Елена Холмогорова.

Сиротская зима.

Повесть

“ …как легко угадать... что автор - не мужчина! Все Ваши фразы запахиваются налево.”

В.Набоков

1

Почему, почему она раз за разом оказывалась права и он, словно нашкодивший мальчишка, глотал вечное, победное: “Ну, что я тебе говорила!” — терялся, путался в словах и мыслях, пытаясь не возражать, конечно, куда там, но хотя бы оказаться не в нокауте, а встать, прогибаясь в коленях, цепляясь за канат, мотая головой на бессильной шее, да, проиграл, всем ясно и уже судья переложил свисток в левую руку, готовый правую протянуть победителю и поднять под приветственный вой зала, только бы не лежать на холодном и внезапно мокром полу, видя над собой покрасневшее от возбуждения лицо арбитра, и не слышать роковых слов: “Один, два, три…”, — бьющих сильнее ударов соперника… Лева тряхнул головой, пытаясь прогнать наваждение, но спина сделалась влажной, а в голове загудело, будто и вправду он был внутри веревочной клетки, а вокруг бушевала разгоряченная публика. По вечной склонности к самоанализу он направил ход мысли в другое русло, желая понять, почему вдруг ему привиделся именно такой образ, ему, человеку никак не спортивному, бокс видевшему только по телевизору, случайно, в минутном сюжете в конце новостей, и никогда после нечаянной коллективной драки в деревне у тети Кати не поднявшему руку на другого и, по счастью, никогда с тех же пор не битому. Но не найдя ответа, мысль его перескочила на цифры, и он подумал, что цифры, особенно до десяти, быть может, суть самые страшные слова, потому что отмеряют все на свете, а страшнее всего — обратный счет, потому что в конце не всегда “старт”, а часто “конец”, а впрочем, они порой оказываются синонимами.

Лева рассердился. Время утекало, вот-вот пойдет тот самый обратный счет, а он, как последний дурак, предается воспоминаниям. Все. Пора. Что нужно с собой? Паспорт. Свидетельство о браке? Оно осталось в так называемой синей коробке, когдатошней, от конфет, с синей крышкой из бархатной бумаги. Всегда там хранились важные документы, хотя два угла из четырех давно расклеились, и при каждом прикосновении какая-нибудь бумажонка выпархивала из коробки на пол. Но поменять ее? Нет. “Где?” — “В синей коробке”, — это было привычно, понятно и непреложно. Теперь синяя коробка скрывалась за запертой дверью, ключ от которой вместе с полосатой пластмассовой пчелкой он положил на стол месяц назад. Этот идиотский брелок (откуда он взялся?) был, как и коробка, частью ежедневного бытия. Да, значит свидетельство возьмет она.

“Я иду подавать заявление о разводе, — сказал Лева вслух, чтобы встряхнуться,— я иду в загс.” Но как-то диковато прозвучавшие эти слова не помогли ему подняться с кресла, и он продолжал сидеть, разглядывая узор на плешивом ковре и воображая разнообразные фигуры. “Дело житейское, — успокаивал он сам себя, — и все благородно: квартиру и имущество оставил жене, собрал чемоданчик и ушел в пространство”. Пространство являло собой небольшую комнату в огромной запущенной квартире, которую купил его внезапно разбогатевший институтский приятель — как тот говорил, “на всякий случай”, вложил деньги. “Квартира в центре — всегда капитал, — объяснял Женька, — хоть офис, хоть жилье”. Пока что она стояла почти пустая и использовалась для эпизодических пьянок-гулянок или романтических встреч кого-нибудь из многочисленных Женькиных друзей или подруг. Лева стал первым и пока единственным постоянным обитателем странной квартиры и по этому праву стащил в свою комнату все остатки коммунального быта: матрас без ножек, ободранное кресло, столик на изогнутых ножках со следами зеленого сукна на столешнице, вероятно, когда-то ломберный, и вышеупомянутый плешивый ковер.

За окном шел снег, именно такой, как он любил: тихий, крупный, плавный, который падает скорее горизонтально, чем вертикально и долго не тает на рукаве. Когда, торопясь и оттого путаясь в застежках, Лева выскочил из подъезда, он ясно понял, что впервые видит зиму. Не в этом году, что было бы вполне объяснимо: жизнь его круто переломилась как раз на стыке сезонов, и месяц прошел в полузабытьи, — вообще впервые, но не детскими глазами, а будто он, например, африканский негр.

2

На улице Оле сразу стало легче, как, впрочем, всегда, когда накатывало. Хотя ей и казалось, что каждый знает, куда она идет и зачем у нее в руках большой пакет с веселым рисуночком и игривой надписью. Почему-то ей было неловко, как если бы она собиралась совершить что-нибудь недостойное или даже постыдное и в то же время ей хотелось, чтобы все об этом знали, как порой непреодолимо тянет расковырять болячку, пусть заведомо будет больнее и хуже. Она с подозрением всматривалась во все сумки, пытаясь угадать их содержимое — это состояние было знакомо ей: по вечерам она неизменно гадала, что за жизнь идет за освещенными окнами, и, в зависимости от настроения, придумывала то уютную, теплую жизнь, то мрачную и скучную и, соответственно, то завидовала, то сочувствовала. Но сейчас было другое. И чем ближе она подходила к крематорию, тем с большей вероятностью видела в очертаниях чужих сумок знакомые углы или округлости.

За вазу было заплачено еще в день кремации, она даже в каком-то полусне выбрала самую скромную, без завитушек. Так что прекрасно представляла себе ее размеры, но почему-то не могла примириться с ее малостью. Выбор сумки был мучительным. Те, с которыми ходила за продуктами, взять почему-то было невозможно, да и все они казались малы — не мог он, отец, носивший ее на плечах на первомайских демонстрациях и построивший почти в одиночку дом в Щеглове, уместиться там. Даже в самой большой, в которой приносилась в дом картошка и раз в год — на ее день рождения — непременный традиционный арбуз. Почему-то мелькнула дурацкая мысль, впрочем, нормальная для бывшего советского человека: “На Западе, поди, что-нибудь специальное придумали”. И стало ясно, что требуется нечто однократное, одноразового пользования. Так и вышла из дому с пустыми руками, положившись на Бога. Бог дал в ближайшем от крематория киоске пластиковый пакет с этой самой Наоми Кемпбелл. И теперь Оля несла в руке самое неподходящее, что только могло быть — веселенький лик фотомодели, воплощение жизненных радостей, и глиняный сосуд сиротливо болтался из угла в угол, хотя она из всех сил старалась нести его поровнее.

Она настояла, чтобы никто с нею не ехал, по всегдашней боязни быть свидетелем чужих эмоций — у каждого свои страхи, она вот не переносила слез. Сама Оля плакала после десяти лет ровно четыре раза в жизни, каждый случай, естественно, помнила, и ей не было стыдно за слабость. Цена слез была так высока, что тратить их попусту казалось немыслимым — это было крайнее, сильнейшее, последнее средство. Она, конечно, знала, что у других не так, что плачут и по пустяковым поводам, однако за чужими слезами каждый раз ей чудилось горе настолько большое и непереносимое, что оно требовало от нее немедленного включения, сочувствия и помощи. Сколько раз она влипала в дурацкие ситуации, кляла себя, зарекалась, но снова и снова попадалась на ту же удочку, чтобы потом чувствовать себя дурой и сгорать от стыда, видя, как день спустя супруги воркуют вновь или друзья мирно сидят за бутылкой. Все это отнюдь не означало, что Оля была каким-то очень уж сильным человеком — просто проявления были иными. Когда большинство женщин уже заплакали бы, она накручивала на указательный палец левой руки прядь волос, туго, чтобы натянулась кожа у корней, а потом еще сильнее, до боли, почти вырывая клок и без того не слишком густых каштановых волос. Из-за этой дурной привычки она всю жизнь не могла сменить прическу и сейчас, видя первые седые волосы, порой ужасалась, представляя себя лет через пять с тощими седыми волосенками, падающими на плечи.

— Земля-то уже подмерзла, до весны не хотите обождать? — спросила усталая женщина из окошечка “Выдача праха”. — Ну, тогда распишитесь.

Оле было приятно ее человеческое участие и почему-то порадовало, что на этом месте сидит именно такая, с изможденным и неухоженным лицом, а не размалеванная “хабалка из овощного магазина”, по папиному определению. Хотя нелепость расписки резанула ее. И, обходя покрывшиеся тонким ледком лужицы, чтобы не поскользнуться, она пыталась представить себе, кому и зачем могла бы понадобиться подотчетная урна.

До кладбища было неблизко, через весь город на метро, потом на автобусе. Но субботним утром люди не встают рано, а нежатся в постелях, неспешно завтракают, поэтому толкучки еще не было. Она подумала: “Хорошо, что идет снег. Могилу разроют, будет развороченная земля, а так — снег все укроет.” И поежилась от мысли, что теперь мама и папа будут опять лежать рядом, как когда-то в детстве под пестрым лоскутным бабушкиным одеялом, которое, уже изодравшись и превратившись в подстилку для овчарки Джерри, вдруг сделалось невероятно модным, и Олины подружки, одна за другой начинавшие вить семейные гнездышки, смотрели на него с нескрываемой завистью и все спрашивали: “А если отдать в чистку?…” Ах, и Джерри давно уже нет!

На пересадке в центре народу было заметно больше. Оля хорошо знала этот путь, ноги сами несли ее, без подсказки, мысли были далеко, и наверное поэтому она так страшно закричала, когда кто-то налетел на нее сзади, толкнул, она потеряла равновесие и упала на мраморный пол, подмяв под себя пакет и превратив улыбку фотомодели в гримасу не то боли, не то ужаса.

Досадуя на свою торопливую неловкость, Лева кинулся поднимать женщину, бормоча извинения и чувствуя жар вспыхнувших ушей и щек. Но она не вставала, наоборот, все сильнее прижималась к полу, а толпа, увидев хлопочущего над ней Леву и, стало быть, маловероятность скандала, вмиг сделалась безучастной и продолжила движение, заботливо обтекая место происшествия. “Кости она переломала, что ли?” — с отчаянием подумал Лева, не оставляя попыток подхватить женщину под руку. Наверное, все это продолжалось минуту-другую, не больше, но им обоим казалось, что прошла вечность, пока она, осторожно ощупав пакет и убедившись, что ничего не разбито, сначала встала на одно колено, а затем поднялась на ноги так грузно и с трудом, что он удивился, увидев стройную и миловидную женщину, отряхивающую пальто и поправляющую съехавшую набок вязаную шапочку.

— Ради Бога, простите, я очень тороплюсь, и вот… Вы не ушиблись, надеюсь?

— Торопиться — это счастье, — отозвалась Оля, вроде бы впопад, но вовсе не отвечая ему.

— Совсем не обязательно, — Лева очень обрадовался, что получается что-то наподобие разговора, надо же оправдаться, — торопиться можно как по приятному, так и неприятному делу.

Она засмеялась, потом беззвучно затряслась и уже через мгновение рыдала, выталкивая слезами тоску, досаду на себя и на весь мир .

Они так и стояли посреди мраморного тоннеля, шагов через двадцать он разделялся на два рукава, чтобы еще через пятьдесят опять слиться в один и перейти в эскалаторы — нелепое архитектурное излишество, каких немало в московском метро. Лева взглянул на часы: жена со своей болезненной пунктуальностью, вероятно, уже подходила к казенному дому. “Или казенный дом — только тюрьма, а загс — нет?” — какие-то идиотские соображения лезли в голову, можно было идти, в конце концов, эта дамочка плачет явно не оттого, что ушиблась, но как-то было неловко.

— Успокойтесь, пожалуйста, ведь ничего страшного не случилось, — он говорил, ненавидя себя за то, что опаздывал, за то, что мямля…

Слезы еще душили ее, но глаза зажглись яростью.

— Не случилось?! Я сирота, понимаете, сирота!

И, не дожидаясь его реакции, выкрикнула что-то совсем уж несуразное:

— Я плачу пятый раз в жизни!

Новый поток слез, рыдания, переходящие в истерику…

Лева понял, что этому необходимо положить конец. Он решительно взял женщину под руку, и она неожиданно покорно пошла с ним по коридору, продолжая плакать, но уже тише, поднялась по эскалатору, вышла на платформу и села на скамейку, к которой он ее подвел.

— Простите меня, но я везу на кладбище прах отца. Простите, вы не виноваты, просто это была последняя капля.

— Нет, это вы простите меня еще раз. Примите мои соболезнования. Homo totiens moritur quotiens amittit suos.

Все становилось нелепее с каждой минутой, с каждым сказанным словом. Что это он расфиглярствовался, что вдруг за нелепая латынь, которой он не знал, хотя и любил почитывать “Словарь крылатых латинских выражений” и щеголять в компании между первой и второй рюмкой.

— Что это значит?

— Человек умирает столько раз, сколько он теряет близких.

— Это правда.

— Извините, но я очень спешу, я опаздываю в загс, на развод.

Зачем он и это сказал, было непонятно, но она внимательно в первый раз взглянула на него. И вспомнила одно из шутливых житейских правил, которые они с друзьями придумывали год назад к юбилею шефа: “На каждое рефлекторное “нельзя”, задайся вопросом: “А собственно говоря, почему?”. Она полезла в сумочку и достала из маленького кармашка визитную карточку. Их фирма только что осчастливила этими картонными прямоугольничками всех сотрудников, и Оле было приятно впервые небрежно вынуть карточку и протянуть незнакомцу.

— Если захотите рассказать про свой бракоразводный процесс.

— Меня зовут Лева. Я старший научный сотрудник. Я работаю в НИИ социальных проблем.

Почему-то он говорил короткими, простыми, казенными фразами, больше всего похожими на первые уроки в учебниках иностранного языка, тема: “Знакомство”.

— Идите, Лева, вы опаздываете.

Он пожал теплую ладонь и, буркнув какое-то прощание, опрометью помчался к поезду, подошедшему к противоположной платформе.

3

Все-таки дурные примеры действительно заразительны. Какая, если вдуматься, глупость и пошлость повесить в сортире огромный календарь, причем совершенно безразлично, будет ли над цифрами репродукция Джоконды, полуголая девица, подмосковный пейзаж или отчего-то так популярные кокетливые японки. Люди хотят ориентироваться во времени, что же в том худого, а иного места в квартире не находится. И другого календаря в доме нет. Так что нечего яриться. В конце концов само помещение — укромное, а если ты, гость, туда зашел, то нечего глазеть по стенам. Но взгляд невольно уперся в разноцветные галочки. Год заканчивался, поэтому комплект был почти полон. Организм у хозяйки работает неплохо. Хотя вот в марте волновалась неделю, не меньше, а в сентябре так трепыхалась, всех подружек, поди, обзвонила, все варианты попередумала, а уж как на очередного бедного возлюбленного рычала… Нет, это совершенно непереносимый интим, так нельзя. И многолетняя зависимость, непонятная, необъяснимая, так тяготившая Олю, вдруг враз окончилась, тиски разжались, и она не то что приняла решение, а просто констатировала: “Я больше сюда никогда не приду. Я здесь в последний раз”.

— Олька, ты где застряла, чай стынет!

Какой у Леры противный голос, но как трудно было всегда ей возражать, она такая положительная, как старшая пионервожатая, и такая же насквозь фальшивая. И хотя не было за ее спиной никакой карательной машины — ни совета дружины, ни старшего брата комсомола, ни позорного столба пионерской линейки, непослушание было чревато неведомыми неприятностями. Забавно, что это сравнение пришло ей на ум — ведь они и познакомились когда-то тысячу лет назад в пионерском лагере. Случилось это в гладильной комнате. Вечером ожидались танцы, и мальчик Петя из самого старшего, первого отряда попросил Олю погладить ему рубашку, то есть, конечно, не попросил, а она, напустив на себя одновременно разбитной и безразличный вид, сама предложила. Смешно сейчас вспомнить: на танцплощадку не пускали без белой рубашки, и он сказал мимоходом и в шутку, что, мол, рубашка у него в чемодане измялась, так что не судьба ему с ней поплясать. Скорее всего, он ничего не имел в виду, так, мелкий треп за чисткой картошки на дежурстве по кухне, где в воспитательных целях объединяли старших и младших, иначе бы ей, мелюзге, на два отряда младше, и мечтать было нечего заговорить с самым завидным в лагере кавалером. Оля держала утюг первый раз в жизни. Сначала задача показалась ей нетрудной — рубашка была только немного замята, но первые же прикосновения утюга превратили ее в бесформенную, непослушную мокрую тряпку. Оля и не пыталась подражать маме, которая, набрав полный рот воды, шумно прыскала на белье, и вода разлеталась равномерными фонтанчиками, покрывая белое пространство мелкими темными точечками, но понимала, что сухую рубашку не отгладишь, поэтому намочила ее чересчур сильно. Минут через десять неравной борьбы она, еще продолжая возить утюгом по спинке рубашки, с отчаянием признала полное поражение и была готова к ужасу неминуемого позора. “Воротник надо гладить с угла” — вдруг услышала она спасительный голос, чья-то рука взяла у нее утюг и через несколько минут еще с пылающим лицом и дрожащими коленками она несла на растопыренных руках белый флаг капитуляции перед этой странно взрослой ровесницей. И сейчас, через двадцать с лишним лет, она готова была признать, что все случившиеся с той поры переживания и страдания, по существу, были ничто в сравнении с неразразившейся тогда грозой.

— И ты представляешь себе — развелся! Так что опять жених, правда, без квартиры, но у тебя с этим порядок, короче, надо вас познакомить. Сто лет я никого не сватала!

Оля давно отключилась и не разбирала слов, но музыку фразы улавливала, а потому согласно кивала в нужных местах, не вызывая подозрений. На столе лежала свежая скатерть, печенья были, конечно же, не покупные, чай заварен щедрой рукой, от люстры над столом текло приятное зеленоватое тепло — Оля физически чувствовала именно не свет, а тепло, как кошки, норовящие свернуться клубочком под настольной лампой, одним словом, уют, тем более ощутимый, что на улице завывал ветер. Но этот дом и сама Лера внезапно стали прошлым, и сидение на ее кухне принадлежало уже вчерашнему дню, а потому ничего не значило для Оли. Странно, что у этой образцовой эмансипированной леди был, как говорят англичане, свой скелет в шкафу — дочка от единственного недолгого брака. Муж ей, видите ли, попался “неправильный”. Девочка жила с бабушкой (“я же целый день на работе”), мама брала ее домой вечером во вторник (“в среду у меня библиотечный день, а у бабушки — выходной”) и в субботу. В воскресенье — встреча с отцом (“мы же цивилизованные люди”), так что и здесь было не только свое расписание, но и прочная теоретическая база, обеспечивающая “правильность”.

— … не понимаю, как так можно, правда?

Оля совершенно не намерена была вступать в объяснения, собственно говоря, у нее вообще не было никаких намерений, только невесть откуда взявшееся знание.

— Вот увидишь, она и последнего лишится.

Оля не слышала, кто такая “она”, и не представляла себе, что осталось у “нее” “последнего”, однако прореагировала.

— Ты у нас известная Кассандра местного значения.

— Это уже было — “Леди Макбет Мценского уезда”.

— Для начитанных людей вообще все уже было.

Разговор, если его можно было так назвать, увял вконец, Оля с облегчением встала, произнесла что-то малозначащее и дежурное, облачилась в дубленку, как в доспехи, укутала свое слабое, вечно саднящее горло и будто не в последний раз вышла из знакомого подъезда. Снег забивался в глаза, и только одинокие силуэты людей нарушали цельность белой тьмы, но сквозь сплошную пелену Оле виделись порхающие цветные галочки с календаря, и по дороге к метро она трижды, как заклинание, повторила: “Я больше никогда сюда не приду”.

4

До Нового года оставалось меньше недели. И хотя Лева не относился к людям мистического склада, этот рубеж он всегда воспринимал как пусть невидимую, но совершенно реальную черту, за которой должна, просто обязана наступать какая-то новая жизнь, а если этого не происходит, ты сам виноват. Сейчас отовсюду только и слышались разговоры о новом веке, тысячелетии, самым модным словом стал ранее мало кому понятный “миллениум”, и массы охватила страсть к подведению итогов. А у Левы давным-давно был тайный ритуал: в конце года он составлял реестр своих достижений. Сведения там содержались довольно пестрые — от опубликованных статей до семейных побед: “Настоял, чтобы Таня поехала со мной к маме в больницу в знак примирения” (самое смешное, что три года спустя Лева мучительно пытался вспомнить, что за ссора была у жены с его мамой, если ей нашлось место в недлинном списке успехов, — невестка и свекровь были на удивление дружны). Отмечались и события глубоко личные, даже интимные: “Приучился сам стирать белье и рубашки и менять каждый день”. Естественно, все это никак не предназначалось для посторонних глаз, а потому листочки годами хранились в толстом статистическом справочнике, куда никто кроме него не заглядывал. Когда же в институте, наконец, нашлись деньги на покупку компьютеров, Лева первым делом перепечатал их и уничтожил, а дискету безбоязненно положил в ящик письменного стола. Драгоценная дискетка была одной из немногих вещей, взятых им при уходе из дома. Недавно, намеренно засидевшись на работе, Лева перечел свою летопись и испытал, прямо сказать, противоречивые чувства: с одной стороны, не то чтобы жизнь прошла зря, с другой — на данный момент он явно был у разбитого корыта. Ни семьи, ни квартиры, полуссора с родителями, напрочь не желавшими признать необходимость развода, и самое главное — мучительные размышления, куда этот развод занести: место ли ему в перечне удач. Если эта перемена во благо, ее грех ставить в ряд с чем бы то ни было, надо просто за отчетный год и записать одно слово. А если ошибка?

Вообще же за время своего одиночества Лева понял, как мало они с женой успели накопить общих ритуалов и обрядов, в отличие, например, от его родителей, которые настолько были замкнуты друг на друге, что понимали не только без слов, но порой, казалось, и раньше, чем другой успел подумать. Дело здесь, конечно же, было не в супружеском стаже. Их с Таней брак тянулся восемь лет — срок в общем-то огромный. В силу математического склада ума, привычки к решению логических задач и профессионального взгляда на факты как на нечто, подлежащее непременной систематизации, классификации и переводу в проценты, он машинально прикинул, что при среднеевропейской продолжительности жизни в 75 лет и за вычетом детства и ранней юности это составляет процентов пятнадцать. Зачем-то взял ручку и пересчитал: семьдесят пять минус восемнадцать будет пятьдесят семь, стало быть, восемь лет составят четырнадцать с небольшими десятыми. А кто сказал, что он проживет столько?… А если он умрет завтра? В России печальная статистика обозначила средний срок мужской жизни в 58 лет… Нехитрый подсчет показал, что из прожитых на сегодня взрослых лет — тридцать шесть минус восемнадцать равно восемнадцать (Лева поежился: выходит, взрослая жизнь сравнялась с “предварительной”) — восемь лет супружества составили сорок четыре процента, без малого полжизни. “Жили в квартире сорок четыре сорок четыре веселых чижа”. Нет, не то. “В четверг четвертого числа четыре черненьких чумазеньких чертенка чертили черными чернилами чертеж. Черезвычайно чисто”.

“Я схожу с ума”, — сказал он медленно, четко и намеренно громко, так, наверное какие-нибудь дикари отпугивали устрашающими воплями злых духов.

Было воскресенье — с недавних пор трудный день. Каким-то непостижимым образом бытовые проблемы одинокого мужчины, живущего на чужом пространстве, оказались ничтожными и вполне укладывались в будние вечера. Сколько мечталось о таких нескончаемо длинных свободных днях — рваные джинсы и растянутый свитер, диван, горка яблок на тарелке… И книга. Но, как выяснилось, самым главным было настроение. Не читалось. Да и книги остались дома. То есть, — поправил он себя, — у жены. Дома теперь нет. Привычки брать книги в библиотеке не было, и он тупо прочитывал покупаемую с утра в метро кипу газет — без особого интереса, так, чтобы не забылись буквы. Но тут один из сослуживцев вернул взятую полгода назад книгу. Брал японские трехстишия для сына. В школе велели. И страшно возмущался, мол, Пушкина едва знают, а тут экзотику велели. Лева же, взяв ее в руки, вдруг понял, что ему не просто все это время не хватало книг: не хватало своих книг, с узнаваемыми пятнышками или заломами на страницах. Он любил хокку и танки еще в те времена, когда последние воспринимались только как военная техника, и удивлялся, почему их не кладут на музыку. Ему казалось, что могли бы получаться потрясающие композиции — странные, со множеством таинственных шорохов, всхлипов, звонов…

На летнем лугу,

Раздвигая густые травы,

Блуждает олень,

И беззвучно, безмолвно

Сыплются капли росы.

Лева попытался услышать, как можно было бы выразить это условное “беззвучно”, но неожиданно понял совсем другое: конечно, давно пора увидеться с Олегом.

5

Прозвище “Аллегро” он получил в десятом классе. А поступивший вместе с ним в институт одноклассник передал эстафету дальше. На самом деле прозвище было гениальным. Во-первых, созвучно слиянию имени и фамилии Олег Ромашин, во-вторых, комично противоположно его облику и манерам — был он толстоват, неповоротлив и медлителен. В третьих, самозабвенно любил музыку — классику, джаз, рок, оставаясь только слушателем, ибо родители не мучили его в детстве, и извлекать звуки он обучен не был. Не только любой профессионал, но и мало-мальски уважающий себя любитель поиздевался бы над всеядностью его музыкальных пристрастий. Но ему было все равно. Сам процесс не слушания даже, а пребывания внутри музыки составлял главное содержание его жизни. Работой своей — а занимался он переводами технических статей с двух языков — очень дорожил, ценя ее за нейтральность и механистичность. Думать о чем-то приближенном к музыке не мог. Музыковедов презирал. Потрясал любимыми строчками Новеллы Матвеевой: “Вы объяснили музыку словами, Но видно, ей не надобны слова, Не то она, соперничая с вами, Словами объяснялась бы сама. И никогда — для точности в науке — не тратила бы времени на звуки “. Долго не женился, но однажды под какую-то соответствующую мелодию, услышанную на дне рождения неблизкого однокурсника, поцеловал его сестру, а опомнился в чужой квартире, обсуждая детали грядущей свадьбы. Через год у них родилась дочь. Олег добросовестно стирал, мыл, покупал, гулял. Наушники стали для него непременной деталью туалета, без них он чувствовал себя неодетым, вероятно, такая искусственная глухота помогла ему длить семейную жизнь некоторое время, но все же под какую-то соответствующую мелодию он однажды расстался с женой. Вскоре умерла его мама, и так он и зажил холостяком, сняв, наконец, наушники и наслаждаясь стереозвучанием нового музыкального центра. Виделись они с Левой нечасто, хотя каждый числил другого среди самых-самых близких друзей — так бывает.

Олег встретил Леву в чрезвычайном возбуждении — он только что посмотрел телевизионные новости и кипел :

— У них только хватает фантазии изобретать все новые мерзости друг про друга, гадость какая и даже название какое-то, интеллигентно выражаясь, канализационное — “слив компромата”. Других забот нет! Знаешь, я понял, все дело в невероятной узости кругозора и интересов. Наверное, это вообще свойство политиков. Вот я, например, уже потому не мог бы заниматься политикой, что мне слишком многое интересно. Причем каждый день — новое. Вот сегодня я шел в булочную и передо мной бежала собака. Ничего особенного, какая-то дворняга. А я стал смотреть, как она передвигает лапы и не мог уследить. Я почитал в энциклопедии про лошадей — аллюр, рысь, галоп, а собака — как?

Лева давно привык к парадоксальному течению мысли Аллегро, обычно с легкостью включался в его рассуждения, но сегодня не был расположен и постарался перевести беседу в более конкретное русло:

— Ну как твоя контора? — Вопрос почти неприлично пустой, еще менее годный для поддержания разговора, чем обсуждение погоды за окном.

Олег махнул рукой:

— Пока зарплату исправно дают. Правда, жена просила побольше подкидывать, алиментов не хватает.

Жену Олега Лева видел всего раза два, они познакомились на излете Олеговой семейной жизни, и у него в памяти осталось что-то тусклое, скучное, как понедельник, — лицо, слова, испеченное ею фирменное печенье, салфеточка под каждой чашкой.

— А дочка как?

Олег поморщился. Тема была болезненной. Опять сделал какой-то неопределенный жест рукой, явно не желая углубляться в объяснения, но все же заговорил:

— Понимаешь, это страшно произносить, но она совсем чужая. Мне исправно каждое воскресенье теща привозит ее к метро. Выдает стандартный набор указаний. Впрочем, все условия нашего общения давно обговорены и лимитированы раз и навсегда. Я имею право водить ее на дневной концерт классики. Это комильфо, это не опасно. Можно в антракте в буфет, но не больше одного пирожного. На обратном пути — звонок теще из автомата — она встречает у метро. Никуда не заходить, не дай Бог, — домой. Ни с кем не встречаться. Короче, шаг вправо, шаг влево — расстрел. И главное — полная невозможность иметь с ней, с дочкой никаких секретов. Она такая правильная, чистенькая, ну просто стерильная. Ладно, пошли кофе пить.

Пожалуй, только у Олега Лева и пил в последнее время настоящий кофе — не ложкой из банки, а в зернах. Сначала — смолоть, гул кофемолки, усиливающийся с каждым оборотом ножа горьковатый запах, потом — шаманство у плиты и, наконец, — пар над чашечкой, где сверху пушистая пенка…

— Уходит культура кофепития. Мы, брат Аллегро, последние могикане. И некому передать секрет, унесем с собой в могилу.

Лева ерничал, оттягивая неизбежный разговор о своих делах, но Олегу пока что было не до него.

— Да, именно. Мне еще обиднее, вроде есть наследница, но слушай дальше. Вот приходим мы, скажем, в Консерваторию. Раздеваемся. Она всегда в белых колготочках и с сумочкой детской — голубенькая, клеенчатая, блестящая с беленьким цветочком. А в ней, конечно, платочек носовой и непременно туалетная бумага. Сначала — лекция. Это — моя казнь Египетская, и от нее у меня таинственным образом начинает ныть один и тот же зуб, в котором, я знаю, был у врача, все в порядке. А в прошлый раз я раскашлялся во время концерта, так она открыла сумочку и вынула мятную конфетку. Как раз исполняли “Реквием” Моцарта, и мне стало страшно: сумочка-то бездонная. И если вдруг сейчас в зале вспыхнет пожар и начнется паника, доченька моя хладнокровно откроет сумочку и вынет оттуда огнетушитель.

Олег замолчал, было слышно, как звенит ложечка в чашке, и Лева подумал, что, наверное, Олег и в этом звуке слышит какую-то мелодию. Надо было сменить тему.

— Слушай, мне тут рассказали несколько модных сейчас тестов. Забавно, что некоторые их них — всего лишь хорошо забытое старое, чуть ли не гимназических времен. Например, такой. Соединить в одном, причем вопросительном, предложении господа Бога, королевскую семью, любовь и мистику. Каково?

— А ответ?

— Такой, например: “Боже мой, — сказала королева, — я опять беременна, с чего бы это?”

Похихикали. Разговор натужно переваливался с одной темы на другую. Дошли до женщин. Вяло постановили, что семейной жизнью сыты по горло, но к приключениям, не слишком, впрочем, бурным, пожалуй, готовы. Хотя где теперь знакомятся?

— Где? В метро, например. — И Лева рассказал, как на прошлой неделе нечаянно толкнул девицу на станции “Площадь Революции”. — И что интересно, дала мне визитку. Сейчас покажу, если не потерял.

Лева пошел в переднюю, порылся в карманах куртки и обнаружил почти не смявшийся картонный прямоугольничек.

— Вот, пожалуйста.

Олег долго разглядывал карточку, слишком долго, как показалось Леве.

— Старик, в нашем мегаполисе так не бывает. Но я ее знаю. Это приятельница моей бывшей жены.

6

Оля никогда не видела снов. То есть, конечно, видела. Но не запоминала их так подробно и красочно, как другие, которые порой делали из них самые невероятные выводы и, более того, принимали сны как руководство к действию. Почему-то в ранней юности она считала это изъяном, слегка даже стыдилась и время от времени, давая волю фантазии, придумывала якобы сон всем на зависть и щедро рассказывала.

Но сегодня она и вправду видела удивительный сон. И запомнила его в деталях. Она спустилась по ступенькам с крыльца какого-то дома и пошла, как по коридору, между высокими кустами цветущего шиповника, причем шла босиком, ясно чувствуя каждую неровность тропинки, каждую веточку, каждый вылезший из земли корень. Земля была холодная, но прохлада была приятна ступне. И тут она услышала какой-то нарастающий звук и тотчас узнала его — перестук колес. Все детство прошло под этот мерный бег близких электричек в Щеглове. И даже во сне сжалось сердце от знания, что того дома больше нет. Тем временем взгляду открылась и сама железная дорога. Почему-то она проходила глубоко внизу, а по обе стороны высилась песчаная насыпь с редкими лоскутками пожухшей от близости железнодорожных испарений травы. Медленно тащились вагоны, странные — и не пассажирские, и не товарные. Сверху по поезду стреляли. Вдруг от состава отделилась фигура и стала карабкаться вверх по насыпи. Это была женщина. И, почувствовав, как при каждом шаге ноги увязают в песке, Ольга вдруг поняла, что это она сама. А в нее целились, она увидела себя мишенью, как сквозь прицел, с ней неумолимо стремилась совместиться красная точка, и она закричала что было сил, отчаянно взмахивая руками: “Не стреляйте! Я научусь плавать!”…

Странно это все-таки. Наливая в чашку кофе с неизменными утренними сливками, Ольга пыталась разобраться в ночном видении. Самое поразительное, что она не только умела плавать, но плавала очень хорошо. Отец научил ее лет в восемь, когда они впервые поехали на море, в Анапу. Ладно, это все по ведомству мистики. Надо рассказать главной бухгалтерше. Она пошла на какие-то курсы, не то “Ключ к бессмертию”, не то “Познай самого себя” — смесь доморощенной психологии и астрологии — и теперь считала себя экспертом по многим вопросам, жадно выпытывала у всех сны и с ученым видом и одновременно ухватками цыганки из электрички, сладострастно покачивая головой и прицокивая языком, раздавала грядущие беды и радости. Книжка, которую та буквально всучила Оле на прошлой неделе и настоятельно советовала, прямо-таки приказывала прочитать, называлась и впрямь заманчиво “Как стать несчастной без посторонней помощи”. Оля до сих пор ее не открыла, не в силах прогнать нехитрую догадку: стало быть, эта жирная, самодовольная дура считает ее, Ольгу, несчастной! Причем по собственной вине! И глубинная правота этой ничтожной бабы уже который день зудела, тоненько, как комар, где-то внутри.

Планы на выходные были неопределенными. Делать ничего не хотелось, но оправдать безделье было решительно нечем, да и квартира плакала по венику. “В хозяйственных заботах есть что-то успокаивающее, — убеждала она себя, — особенно, в стирке”. Плеск воды напомнил о сне. Почему под страхом смерти надо было научиться плавать?

И тут ее осенило! В первом классе их водили вместо уроков физкультуры в бассейн. Сгоняли в небольшой “лягушатник”, где воды было по грудь и здоровенная тетка-тренер гуляла взад-вперед по бортику, показывая правильные движения. На суше они выглядели нелепо, и Оля не могла понять, почему бы тетке не спуститься в воду и не показать по-настоящему. Кто-то тогда удачно сострил, что тетка на самом деле просто не умеет плавать. В руке она держала длинный шест, видимо, чтобы протянуть руку помощи тонущему. Но поскольку никто не тонул, использовала тетка его не по назначению. Да, Ольга теперь все-все вспомнила. Как однажды этот самый шест ткнулся ей в спину и над ухом раздался зычный отрывистый окрик: “Не стоять! Плыть!” Ей стало страшно. Этой тетке не хватало поводка от овчарки в руке — вылитая эсэсовка, надзирательница в концлагере. Разумеется, плавать она в том бассейне не научилась. Но кроме страха Оле запомнилось и чувство жгучего унижения, потому что резиновые переплеты тапочек тренерши были все время на уровне глаз, как будто ты валяешься у нее в ногах.

Тем временем куча дел была переделана, можно было спокойно отдохнуть. Прошло полдня, полсубботы, а телефон ни разу не звонил. “Никому-то я не нужна”, — теперь эта мысль засела в голову, а значит, придется специально потрудиться, чтобы изгнать ее. Придумывать разные утешения. Искать иллюзорные опоры. Как утешительная девчоночья примета: если вскочил прыщ на носу (что может быть хуже!) — значит, кто-то в тебя влюбился. Но есть способ проще — идти на улицу, к людям.

С крыш капало. Предновогодняя оттепель. А может быть, так теперь и будет до весны. Сиротская зима, — так няня говорила, — природа плачет. А для нее в любые морозы эта зима — сиротская.

Ольга зашла в кондитерскую. В уголке грелась старушка. “Тоже — сирота,” — подумала Ольга, и это общее, роднящее ее с сухонькой подслеповатой бабулей вмиг перевесило все различия. Оля купила шоколадку, тут же развернула, откусила и уперлась взглядом в старушкины руки, сжимающие мешочек. “Хочет купить что-нибудь вкусненькое, а денег жалко, последние. Вот сейчас куплю шоколадку, подойду к ней, протяну, мол, с Новым годом, бабушка, а она, ой, спасибо, доченька, да дай тебе Бог здоровья за твою доброту. И неделю будет пить жидкий чай, отламывая долечку за долечкой и думая о том, что могла бы у нее быть такая внученька, но и на том спасибо, вот ведь, молодежь ругаем, а есть и среди них хорошие…” Но тут Ольге стало стыдно. Она поняла, что не старушку жалеет, а собой любуется и не сможет подойти и протянуть шоколадку. Когда няня умирала у Кащенко, потеряв память и не узнавая ее, Оля добросовестно навещала ее, приносила йогурты и мандарины, а усталая санитарка, привычным жестом сунув в карман хрусткую бумажку, учила:” Мандарины почисть, а йогурт пусть при тебе съест, а то отберут”, — ее мучило то же чувство — не то что неискренности, скорее, стыда за брезгливость и неотвязное желание поскорее оказаться на улице, где можно будет глубоко вдохнуть без страха учуять затхлый запах бедности, старости и казенного дома. Пока размышляла, старушка исчезла.

Все-таки возвращаться в прибранный дом, неся сумку с вкусной едой, было приятно. Только противно леденели мокрые ноги — что ни надевай в такую погоду — без толку. Ольга еще стаскивала тяжелый сапог, когда зазвонил телефон. В первый раз за этот день.

7

Интересно, что можно рассказать о нем самом? Что рассказал бы тот же Олег? “Я такой обыкновенный, что даже пороков не накопил”, — Лева тупо смотрел, как медленно набухает, нависает и наконец падает капля, потом через равные промежутки еще и еще одна. Вот так бы созерцать-созерцать, а потом написать трактат “Рождение капли”. И прославиться, получить Нобелевскую премию. (Впрочем, ее, кажется, не дают за философию. Или это не философия?) На детских днях рождения почему-то было принято играть в “Бездомного зайца”. Ставились в ряд стулья, на один меньше, чем число играющих. Потом играла музыка, а все бегали вокруг стульев. В тот момент, когда музыка обрывалась, надлежало сесть, но кто-то с неизбежностью оставался без места. Лева терпеть не мог этой игры, всегда панически боялся оказаться этим несчастным “зайцем”, которого каждый раз ему было нестерпимо жаль, хотя все остальные, включая очередную жертву, казалось, были увлечены игрой, вовсе не презирая замешкавшегося и не страдая, проиграв. Паника его была совершенно беспочвенной, потому что он быстро бегал, ловко маневрировал и вообще был достаточно спортивен, чтобы считаться уважаемым в мальчишечьем сообществе, где ценится физическая сила. Тем не менее страх изгойства буквально давил его. С возрастом он не прошел, но трансформировался в боязнь выделяться из массы, а когда цель, как Леве казалось, была достигнута, его стала угнетать собственная обыкновенность. Он силился обнаружить в себе что-то особое, пусть изъяны, лишь бы найти подтверждение своей уникальности. Но не находил и ковырял беспрестанно эту болячку, отчасти любуясь собой. “Человек без свойств” — вот подходящее определение. Лева, конечно же, знал, что это название знаменитой книги, но ее намеренно не читал, опасаясь, что содержание обманет, а предпочитал носить этот тайный ярлык, постановив его и считать своей особой метой.

Лева нехотя включил воду, вымыл чашку и поплелся в переднюю. Собака, радостно повизгивая, крутилась у его ног. Беспородную зверюшку эту привел с собой один из новых соседей, так же, как и Лева, покончивший с семейной жизнью и нашедший временный приют в Женькиной странной квартире. Его услали на неделю в командировку, и Лева согласился выручить его и погулять это время с собакой. И не жалел об этом. Оно, конечно, никакой радости одеваться и в любую погоду тащиться во двор не было, но количество новых впечатлений компенсировало неудобства. Через два дня с ним здоровалось полдома. Еще через два дня голова начала пухнуть от подробностей из жизни сук, кобелей и особенно их хозяев. На этот раз моцион он делил с добродушным фокстерьером по кличке Киллер. Надо же так назвать! На поводке Киллер тащил хозяина — угрюмого верзилу. Проблему собачьей клички они обсудили накануне: сын принес щенка с уже готовым именем, и родители ничего сделать не могли. А теща, не понимая смысла, упорно называет собаку ласково Килькой.

Умница-дворняжка справилась со своими делами быстро — погода противная, слякоть. Вытерев ей лапы, как завещал владелец, Лева понял, что обязательные дела на ближайшие часы исчерпаны. И тогда он решился. Вовсе не потому, что ему хотелось увидеть ее — он и лица-то толком не разглядел, — а хотелось проверить рассказ Аллегро, хотя он строго-настрого запретил о нем упоминать.

Телефон не отвечал. И впрямь: что делать дома посреди бела выходного дня? Может, и к лучшему.

Каких только теперь названий нет. Чем скучнее была советская аббревиатура, тем пышнее именовалась контора теперь. На визитной карточке гордо сияло ООО “Алмаз” . “Хорошо, что не бриллиант”, — почему-то с раздражением отметил он и в тот же миг увидел, что названивает по рабочему телефону. “Осел”, — поставил он диагноз и набрал домашний номер.

Она подняла трубку не сразу и голос был не то торопливый, не то запыхавшийся.

— Здравствуйте, если вы меня помните, это тот самый медведь, который сбил вас с ног в метро.

Она ответила так, будто его телефонный звонок дело ежедневное:

-Здравствуйте. Не могли бы вы подождать минутку?

— Да, конечно.

Прошло действительно не больше минуты, так что Лева даже не успел представить себе, для чего они ей потребовались.

— Извините, я только что пришла, надо было снять сапоги, на улице такая гадость.

— Да, ноги насквозь мокрые. Как говорится, сиротская зима.

Леве показалось, что голос ее изменился, да и вопрос она задала странный:

— Откуда вы это знаете?

— Погоду наблюдаю лично, а название — народное.

Повисла некоторая пауза.

— Как ваш развод?

— Спасибо, куда-то движется по бюрократическим каналам.

— Говорят, теперь это попроще. Я в свое время ворох каких-то справок таскала, чуть ли не из вендиспансера. А причину развода по-прежнему требуют указать?

— Да. Я хотел написать правду, но мне сказали, что это звучит вызывающе. Тогда написал, что не сошлись характерами.

— Оригинально, ничего не скажешь. А вам истинная причина вызывающей не казалась?

— Вовсе нет. Просто не сошлись в оценке русских народных сказок.

Она засмеялась.

— Очень интересно.

И тут Лева сделал то, чего решительно не собирался, более того, твердо постановил не делать.

— Хотите знать подробности?

— Если они не слишком интимны.

— Нисколько, но, как говорили в приснопамятные советские времена, это не телефонный разговор. Предлагаю рассказать при личной встрече. Сегодня. Через час.

Его занесло. Давненько такого не было. Куда нынче можно пригласить девушку? Но ожегший испуг был мгновенен — конечно, она под благовидным предлогом откажется.

— Через час, к сожалению, не могу. В лучшем случае через два — сапоги не просохнут.

— А говорят, надо оборачивать ноги в целлофановый мешок.

— Правда? Попробую.

Язык нес сам собой какую-то ерунду, а в голове крутилось: где встретиться, куда пойти и сколько осталось денег до послезавтрашней зарплаты. И фоном: “На фиг тебе, дураку, это надо?”

8

“Может быть, и вправду завернуть ноги в целлофановый пакет? Нет уж, спасибо, во-первых, мгновенно вспотеют, а во-вторых — будут шуршать при каждом шаге, будто у тебя мыши за голенищами. Ужас! Хотя есть тоненькая пленочка — кто-то из девочек принес, когда был девятый день, чтобы все поставить на стол заранее и прикрыть, — она сойдет”.

Дома было тепло и хорошо, выходить никуда не хотелось. И зачем? Это такое предновогоднее безумие — хочешь-не-хочешь захватывает. Теперь, когда отца не стало, радио на кухне не выключалось и уже который день било по мозгам обещаниями чудес, проникновенной музычкой с пустенькими словами, которые обычно не трогали, но сейчас, как соль, разъедали каждую душевную царапинку. Все точно рассчитано на неблагополучных людей. Именно поймав себя на том, что радио бормочет непрестанно, Оля поняла, что начала приобретать привычки одинокой жизни и что надо изо всех сил сопротивляться, не поддаваться рутине, давить в себе стареющую матрону. Поэтому она и спускалась сейчас по эскалатору.

Он, кажется, вздохнул с облегчением, когда она предложила встретиться “на том же месте” и описала, во что будет одета. В самом деле, наверное, ему было бы неловко сказать, что едва ли ее узнает, что ее сказочный облик не запечатлелся навек в его сердце.

Вагон дернулся, и что-то кольнуло сзади шею. Пожилой мужчина держал перетянутую веревками елку. Вот, кстати, еще забота. Без елки никак нельзя. Надо встряхнуться — дел до Нового года полно. И не раскисать. И обязательно пойти в гости, благо, звали в тысячу мест, что естественно — первые недели после похорон близких ты в центре внимания, это потом все входит в берега. Да, елка, пойти в парикмахерскую, перешить безобразные пуговицы на новом парчовом пиджаке — и вперед.

Тридцать первое у них день нерабочий — спасибо начальству. Значит, в церковь можно будет пойти с утра. Это незаметно стало для нее одним из непреложных дел, составляющих новогодний ритуал. Няня крестила ее в детстве при молчаливом попустительстве родителей, но в церковь никогда не водила. Один раз только, на Пасху, было ей тогда лет шесть, няня не уложила ее спать, а взяла с собой. Родители как обычно были в долгой командировке — еще не все ГЭС были построены, и они мотались то в Киргизию, то в Таджикистан, привозя диковинные восточные штучки, которые со временем буквально заполонили дом, и няня ворчала, что они только пыль собирают. Оле в церкви не понравилось: толпа народу, духота, весело только было кричать громко со всеми вместе “Воистину воскресе!”

А потом был тот душный июньский день, когда прямо со станции пришла соседка: “Я только из Москвы,— сказала она няне, — плохо маме ее, — и как-то странно взглянула на Олю, — совсем плохо. Велел отец вам завтра с утра в город ехать”. Болела мама уже второй месяц, какая-то малоизвестная восточная зараза вроде малярии, подхваченная в таджикских горах. Няня тихонько заплакала, а потом вдруг со злостью закричала на Олю: “Молись, молись, чтобы мама поправилась!” Нянины жиденькие волосы, всегда стянутые к затылку в маленький пучочек, растрепались, и Оле стало страшно. “Как молиться, я не умею?” — “Проси Боженьку, проси, скажи, сделай так, чтобы мамочка была здорова”. Она схватила Олю почему-то за юбочку и потащила ее в свою комнату, там встала перед иконой, взяла Олину руку и неудобно сложила ей пальцы. “Крестись, детка, проси Боженьку за маму”. Оля представила себе, как мама выздоровеет, приедет в Щеглово — она не была здесь этим летом, как они пойдут на лужайку, мама сплетет ей веночек и наденет на голову, и ей так этого захотелось, что она стала изо всех сил креститься, сжимая до боли пальцы и повторять, повторять без конца одни и те же подсказанные няней слова, потому что не знала других.

Когда через три дня маму хоронили, Олю на кладбище не взяли. Какие-то полузнакомые тетеньки по-хозяйски распоряжались на кухне, а проходя мимо Оли, каждый раз гладили ее по голове. “Правильно говорили в школе, никакого бога нет”, — решила она тогда для себя раз и навсегда.

Они с отцом никогда не говорили о последних маминых часах, сначала она была мала, а потом как-то не случалось. И только когда няня уже совсем потеряла память, они однажды возвращались из больницы, и Оля рассказала отцу, как та заставила ее молиться и смерть мамы навсегда отвратила ее от Бога. Отец остановился, долго смотрел куда-то в сторону, а потом сказал: “Я попросил тогда соседку соврать — представил, что будет с няней, станет причитать, рвать на себе волосы, как тебя испугает, а мамы уже не было на свете”.

Они дошли до дому молча, сели пить чай, и Оля сказала: “Если бы я это знала, может быть, моя жизнь была бы иной”. Отец стал оправдываться, Оля пыталась его успокоить, и вскоре он увлекся рассуждениями о теодицее (Оля до того и слова такого не знала, а он, как всегда, знал все), прочитал целую лекцию об этой богословской доктрине, которая пытается объяснить, как олицетворяемое Богом Добро мирится с существованием зла на земле. А назавтра Оля пошла в церковь, с трудом преодолев стыд, расспросила женщину за свечным ящиком, как себя вести, исповедалась и покаялась в грехе неверия.

Жизнь не стала иной, но что-то в ней все же изменилось. Няню отпевали, и, стоя у ее гроба, Оля впервые почувствовала, что у нее есть опора. Праздники она так и не полюбила, в церковь заходила нечасто, по будням. Но вот уже несколько лет непременно провожала там каждый год, вспоминая в тишине все, что было, благодаря Господа, прося прощения и зажигая свечки в память о няне и неверующей маме.

“Осторожно, двери закрываются. Следующая станция “Площадь Революции”.

Пора проталкиваться: “Вы выходите?”

9

Лева совершенно не помнил ее, поэтому на лица вываливающихся из первого вагона он даже не глядел, а только искал глазами бордовые замшевые сапоги — единственную особую примету: коричневая дубленка с капюшоном и клетчатый шарф не в счет — униформа. В перерывах между поездами он, сам не зная почему, так и не поднимал головы, а, отдыхая от потока ботинок и сапог, разглядывал узор на мраморном полу. Он чувствовал себя уверенно и спокойно. Во-первых, кое-какие деньги еще были, плюс те, что оставил сосед на прокорм собаки; во-вторых, он придумал, куда можно пройти выпить кофе — такой чудный подвальчик, который обнаружили неподалеку ребята из его отдела, когда в течение двух недель надо было непременно водить куда-нибудь передохнуть среди рабочего дня заезжего иностранного коллегу. Странно, в родном городе он в последние годы ориентировался с трудом — изменилось все, но он так радовался этим переменам, что давил в себе готовое вырваться брюзжание.

Она, к счастью, не опоздала. И Лева оказался на высоте — успел, издали заприметив бордовые сапоги, перевести для верности взгляд на клетчатый шарф и шагнуть навстречу:

— Здравствуйте.

Толпа схлынула, и стоять посреди платформы стало нелепо. Невольно подражая своему молоденькому шефу, самым вальяжным тоном, на какой он был способен, Лева небрежно бросил:

— Как насчет чашечки кофе? — и сам собой залюбовался.

— С удовольствием.

Все разворачивалось как нельзя лучше, к тому же при ближайшем рассмотрении “старший инженер ООО “Алмаз” Лукьянова Ольга Александровна”, как значилось в визитной карточке, оказалась очень миловидна. Они медленно шли по Никольской, еще полной людьми, спешащими за новогодними подарками по традиции в ГУМ, свернули в переулочек, где сразу же угодили в огромную лужу:

— Стоило ждать, пока сапоги просохнут, — засмеялась Оля. — Так я жажду удовлетворить свое любопытство. Мы же встретились не кофе пить, а нетелефонные темы обсуждать, по всей видимости, составляющие государственную тайну и зашифрованные для конспирации под русские народные сказки, так?

— Конечно-конечно. Так вот: “Жили-были дед да баба и была у них…” Продолжайте.

— Ну, наверное, курочка-ряба.

— Так точно. Что дальше было, помните?

— “Снесла курочка яичко, не простое, а золотое”…а-а, я поняла. Вы с женой не поделили фамильное пасхальное яйцо работы Фаберже.

“И с чувством юмора у нее порядок”, — отметил Лева, косясь на почти правильный профиль спутницы.

— Ах, если бы мы делили такие ценности. Так вот: “Дед бил, бил — не разбил, баба била, била — не разбила…”

— “Мышка бежала, хвостиком махнула, яичко упало и разбилось”, — если я точно цитирую.

— Все правильно, а теперь начинается самое интересное. Но мы пришли.

Симпатичное кафе помещалось в довольно глубоком подвальчике, куда вела крутая деревянная лестница с резными перилами. Вдруг на одной из последних ступенек Оля оступилась, вскрикнула, с размаху пролетела оставшиеся и нелепо приземлилась у ног величественной дамы-метрдотеля.

— Вы ушиблись? — глупо улыбаясь, спросил подскочивший Лева.

Оля сидела на полу, терла правую лодыжку и пыталась улыбнуться:

— Как увижу вас — падаю.

Дама-метрдотель уже кликнула здоровенного охранника, и они хлопотали вокруг Оли, помогая ей встать.

— Как бы я чего не сломала, — морщась от боли, сказала она.

Лева совершенно растерялся, весь его тщательно наведенный лоск вмиг слетел и он спросил, обращаясь почему-то к даме-метрдотелю:

— Что же делать?

— Ехать в круглосуточный травмапункт, что же еще. — И как несмышленому дитю стала растолковывать: — У нас, сами понимаете, центр, работаем допоздна, так что всякое бывает. Дорожка туда проторена, а шофер всегда дежурит. Позвать? Если все в порядке, возвращайтесь ужинать, я столик придержу.

Травмапункт был довольно далеко, где-то за Белорусским вокзалом. Оля еле доковыляла до машины, опираясь на Леву, и с трудом устроила ногу, усевшись на заднем сиденье.

— Выпили кофе…

— Да ладно вам, лишь бы перелома не было.

— Да, Новый год на носу.

Так они и ехали, перебрасываясь ничего не значащими репликами, кое-как добрели до кабинета. Шофер, увидев очередь, присвистнул:

— Нет, дорогие мои, ждать столько не могу, мало ли что там у нас приключится. Место тут бойкое, поймаете машину.

Лева расплатился, успокоился, что денег довезти ее до дому, даже если она живет у Кольцевой дороги, хватит, и присел рядом с Олей на казенную банкетку.

— Болит?

— Угу.

Перед кабинетом сидела огненно-рыжая дамочка, опрокинувшая кипящий чайник. Она качала больную руку, как младенца, и тихо поскуливала. Рядом примостилась упавшая с табуретки старушка, которую привез слегка подвыпивший зять, повторявший время от времени: “Что же вы, мамаша, сами-то за вареньем полезли. Сказали бы мне”, — а она, несмотря на боль, гордо озиралась: все ли слышат, какой у нее зять заботливый, поправляла съезжающий пуховый платок и бросала на публику: “Ничего, милок, подлечат, опять буду бегать”. Прямо перед ними в очереди был тощий долговязый мужик, который подробно рассказывал каждому в отдельности, как он шел по двору и вдруг “что-то шмяк на голову — думал, кирпич, каюк, стало быть, а это сосулька здоровенная. Голова трещит, но я не я буду, если на них, гадов, в суд не подам”. Для вящей убедительности он то прикладывал к виску тающую на глазах сосульку, “говорят, надо сразу холод”, то размахивал ею, разбрызгивая капли и грозя местным коммунальным службам.

Время застыло, разговаривать как-то не хотелось. К счастью, подоспела подмога, и открылся второй кабинет. Врач отправил Ольгу на рентген, а Лева слонялся туда-сюда по узкому коридору, почему-то, как всегда в подобных заведениях, окрашенному в унылый серо-зелено-бежевый цвет, какого не встретишь в живой природе — его будто специально создали путем долгого подбора и смешивания красок. От скуки он стал читать многочисленные объявления, составленные исключительно в категорично императивной форме. Это занятие почти увлекло его. В одном месте, где коридор образовывал нишу и интерьер был украшен непременной железной стойкой с двумя чахлыми цветочками в горшках, вдруг возникло яркое пятно. Глянцевый плакат со сверкающей огнями новогодней елочкой грозно призывал: “Не дай гриппу испортить тебе праздник жизни!” — и тут же подсказывал единственно правильный выход: “Будь уверен в завтрашнем дне — сделай прививку”. Это было живое напоминание о том, что там, на улице кипит жизнь, примета сегодняшнего дня, немыслимая раньше стилистика. А рядом — привет из дня вчерашнего — застекленная витрина, верно прослужившая десятилетия, но строгие буквы на ней не выцвели от времени и гласили: “Санпросветбюлле-тень”. Это хорошо годилось бы для игры в слова — любимое развлечение на скучных институтских лекциях. Стекло было чисто вымыто, поэтому не только текст, но и рисунок был виден в мельчайших деталях. Просвещали на предмет бешенства. Главная мысль выделялась жирным шрифтом: “Основа профилактики бешенства — предупреждение укусов”. В правом верхнем углу злобно щерилась собака, изо рта у нее капала слюна, каждая капля величиной почти с ее морду. По мере чтения выяснялось, что самое страшное — “покус” (ну и словечко) бродячей собаки, а если есть хозяин, то есть собака “владельческая” (еще лучше), надо немедленно требовать свидетельство о прививках. И тут Левино санпросвещение было грубо прервано внезапной мыслью: “Собака! С ней же надо выйти не позже десяти вечера, сосед предупреждал, что в противном случае она разнесет комнату в клочья. А тут, похоже, надолго”… Узнать о необходимых уколах Лева не успел — из кабинета вышла Ольга, сильно хромая и неся перед собой в вытянутой руке мокрый снимок:

— Вроде бы перелома нет, но надо, чтобы высох. Ну я вам устроила развлечение. Вы, кстати, не торопитесь?

— Нет-нет. В любом случае надо вас доставить домой.

Они опять замолчали. Лева представил себе, как Олег будет хохотать, слушая рассказ о его походе на свидание. Везет, как всегда.

Перелома, к счастью, не оказалось, сильное растяжение связок — постельный режим, компрессы, мазь, и все это удовольствие минимум дней на десять.

— Помогите мне поймать машину, у нас можно подъехать прямо к подъезду, а дальше я сама справлюсь.

— Нет, что вы, вам прописан постельный режим, так что до постели я вас и доведу.

Получилось весьма двусмысленно, но она, кажется, этого и не заметила или во всяком случае виду не подала. Машину удалось поймать почти сразу, ехать оказалось не слишком близко, но и не то чтобы на край города — на Профсоюзную. Лева опять сел впереди, чтобы Оле было побольше места вытянуть ногу, разговаривать было неудобно, да и водитель попался болтливый — узнав про Олину беду, всю дорогу не умолкая рассказывал медицинские случаи из своей и чужой жизни .

10

— Нет, это решительно невозможно, чтобы ты была в Новый год одна, без друзей, без елки, без вкусной еды. Надо что-то придумать, еще есть два дня. И вообще — такое человеку один раз выпадает. Знаешь, как теперь говорят: “Как встретишь новое тысячелетие, так его и проживешь!” Нет, кроме шуток. Понимаешь, мы должны ехать к маме, она всякого наготовила, ее нельзя обижать, она так нам помогает. Вот вчера…

Оля по обыкновению последнего времени в какой-то момент перестала улавливать смысл. Ей очень хотелось прервать разговор, более того, разорвать наконец эту мучительную многолетнюю зависимость, но человеком она была, в общем-то, бесконфликтным, а главное — повода никакого не было. Зато была причина. И не одна, а по меньшей мере две. Во-первых, отношения попросту увяли, исчерпались — Оля не нуждалась больше в опекунше, а иной основы их дружба не имела. А во-вторых — в углу серебрилась шарами елка, и на кухне звенели вилки-тарелки — Лева накрывал на стол.

— Да-да, конечно. Ты не волнуйся, я не одна. — Наступила пауза. На том конце провода явно возникло замешательство. То есть, как не одна?… А я ничего не знаю, не приняла участия? Вопросы повисли в воздухе. Провода гудели неестественно громко. — И вообще, у тебя полно своих забот. — Оля чувствовала, что говорит не то, что опять главное останется невысказанным, потому что прямо в лоб сообщить, что больше в ее услугах не нуждается, было бы неблагородно, добрые намерения, лучшие побуждения, растоптанные порывы… — Знаешь, я уже взрослая, наконец. Мне стали тяжелы путы твоей опеки. Прости, я знаю, что обижаю тебя незаслуженно. Что ты всегда хотела как лучше…

— Да-да, а получилось известно как…

Она уже вполне владела собой.

— Я не хочу ссориться, просто, пойми, я не могу больше спрашивать разрешения, а потом отчитываться за каждый шаг. Я тебе и твоей семье желаю всех благ в Новом году.

И повесила трубку.

Великие открытия совершаются, как известно, при самых неподходящих обстоятельствах, судьбоносные, как любят говорить политики, решения тоже не выбирают соответствующей обстановки, да и любые мысли ведут себя прихотливо. В очереди к врачу в этом несчастном травмапункте ее мучила вовсе не боль, а стыд: как она снимет сапоги, а ноги обернуты прозрачной пленкой. Ужас! На длинной коробочке, в которую был упакован рулон, почему-то название ее значилось по-украински “Харчова плiвка” — для русского уха это звучало несуразно и неаппетитно, что еще больше увеличивало неловкость. (Когда она потом пересказывала это Леве, вспомнилась английская шутка, что истинная леди, отправляясь в путешествие, надевает лучшее белье на случай железнодорожной катастрофы.) Под непрестанную болтовню шофера на обратном пути, перебирая в уме последствия своей внезапной недееспособности, помимо всех новогодних обстоятельств Оля поняла, что едва ли попадет на кладбище четвертого января, в мамин день рождения. И в этот момент ее стукнуло: она станет старше мамы. И эта мысль теперь не отпускала ее. “Мама столько успела в жизни, она была настоящая, взрослая, а я вроде еще и не начинала жить — ни семьи, ни детей, разве что любимая работа… Пустоцвет…”.

Это резкое слово, мысленно произнесенное ею как приговор себе, добило ее. Неужели надо было похоронить родителей, чтобы наконец ощутить себя взрослой? Или это только у нее так?

Лева давно стоял на пороге комнаты с дуршлагом в руке, он, конечно, слышал разговор и не мог не почувствовать, что произошло что-то не вполне ординарное. Но остывшие макароны есть невозможно, а он их варил по особому маминому рецепту, и ему не терпелось услышать похвалу. Ольга застыла, не отнимая руки от положенной на рычаг трубки и, казалось, забыла о нем. И тут Лева вдруг увидел себя со стороны: как шут стоит посреди чужой квартиры с этим нелепым решетом, озабоченный степенью готовности макарон. Дурак, зачем он поддался Олеговому напору, надо бы жить своим умом.

Вчера, когда они подъехали к подъезду, он не стал напрашиваться войти. Они распрощались у двери квартиры (Лева настоял, чтобы на свой второй этаж она ехала на лифте), Оля уверила его, что с голоду она не умрет, холодильник набит, поблагодарила за предложенную помощь, и они расстались, даже не условившись о телефонном звонке.

Собачка, к счастью, оказалась вовсе не такой стервозной, в комнате был полный порядок, только плед, стыдливо прикрывающий безногий матрас, был скомкан — повалялась вволю; встретила она Леву с таким восторгом, что он впервые в жизни оказался готов понять, для чего держат в доме животных. Сосед должен был приехать завтра, в понедельник на работу, так что гулял Лева почти что с удовольствием. Потом позвонил Олегу и потешил подробностями неудавшегося свидания. Тот, конечно, поразвлекся, но вопрос задал вполне серьезно:

— А как мой портрет, совпал с оригиналом?

— Да. Недурна собой и неглупа.

— Старик, дуракам везет. Такого в жизни не бывает, только в мыльных операх и слащавых любовных романах: она прикована к постели, он готов исполнить любые ее прихоти, а тут как раз на носу Новый год.

— И что я, по-твоему, должен делать?

— Яснее ясного, завтра поутру явиться к ней как Дед Мороз с елкой и мешком подарков.

— А если у нее уже есть елка или, того хуже, ражий детина дверь откроет?

— Будешь с фонарем под глазом и зазря опустошенным кошельком. Но кто не рискует… продолжать?.

— Кстати сказать, кошелек и так пуст, вчерашние поездочки все съели. Зарплата в понедельник, а, сам понимаешь, у кого займешь в эти дни…

— Дорогой Лев Васильевич, что бы вы делали без старших товарищей? Короче, через сорок минут у выхода из моего метро.

Он все-таки не рискнул явиться без звонка. Убедился, что елок полно, позвонил прямо от базарчика в квартале от ее дома. Она смутилась, но обрадовалась. Нога опухла, настроение хуже некуда, водки для компресса в доме нет. Бегал за водкой, доставал с антресоли пыльный ящик с елочными игрушками, помогал развешивать их совершенно новым для себя способом — с помощью полуразогнутых канцелярских скрепок, что оказалось куда удобнее привычных ниточек, под Олиным руководством возился на кухне, откуда ее и утащил этот телефонный звонок…

Макароны получились не хуже маминых. За чаем Лева, уже чувствуя себя заправским кулинаром, поинтересовался, что это у нее за хитрая кастрюля — ничего ко дну не пристает.

— У меня вся посуда такая, — не вставая со стула, она открыла дверцу шкафчика, где серебрились боками кастрюли и сковородки: вот чем хороши маленькие кухни! — Если честно, эта утварь — предмет моей профессиональной гордости, а грубо говоря, мне именно за нее деньги платят.

— Все понял, вы закупаете эту посуду, потом убеждаете всех в ее неоценимых достоинствах и продаете. Я вспомнил, видел рекламу.

— Мой патриотизм в очередной раз уязвлен. Ну почему все считают, что “хорошее” и “импортное” до сих пор синонимы? Так вот, сплав, из которого кастрюльки сработаны, запатентован нашей фирмой, как, впрочем, и дизайн.

— Впервые вижу живьем пресловутого отечественного товаропроизводителя.

— Именно так. И самое смешное, что продаем мы свои сковородочки, по большей части, за границу, а наши умники закупают за бешеные деньги продукцию фирмы “Цептер”, по многим характеристикам уступающую нашей.

Лева даже слегка удивился, как у Ольги глаза зажглись.

— А ваше личное участие на каком этапе пригождается?

— На самом главном, я один из разработчиков этого сплава. Мои родители были инженеры-гидрологи, строили плотины и признавали настоящей работой только ту, где видны масштабные результаты. А отец так красиво рассказывал, как однажды побывал в горячем цеху и увидел поток стали, что я оказалась студенткой института стали и сплавов.

— Как гуманитарий знаю про этот институт только шуточку, что когда все “имени Сталина” переименовывали в “имени Ленина”, его переименовали из “института стали” в “институт лени”.

— И, кстати, глупую шуточку, потому что учиться там было непросто. Зато потом я попала в очень-очень секретный институт, где создавали всякие материалы для космоса.

— Стало быть, оборонка.

— Вот-вот, только руководство попалось умное. И когда все стало рушится, мы по конверсии придумали много замечательных вещей. Но отец очень переживал в последние годы, что я вместо оболочек для спутников штампую горшки. И даже приносимые в дом приличные деньги его не утешали. А вы, значит, гуманитарий, белая кость — голубая кровь. А чем занимаетесь?

— Угадайте с трех раз. То, что мы делаем, все считают враньем, но самым внимательным образом читают.

— Понятно, вы работаете в Гидрометцентре. Сочиняете тексты?

— Ошибочка. Даю вторую попытку.

Оля внимательно посмотрела на него:

— Неужели астролог?

— А что, похож?

— Ну не знаю, отказываюсь от третьей попытки, сдаюсь.

— Я социолог, знаете, опросы общественного мнения.

— Да, общественное мнение о результатах вашей работы вы сформулировали достаточно точно. Честно говоря, меня эти опросы всегда раздражают и, не обижайтесь, они отдают подтасовкой. Я мало что смыслю в политике, но все эти “если бы выборы состоялись завтра…” — что мы можем знать про завтра? Хотя я слабо себе представляю, как на самом деле эти опросы проводятся и для чего они нужны.

— Мы вовсе не одной политикой занимаемся, это на поверхности, в телевизоре видно. Я, например, сейчас, работаю над проблемой поколений.

— Это уже веселее.

— Вот скажите, вы были комсомолкой?

— А как же.

— И, соответственно, пионеркой, октябренком — как положено.

— Разумеется.

— А вот те, кто родился в конце семидесятых годов с разрывом в один-два года, уже новое поколение: они уже не были комсомольцами, но одни успели все-таки поносить и пионерские галстуки, и октябрятские звездочки, другие уже не познали радости пионерского салюта, а их младшие сестренки и братишки сразу выбрали Pepsi. И в значительной мере они — разные поколения. Так ведь?

— Ну, возможно.

— Или вот такой аспект — “Отцы и дети”. Раньше родители кормили детей до пенсии и с полным правом учили жить седеющих чад. Приход дикой рыночной экономики и падение геронтократии полностью нарушили советский баланс. Так вот, основная идея состоит в том, что разделение на “отцов” и “детей” происходит в нынешних условиях не по вертикали, а по горизонтали и совершенно не зависит от возраста и формальной принадлежности к тому или иному поколению. Кто сумел приспособиться к новой жизни — “дети”, а остальные, включая молодых, стало быть, “промотавшиеся отцы”. Теория, конечно, подхрамывает на обе ноги, но в качестве рабочей гипотезы имеет право на существование. Она может кое-что прояснить и в сложных, как правило, внутрисемейных отношениях…

Ольгу резануло это “промотавшиеся отцы”, оскорбил спокойный, отвлеченный тон Левиных ученых рассуждений. Для нее не было “отцов и детей” , были “папа и я”, причем не реальный, живой папа, а та урна, которую она отвезла на кладбище в пакете, на котором при каждом ее шаге гримасничала ослепительно-пошлая красотка. Почему-то у нее не хватило сил выбросить пустой пакет в ближайшую урну, она привезла его домой и, тщательно сложив, засунула в шкаф, под стопку банных полотенец. С трудом сдерживая глухую ярость, она все же прервала Леву на полуфразе:

— Скажите, Лева, у вас есть родители?

— Да.

— Потому вы и можете “работать над проблемой”. — Она все больше распалялась. — Вы, извините, беситесь с жиру. У меня вот совсем другая проблема — с десяти лет нет матери, а теперь вот и отца. Проблема сиротства — это вам не “отцы и дети”!

— Но, согласитесь, что “отцы и дети” — проблема всеобъемлющая и, между прочим, вечная, — пытался он защитить науку, но где уж там доводы логики против женских эмоций.

В это время спасительно зазвонил телефон. На этот раз разговор был короткий, но Лева как раз успел справиться с посудой и оценить, что и мыть Олину кастрюлю одно удовольствие. Дела исчерпались, возникла вдруг какая-то неловкость, в воздухе повисло взаимное раздражение, и Лева поспешил в переднюю одеваться. “Спасибо” — “До свидания”, и они расстались, вновь ни о чем не условившись.

11

Тридцатое декабря — день полурабочий. Еще до обеда прибежали девочки-наборщицы, помогите, Лев Васильич, подвигать мебель, потом — открыть консервные банки, сбегать в ближайший ларек за минеральной водой — какая уж тут работа! Сначала Леву раздражала эта суета, но потом он поддался общему беззаботному гомону, стал шутить, раздавать направо и налево комплименты принарядившимся женщинам, когда уселись наконец за стол, с удовольствием выпил водочки и окончательно расслабился. А слушая длинноватый для тоста доклад шефа об итогах года, где его личные заслуги были оценены весьма высоко, даже загордился, и настроение пришло в полную гармонию со всеобщим весельем. Через какое-то время народ постепенно начал рассасываться, первыми, как водится, потянулись к выходу матери семейств, за ними пожилые язвенники, уже и так позволившие себе чуть больше своей праздничной нормы, и остались одинокие или же намертво закованные семейными узами и сейчас отрывающиеся “законно”. Рядом с Левой оказалась миловидная библиотекарша Настя, толковая и аккуратная. Говорили, что ее с маленьким ребенком бросил муж. Она усердно накладывала ему салаты, всякую рыбку-колбаску, а он поймал себя на том, что невольно примеривается, приглядывается, кто-то уже шепнул ему на ухо, не теряйся, мол, и он понял, что на него с недавних пор все смотрят совершенно по-иному. Забавно. У жены его бывшей тоже наверняка выпивон, она теперь свободная женщина, молодая, как пишут в брачных объявлениях, “материально независима, жильем обеспечена”. А он — как раз наоборот. Лева слегка опьянел, лица подрасплывались, и остатком трезвого сознания он отметил, что его план всех пересидеть и еще кое-что внести в заветную дискеточку, едва ли удастся выполнить, тем более, что народ остался стойкий, пока все запасы не иссякнут — не разойдется, а там, глядишь, и на уголок сбегают.

Лева заскучал. Сам по себе процесс выпивки никогда не был ему в радость, так — “с устатку”, “для сугреву”, “за компанию”, не более того. Захотелось домой, но тут же пришла мысль, что дома у него нет, он, в сущности, бомж, полупустая чужая комната, в которой заперта чужая собака (сосед почему-то так и не объявился), грязная кухня с приметами коммунального быта и какие-то люди, менявшиеся так быстро, что он имена не всегда успевал запомнить. Вчера, кстати, один подошел и сказал безапелляционно: “Скидываемся по стольнику на Новый год”, и Лева отдал последнее из щедрого Олегового займа, который, между прочим, обещал сегодня вернуть.

Лева тихонько улизнул, договорился с Олегом о встрече на том же месте у метро и вышел на улицу. Москва напоминала город, ставший жертвой наводнения — шагнуть с тротуара, не утонув по щиколотку, было невозможно, машины обдавали прохожих залпами брызг пополам с комьями грязи, а Деды Морозы на рекламах подмигивали Снегурочкам, насмехаясь над жалкими попытками людей сохранить приличный вид.

Олег тактично не задавал лишних вопросов, поинтересовался только, не спустили ли его с лестницы и пригодилась ли елочка.

— Да. Все сработало.

Лева вдруг почувствовал себя этаким ухарем, ему захотелось небрежно похвастаться вымышленной легкой победой, но Аллегро опередил его, по своей привычке резко сменив тему разговора, “сделав модуляцию”, как он по-музыкальному выражался :

— Я тут на компьютере проверял орфографию в одном тексте, так он мне предложил слово “киллер” заменить на “Шиллер”. Здорово, да? И спрашивает, заменять или добавить незнакомое слово в свой словарь. Проблема прямо-таки философская.

Они еще немного поболтали, но стали мерзнуть промокшие ноги, поздравили друг друга с наступающим и расстались до будущего года.

Вернувшись с собачьей прогулки, проклиная погоду, но уже абсолютно протрезвев, Лева подумал, что все-таки надо позвонить Ольге. А с чем? Предлагать помощь как-то нечего — всем вчера обеспечил, спрашивать, как нога — фальшиво, что, собственно говоря, могло измениться за сутки. Ситуация себя исчерпала. Хотя Лева и собирался занести в итоги года это знакомство, но лишь как курьез, первый прорыв одиночества. Так он сидел, задумавшись, перед телефоном, пока не вздрогнул от резкого междугороднего звонка:

— Слушай, я знаю, что виноват, но, сам знаешь, так бывает, ты уж меня прости…

Голос был явно пьяный, слышно было плохо, и Лева никак не мог понять, кто и за что так исступленно молит о прощении.

— Тут такие люди, надо уважить, просят остаться на Новый год, ты уж потерпи еще пару дней, она же собачка смирная…

Вот это кто! И вдруг Лева совершенно неожиданно для себя прямо-таки взвыл дурным голосом:

— Вышвырну на улицу!

А хозяин безвинной твари, почему-то резко разделяя слова и на каждом делая ударение, убежденно отчеканил:

— Не верю.

И повесил трубку.

12

Нельзя сказать, что все ее бросили. Звонили, сокрушались, давали советы, искренне пытались придумать, кто бы мог ее захватить на машине. Но у Ольги не было никакого желания ехать калекой в веселую компанию. Часа в два ночи всем захочется проветриться, будут валяться в снегу (благо, погода сжалилась и в последний момент, как манну небесную, выдала приличную его порцию), дурачиться, взрывать петарды, а она останется в одиночестве или, того хуже, в обществе кого-то из перебравших мужиков и, ковыляя вокруг руин праздничного стола, станет пытаться придать ему сносный вид. Нет, она приговорена быть дома. Ничего страшного, в конце-то концов, всего лишь предрассудок. Правда, у нее даже шампанского нет, хотя она все равно открыть бутылку не сумела бы. Так что выпьет в полночь вонючей дешевой водки, купленной для компрессов, включит телевизор и сольется со всей страной. Люди смотрят одно и то же и делаются как бы знакомыми, если не родственниками. Как в анекдоте: “Куда вы поедете отдыхать?” — “В Санта Барбару.” — “Почему туда?” — “Так я же там всех знаю”.

Еще утром она обнаружила, что от мыла остался тоненький лепесток, налила в мыльницу шампунь, вымыла руки. А если бы она сломала ногу и села дома надолго? Нет никого, кто купил бы это несчастное мыло не в виде одолжения, любезности или по дружбе, а просто как нечто само собой разумеющееся: “И не забудь купить мыло”. Это и называется одиночеством. Вот няня прожила, как она говорила, “одиноческую жизнь”, но всегда была Оля, которую та с гордостью называла “моя воспитанница”. Взять, что ли, девочку из детского дома? Но едва ли она сможет полюбить чужое по рождению и воспитанию существо. А может, родить ребенка? Подумаешь, тридцать пять лет. Но страшновато, мало ли что с ней, Ольгой, случится, а девочка (почему-то Оле не приходило в голову, что родиться мог бы и мальчик)… Не могла она, сирота, так рисковать. Но ведь где-то будет же отец. Хотя одной, конечно, трудно, вон, Лера практически спихнула дочь на бабушку. Кстати, надо бы позвонить, нехорошо с Лерой получилось.

Ольга пыталась сибаритствовать, взяла книжку, устроилась под пледом на диване — не читалось. Потом немного подремала, но разбудил звонок с работы, порадовали, что отвалили большую новогоднюю премию, спрашивали, не прислать ли с курьером, сетовали, де, без нее праздник не праздник.

Она не то что была уверена, подразумевала, что Лева появится, и, стараясь поменьше наступать на больную ногу, приготовила свое коронное блюдо — сладкий плов. Курагу и чернослив резала сидя, а когда высыпала рис на сковородку, вспомнила Левины восторги по поводу ее посуды и улыбнулась — конечно, появится.

Так день, переваливаясь, докатился до вечера. В восемь часов, проголодавшись, Оля принялась за плов. Замурлыкало радио: “Я -это ты, ты — это я”… Почему, собственно, она решила, что он придет? Маленькое приключение — и только, забытое за предновогодними хлопотами. У них даже не случилось эффекта попутчика в купе, которому успеваешь рассказать всю свою жизнь. Несколько лет назад она загремела в больницу с приступом аппендицита. В послеоперационной палате с ней лежала милая женщина, с которой они были неразлучны неделю и, казалось, подружились навсегда. Но, вернувшись в обычную жизнь, не нашли места друг для друга, два-три телефонных разговора, и отношения увяли. Они были объединены лишь тем, что ясным сентябрьским утром у обеих одновременно закололо в правом боку.

Весь вечер она бессмысленно ковыляла по квартире. То включала, то выключала телевизор, то бралась за какое-то шитье — все валилось из рук. Нечего ждать, она сама все погубила своей истерикой. В чем он виноват — рассказывал о своей работе, сама, между прочим, и попросила. А она сорвалась на ровном месте. Да кто ж ей позвонит после такой сцены!

Перед сном, подойдя к зеркалу в ванной, чтобы смыть напрасно прожившую весь день на ресницах тушь, Оля заплакала от обиды, даже не отметив, что плачет всего шестой раз в жизни.

13

В комнате витало предвкушение праздника. Пахло детством, родительской квартирой, мамиными любимыми духами “Серебристый ландыш”, влажными испарениями еще не высохшего после уборки пола, всеми сразу кухонными, “гостевыми” ароматами, где в немыслимо сладкий букет смешалась квашеная капуста и заварной крем, и над всем этим главенствовал, вплывая в ноздри и заставляя проглатывать слюну, запах заточенных в духовку пирогов.

Собственно, пирогами и пахло, остальное было работой Левиного воображения. Пиршество намечалось с размахом. Женька решил собрать огромную компанию, только небольшую часть которой составляли постоянные обитатели квартиры. Заправляли всем незнакомые Леве девицы, которые постучали в его дверь рано утром, критически оглядели комнату, постановили, что здесь будет раздевалка и попросили сдвинуть в угол нехитрую мебель. “Хорошо, что хоть не курилка”, — подумал некурящий Лева, получив достойный ответ на свой дурацкий вопрос, где он будет спать — “Кто же спит в Новый год!” Потом он послушно перетаскивал какие-то столы, опять, как накануне на работе, открывал бесчисленные консервные банки, но среди дня, устав от щебета, закрылся в своей разоренной берлоге и набрал Ольгин номер.

Она сказала, что рада его слышать, похвасталась, что нога немного лучше, он в ответ, как провинциальный остряк-конферансье, бодряческим голосом спросил, когда они смогут отправиться на танцы .

В это время распахнулась дверь, и в комнату ввалился сам Женька, волоча ящик кока-колы и громко распоряжаясь, куда что нести.

— У вас там народу полно? — спросила Ольга

— Да, целая толпа, — пробормотал Лева, делая отчаянные знаки, чтобы его оставили одного. — Я живу у приятеля, он гостей назвал на Новый год.

— И я жду гостей, — зачем-то наврала Ольга, и ее понесло, — куча друзей, все принесут, приготовят, а я буду сидеть, как королева.

— Понятно. А можно мне завтра прийти доедать? Я и посуду, как вы видели, могу помыть.

Ольгу охватила паника. Завралась. Но вчерашняя обида уже успела растаять, и радость билась где-то под ключицей, ища путь наружу и мешая говорить обычным голосом:

— Приходите.

— Спасибо. С Новым годом, Оля.

— С Новым годом!

Что-то вдруг изменилось вокруг него. Никто больше не раздражал, все сделались милыми, симпатичными, и даже тянувшая за душу необходимость поздравить родителей обернулась азартом выбора щедрых подарков, приятным путешествием в метро в окружении улыбающихся людей, как бывает только раз в году, и вовсе не такой трудной беседой за чаем, какую Лева рисовал себе уже две недели.

Родители осуждали его развод, мать периодически перезванивалась с Таней, но в силу глубокой порядочности они ни словом не обмолвились об оставленной квартире, только настойчиво предлагали Леве переехать к ним.

Лева сейчас смотрел на них новыми глазами. За столом на кухне сидели живые объекты его научных интересов. Родители, конечно же, были “отцами”, но, с другой стороны, пока оба работали и считались ценными кадрами, вместе с пенсиями и привычкой жить по средствам денег хватало, однако призрак нищей старости уже витал в доме и его контуры нет-нет, а все явственнее проступали то в одном, то в другом углу.

Лева вспомнил внезапную Олину вспышку ярости — да уж, в бестактности его недаром упрекали, нашел подходящую тему. Ему стало стыдно: все изыскания на самом деле — сухая теория, а вот они сидят — живые и здоровые, те, благодаря кому он появился на свет, и они будут до конца дней мучить и мучить друг друга, как умеют мучить только близкие люди, и это, видно, закон природы. А тот, кому суждено будет прожить дольше, будет мучиться воспоминаниями, и все ему будет казаться, что он был виноват, а его начнут тем временем мучить подросшие дети.

Новогодний вечер, подарки, елка не располагали к неприятным объяснениям, и в шумную, уже наполнившуюся гостями квартиру Лева явился в самом веселом расположении духа. Было как-то по-студенчески беззаботно, вкусно, кто-то принес кучу звериных масок, в которых даже самые неуклюжие не стеснялись танцевать, Леве давно не было так хорошо, он любил весь белый свет, жизнь была прекрасна и не терпелось всех вовлечь в этот праздничный круговорот. Часа в два ночи он улегся на ворох шуб, заткнул чьим-то шарфом дверь и позвонил Ольге.

Она подошла не сразу, голос ее показался Леве сонным, он, на волне эйфории, конечно же и не подумал представиться, а она не узнала его и переспрашивала дважды в ответ на его пьяновато-игривое “ну как же так”.

— Извините, Лева, я уже спала.

— Что же гости так рано разошлись?

Вопрос повис в воздухе, и Лева вдруг ясно понял, что не было никаких гостей, а он, осел, не предложил приехать к ней, и теперь все-все безвозвратно погибло. Что именно погибло, он не мог бы сформулировать, но ужас содеянной ошибки сковал его немотой.

— Лева, простите, я вам наврала. Не хотелось, чтобы меня жалели. Встретила Новый год в гордом одиночестве. А теперь и вправду сплю… Алло, что вы молчите?

— Оля, я полный идиот, я должен был это понять. Я все равно приеду завтра, можно?

— Что значит “все равно”?

— Что посуду мыть не надо.

Она засмеялась:

— До завтра.

Что-то мокрое ткнулось Леве в руку. Собака радостно облизывала временного хозяина. Бедная, испугалась, такая толпа, забилась в угол. И, гладя не то пушистую шубу, не то собачью спину, он сказал шепотом на ухо дворняжке: “Слушай, как бы я не влюбился”.

14

Знал бы Лева, попивая чай у родителей, что в это время происходило в Олиной квартире! Вся прихожая была заставлена обувью. Господи, сколько барахла! Самое время повыкидывать, провожая старый год. Но сейчас не до того. За глупости надо расплачиваться. Закованная в эластичный бинт нога решительно не желала втискиваться ни в один сапог, но в конце концов Ольга с каким-то остервенением содрала повязку и, от злости почти не чувствуя боли, резко дернула “молнию”. Недалекий путь до соседнего магазинчика дался ей, как Суворову переход через Альпы. Ночью подморозило, а даже мельчайший ледяной бугорок впивался в ступню. “Ничего, ничего, — растравливала она себя, тихонько охая и тщательно выбирая, куда бы поставить ногу, — так тебе и надо”. У прилавка она продолжила казнь, сопровождая каждую следующую покупку язвительными мысленными комментариями: “Значит, сыра граммов двести (он всегда остается), колбаски такой-сякой по сто, парочку свежих огурчиков и помидорчиков, баночку маслин (как приду домой — открою и половину съем), есть салаты готовые в коробочках, переложу в салатницы, дескать, почти все смели, обжоры.” Хуже было с выпивкой, не выливать же три четверти из купленных бутылок? Ей стало вдруг ужасно стыдно за тщательно готовящуюся инсценировку: “Может, еще гору грязной посуды бутафорскую соорудить!”

У выхода из магазина примостился цветочный киоск. “Что ли, самой себе цветы купить”, — не могла успокоиться Оля. И вспомнила, что ее аппендицитная сопалатница рассказывала, как в юности, страдая от неразделенной любви, а еще больше оттого, что все в доме, казалось, понимают это и ее жалеют, стала посылать сама себе письма, надписывая адрес на конверте измененным почерком. Интересно, что поначалу она вкладывала в конверт чистый лист бумаги — важен был лишь факт получения письма, но постепенно увлеклась и стала писать все более и более длинные послания. Для создания иллюзии подлинности она даже ездила на другой конец города, чтобы там опустить конверт в почтовый ящик и не выдать себя штемпелем.

Обратный путь с довольно увесистой сумкой, дался еще труднее. Стянув ненавистный сапог, она долго сидела в кресле, положив ногу на придвинутый стул. Лере наврала, что будет не одна, а перед Левой и вовсе перья распушила — “куча друзей”… И зачем врала? То есть, ясно — зачем. Даже кристально ясно.

Ольга вздохнула и почему-то пошла в папину комнату, куда она с похорон почти не заходила. Она не могла сказать, действительно ли оттуда не выветрился еще запах лекарств или он охватил ее по привычке, как только открыла дверь. Надо же, в сущности и маму, и его погубили “великие стройки коммунизма”. И через край бивший энтузиазм. Но какой же счастливый однажды пришел отец домой и сообщил, что написал заявление о выходе из партии, как она еле удержала его, когда он в августе рвался защищать Белый дом. А потом оказалось, что все эти стройки — за границами, и отец горько шутил, что собственно для России, как выяснилось, не сделал ничего. Он страшно переживал, что личная жизнь Олина не складывалась, в последние годы у него возникла навязчивая идея размена квартиры, он боялся, что мешает ей. Да на что можно было разменять их хрущевский рай! Вот теперь никто не мешает… Она сидела и по своей дурной привычке накручивала волосы на палец, туже, туже. Зря она так на Леву набросилась. Можно подумать, что их с отцом отношения были идиллическими. И вдруг поймала себя на мысли: “А Лева бы ему понравился”.

Ну и пусть сегодня у всех праздник, зато завтра, когда еле-еле ворочая языком от недосыпа и тяжело ступая от вчерашних возлияний и обжорства все будут ползать, как помятые тени, она встанет утром, с удовольствием примет ванну, вымоет голову, наденет что-нибудь уютное, но красивое и начнет новый год с неспешного завтрака, а потом Лева позвонит в дверь.

Но звонок в дверь раздался в тот же день, в половине одиннадцатого вечера. Этого она никак не ожидала, но прямо-таки разлетелась, забыв и про ногу, и про затрапезный вид. На пороге стояла Лера.

— С Новым годом, моя хорошая, — фальшиво-сладкой и нарочито громкой скороговоркой пропела она, — пусть у тебя все-все будет хорошо. Брат решил ехать на машине, на улице такая гадость, опять все развезло, а я говорю, крюк невелик, давай Ольку поздравим. Вот маленький подарочек тебе привезла.

Она протянула Оле какой-то блестящий пакетик, а сама все тянула шею, заглядывала ей за спину, кто же, кто скрывается за Олиным “не одна”.

— Спасибо, Лера, ты как всегда на высоте.

Прозвучало издевкой, хотя Оле меньше всего этого хотелось. Но Леру распирало любопытство, и она решилась на наводящий вопрос:

— У тебя уже стол накрыт?

А сама все ближе и ближе подходила к середине коридорчика. Странно — такая аккуратистка, у нее в прихожей всегда расстелены газеты у двери, и она их по сто раз в день меняет, а уж зайти в сапогах…

— Лера, я одна встречаю Новый год, так уж получилось.

— Так я и знала. Ну, одевайся, поехали с нами.

Оле показалось, что глаза ее хищно блеснули, добыча, готовая ускользнуть, опять плыла ей в руки. Оля покачала головой:

— Спасибо, но ко мне придут завтра с утра.

— Все ясно. Новый год встретим с “законной”, а наутро прибежим.

— Лера, твое мужененавистничество работает не всегда.

Они долго еще стояли, перекидываясь резкими репликами, Лера давно отступила обратно на коврик у двери, потеряв интерес к внутренностям квартиры, они говорили друг другу обидные и несправедливые слова и, казалось, этому не будет конца. Уже несколько раз за окном раздавался раздраженный автомобильный гудок, время отсчитывало последний час уходящего года, и кто-то должен был прервать этот бессмысленный бред.

— Лера, не будем ссориться, тем более под Новый год. Иди, тебе пора.

-Я-то пойду, а ты останешься в пустой квартире. Чтобы не скучать, возьми лист бумаги и напиши: “А кто идиотка”. И читай — слева направо, потом справа налево — все выйдет одно.

— Знаю, это палиндром называется.

Оля подошла к ней, обняла:

— Не сердись, все-таки всю жизнь вместе. И своих поздравь.

— Какое там “сердись”, тебя, дуру, жалко.

Когда на следующий день Оля открывала дверь Леве, она обратила внимание, что коврик еще хранил отпечатки Лериных сапог.

15

В комнате было совершенно темно. Обычно даже среди ночи какой-то непонятного происхождения свет чертил полосы на потолке, а иногда в сильный ветер полукруг фонарной тени то возникал, то пропадал в нижнем левом углу окна. Но циферблат часов белел всегда, и чуть напрягши зрение можно было если не разглядеть, так угадать положение стрелок. Сейчас же Ольга с трудом различила контуры будильника и не сразу увидела, что нарушило привычный порядок вещей. Шторы, шторы были плотно сдвинуты! Она уже много лет если и задергивала их, то лишь от летнего палящего солнца. Это была когда-то ее большая хозяйственная неудача, дурацкий проволочный карниз с крючочками вместо нормальной палки с кольцами. При каждом резком движении петельки срывались, как рыбки с крючка неумелого рыболова, занавеска провисала, пузырилась, и надо было, чертыхаясь, лезть на стремянке под потолок, чтобы на следующий день упустить другую беглянку. В конце концов она просто перестала дотрагиваться до штор.

Интересно, она вчера не обратила внимания, что Лева зашторил окно. Глаза привыкли к темноте и проявились стрелки часов — половина девятого.

Утро .

Она было испугалась — ведь он когда-нибудь проснется. И в ту же минуту поняла, что ее это не тревожит, стало легко и накатило девчоночье озорство. Она пощекотала его пятку большим пальцем ноги, но ощутила довольно резкую боль в лодыжке. И тихонько хмыкнула. У нее было доказательство, что она вовсе не собиралась оставлять Леву здесь на ночь — компресс, который, естественно, сполз и теперь болтался, как ножной браслет у восточных женщин.

Надо бы встать и привести себя в порядок (Лера называла эти утренние заботы реставрацией фрески), но нарушать тишину, темноту и полную расслабленность совершенно не хотелось. Пусть увидит ее, утреннюю, как есть. В конце концов, это только героини мыльных опер открывают глаза, уже побывав у парикмахера и визажиста. Она лежала на спине, разглядывая гобеленовый узор растянутых занавесок, как незнакомый, и мысли в голове неторопливо клубились, пока не оформились в народную мудрость: “Важно не с кем заснешь, а с кем проснешься”.

Ей почему-то опять стало чуточку страшно, и тут он открыл глаза.

— Ты не спишь?

Это первое в их жизни “ты” потребовало немедленного повторения, подтверждения, и она ответила несуразно:

— И ты теперь не спишь.

— Верно замечено. Доброе утро.

И легкий поцелуй, привычный, почти машинальный, и именно потому показавшийся Ольге таким сладким.

Когда она вышла из ванной, чайник уже закипал.

— Ты пьешь кофе?

— Да, растворимый, с утра.

— Ты с ума сошла, разве это кофе! Я куплю зерна и угощу тебя настоящим. Сколько сахара?

— А пить кофе без сахара тоже неправильно?

— Нет, почему же, это как раз дело вкуса. А чай ты тоже пьешь без сахара?

— Да.

— Быть не может! Какое мне счастье привалило!

— А ты что, борец против сахара — белой смерти? И вообще, не дай Бог, поборник здорового образа жизни?

— Да нет, просто с некоторых пор не переношу звона ложечки, когда долго-долго размешивают давно растворившийся сахар.

— Ну хорошо, если уж мы взялись выяснять привычки друг друга, и у меня есть вопрос: ты любишь яйца всмятку?

— Не знаю, что ты хотела бы услышать. Поэтому буду честен — терпеть не могу. Потрафил?

— Еще как. Тогда будем делать омлет.

— Чур я! На твоей сковородке это одно удовольствие.

— Льстец ты поганый!

Долгий завтрак выходного дня. Или, скорее, отпуска. Все-таки Рождественские каникулы проникли в российскую реальность. Болтали о ерунде. Выбрасывая в мусорное ведро яичную скорлупу, Ольга вдруг засмеялась:

— Слушай, мы ведь так и не сделали того, ради чего встретились.

— То есть как, по-моему очень успешно сделали не далее как сегодня ночью.

— Фу, как пошло. Нет, правда, как же курочка-ряба умудрилась расстроить ваш брак?

Лева задумался. Он не был настроен на серьезный разговор, а как иначе объяснишь, почему жил восемь лет с чужим, в сущности, человеком. Может быть, и неплохим, но невероятно скучным. Таня была экономистом, работала себе в каком-то тоскливом плановом отделе за мизерную зарплату, всячески противилась его желанию иметь детей, убивая неродившихся словами “нечего плодить нищету”. А потом вдруг поднялась волна спроса на бухгалтеров, она нашла хорошее место и жизнь наполнилась пропорционально достатком и попреками, Лева тогда вывел еще один безошибочный признак неинтеллигентности: если женщина кичится, что зарабатывает больше мужа. А вообще-то ей все было неинтересно, она неспособна была на игру. Однажды он спросил ее: “А что ты будешь делать, когда выйдешь на пенсию?” Она, как выяснилось, об этом никогда не задумывалась, но вопрос ее оскорбил.

— Что, неохота рассказывать, так не надо.

— Ну, смотри. Снесла курочка яичко не простое , а золотое. Дед бил-бил, не разбил…

— Вообще-то я эту сказку знаю.

— Тогда вопрос: почему дед и баба плачут, когда мышка хвостиком яичко разбила? Они же этого сами упорно добивались!

— Как-то никогда в голову не приходило. Может быть, им обидно, что маленькая мышка сумела, а они нет?

— Хорошая версия. А еще?

— Может быть, они надеялись, что оно все внутри золотое и потому не бьется, а мышка разрушила их иллюзию?

— Еще лучше.

— Но я не понимаю пока ничего.

— Не понимаешь, но готова порассуждать, а она долго-долго размешивала сахар, а потом под погребальный звон ложечки вынесла приговор: “Знаешь, незачем нам больше вместе жить”. И я согласился. Вот и все про курочку-рябу.

— Слушай, у меня есть более простая идея. Они хотели сделать омлет, а мышка разбила яичко и все вылилось на пол.

Так и длился этот день, замкнутый в пространстве квартиры. А под вечер Лева пошел за хлебом, перепрыгивая через огромные лужи во дворе, а потом почему-то обернулся и увидел, что Ольга стоит у окна. Она помахала ему рукой. Подходя к прилавку с чеком в руке, он вдруг остановился : “Это, что ли, и есть счастье?”.

17

Бесконечное сидение на кухне, “завтрак, перетекающий в обед и плавно переходящий в ужин с перерывами на любовь”, — так заключил Лева, когда вдруг оказалась, что магазин скоро закроется, а якобы оставшиеся от гостей припасы истощились, — “сколько, оказывается, можно съесть, если предаваться разврату по полной программе”. И стал надевать куртку.

— Ничего себе “по полной программе”, мы и рюмки не выпили.

— Это понимать как дополнение к списку покупок?

— В меру фантазии.

Фантазии хватило на бутылку шампанского. Они опять сидели на кухне. Было очень тихо, только время от времени подтаявший снег с крыши рушился в водосточные трубы и, набирая по дороге скорость, с размаху шмякался на землю, а мелкие льдинки стеклянной дробью завершали мелодию.

— Нет, меня первая любовь настигла не в детском саду, а в более зрелом, пионерском возрасте. Она была руководительница хора в музыкальной школе. Мне так хотелось, чтобы она слышала мой голос, что я орал изо всех сил, заглушая соседей, и в итоге меня переставили с середины на край ряда, и теперь я видел ее только в профиль. Но было ужасно приятно петь, подчиняясь плавным движениям ее рук.

— Полагаю, это признание доставило бы большое удовольствие психоаналитику, а я могу лишь сделать доморощенный вывод, что ты с детства любил, чтобы тобой дирижировали и тебе доставляло удовольствие плясать под чью-то дудку.

— Тебе палец в рот не клади. Ты-то, поди, всегда норовила верховодить?

— Вовсе нет. Но в пионерском лагере я была только раз в жизни.

— А где бывала летом?

— М-м, у нас был домик под Москвой, в маленькой деревне Щеглово. Папа его своими руками построил.

— А сейчас?

— Уже пятнадцать лет как нет его — отняли. Там недалеко аэродром, и для всяких служб потребовалось новое пространство. Протестовали, писали, жаловались куда-то. Местным жителям дали какую-то компенсацию, а нам — совсем кошкины слезки.

— Представляю, как твоему отцу тяжко было.

— Как ни странно — нет. Он считал, что это возмездие за затопленные им аулы и кишлаки. Сколько проклятий неслось ему в спину! А в итоге эти “рукотворные моря” превращались в мертвые соленые озера.

Она замолчала. А потом вдруг предложила:

— Пойдем, я тебе что-то покажу.

В отцовской комнате было холодно, два дня открыта форточка, но так мучивший Ольгу медицинский запах ушел. По одной стене от пола до потолка громоздился самодельный стеллаж, а напротив над диваном и письменным столом висело множество семейных фотографий и карта СССР с красными флажками, как в военных фильмах.

— “Течет вода Кубань-реки, куда велят большевики”, — прокомментировала Ольга, — но они-то были уверены, что вода принесет счастье Средней Азии.

Лева впился взглядом в книги. Сколько раз жена ругала его, упрекала, что в гостях вел себя неприлично, что нельзя приходить в дом и кидаться к книжным полкам, забывая о хозяевах. Он только огрызался: “А что, лучше бы я напивался?” — был, конечно, не прав, но ничего не мог с собой поделать. Книги были, по большей части, изданные довольно давно, в основном русская классика, собрания сочинений, но у окна — достижения свободы слова: серебряный век, эмиграция, только-только вышедший Бродский — такой же, что и Лева купил и оставил за той дверью, от которой у него теперь не было ключа.

— Интересно, что у меня нет азарта покупки книг, как был у отца, — Оля дала ему немножко времени погулять глазами по полкам.

— Зато у меня сверх меры.

Вспомнив о приличиях, Лева обернулся к фотографиям.

— Какая ты смешная маленькая!

— Да, я была похожа на чертенка — тощая, вертлявая. И вечно все путала. Папа любил вспоминать, как я примчалась из школы с криком: “А я знаю, кто были первые люди: Адам и дама”.

— Слушай, это гениально!

И они снова сидели на кухне и молчали, а потом завели игривый спор, делать ли компресс или он все равно не доживет до утра, а потом зажгли свечку и перешли в комнату и пили ледяное шампанское. И Оля сказала, что они ведут себя как-то очень уж тривиально, и Лева согласился. Но все эти слова не значили ровно ничего, потому что у них не было прошлого — ведь они прежде не знали друг друга, не было будущего — кто же в счастье думает о реальности, а было только настоящее, та беззаботная полуявь начала, о которой нельзя рассказать словами, а потому каждый думает, что так происходит только у него и не допускает кощунственной мысли, что стрелы Амура поражают всех одним и тем же ядом.

Content

Елена Холмогорова.
Сиротская зима.
Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15