Глаза ей застилал мягкий солнечный свет, что тонкими лучами пробивался через густую сочную листву Рощи. Пьянящий воздух полнился запахами влажной земли и мха, где-то в кронах сладко пела незнакомая птица. Фета с наслаждением вытянула стройные ноги, подставив лицо нежным лучам. По телу разливалась сонная нега, впереди были только солнце, трава и Роща. И ничего, кроме них.

* * *

Когда Вестники добрались до Черты, беснующаяся толпа уже ринулась на братьев.

Тонко вскрикнув, Трой бросился было назад, и сестра тут же рванулась за ним – но лапищи Большого Сэма молниеносно схватили их, прижав огромными ладонями к могучим бокам. Великан ждал приказа от своего командира, однако Освальд сам застыл, лихорадочно отыскивая взглядом среди падающих братьев Дейва. Но медлить было нельзя, в любое мгновение добровольцы могли сломить сопротивление остававшихся в строю Крылатых и наброситься на них, Вестников, если прямо сейчас не взлететь, сделав шаг с Черты.

– Освальд! – крикнула ему Сильви, болезненно морщась. – Мы должны лететь!

И она первая шагнула вниз, чтобы тут же расправить крылья. Мужчина кивнул, с болью отрывая взгляд от поверженных друзей. Не сумев отыскать среди них Дейва, он тоже взлетел, не мешкая больше ни мгновения.

Сэм проводил его взглядом и швырнул близнецов в пустоту. Их крик оборвался, как только две пары одинаковых смоляных крыльев распустились над пропастью.

На земле остались только трое Вестников. Алиса, стараясь не оборачиваться на крики, тянула за руку упирающуюся Юли.

– Там бабушка, там же бабушка! – повторяла девочка, вырываясь.

Белый как полотно Лин обхватил ее за плечи и поволок к Черте, что-то яростно нашептывая. Алиса успела заметить в его глазах такой отчаянный страх, что сама испугалась. Когда Лин и Юли взлетели, она облегченно вдохнула и шагнула к кромке.

В это мгновение за ее спиной раздался сухой хлопок, в воздухе запахло свежей травой и дождем так, как никогда еще не пахло в Городе. Давящая тишина повисла над толпой. После криков и стонов она показалась Алисе оглушающей.

Оборачиваясь, Крылатая уже знала, что увидит. На залитом кровью плато лежали мертвые тела, одни раненые надсадно стонали, другие ползли, не видя куда. Алиса заставила себя не вглядываться в лица, страшась, что, узнав хоть кого-то, она просто не сумеет сдержаться и бросится на убийц братьев.

Но чуть дальше, там, где тел было меньше, словно бы их раскидало по сторонам, лежало что-то еще. И только своим новым чутьем Алиса распознала в куче старого тряпья знакомую юбку Феты.

Сердце пропустило удар и забилось со страшной частотой. Старуха упала навзничь, вытянув безжизненные руки. Ее кисти обуглились, словно их опалило бушующее пламя. Алиса не видела лица, но понимала, что оно сожжено, как и все остальное тело.

Спустя дюжины дюжин лет серебряный Огонь настиг свою Жрицу, пожрав ее изнутри в уплату за последнюю вспышку.

– Бабушка! – оглушающий, полный нестерпимой боли крик разнесся над безмолвным плато.

Юли кричала, надрывая горло, и билась в сильных руках Лина, который старался удержать в воздухе их обоих. Алиса отвернулась, сглатывая ком в горле.

Она летела до самой Гряды не оборачиваясь, а перед глазами у нее стояла Фета – статная Жрица в зеленом платье, с тяжелым венком на голове.

Венком, что сжимал теперь виски Алисы.

Благодарности

Даже крылатый воин не осилит большую дорогу в одиночку. Потому я хочу поблагодарить тех, кто летел со мной плечом к плечу, веря в эту историю, веря в меня.

Спасибо родным и близким за то, что они всегда рядом, как бы далеко мы ни были друг от друга.

Спасибо Марине Козинаки за колдовское умение взять тебя за руку и увести в сказочный мир, где исполняются самые заветные желания. За ее доброе сердце, поддержку и неисчерпаемое тепло.

Спасибо Алёне Щербаковой – человеку, который превращает сетевые истории в настоящие книги. За то, что это превращение вообще возможно благодаря ее вере в слово. За душевность и честность, за надежность и профессионализм.

Спасибо Марии Шмидт, которая пришла к нам на помощь в самый ответственный момент и помогла сделать эту историю еще лучше, еще достойнее быть изданной, а главное – прочитанной вами.

Спасибо редакции Mainstream издательства АСТ за подаренный мне шанс – я очень постараюсь оправдать, смочь и стать.

Спасибо Бахмановой Татьяне Викторовне – моему учителю письма и чтения в том большом, всеобъемлющем понимании любви к слову. Вы всегда будете жить в моем сердце.

Спасибо моим девочкам из «Ведьминого Сада» за тепло и свет, за умение видеть чудеса в обыденном, за уверенность, что все преодолимо, если рядом такие волшебницы, как они.

И особенное спасибо всем моим читателям. Вы были рядом тем декабрьским вечером, когда появилась первая глава «Крылатой сказки». Вы разделяли все мои радости и переживания, вы ждали эту книгу так же сильно, как ждала ее я. Спасибо за это. Вы и есть мое Крылатое Братство.

Обнимаю крепко, ваша Олли.

Content

Олли Вингет
После Огня

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Благодарности