Валерий Петрович Брусков

Театр Абсурда

ШОУ

(Театр Абсурда-1)

Кино — это жизнь, из которой вырезано всё скучное.

Альфред Хичкок

Рассказ написан почти десять лет назад. Тогда это была просто абстракция, доведённая воображением автора до абсурда, но теперь — выразительная иллюстрация событий в Турции… Война — это такая надоевшая мерзость, что сил нет ее терпеть.

…Сверхзвуковой истребитель-бомбардировщик на малой скорости и на бреющем полёте с внушительным рёвом двигателей пронёсся над пляжем в сторону ближайшего города.

Вован, расслабленно загоравший на надувном матрасе под жарким атлантическим солнцем экваториальной Африки, радостно вскинулся, и схватился за свой мощный бинокль.

— О! — воскликнул он. — Началась любимая наша развлекуха! Самое то для послеобеденного кайфа!

Он посмотрел в кильватер удаляющегося самолёта через приближающие линзы.

— Это ротвейлер ТЕХ, — сказал он воодушевлённо, разглядев на нём опознавательные знаки. — Весь в бомбах, как яблоня в грушах! Ща начнёт гавкать, стряхивать их, и бомбить ЭТИХ!

…Сценарий действий был явно с Вованом согласован в штабе атаковавших, поэтому вдалеке солидно и многократно загрохотало.

— Ща он порвёт оттудова оставшиеся когти, а ЭТИ его погонят пинками под зад своими ракетами, — умело комментировал Вован.

…Самолёт снова пронёсся низко над забитым невольными зрителями пляжем, теперь в сторону океана и уже на форсаже, а за ним тут же промчались три ракеты-гончие.

Лётчик красиво, но недолго повертелся на своём самолёте над Атлантикой, пытаясь обдурить тупую электронику, но микросхемы в сумме сработали эффективнее его одинокого серого вещества. Сообразив это, хотя и с запозданием, пилот с удовольствием катапультировался, а ракеты жадно и зрелищно разорвали самолёт на куски, которые канули в океан.

— Класс! — восторженно воскликнул Вован. — Как в компьютерной стрелялке! Или в кине! Ща ТЕ высадят десант, и у них начнётся новый гейм-уровень!

…Десантные корабли уже мчались к берегу на воздушных подушках, чуть в стороне от многолюдного пляжа. Добравшись до прибоя, они родили свои штурмовые вездеходы, и легли в ожидании на песок.

Боевые машины пехоты, не мешкая, взревели моторами и покатили опять же в сторону города.

— Ща ЭТИ шугнут их вертолётами, — со знанием дела заявил Вован, и снова поднял к глазам свой бинокль. — Во, они уже оттуда — сюда!

…Тут же зашипело, затарахтело, коротко забабахало. Один из коршуном налетевших вертолётов потерял винт, и рухнул невдалеке от пляжа; три машины десанта тоже заполыхали. С полчаса те и другие палили друг по другу без особого толку, потом десантные корабли заглотнули обратно оставшиеся в живых броневики, и спешно дали заднего хода ластами. Вертолёты, не пытаясь гнать их в хвост и в гриву, инертно повисели над берегом, провожая позорно отступавшего противника победными взглядами пилотов, потом гордым строем улетели к городу.

— Сегодня, похоже, счёт в пользу ЭТИХ, — философски сказал Вован, пряча бинокль в сумку. — А вчера было совсем наоборот…

…По пляжу широкой цепью прошли солдаты в форме, выявляя возможных военнопленных. Офицер остановился среди загорающих.

— Порошу виниманию! — выкрикнул он на условном русском: очевидно, основную массу ныне отдыхающих здесь составляли приезжие из России. — Ни беспакоитсия! Висё о’кей и тип-топа! Ныаша вайна, выаша — туризми и уик-энд! Ныаши дила, выаши долларры на отдух — ныашим стрилять!

Офицер закончил свою трудную для его произношения речь, и солдаты покинули пляж.

Манька, которой вся эта местная экзотическая фигня уже порядком приелась, поэтому совершенно её не интересовала, перевернулась на своём матрасе на живот.

— Роднуля — мужуля, и не надоела тебе ещё эта чёрноюморная африканская лабуда?! — укоризненно спросила она. — Кажный день — одно и то же! Одно и то же! Летают, плавают, ездют, ходят! Туда — сюда, сюда — туда! Стреляют, бомбят! Бум! Бах! Ба-бах!

— Не-е-е-е… — возразил Вован, с удовольствием поглядев на горящий вертолёт и чадящие броневики, возле которых суетились сегодняшние победители, а потом снова ложась на свой матрас. — До ресторанов, казино и стриптизов пилить отсюда в город часа два, а тут — такое шоу, не отходя от унитаза! За те же бабки — всё новые дядьки! СтрЕлки на бис! Отстой! Будет что вспомнить опосля! Жаль только, снимать не дают, а то был бы полнейший атас на память! Надо будет потом сувениров пособирать, если хватит. Гильзы там, или куски броневиков оторванные…

Вован вяло поглощал своим телом дорогостоящий чужой ультрафиолет.

— А нас ещё отговаривали ехать! — сказал он, глядя в безоблачное южное небо. — Воюют там, мол… Стреляют, однако… Бомбят, вроде… Опасно, кажись… Да для нас же это самое то! Лучше всякого своего шансона!..

Смейся, если ждёшь, чтобы я заплакал!

Рыдай, если хочешь, чтобы я расхохотался! Театр Абсурда-2 Рассказ был написан лет 15 тому назад, по мотивам телепередачи о войне между Сальвадором и Гондурасом. Тогда рассказ был гиперболой, доведённой до абсолюта, но теперь, после событий во Франции в рамках чемпионата мира по футболу, я начинаю думать, что оказался пророком, и что происходящее может быть связано также и с естественным отбором Природы, который человечество с помощью общества и медицины фактически отменило. И отдельные люди, точно подчиняясь чьей-то неслышимой другими команде, разбивают самолёты с пассажирами, и походя убивают десятки случайных прохожих, чтобы потом погибнуть или покончить с собой с сознанием выполненного долга…

ПЛАЦДАРМ

(Театр Абсурда-2)

Ни одна большая эмоция не может существовать сама по себе.

Генри Бичер

Рассказ был написан лет 15 тому назад, по мотивам телепередачи о войне между Сальвадором и Гондурасом. Тогда рассказ был гиперболой, доведённой до абсолюта, но теперь, после событий во Франции в рамках чемпионата мира по футболу, я начинаю думать, что оказался пророком, и что происходящее может быть связано также и с естественным отбором Природы, который человечество с помощью общества и медицины фактически отменило. И отдельные люди, точно подчиняясь чьей-то неслышимой другими команде, разбивают самолёты с пассажирами, и походя убивают десятки случайных прохожих, чтобы потом погибнуть или покончить с собой с сознанием выполненного долга…

На зелёном травяном поле, буквально залитом кровью, заваленном разломанным инвентарём стадиона, мусором и трупами, уже не осталось раненных, которых «скорые» развезли по больницам города и прилегающих к нему районов области. Несколько врачей-реаниматологов, оставшихся здесь на всякий случай, уныло бродили от одного неподвижного тела к другому, ещё надеясь на какие-то чудеса.

Было как-то дико видеть погибших футболистов, сплетённых в смертельные узлы, и сваленных в такие же мёртвые кучи-малы с болельщиками. Что-то в этом тоже было не так. Ещё можно было понять трагическую финалом схватку между командами или фанатами разных клубов, но чтобы убивать проигравшую свою команду… Закидать помидорами и поколотить — ещё куда ни шло, но вот так поставить на любимой команде не только крест, но могильный…

А за кого же тогда болеть завтра?!. За другую команду, которую в случае её проигрыша можно тоже перебить?..

Бр-р-р-р…

— Что в мире творится… — изумлению и огорчению опытного оперативника не было границ. — Почти двести погибших, около тысячи раненных… Из всей команды в строю осталось только два игрока… Одновременно на месте преступления работают сразу пять следственных групп. Такого ещё никогда не было! Это уже шестая бойня на футбольном поле за неполный месяц! И количество жертв неуклонно растёт!

Мокшин вопросительно посмотрел на Огурцова.

— Ты — наш штатный психолог, ответь мне, что в мире происходит?.. Это психоз?..

— Этого следовало ожидать… — сказал Огурцов мрачно. — Рано или поздно это должно было произойти…

— Что — ЭТО?! — завёлся, уже готовый к срыву Мокшин. — Если у тебя на этот счёт уже есть какая-то идея, то почему ты ею с нами не поделился раньше?! Сколько трупов тебе нужно было насобирать для твоих теперешних откровений?! Тысячу?! В следующий раз мы в сумме к этому уже подойдём! А по всему миру трупов на стадионах наберётся уже и миллион!..

— Любая теория сначала медленно завязывается, и только потом расцветает и созревает, — сказал Огурцов. — Я весь этот кошмарный месяц скрупулёзно сопоставлял, анализировал факты, строил гипотезы и разрушал их, и вот только сегодня на этом мёртвом Куликовом поле из всего этого выделилась одна-единственная гипотеза, весьма похожая на жизнеспособную.

— Всё-таки — психоз?.. — опять с надеждой спросил Мокшин, точно утвердительный ответ давал ему какое-то облегчение. — Каких ещё хронических деяний можно ожидать от разогретой спиртным и эмоциями толпы?

— Я у себя на даче в летнем домике проводил эксперименты. — Огурцов ушёл в непонятный экскурс. — Представь: комнатка три на три метра, а на столе — тарелки с остатками еды после моего завтрака. Я ухожу из неё на час, оставив дверь открытой настежь. Когда я возвращаюсь, в комнате уже скопилось энное количество мух. Я закрываю дверь, делаю из старой газеты хлопушку, и начинаю избиение мух с точным подсчётом жертв моих экспериментов.

— Странная у тебя методика… — хмыкнул Мокшин. — Мухи и болельщики на стадионе. Одни кидаются на объедки, другие — на едоков…

— Тем не менее… Убив всех мух и точно сосчитав, я повторяю свой эксперимент, на этот раз открыв дверь домика на весь оставшийся день. Я поливаю грядки, моюсь под душем, загораю, а потом возвращаюсь в домик для новой экзекуции.

— Сколько их у тебя уже?.. — вдруг поинтересовался Мокшин, пытаясь вникнуть в суть чужой логики. — В сумме?..

— Дохлых мух? — понял Огурцов. — Да как и этих, — он кивнул головой в сторону медиков и криминалистов, терявшихся среди погибших, — несколько сотен…

— Жуткие у тебя какие-то аналогии и параллели… — Мокшина передёрнуло. — Люди — не мухи…

— Мы все — разные элементы одной биосферы, за миллиарды лет созданной Природой, а потому послушно подчиняемся единым законам, ею порождённым. Ты удивишься, но через час и через семь часов количество мух в одной комнатке заданного объёма собирается одно и то же…

— Сколько экспериментов ты проводил?

— Больше десятка.

— Да, любопытно… — согласился Мокшин. — Таким образом, Природа задаёт в заданном объёме некую среднюю концентрацию кого-то?

— Получается, что так. Это значит, что мой садовый домик способен прокормить расчётное количество особей одного крылатого вида, плюс — минус девиации, мухи ПОНИМАЮТ это на каком-то генетическом уровне, и не лезут больше, либо прогоняют лишних.

— Это всё — лишние?.. — Мокшин саркастически показал рукой на трупы. — Для кого именно?..

— Ты пытаешься узнать весь алфавит по одной первой букве. Это не серьёзный метод. Слушай дальше. Учёные — биологи проводили эксперименты с достаточно развитыми млекопитающими — лабораторными крысами. В одну клетку их сажали два десятка, в другую, точно такую же по размерам, — всего двух особей. Всех крыс кормили одинаково, но спустя какое-то время в перенаселённой клетке спонтанно начиналась бойня, после которой в ней осталось лишь пять не убитых и не съеденных другими крыс! И они уже вполне мирно уживались!

— Понятно, — сказал Мокшин. — Всё — как у тех же мух. Лишних едоков из закрытого на замок объёма никуда не прогнать, значит, их нужно убить и съесть, чтобы не было никаких заморочек с Природой… Даже если еды и хватает, Природа подстраховывается, контролируя территорию. Ладно, с мухами и крысами всё условно ясно, давай теперь перейдём на высших млекопитающих типа мы с тобой.

— Легко!.. — сказал Огурцов. — Генетический принцип абсолютно тот же. — Двадцать пять тысяч лет назад одну общину перволюдей могли естественными природными ресурсами прокормить, допустим, десять на десять — сто квадратных километров. Пять тысяч лет назад, когда люди уже выращивали культурные насаждения и разводили домашних животных, жизненная площадка одной человеческой семьи сократилась уже, допустим, до десяти квадратов. Сейчас, учитывая развитые инфраструктуры городов, она уменьшилась ещё раз в десять — двадцать.

— Постой, у меня самого что-то напрашивается в голову… — сказал Мокшин. — Следовательно, физические ограничения территории обитания с помощью общественного развития можно до некоторых пор уменьшать. До каких именно?..

— Это известно только Природе… — развёл Огурцов руками. — Она позволяла нам сжимать некую внутреннюю пружину генетического механизма биосферы, но только до некоторого предела… Когда европейцы добрались до Америки, то обнаружили там заброшенные города. У индейцев были свои мегаполисы, из которых они однажды просто ушли…

— Полагаешь, у них случилось то же, что и у нас теперь пока на стадионах, только чуть раньше?..

— Кто знает… Дарвин когда-то сказал, что самая яростная борьба за выживание разгорается между особями одного вида. У тех же крыс повышенная скученность на ограниченной территории порождает выделение их надпочечниками гормона агрессии. Мы, люди, как и все хищники, склонны к агрессии, хотя и сдерживаемой законами, но когда до предела сжатая в нас природная пружина срабатывает, у нас тоже, похоже, выбрасывается огромное количество этих убийственных гормонов. Полвека назад самая настоящая война между Сальвадором и Гондурасом началась фактически на футбольных стадионах. Погибли тысячи человек… Тогда это был разовый спазм, а сейчас могут начаться и затяжные судороги… Осмелюсь предположить, что все жертвы конкретно нашего сегодняшнего внезапного срыва нервной системы совершенно не отдавали себе отчёта в творимом ими, и сейчас, придя в себя, испытывают ужас от содеянного…

Мокшин вдруг изменился в лице, ставшем похожим на театральную маску, ещё не определившуюся с выражением смеха или плача. Огурцов не увидел этих перемен, поскольку был к нему спиной.

— Ты думаешь, что всё это — только начало?.. — спросил Мокшин. — Пока — стадионы, а потом…

— Да, начало Конца… На Земле слишком много мегаполисов с чудовищной концентрацией людей, и если сейчас начнётся цепная реакция срабатывания всех сжатых пружин… Стадионы — это искусственно повышенная плотность населения и эмоций, потом с них и в других местах может начаться цепная реакция…

Лицо Мокшина, как-то вдруг, ни с того ни с сего, выбрало фиксированное выражение спонтанной ярости.

— Похоже, ты прав… — он достал из подмышечной кобуры свой пистолет и выстрелил идущему впереди Огурцову в затылок…

Живущий среди людей, всё меньше чувствует себя Человеком…

УРОК

(Театр Абсурда-3)

Друзьям — всё, врагам — Закон.

Бенито Муссолини

Недавно по ТВ показала Брейвика, убившего пять лет назад в Скандинавии почти сотню человек, и сидящего сейчас в тюрьме в таких условиях, которые многим и не снились даже на свободе…

Я тут же вспомнил про свой рассказ, написанный в середине 90-х годов прошлого века. Тогда это была просто детективная фантастика, но сейчас всё кажется каким-то мистическим предвидением. И то, что я описывал в рассказе одну из скандинавских стран, и с некоторыми фамилиями — оттуда же. И в особенности — заключительной фразой рассказа, потому-что Брейвик на государственном уровне уже почти созрел для того, чтобы стать национальным героем…

А что с миром будет ещё через двадцать лет?..

Вертолёт вынырнул из-за крыши высотного здания нефтяного банка, слегка поворачиваясь вокруг оси, провалился в тесный колодец крохотной площади, и завис в метре от мостовой, покачиваясь под порывами ветра, создаваемыми его же винтом. Из своевременно распахнутого люка геликоптера нетерпеливо выпрыгивали люди в глухих защитных костюмах, прижимавшие к груди длинноствольные автоматы.

— Это ещё что такое?! — возмущённо спросил Беркли. — Мы пока подмоги не вызывали!

— Начальство смотрит гораздо дальше нас с тобой, и на всякий случай подстраховывается. — Линдсберг смешно щурился от ветра, который нагонял на его глаза слёзы.

Вертолёт уже сидел, и люди в штатском вытаскивали из его тёмного нутра многочисленные ящики и ящички, поспешно складывая из них высокий штабель.

— А это что ещё?! — не понимал Беркли. — Какого, простите, чёрта?! Что они вообще себе позволяют в такой ситуации?! А если этот псих из-за них переполошится, и начнёт пальбу?! Они что, совсем сдурели?! Там же почти полсотни безоружных людей! Если ему что не понравится, он их всех перестреляет, как белок в клетке!

Беркли решительно двинулся к группе только что прибывших военных, перед которыми, энергично размахивая руками, расхаживал некто в гражданском, но явно офицерского вида.

Вертолёт облегчённо взмыл к высоким крышам и исчез за ними, унося с собою шум и ветер.

Офицер шагнул навстречу комиссару.

— Потрудитесь объяснить!.. — гневно начал Беркли.

Офицер отдал честь.

— Майор Оберли! Имею письменный приказ сменить ваших людей на боевых позициях!

— С какой это стати?! — уже привычно возмутился Беркли. — Мы что, не справляемся со своими обязанностями или больше не внушаем доверия нашему правительству?!

— Нет, господин комиссар, не в этом дело. Просто предстоит специфическая операция, которую способны успешно провести лишь специально подготовленные люди.

— Какая операция, майор?! О чём вы вообще сейчас говорите?! Вы его, конечно же, пристрелите, но перед этим он успеет загубить не один десяток невинных жизней! Не слишком ли велика плата за смерть сумасшедшего, возомнившего себя суперменом?! Переговоры ещё не исчерпали себя! В конце концов, можно и откупиться! Никакие деньги не могут сравниться с человеческой жизнью! Её даёт Бог, и только он имеет полное право забирать свой подарок обратно!

— У меня есть письменный приказ, господин комиссар, — сказал Оберли почти извиняющимся тоном. — У вас — ваш, а у меня — свой. Мы оба не в праве их нарушать.

…— Эй, копы, мать вашу! — сердито запищал радиотелефон в руке у Беркли. — Что у вас там такое творится?! Мы так не договаривались! Вы что, хотите новых проблем?

Комиссар поспешно нажал кнопку ответа.

— Не волнуйтесь, ничего страшного! Это всего лишь смена! Городское начальство считает, что военные лучше полиции справятся с задачей обеспечения здесь порядка!

— Смотрите, комиссар! — пропищала рация. — Если это не так, я начну вышибать мозги заложникам!

— Всё нормально, Стрик! — комиссар посмотрел на гражданских, копошившихся возле выгруженных из вертолётов ящиков. — Спешу вас обрадовать: они привезли обещанные деньги, так что военные выполняют функцию и их охраны! Сумма-то немалая!

— Это самое приятное для меня известие за последние полчаса, комиссар! — довольно отозвалась рация. — Когда я отсюда наконец вырвусь, то пришлю вам за него по почте целый ящик французского шампанского! Какое вы больше любите?!

— Полусухое… — автоматически ответил Беркли, чтобы не прерывать с преступником диалога.

— Это весьма забавно, комиссар, но в этом наши вкусы совпадают! — хохотнула рация. — Мы могли бы подружиться!

— Я подумаю, — продолжал Беркли неприхотливый экспромт. — Когда вы улетите с деньгами, а меня за это пинками уволят из полиции, мне придётся круто менять свою жизненную философию. Нынешние друзья от меня, скорее всего, отвернуться, и я вынужден буду искать дружбы у своих бывших врагов, — полицейский умышленно старался быть по возможности многословным, чтобы выиграть время.

— Я весьма рад за вас комиссар! — охотно отозвалась рация. — Но ещё больше я буду рад, когда мне, наконец, принесут мои любимые денежки! Автобус уже готов?!

— Ждём буквально с минуты на минуту. — Беркли нервно оглянулся. — Он вот-вот будет.

— Ладно, даю вам ещё полчаса! — смилостивилась рация. — Но ни минутой больше, комиссар! Так им и передайте! У меня уже жутко чешутся руки, а патронов в моей большой сумке с лихвой хватит на то, чтобы изрешетить целую сотню!

Беркли отключил рацию от передачи.

— Я надеюсь, это деньги?.. — спросил он у офицера, снова посмотрев на непонятные ящики.

— Нет, комиссар, это другое…

— Какого чёрта?! — Беркли ткнул пальцем в свои наручные часы. — Через двадцать девять минут он начнёт расстреливать заложников, а мы ещё и с места не сдвинулись!

— У меня приказ… — майор Оберли сделал короткий знак рукой, и его солдаты двинулись к позициям полицейских. — Будьте добры, комиссар, уведите отсюда своих людей. Они слишком плохо экипированы, поэтому рискуют гораздо больше, чем мы.

— Вы что, серьёзно собираетесь брать захваченное здание штурмом?! — ужаснулся Беркли.

— Да… — коротко ответил майор. — Или автобус… Других вводных у меня не было…

Беркли схватился за голову.

— Они там все рехнулись! Будет бойня, вы это понимаете?! Что они ответят, когда их за это спросят?!

— Так вы уйдёте со своими в тыл, или останетесь здесь?.. — вдруг спросил майор.

— У вас есть приказ и об отстранении меня и моих людей от дел?! — резко ответил Беркли.

— В нем не было ничего относительно вас конкретно. Можете остаться. Если у вас достаточно крепкие нервы…

В груди у Беркли дунул холодок.

— Может, мне пойти к нему и предложить себя вместо тех несчастных людей?..

— Вряд ли он согласится, комиссар. Скажу вам даже больше: это не спонтанная акция безумца, жадного до денег, а хорошо продуманный террористический акт. В аэропорту его ждут вооружённые до зубов сообщники, поддерживающие с ним непрерывную радиосвязь. Мы случайно перехватили их канал. Они заберут деньги и заявят, что отпустят заложников только после посадки в самолёт. Они сядут в него, часть заложников для отвода глаз действительно отпустят, а остальных просто расстреляют прямо в самолёте и сбросят над океаном… А нам до последнего момента будут морочить головы. Мирного исхода быть не может, комиссар! В аэропорту вторая группа спецназа начнёт операцию одновременно с нами.

Беркли платочком промокнул на лбу пот.

— У вас есть снайперы? — спросил он уже деловито. — Надо его по возможности ограничить в крови…

— Они давно заняли свои позиции.

…Из-за булочной вырулил большой автобус.

— Всё, это сигнал нулевой готовности! — сказал майор. — Уводите поскорее своих людей, они могут нам помешать!

Полицейские ушли, недоумённо оглядываясь на ходу, а автобус медленно подрулил к двери здания, где спрятался террорист. Водитель с поднятыми руками вылез из кабины и пошёл в дом.

Он был там минут пять: судя по всему, обыскивали его тщательно — и в поисках оружия, и на предмет спрятанных на нём «жучков». Он вернулся к своему автобусу, забрался в его кабину, и стал терпеливо ждать.

…Террорист вышел в плотном кольце захваченных людей. У всех руки были связаны за спиной. Стрик шёл в их окружении, чуть присев, чтобы возможные снайперы на крышах имели гораздо больше шансов попасть в заложников, а не в него.

…Первый выстрел прозвучал, когда группа заложников была уже возле автобуса. Не выдержали нервы у одного из снайперов, испугавшегося, что Стрик уйдёт из поля зрения его оптического прицела, и приказ о его уничтожении будет не выполнен.

Беркли в этот момент смотрел в бинокль.

…Пуля попала террористу в грудь, но, видимо, не задела сердца или угодила в бронежилет. Он резко качнулся от удара, ствол его автомата изрыгнул струю пламени, и заложники тут же стали падать: кто от пуль, а кто просто от страха. У Стрика был скорострельный «Скорпион», поэтому очередь слилась в почти монолитный гул.

И тут началось! Пули, летевшие со всех сторон, высекали искры из булыжной мостовой и брызги крови из тел заложников. Стрелявшие, казалось, уже не разбирались, кто здесь друг, а кто — враг, и косили всех подряд. Раненые заложники вскакивали, чтобы снова упасть уже от другой пули, и забиться в агонии. Душераздирающе кричали женщины. Стрика крупнокалиберными пулями отшвырнуло к уже изрешеченному автобусу, но он всё никак не мог упасть и, изумлённо глядя на то, как военные хладнокровно расстреливают тех, кого сам он щадил до последнего момента, помогал стрелявшим своим автоматом, пока в нём не кончились патроны…

Только тогда он наконец упал лицом вниз, будто давая всем понять, что до конца выполнил своё подлое земное предназначение. И затих…

Стрельба сразу же смолкла. Жутко кричали раненые, бились в короткой агонии умиравшие. Около десятка заложников, всё-таки вырвавшихся из этого Ада, сразу же попали в руки врачей. Истерика не пощадила лишь единицы из них…

Беркли бессильно опустился на землю.

— Убийцы!.. — прохрипел он. — Зачем?!.

— Тихо, комиссар! Тихо! — Оберли отдал команду, и солдаты, забросив ставшее ненужным оружие за спины, кинулись к автобусу. Люди в штатском уже спешили туда со своими таинственными ящиками. Мостовая была залита кровью, на которой все поскальзывались. Люди падали, вскакивали и, не обращая внимания на испачканную одежду, проделывали какие-то странные манипуляции. Солдаты оттаскивали мёртвых в сторону, а гражданские тут же с помощью трубок и проводов подсоединяли к ним свои ящики.

Изрешеченного пулями водителя, безжизненно свисавшего из окна автобуса, чуть не забыли, и занялись им только в последнюю очередь.

Беркли был один в своём убежище, все остальные сгрудились в центре площади. Он тяжело поднялся, и медленно пошёл к ним, обессилевший от ненависти к этим людям, только что на его глазах совершившие чудовищное в своей бессмысленности преступление.

Майор Оберли встал у него на пути.

— Возьмите себя в руки, комиссар!

— Вас будут судить… — сказал Беркли сквозь стиснутые зубы. — Вас просто обязаны судить…

— Меня наградят, — возразил майор. — И вас, скорее всего, тоже. За оказанную нам помощь.

Беркли помотал головой.

— Мне уже начинает казаться, что здесь не он один был сумасшедшим маньяком…

— Смотрите! — воскликнул вдруг майор.

…К погибшим в перестрелке подкатили сразу несколько машин скорой медицинской помощи; неподвижные тела укладывали на носилки, которые тут же вдвигались в чрево микроавтобусов. Машины с воем сирен уносились, и их место быстро занимали другие.

— Среди заложников погибших не будет, комиссар, — уверенно сказал Оберли и призывно помахал рукой одному из штатских, находившихся поблизости. — Док, пожалуйста, объясните ему всё!

Гражданский протянул Беркли ладонь.

— Профессор Эрикссон, президентский спец-центр медицинских исследований, — с готовностью представился он. — А вас, комиссар, я знаю! Наслышан о ваших подвигах на ниве борьбы с преступностью. И, честно скажу, восхищён вами.

— Что здесь происходит, профессор?!. — спросил Беркли, растерянно разводя руками.

— Вы курите, комиссар? — спросил вдруг медик.

— Нет! — резко ответил Беркли. — И не пью!

— Сигарету я вам, так и быть, не предложу, — сказал Эрикссон. — А вот выпить пару рюмок хорошего виски в ближайшем баре настоятельно рекомендую. Это великолепно снимает стрессы!

— Вы уклоняетесь от прямого ответа, док! — настаивал Беркли. — Что здесь творится?!

— Эксперимент, комиссар. Сложнейший, уникальнейший эксперимент в условиях максимальной трудности.

— Вы научились воскрешать мёртвых?..

— Да, научились!

— Сначала убив живых?..

— Поверьте, комиссар, это были крайности. Мы рассчитывали на гораздо меньшие потери, но сегодня удача была не на нашей стороне. Случайный сбой, породивший цепную реакцию ошибок. От этого невозможно застраховаться, но, в конце концов, важен итог!

— Сорок трупов…

— Трупов нет, — возразил Эрикссон. — Есть только раненые, которые максимум через неделю выпишутся из клиник.

— Неужели, такое возможно?! — не поверил Беркли, хотя сам видел, что люди, которых медики укладывали на носилки, стонут, говорят и шевелятся.

Оживший водитель автобуса вырвался из рук спасателей, в психологическом шоке пошёл к своей изуродованной машине, открыл дверцу, пытаясь залезть в кабину, но с ним всё-таки справились, и очередная «ambulance» умчала его в неизвестном направлении.

— C недавних пор, комиссар. Исследования были сверх-засекреченными. В глубочайшей тайне мы уже проделывали нечто подобное с жертвами различных несчастных случаев. И вот пришёл момент, так сказать, показательного выступления. И наглядного урока…

— Кому?.. — не понял всё ещё пребывавший в остаточном психологическом шоке Беркли.

— Всем, комиссар! И добрым, и злым! Одним мы хотели дать понять, что у них теперь есть надёжная защита от зла! Другим — что их зло превращается в бессмыслицу, ибо оно становится злом только для них самих! Мы оживим труп невинной жертвы, мы даже при необходимости восстановим человека из пепла, если его сожгут! Ничто не исчезает бесследно, как утверждает закон сохранения вещества!

— А как же личность?..

— В уцелевшем теле она сохраняется, и мы в состоянии её восстановить! А сгоревший будет клонирован и получит своё сознание, предварительно записанное на персональную матрицу! В ближайшее время ими будет снабжено практически всё население Земли!

— Неужто всё так просто?!. — не поверил Беркли. — Это больше похоже на чудо, чем на науку!

— Я вам просто отвечаю, но ко всему этому вёл сложнейший и длиннейший путь!

— Вы меня совершенно ошеломили, док… — признался потрясённый Беркли. — То, что я увидел сам и услышал от вас, пока не укладывается в моей старомодной голове…

— Согласен, — сказал Эрикссон, — морально-этические аспекты всего этого ещё требуют особого к себе внимания мировой общественности. Но, думаю, эти проблемы вполне разрешимы в ближайшее время. Жизнь каждого человека — высшая ценность в обществе, и ради неё можно многое пересмотреть в своей философии.

— Это должно перевернуть мир, — сказал Беркли, утирая носовым платком вспотевший от волнения лоб.

— Это должно его спасти, — уточнил Эрикссон. — И, прежде всего, — от преступных посягательств на чужую жизнь! Терроризм превратится в полнейший абсурд, ибо он до сих пор существует только потому, что способен кому-то эффективно угрожать.

Подошёл один из медиков в штатском.

— Все эвакуированы, док. Кроме этого… Что с ним-то делать?.. В общую кучу?..

— Этого везите в ближайший морг, — распорядился Эрикссон. — Его место — только там…

— Вы не хотите его оживлять?.. — изумился Беркли. — А как же гуманизм?!. В конечном итоге, всё должен решить суд!

— Относительно него, комиссар, мне не было никаких указаний… Распорядятся — оживим: мы народ подневольный. Если им очень захочется осудить его публично на электрический стул… Но, будь моя воля, я отправил бы его на кладбище, на радость могильным червям! Он переступил ту черту, которая в цивилизованном обществе отделяет человека от чудовища в человеческом облике! Такие неисправимы, они потенциально опасны, и рядом с ними просто неуютно жить. Он не погиб, он был уничтожен, как бешеный пёс! Собаке… — Эрикссон не договорил.

— Я того же мнения, док… — вздохнул совершенно успокоившийся Беркли. — Однако серьёзно опасаюсь, что со временем объявится какое-нибудь новое общество защиты животных в человеческом облике. И тогда проблемы с бешеными псами займут нас с вами в гораздо большей степени, чем нам того хотелось бы…

Лицезрение чужой Смерти укрепляет в преступнике Веру в его собственное Бессмертие…

ВЫБОР

(Театр Абсурда-4)

Глупая женщина божественна.

Александр Вертинский

Рассказ был написан более 20 лет назад. Тогда это была просто фантастическая юмореска на тему постапокалиптического мира, но недавно по ТВ сказали, что на Западе в школах вводится курс ПРАВИЛЬНОГО выбора собственного пола…

— Сегодня мужчиной снова стану я! — сказала Виола, сердито надув пухлые накрашенные губки. — Ты уже третью неделю совершенно не меняешься! Мне это порядком надоело!

— Но мы же с тобой когда-то договорились в таких случаях бросать жребий, — урождённая Кэтлин приложила молекулярную бритву к своей правой щеке и стала водить ею по ней, скашивая намыленную однодневную щетину. — А он всякий раз выпадает мне.

— Он тебе странным образом выпадает уже несколько раз подряд! Это несправедливо! — Виола непокорно качнула кудрявой головкой. — Мне надоело так долго быть только женщиной! Это такая жуткая скука…

— Тебе со мною настолько плохо?.. — Кэтлин удивлённо глянула на неё через левое плечо.

— Нет, не очень, но больше хочется разнообразия! Хоть когда-нибудь, и хоть какого-нибудь.

— Ты становишься гендерной наркоманкой, дорогая моя… — Кэтлин с сожалением посмотрелась на себя в зеркало. Выглядела она довольно неплохо, но всё было зря. Виола всё равно не отстанет…

— А ты слишком любишь мужское обличие и это тоже неспроста, — парировала Виола.

— Ладно, уговорила… — Кэтлин подбросила вверх вращающуюся монетку, прихлопнула её на лету ладонями, и посмотрела, что из этого вышло. — Что ж, слегка побыли мужем, теперь немного побываем и в жёнах. Нам к этому давно не привыкать.

Она вернулась к зеркалу.

— Ну, что, искусственный Харольд, — сказала она своему отражению, — ты был совсем неплохим мужиком…

— Но мне больше нравятся блондины, — Виола торопливо сбрасывала с себя женское одеяние.

— А мне — брюнетки, — покосившись на неё, буркнула Кэтлин. — Жгучие умом брюнетки…

— И не такие жутко перекачанные бодибилдеры, — добавила к своему Виола. — Я об тебя постоянно ушибалась до синяков. Не мускулы, а камни какие-то!

— Зато, какой вид! — Кэтлин напряглась и повернулась боком, потому что целиком в зеркале уже не помещалась.

— Фи!.. — сказала Виола почти брезгливо, передёрнув хрупкими плечиками. — Огромный, волосатый! Не мужчина, а мужик какой-то!.. Грубый и неотёсанный мужлан!..

— Сейчас вообще никаких нет… — Кэтлин опять взялась было за крем после бритья, но с огорчением вспомнила, что всё это ей больше ни к чему. — Могу я, в конце концов, воплотить в себе свою мечту об определённом мужском типе?! Мне нравится, когда мужчина отличается от меня не только мелкими деталями…

— Наверное, именно поэтому ты и перебрала в качестве образцов всех древних культуристов! — фыркнула Виола.

— Плохо, когда у мужа и жены совершенно не совпадают вкусы на фундаментальные вещи… — вздохнула Кэтлин.

— На мужчин, которых больше попросту не существует в природе… — добавила Виола.

— А лесбийские браки, к сожалению, не избавляют от семейных ссор, — грустно сказала Кэтлин.

— Но ты бы для разнообразия хоть иногда делала из себя что-нибудь, не слишком похожее на Кинг-Конга! — проворчала Виола. — Эгоистка! Тебе нравится быть такой-то и всё тут! На меня тебе уже ровным счётом наплевать и даже начхать! А я по твоим волосатым мускулам ползаю, как мышь между камней, покрытых мхом!

Кэтлин жестом полного морального поражения миролюбиво подняла вверх свои могучие руки.

— Сдаюсь, угомонись ты, наконец! В следующий раз поищем компромиссы! Не разводиться же мне с тобой из-за этого, в конце-то концов! Когда тебе самой надоест быть мужчиной, так и быть, сделаю из себя что-нибудь на твой особый заказ.

— А давай как-нибудь оба станем мужчинами… — заговорщицким шёпотом предложила Виола.

— И что мы тогда будем друг с другом делать? — усмехнулась Кэтлин. — Армрестлингом заниматься или дружить? Да и где ты возьмёшь ещё один пояс — инвертор? Второй нам с тобой не дадут, а свой тебе никто не отдаст. Они же номерные и настроены на персональные генетические коды своих хозяев. И с чужим поясом из тебя вместо мужчины возьмёт, да получится какой-нибудь жуткий монстр…

— Обидно… — сказала Виола. — Двум женщинам друг с другом скучно и двум мужчинам — тоже. Вот ведь придумала Природа! Никакого тебе разнообразия и оригинальности!

— Именно поэтому нужно быть терпимее к прихотям друг друга. Ну, нравится мне то, от чего тебя просто тошнит!

— Это потому, что в тебе сильнее природное мужское начало, а во мне — женское, — нравоучительным тоном сказала Виола. — Тебя Природа прочила в классические мужчины, но у неё из этого ничего не получилось. А я — стопроцентная женщина!

Кэтлин усмехнулась своим мыслям.

— Не ухмыляйся, — вдруг обиделась на неё Виола. — Я подозреваю, что только поэтому большую часть нашего времени в мужском теле проводишь именно ты! И эти чудища из одних железных мышц у тебя получаются по той же самой мерзкой причине!

— Неужели тебе так нравятся эти женственные почти мальчики, в которых ты постоянно превращаешься?.. — удивилась Кэтлин. — Что в них такого особого?..

— Это опять же от избытка во мне женской сути, — сказала Виола почти извиняющимся тоном. — А я слышала, что в некоторых семьях вообще не пользуются поясом больше одного раза. Кто-то как стал мужчиной, так им и остался навсегда…

— Слухи это всё! — не поверила Кэтлин. — Сплетни! Сказки! Если поясом не пользуются больше двух месяцев, к его хозяевам моментально приходят из Службы Контроля, и начинают выяснять, в чём у них дело. Как я слышала, нельзя на длительный срок фиксироваться в мужском образе. Не знаю, что именно, но что-то в нас там от этого со временем атрофируется…

— Что-то тут явно не так… — тоже засомневалась Виола. — Пояс вот придумали, чтобы из женщины на время делать мужчину, а переделать наши гены таким образом, чтобы у нас рождались не только девочки, не могут. Почему?.. Странно…

— Выходит, всё не так просто, — сказала Кэтлин. — Очень давно, когда перестали рождаться мальчики, учёные пришли к выводу, что легче придумать пояс, чем справиться с мутациями, делающими мужчин нежизнеспособными. А потом сложившееся положение вещей всех уже устраивало. Мужская суть, как более слабая в своей биологической основе, полностью вымерла от использования вакуумных электростанций. Альтернативных экологически чистых источников энергии так и не придумали, поэтому пожертвовали тем, что можно было компенсировать с помощью поясов.

— Как ты меня утешила… — сказал Виола, массируя запавшие после активной ночи глаза. — Прирождённый компенсатор. Нет, не случайно ты больше меня бываешь мужчиной… У тебя даже мозги не женские, поэтому забиты всякой ненужной дрянью!

— Как сказать… А может, это пояс меняет не только моё тело, но и мою психологическую суть… Посмотрим, что у него рано или поздно получится и с тобой…

Кэтлин отстегнула сливавшийся с талией пояс — инвертор, и протянула его Виоле.

— Прошу, мадам! Я джентльмен, поэтому желание женщины для меня всегда закон! Виола опять фыркнула.

— И кто опять это будет теперь? — заинтересованно спросила Кэтлин. — Очередной стройный юноша — почти мальчик? Когда ты бываешь моим мужем, меня не покидает стыдливое ощущение того, что я совращаю несовершеннолетнего.

— Прости, но закон не запрещает мне лепить из себя хоть грудного младенца. — Виола застегнула эластичный пояс на своей осиной талии, и он тут же слился с её кожей.

Кэтлин провела рукой по своей атлетической груди.

— Уже помаленьку всё рассасывается, — сказала она с видимым сожалением. — Через пару часов и следов на мне никаких не останется. Мышечная масса сползёт вниз, чтобы стать там уже целлюлитной. А какая была могучая фактура сверху!

— Отдохни от своих мышц, — брезгливо посоветовала Виола. — И побудь слабой женщиной.

— Я чувствую, что слабым опять будет мужчина… — усмехнулась Кэтлин. — Так кто же?..

— Увидишь… — загадочно сказала Виола. — Извини, я уединюсь на полчасика, а потом объявлюсь уже в новом виде.

Она ушла в солярий на крыше дома, а Кэтлин подошла к большому зеркалу на стене.

— Это уже не совсем то, что было недавно… — сказала она с сожалением про своё быстро меняющееся тело. — Бицепсы, трицепсы… Было и прошло…

Кэтлин потянула себя пальцами за усы, и они градом иголок с высохшей рождественской ёлки осыпались на тумбочку.

— И почему моя женская суть так торопится вернуться в свои привычные рамки?..

Она с грустью смотрела на то, как быстро с её груди спадают бугры могучих мышц и из них торопливо лезут, вырастая, женские груди. Узкий сухой таз прямо на глазах распирало вширь, а на то, что вообще втягивалось в тело, Кэтлин старалась просто не смотреть.

…— Эй!.. — услышала она вдруг испуганный окрик Виолы. — Ты где там?!. Иди-ка сюда!

Кэтлин огорчённо тряхнула уже успевшими отрасти, но ещё не расчёсанными рыжими волосами на голове, бросила последний короткий взгляд в зеркало, где теперь отражалась пока ещё несколько грубовато сложенная женщина, и пошла на зов.

Виола уже в образе более чем стройного полу-юноши — полу-мальчика стояла около распахнутого настежь окна, растирая руками красную полосу у себя на талии.

— Ты понимаешь, — сказала она растерянно, — он сначала задымился, а потом загорелся…

— Где он?

— Да я его вообще с себя сбросила, и он сгорел дотла! Один пепел от него остался!

— Сильно обожглась? — сочувственно спросила Кэтлин. — Намажься витаминным кремом.

— Уже намазалась! — отмахнулась Виола от запоздалых забот. — А как же мы теперь будем без пояса?..

— Не переживай, — успокоила её Кэтлин. — В Службе Контроля уже знают, что его больше нет. Через час они сюда примчатся, разберутся, в чём дело, и выдадут нам новый.

— Чуть сама с ним не сгорела! — Виола уже вертелась перед зеркалом. — Всего-то хотела ускорить процесс перевоплощения, а он…

— Я всегда говорила тебе, что с техникой нужно быть осторожнее, — укоризненно сказала Кэтлин.

— А вообще, как я тебе?.. — Виоле надоел неодушевлённый созерцатель, и она повернулась к Кэтлин.

— Красивый юноша… — похвалила теперешняя жена. — Правда, на мой вкус, несколько хрупковат…

— Значит, нежен…

— А там у тебя что?.. — Кэтлин с удивлением показала рукой на низ живота Виолы.

Та глянула сама.

— Не выросло ещё, — решила она. — Не успело…

Она вернулась к зеркалу.

— Странно… — сказала она. — Прошло уже минут десять, а я почему-то не меняюсь… Пояс ведь сгорел, значит, я должна была очень быстро вернуться в свой природный образ…

— А если?.. — намекнула Кэтлин.

— Ой, как было бы здорово!!! — Виола радостно захлопала в ладоши. — Неужели произошло чудо, я уже не изменюсь, и стану единственным на Земле закреплённым мужчиной?!

— Пока ты юноша, — мягко сказала Кэтлин. — Почти мальчик. Недоросток, так сказать…

— Зато красивый мальчик! — Виола подошла к своей постели и достала из-под подушки программный кристалл. — Вот! Эту штуку я и вставляла в пояс, чтобы запрограммировать его на нужный мне образ!

— Кто это?.. — без особого интереса спросила Кэтлин, имевшая на мужчин стойкий вкус.

— Евнух, — прочла Виола на футляре кристалла. — И не просто какой-то там завалящий, — добавила она не без гордости, — а лучший евнух при гареме богатого султана Али-Акбара!

— Евнух?!. — испуганно спросила Кэтлин и, подбежав, отняла у Виолы футляр. — Действительно, самый настоящий евнух… Где ты эту штуку раздобыла, бестолочь?!.

— Обменяла, — Виола пока не понимала сути своей провинности. — Выменяла…

— У кого?!. — не отвязывалась Кэтлин.

— Да не знаю я! — поморщилась Виола. — Случайная прохожая на базаре! Сказала, что это очень своеобразные ощущения, и что я буду просто ошеломлена! А кто такой этот евнух?

Кэтлин отошла и осмотрела Виолу со всех сторон.

— Да, похоже, ты действительно зафиксировалась в своём новом облике, и очень может быть, что это уже навсегда… Я слышала, мужская суть консервативна и не поддаётся перевоплощению. Да и пояса наши конструировались только на женскую биологическую основу…

— Как здорово!!! Как здорово!!! — запрыгала Виола от восторга. — Значит, я теперь буду мужчиной всю свою жизнь!!!

— Не спеши радоваться, — угрюмо посоветовала ей Кэтлин. — Я сильно подозреваю, что что-то у тебя уже так и не отрастёт, поэтому мне придётся подавать на развод… Ну а что такое евнух, ты в самой полной мере узнаешь ближайшей же ночью…

История смеётся громче, чем плачут её жертвы.

ВТОРАЯ НАТУРА

(Театр Абсурда-5)

Нельзя вырвать ни одной страницы из своей жизни, можно бросить всю книгу в огонь.

Жорж Санд

Рассказ написан почти 30 лет назад, когда стали входить в моду астрологи, парапсихологи, йоги и экстрасенсы. Это была пародия, но на днях по ТВ прошла передача о том, что у живых клеток есть генетическая память, и они помнят своих предков, живших миллиарды лет тому…

Он появился в купе почти крадущейся походкой и в то же время уверенно, как в собственном доме. Глаза его по хозяйки оглядели тесное помещение, ни на одно лишнее мгновение не задержавшись на Сушкове, словно тот являлся всего лишь небольшой частью скромного вагонного интерьера. Бросив на нижнюю полку обшарпанный объёмистый портфель, отслуживший уже не одному поколению путешественников, он сел, обратив наконец своё внимание на попутчика.

— Борис… — не здороваясь, сразу представился он, протягивая узкую ладонь потомственного интеллигента. — Фамилий называть не станем в целях строжайшей дорожной конспирации… — таинственно сказал он. — Зачем они нам здесь? Мы с вами встретились случайно и расстаёмся навсегда… Просто Борис…

— Согласен, — ответил Сушков, с готовностью принимая условия чужой игры. — Олег…

— Олег, а у вас тут поезда не опаздывают с отправлением? — поинтересовался Борис, озабоченно глянув на наручные часы. — Не хотелось бы портить себе настроение в самом начале пути.

— Как везде. — Сушков придал своему широкому лицу выражение лёгкого дорожного любопытства. — Если не очень сильно ошибаюсь, командированный? — попытался он высказать почти безошибочное предположение. Командированный — это не человек, это хроническая болезнь с ярко выраженными неизлечимыми симптомами. Все болеют этой болезнью — и новичок, и профессионал, — и делает она их всех чем-то похожими друг на друга: и обликом, и манерой поведения.

— Он самый! — не отказался Борис. — Кочевник промышленности, цыган экономики!

— Тогда оплатят, — утешил его Сушков. — Каждую истраченную минуту. Платят ведь за конечный результат.

Борис поморщился.

— Я бы сам платил кое-кому за каждую секунду быстрее ожидаемого. Не люблю бессмысленных потерь времени, а сейчас они обходятся слишком дорого.

— Командированный спит — зарплата идёт… — попробовал пошутить Сушков.

— А работа стоит! Теперь — не прежде, работать надо ритмично, иначе погоришь.

— Вы были ударником производства?

Борис опять поморщился.

— Вот именно! Нанёс производству ощутимый удар, отчего оно и загнулось!

— Но вы же если и виноваты, то не во всём, — попытался его утешить Сушков. — Бывают ведь и не зависящие от нас обстоятельства. Роковые, так сказать…

— Виноваты не мы, но отвечать почему-то приходится именно нам… — загадочно сказал Борис. — Всё решает итог, складывающийся из тихих успехов и громких неудач. И получается либо общий плюс, либо суммарный минус. Почему-то плюс кажется нам более предпочтительным, хотя памятники ставят и неудачникам…

Тема явно была избитой до полусмерти, попутчик даже не скрывал своей неприязни к ней.

Сушков деликатно смолчал — пауза в беседе иногда хорошо способствует переключению тем.

…Поезд нервно дёрнулся. Борис тоже нервно посмотрел на затасканные наручные часы.

— Как в аптеке! — сказал он ставшим почти радостным тоном, расслабляясь. — Это мне уже слегка нравится.

Его недавно озабоченное мировыми проблемами лицо расплылось в широкой, располагающей к себе улыбке.

— Итак, мой временный спутник, нас уже можно поздравить! Вас — с удачным стартом, меня — с промежуточным финишем.

За окном проплывал, разгоняясь, перрон.

— Я зверски хочу есть! — сказал Борис, точно устав от беседы. — Сначала желудок, и потом только мозги! У меня сегодня в вашем городе совершенно не было времени на еду, поэтому сейчас я схожу в вагон-ресторан, у меня значительно улучшится настроение, и тогда мы с вами поговорим уже на другие темы.

…Сушков думал, что ждать придётся максимум час, но попутчик отсутствовал три. Он вернулся слегка навеселе, и, как и обещал, в прекрасном расположении духа.

— Тысяча извинений! — начал он с самой двери купе. — Жизнь дарит нам так много приятных собеседников, что порой бывает чрезвычайно трудно не поддаться соблазну и не поболтать с каждым. Итак, на чём же мы остановились персонально с ВАМИ?..

Он поморщил лоб, собирая в хмельной голове разбежавшиеся за три часа мысли.

— Кажется, тебя зовут Олегом, и ещё ты, вроде бы, уже почти всё обо мне знаешь. Теперь настала моя очередь узнавать страшные тайны, на этот раз о тебе.

В какой-то степени, мы коллеги, но только на текущий момент. И, видимо, товарищи по несчастью. Сложнейшая ситуация на производстве… Никто не хочет ехать… Обстоятельства вынуждают… И прочее такое же в том же аспекте. Думаю, вы сами знаете, как всё это бывает. Вы, как я полагаю, уже возвращаетесь и почти ни с чем, а я недавно отбыл за тем же.

— Вы, пожалуйста, не обижайтесь на мою недавнюю резкость, — сказал Борис задумчиво. — Наше бытие определяет и наше сознание. Если не получается наоборот…

— Вы не в восторге от своего бытия? — удивился Олег.

— От нынешнего — да! Мальчик на откровенных побегушках, и уже поздно менять главное в образе жизни. Лечу, как говорится, по инерции. И теряю драгоценные очки…

— Что делать… — Олег развёл руками. — Если мы не выбираем Судьбу, она подбирает нас против нашего желания…

— Что делать? Кто виноват? Любимые вопросы очень сильной умом интеллигенции, слишком слабой духом и телом. Правда, ударения она чаще всего ставит совсем не в тех местах. Согласитесь, ЧТО? делать звучит гораздо конкретнее, чем просто ДЕЛАТЬ? А от КТО? виноват уже несёт азартом «охоты на ведьм»…

— Я подозреваю, что все истинные философы произошли от командировочных…

Борис не сразу оторвался от индустриального натюрморта за вагонным окном.

— Слушайте, а ведь от вас слегка веет свежим ветерком иронии! — он изучающе уставился на Сушкова. — Кем изволили быть?..

— Раньше?

— Да, прежде, чем теперь?

— Детсадовцем, школьником, студентом, аспирантом…

— Я не о том! — перебил Борис, но тут же как-то погас. — А, собственно, зачем это я и о чём? Откуда вам знать? Знания — это тяжкий удел для избранных…

— Красиво, но не совсем понятно, — сказал Сушков.

— Вот именно, понятно не совсем. И не всем…

Борис стащил ботинки и забрался на своё место с ногами. Что-то непривычное было в его позе. Так очень любят сидеть дети, но для взрослого человека она не то чтобы нетрадиционна, а попросту неудобна. Утомительна, если точнее…

— Откуда вам знать, кем вы были в прошлой, предыдущей вашей Жизни? — продолжил Борис. — Да и зачем это вам, если разобраться? Лишний груз воспоминаний. И не всегда приятных воспоминаний, скажу я вам, коллега.

— Карма? — вставил Сушков тоном знающего дилетанта.

Борис усмехнулся.

— Мода… Гороскоп… Аура… Чакра… Все знают всё и толком не понимают ничего… Эпизоотия… Квазизнания и параневежество…

— Ну, зачем же вы так… — сказал Сушков укоризненно. — Тогда уж эпидемия. Люди — не стадо.

— Панургова толпа… — съязвил в ответ Борис. — Шарлатанство и шаманство…

— А вы профессионал?

Борис опустил на пол ноги и стал раздеваться.

— Я всего лишь наследник, милейший. И носитель информации. О Душе, которую в себе ношу, и обо всех её прошлых похождениях.

Он достал из своего вместительного портфеля трико и безрукавку.

— Мало кто помнит себя даже в предыдущей своей жизни, а мне даровано ОЗАРЕНИЕ — я помню всё С НАЧАЛА…

— С чьего начала?

Борис уже снова сидел в своей любимой странной позе, свойственной скорее собаке или кошке, но никак не человеку.

— С зачатия… — многозначительно сказал он.

— Какого? — у Сушкова был довольно идиотский вид.

— ДУШИ, разумеется…

— В ком?

— Само собой, не в этой шкуре. — Борис похлопал себя по мускулистой груди. — Я в своём роде феномен, если не уникум. Некоторые всё-таки помнят себя в предыдущей Жизни, единицы — на две-три ступени назад, а я храню в своей памяти всё с самого начала.

— А что было в Начале? — в голосе Сушкова было искреннее и вполне здоровое любопытство. Чем необычнее тема беседы, тем короче дорога. И тем интереснее.

— А вначале, Вещий Олег, был всего лишь вирус…

— Гриппа! — хмыкнул Сушков.

— Возможно… Вероятно… — не стал возражать собеседнику Борис. — Деталей не знаю и, честно говоря, разборчиво не помню… Но примитивнейшая, скажу вам, была жизнь! Припоминаю только мощнейший стимул к тиражированию себе подобных. Гонка! Хорошо, что вирусы мало живут, и это форменное безобразие достаточно быстро кончилось. Быть инфузорией мне понравилось гораздо больше.

— Чем именно? — Сушков по инерции улыбался и пока не очень внимательно слушал, отвлекаясь на виды за окном вагона. — Инфузорией? А велика ли разница?

— Не соглашусь с вами. Инфузория — это уже некоторое разнообразие интересов и потребностей. Помнятся ярко выраженные ХОРОШО, ПЛОХО и ХОЧУ ЕСТЬ. В сравнении с вирусом это был уже большой скачок. Пока не сравниваешь с насекомым…

— Значит, после инфузории вы поселились в насекомом? В каком же, если это не секрет?

— Что уж тут скрывать… Таракан, милейший Олег, всего лишь прусак! Маленький такой, усатенький… Корсар тесных щелей. Ну, тут Душа уже могла подумать даже о зачатках будущего интеллекта. Правда, меня однажды прихлопнули чем-то тяжёлым, но трагическая гибель, как правило, идёт в зачёт, и мою индивидуальную суть занесло уже в мышь… Лично я считаю это своей самой большой неудачей в карьере. Утомительная, скажу вам, доля. Инстинкты тела на этом уровне пока сильнее развивающегося разума души, а мыши, как вы знаете, народ весьма запасливый. Потрудился, в общем… Зато потом в курице отвёл душу!

— А яйца нести?..

— Да ну… — Борис сморщил нос. — Одно в день — разве это такой большой труд? Да я, собственно, много и не нанёс… Уволок меня, в конце концов, коршун, стервец! Больше всего жалею о петухе — тот был ко мне явно не равнодушен…

— Зато внеочередное повышение!

— Я бы не сказал… Попал я в бродячую кошку и оттрубил по помойкам и свалкам весь положенный ей природой срок. Вспоминать не хочется! Знаете, если бы человек жил двести лет, то склероз был бы для него величайшим благом…

— А что было потом? — у Бориса было такое несчастное лицо, что Сушков уклонился от шутливых комментариев. Игра игрой, но когда партнёр чуть перебарщивает, лучше чуть не добирать. Артистичные личности — народ обидчивый.

— А потом — суп с котом! — сказал Борис, улыбаясь. — Наблюдайте в упор! С «потом» вы имеете сейчас немалую честь! Не могу сказать, что это вознаграждение за прошлые трудности, но после помоек — весьма значительный подъём по иерархической лестнице.

— Быстро же вы…

— Не спорю, весьма торопливо, — согласился Борис. — Можно даже сказать, — экстерном. Все основные сложности оставлены на последний этап жизни — стадию Человек Разумный. Тварь за свои поступки почти не отвечает, а человек несёт всю, так сказать, полноту и худобу. И как он проведёт свою жизнь, так ему потом и воздастся. Или туда, — Борис ткнул пальцем в сторону неба за окном, — или…

— Или? — Сушкову было уже интересно.

— Да бог его знает! Всё зависит от конкретной ситуации. Либо — обратно в кошку, либо в собаку, либо в корову, либо ещё куда… Созвучно и соответственно юдоли. Штрафбат, так сказать, для искупления вины. Но что пьяницы попадают в свиней — это я знаю точно!

— То-то то там, то здесь иногда появляются слишком умные поросята или складно говорящие собаки! Отрыгивается, значит, иногда прошлое неудачное бытие…

— Вот-вот! — поддакнул Борис. — Кора головного мозга при реверсе, по-видимому, очищается, но иногда кое-что остаётся, и тогда новое состояние Души местами разбавляется крохами прошлого. А вообще, не так уж трудно угадать, кем человек был в своей предыдущей жизни. По повадкам, по привычкам. Если храпит по ночам — собакой, если лунатик — кошкой, если летает во сне — птицей.

— А кем, по вашему мнению, был в предыдущей жизни я? — деликатно поинтересовался Сушков.

Борис окинул его проницательным взглядом.

— К концу нашего совместного путешествия я непременно отвечу вам на ваш вопрос. Необходимы детали, мелочи, которые в первые моменты не заметны.

Он вдруг дёрнул головой, скрючился; его правая нога резко взметнулась вверх и задёргалась, скребя пальцами в носке воздух в десятке сантиметров от уха, до которого она чуть-чуть не дотянулась…

Борис мгновенно опомнился, сел более-менее пристойно, и почесал за ухом уже рукой.

— Извините… — сказал он виновато. — Трудно отвыкать от укоренившихся привычек…

— Да ничего, ничего… — успокоил его Сушков. — Я всё понимаю… Жаль, конечно, что так и не услышу от вас ничего о своём давнем прошлом. Моя станция через пять минут, и мне пора идти к выходу.

— Очень сожалею… — тоже искренне огорчился Борис, вскакивая. — Было бы весьма любопытно вас прозондировать.

Сушков встал и протянул на прощание руку.

— Рад был познакомиться и послушать…

Он вдруг сделал странные вихляющие движения тазом, быстро оглянулся, вспомнил, что хвоста у него давно уже нет, и смутился.

— Извините… — сказал он, быстро краснея. — Привычка… Вторая натура…

Судьба редко — слишком умна, но ещё реже она — полная дура…

ДОПИНГ

(Театр Абсурда-6)

Если это и не верно, то всё же хорошо придумано.

Итальянская пословица

Рассказ был написан за два часа 21 августа 1991 года по мотивам событий трёх известных дней. Это была творческая почти истерика смеха от лицезрения Театра Политического Абсурда. В конце рассказа попытался спрогнозировать последствия всего этого, и почти не ошибся…

РУКОВОДИТЕЛЬ бросил на пульт пачку уже прочитанных им от корки до корки свежих местных газет и тяжко вздохнул.

— Устал я… — сказал он неожиданно жалобным голосом. — Если бы только дома знали, как я тут безобразно жутко устал! И что же за идиотизмная такая планета! Седьмой год мы торчим на ней, как проклятые святые! Казалось бы, сделали всё возможное и даже невозможное, а толку никакого нет и нет! Они ведут себя ровно так, словно все наши положительные воздействия вызывают у них лишь строго негативную рвотную реакцию! На планете слишком многие десятилетия длилась так называемая «Сонная эпоха». Когда мы сюда прилетели, тут творилось чёрт знает и не знает что! Чуть ли не полнейшая деградация общества! Ладно, убрали мы и весьма деликатно с политической арены и сцены их престарелого вождя «Летаргии», создали все необходимые условия для появления в родах лидера нового типа! Идеи кумунизма ушли, наконец, в канувшее небытие из их политических лозунгов, пришла благодатная эра охлоциализма! Хорошо? По идее — да, очень даже здорово — прекрасно. Живи, да радуйся с восторгами, строй новое общество — свободное и демократичное! Ан, нет-нет-нет!

Дудки! Шишки! Они когтями зубов цепляются до последнего за химеры своих устаревших идей, явно уже пришедших в рухнувший упадок! Федерации одна за другой заявляют о своих нетерпёжных намерениях выскочить из состава Сообщества, только усугубляя этим и без того тяжелейшее экономическое и социальное положения страны. Разгул бандитской преступности, падение нравов, всеобщий нигилизм… Что ещё дальше? Хаос? Уже происходят вооружённые стычки между некогда братскими до объятий республиками, вот-вот дело дойдёт и до ядерного оружия со стрельбой… Что делать — ума не приложу и не поставлю! Есть хоть какие-нибудь перспективы?!

НАБЛЮДАТЕЛЬ достал из своей рабочей папки лист бумаги, заполненный плотным текстом.

— Вариантов множество, и мы тщательно проработали практически их все. Сразу скажу главное: утешительного весьма мало. Экстраполятивно ожидаются дальнейшие обострения, развал, падение… Всеобщая гражданская война может начаться минимум сегодня и максимум — через два года. Она попросту неизбежна…

РУКОВОДИТЕЛЬ привычно поморщился, как от хронической сильной зубной боли.

— И что же нам прикажете теперь делать-вытворять? Быстро сворачиваемся, скручиваемся, сматываемся и бросаем их на произвол судьбы? Позор!!! Впервые за всю историю нашей службы мы ничего не можем ни сделать, ни натворить! Мы вытягивали из гнилого небытия планеты, прошедшие через гораздо худшее и роскошное, а тут, казалось бы, всё благоприятствует. Свобода? Нате! Демократия? Пожалуйста!! Рынок?!! Будьте любезны!!! Что им ещё нужно, чтобы стать цивилизованными и строить новую жизнь?! Какой рожи?!!

— Рожна… — поправил ЛЕКСИК.

— Одна хрення! — отмахнулся от него РУКОВОДИТЕЛЬ. — Для них, во всяком случае… Они как катали, так и валяют дуру!..

— Дурака… — опять уточнил ЛЕКСИК. — Это несколько иное метафорирование…

РУКОВОДИТЕЛЬ слегка поморщился от поправок.

КОРРЕКТОР подошёл и склонился над его ухом.

— Что?.. — в глазах РУКОВОДИТЕЛЯ загорелись былые яркие огоньки. — Слушайте, а ведь это хорошая идея! Начинайте немедленно и не откладывайте про запас! Время слишком дорого в цене!

***

…Когда РУКОВОДИТЕЛЬ вошёл в рабочий отсек, КОРРЕКТОР сидел перед телевизором и внимательно слушал какого-то чрезвычайно нервного местного комментатора. Пол отсека был засыпан мятыми газетами, на пульте стояла пустая посуда с высохшими остатками еды. КОРРЕКТОР, похоже, торчал здесь безвылазно уже давно.

— Как наши успехи? — бодро спросил РУКОВОДИТЕЛЬ прямо с порога. — И их тоже удачи?

— Всё пока идёт по плану, — сказал КОРРЕКТОР с воодушевлением. — Уже образована «Сверхсемёрка» неоправительства. Объявлено чрезвычайное положение и введена жёсткая цензура печати. На улицах главного города армия и боевая техника.

— А что с Главой?

— Время мы выбрали, в общем-то, удачное. Он отдыхал в своей Южной Резиденции и сейчас блокирован там заговорщиками, фактически изолирован от внешнего мира и управления планетой.

— Вы только не переборщите мне тут и там не пересолите… — предупредил РУКОВОДИТЕЛЬ. — Как бы это не стало казусом — белли. Мы призваны разряжать обстановку до нуля, а не провоцировать мировые войны по максимуму…

— Да нет, всё предусмотрено. Демократия у них уже на необратимом уровне, так что диктатура теперь попросту не пройдёт! Арест и смещение законного Главы… Жёсткая цензура… Комендантский час… Танки на улицах… Этого вполне достаточно для того, чтобы вызвать в народе протест и максимально его активизировать. В армии уже идёт раскол, на улицах главного города строятся баррикады. Но мы надеемся, что до кровопролития не дойдёт. Солдаты не станут стрелять в свой народ. Не должны…

— Не должны?.. Не обязаны?.. — РУКОВОДИТЕЛЬ чутко уловил в тоне КОРРЕКТОРА некоторую неуверенность. — Не должны… Это не ответ профессионала батенька — маменька! Вы уж постарайтесь, чтобы там действительно чего не произошло невзначай…

***

…КОРРЕКТОР был давно не брит и выглядел предельно уставшим. Всё вокруг было буквально захламлено газетами и какими-то бумажками, изрисованными многоцветными графиками. В углу отсека на живописной куче макулатуры могучим сном праведника спал ТРАНСЛЯТОР.

— Ну, как? Успехи? — негромко, чтобы не разбудить спящего, поинтересовался РУКОВОДИТЕЛЬ.

КОРРЕКТОР поднял на него красные, воспалённые длительной бессонницей глаза.

— Кризисная ситуация… — сказал он хриплым, тоже уже предельно уставшим голосом. — Именно сейчас у них решается всё. Есть жертвы произвола армии, но, к счастью, немногочисленные. Это звучит кощунственно, но, видимо, они были просто необходимы. Народ восстал против тех, чей приход поначалу приветствовал. Он хотел порядка, а получил кровь, и произошло естественное смещение акцентов. Поднадоевший всем безынициативный Глава из виновника всех бед превратился в невинную жертву хунты. Все требуют его освобождения. Появился новые лидеры — всеобщие любимцы. Они готовы вести народ на священный бой за Свободу.

— А вы не переигрываете, блефуя?

— Нет, всё в нужных пропорциях. Хунта пока ведёт себя достаточно сдержанно, опасаясь массового гнева народа, и пытается уговорить изолированного Главу публично отречься от власти. А тот плотно обложился в своей Южной Резиденции телохранителями и, чувствуя неуверенность и растерянность путчистов, отказывается вести с ними какие-либо переговоры. Хунта не имеет практически никакой поддержки у населения, а потому обречена Историей. Службы безопасности, порядка и большая часть национальной армии почти не подконтрольны новоявленному правительству, хотя в него и вошли министры этих самых служб.

— Долго всё это красивое безобразие продлится? По вашим расчётам, не просчётам?..

— Недели две от силы. Мы сейчас пробуем всё ускорить. Проведём ещё пару масштабных сеансов телепатического воздействия, и они там быстро доведут начатое нами дело до его логического конца.

КОРРЕКТОР подошёл к сладко спавшему ТРАНСЛЯТОР и легонько потрепал его рукой по плечу.

— Вставай, — сказал он. — Для тебя опять есть дело…

***

РУКОВОДИТЕЛЬ перебирал последние газеты с Планеты, и вид у него был весьма довольный собой.

— Молодцы! — похвалил он всех присутствовавших. — Вот это я понимаю — пахота-работа! Сколочено на совесть, даже сварено! Как мало нужно было сделать — всего лишь с помощью мощного телепатического воздействия нас извне спровоцировать на гибнущей планете банальный военный путч, и подождать, что из этого у них получится или нет! И ведь получилось более чем неплохо даже хорошо! А насколько жизнеспособно инициированное вами такое это положение?

— Мы просчитали все практически и даже теоретически возможные варианты их Будущего, — сказал уже приведший себя в порядок КОРРЕКТОР. — Перспективы — самые радужные. Они поверили в свои силы и опьянены достаточно лёгкой победой. Хунта под арестом, на планете восстановлена демократия. Правда, есть угроза активизации «охоты на ведьм», но мы постараемся свести её последствия к минимуму. А уровень народного воодушевления дошёл до своего максимума!

— Всё настолько хорошо? — усомнился РУКОВОДИТЕЛЬ. — Всё так действительно радугообразно?..

— Да, мы даже не ожидали такого успеха! Единственная наша недоработка — Глава. Мы думали, что, напуганный переворотом, фактически санкционированным возглавляемой им Каннибалистической партией, он от неё публично отречётся, но сильно ошиблись в своих изначальных прогнозах. Партия и так скомпрометировала себя некогда массовым людоедством, мы надеялись, что переворот окажется последней каплей…

Увы, Глава не оправдал ни наших ожиданий, ни надежд своего народа. Наверное, его следовало подержать в осаде чуть подольше… Он, по-видимому, просто не успел по-настоящему испугаться. На пресс-конференции по поводу его освобождения он опять стал говорить об очередной реорганизации своей партии, снова проповедовал набившие всем оскомину идеи мраксизма — лёнинизма… А народ уже давно устал и от них, и от всех этих рёволюций. Народ хочет просто жить. Хорошо жить.

Нам кажется, что Глава просто чего-то недопонял. Ему следовало воспользоваться удачным историческим моментом и упрочить своё политическое положение, а он либо отпетый фанатик, либо слишком боится своих единомышленников. Но и то, и другое рано или поздно сыграет ему плохую службу. Он политик ушедших времён, и все это уже поняли.

— Да-а-а-а-а… — проговорил РУКОВОДИТЕЛЬ задумчиво. — Ну, это уже их, а не наши с вами заботы — проблемы. Мы сделали главное: мы их подхлестнули под зад, мы слегка разогрели их остывавшую кровь в желудках. Всеобщий нигилизм и неверие теперь просто обязаны нам смениться оптимизмом и воодушевлением. Они должны, наконец, разборчиво понять, что являются хозяевами своей Планеты, и своей даже судьбы. Будем надеяться, что для них этого окажется достаточно и вполне.

— Они ликуют! — сказал ТРАНСЛЯТОР. — Спектакль удался на славу! События этих дней вошли в их Историю и книгу рекордов! Диктатура просуществовала всего три дня!

— Много ли нужно для слегка и всего счастья… — задумчиво сказал РУКОВОДИТЕЛЬ. — Всего лишь разогнать подальше тех, кто посягает на нашу свободу валять дурака перед дурой… Но захочется ли после такой победы начать работать когда-нибудь?..

21 августа 1991 года…

Не откладывай на завтра то, что можно вообще не делать…

ЛОББИ

(Театр Абсурда-7)

Сказать, что лучшее лекарство от болезней демократии — больше демократии, всё равно, что сказать: лучшее лекарство от преступности — больше преступлений.

Жозеф де Местр

Рассказ написан лет десять назад, став пародийной гиперболой на темы тогдашних течений в Думе. Сейчас многое переменилось, но кое-что обрело и бОльшие акценты…

Спикер явно неохотно взошёл на трибуну.

— Господа депутаты, на повестке дня нашего сегодняшнего заседания всего четыре закона, которые мы должны принять или отклонить.

Первое: «Закон о полном запрещении охоты на динозавров на всей территории России».

— Как это?.. — озабоченно спросил с места депутат от КПРУ.

— Полный запрет! — повторился Спикер. — Никаких сезонов охоты — зимой, весной, летом, и даже осенью! Заносим их всех в «Красную книгу»! С целью сохранения и увеличения поголовья, как я понимаю.

— Но все же динозавры вымерли больше шестидесяти миллионов лет назад… — окончательно опешил депутат от КПРУ. — С помощью астероида, как будто…

— Ну, не знаю… — замялся Спикер. — Может, и не все вымерли, раз такой Закон предлагается…

— А мне всё понятно! — радостно воскликнул с места депутат от ЛДПЁ. — Грядёт всеобщее потепление климата, динозавры снова появятся, а у нас уже есть готовый Закон об их защите! Упредили? Однозаначенно — опередили! Сообразили быстрее всех!

— Сколько там голосов в заявке?.. — как-то робко поинтересовался КПРУ- шник.

— Двести шестнадцать! — с готовностью сообщил Спикер.

— Тогда никаких отвлекающих ответов на отвлечённые вопросы! — отрезал ЛДПЁ-рник. — Необходимый минимум превышен почти в десять раз! Вперёд — и с песней! Однозаначенно!

— Голосуем! — облегчённо сказал Спикер.

Он оценил на табло соотношения голосов «ЗА», «ПРОТИВ» и «ВОЗДЕРЖАЛСЯ».

— Закон принят большинством!

Спикер перешёл к следующему пункту повестки дня.

— Вопрос второй. «Закон о запрете собирать ананасы в парках и скверах России». Поступили сто пятьдесят три заявки…

— Это как же опять как это?.. — уже почти привычно опешил всё тот же переполномочный представитель КПРУ.

— Не собирать! — сказал Спикер. — Ни под пальмами, ни с пальм! Я так понимаю, это забота о том, чтобы из кокосов вырастали новые пальмы. А может, о том, чтобы не голодали обезьяны и крабы — пальмовые воры…

— Но у нас же кокосовые пальмы не растут! — взвился настырный КПРУ-совец. — Даже на Кавказе!

— А мне снова всё понятно, как всегда! — радостно вписался в невнятный диалог ЛДПЁ-шевец. — Закон опять привязан к будущему потеплению! Значит, будут у нас и пальмы, и обезьяны, и крабы эти криминальные! И даже негры — свои, а не залётные! А Закон уже есть! Однозаначенно!

— Ладно, не будем терять время на дебаты, — обречённо сказал Спикер. — Сразу голосуем!

Он глянул на табло.

— Принято большинством!

Спикер пошёл по короткому списку дальше.

— Пункт третий повестки дня. «Закон об обязательном вставании при поднятии национального флага США и исполнении их гимна».

— Как это?.. Как это?!. Как это?!! — изумлённо привстал со своего места КПРУ-шлый.

— Как положено! — с упреждением вмешался ЛДПЁ-карник. — Стоя смотреть на подъём флага, и не сидя слушать гимн!

Он вскочил и вытянулся.

— America! America! — неумело пропел он. — Как там у них дальше-то?!. Союз нерушимый штатов свободных?!.

— Где стоять, а не сидеть?.. — опять застрял в логике непонятливый КПРУ-нец. — В США?.. Здесь?.. Где ещё?..

— Везде!!! — веско вставил депутат от ЛДПЁ. — Уже есть массовые движения за вхождение регионов России в состав США на правах свободных территорий! Всё равно мы уже давно живём на их доллары — баксы! Россия — это виртуальная страна, реально живущая на условные единицы! Пора нам с нашими А.О. — к их У.Е! Поддержим их западный Центр нашим восточным провинциальным золотым запасом! Однозаначенно!

— Сколько заявок?.. — обречённо спросил депутат КПРУ.

— Семьдесят девять… — с перманентной готовностью сообщил Спикер. — Есть кворум…

— Тогда опять нет никаких разговоров! — заявил депутат ЛДПЁ. — Принимаем Закон, и всё тут! Чтоб без лишней канители! В одном из штатов этих штатов есть закон, запрещающий мужу бить свою жену по голове гранатой — лимонкой с выдернутой чекой! А с ней можно не только жену, и не только по башке! Чем мы хуже других цивилизованных стран?! Однозаначенно!

— Голосуем!.. — сказал Спикер. — Принято большинством!

Он снова обратился к документам.

— И последний зарегистрированный пункт нашей сегодняшней повестки, господа депутаты. «Закон о запрете принятия в Государственную Думу России её коренных граждан».

Спикер ошеломлённо посмотрел в зал.

— Это как?!. Как это?!. Это как, как это?!. — спросил он, опережая вечно не доезжающего депутата КПРУ. — А кого ж тогда в неё выбирать-то? Африканцев из племени тумба-юмба?.. Американских индейцев сиу?.. Австралийских аборигенов?.. Новозеландских маори?..

— Аналогично согласен… — сказал депутат КПРУ.

— А чего тут такого непонятного?! — воскликнул, быстрее всех соображающий депутат ЛДПЁ. — Это же тоже как бы закон вдогонку! Раз мы хотим примкнуть к США, значит, правильнее будет избирать в нашу Думу людей, лучше нас ориентирующихся в их рынке и не нашем капитализме! На переходный, так сказать, период! Губернатор США от штата Россия! Звучит? Громыхает! Однозаначенно!

— Сколько заявок на этот Закон?.. — уже вяло поинтересовался депутат КПРУ.

— Двадцать шесть, — сказал, уставший от всего Спикер. — На одну больше необходимого минимума.

— Значит, голосуем! — радостно воскликнул депутат ЛДПЁ. — И никаких больше КАК-ов и даже Грин-писов! Однозаначенно!

— Я думаю, это окончательная точка в тесте на дееспособность нашей Думы… — устало сказал депутат от КПРУ. — Ладно, что уж там, голосуем и за это…

— Голосуем! — подхватил прекрасную идею Спикер, и глянул на табло. — Принято единогласно! Однозаначенно!..

Все депутаты встали.

— America… America… Фу ты, ну ты, блин — макдональдс! — в сердцах воскликнул кто-то из непонятной партии. — Уже, что ли?!. Или ещё: Боже царя храни?!. Давно другое? Тогда: Союз нерушимый республик свободных?.. Тьфу, опять не то?!. Россия — священная наша держава?!.

Народ с большей готовностью голосует не за — ПРОТИВ, а — против ЗА…

ПРОХОДНОЙ БАЛЛ

(Театр Абсурда-8)

Сострадание получают в подарок, а вот зависть приходится зарабатывать.

Джакомо Казанова

Рассказ написан в конце 90-х годов прошлого столетия, и тогда это были просто размышления на тему нашего Исторического Предназначения. Речь всегда идёт о трёх российских революциях в ХХ веке, но на деле их было больше. 1905 год. Февраль и октябрь 1917. Развенчания Сталина Хрущёвым в середине 50-х. Свержение Хрущёва в 1964. Новый путь с подачи Горбачёва в 1984. Путч и распад СССР в 1991. Попытка переворота в 1993… И что нас ждёт в XXI веке? Необрежневский застой или новые революционные исторические ленинизмы, сталинизмы, хрущевизмы, горбачевизмы или ельцинизмы?..

…— Я вас слушаю!.. — повторил Таггард ещё резче, и Лоусон впервые за последние годы подумал о том, что ему будет очень трудно дождаться пенсии на своём нынешнем посту. — Внимательно слушаю…

— Мы так ничего и не успели толком сделать, сэр… — виновато сказал он, глядя на полированную крышку стола, в которой криво отражалось свирепое лицо Президента США. — Всё произошло слишком быстро и слишком неожиданно для всех нас… Пока мы лихорадочно соображали, ЧТО началось, оно уже КОНЧИЛОСЬ…

— А как же ваша хвалёная система раннего предупреждения, на которую вы вытрясли немалые деньги из госбюджета страны?!. Что вы скажете нашим налогоплательщикам в своё оправдание?!.

— Военные здесь ни при чём, сэр… — Лоусон старался придать своему голосу максимальную уверенность, но Президент был сегодня в гораздо большей степени зол, чем он спокоен. — Система была рассчитана на потенциальных врагов — землян, а это ведь пришельцы… И, кроме того, они не прилетали, а сразу возникли на поверхности Земли. Это телепортация, сэр. Межзвёздная, если они из нашей Вселенной, или межпространственная, если это гости из параллельного мира…

Таггард, уже успевший слегка сбросить избыточные эмоциональные пары, чуть изменил тон.

— Что нам ещё можно предпринять? — он сделал паузу в несколько секунд, и добавил: — Теперь?..

— Все возникшие экспромтом идеи уже реализованы, сэр. Купол, который они возвели над всей территорией России, абсолютно непроницаем. Все виды радиоволн он поглощает, даже жёсткие излучения. Пули, снаряды и лазеры его не берут. Мы перепробовали всё, имеющееся в нашем арсенале, не применяли лишь термоядерное вооружение. Но это просто недопустимо, сэр: результаты таких действий непредсказуемы, а вокруг России слишком много густонаселённых государств.

— Ну, это уже недопустимые крайности! — Таггард замахал руками. — Реальной угрозы нашей безопасности от этого купола пока нет, а без этого мы рискуем спровоцировать ответные меры!

…— А учёные утверждают, что у нас с этим просто ничего и не выйдет… — осторожно сказал Лоусон. — То, что сейчас находится под непроницаемым куполом, — это уже почти полностью изолированная от нашего мира экосистема, на которую мы не в состоянии воздействовать даже термоядерными бомбами. У нас тут разнесёт в пыль всё, а они ничего даже не почувствуют. Пришельцы хорошо знали наши технические возможности, поэтому предусмотрели абсолютно всё.

Таггард нервно заходил по кабинету.

— Ну, кто бы мог такое подумать?!. Кто?!. Мы — величайшая держава мира и имели максимум шансов на подобные избирательные симпатии со стороны инопланетян! А они выбрали распавшуюся на гниющие осколки бывшую империю с её символической экономикой, почти дошедшей до полного паралича! Ну, кто мог предположить, что получится так, а не иначе?!.

— Но именно этим они и мотивировали свой, на наш взгляд, странный выбор. — Лоусон впервые за эти минуты поднял глаза на своего шефа. — Три разрушительных революции за одно прошедшее столетие, после которых всё в стране приходилось начинать практически с нуля. Совершенно идиотский, с нашей точки зрения, энтузиазм! Месяцами и даже годами не получать плату за свой труд, но, тем не менее, добровольно и исправно ходить на заводы и делать там свою работу… По нашему общему мнению, это коллективное безумие, а по меркам инопланетян — явный признак совершенства генотипа. Как оказалось, из всех землян жители России максимально адаптабельны к любым экстремальным условиям, и потому предельно выносливы. Они способны выжить и приспособиться там, где другие народы благополучно вымрут…

— Но почему именно Россия, а не какая-нибудь там латиноамериканская страна у нас с вами под боком?.. — возмутился Таггард. — Там ведь правительства меняются вообще почти ежемесячно!

— Это не совсем то, что ИМ требовалось, сэр. Там меняются лишь властолюбивые диктаторы, а здесь сразу на сто восемьдесят градусов поворачивается политика всего государства! Кто мог заранее учесть такое?! Для всех нас Россия была всего лишь социальным полигоном эволюции! На её примере весь мир видел, как НЕ НАДО делать! И вдруг оказывается, что правы были они, а не мы…

— Уму непостижимо! — Таггард остановился у большого окна. — По их заумным понятиям выходит, что стабильное потребление — это признак неизбежного упадка общества?! Что хаос гораздо перспективнее в смысле генезиса вида?! Чушь какая-то! Получается, что мы всю свою историю ориентировались не на то?!. А как же нам тогда быть с нашей «Американской Мечтой»?!.

— Не думаю, что они ошибаются в главном, — с грустью сказал Лоусон. — Кризисы окружающей среды когда-то превратили обезьяну в человека, и гибкость вида, как реакция на возможные рецидивы Природы, сидит в его генах. В нас она частично деградировала, а в россиянах, как оказалось, поддерживается на должном уровне. И трудно пока сказать, инстинктивно ли они всё это делали сами, или просто для них складывались благоприятные в кавычках стечения обстоятельств…

— Мы можем рассуждать о чём угодно и строить любые догадки, только нам от этого уже не станет легче, — пробурчал Таггард. — Мы с вами здесь, и ползём вперёд стабильным, но черепашьим ходом… А они где-то сейчас проходят ускоренный курс своей эволюции в каком-то Галактическом суперколледже! Что будет на Земле, когда они его закончат, и получат степени хотя бы простых бакалавров?!.

— Думаю, нам придётся стерпеть потерю своего мирового лидерства, сэр… — ещё осторожнее сказал Лоусон. — Вышло так, что мы избрали неверный путь развития, а за ошибки, как известно, следует платить… И национальное унижение — это тоже штраф даже за несознательные промахи…

Таггард повернулся к нему, насладившись урбанистическим пейзажем Вашингтона за окном Белого Дома. У него было лицо Президента, морально уже готового к позорному импичменту.

— Я бы сейчас с превеликой радостью уступил свой высокий пост тому, кто добровольно вызовется сообщить моему народу об ошибочности избранного американцами столетия назад пути…

***

…— Есть большой разрыв в облачности! — услышал Сысоев в наушниках голос пилота. — Это как раз то, что нам нужно! Минуты через две мы будем прямо над ним! Подготовьте к этому клиентов!

Сергей взял в руку мегафон.

— Господа, у меня хорошая новость! — сказал он жизнерадостным тоном. — Нам сегодня несколько не повезло с погодой, но, как оказалось, не окончательно! Через пару минут мы будем над участком, частично лишённым плотных облаков, поэтому поторопитесь с подготовкой вашей фото, кино и видеоаппаратуры!

Приунывшие было от плохих метеоусловий журналисты с туристами, оживились, и засуетились.

— Итак, господа, — продолжил Сысоев, — мы сейчас находимся над столицей России, городом Москвой! Разумеется, вы ничего не увидите, кроме серебристого купола высотой около шести километров, накрывающего всю страну! Это так называемый кварковый экран, разделяющий два мира: наш и тот, в котором сейчас находится Россия! Там есть и воздух, и свет, и тепло! Там есть ещё много такого, чего нет здесь, у нас! И время там течёт значительно быстрее, поэтому за два года, прошедших с момента возникновения этого загадочного купола, Россия, возможно, обогнала наш мир в своём развитии как минимум на несколько столетий! Никто не знает, когда купол исчезнет, и исчезнет ли он вообще когда-нибудь! Логика нам подсказывает, что рано или поздно это должно произойти! Но тогда жителей страны, лежащей сейчас под нами, скорее всего, трудно будет назвать просто людьми! Это будет уже некая новая раса, раса Super-Sapiens! Пока нет никакой связи с теми, кто под этим куполом мчится в Будущее на галактических бустерах, но рано или поздно барьер между нами исчезнет! И что тогда?!.

Сысоев положил мегафон на колени. Его почти никто не слушал — все смотрели в иллюминаторы.

— Судя по акценту, вы русский?! — спросил сидевший рядом газетчик с восточным разрезом глаз.

— Да, я выходец из России! — Сысоев закурил.

— И как давно вы из неё вышли?!. — журналист был настойчив, как все профессиональные газетчики.

Сысоев сразу понял тонкий намёк потенциального папарацци. Он к нему уже давно привык.

— За два месяца до События!

— А вам лично, если честно, не обидно?! — в лоб спросил явно японец. — Я понимаю: покидая когда-то свою гибнущую Родину, вы хотели лучшей жизни, а не жалкой борьбы за выживание! Но так уж повелось в Истории, что на долю оставшихся приходится не только больше испытаний, но и гораздо больше памятников!

— Честно говоря, таким, как я, во все времена было наплевать на памятники после жизни! — признался Сысоев. — Мы безнадёжные прагматики и признаём лишь сиюминутные преимущества!

— Интуиция вас подвела! — деликатно сказал журналист. — На самом пороге в лучшую жизнь!..

— Есть одно хорошее русское выражение, сэр! — грустно сказал Сысоев. — Из грязи — да в князи!

Он саркастически кивнул головой на сверкающий купол, медленно плывший под самолётом.

— Это сейчас как раз про них будет сказано! А про меня можно сказать совсем даже наоборот!..

Слава чаще выбирает тех, кого ей приходится подбирать…

ГОНОРАР

(Театр абсурда-9)

— Wow!

— Ну и ну!

Английское выражение

Лет десять назад написал совершенно абстрактный рассказ, но сегодня прочёл в Интернете, что Google собирается судиться с россияниным за использование тем буквы "G". Всё, что придумано, обязательно сбудется…

— Что у вас ко мне?.. — Комов, прищурясь, посмотрел на посетителя сквозь устаревшие очки, которые уже не помогали справляться с быстро нарастающей близорукостью.

— Я молодой автор, — признался парень, для смелости поёрзав на стуле. — Вы недавно издали мою книгу…

— И что с того?.. — настаивал на конкретике Комов. — У нас тут прорва молодых авторов.

— Вы издали мою ПЕРВУЮ книгу… — от неуправляемого волнения у парня быстро розовели щёки.

— Тоже не новость! — усмехнулся Комов. — Мы вас издаём ежедневно и не по одной штуке…

— Я насчёт гонораров за публикацию… — парень наконец родил свой первый творческий прагматизм.

— Вот это уже теплее, — обрадовался Комов возможности быстрее во всём разобраться. — Вам его что, не выплатили?..

— С меня его берут… — упавшим голосом проговорил парень. — Вот…

Он уныло протянул издателю лист бумаги, который всё это время мял в руках.

— Десять тысяч шестьсот двадцать пять рублей и двенадцать копеек в придачу…

Комов взял у посетителя листок, сощурился ещё больше, читая текст, потом стал набирать на клавиатуре своего компьютера фамилию обиженного гостя, указанную в документе.

— Так, — сказал он, когда компьютер нарыл в своей памяти всё необходимое. — Таранов Максим Иванович. Роман «В плену у Свободы». Тираж — десять тысяч! Поздравляю, Таранов: для первой авторской книги это очень даже неплохо! Это явный признак Таланта, который мы в вас признали!

— Но не оценили… — робко вставил автор.

— Кто сказал?!. — не согласился Комов. — Вот тут же чёрным по белому: гонорар — шестьдесят тысяч!

— Где?!. — парень показал издателю пустые ладони. — Наоборот, даже я должен! Кому?!.

— Сейчас посмотрим… — Комов снова поиздевался над клавиатурой. — Вот, пожалуйста. Все права на публикации слов русского языка на букву «А» из словаря Ожегова выкуплена фирмой «Азбука».

— Как-как?!. — не понял Таранов.

— Выкуплены на вполне законных основаниях, — многозначительно сказал Комов. — Все слова на букву «Б» из того же словаря выкуплены фирмой «Букварь». И так далее, по всему русскому алфавиту. А раз выкуплены, выходит, за использование всех этих слов нужно платить гонорары правообладателю!

— Это что же получается, — растерянно сказал Таранов, — Значит, я кому-то должен платить и за то, что разговариваю этими словами?..

— Нет, о бытовой речи речь и не идёт… — успокоил его Комов. — Но любое печатное издание предполагает авторский гонорар, а вот тут уже нужно платить кому-то за использование его собственности, плюс налог государству. С вас ещё не так много дерут, скажу я вам по секрету. Некоторым приходится брать в банках кредиты, чтобы со всеми рассчитаться…

— И что же мне теперь делать?.. — растерянно, как никогда, спросил Таранов. — Платить после каждой своей книги?.. Вместо того, чтобы получать?..

— Есть три основных варианта, — нравоучительно сказал Комов. — Писать ещё лучше, чтобы тиражи были больше. Тогда вам что-то может и накапать на сухарик с маргарином… Это раз. Не писать вообще, чтобы лишний раз не огорчаться. Это два! Или придумывать новые слова — синонимы, за которые никому не придётся платить. Есть ещё словарь Даля, до которого большой бизнес пока не добрался. Выбирайте любой из вариантов!

— Я понял… — Таранов забрал у издателя платёжную ведомость и поспешно направился к выходу.

— Сейчас вы уныло ориентированы на второе, — со знанием дела сказал Комов ему вслед. — Если у вас действительно есть литературный дар, вы будете пробовать третье, пока у вас не получится первое. Вот тогда-то, расплатившись по всем счетам, вы снова придёте к нам. Милости просим! — врезал он на прощание чуть пониже сгорбившейся спины, быстро исчезнувшей за дверью, и, спустя секунд десять, добавил почти шёпотом:

— Или скатертью дорожка…

К тому, кто очень ждёт Славы, она чаще всего приходит по ошибке…

КОНКУРЕНТ

(Театр Абсурда-10)

Самые лучшие вожди — те, существование которых народ не замечает.

Лао-Цзы

Рассказ написан тогда, когда я работал кинологом, и экстраполировал ситуацию со знанием дела. Ко мне попадали слепые щенки, для которых я становился отцом и матерью, но, вырастая, при плохом настроении и во время собачьих свадеб они ставили на мне синяки, пытаясь вырвать из меня куски мяса…

Уже тогда я понимал, что собака — чисто условный друг человека. Мы давно — предавно вывели её из волка, но стайные и хищные инстинкты сохранились. Пока собака при хозяине, инстинкты притуплены, но, став бродячей, она восстанавливает свои нравы хищника. Тогда человек в её понимании посягает на чужие охотничьи территории, и, в принципе, сам становится кандидатом в добычи…

Собаки очень чётко чувствуют соотношения масс, поэтому одна бродячая собака может напасть на ребёнка, но свора разорвёт взрослого. Я сам неоднократно подвергался атакам диких свор, но, зная психологию собак, всегда от них отбивался. А когда на моём месте оказывается ребёнок или женщина…

Вчера в центре Москвы свора бродячих собак разорвала пенсионерку…

Армагеддон приближается, если мы отказываемся это понимать…

Уваров вдруг резко остановился и погасил инерцию движения Лихачёва, положив ему руку на плечо.

— Стоп! — скомандовал он, тревожно озираясь по сторонам. — Пришли. Они уже где-то здесь. Они уже совсем рядом. Я чувствую их присутствие всей кожей своего тела…

Лихачёв ищуще посмотрел на окружавшие их со всех сторон живописные развалины старых домов.

— Не вижу пока ни одной. Сколько их здесь?

— Осенью было голов тридцать, но в зимние холода, когда возникает больше проблем с пропитанием, они собираются и в гораздо большие стаи.

— Если их здесь сейчас штук пятьдесят, то почему они прячутся и даже не лают на нас? Бродячие собаки обычно прогоняют посторонних со своих охотничьих территорий.

— Так то обычные бездомные собаки, а это — особая популяция. И командует ими огромный самец — производитель кавказской овчарки.

— Больше всего меня смущает полная тишина, — сказал Лихачев озабоченно. — Если верить поговорке, что кусаются собаки, которые не лают, у нас с тобой могут быть серьёзные неприятности…

— У тебя пистолет подготовлен к таким неожиданностям? — озабоченно спросил Уваров.

Лихачёв похлопал себя ладонью по карману форменных брюк.

— Патрон уже в стволе, остаётся только снять с предохранителя. И ещё три полные обоймы в запасе, как и у тебя.

— Уже как-то спокойнее на душе, — сказал Уваров. — Если они нападут сразу хором, копошиться нам с тобой будет некогда…

— А ты уверен в том, что они именно нападут?..

— Надеюсь на это. Тогда мы точно перебьём и перекалечим какое-то приличное их количество, после чего оставшиеся в живых хорошо усвоят на уровне условных рефлексов, что у людей может быть оружие. В прошлый раз меня спас металлический прут, случайно попавшийся под руку, и то, что они напали на меня не очень организованно.

— Ты в тот раз рассмотрел вожака?

— Нет, он не принимал участия в схватке. Стоял на вершине кучи мусора в ста метрах, и просто наблюдал за сражением. Понимаешь, и тогда, и сейчас меня больше всего смущает тишина. Ненормально это как-то… Противоестественно для собак, и в особенности — для бездомных дворняг… У меня такое впечатление, что их вожак владеет телепатией. И внушает своим воинам тактику бесшумного ведения боя. Он где-то здесь, в развалинах, видит нас, и решает, что с нами делать…

— Генерал… — насмешливо сказал Лихачёв. — Хвостатый…

— Командарм… — абсолютно серьёзно поправил его Уваров. — Боевой, заслуженный Командарм…

— Фантастика какая-то, — недоверчиво сказал Лихачёв, тщетно пытаясь разглядеть хоть кого-то в руинах. — Не слишком ли многое ты мнишь о беспородных шавках?

— Ты знаешь, мы тысячелетия выводим породистых декоративных домашних собак, заботясь лишь об их экстерьере. Там кругами ходят одни и те же, постепенно гниющие гены, и, как следствие этого, мы имеем фиксированные врождённые заболевания, и прогрессирующую тупость. А тут — идеальный природный полигон для демонстрационного естественного отбора. По улицам города бегает несколько десятков разных пород, которые постоянно и хаотично скрещиваются. Уже доказано, что самые умные и сообразительные — именно собаки перемешанных кровей. Представляешь, какая тут адская смесь? Коктейль Дьявола!

— Я думаю, ты несколько преувеличиваешь возможности стихийной селекции, — недоверчиво сказал Лихачев.

— А как же люди? — не согласился с ним Уваров. — Известно ведь, что существовали параллельно сразу несколько видов наших предков. Где остальные? Питекантропы не выдержали эволюционного испытания, от всех прочих остались только единичные снежные люди. Выжили только кроманьонцы и стали нами. Человек пока доминирует на Земле, но так ведь не может продолжаться вечно. Другие животные сами, и глядя на нас, тоже подтягиваются за нами.

— Ты полагаешь, у Человека появился конкурент?..

— Я это пока лишь подозреваю. Для утвердительного ответа мне ещё недостаёт нужной информации. Но я нутром своим интуитивным чую, что эта информация скоро обрушится на нас самой настоящей лавиной…

— Жуть какую-то ты нам пророчишь, — грустно усмехнулся Лихачёв. — Кошмарики — ужастики…

— А вот и авангард… — тихо сказал вдруг Уваров, отчего Лихачев круто, едва не упав, повернулся.

…Это определённо был шпиц или какой-нибудь шнауцер: то ли ризен, то ли миттель — Лихачёв просто держал в своей памяти термины, не привязанные к точным знаниям. Собака лениво выбралась из развалин, встала и просто смотрела на людей сверху вниз.

— Первая ласточка… — озабоченно предположил Уваров. — Сейчас подоспеют остальные стервятники…

…Интуиция его не обманула: на расстоянии метров пятидесяти от них, образуя почти замкнутое кольцо, откуда-то безмолвно вылезали всё новые и новые собаки.

— Их тут наверняка больше шестидесяти… — с тревогой сказал Лихачев. — У нас на двоих меньше патронов. Отбиваться придётся и врукопашную, если что. И почему они все молчат?..

— Команды такой не было… — мрачно решил Уваров, на всякий случай доставая из кармана пистолет.

— А Командарма среди них нет…

— Верховный сидит в своём штабе, видит нас оттуда, и решает, какому плану боевой операции отдать предпочтение в данном случае…

— Шуточки у тебя, капитан… — едко сказал Лихачёв, и тоже достал из кармана пистолет.

…В рядах окруживших не произошло замешательства. Она как-то разом и всё так же безмолвно все канули в породившие их развалины.

— Ты это видел?.. — сказал Уваров тихим голосом, полным громкого изумления. — Все — как один! Какая поразительная слаженность! И всё та же жуткая Тишина…

— Я уже перестаю сомневаться в твоих фантастических предположениях, — признался Лихачёв. — Это хорошо вымуштрованное боевое подразделение, и горе тому, кто окажется у них на пути без оружия… Надо побыстрее выметаться отсюда, Саша, и убедить городское начальство в настоятельно необходимости неотложных действий. К весне это будет уже армия из сотен или даже тысяч послушных воинов. И что нам потом делать?..

— Мы устроим массовую охоту, перебьём большую их часть, но это не будет нашей полной победой. Когда это требуется, Природа заставляет самок щениться максимальным количеством самок же, а те потом будут рожать будущих могучих бойцов-самцов. Они попрячутся, станут умнее, хитрее и изворотливее. И ещё более безжалостнее… И вслед за этим Командармом, даже если мы его и убьём, придут другие такие же военачальники — его ученики или дети…

— А если он способен читать вдобавок и наши мысли?.. — вдруг испуганно спросил Лихачёв.

— Этого я боюсь больше всего… — признался Уваров. — Тогда нам будет гораздо труднее с ними справиться.

— А ты не задумывался над тем, что всё это может быть неспроста? Перед гибелью динозавров после падения на Землю астероида, появились теплокровные млекопитающие, которые потом захватили планету. Может, грядёт очередной подобный катаклизм, в котором человечество не выживет, и Природа заранее готовит ему замену?.. Если действительно упадёт астероид или комета, наступит новый ледниковый период, а уцелевшие после катастрофы люди по большей части могут погибнуть от голода и холодов. У собак гораздо больше шансов выжить в экстремальных условиях, благодаря толстой шкуре и густой шерсти.

— А кто его знает… — пожал плечами Уваров. — Что мы вообще в этом смыслим? Изучаем причинно-следственные связи в теории, а практика может быть прямо у нас перед глазами.

— Надо уходить отсюда и не испытывать Судьбу на долготерпение, — сказал Лихачёв. — Пока нам дают такую возможность…

Они стали слаженно и медленно отступать тем же маршрутом, которым пришли, и их уже всерьёз пугали развалины, сжимавшие бывшую асфальтированную дорогу в узкую тропу на снегу.

…И тут на них набросились сразу с двух сторон…

— Засада!!! — дико заорал Уваров, одной рукой вскидывая руку с пистолетом, чтобы мгновенно снять его с предохранителя, выхватить второй рукой из кармана запасную обойму, и ещё наивно надеяться успеть прикрыть ею при необходимости уязвимое горло. Он уже понял, что хвостатый Командарм их позорно переиграл с помощью безобидной демонстрации, чтобы ослабить бдительность и внимание, и заманить в заранее подготовленную им ловушку.

Уваров с ужасом смотрел на летящих на них молчаливых убийц с оскаленными в слепой ярости клыками, с которых падала голодная или бешенная слюна, и абсолютно чётко осознавал, что жить им с Лихачёвым осталось максимум какие-то минуты, и можно только успеть подороже продать свои приговорённые жизни, чтобы ослабить армию беспощадного врага хоть ненамного, и хоть ненадолго дать людям возможность сориентироваться и принять нужные решения. На двоих в пистолетах около шестидесяти патронов против не меньшего количества атакующих, но если им дадут возможность перезарядить обойму, то только один раз, и в лучшем случае лишь одному из них…

…— А-а-а-а-а!!! — наконец, истошно заорал рядом Лихачёв и первым начал беспорядочно стрелять, куда попало. Уваров чуть помедлил с этим, удержав себя от паники неимоверным усилием воли, чтобы можно было поражать врагов прицельно.

Он как в родном полицейском тире положил на грязный снег восьмерых, выронил из пистолета опустевшую обойму, но левую руку, уже подносящую к нему запасную, на полдороги перехватили мощные клыки, с громким хрустом раздробив кость запястья. Правую руку с уже бесполезным пистолетом никто даже и не тронул. На Уварова набросились, вонзив острые зубы в плечи, ноги, и ничем не защищённое горло, и, уже падая на спину под тяжестью и энергией налетавших на него всё новых сильных тел, он с пронзительной ясностью услышал рядом с собой непродолжительный щенячий визг Лихачёва, сменившийся ещё более коротким предсмертным хрипом…

…Командарм вышел из своего «штаба» и долго смотрел, как его тренированные и голодные солдаты рвут на куски поверженных врагов, тяжело раненных и погибших в бою собратьев. Он слышал речь врагов перед боем, и, ещё не научившись её понимать, почувствовал в ней скрытую угрозу существованию своей разрастающейся армии, угрозу, от которой нужно было избавиться хоть на время… Чтобы зализать раны, набрать новых бойцов, и разработать стратегию и тактику будущих сражений…

На развалинах Империи волков обитает слишком много крыс…

АГРЕССИЯ

(Театр Абсурда 11)

Змея вползает в дом незаметно.

Мирза Бедиль

Рассказ написан 25 лет назад. Тогда это была пародия, в которой я попытался превратить человека в инопланетянина с помощью одной деформации языка, но сейчас она уже кажется мне пророческой…

Я хожу по улицам, и вижу всё больше надписей на английском. По ТВ показывают всё больше наших музыкальных групп с английскими названиями, и поющих не по-русски, и я понимаю, что ползущая агрессия — уже в разгаре, и что мы однажды все можем заговорить по — английски, даже не заметив перехода…

— …Однако, какие, всё-таки, наглецы! — сердито кричал Тиротон из ванной комнаты, стараясь перекрыть своим дряхлым голосом шум воды в кране. — Нахалы, можно сказать! — Мы вас поработим! Мы вас всех обратим в свою Веру! Вы станете нами, а мы — вами! Что такое, извольте вас спросить, они имеют в виду?! И кому они это нагло заявляют?! Нам, освоившим почти пол-Галактики?! И кто заявляет?! Эти, едва оперившиеся для полётов в Космосе птенцы?! Детский сад какой-то! От горшка — два вершка, а туда же! Не наигрались ещё в войнушку!

Он соскоблил со второй щеки остатки мыльной пены с суточной седой щетиной, отфыркиваясь, с удовольствием умылся холодной водой из-под крана, и, повертев перед зеркалом головой, остался собою частично доволен, а фрагментарно и восхищён.

Старая добрая опасная бритва — это вам не какая-нибудь там фотонная смолилка, после которой ты пару часов ощущаешь древесную жёсткость собственного лица, и запах себя палёного. Старая добрая опасная бритва — это гладкость кожи и прекрасный цвет щёк.

— Мы захватим вас незаметно для вас самих… — сердито бурча себе под нос чужие цитаты, Тиротон мысленным приказом закрыл водопроводный кран, и спрятал в шкафчик бритвенные принадлежности. — Как это, позвольте вас узнать?..

От питательного крема после бритья кожу лица приятно защипало, и Тиротон сразу почувствовал себя помолодевшим, как минимум, на две своих долгих жизни.

— Матильда, как ты себе представляешь захват, совершенно незаметный для нас самих?

— Как?.. — отозвалась жена с кухни. — Да очень просто, дорогой! Захватила же я тебя когда-то! Ты тоже этого не заметил!

— Н-ну, ты, как всегда, утрируешь… — недовольно сказал Тиротон, направляясь к ней. — Тут ведь совсем другое дело! Ситуация-то совершенно неординарная!

В широкой двери кухни он замер от неожиданности, и удивлённо уставился на стол, накрытый сегодня почти по-праздничному, и ещё сильнее благоухавший.

— У нас с тобой нынче, случайно, не юбилей ли свадьбы?.. — с сомнением спросил Тиротон, поспешно роясь в своей, основательно загромождённой склерозом и делами памяти. — Для меня было бы непростительным промахом забыть такое событие!

— О, нет, успокойся, дорогой! Это всего лишь семейное торжество по поводу твоего нового назначения. Маленький банкетик в честь коронованного спасителя Цивилизации.

Тиротон расплылся в довольной улыбке.

— Матильда, дорогая, ты меня опять незаслуженно балуешь. И не только желудочно…

— Вовсе нет, дорогой! Совсем нет! Я твоя жена и кому же, как не мне, положено лелеять и тешить твоё самолюбие! Честолюбие мужчин нуждается в поливе, как цветы в розарии. А честолюбие и самолюбие женщины всегда сыты карьеризмом её мужа.

Она сама разлила вино по бокалам.

— За тебя!

Они стоя выпили до дна.

— Забавно… — сказал Тиротон, подсаживаясь к столу и занимая руки столовыми приборами. — Скажи мне всё это кто другой, я бы, наверное, оскорбился, сочтя такую похвалу злой насмешкой или корыстной лестью. А от родной жены приятно слышать всё. Даже явную глупость…

— Ну не такая уж это и глупость, дорогой, если хорошенько разобраться, — возразила Матильда, не принимая по привычке последние слова на свой счёт. — Кандидатов на этот пост были сотни, а выбрали именно тебя. И почти единогласно!

— И всё-таки, любимая жёнушка, ты преувеличиваешь масштабы события, — нравоучительно начал Тиротон, начиная одновременно и трапезу. — Дело ведь не столько в способностях конкретного кандидата, сколько в его позиции. Просто я не поддался этой необъяснимой панике перед угрозой возможной инопланетной интервенции, и мои доводы в пользу лишь ограниченных мер безопасности оказались самыми убедительными. Наш народ любит считать затраты, а я свёл их к возможному минимуму.

— Ну а если ты действительно недооцениваешь противника, и всё может закончиться катастрофой?

— Зато ты его, похоже, переоцениваешь! — фыркнул Тиротом с полным ртом. — И даже в большей степени, чем мои оппоненты! — с возмущением добавил он, торопливо проглатывая, мешавший изрекать прописные истины кусок хорошо прожаренной ветчины. — Женщина не должна соваться в мужские драки. Это дело сильных, а не красивых! Матильда тактично и привычно промолчала, чувствуя, что слегка переборщила. Почти полвека замужества сделали её неплохим политиком в семейной жизни, однако поддерживать статус-кво на должном уровне ей удавалось далеко не всегда.

— Ты поддаёшься магии толпы, моя дорогая, — всё так же нравоучительно продолжил Тиротон, внимательно приглядываясь к незнакомому ему пока блюду под маринадом. — А толпа — это всего лишь Панургово стадо, и вся беда в том, что баранов в нём, чаще всего, бывает гораздо больше одного, поэтому оно распадается на множество отар, каждая из которых бежит за своим вожаком. И получается полный разброд, в то время как для гарантированной победы требуется, прежде всего, единство.

— А ты уверен в том, что твоя программа так уж надёжна? — робко прозондировала Матильда ситуацию.

— Я не сомневаюсь в её абсолютном успехе! — гордо заявил Тиротон, роняя на пол крошки и выпячивая из халата тощую грудь, покрытую седым мхом. — Вторжение должно было начаться шестого июля, а сегодня уже десятое! И где они, твои пришельцы?! Где?!

Он шутливо заглянул под стол, потом в вырез декольтированной кофточки жены.

— Да где же они?! Что-то я их не вижу! Даже в упор!

Матильда сердито, но не больно шлёпнула его ладонью по излишне шаловливой руке.

— Я совершенно серьёзно, а ты… Может, они просто сдвинули сроки или слегка переменили планы. Или даже они уже здесь, а мы этого просто не замечаем…

— Возможно. Но, скорее всего, нас элементарно запугивают. Берут, так сказать, на испуг. Однако мы — не робкого десятка планета! Мы уверены в своей мощи и всегда сумеем приструнить всякого, кто попытается нам угрожать! С помощью моей программы! Сбавляя накал страстей, Матильда помолчала, наливая мужу в чашку горячего чаю.

— Где они сейчас?..

Тиротон брезгливо усмехнулся в полупустую тарелку, как в лицо трусливому противнику.

— На сегодняшний день они даже дальше, чем были в момент своего наглого заявления! Струсили! А ведь утверждали, что их оружие невидимо, неслышимо и непобедимо! Каково?! Мы, конечно, прослушиваем Космос во всех диапазонах, но пока не заметили каких-либо отклонений от обычных показаний. Уверен, что это типичный блеф!

Матильда поставила на середину стола вместительную розетку с густым вареньем.

— Всё это — бумажные шутихи, милочка моя… — невнятно проговорил Тиротон, вторично вонзая опустевшую ложку в его малиновую сладкую плоть. — Ни атак, ни излучений, ни даже новых угроз. Мы им оказались не по зубам… Похоже, они ушли совсем. И ушли очень далеко. Запугивать тех, кто трусливее нас!

— Испугавшись твоёй непобедимой программы… — добавила Матильда для эффектности.

Тиротон с подозрением посмотрел жене в глаза, ища в них замаскированную насмешку, но там были только единомыслие и гордость. Если Матильда действительно тешила его честолюбие, то делала это весьма искусно и, главное, небезуспешно…

…— Может быть… Быть может… Будем не торопиться с выводами… Постов от авангардных с угрожающих сообщений нет пока…

— К Президенту пойдёшь сегодня ты?

— Нет нужды особой. Не ситуация экстремальная.

…— Д-о-б-а-в-и-т-ь е-щ-ё т-е-б-е? — спросила Матильда, видя, что чашка мужа опустела.

— П-о-ж-а-л-у-й-с-т-а, д-а, — не стал отказываться Тиротон от столь любимого им напитка. — У-д-а-л-с-я с-е-г-о-д-н-я ч-а-й т-е-б-е. В-с-ё и о-с-т-а-л-ь-н-о-е к-а-к.

…— Чепенья чехошь не?

Тиротон задавленно вздохнул.

— Сты я, тен, сибоспа… Юча лькото… — он тихонько прихлёбывал остывающий бальзам для его души, всё больше размякая.

— Зажердивайся не годнясе ыт, — традиционно попросила «Матильда», заранее зная, что просьба опять не будет выполнена.

«Тиротон» развёл тремя свободными руками.

— Виситза сие от немя не…

— Поминаю я, тственныйотве векочел ыт, он мода жнону ватьбы щеча…

— Чассей ен… Бедиться, жнону, сностьопа нимовала что…

«Матильда» встала из-за стола и принялась сдувать грязную посуду в мойку. «Тиротон» сидел, сыто нежась. Он не любил покидать кухню сразу после еды. Это был выработанный многими годами чревоугоднический ритуал частичного аскета. Он не злоупотреблял едой, но и не отказывал себе в её удовольствиях. И жена это прекрасно знала.

…— Машина придёт ско7о? — спросила «Матильда» как можно мягче. Она уже осторожничала и следила, чтобы в её речи трудно было найти намёк. У мужа в последнее время от сильнейшей нагрузки слегка барахлили и без того неважные нервы.

— Полча2а чере9.

— Дива8е на поле51.

«Тиротон» с сожалением встал.

— 8ет. Рас2лаблять2я нель9я мне.

— Хоче5ь ка2. Жда7ь те4я ско7ько во?

— Обы697 ка2.

— 9 жд985 бу32.

«Тиротон» благодарно чмокнул жену в колючую щёчку и пошёл переодеваться.

— 29765 18564, 798 12653… — замурлыкал он любимый мотив, вставая перед зеркалом, и начал завязывать на талии галстук, привезённый из поездки в Южное Полушарие. Объёмный рисунок ярко сверкал, играясь со своим отражением в волнистом зеркале.

…— 53764200 653 %? — спросила из кухни «Матильда». Она уже заканчивала с грязной посудой.

— 3: =?469… — ответил «Тиротон» лениво. Хорошая еда действовала на него расслабляюще.

«Матильда» вплыла к нему в комнату и критически осмотрела мужа изнутри наружу.

— !?# \56, — сказала она довольно. — ,?!

«Тиротону» была приятна похвала, но он не подал виду.

– /#-:?%/? — поинтересовалась «Матильда», глянув в себе на молекулярные часы.

— …//%! — успокоил её «Тиротон». Она всегда волновалась о том, чтобы он не опоздал на свою сверхответственную работу, хотя и сейчас времени было ещё с запасом.

–, /?

– # — ‘ /!?./:.

Они вяло просто переговаривались, плавно переходя на телепатию и убивая последние свободные миллисекунды.

…— №. =. «..:. % —.*. =.;…

–../… @.. ^.. (. %. <. #..?

–. amp;…*… /. -.

— !.. =.. (.*. +:…!

Наконец зазвучал ультразвуковой гонг.

«Тиротон» прощально отсалютовал жене оранжевым цветом, воспарил над полом, и сквозь входную дверь диффундировал в подъезд.

…— «…, — с гордостью подумала «Матильда», с журчанием перетекая в кухню. — …».

Как всякий любящий мужа положительный селективный монополь, она верила в свою вторую половину безоглядно. Верила в её проницательный ум, в её непобедимую силу, в её несравненную хитрость. Такие не проигрывают сражений, такие только побеждают!

Высота положения не избавляет от положения, когда можно оказаться не на высоте…

Content

Валерий Петрович Брусков
Театр Абсурда

ШОУ

ПЛАЦДАРМ

УРОК

ВЫБОР

ВТОРАЯ НАТУРА

ДОПИНГ

ЛОББИ

ПРОХОДНОЙ БАЛЛ

ГОНОРАР

КОНКУРЕНТ

АГРЕССИЯ