Анатолий Грешневиков

Дом толерантности (сборник)

© А.Н. Грешневиков, 2017

© Книжный мир, 2017

Толерантность

Роман

Глава первая

– Скажите, Анастасия Григорьевна, в нашем доме никто не сошёл с ума?

– Ты о чем, Маша?

– Второй день покоя нет. А у меня зачеты, два экзамена… Вместо учебы я слушаю какие-то непонятные музыкальные звуки, стоны… Что случилось?

– Ты про нового жильца спрашиваешь? Это он пустую квартиру библиотекарши занял, вот и обживается. Парень приезжий, Анзором зовут.

– Из Дагестана? Из Чечни?..

– Нет-нет, не иностранец он, наш…

– Как-то странно, Анастасия Григорьевна, один человек приехал, а дом уже на ушах стоит, будто все наше училище в него перебралось.

На разбитом, шатающемся влево-вправо деревянном столе вахтерши, стояла праздничная бутылка шампанского, а рядом коробка конфет. Среди обшарпанных стен конуры, где сидела улыбчивая старушка, за мутными стеклами, увешанными объявлениями, этот подарок смотрелся так же нелепо, как если бы на столе со строгой белоснежной скатертью стояло ведро с веником. У Маши промелькнула мысль: наверняка бутылку Анастасии Григорьевне преподнес новый жилец. Но утреннее настроение у нее еще только налаживалось, к долгой беседе не располагало, и она, лениво помахав старушке рукой, выпалила скороговоркой, направляясь к выходной двери:

– И я сегодня буду пить шампанское. У меня день рождения!

– Ой, надо же, а я, старая, забыла. Ты мне в воскресенье говорила… Поздравляю, Маша! Тебе же теперь восемнадцать лет!?.. Возьми-ка мое шампанское.

– Как можно, бабушка Анастасия?.. Угощайся сама да за меня выпей. Спасибоньки, меня тут уже нет.

Она выпорхнула во двор. В лицо пахнуло весенней свежестью. Вокруг дома раскинулся тихий сквер из высоких и стройных берез. Среди них росла рябина – раскидистое дерево, которое в детстве Маша посадила вместе со своей бабушкой. Сегодня, в день рождения, ей захотелось прикоснуться к нему, упорно и безнадежно тянущемуся ввысь за березами. По дороге из распахнутого окна под ноги Маши вдруг упали, будто кирпичи, две толстые книги. Вздрогнув, она замерла на месте и от испуга прижала руки к груди. Через несколько секунд на лужайку опять одна за другой вылетели книжки с шуршащими на ветру страницами.

– Эй, зачем книги выкидываете?! – сердито крикнула Маша.

Вчера в холодном зале библиотеки, укутавшись в шарф, радуясь возможности держать в руках дорогую сердцу книгу, она читала потрепанные страницы с ритмически точными словами, наполненными той любовью к человеку, коей пронизана вся купринская проза… А сегодня ее очаровательный Куприн валялся на земле, едва проросшей травой. Великий Куприн, а еще Шмелев, Бунин, Короленко, Лермонтов, Есенин, Лесков… Ее глаза едва успевали читать фамилии авторов, названия книг, наваленных кучей под распахнутыми настежь окнами. «Боже мой, каким образом здесь собралось столько чудных книг?» – подумала она. Потом вспомнила: вахтерша сказала, что в их доме жила библиотекарь. «Вот беда, мы ведь и не знали друг друга, не общались, а я могла запросто брать эти книги у нее». Машу охватила неожиданная обида за себя. Нет теперь этой возможности: спускаться на нижний этаж, заходить к человеку, у которого были собраны литературные труды многих писателей, чьи имена заставляют сердце учащенно биться.

Только вот у одного человека сердце бьется от счастья держать в руках интересную книгу, а у другого оно торжествует от удачи избавиться от нее.

В открытом окне второго этажа мелькнула фигура парня в цветной рубашке. Маша не успела его разглядеть. И когда к валяющимся на улице классикам приземлились несколько томиков стихов Тютчева, ее суровый голос заставил новосела выглянуть.

– Перестаньте швыряться. Вам не стыдно?..

– Почему стыдно?

– Это же книги.

– Они никому не нужны.

На подоконнике завис крепко сложенный парень с круглым темным лицом и пытливыми глазами. Его слова звучали вежливо, а взгляд бегал по фигуре Маши. Та оробела. Чуть сама не стала осматривать себя. Розовое платье кокетливо обтягивало ее талию, грудь, бедра. Оно всегда на ней в праздники – легкое, воздушное, придает уверенности, подчеркивает молодость.

Под усами парня разлилась улыбка. Только речь по-прежнему звучала укоризненно.

– Знаете, книги я предлагал соседям – возьмите, не берут. Позвонил в библиотеку. Тоже отказались… Знаете, девушка, они сказали, книги старые, таких у них полно.

– На улицу их выкидывать нельзя.

– Тут всего много. Они, как и мебель старушки, мешают. Ремонт нужен.

– Я бы на вашем месте оставила их себе.

– Зачем они мне? Пользы от них нет. А квартира пусть будет просторной.

– Тогда я одну книжку с вашего согласия возьму.

В ее тонких руках зашелестели страницы. Напряженные губы прочли вслух:

– Куприн. «Гранатовый браслет». Читали?

– А вы книжки читаете?

– Да.

– Время не жалко. Приходите вечером к нам, у меня друзья приедут, дискотека будет, танцы, вино, музыка. Меня Анзор зовут. А как, девушка, ваше имя?

– Я не знакомлюсь на улице… Извините, мне пора.

Маша испугалась предложения незнакомца, презрительно поджала губы и стремительно направилась вдоль зеленого сквера на остановку.

– Заходите, – кричал ей в спину Анзор. – Мы же теперь в одном доме живем.

Ей не хотелось ни отвечать, ни затевать новый разговор. Сваленные в кучу на земле бесценные книги занимали все ее воображение. Теперь они пропадут. Вчера был дождь, будет он и сегодня, и коллекция умершей библиотекарши размокнет, погибнет. Люди не взяли книжки домой. Их трудно понять… Она бы каждую забрала, только испугалась, вдруг этот наглый парень с масляными глазами будет приставать потом каждый день.

На остановке Машу с волнением ожидал, прогуливаясь взад-вперед мимо людей, высматривающих нужный автобус, однокурсник Денис Каштанов. Огромная шевелюра кудрявых волос не могла скрыть синяк под глазом. В его руке яркими огоньками пылали несколько гвоздик. Таких цветов на таких длинных ножках Маша еще не видела. Потому обрадовалась и букету, и вниманию Дениса, который не скрывал своего желания превратить дружбу во время учебы в театральном училище в более серьезные отношения. Она вознаградила его поцелуем в щеку. И, широко открыв озорные глаза, спросила:

– Синяк еще не сошел?

– Боюсь, что не пройдет и дня, как у меня под другим глазом засветится еще одна гвоздика.

– А ты не дерись, не лезь, куда не просят.

– Ладно. Поздравляю тебя с днем рождения. Надеюсь, в этот день ты не дашь мне повода заступаться за тебя.

– Последний раз ты не защищал меня, а просил мальчишек в автобусе уступить мне место. А я стояла спокойненько, ни о чем тебя не просила…

Так оно и было. Занятия тогда в училище затянулись, измотали ребят. Ну, Денис и попросил здоровенных бугаев уступить даме место. Сказал вежливо. Только слово за слово и незаметно перебранка перешла в мордобой. Пострадал джентльмен. За год знакомства с ним Маша помнит не одну драку, затеянную в ее присутствии. И всегда Денис оказывался пострадавшим, то с побитым лицом, то с пораненной рукой. Отсутствие физической силы, возможности дать наглецам по заслугам тяготило ее, но бесстрашие, с которым он обрушивался на обидчиков, наоборот, вызывало доверие и порой даже восхищение. Вряд ли какая девушка останется равнодушной, увидев перед собой рыцаря… Денис нравился. Располагал к себе и его уступчивый характер. Но поцеловать себя Маша ему ни разу не позволила. Держала на дистанции.

– Денис, ты хороший парень, – призналась однажды она ему. – Но мне нужен другой человек, свой в доску…

– Сильный?

– Нет-нет, ты не про то говоришь. Женщине нужен защитник. Конечно же. Но ей, но мне нужен человек, который интереснее меня, содержательнее… Не ровня, как мы с тобой. А выше меня во всем… Чтобы я за ним шла в огонь и воду. Ты догадываешься о чем я?

– Тебе нужен альпинист. Давай, я стану им.

– Альпинист? – грустно переспросила она однокурсника и тотчас замолкла, поняв, что тот посчитал ее взбалмошной и наивной.

Больше он не лез с поцелуями. И тот разговор не имел продолжения. Просто Денис решил надоедать тихо, неназойливо, красиво. Быть всегда рядом. Выжидать. При случае заступиться, получить по физиономии, но за честь дамы. И пусть его соперники всегда наглее, сильнее. Пусть она жалеет его, часто видит с расквашенным носом… Других-то не жалеет. И в конце-то концов сегодня на день рождения никто из однокурсников не идет к ней домой, а он приглашен. Выходит, не все потеряно.

Весеннее солнце сопровождало разговорчивых студентов всю дорогу до училища. Заглядывало не только в автобусные окна, но и в просторную аудиторию, где шли занятия, и друзья Маши ожидали скорейшего их окончания.

Гвоздики одиноко лежали на столе самой очаровательной однокурсницы. Денис молча поглядывал на них и сиял изнутри, ведь никто не догадался на день совершеннолетия преподнести ей букет цветов.

А Маша радовалась тому, что Денис в этот день не отходил от нее. И дружный поход в кафе, и шумная веселая дискотека, и медленный танец в обнимку, все прошло так, как и положено, по счастливому сценарию, к взаимному удовольствию всех. Даже отец останется довольным. Он дал деньги на кафе и сказал строго: «Погуляйте так, чтобы обиженных не было, и, главное, чтобы у тебя затем хватило сил посидеть с нами за домашним столом и понять, что без нас праздник не праздник». Отец больше мамы любил семейные застолья. Для него любое незначительное событие служило поводом собрать родных, близких, друзей и, когда все собирались, он брал власть над коллективом, заводил всех на глубокомысленные беседы, а потом гости так увлеченно и искренне пели, порой под гитару, но чаще без нее, что не хотелось расходиться.

Любовь к отцу у Маши была чрезмерной. С ним она ходила по тайге, сидела у костра, с ним совершала вылазки по музеям и выставкам. Отец хоть и работал геологом, но в душе всегда оставался художником. Ему везде и всюду было интересно жить. И этот интерес к жизни он пробудил в своих детях.

Он жаждал вырастить сына-помощника. Передать тому стремление открывать тайны природы. С мамой, Ольгой Владимировной, они встретилась в экспедиции, где та стряпала наваристую уху из тайменя, там, в сибирском поселке, она родила двух дочерей. Третьим должен был появиться на свет Михаил. Будучи беременной, мама постоянно слышала радостные возгласы отца: «Нашему роду нужен Михаил-Архангел».

Рожать довелось в Москве. Отца повысили по работе… Но вместо Михаила он получил в наследники Машу. Ей и достались уроки опытного геолога. Отцу пришлось мотаться по срочным экспедициям. Конечно, он не сдался. Мальчик родился. Четвертый по счету. Назвали Максимом в честь друга, такого же непоседы-геолога, отважного и честного, принявшего пулю в сердце от браконьера.

Максим увлекся компьютерами. Тайга его не манила. Горы не звали. И вообще он не любил странствовать, откровенничать у костра… Отец переживал. И Маша чувствовала это. Ей больше всего хотелось заменить собой Максима.

Вот и сегодня – она рвалась в семью, желая обнять отца и вспомнить вместе с ним, с его друзьями, как над тайгой, под свинцовыми облаками они провожали вдаль возникшую из небытия ровную вереницу ослепительно белых птиц, как одна из них, с крыльями, отмеченными по бокам черной полоской, отозвалась на свист отца и села рядом на лесную лужайку. Она знала: ему нужна беседа о походах, о рыбалке, о редких камнях…

На вечерней улице студенты долго ловили такси.

– Боже, как хорошо, что у меня сегодня день рождения, – призналась Маша, взяв под руки подвыпившего Дениса. – Мы с тобой летим на крыльях домой, а там нас ждет мой драгоценный папанька. Он тебе понравится. Ты даже не можешь себе представить, какой у меня отец?! Голова!.. Силища. Талант.

– Мне кажется, Маша, ты, выпила шампанского больше, чем я, – ушел от разговора ухажер.

Дом с березами под окнами еще не спал. Во многих квартирах горел усталый свет. Такси остановилось у детской площадки. Дверца открылась, вступившие на землю ноги Маши неожиданно подкосились… Девушка чуть не упала.

– Мог бы и руку подать, – сказала она отстраненно.

Денис взял ее под локоть, и они дружно шагнули к подъезду.

На вечернем небе заметно менялись краски, они то горели ясным огнистым цветом, то бледнели, затухали и вновь усердно вспыхивали. Сквозь густую березовую чащу пробивался загадочный свет. Они остановились. Денис увидел рядом лицо Маши, ее большие глаза блуждали по небу. В них таилась очаровательная детская робость. Губы ее дрогнули… В такие секунды срываются первые поцелуи. Ему хотелось прильнуть к ней, но решительность оставила его.

Движению по освещенной фонарями дорожке неожиданно преградила путь какая-то груда брошенной мебели.

Первым на глаза попался нестандартный комод. Заваленный на бок, он выказывал прохожим красоту своих четырех низких ножек в виде львиных лап. За ним лежали побитые стулья, столы, кресла, диван. Давно потерял своё былое величие подзеркальный столик, осколки зеркала помутнели от влажности. Маша отошла в сторону, чтобы не поранить ноги. Сзади на нее глядел громадный шкаф. Видимо, книжный. Внутри, на крепких полках, застряли тоненькие желтоватые брошюрки.

– Знаешь, Денис, такие толстые шкафы Гоголь иронически называл «старыми знакомыми».

Сгорбленная фигура студента быстро передвигалась от кушетки, к дивану, от дивана к столу с выбитыми ножками.

– Выкинуть такой антиквариат?! – ворчал шепотом он, качал головой и продолжал, прищуривая глаз, высматривать старую мебель. – Какой болван выкинул это богатство?!

– При чем тут богатство? – возразила она. – Тут лежит история. В нашем доме, оказывается, жила интересная старушка, работала библиотекарем. А я и не знала. Вот стыдоба-то. Вся эта старомодная мебель – из ее квартиры. Эта мебель – ее жизнь. И новый квартирант, пустышка такая, все выбросил. Выкинул ее жизнь, историю, как ненужный хлам. Он утром и книги вышвыривал из окна… Кажется, вон и они в куче лежат.

Под окнами, действительно, громоздилась пирамида из бумаги. Некоторые стопки лежали ровно, книжка на книжке. Видимо, новосел удосужился выйти на улицу и навести небольшой порядок.

Денис громко открыл дверцу шкафа, достал пыльную брошюрку. Полистал, пробежался глазами по тексту… Неожиданно замер на понравившемся стишке. Прочел его неубедительно, вяло:

Хорошо, что нет Царя.

Хорошо, что нет России.

Хорошо, что Бога нет.

Только желтая заря,

Только звезды ледяные,

Только миллионы лет.

Хорошо – что никого,

Хорошо – что ничего,

Так черно и так мертво,

Что мертвее быть не может

И чернее не бывать.

Что никто нам не поможет

И не надо помогать.

– Кто автор? – спросила Маша, скрывая взволнованность, закусив осторожно нижнюю губу.

– На обложке написано: Георгий Иванов.

– Самиздат.

– Откуда такая уверенность?

– Брошюрка потрепана от времени. Автор – эмигрант, покинул страну после революции. Жил в Париже, а тосковал по России. А, согласись, какие по форме безукоризненные стихи! Про содержание я уж не говорю.

– А ты бы могла жить за границей?

– Я что, дурочка?

– Сейчас многие тикают из страны.

– Если бежать, то не обязательно за бугор, по мне так лучше деревни убежища нет. И тишина, и романтика, и с голодухи не помрешь.

Стопки беспризорных книг манили к себе. Маша не удержалась, подошла. В окнах второго этажа, где утром торчала голова нахального парня, царила темнота. Стыдно притрагиваться к чужому имуществу. По рукам пробежал неприятный холодок. Чувство сильной обиды и стыда охватило душу. Мысленно она еще раз отругала новосела за утренний разбойный поступок. Именно разбойнику свойственно жечь и уничтожать книги. Она присела на корточки у одной стопки. Знакомые фамилии – Лесков, Мельников-Печерский, Тургенев, Есенин, Тютчев, Толстой, Достоевский, Шмелев… Перечисление великих имен придало ей уверенности, и она неожиданно для самой себя начала накладывать на левую руку тяжелые, увесистые тома.

– Давай перенесем все эти книги в подъезд, – предложила Маша, и, не дожидаясь отклика подошла к двери. Быстро открыла ее и скомандовала вахтерше:

– Анастасия Григорьевна, мы с вашего разрешения затащим сюда книжки, в уголок сложим.

– Заносите!.. Раз уж заносишь, – заворчала старушка, выйдя из своей застекленной конуры и косо, с предубеждением осмотрела Дениса. – Только потом куда их девать?!

– Разберут добрые люди.

– Добрые? Откуда они возьмутся, когда кругом зло, и все ненавидят всех. Новый жилец Анзор сказал, что оттащит их к мусорным бачкам, на вывоз…

– Для таких книжек нет места на мусорной свалке. Подержите лучше, Анастасия Григорьевна, дверь.

Безропотный Денис спешил всю тяжелую работу выполнить сам. Даже прибежавшая от мусорных баков крупная косматая собака не остановила его. Он лишь буркнул что-то непонятное в ее адрес, посмотрел на ее спину серо-бурого цвета, характерного для кавказской овчарки, и осторожно отодвинул Машу в сторону, заслонив собой.

В подъезде пахло половыми тряпками.

За углом бабушкиной конуры росла гора книг. Руки у Маши уставали, немели, приходилось делать паузы и стоять, глядя сквозь обнаженные прямые сучья деревьев на неподвижное небо. Когда к ее ногам приближалась собака, она инстинктивно прижималась к Денису. Это трогало сердце уставшего парня.

Помощь пришла неожиданно. Около детской площадки остановилась легковая машина. Из нее к ребятам подошла пара взрослых людей. Маша узнала папиного друга Алексея Константиновича с женой.

– Машенька, привет, родная! – забасил прокуренный голос давнего таежника. – Тебе восемнадцать, и я рад за тебя. Наши поздравления.

Он попытался вручить ей коробку, перевязанную алой лентой, но увидел, что ребята заняты делом, сразу сориентировался и тоже стал переносить книги.

Жена таежника тетя Зоя стояла в стороне. Ее лицо выражало недовольство, в первую очередь, оттого, что время тянулось мучительно долго. В ней жил скверный характер. К тому же она не любила детей. И это чувство ей никогда не удавалось скрыть… Между тем у самого Алексея Константиновича, обожающего многодетную семью друга, часто вырывалась грустно-ироничная фраза: «Жаль, демографии я ничем не помог». Еще тетя Зоя страдала черной завистью. Стоило у кого-либо из друзей в доме появиться новому телевизору или иному предмету быта, как она становилась мрачнее тучи, разговаривала через губу, сыпала обидные реплики. Друзьям это было известно. Они все ей прощали. Среди них прижилось правило: «Мы дружим не с Зоей, а с Алексеем Константиновичем, а раз тот любит завистливого человека, то и мы его любим».

Зоя была моложе супруга – невысокого роста, худощавая, выглядела она изящно, несмотря на широкое лицо, прямой нос и маленькие глазки, в которых проглядывало выражение какого-то непонятного равнодушия.

Собака прижалась к ногам таежника. Ее умоляющие глаза просили еды.

– Придется делиться…

Алексей Константинович достал из внутреннего кармана плитку шоколада. С силой разломил ее пополам, одну половинку кинул в открытую пасть, другую вернул на место. Пес слопал сладости и снова вытаращил грустные голодные глазищи на благодетеля. Тот замахал руками.

– Нет, дружище, горький шоколад мне тоже очень нужен, я, видишь ли ты, борюсь с ожирением, потому торты на днях рождения не ем.

Молодежь рассмеялась.

– Алексей Константинович, папа знает твои слабости, – призналась Маша, придавая голосу как можно больше сердечной теплоты. – Специально покупает горькие конфеты.

– Свои слаще…

Можно было и дальше шутить, но дело сделали, книги закончились.

Веселая компания ввалилась в лифт и полетела наверх, туда, где всех ждал праздничный стол.

В прихожей, при открытой двери, гостей встречал улыбчивый, довольный хозяин семьи Николай Степанович Мазаев. Как всегда, на его широких плечах плотно разместился темный свитер, смуглая кожа на подвижном, с ранними морщинами, лице была тщательно выбрита, глаза лучились добротой.

– Проходите, проходите, – зазывно гремел его голос. – Не стойте в дверях. Народ давно собрался.

Заметив рядом с дочерью, которая перекладывала из руки в руку пышные гвоздики, еще более волнующегося, растерянного парня, он порывался о чем-то его спросить. Но Маша опередила:

– Папа, это Денис, однокурсник… Не переживай за его синяк, он, как настоящий друг, пострадал за меня.

– Я тоже пострадавший, – подал голос Алексей Константинович. – Маша заставила меня таскать книги, а мне бы следовало утащить валяющийся рядом сундучок с просечными узорами, окованный полосками фигурно высеченного железа. Вы тут, Степаныч, такой мебелью раскидываетесь, аж оторопь берет.

– Подожди с сундуком, – распрямившись, сказал хозяин. – Позволь с хорошим человеком познакомиться. Про тебя, Денис, дочка нам говорила, слов не жалела, хвалила.

– Интересно, какие мои добродетели она отметила? – спросил студент, преодолевая робость, осторожно поглаживая синяк.

– Неравнодушный – так я говорила, – вонзив пристальный взор в Дениса, заявила Маша. – Про то, что ты образец скромности и образец настоящего мужчины, не говорила.

– Буду неравнодушным, – смущенно сказал студент, стесняясь уже не только своих слов, но и своего суматошно заколотившегося сердца. – Чехов не зря, наверное, писал, что равнодушие – паралич души.

– Тогда я напрасно проявил равнодушие, проходя мимо сундука, – бесхитростно засмеялся Алексей Константинович, уходя в зал и отворачиваясь от гневного взгляда хозяина дома. А взгляд этот, как и показанный исподтишка кулак, означал одно: не до мебели сейчас, ухажера дочки надо к себе расположить. Старый друг понял, потому без обиды ушел обниматься с хозяйкой и гостями квартиры.

– Мебель вытащил на улицу какой-то новый жилец, – в твердом голосе Николая Степановича появились нотки оправдания. – Конечно, он мог бы ее продать, там есть бесценные вещи, но ума не хватает. Завтра утром народ наверняка всё растащит.

– А я бы чужую мебель в свою квартиру не брал, – признался студент, с трудом напялив тряпичные тапки. – Чужая она и останется чужой.

– Мысль правильная. Как говорит наш дед в деревне, от добра добра не ищут. Идем к столу, Денис.

Зал уже гудел будто улей. Собранные за общим столом гости, не менее пятнадцати человек, весело общались, дарили имениннице подарки. Денис был представлен старожилам компании и усажен рядом с Машей.

Нежный запах весенних цветов заполнял комнату. Крупный букет белых роз привлекал к себе внимание не столько тем, что стоял в центре массивного стола с разнообразной снедью, сколько свежестью, его колючие стебли еще не истрепались, а на листьях дрожали, будто утренние росинки, капельки воды.

Наклонившись над букетом, Маша вдохнула приятный запах. Тонкие черты ее лица оживились, прямой красивый нос стал как будто чуточку острее. Она излучала молодость и чистоту, и ее душа не могла сдержать восторженных чувств. Денис бросал на сокурсницу незаметные взгляды, любовался, строил догадки, что творится в ее сердце. В какую-то секунду он попытался заговорить с ней, но тотчас его губы сжались, сдерживая нетерпение. Молчал и отец, думая о чем-то своем…

Маша рассыпала гостям благодарности.

– У меня столько цветов! Спасибо всем…

Застолье без раскачки пошло в должном направлении. Бокалы звенели, вилки мелькали… И хоть никто в компании не выбирал тамаду, гости согласились, что им является хозяин семьи, который с первых минут умело всем и всеми управлял.

В любой компании Николай Степанович придерживался одного строгого закона: изжить скуку любой ценой. Когда одни предпочитают скуку заливать водкой, другие просмотром футбольного матча по телевизору, третьи глушить пустые разговоры шумной дискотекой, Николай Степанович заряжал аудиторию на четвертый вариант. Беспроигрышный. Ненавязчивый. Зачастую устраивающий всех. В его понимании значимость застолья и конечные плоды его зависят от общения. И тут не обязательно быть любвеобильным тамадой, подвигающим всех к искрометным тостам, или властелином, наделяющим каждого гостя определенной ролью. Нет, конечно. Он все делал просто: поддерживал тот уровень общения, который раскрывал каждого человека с интересной стороны, подталкивал его рассказать о том, о чем никто не ведал. Такой процесс объединял, обогащал, принуждал творчески думать. А пошлость?! Она пресекалась на взлете.

Новому человеку, попавшему в компанию, где власть над застольем каждый добровольно отдавал Николаю Степановичу, только первое время было непривычно. Однако, послушав одних, побеседовав с другими, он незаметно для себя принимал правила игры, старался показать себя с лучшей стороны.

Маша гордилась отцом… Беспрестанно вставала из-за стола, когда тот предоставлял слово гостям, и те засыпали ее поздравлениями. Старшие сестренки Лиза и Галя звонкими голосами исполнили ей песню под гитару. Слова в ней были набором добродетелей, присущих самой трудолюбивой, самой заботливой, самой умной и самой обаятельной девушке в мире, и ею, конечно же, являлась она, раскрасневшаяся именинница. На гитаре играл Виктор, муж беременной Гали. Крепкотелый, в белой рубашке, он поражал голубизной своих глаз. Маша, прижавшись к плечу отца, смотрела, как длинные пальцы гитариста аккуратно перебирают струны. Стоявшая рядом мать обняла дочь. Звуки гитары так растрогали именинницу, что, когда музыка умолкла, Маша принялась восторженно целовать то отца, то мать.

К своим взрослым сестрам Маша относилась тепло. Галя в семье была вторым ребенком, а Лиза старшей. Обе всегда помогали матери, у которой было больное сердце, нянчили младшенькую, когда отец уезжал в свои частые экспедиции. Последнее время сестры общались реже, и не так бурно, сердечно, открыто, как это происходило в юности. У Лизы оказался неудачным брак, в своей замкнутости она все меньше находила времени и желания на общение с кем-либо. Предательство её мучило и томило. Закрывшись в комнате, она подолгу плакала и успокаивалась только при появлении отца или матери. Юркая и вечно говорливая сестренка Галя наоборот всегда звонила, забегала, но никогда не оставалась подолгу с Машей – ее ждал ревнивый муж. К тому же те оба работали журналистами на радио, и постоянно выезжали в командировки.

В этот день рождения отцу удалось собрать вокруг Маши всю семью, и небольшую, но очень доброжелательную команду друзей. Они пели, шутили, травили анекдоты, брызгали шампанским, бренчали по очереди на гитаре. И когда кто-нибудь начинал глубокомысленно вспоминать истории, связанные с жизнью Маши, в комнате воцарялась тишина.

Забавнее других оказался рассказ Алексея Константиновича. Попытка Зои, толкающей его в бок кулаком, сократить воспоминания о таежных происшествиях, либо умолчать детали, задевающие именинницу, закончилась провалом. Гости хохотали от души, лишь рассказчик изображал суровость на лице, и вместо смеха только глубокие вздохи вырывались из его груди.

– Повадились зверьки-бурундуки из нашей палатки еду таскать. Вечером Маша спрятала печенье в рюкзак. Утром проснулась… Долго слушала песни птиц (они на восходе солнца лучше всего поют), затем засунула руку в рюкзак, а там лишь крошки. Дулась Маша долго, ворчала, подозрительно смотрела на отца, на меня… Думала, кого отругать. Невдомек было, что в ее рюкзаке полосатый зверек похозяйничал. На следующую ночь спрятала булку с изюмом. Утром – вновь пропажа. И так всю неделю. Маша со мной сквозь зубы разговаривала. А я видел, как пара простодушных бурундуков обворовывает рюкзак: один залезает внутрь, а другой помогает вытаскивать добычу. И я решил проучить и простачка-зверька, и обидчивую Машу. Подкараулил воришку, когда тот проник в рюкзак, сразу закрыл его, обвязал веревкой и оставил до утра. Просыпаюсь. Смотрю, Маша развязывает рюкзак. Недовольная, настороженная… И вдруг на нее, прямо на грудь с диким свистом выпрыгивает какая-то бестия желто-охристого цвета. Крик был на всю тайгу. Маша ничком бросилась на траву и заплакала…. Я ее искренне пожалел.

– Совсем не так, – замахала руками Маша, – Никаких слез… Да, я испугалась, меня ужас охватил. На вас же бурундуки не бросались.

– Решила Маша проучить бурундуков, – продолжил Алексей Константинович в том же напряженном тоне, с серьезным лицом, пряча глаза от жалобного взгляда именинницы. – Она не раз ходила со мной и с моим псом-лайкой Верным на охоту. Подметила, что удача при выслеживании зверья во многом зависит от собаки. Учует Верный белку, куницу или бурундука, обнюхает воздух и к дереву. Подбежит, осмотрится и начинает лаять. Знак мне подает, там, мол, наверху, в кроне, добыча. Я подхожу, высматриваю белку и бац-ц, бац… Она готова. Однажды Маша подходит ко мне с Игорьком, нашим парнем, начинающим геологом. Тот повыше меня ростом, сухощавый. Оба настойчиво просят отпустить с ними на охоту моего Верного. Я догадался: Маша затаила обиду на бурундуков, посмевших запятнать ее репутацию, и потому подговорила Игоря устроить им бучу. Я, конечно, отпустил лайку с ними. К вечеру охотнички вернулись злыми. Они долго не могли понять, почему я поглаживал, похваливал собаку и смеялся над неудачниками. Маша пожаловалась. Собака, оказывается, часто подводила их к дереву, лаяла около него, но впустую, на нем никаких бурундуков не пряталось. И так каждый подход к дереву оборачивался пустым лаем. Не знали охотники, что лайка у меня умная и служит только хозяину.

Маша выслушала рассказ с детским дружелюбием. Все эти истории выглядели гораздо драматичнее, чем в его словах. Они иногда возвращались к ней из далекого прошлого и напоминали, как она, милое, юное создание, непристроенное в городе в летние каникулы, лазала с мужиками по тайге, облагораживала экспедицию работяг своим присутствием, а они постоянно подшучивали над ней. Но благодаря урокам дяди Алексея закалялся ее характер.

Мама после подобных экспедиций не узнавала дочь. Она взрослела на глазах. Не по годам появившаяся серьезность, сдержанность, рассудительность вызывали восторг не только у нее. Соседи говорили: «Вундеркинд!»

Сегодня мама тоже не удержалась и высказала пожелание:

– Мужики хитрые пошли, мечтают каждую девушку превратить в Жанну д'Арк. А мы, Машенька, должны просто уметь себя держать, быть красивыми и женственными.

– Правильно, – согласился Денис. – Девушке героизм не идет. Она должна быть простой и понятной.

– Вам так удобнее, – съязвила старшая сестра Лиза. – Легче на шею сесть, командовать, житейские проблемы на хрупкие плечи переложить.

– Главное, чтобы женщина была не умнее мужчины, – многозначительно заключил Алексей Константинович. И только он попытался расшифровать сказанное, как вновь получил от жены легкий толчок кулаком в бок.

Маша заметила, как нервничает Зоя, осаживает мужа. И тот нехотя смолкает, меняется, глушит в себе позывы внутреннего геройства. Ей стало обидно за добродушного охотника-учителя, хотелось защитить его от несправедливых нападок.

– Героизм женщин появляется там, где нет героических мужчин, – командирским голосом произнес экспромтом с лету выдуманный афоризм Николай Степанович. – И кто поведет под венец женщину, если она будет отважнее мужчины, и ее вечно будет тянуть на подвиги?!

Серьезные разговоры нарастали… Вызревало время для гитары. И отец почти намеревался взять ее.

Вдруг на улице послышался шум машин, громкий хохот людей.

Николай Степанович отодвинул длинную штору с широкого, вразмах, окна, и, зависнув над горшком с кактусами, выглянул во двор. На плечи ему навалилась Маша. Тускло освещенная детская площадка была заполнена большой группой суетливых парней, вылезших из машин с горящими фарами. Под окнами стоял старый «Мерседес». К его хозяину, одетому в мятые джинсы и серый джемпер, резко вытаскивающему из багажника сетки с продуктами, подтягивались другие молодые ребята. О чем ночная компания так азартно горлопанила, Николай Степанович расслышать не мог. Разобрался лишь в одном – кого парни признавали за старшего. Это был новый жилец их старого дома. Он видел его, кажется, утром, узнал по походке в развалку, черным усам, оттопыренным ушам.

– Дискотека у них сейчас будет, – утвердительно заявила Маша.

– Какая такая дискотека? – переспросил отец.

– Танцы. Караоке. Я когда на учебу уезжала, этот вон Анзор, с сумками, меня приглашал.

– Куда приглашал? Зачем?

– К себе, на танцы.

– Дочка, ты что говоришь?! Какие танцы на дому? Это же несерьезно. И откуда ты знаешь, что его Анзором зовут?

– Он сам сказал.

– Да, хорошо, что мы выше этажом живем, – укоризненно заметил отец, пренебрежительно улыбнулся и задернул штору. – Пойдем-ка, дочка, лучше к столу, нам дискотеки на квартире не нужны.

В центре зала, засунув руки в карманы, застенчиво стоял Алексей Константинович. Кивнув на улицу, переспросил старого друга:

– Молодежь веселится?

Николай Степанович неохотно кивнул головой. Его больше раздосадовала не шумливая толпа во дворе, а разговор с дочкой. Откуда в ней такая легкомысленность? Парень откуда-то с луны свалился, и она уже знает его, думает, идти ли к нему на дискотеку. Порыв злости быстро улетучился, в комнате раздался зычный голос Ольги Владимировны:

– Готов любимый пирог моей именинницы доченьки – пирог с грибами.

– А грибы-то откуда? – раздался голос из-за стола. – На улице весна, не лето.

– Дед прислал из деревни, – ответила хозяйка. – Попробуйте, таких боровичков вы нигде не отведаете. Лесом пахнут… Вкуснятина, обалдеть!

По румяному толстому пирогу пробежался нож. Опять зазвенели тарелки, ножи, вилки. Женщины зацокали языками, похваливая хозяйку. У мужской части застолья вернулся интерес к водке. Пропустив по стопке, они наперебой заговорили о молодежи. Из уст каждого звучало осуждение. И работать не хотят, и развлекаться не умеют.

Маша уединилась на диване с Денисом, показывала ему альбом с фотографиями.

– Это мы на Камчатке, а это плывем по речке Ангаре, тут мы с папой устанавливаем палатку…

– А кто это на тебе верхом едет? – засмеялся Денис, тыча пальцем в снимок.

– Галка, сестра… Рядом ее муж Виктор. Они только закончили университет, устроились корреспондентами на радио, и вот приехали к геологам брать материал… Мы тогда поспорили, что им не искупаться в холодной речке. А они такие смелые оказались с Витей, бросились с разбега в воду, проплыли от берега к берегу. Я, как проигравшая сторона, вот и катаю на закукорках сестру. Виктор, естественно, заснял весь мой позор, пленку не пожалел. Хохма, правда?!

Пока Маша с интересом показывала альбом своему однокурснику, в квартиру с нижнего этажа проник незнакомый, неприятный гул. Она поняла, что новоявленный сосед врубил на полную громкость музыку. Вчера подобный концерт мешал ей учить лекции. Сегодня он посягал на ее маленький юбилей. Маша продолжала с Денисом внимательно рассматривать фотографии. Но чем дольше звучала музыка, тем больше она ее задевала, смущала, а через пару минут начала раздражать.

В какой-то миг гости переглянулись, забурчали. Чужая музыка прорывалась сквозь этаж, будто он выстроен был не из бетона, а из бумаги.

– Никогда не думала, что у нас такая звукопроницаемость, – глубоко запавшие глаза старшей сестры Лизы уставились на Машу.

– Я же тебе говорила, вчера точно такой же дурдом был, у меня голова ходуном ходила, – отозвалась Маша. – Ты поздно пришла, потому и не застала грохота.

– Надо постучать им, пусть прекратят…

– Они еще громче врубят музыку. Как вчера было: я им стучу, а они в ответ еще сильнее шумят.

– Куда уж сильнее.

У Алексея Константиновича нервы тоже оказались не слишком крепкими. Глубокие глаза его забегали по сторонам, губы сжались. Прекратить неожиданно проникшее в квартиру безобразие он решил с помощью стула. Ударив всеми четырьмя деревянными ножками по полу, он затем прислушался, затаил дыхание: а не услышан ли его сигнал противной стороной, не убавили ли соседи музыку? Но барабаны продолжали греметь.

Беседы гостей затихли. Пространство квартиры окутала глухая немота. Вилки и ножи остались без дела, опустились на тарелки. Алексей Константинович вспомнил, как во время армейской службы он сидел в аварийной подводной лодке и обостренно вслушивался в звуки за бортом. Сейчас он так же пытался разобраться в звучании, проникающем снизу. Барабаны лихо переигрывали друг друга. Назвать это музыкой язык ни у кого не поворачивался.

– Рокеры резвятся.

– Может, спустимся, попросим угомониться, – предложил Виктор.

– Ты что? На драку нарываешься? – цыкнула на него жена Галина.

– Сразу уж и драка, – заворчал Виктор. – Не одни же они в доме живут, пусть потише себя ведут.

– Мне они не мешают. Пошумят, угомонятся.

– Нет уж, гулянка у них затяжная, – встряла в разговор Маша. – Я вчера до утра заснуть не могла.

– И у меня сердце долго ныло, – поддержала дочь мать.

– Вот видите, это – уроды, и незачем к ним идти, – холодно и спокойно сказала Галина. – Давайте сами музыку включим.

– Глупо, – огрызнулся Виктор. – Мы же не заглушим их музыку. Дядя Алексей, давай спустимся к ним. Как мы дальше будем сидеть, вон какой гром идет.

– А откуда приехал этот парень, Маша? – спросил, растягивая слова и поднимаясь из-за стола, Алексей Константинович. – Мне показалось, что с Кавказа?

– Вахтерша сказала – откуда-то оттуда.

– И что ты ему и его абрекам скажешь? – зло выпалила Галина своему мужу. – Забыл, как позавчера в новостях рассказывали про изнасилованную и задушенную кавказцами девушку? Забыл? Да им никто не указ…

– Выходит, мы должны сидеть при балагане? Они испортят Маше день рождения.

– Не испортят, вы не обращайте на них внимания, вот и все, – махнула рукой Ольга Владимировна, отрезала кусок пирога и начала есть.

– А мне уже начинают портить настроение, – не унимался взъерошенный Виктор.

– Ладно, Виктор, подождем еще десять минут, если не успокоятся, то вместе сходим, – поддержал позицию смельчака Николай Степанович.

Мужики потянулись к бутылке, решили отвлечься, поговорить… И тут в дверь тупо и гулко кто-то постучал. Следом продолжительно и нагло задребезжал звонок.

Ольга Владимировна зашуршала тапками, направилась открывать дверь. Хозяин отложил вилку, приподнялся из-за стола и побрел следом.

В коридоре стоял знакомый усатый парень с влажными глазами. Именно о нем только что шел разговор. В одной руку у него торчала бутылка пива.

– Извините, – вежливо раскланялся Анзор. – Добрый вечер. А можно позвать Машу?! Она ведь здесь живет, мне на вахте сказали…

– На вахте вам, молодой человек, многое могут сказать, – неприветливо заворчала Ольга Владимировна, и, не дожидаясь ответного слова, повысила голос, дабы приструнить наглеца. – Тем более, для вас здесь никакая Маша не проживает.

– Меня Анзором зовут. Я хотел только лишь познакомиться.

Дверь распахнулась шире. В нее просунулся Николай Степанович.

– Кто же вас, Анзор, научил таким непутевым образом знакомиться с девушками?! – выпалил он сходу строго и резко. – Идите домой, и сделайте, пожалуйста, потише музыку. Вы нам мешаете отдыхать.

– У вас тоже музыка играет.

– Вы правы: у нас играет…. А вот у вас она орет, как сирена. Сейчас вы соседей всех поднимете…

– Ладно, я понял… Музыку выключим, убавим. Извините.

Хозяйка захлопнула дверь перед носом наглого парня.

– Во-о молодежь пошла, – вздохнул тяжело Николай Степанович. – Пришел, позвал и девушка, как кролик на удава, должна идти к нему в пасть.

– Плохой из него ухажер, – махнула на дверь рукой Ольга Владимировна. – Еще раз покажется, я ему все желание отобью…

Гости, безусловно, слышали разговор в дверях. Чтобы разрядить обстановку, хозяин усадил жену за столом и многообещающе заявил:

– А помнишь, Оля, как в первый же день нашего знакомства я сходу отбил тебя у многочисленных ухажеров!? Ни одного шанса им не оставил.

– Сочинитель, – улыбнулась жена. – Ты ни у кого не отбивал меня, еще и ухаживать не начинал, а вот тебя тогда побили очень крепко, ребро сломали.

– Интересно, интересно, – подстрекающе заявила Маша, подвигаясь на стуле к отцу.

Николай Степанович взял гитару, поморщился при очередном грохоте, примчавшемся от соседей, и, неторопливо перебирая струны, начал рассказ. При этом не выпускал из поля зрения лицо жены – длинное, с широким лбом и большими умными глазами. Изредка он ловил ее взгляд на себе. Она была все та же – сосредоточенная, по-детски беспомощная, её тонкая шея трогательно выглядывала из-под отвернутого воротника строгого платья.

– Конечно, все происходило иначе. Помнится, в нашем отряде появился новичок. Смуглолицый блондин – Борис Андриенко. Моторист из соседнего поселка. Общительный. Красавец. Девки искали с ним дружбы. А он беспробудно пил. И его имя постоянно ассоциировалось с непрекращающимися ни на день скандалами.

– Он рос без отца и матери, недополучил домашнего тепла, – добавила Ольга Владимировна.

– Одна лишь Оля, наша молчаливая повариха, сочетание простосердечия, ума и твердости, день за днем отказывала Борису в ухаживании. Тот не сдавался. Одевался с особым шиком: на затылке шляпа, брюки у щиколоток нелепо сужены, темно-малиновый шарфик на шее… Пацаны из поселка побаивались его. Он был агрессивен, мог ударить без предупреждения. Ему всегда надо было привлечь к себе внимание. Однажды Оля прилюдно отпихнула Бориса и побежала из столовой на улицу. Малиновый шарфик за ней. Орет, матерится, угрожает… Оля спряталась за спину проходившего мимо Эдика Савельева. Самоуязвленный Борис сбил его с ног, ударил ногой в лицо. Ребята вместо того чтобы остановить избиение, стояли, как вкопанные. На их глазах бешеный моторист наносил нешуточные увечья их товарищу, а они продолжали молчать. Я подбежал к корчившемуся от боли Эдику, отбил его, оттащил в сторону… И тут получил несколько ударов поленом по боку. Очнулся в допотопном фельдшерском пункте…

– Ребята тебя и отнесли к врачу.

– Да какой она врач?! Хрупкая девчонка, отроду восемнадцать лет… Укол, и тот не могла вколоть. Ты мне их и делала.

– На нем я не могла живого места найти. А этот урод принес в суд положительные характеристики, с него взяли подписку о невыезде. Смотрю как-то, а он гоголем вышагивает по улице… Ну, я ему по роже и съездила.

– Ей выписали тогда административный штраф. Смеялся весь отряд… Ну, а у нас любовь началась. Оля забрала меня к себе домой. У фельдшера лежать было нельзя, да и лечить, ухаживать за мной было некому. Вначале она покорила меня борщами и котлетами, затем ее мама завоевала мое сердце, проявив удивительную чуткость. Я не раз слышал, как соседка приставала к ней с глупой остротой и пошлыми намеками… Потом язвительно шептала, что я много ем, а у Оли денег не хватает даже на себя. А однажды она заглянула ко мне, окинула тяжелым взглядом и пробормотала, что мое присутствие в доме Оли опасно для ее репутации, что, мол, весь поселок шепчется, спрашивает, не спим ли мы тут вместе? Не успел я разгневаться, послать старушку подальше, как зашел начальник отряда. И опять началась та же песня про нравственное падение. Осада оказалась плотной, и я попросил начальника отправить меня вертолетом в райцентр, в больницу. Только я улетел, как Оля следом за мной пожаловала. В райцентре мы и поженились после выписки…

– Через месяц расписались, не сразу, – добавила Ольга Владимировна.

– Выходит, у нас мама отца нашла, влюбила в себя, а не наоборот?! – ревностно съязвила Галя.

– Загадка кроется в ином, – подала голос старшая сестра Лиза, замкнутая, отличившаяся за вечер тем, что не проронила почти ни одного слова, и постоянно накручивающая на указательный палец локон густых волос. – Любовь достигает вершин там, где есть жертвы. Не устроил бы Борис драку, не пожалела бы мама отца, и любовь могла пролететь мимо.

– Я другой смысл уловила в рассказе.

– Значит, ты по-другому слушала.

– Развели философию на пустом месте, – весело прикрикнула мать. – Чем меньше человек тратит слов на любовь, тем она и глубже. Может, даже крепче.

Гитара смолкла. Но тишина в зале не наступила, хотя гости молчали и пытливо наблюдали за беседой матери и дочек. Соседи продолжали надоедать громкой музыкой. Она неслась, кажется, из всех щелей и окон.

Маша нервно походила по комнате, остановилась у свежевыстиранных штор, дернула их влево-вправо… На подоконниках приветливо глядели на нее колючие кактусы, а рядом с ними цвел горький перец, заманчиво покачивались уже красные перчики. На стенах с обоями солнечного цвета в самодельных рамках висели фотографии родителей отца и матери. Глядя на них, Маша поймала себя на мысли, что думать о чем-то хорошем, семейном, мешает сейчас глупая, шумливая музыка Анзора. Мысль эта становилась все навязчивее, всё более тяготила её.

– Может, мы все-таки этих музыковедов побеспокоим, папа?! – спросила она с глубоким вздохом. – Надоели хуже горькой редьки.

Николай Степанович догадался, что не только дочка, но и гости с огромным нетерпением ждали окончания балагана соседей. И только он поднялся со стула, чтобы направиться к двери, как неожиданно музыка стихла. Она, может, и звучала там где-то внизу, но звуки ее уже не поднимались наверх и никому не досаждали. На холодном, подавленном лице Николая Степановича появились признаки уверенности. Наступило небольшое торжество непонятной победы. Женщины тихо ликовали. А Маша закружилась с Денисом в вальсе. Ее легкое платье долго мелькало по комнате, задевая беседующих и пьющих гостей.

Чужая музыка надоедает быстро. Человек еще не успел прислушаться к ее звукам, но душа уже их отторгает. А когда наступает понимание, что это подделка либо имитация, а может и вовсе бездарный, пошлый набор шумовых эффектов, то нервы сдают… С каждой секундой растет опасность: человек стремится протестовать, избавиться от глумления над его чувствами.

В доме Мазаевых побывала непрошеная музыка, пощекотала нервы, потревожила чистое сердце Маши, однако, к счастью, вовремя оставила всех в покое.

– Зря, выходит, мы так плохо думали про Анзора, – шепнул Николай Степанович дочери, с радостью прижимаясь к ней. – Сказал и выключил. Молодец.

– Просто догадался, что для него будет лучше, если он перестанет нарушать общественный порядок, – подчеркнула сухо Маша.

Не говоря ни слова, отец повернулся к Денису и обнял его за плечи. Взгляд, брошенный на него, еще раз выдал его состояние. Он был рад возможности продолжить застолье.

– Сейчас Олечка подаст нам гуся с яблоками, – звенел его твердый голос.

– Опять деревня помогла?

– Жди, деревня поможет, она сама в помощи нуждается. Дед, как всегда, выручил.

– Получается так: не имей сто друзей, а имей деда в деревне.

– Слушай, Константиныч, а не махнуть ли нам с тобой на рыбалку летом? Дед звонил, в пруду караси хвостами лилии сбивают.

– Можно и съездить. Давненько ухи не пробовали. Попробуем Зою уговорить?!

– Я уже уговоренная на Корфу, – фыркнула жена старого таежника. – Летим на море, на греческие острова греться.

С твердой решимостью усадить Машу с Денисом за стол Николай Степанович попытался, обхватив обоих руками, приподнять их над полом и подтащить к стульям, но сил не хватило.

– Тяжеловаты…

– Папа, возьми вместо дяди Алексея меня – в деревню, – неожиданно громко попросила Маша. – И маму давай вытащим на природу. Лизу возьмем, ей все равно делать нечего. Здесь такая тоска. Хочу в деревню! В деревню хочу!

Незаметно наступило время, когда гости начали поглядывать на часы. Первыми засобирались домой молодожены Галя с Виктором.

– Мы сейчас выйдем на улицу, а ты, папа, посмотри в окно, как бы не вышли, не пристали к нам ваши новые соседи.

Эти слова отец услышал после того, как дочь громко расцеловала на прощание мать, стоящую в дверях.

– Да им что, делать нечего?! – нахмурил брови Николай Степанович.

– Помаши нам рукой в окно… Ладно?

– Хорошо.

– Мы сейчас следом пойдем, – вдогонку уходящим молодоженам сказал Алексей Константинович. – Нас дома ждет собака.

Через пять минут над железной дверью подал голос звонок. Надоесть хозяевам он не успел, так как Ольга Владимировна подумала, что это вернулась дочь, забыв какую-нибудь вещь. Такое недоразумение часто за ней водилось. Но за дверью стоял, смеясь в усы, добродушный Анзор, а чуть подальше от него другой парень, в неопрятной, расстегнутой до пупа рубахе.

– Ваши гости разъезжаются, я могу их отвезти, скажите только куда, – наглое предложение прозвучало так неожиданно и быстро, что хозяйка опешила.

– Мы такси не вызывали.

– Зачем такси?!.. У нас вечеринка закончилась, я вижу и у вас все домой собрались. Так я и мои друзья свободны… Нам наверняка по дороге. Денег не возьмем. Поможем по-соседски.

– Боже упаси, – зашумела хозяйка.

– Спасибо, парни, – вмешался в разговор Николай Степанович. – У нас все ходячие, самостоятельные, сами, без проблем, домой доберутся. Все, спасибо.

– Ну, я хотел, как лучше…

Хозяин захлопнул дверь. Повернулся к гостям. Удивленными глазами посмотрел на старого друга. Разговорчивый Константиныч ухмыльнулся, пожал плечами. Маша пожевала губами, собираясь выпалить что-то суровое, но передумала, взяла за руку Дениса и потащила его пить чай с брусничным вареньем, которое, конечно же, варил в далекой костромской деревне самолично дед Матвей, по фамилии Мазаев, по прозвищу дед Мазай.

Глава вторая

Вторую неделю Николая Степановича вызывают повесткой в полицейский участок. По какому вопросу – не пишут. Сообщают коротко: майор Акбердин ждет в кабинете № 64 в десять утра. Наступает назначенный час, а прием вдруг отменяется, переносится на более позднее время.

Убогое здание полиции вызывало у Николая Степановича неприязнь. Находиться в нем бесцельно, протирая штаны, вслушиваясь в разговоры про уголовные дела, для нормального человека было невыносимо. Он терпел. Сказывалась привычка, приобретенная в тайге. Когда ненастная погода вынуждала сидеть в палатке и сутками лицезреть дикий однообразный пейзаж. Внутри полицейского участка была иная картина, куда мрачнее и тоскливее: стены, зашитые плохо отесанными досками, битые, качающиеся стулья, обшарпанные полы, узкие решетки на окнах. Подобные трущобы старому геологу приходилось встречать в бурятских поселках.

К занятому майору постоянно забегали два хлюпеньких сержанта с автоматами Калашникова. Между собой они судачили о крупном складе, на который «наехала» полиция. Отдельные фразы долетали до Николая Степановича. Раздраженность полицейских и несколько раз упомянутое в разговоре слово с криминальным оттенком «отстегивать», подвигали к мысли, что содержимое склада стало предметом торга между чиновниками и людьми в погонах с крупными звездами.

У Николая Степановича неожиданно сдали нервы. Дни бегут, прогулы в институте растут, а какой-то майор Акбердин держит его, как нахулиганившего мальчишку, в приемной без объяснения причин. Стукнув кулаком в дверь, он распахнул ее и увидел перед собой полноватого мужика без кителя, тщательно выбритого, аккуратно подстриженного, с густыми, сросшимися над переносицей, бровями. Он бродил из угла в угол по кабинету, держа руки в карманах и отчитывая подчиненного.

– Извините, – выпалил Николай Степанович. – У меня работа, институт. Вы меня вызывали?… Скажите, зачем…

– Скажем, – мягко улыбнулся офицер. – Подождите за дверью.

– Сколько можно? Я третий раз к вам прихожу.

– Хорошо. Вы обязаны явиться. Повестка при вас?

– Да.

– Сидите тогда, ждите.

– Так объясните, зачем вы присылаете мне третью повестку?

– Сейчас я с вами переговорю. Выйдите…

По коридору вновь продолжилось движение сержантов. Двери кабинетов открывались и захлопывались. Одни подчиненные обсуждали действия вышестоящих начальников, другим приходилось заискивать перед ними и заходить на доклад на полусогнутых ногах.

Нервозность вывела Николая Степановича на шумную улицу, размять ноги, подышать свежим воздухом. День был не по-весеннему холодным, сырым, но безветренным. Тополя в округе жили ожиданием солнца, вот-вот оно пригреет, напруженные почки лопнут и сырые ветки покроются зелеными листьями.

Дорогие автомобили сновали у здания полиции, вдавливая колесами в раскисшую землю черное месиво.

Прошло пять минут, на которые Николай Степанович решился покинуть стул у кабинета майора. Коридор пугал пустотой. Чтобы занять себя чем-то полезным, старый геолог уткнулся в стенд. На стене под стеклом грамоты, а на другом стенде под кнопками висели газетные вырезки. В них журналисты описывали жуткие истории преступлений «оборотней» в погонах. Чтение заметок будоражило кровь, разжигало в груди ярость. В оборотнях числились даже генералы. И дела перевертышей звучали пугающе: превышение должностных полномочий, подброс наркотиков, оговоры невиновных, шантаж, подлоги, перепродажа криминальным сообществам, книги черного бухучета, «крышевание» коммерсантов, вымогательство, выполнение заказов за миллион долларов наличными, вымогательство крупных денежных сумм, фальсификация доказательств по уголовным делам. Зато результат преступной деятельности тоже значителен: особняки, магические капиталы, ювелирные драгоценности, мраморные камины, иномарки, штабеля коробок с компьютерами, эксклюзивная мебель, бронзовая десятиметровая люстра, россыпи коробочек с бриллиантами…

Журналисты так смаковали в каждой информации перечень неправедно нажитого имущества и драгоценностей, что у читающего волосы дыбом вставали. Масштабы коррупции давно пугали Николая Степановича. Но чтобы они были столь велики и вызывающи, не предполагал. И пока у него в голове роились жуткие мысли, вдруг одна из них – про эксклюзивную мебель, задержалась, засвербила… Николай Степанович вспомнил, покачав догадливой головой у стенда, и, глядя на дверь майора Акбердина, что буквально тридцать минут назад он видел в его кабинете знакомую мебель. Поразительно, но одно из кресел, выброшенное новым жильцом Анзором на улицу, он узнал, вспомнил, ибо оно разительно отличалось от других – с полукруглой спинкой, с резными балясинами, поддерживающими подлокотники. Вместо привычных ножек у него были невысокие точеные стамишки.

Только дурная мысль зашевелилась в голове утомленного геолога, как навстречу ему вышел майор в блестящих хромовых ботинках и увел за собой.

– Много интересного пишут в газетах? – спросил хозяин кабинета, наглухо застегивая только что напяленный на себя китель с погонами.

– Пишут про коррупцию, – хмуро отозвался Николай Степанович, присаживаясь на знакомое кресло с полукруглой спинкой. – Про беспомощность полиции, про оборотней и их безнаказанность.

Небольшой кавказский акцент выдавал майора…. Слова он произносил медленно, растягивая каждое из них, старательно подбирая правильное ударение.

– Коррупция непобедима, потому про нее и пишут много-много.

– Выходит, зря пишут?! – развел руками геолог, осторожно трогая резные балясины на кресле.

– Как думаете, почему взяточничество нельзя изжить? Молчите. Не знаете, А я скажу прямо… Как только наверху, на самом верху, перестанут брать, так и внизу перестанут брать. Мне вот сказали, что вы геологом были, в институте работаете…

– Двадцать с лишним лет в экспедициях! – горделиво заявил Николай Степанович.

– Ходили по тайге, ходили по горам. А скажите, уважаемый человек природы, можете ли привести случай, когда зайцы съели, скушали волка? Нет таких примеров. Наоборот, волки кушают зайцев. Это закон природы. Теперь ответь мне, может ли коррумпированный чиновник победить беззаконие, коррупцию?!.. Никогда. Голодный всегда будет требовать еды, вороватый всегда будет воровать.

– И ворон ворону никогда глаз не выклюет.

– Именно так. Только волку дано держать в лесу порядок. И над человеком, над его желанием украсть, должен стоять волк. Он для себя возьмет ровно столько, сколько ему нужды утолить голод. Все. И тогда кругом будут закон и порядок.

Выслушав спонтанную горячую речь майора, Николай Степанович передумал спрашивать про украденную мебель, про резное кресло, про ажурную тумбочку… Раз мебель бесхозно валялась на улице, то у стража порядка обязательно найдутся отговорки, доказательства правоты. Да и время поджимало. Николай Степанович спешил в институт, там его ждали важные лабораторные исследования.

– Давайте перейдем к нашим делам, – вежливо предложил он. – Меня ждут на работе. Чем вызван ваш интерес к моей персоне?

Майор заглянул в повестку и уклончиво промямлил:

– Мне кажется, Николай Степанович, на одной бумаге безумный старик из вашего дома поставил за вас подпись. Либо взял ее обманным путем… Вы же не хотите мешать развитию малого бизнеса? Давайте будем считать, что подпись поддельная, и бумагу порвем.

– Какая подпись, какая бумага? Объясните толком, зачем меня вызвали?

– Понимаете, у молодого парня есть огромное желание делать пользу людям. Он приехал, хочет подзаработать, хочет делать маленький бизнес, продавать фрукты, лепешки…. А мы ему раз и ударим по рукам, не работай, не занимайся бизнесом, воруй давай. Нехорошо.

– Вы про затею Анзора поставить торговый ларек на детской площадке? – Николай Степанович догадался, о чем туманно говорит майор, и сразу возмущенно вспылил: – Не загаживайте наш зеленый уголок. Я против ларьков… И если вы про ту бумагу спрашиваете, где жильцы подписались против, то и я ее подписывал.

– На ней две подписи: старика и почему-то ваша…

– Да, моя подпись там стоит. Она не поддельная. И не две там подписи, под протестом, а несколько. Дед показывал их мне.

– Видите ли, старик ошибся. Кричал про какую-то шашлычную… Людей обманул. Теперь жильцы разобрались, больше нет никаких подписей. По-хорошему давайте и с вами договоримся.

– Покажите письмо.

– Какое?

– Где жильцы отказываются от подписей.

– У Анзора спрашивай бумагу. Он в управе уже договорился, ларек никому мешать не будет. Надо поддерживать малый бизнес.

– Людей лучше защитите от безобразия. У нас в округе кругом одни ларьки, пиво да водка. Молодежь с ума сходит. Я против ларька, разговор этот пустой.

– Зря, одна ваша подпись ничего не стоит. Нельзя на национальной почве разжигать конфликт.

– С какого перепуга здесь зарыт национальный вопрос?

– Все вам известно. Лучше будет, если вы откажитесь от письма.

Майор упорно склонял разгневанного геолога на свою сторону. Тот держался достойно, непреклонно. Даже намек на хорошее вознаграждение со стороны бизнесмена пролетел мимо ушей… Николай Степанович довел майора до рассерженного состояния, затем заполучил его подпись на повестке и ретировался.

Поздно вечером, возвращаясь домой из института, старый геолог наткнулся на лестничной площадке на седоволосого старика, восседавшего на табуретке за открытой створкой двери. Видимо, он кого-то караулил, высматривал из собственной квартиры. При виде Николая Степановича он поднялся, встрепенулся, и тот понял, что сосед-ветеран ждал именно его.

– Наверняка отказались от подписи? – разнесся его сердитый укор.

– Здравствуйте.

– Купили? Запугали?

– Извините, забыл, как вас зовут?

– Иван Никодимыч.

– Вы ошибаетесь, Иван Никодимыч, моя подпись осталась на вашем письме. Не переживайте.

– Вы правду говорите?

– Да. Какой смысл обманывать?… Мы с вами, Иван Никодимыч, самые упрямые.

– Тогда заходите, – старик распахнул дверь, пропуская соседа в квартиру. – Поговорить надо. По стопочке пропустим.

– Нет, что вы, я не могу… Некогда.

– Погодите отказываться, и так живем рядом, и не знаемся. Грешно даже. Помрем, как Марья, библиотекарша, попрощаться никто не придет.

Перед глазами Николая Степановича качнулась сутулая фигура старика. По полу замелькали стоптанные задники толстых тапочек.

На лестнице внизу послышались чьи-то шаги. Испугавшись, что на глаза сейчас попадет вездесущий Анзор, Николай Степанович шагнул в квартиру, вслед за стариком, лишь бы скрыться. Дверь захлопнулась. На разноцветной половице лежал здоровенный пес с добрыми и равнодушными глазами. У его вытянутых ног валялась перевернутая пустая миска. Старик повернулся к гостю, зашёлся болезненным кашлем.

– Сын прислал с Украины самогона и сала. Сейчас я все достану. Проходите на кухню.

Маленькая стандартная комната пугала неухоженностью. Очевидно, здесь давно не подметали полы, не гоняли пыль. За столом, в углу, шумел старенький холодильник. Старик достал из него обещанный провиант, и потекла интересная беседа.

Первое слово было о войне. О том страшном времени, когда в каждую семью пришло горе, когда детство проходило с автоматом в руках, а взрослые парни чуть ли не каждый день встречали смерть. Одни погибали сами в бою, другие видели смерть друзей, оторванные руки, простреленные головы, горелое мясо, сотни похоронок – четвертушки серой бумаги, на которой блеклыми чернилами было написано несколько убийственных слов.

– Мне никогда не забыть: на наших подбитых легких танках лежат горелые тела. Железо горит, мясо горит… Кругом отвратительный запах. Я в годы войны был механиком-водителем танка. Заживо горел. Похоронил три экипажа. После победы крутил баранку на автобусе.

– Дай вам Бог здоровья, Иван Никодимыч, – поднял граненый стакан для тоста Николай Степанович. – Вы победители…

– Здоровье хорошо, – прервал собеседника старик. – Но справедливость все-таки важнее. Где она?..

– А чего переживать-то, письмо наше ушло в управу, подписи остались…

– Я не о письме. Хотя вам спасибо за смелость. Другие отозвали свои каракули, струсили, а вы нет. Разве мне нужен парк или эта детская площадка? Вам все нужно, вашим деткам. Мне и шашлычная эта не помешала бы, прав майор… Только в округе десятки магазинов, ларьков и шашлычных две торчат уже. Я говорю о другой, о настоящей справедливости.

– То есть… Замучили продажные чиновники. Страна – во власти коррупции. Известное дело… Только что мы с вами можем сделать для торжества справедливости в нашей разворованной стране?

– Плохо, раз мы ничего не можем. В России только один человек все может – и коррупцию одолеть, и справедливость обеспечить, этот человек – Президент. Путин. Он хочет, но не может. Загадка. А вот немцы войну нам проиграли, живут лучше нас, и у немцев справедливость есть, а у нас ее нет.

– Почему же в России нет справедливости?

– Откуда мне знать?

– Я думал об этом. Все беды, кажется, от политики. А мне она не по душе.

– И я думал. Ты вот был в Германии?

– Не довелось.

– Меня приглашали. Дважды. Ездил всюду там. Смотрел. Кругом цветы, чистота. А у нас кругом ларьки и мусор.

– Вы думаете, будут цветы на улицах – будет и справедливость?

– Точно. Либо цветы, либо мусор. Когда я приехал от немцев, то первым делом начал убирать дерьмо за своей собакой. У меня нога обгорелая, видишь… Гулять с собакой часто не могу. Выпущу ее на улицу раз, другой, а потом хожу, как немец, и совочком в пакет убираю собачьи подарки.

В коридоре послышался шум и визг собаки. Старик встал из-за стола, взял из вазы маленькую сухую баранку и пошел к четвероногому другу.

– Чувствует, про него говорят. Гулять просится. Ладно, Верный, иди, проветрись.

Хлопок двери заставил Николая Степановича вздрогнуть, вспомнить, что ему тоже пора домой. Однако старик положил ему тяжелую руку на плечо, как бы командуя, что надо еще посидеть.

Они допили початую бутылку самогона, еще раз поговорили о том, что жизнь в России обязана быть справедливой и красивой, но до того исторического момента они, увы, не доживут. Хмельной Николай Степанович двинулся домой. Попил с женой чаю, и, не дожидаясь старшей и младшей дочерей, лег спать. И пока сон не одолел его крепкий, закаленный организм, он думал о старом танкисте Иване Никодимыче. Жили они рядом, на одной лестничной площадке не один год – десяток с гаком, а вот узнали друг друга, сблизились, только сегодня. Грустная штука – жизнь.

Утром за чашкой Николай Степанович рассказал и жене, и дочерям о вчерашнем вызове в полицию.

– Кто бы к нам домой ни приходил с этой проблемой, знайте – я против строительства торговой лавки, – заключил он бодро, давая семье понять, что иных мнений быть не должно. – Иван Никодимыч не должен остаться один, мы с ним.

– Удивительно, чего люди-то испугались? – недоуменно спросила Ольга Владимировна, прижав руку к сердцу. – Сперва протестуют, потом обратно подписи отзывают. Кому нужна здесь шашлычная?..

– Майор на всех нажимает. У него, видимо, свой интерес здесь. А ты опять за сердце хватаешься?! Болит?

– Сейчас пройдет.

– Анзор говорит, что не будет никакой шашлычной, – встряла в разговор Маша.

– А что будет? – спросил раздраженно отец.

– Продукты первой необходимости.

– Продуктовых магазинов в округе пруд пруди, – ухмыльнулся отец, пристально взглянув на дочь. – А ты что, с Анзором общаешься?!

– Он ее на машине к училищу подвозит и обратно забирает, – заложила младшую сестру старшая Лиза. – Я ей говорила, не связывайся с ним, опасный тип.

– Да нормальный он тип, – обидчиво поджала губы Маша. – Я опаздывала, он предложил подвезти, я согласилась…. Меня что, и подвезти до учебы нельзя?!

– Можно. Только мы с тобой не раз говорили на тему, с кем, где и когда можно встречаться… Почитай на досуге газеты, как опасно садиться в машину к незнакомым мужчинам.

– Какой же он незнакомый? Он сосед.

– Ты его совсем не знаешь, и мы тоже. Он приезжий.

– Мы и библиотекаршу не знали. И с Иваном Никодимычем ты познакомился только вчера.

– Не превращай все в шутку.

Этот разговор был в тягость всем. Выяснение отношений произошло на пустом месте. Но если дочери быстро забыли, о чем спорили, мать углубилась в домашние дела, то для Николая Степановича весь день оказался на взводе. Даже в институте, на кафедре, где решалась судьба научного доклада, из головы не лезло завязавшееся знакомство Маши и Анзора. Сердце подсказывало, что ничего общего у его дочери с этим предприимчивым соседом быть не может. А раз они не пара, то следует предпринять какие-то меры, чтобы не допускать их встреч. Но заниматься подобными интригами, как, впрочем, и думать о них, было противно.

На совещании коллеги не раз обращали внимание на рассеянность Николая Степановича. От трудных вопросов он уходил, отвечал расплывчато, вяло, а простые и наводящие вопросы вообще игнорировал, отрешенно смотрел на стопку книг и папок на столе. Его друг Алексей Константинович норовил отвлечь внимание на себя, сыпал аргументами, предлагая поддержать прозвучавший доклад…

Последние десять лет Николай Степанович все меньше ездил по стране, ходил по тундре, тайге и пескам, и все больше времени посвящал науке, конференциям, диссертациям, монографиям, симпозиумам. Конечно, его тянуло в экспедиции… По ночам природа звала к себе, и он будто заново проходил километры суровых троп, под ногами булькала хлябь тундры, рядом пасся ленивый медведь, пожирающий бруснику, и десятки куропаток испуганно взметались ввысь и россыпью садились на болотные кочки. Затем стеной шел непрерывный дождь, наглухло закрывающий небо, и он просыпался.

Эти годы не прошли бесполезно. Пусть государство забыло про геологов, перестало заботиться о том, кто и как обеспечит сырьевую безопасность страны… Пусть каждый год идет снижение объемов добычи минерального сырья, снижение по всем видам… Кроме алмазов. Их ищут, добывают, продают. Они-то и были в годы разгрома геологии, как сырьевой отрасли страны, предметом пристального изучения и научного открытия для Николая Степановича. Он очень переживал, и в минуты отчаяния сознавался коллегам, что не понимает, почему в России в старые времена всегда на высоком достойном уровне поддерживалась геологоразведка, а нынче, в век модернизации и инноваций, объемы добываемых из недр полезных ископаемых вдруг перестали компенсироваться новыми открытиями. Где прирост запасов? Куда смотрит власть?

Вот он, ответственный, опытный геолог Николай Степанович готов двинуться в экспедиции на поиск новых кладовых для грядущих поколений. В России много неизученных мест. Совсем недавно отряд Николая Степановича доказал это своим примером. На собственные средства геологи выдвинулись в Бурятию, неделями жили в палатках, обследовали метр за метром Витимское плоскогорье. И удача пришла к ним. В древних долинах живописных рек Витима, Холый были обнаружены залежи урана гидрогенного типа.

Но сегодня в институте речь шла не про урановые рудники, а про растущую добычу алмазов. Николай Степанович в который раз докладывал научному сообществу о своем новом открытии, но не месторождения, а способа получения алмазов искусственным путем – из водородно-метанового газа, формирующего кимберлиты. Идея была новой, неожиданной, взрывающей старые научные установки о сугубо природном происхождении и получении алмазов. Николай Степанович исписал ворох бумаги, выдвигая гипотезу, что кристаллы алмаза возникают не в мантии, а в кимберлитовых трубках. А происходит сей загадочный процесс при понижении мантийного давления, еще и при частичном окислении метана.

Ученые не воспринимали всерьез предположения и доказательства коллеги о том, что из смеси метана и водорода может получиться алмаз. Было время, когда точно так же в этом научном учреждении в штыки воспринималась идея выращивания технических алмазов из графита. Геолог И. Лейпунский с трудом, но реализовал свой революционный проект… Настала очередь Николая Степановича. Его проект звучал еще заманчивее, громче. Из газовой смеси страна получает не технические алмазы, а алмазы весьма высокого ювелирного уровня, при этом отличающиеся чистотой и прозрачностью.

Николай Степанович писал статью за статьей, настойчиво организовывал доклад за докладом, направил несколько писем в правительство. Увы, его настойчивость возымела обратный эффект. Вместо поддержки, возможности провести исследования, вокруг него образовался вакуум. Складывалось ощущение, что открытие не только никого не заинтересовало, но и воспринималось как пустое времяпровождение либо шарлатанство. Ему так и говорили: «Займись делом!». После такого оскорбительного заявления он отправил свои тетради с докладом о получении искусственных алмазов коллегам из Америки. Но те тоже промолчали.

Старому геологу, потерявшему надежду добиться реализации своего научного открытия, все чаще приходила мысль вновь отправиться в Бурятию, увидеть ворчливые, незабываемые реки Витиму и Холый.

Но он хорошо знал себя: даже в экспедициях ему не забыть свой проект. И к сегодняшнему докладу он готовился как новичок, пытался разыскать новые аргументы для защиты идеи синтеза алмазов из газа. Алексей Константинович заявил ему о готовности поддержать каждое его предложение. Только доклад пришлось резко корректировать. Утром в институт пришло сообщение из Америки: группа тамошних ученых вырастила из водородно-метановой смеси большие прозрачные алмазы.

Раньше подобные истории с плагиатом заставляли ученых краснеть, неметь, мучаться от угрызений совести. Сегодня в институтской аудитории американскую сенсацию встретили хладнокровно. Никто не гневался, не сыпал пепел себе на головы. Самое интересное, коллеги не догадались даже высказать Николаю Степановичу слова восхищения либо сочувствия. К сенсации отнеслись спокойно. Обсудили ее, будто то была рядовая новость. Лишь один Алексей Константинович назвал случившееся одним коротким словом: «Воровство!». Обнял друга и выразил ему благодарность за долголетние и невероятные усилия, кои привели к победе. Есть горечь от того, что не на российской земле, а в далекой чужой Америке воплотился в жизнь наш отечественный проект.

Для самого Николая Степановича американская новость оказалась неожиданной. Может, ученые за границей самостоятельно проводили исследования по получению искусственных алмазов или их к этому подвиг доклад русского геолога, однако, он полагал, что в том демократичном мире принято отвечать на послания, и отклик на чужой труд должен быть публичным, объективным.

Правда, глубоко расстроиться ему было не суждено. Ему уже немного потрепала нервы младшая дочь, открывшая утром тайну знакомства с неприятным ему человеком.

Настроение уравновесилось и пришло в нормальное здоровое состояние лишь после заседания кафедры. Сразу, как только отгремели стулья, захлопнулась дверь в зале, и наступила тишина, Алексей Константинович накинулся на друга.

– Алексей, я тебя не узнаю. Тебя обокрали, а ты сидишь, набычившись, молчишь, ушел в какие-то свои мысли. Ладно, нашим ребятам не до твоих открытий, они, честно говоря, так и не поняли его значение. Да и своих бед по горло. Но ты-то знаешь, теперь все мировые запасы алмазов ничто, отныне рынок искусственных алмазов перевернет весь мир, экономику не одной страны, а может, и политический строй, где-нибудь в Африке. Американцы – сволочи, они твои научные разработки превратят в жуткий бизнес.

– Ты думаешь, там получили мои материалы?

– Уверен. Чего тут сомневаться.

– Может, сами доперли.

– Ага, жди. С неба научные разработки не падают. Над ними корпеют годами. Ты десяток лет угробил. Забыл?

– Сейчас к алмазам большой интерес. Уже налажен массовый синтез изумруда, сапфиров, малахита, горного хрусталя.

– Аметиста, – продолжил Алексей Константинович. – Я видел процесс…

– Вот-вот.

– Твои сомнения ни о чем не говорят. Вспомни, как в Новосибирске наши инженеры тоннами изготовляли технические алмазы. Тем же путем пытались получить ювелирные алмазы. И дело шло. И специальный аппарат «Барс» был сконструирован. И с его помощью первый алмаз, чистый как слеза, вырастили, весом до 2, 5 карат. Потом страна рухнула. Помнишь? Бардак кругом. Нас на улицу вышвырнули. Алмазы стали не нужны… Наука погибла. И тут Лукашенко из Белоруссии присылает к нам своих лаборантов. Помнишь? Не наши дуралеи в правительстве, а он подобрал проект, профинансировал те исследования. И теперь, ты знаешь, и весь мир знает, что Белоруссия вышла в главные производители синтетических бриллиантов. Лукашенко закупил 120 наших российских аппаратов «Барс» и тихо, незаметно производит алмазы. Попробуй отличи их от природных. Не отличишь. Так же и американцы. Взяли твой проект, и начали самостоятельно его развивать. Доход течет от синтетических бриллиантов в бюджет Белоруссии, теперь огромный доход получит и Америка.

– И что ты предлагаешь мне? У тебя есть какой-то план?!

– Плана нет. Но кто-то из коллег правильно тебе сегодня сказал – надо срочно ехать в американский университет. Найди там этих плагиаторов и все выясни.

– На словах-то всё просто.

– По крайней мере, ты уяснишь для себя, разберешься, где истина, а где шарлатанство.

Вечером семья Николая Степановича собралась за ужином, и он скороговоркой обмолвился о дискуссии в институте, возникшей после американской сенсации. На столе из высокого блюда с вареной картошкой, посыпанной зеленым измельченным укропом, шел ароматный пар. Сковородка шипела прожаренными шницелями. Жена Ольга ласково поглядывала на мужа и дочерей, зажав в руке полотенце. Из-под клетчатого симпатичного сарафана выглядывали загорелые плечи. Вкусный ужин, нарядная жена подталкивали к разговору о семейных делах. Но ситуация вокруг доклада дала всем повод обрушиться с критикой на институт. Ругались долго, безжалостно. Потом возникла пауза, вспомнили, какой у них отец – умница и трудяга. Дочери по очереди давали один и тот же совет: обязательно ехать в Америку и добиваться там торжества правды. Вот только никто не сказал, каким образом её можно добиться.

За Ольгой Владимировной было мудрое слово: если в собственной стране нельзя найти правду, то в чужой и подавно. Она наотрез отказалась поддерживать предложение и дочерей, и закадычного друга Алексея Константиновича о незамедлительной поездке.

В коридоре на полке зазвонил мобильный телефон. Маша помчалась к нему. Слышно было, как она отказывала кому-то в вечерней прогулке. Ссылалась на занятость, на необходимость учить лекции. По напору уговоров отец догадался – на другом конце телефонной связи душещипательную речь держал Анзор. Дочь отбилась, не поддалась уговорам. Вернулась на кухню.

Тут раздался новый звонок – в дверь. Отец решил сам открыть. Ему уже мерещилось появление наглого ухажера на лестничной площадке.

Но ругаться не пришлось. В квартиру с цветами и шампанским ввалился разгоряченный Алексей Константинович. Следом тихо втиснулась его супруга. За дверью осталась стоять, вытянув голову вверх, кавказская овчарка. Она успела облизнуться и подарить хозяину квартиры ласковый благодарный взгляд.

– Сожрала весь горький шоколад, – ворчал гость. – Всякий раз, когда иду к тебе, он ждёт меня, будто на стреме.

– Сам его кормишь, – огрызнулась Зинаида.

– Да не бойтесь, он не кусается, – заулыбался Алексей Константинович. – Собака добрейшая. Хозяин – сосед, фронтовик.

– Хоть убей меня, Алексей, но я не могу сидеть дома, когда твое научное открытие достигло цели. Пусть американской… Но ведь интуиция – твоя, исследования – твои, доклад – опять твой… Значит, и победа твоя.

– Да брось сочинять, какая победа!

– Победа света над тьмой, разума над эгоизмом. Слушай, твое открытие надо обязательно отметить. В институте скоро опомнятся, начнут поздравлять, хвалить. Но позже… А я хочу выпить за тебя сегодня, не откладывая этот праздник в долгий ящик. Не возражаешь?

– Проходите, проходите, – чуть ли не хором предложили хозяева дома.

Алексей Константинович поцеловал Ольгу в щеку и вручил цветы. Хотел отдать ей и шампанское, но засомневался и торжественно протянул бутылку с серебристым горлышком Лизе.

– Что Лизавета, радость моя, пригорюнилась? – адресовал он ей кокетливо и вопрос, навеянный хмурым взглядом старшей дочери друга. – Давай-ка мы с тобой выпьем шампанское. Твое любимое.

– Спасибо, – послышался сухой ответ. – Папа нам уже рассказал свою историю…

– Он вам все неправильно рассказал, – бодро махнул рукой Алексей Константинович. – Правду знаю только я. Слушайте меня.

– Давайте стол накроем в зале, – предложила хозяйка. – Помогите-ка мне….

Квартира тотчас огласилась скрежетом стульев и звоном посуды. Улица через десять минут напомнила о себе знакомым шумом машин и привычным ревом магнитофонов. Еще через пять минут в дверь геолога позвонили. Николай Степанович переглянулся с Машей, дав ей понять, что он догадывается, кто так вызывающе громко подъехал к дому и кто жаждет навестить их квартиру.

– Маша, не надо его привечать, – строго сказал отец, отведя дочку в сторону.

– Кто его привечает? Я что ли?.. Он сам за мной бегает, проходу не дает.

– Я его сейчас отошью.

– Я сама..

– Тебе не удастся. Его надо отвадить от нас навсегда.

Николай Степанович решительно открыл дверь… Но на площадке стоял старик с собакой. В руках Ивана Никодимыча белел листок бумаги.

– Добрый вечер сосед, – выпалил он сразу. – Снова подписи собираю. Те пропали. Участковый сказал, что в управе нет нашего обращения. Нет его и у майора.

– Куда же оно пропало? – недоуменно повел бровями Николай Степанович.

– Выкинули, поди… Раз подписи многие жильцы отозвали, то его и посчитали недействительным. Я решил по новой собрать подписи. Ставь давай.

– Чего ставить?

– Подпись. Ты же против шашлычной? Или передумал?

– Нет, подпишу, конечно… Проходи только в квартиру, не стой на пороге.

Иван Никодимыч тяжело зашел, шурша тапками о пол. Собака осталась на месте, не выказав ни одним действием своего смущения. Раз не позвали, значит, надо ждать.

– Умная у вас собака.

– Умнее любого человека, – с гордостью в голосе произнес сосед и протянул бумагу геологу.

Тот взял ее и стал искать, на что положить, чтобы расписаться. Тут в коридоре появился Алексей Константинович.

– Это сосед твой, танкист? – спросил он, держа в руках откупоренную бутылку шампанского.

– Да.

– Тогда и он должен знать, какое великое событие мы сейчас отмечаем.

– Что за событие? – переспросил старик.

– Как вас зовут?

– Иван Никодимыч.

– Замечательно. Так вот, глубокоуважаемый Иван Никодимыч, сосед ваш – гений, он сделал открытие, в науке такое редко происходит.

– Открытие? Надо же. Поздравляю.

Пока Николай Степанович смущенно отнекивался, расписывался под текстом обращения в полицию, его друг увел старика в зал.

– Пойдем, выпьем за Николая, за неисправимого романтика, и я тебе много интересного про него поведаю.

Хозяйка, как всегда, блеснула своей расторопностью, гостеприимством. Стол был отсервирован быстро и красиво. Солёные грибочки в хрустальной кадушке, нарезанные на тарелке сыр и колбаса, обожаемые хозяином маслины в банке, огурцы, коробка конфет… И по центру стола – деревенская картошка, возвышающаяся ровной горкой в здоровенной чугунной посудине. Старик, глядя на бутылку водки с запотевшим холодным стеклом, выскочил из-за стола и побежал за украинским салом.

Сегодня вместо хозяина застольем управлял его друг – нарядный, в голубой рубашке на выпуск, но с плохо причесанной шевелюрой. В его глазах вспыхивало то глубокое чувство восхищения, благодарности, то огонек детского озорства. Николай не мог понять, зачем ему этот праздник?! Да, есть сенсация, есть открытие. Но увязывать все это с его именем опрометчиво. Кто докажет, что именно он стоял у истоков проекта получения искусственных алмазов?! Нет фактов. Отсутствуют доказательства. Можно навязывать себе праздник, разделить радость открытия. Только восторг этот останется здесь, в стенах квартиры. И никак теперь не докажешь, кто настоящий творец сенсации. Но друг искренне ощущал себя победителем и делал все возможное, чтобы Николай почувствовал то же торжество победы. Он не замечал обеспокоенного взгляда Николая Степановича, не чувствовал его сомнений… Алексей Константинович заводил гостей, шутил. В какой-то миг у него появилась странная манера разговаривать. Задав человеку вопрос, он тотчас сам начинал на него отвечать. Так произошло и с его обращением к другу. Вопрос касался поездки Николая в Америку.

– Идет по улицам Нью-Йорка Степаныч, кругом ювелирные лавки, а в них алмазы… Смуглые продавщицы-негритяночки наперебой предлагают купить жене лучшие бриллианты. Степаныч приценивается, рассматривает одну бижутерию, другую. Глаза лезут на лоб. Кругом дешевая алмазная синтетика. Спрашивает, а где настоящий алмаз, тот, что из кимберлитовых трубок. Дамочка отвечает: у нас только подлинники. «Как, все настоящее? – кричит Степаныч. – Это подделки, жулики, вызывайте полицию!». Скандал на весь Нью-Йорк. Толпы народа кругом. Спецов по алмазам понавезли. Пригласили нашего посла. И ему, послу, уже грозят разрывом международных отношений. Мол, ваш гражданин опозорил всю ювелирную промышленность Соединенных Штатов Америки. Стали разбираться. Тут Степаныч и блеснул знаниями перед американскими специалистами, доказал, что их ювелирные алмазные изделия изготовлены в печах и сделаны – из метана. Ахнули профессора. Откуда русскому туристу известны тайны их могучего бизнеса? Надо срочно что-то делать с этим русским, иначе все магазины с синтетикой закроются, а их посадят, как мошенников и шулеров. И тут Степаныча берет под руку важный местный Рокфеллер, увешанный золотыми цепями, и делает предложение: «Назначаю тебя главным буржуином по алмазам!».

– Каким буржуином?! – перебивает рассказ друга Николай Степанович, заливаясь от хохота. – Ты чего мелешь?

– Все просто. Только ты определишь теперь, где подлинный алмаз, добытый из кимберлитовых трубок, а где синтетика, бижутерия, ювелирные кристаллы, полученные из газа. Через десять лет Америку ждет трагедия – она будет завалена дешевой некачественной бижутерией.

– Умеешь ты, Константиныч, любую разумную идею опошлить. У алмазов должна быть иная перспектива. Идешь ты по улицам Нью-Йорка и видишь – по одну сторону расположены магазины, где торгуют природными алмазами, их, конечно же, меньше, а на другой стороне магазины, продающие алмазную синтетику. У тебя появляется выбор…

– Нет, все по другому, – с жаром возразила Маша, отодвигаясь на стуле от стола. – Иду я по улицам Нью-Йорка. Кругом магазины, любо-дорого посмотреть…

Торопливую речь Маши неожиданно прервал тревожный звонок в дверь. Ее живые выразительные глаза насторожились… Старшая сестра Лиза топнула ногой, развела руками и в продолжение прерванного разговора ехидно добавила:

– Иду, а навстречу мне придурок Анзор.

– Сразу уж так и придурок, – смущенно возразил отец.

– Лиза! – миролюбиво одернула дочь мать.

Маша пошла, надув губы, к двери. Отец понял, помощь ей не нужна, настрой у дочки сердитый. Интуиция не подвела. Голос ее звучал решительно: «Анзор, ты нахал, я просила тебя – не приходи домой. Все!». Дверь резко захлопнулась. Маша вернулась в зал… Но ненадолго. Вновь раздался звонок. Еще более продолжительный.

– Чего звонит?! – раздосадованно спросила саму себя Маша и опять вышла в коридор.

При появлении Анзора у квартиры Мазаевых за столом встрепенулся Иван Никодимыч. Утром он дважды встретился с ним, ругался, просил бросить затею рубить деревья и строить непонятно какое торговое заведение. Тот вначале просил старика отстать от него, согласиться со стройкой, которая якобы всем жильцам принесёт только благо, а затем начал угрожать. Договорился до того, что на него случайно может с крыши упасть кирпич, а его собака попадет под колеса машины. Больше всего Ивана Никодимыча задел намек на убийство пса Верного. Он был для него больше, чем друг, и потому за причинение ему любого вреда готов был снести обидчику башку. Словесная перепалка на улице длилась полчаса. Разошлись они в гневе друг на друга. И вот теперь этот молодой злодей стоял в дверях, и старик слышал его нудный голос.

– Пойдем покатаемся…

– Не ходи ты сюда, – зло отчитывала его Маша. – Отец и так ругается, сейчас он выйдет… Уходи.

Она пыталась закрыть дверь, но ухажёр держал дверь.

– Ты обещала покататься по городу.

– Обещала и забыла. Уходи. Потом поговорим.

Вернулась Маша рассерженной, с пылающими краской щеками.

– Проходимец, ой, какой проходимец! – заворчал Иван Никодимыч, поглаживая рукой напрягшуюся, вспотевшую шею. – Я советую вам всем – держитесь от него подальше. Он днем угрожал мне задавить собаку, а мне на голову опустить кирпич. Хорошо помню время молодости. Разве так мы ухаживали за девушками?! Ай, проходимец!.. Его гонят, а он гнет свое: хочу, мол, и все… Я боялся своей Елизавете слово лишнее сказать, чтобы она, не дай Бог, не так посмотрела, чтобы не спугнуть, не обидеть. Лаской брал, терпением.

За столом среди беседующих было единодушие. Все забыли про улицы Нью-Йорка, на которых сияют алмазы в магазинах, живо переключились на поступки необразованной молодежи. Маше не понравился ни тон разговора, ни излишне эмоциональное внимание к ее персоне, и она ушла в свою комнату.

Иван Никодимыч тоже не стал засиживаться, вспомнил, что за дверями сидит его уставший пес, решил податься домой.

– Завтра обойду все квартиры, – сделал он многообещающее заявление, направляясь в коридор, и громко шурша тапками. – Пусть мне только не подпишут жалобу… Я не дам ему портить наш двор.

Старик ушел, гордый, с намерением завербовать утром на свою сторону жильцов. Несмотря на провал первой попытки, он не желал отступать, надеялся на благоразумие. Должны же люди понимать, что от их подписи зависит, вырубят их любимый парк или оставят зеленеть. На дворе весна. Того и гляди она принесет не шелест березовых веток, щебетанье птиц, запах свежей травы, а гомон пьяных мужиков у очередного ларька или шашлычной. Иван Никодимыч по сей день не знал, какую торговую точку Анзор намерен разместить во дворе. Оба варианта его расстраивали.

У Николая Степановича тоже появилась уверенность в положительном исходе завтрашнего похода старика. Видимо, она передалась от него самого. Некоторые предположения, как произойдет диалог, он высказал старшей дочери. А произошло это сразу после того, как квартиру покинули Алексей с Зоей.

– Нам нужно всем дружно отстаивать свой парк, чтобы земля не убывала, а наоборот прирастала деревьями. Нам воздуха не хватает, а не ларьков.

Отец мимикой изобразил, как подобные слова старик-фронтовик говорит соседям, а те согласно кивают головой, охотно подписывают заявление в полицию. При этом ударение он делал на словах «деревья», «воздух». Будто чувствовал, что в загазованном городе как раз не хватает берез, кленов, лип, чистящих воздух и производящих кислород. Единственное словосочетание «произвол властей» не доходило до его сознания, не смущало разум, потому он и не знал, что в городе давно идет массовая вырубка парков, бизнес требует новых земельных участков, а чиновники берут взятки и потому идут навстречу.

Лиза пыталась представить себе, как легко старику вести разговор с соседями, ведь они, как и он, переживают за экологию города. Она долго слушала, запоминала слова отца и в знак согласия с ним часто кивала головой.

Вдали за окном всплыла оранжевая луна. Отец и дочь открыли окно, чтобы подышать свежим воздухом. Маша уже спала. Ольга Владимировна погремела посудой на кухне и незаметно оставила беседующих, легла отдыхать. Николай Степанович рад был возникшей минуте уединиться со старшей дочерью, пообщаться, ибо заметил, что в последнее время она осунулась, побледнела, сторонится разговоров, а ведь все ее знали как общительного человека. Развод с Валерой, конечно, же оставил глубокую рану на сердце. Но ведь та семейная драма давно позади. Прошло четыре года. Пора забыть, открыть новую страницу в жизни, встретить в конце-то концов другого мужчину. Только время идет, а отец видит, что вместо движения вперед, поиска нового смысла жизни у дочери появилось озлобление, которое она не скрывает, а наоборот выплескивает на близких. Иногда достается Гале с Виктором. Они хоть и живут на съемной квартире, и журналистская работа редко позволяет в последнее время навещать отца с матерью, но зато, когда они появляются в семье, сердитая Лиза начинает вставлять словесные занозы Виктору, которого она подозревает в меркантильности и поверхностном отношении к жене. А больше всего достается Маше. Колкости в ее адрес обострились после знакомства сестры с Анзором, они рождались на пустом месте, возникали по поводу и без оного, и отец, безусловно, не мог этого не заметить.

Тихая, глубокая ночь дарила успокоение. Они смотрели на небо, осыпанное, будто солью, яркими звездами. Кругом пустынно, агрессивная музыка Анзора не мешала думать, наблюдать, вслушиваться в себя. В соседних окнах гасли огни. Деревья в парке засыпали, и непривычная тишина разливалась по миру. Только шелест раскачивающихся занавесок выдавал присутствие в нем человека.

– Папа, как ты думаешь, почему люди не любят друг друга? – Лиза перевела одну тему разговора на другую, как и ожидал отец. – Я мало ценю постороннее мнение, а твое хочу знать, ведь ты любишь маму, дядю Алексея.

– И тебя, и Машу, – добавил отец.

– Дядя Алексей у тебя хороший друг. Если ты не поедешь в Америку за правдой, то я не сомневаюсь, он поедет за тебя, потому что верит в тебя, любит. Но не у всех же вот так здорово, просто?!

– А как ты себе представляешь эту всеобщую любовь?! Все обнимаются, целуются, говорят лишь возвышенные слова? Так не бывает. Мы все разные, мы не можем одинаково относиться друг к другу.

– Не понимаю. Одни почему-то могут любить, другие нет.

– Это ты от одиночества. Не сиди дома, ищи себя в работе… Одиночество – это невостребованность. Но ее можно победить. Смотри, вчера ты рассталась с Валерием… А завтра… Завтра тебе непременно встретится другой Валера, а ему другая Лиза. У жизни других законов нет.

– Почему у меня все плохо, а другим везет…. Маме нашей повезло.

– Нет, это мне повезло, а не маме. Пойми, любовь – это не обязательно, когда тебя любят, но обязательно, когда ты любишь. Если ты любишь, значит, есть любовь. Ты задыхаешься в своей сердечной муке… Забудь. Надо жить, полюбить другого…

Лиза вновь отвернулась, тупо уставившись в окно за полуоткрытую дверцу. Под ситцевым платьем задрожали плечи, то ли от прохладного ветерка, то ли от душевных переживаний.

– А если нет никакой любви, – безразлично, растягивая каждое слово, сказала она. – Только синтетика, никаких подлинных чувств, как твои синтетические алмазы…

– И здесь, дома, она есть, и за его порогом, – нежно промолвил отец и обнял дочь сзади, за холодноватые плечи, положив голову ей на плечо. – Для меня ты лучший алмаз…

– Успокаиваешь меня?!

– Ты плохо себя ценишь. Придет время и ты посмеешься над своими сомнениями.

– Скорее бы оно наступило. Мне кажется, счастье мимо меня пролетает.

– Представление о счастье тоже разное. Например, те же алмазы. Или вспомни про деда Ивана Никодимыча. Для него вчера заявление с подписями жителей дома о недопустимости рубки парка составляло счастье, а сегодня оно стало источником страданий. Люди отозвали подписи. Счастье улетучилось. Завтра люди снова его поддержат, и счастье вернется. Вот как все в жизни зыбко, изменчиво.

– Смешные люди. Сегодня у них одно мнение, завтра – другое.

– Идеалистка ты у меня. Счастье, любовь – всё в тебе самой… Все придет, поверь мне. Пойдем спать.

Страдальческое выражение ее лица говорило о безверии. Слова отца цепляли душу, но душа оставалась пустой, и никакой надежды в ней не появлялось. Годы летели, и с ними улетала юность. Она знакомилась с молодыми мужчинами, и тотчас разочаровывалась в них, отталкивала от себя, ожидая новой встречи. Только и последующее знакомство оказывалось пустым. Лиза осторожно закрыла окно. На улице совсем стемнело. Попрощавшись с отцом, укрывшись в комнате, где уже сладко спала младшая сестра, она заплакала безутешно, уткнув лицо в подушку.

Отец был опечален слезами Лизы. Его ждала бессонная ночь. Вновь к сердцу подступила горечь обиды, нежданно-негаданно явилась непрошенная жалость. В такие минуты его раздражали собственные мысли. Дочь ждет помощи, а он не в состоянии дать ей то, чего она просит. Любовь не преподносится как цветы или шампанское. Это не подарок… Но как ему, отцу, главе семейства, объяснить дочери, что такое любовь? Как вселить в её сердце уверенность в том, что счастье она обязательно встретит?

К утру его сморило. Невыспавшийся, дерганый, постоянно думающий уже не о разговоре с дочерью, а о поездке в Америку, он долго ходил по коридору института и отбивался от советов друга Алексея. Тот безжалостно твердил одно и то же: о необходимости выяснить с американскими коллегами судьбу посланного им доклада.

Николай Степанович помнил тот день, когда ходил на почту. За толстую бандероль пришлось много заплатить. В какой-то момент он опешил, задумался, а следует ли ему посылать для опубликования за границу свою научную работу. Вдруг в институте его потом обвинят в отсутствии патриотизма. Начнут травить, писать доносы. Вылетишь ни за что с работы. А институт для него – это вся жизнь. Тут все планы, устремления, поиски. Но и посылать труд, которому отдал чуть ли не полжизни, и над которым посмеиваются коллеги, он не мог. И когда девушка на почте заметила смятение Николая Степановича, поинтересовалась, а есть ли у него деньги для отправки, то он ответил ей, что дело не в сумме… Чуть не сказал: «Дело в принципе, посылать – не посылать, рисковать или не рисковать!»… Но произнес другое, и слово его прозвучало отчетливо и громко: «Плачу, отсылайте!».

Коротким был ответ и Алексею: «Еду!».

Он действительно собрался в дорогу. Искал телефон американского университета… Ведь прежде чем ехать, надо еще созвониться, договориться о встрече.

Друзья сидели в просторном светлом кабинете с высоким потолком, множеством стульев, расставленных вдоль стен и вокруг длинного, покрытого малиновым сукном, стола. Между окон грузно прислонился шкаф, полный книг. Алексей Константинович вытащил из него пару брошюр.

– В них есть все координаты твоего американского университета.

– Хорошо, – сказал Николай, взяв в руки глянцевые брошюры. – После работы я буду звонить…

Вечером разыскивать по телефону известного профессора из того университета, куда выслан был доклад, не пришлось. Николая Степановича сорвал звонок жены. Полдня его ищет Иван Никодимыч. Жена взволнованно кричала в трубку, просила незамедлительно позвонить старику… Во дворе появился бульдозер. Иван Никодимыч встал на его пути и не давал валить деревья.

Разговор с женой обескуражил Николая Степановича, ввел в смятение. Он так утомился от мыслей ехать за границу, так мучительно распереживался от постоянных тревог за дочерей, что каждый новый звонок по телефону воспринимал как сигнал бедствия.

Сердитый геолог, в расстегнутой куртке и прилипшей к телу рубашке, вскоре сам предстал перед бульдозером. Здесь кучковался народ. Инициативу в руках держал Иван Никодимыч. Его скорченная старостью фигура преграждала движение технике. На гусенице заглушённого трактора стоял лысый человек с заплывшими, черными, как две пуговицы, глазами.

– Фашисты, – выпалил старик, заметив рядом с собой Николая Степановича. – Я совсем сбился с ног, разыскивая тебя. Они все-таки добились своего, приговорили наш парк.

– Почему приговорили?

– Говорят, администрация дала разрешение.

– На что разрешение?

– Николай Степанович, что ты мне все вопросы задаешь? Сейчас с минуты на минуту сюда приедет представитель администрации с бумагой, вот и спросишь их… Нелюди, фашисты… Деревья не сажали, а кромсать приехали.

Иван Никодимыч погрозил кулаком трактористу. Рядом с ним тихонько заскулила собака. Она решительно шагнула вперед хозяина, села на свой широкий зад, показывая всем своим грозным видом, что поддерживает гнев хозяина. Тракторист недовольно покосился на старика.

– Убери собаку от греха подальше, – попросил он строго. – Мне до вашего парка делов нет, сказали разгребсти площадку под ларек, я и приехал. Скажут – убирайся, я уеду.

– Убирайся сейчас.

– Начальство скажет, тогда уеду. У меня не вы начальство. Сейчас Анзор привезет Полину Яковлевну. Ей известно, что делать.

Возле бульдозера Николай Степанович насчитал девять человек вместе с собой и женой. Митинговать, качать права с таким количеством смешно. Начальство опасается лишь большой народной толпы. Тогда чиновники отзывают технику, думают, как другим путем занять землю, свалить деревья. Про подобные конфликты он часто читал в газетах. Но на их дворе собралось явно мало людей.

– Иван Никодимыч, а почему так мало людей вышло? Никому не нужен парк что ли?!

– Попробуй собери кого.

– Ладно, – неуверенно заявил геолог, желая как-то помочь старику и заодно сгладить возникшую неловкость. – Я пройдусь по этажам.

На пути Николая Степановича, направившегося было к дому, встала его жена. Ее бледное лицо было напряжено, веки слегка дрожали. Позади сморкался высокий, худой человек в очках. Ольга не успела сказать мужу слово, как ее опередил очкарик.

– Бесполезно, – поморщился он, махнул рукой и выругался.

Ольга крепко сжала руку мужа и напряженно добавила:

– Я не ожидала сплошного равнодушия. Такое ощущение, что всем нужен ларек, а не березы и детские горки.

– Оля, тебе нельзя волноваться, иди домой, – настойчиво предложил Николай, погладив рукой ладонь жены. – Иди, пожалуйста, у тебя руки вон уже дрожат…

Очкарик бросил одну фразу за другой, которые окончательно разгневали и расстроили Николая.

– Никто не выйдет, потому как Анзор всех квартирантов обошел. Договорился, гад, со всеми… Ваньке Парфенову даже бутылку сунул…

От неожиданных признаний у Николая что-то перевернулось в груди, подступило к горлу:

– А ты чего тогда здесь?

– Три дня назад меня заставили отказаться от собственной же подписи. А сегодня, когда на меня выехал бульдозер, я решил: пора снова стать человеком.

– Хорошо. Надо других переагитировать.

– Вряд ли получится. За так люди не будут возмущаться. Вот если заплатить…?!

– Кому?

– Тем, кто выйдет.

– Заплатить человеку, чтобы он защитил свой родной двор, березы, которые сам сажал, поливал?!

– Именно так. Анзор, говорю, не зря с дружками бегал по всем квартирам. У них бумага, разрешение есть. А мы тут будем возмущаться, возмущаться, и все зря.

– Мы остановим этот беспредел, – заключил Николай и почти насильно увел жену к подъезду.

Вернувшись к митингующим, он спросил Ивана Никодимыча, а действительно, есть ли смысл до приезда начальства пробежать по квартирам притихшего дома? Старик осмотрелся, запихнул свои натруженные руки в карманы куртки, куда они упорно не хотели влезать, злорадно пояснил, что люди сошли с ума, так как им на все начихать.

– Меня как чумного, ни в одну квартиру не пустили. Людей как подменили. Говорят, мы подписываться больше не будем и все. И не объясняют, почему. У одной хозяйки полчаса стоял в коридоре, уговаривал-уговаривал бумагу подписать, а она ни в какую, пытался угодить, разжалобить, у нее из кухни уже разнесся запах пригорелых лепешек, она тут и сдалась, призналась. Анзор обещал ей доставлять горячие лепешки и пирожки на дом, бесплатно, по первому звонку. Телефон оставил. Других он запугал, третьим пригрозил… В том вон подъезде у стариков собака живет, так им сказал, что отравит сучку, ибо они нарушают общественный порядок. Не угодили чем-то собаки этому нахалу. Запугал стариков. Он и моего Верного обещал прикончить.

– Неужели все-все побоялись подписать простое заявление? – недоумевал Николай. – Да-а, могуч наш народ!..

– Все, кто здесь, все и подписали. Слушай, а, правда, мусульмане собак едят?

– Не слышал.

– А я вот слышал тут во дворе, говорят, что там, где они живут, там собаки не гуляют, их съедают.

У ног Ивана Никодимыча громко зевнула собака, будто догадалась о предмете разговора. Более того, было слышно клацанье ее зубов.

Во двор из-за деревьев лихо влетел старенький «Жигуль». Из него молнией выскочил ершистый Анзор, а следом вальяжно вывалилась грузная женщина. Николай Степанович встретился с ней чуть ли не нос к носу. Разглядел основательно. Она была невысокая, черноволосая, в темном плаще, с лицом смуглым, как у цыганки. Говорила с непонятным акцентом. Грозила. Обещала участкового прислать, составить протокол о противодействии властям… Показала бумагу, на которой стояла печать и было написано, что Анзору Мамедову разрешается строить ларек во дворе по улице Филипова.

– Вежливые люди вообще-то здороваются, прежде чем начинают разговаривать, – вставил реплику в долгую речь заместителя главы администрации района Николай Степанович. – А потом, почему вы решили сразу ликвидировать наш парк, не посоветовавшись с нами, жильцами, не спросив нашего согласия?

– Я поздоровалась, – слукавила, смутившись, женщина. – И парк рубить никто весь не будет, так, уголок небольшой расчистим. Вы же потом спасибо скажете, когда под боком живая торговая точка будет. Днем и ночью открыта будет. Спустишься из квартиры и все купишь. Так что никакого разрешения мы у вас спрашивать не должны, скажите спасибо, что о вас побеспокоились.

И тут, конечно же, началась словесная перепалка. Беспокойство толпы нарастало с каждой минутой.

– Поставьте ларек к себе под окна.

– Этот пройдоха еще и ночью будет торговать. Нам и так по вечерам спать не дают, а тут еще и ночь отнимут.

– Еще раз меня обзовешь, потом пожалеешь, – встрял в разговор Анзор, грозя поднятым вверх кулаком.

– Ты мне угрожать будешь?! Я войну прошел, сопляк. Мне твой ларек поперек горла, ставь его в другом месте, но не у нас.

– Мы гарантируем, никакого беспорядка торговая точка вам не создаст.

– Мы не дадим ее строить.

– А никто вас и спрашивать не будет. Завтра полицию приведу.

– По закону вы обязаны проводить публичные слушания.

– Будут вам слушания и будет вам полиция. Пеняйте на себя. Вы не выполняете распоряжение главы района.

– Это решение дурное. Вы творите беззаконие.

– За такие слова вы ответите.

Представитель власти побушевала, покомандовала и уехала восвояси, оставив на улице разгневанных жителей дома. Вдогонку, открыв лобовое стекло, разгульный, довольный Анзор, воодушевленный поддержкой чиновницы, нагло прокричал обвинительные, но безосновательные слова:

– У вас не парк, а мусорная свалка. Ваши собаки загадили весь двор. Бродят, где хотят, без намордников. Зачем жить в таком гадюшнике!?

Николай Степанович изумленно посмотрел по сторонам, на лужайку под березами, на детскую площадку и нигде не обнаружил мусора.

С неба посыпались капли дождя. Морщинистой рукой Иван Никодимыч потрепал пса Верного за косматую шею и потащил его домой. А вот Николаю Степановичу никуда идти не хотелось, он ловил открытым, поднятым кверху лицом редкие дождинки, и понимал, что каждый день у него почему-то заканчивается усталостью, утомленностью от лишних, ненужных переживаний. Присмотревшись к окнам своей квартиры, он вдруг увидел голову встревоженной жены и побрел вслед за упрямым стариком домой.

Глава третья

В кабинете Николая Степановича, развалившись на диване, сидели два журналиста и попеременно записывали в блокноты чужие мысли. Человек, из которого они вытаскивали, будто клещами, нужные слова, был Иван Никодимыч. Он с трудом вспоминал тот праздничный день, когда жители новостройки под звуки духового оркестра закладывали на территории своего двора небольшой парк. В голове роились события, фамилии… Рассказывать о каждом человеке, принявшем участие в посадке берез, ему особо не хотелось. Многих он не помнил, многих вообще не знал. И главное, он норовил поведать журналистам о неприятном допросе в полиции, о хамском поведении майора, запомнившегося еще с первой встречи. Но от него требовали воспоминаний…

Идея предать гласности покушение чиновников на парк принадлежала Николаю Степановичу. Журналистов искать не пришлось. Он поручил первую статью написать дочери Гале и зятю Виктору. У них это получилось быстро и профессионально. Уже на третий день появления бульдозера в парке в городской газете вышла критическая заметка. Вывернутые наизнанку неблаговидные дела местных чиновников задели их, они забегали по домам и квартирам с единственным желанием потушить скандал и договориться мирным путем.

Передышка оказалась недолгой. Чиновникам после встреч с несколькими жильцами показалось, что их уговоры возымели действие, и они якобы получили одобрение… Но так не могло быть. И короткое время простаивания техники Иван Никодимыч использовал в своих целях, не совсем в благовидных, а точнее, вообще не в благовидных: ночью он проник в кабину бульдозера и грамотно повредил системы управления. Утром признался во вредительстве Николаю Степановичу. Разругались они моментально и довольно крепко. Постороннему человеку могло показаться, что неприемлемый для интеллигентного геолога отчаянный поступок старика-фронтовика закроет дверь для их общения. Однако час прощения наступил, и Николай Степанович вечером пригласил воинствующего соседа к себе в кабинет для беседы с журналистами, чтобы на страницах городских газет вновь появились статьи в защиту парка и о недопустимом произволе властей, которые явились бы свидетельством не столько налаживания отношений между поссорившимися соседями, а скорее сигналом к выбору более законных методов борьбы с чиновниками.

К удивлению Николая Степановича, дочь-журналистка налету схватила мысль отца – написать историю создания парка. А заодно противопоставить тех, кто заботливо высаживал деревца, думая о будущем, тем, кто выкорчевывал их память.

В глазах отца взрослая дочь, дотошливо выпытывающая у старика нужные ответы, все еще оставалась ребенком: та же чистая крылатая душа, тот же необузданный характер и строгая мужественность. В семье выбор Гали необычной профессии никто не одобрял. Переживали, вдруг ее неистовость, жажда справедливости доведут до беды. Мать подталкивала ее стать врачом. По ее мнению, в большой семье хоть один человек, но обязан знать законы врачевания, должен в минуты болезни выбрать и предложить правильные таблетки. Только отец радовался безмерно и открыто, когда дочь поступила на факультет журналистики. В тот день он держал на семейном совете речь, волнующую душу каждого сидящего в зале за столом, так как давно уверовал в то, что любая профессия может открыть мир, а может закрыть. Журналистика открывает талантливому человеку возможность выражать свою эпоху, синтезировать ее характерные черты. Его понимание законов журналистики было близко к идеализации… Потому он принимал корреспондентов как врачевателей душ и не без гордости говорил дочке: «Это большое счастье владеть человеческой душой…».

Сегодня на дворе была другая эпоха, и настал день, когда отец мог наблюдать, как работает его дочь. Кажется, со временем и Галя должна была измениться, но она оставалась прежней. И если старик-фронтовик не понимал, какую статью журналист уже мысленно пишет, то он догадывался.

Иван Никодимыч давно потерял деловитое спокойствие, степенность, отвечал на вопросы Гали, как и положено, развернуто, ярко.

– Саженцы никто не заказывал. Их нигде не продавали. Потому каждый привозил саженцы самостоятельно. Брали их там, где находили. Евсеич, тот, что с пятого этажа, привез березку электричкой из родной деревни. Память. Деревни нет, а дерево вон какое вымахало. Я часто его курящим в парке видел. Стоит у дерева, смолит, как паровоз, а окурки не бросает… Деревню, поди, вспоминал. Однажды, мне признался: прожил, мол, неплохую жизнь, заработки имел нешуточные, а по ночам дышать не мог… Вся подушка мокрая от мыслей о деревне. Когда помер, велел увезти себя в деревню, на погост, к родителям. А дети отказались, заартачились… Деревня, мол, не жилая, на заброшенное кладбище некому будет приезжать. А вот библиотекарша свою березку на велосипеде приволокла. Сказывала мне, что росла она в селе, откуда родом Есенин. Поэт такой был. Писали, будто он покончил жизнь самоубийством. А она наотрез отказывалась признавать это, убеждала меня, факты приводила, что его убили. Всё стихи Есенина читала… Она их много знала. Я ничего в них не понимал, но слушал, приятно для души-то…

– А почему в парке посажены одни березы? – спросила Галя, махнув зажатым в руке блокнотом в сторону окна. – Почему не липы, не клены? Липа пахнет – аж на километр запах кружит голову. Да и библиотекарша наверняка на клен могла согласиться. У Есенина столько чудных стихов про клен…

– Зачем напраслину говоришь?!.. Она любила березы… А предложил посадить березы я… Почему? Да потому, что от них много света. Выйди, посмотри, какой двор светлый.

– Ваша береза, выходит, тоже историю имеет?

– Еще какую!

Иван Никодимыч сидел, отстраненно смотрел на Галю, смотрел и не шевелился. И вдруг вскочил с кресла, поправил волосы, заходил взад-вперед по кабинету. Между шкафами, забитыми книгами и минералами, заметался его клокочущий взволнованный голос.

Николай Степанович понял, как больно задел его простой вопрос… Он переживал за старика, который в последние дни жил одной бедой… Жил желанием спасти от бульдозера выросшую на его глазах сотню высоких стройных берез.

Голос старика был таким сильным, что не только Николай Степанович замер, но и Маша, стоящая у окна, оторопело обернулась к нему. В ходе всей беседы она тихо занималась своим делом – привычно стирала тряпкой пыль со стола и подоконников.

Старик молча смотрел в окно. Затем очнулся и поведал историю появления в парке дорогого его сердцу молодого деревца.

– Привез березку я из деревни Войсковицы, что под Ленинградом. Там наш офицер-танкист Зиновий Колобанов уничтожил в одном бою сразу 22 фашистских танка! Двадцать два! Один час схватки с врагом – и победа!!!.. Произошло это сражение на моих глазах. А именно – 19 августа 1941 года. Мы все знали экипаж танка КВ-1 старшего лейтенанта Колобанова. Все… Я сам горел в том бою. Наш экипаж подбил у немцев четыре танка. А Колобанов остановил двадцать два. За этот подвиг танкист был занесен в Книгу рекордов Гиннесса. Но причем здесь книга, мать вашу?… То был подвиг! Такого героя забыли! Безмозглые. Завистливые. Кругом равнодушие и политические проститутки… А я ту битву не могу забыть. Колобанова должны были представить к званию Героя….Представили. И не дали, проходимцы. Сколько я ни бился, сколько не писал, добивался правды, все было тогда бесполезно. И вот я с того места битвы, с поля, заросшего березками, и привез в наш парк крепкое деревце. Могу показать, где оно растет…

– Подождите… Тут такая история! Березки подождут. Я напишу очерк про него. О нем ведь никто почему-то не знает. Пап, ты слышал про этого танкиста?

– Нет, Галя, к своему стыду только сейчас узнал.

– Иван Никодимыч, а про этого Колобанова в прессе писали? Книги про него есть?

– Какие книги, дочка? Его подвиг, его имя предано забвению.

– Как забвению? Почему?

– Все просто. Зиновий Колобанов – герой. Славить себя он не мог. Не его рук это дело. А вот те, кто о героическом подвиге танкиста, получившего в том неравном бою от фашистов 130 прямых попаданий в танк, должен был кричать на каждом углу, писать книги, они молчали… Колобанова представили после того боя к званию Героя Советского Союза. А в штабе Ленинградского фронта наградной лист переписали и дали нашему герою всего лишь орден Красного Знамени. Начальники в погонах – проститутки. Как и начальники на телевидении, в газетах… Я им кучу писем направил, рассказал всю правду о Колобанове, а они ничего так и не напечатали. Из-за них страна не знает своих героев.

– А разве что-то изменится, если страна узнает? – вмешался в разговор Виктор.

– У вас, молодых, может ничего и не изменится, – старик прикрикнул на журналиста, нахмурил брови. – У меня изменится, точно знаю. Я могу защищать только ту страну, в которой герои Колобановы. За нее воевал… А сегодня за вашу страну, где герои Чубайс и Чикатило, я кровь проливать не буду.

– Мне Чубайс тоже до лампочки, – поморщился Виктор.

– Всем Чубайс до лампочки… Только в каждой газете и каждый день на телевидении говорят про Чубайса. И не говорят, что реформы Гайдара-Чубайса загубили 12 миллионов российских душ, говорят другое – будто он талантливый управленец. Какой-то менеджер.

– Но это может быть и так?!

– Глупости. Все это ваши журналистские выдумки. Но я о другом… Скажи мне, что это за страна такая, где все знают про Чубайса и Чикатило, про своих людоедов и потрошителей, и никто не знает про Колобанова, за час боя уничтожившего 22 фашистских танка?! Это не страна, это дурдом. Я за дурдом кровь не проливал. Я не признаю страну, где героев создает телевидение, а не жизнь, борьба. Фальшивые герои фальшивую страну творят… Страна, где не знают и не чтят своих героев – обречена. Страна, где в умах молодежи застрял Чубайс, а не Колобанов, никогда не будет страной. Это дурдом.

– А как же парк? – вопрошал Виктор, цепляясь за слова старика. – Вы же его защищаете несмотря ни на что.

– Защищаю, – строго промолвил Иван Никодимыч, окидывая молодого журналиста недоверчивым взглядом. – Потому что там есть береза с поля битвы, и она мне дорога как память о Колобанове. В этом парке есть и рябина… О ней ты спроси у своего отца.

– Это бабушкина рябина, – закивала головой Галя, смущенно посмотрев на отца и прикрыв рукой вспыхнувшие краской щеки.

– Ты не туда разговор заводишь, Виктор, – осторожно выпалил Николай Степанович, всем строгим видом показывая, что ему не нравится ни тон беседы, ни заумные колючие вопросы, ни подвохи.

– Я парком интересуюсь, – понизил голос Виктор. – Надо же о парке писать…

– А вы так и напишите, что, уничтожая парк, вы, господа чиновники, убиваете память людей, – нравоучительно заявил Николай Степанович.

Иван Никодимыч тяжело прошелся по кабинету, осторожно присел на стул, опустив голову, словно боясь испортить отношения с молодыми людьми. После появления в городской газете смелой статьи про парк ему стали звонить знакомые и передавать слова поддержки, и он понял, как важно расшевелить общественное мнение. Неравнодушные люди находили время позвонить, написать протест в администрацию района. А у чиновников появился зуд, желание доказать свою правоту, открыто унизить тех, кто выступил против них и идет якобы против течения. Но силы не оставили его. С каждым новым звонком у Ивана Никодимыча появлялась уверенность, что он переубедит чиновников, спасет парк от бульдозера. А главное, он спасет в себе человека, он не позволит втаптывать себя в грязь… На кону стоит слишком многое, дорогое, память о боевом товарище, о Зиновии Колобанове. Ему начихать на требования чиновников. Он – горел в танке, обожжен жизнью, крайне неудобен и чиновникам, и даже самому себе. Но он остро необходим связанным с ним людям, необходим Николаю Степановичу, желающему спасти рябину старушки Надежды Павловны Мазаевой. Конечно, ему легче жить, когда чиновники не достают, когда его душевному спокойствию ничто не угрожает. Недавно он признался Николаю Степановичу, что если бы он согласился на вырубку парка, на отсутствие собственного мнения, то жил бы в ладу с собой. А ежели бы еще и не высказывал открыто это собственное мнение, то слыл бы среди чиновников хорошим человеком. На ту тираду сосед ответил категорично, что боевого танкиста, прозябающего в беспринципности и пассивности, он бы не пустил в свой дом.

Блокнот Галины лег на стол… Ее глаза требовали продолжения рассказа старого танкиста. Но тот молчал. Тогда ей пришлось самой завязывать новый разговор. Виктор, раскусив обиду Ивана Никодимыча, хитро улыбнулся и тоже закрыл блокнот. Напряженную обстановку спасло искреннее, отеческое участие Николая Степановича в продолжении беседы. Вспомнив про последний приезд Надежды Павловны Мазаевой из деревни в город, про то, как она попала в больницу, и там ее рябиновое варенье и бесконечная беспредельная доброта покорили врачей, он передал право дочери Галине дорассказать историю появления бабушкиного саженца в парке.

То была грустная история. Галя помнила ее в деталях, ибо сама участвовала в ней. Бабушку часто привозили из деревни и устраивали в больницу. Перед тем как лечь на химиотерапию, затормозить расползание раковой опухоли, она длительное время жила в их квартире. Отец уступал кабинет. В нем подолгу стоял неприятный запах лекарств. Именно отец первым и успокаивал ее, выслушивал, и потому знал, что такое боязнь врачей, нежелание оставлять деда одного с большим хозяйством, состоящим из кур, двух кошек и сварливой козы. Она, видимо, стыдилась своей слабости, вернее, того, что про нее догадается семья, потому всегда торопилась лечь в больницу.

В ту памятную сырую осень бабушка опять приехала к ним в гости, чтобы подлечиться у знакомых врачей. Она ловко распаковала коробки с домашними соленьями, выставила на стол банки с вареньем. В руках у нее был еще один длинный тонкий сверток из газет… Никто на него не обратил внимания. Вечером бабушка должна была надиктовать внучкам секрет приготовления сладкого варенья из несладкой рябины. Галя припасла тетрадку… За ней тогда ухаживал Виктор, и она обещала его удивить кулинарными способностями. Но во время ужина бабушка побледнела, застонала от неожиданно охватившей грудь тупой боли, и ей вызвали скорую помощь.

– Больше мы Надежду Павловну, нашу любимую бабулю, и не видели, – дрожащим голосом сказала Галина, продолжая долгий рассказ. – Рецепт ее мне пригодился. Даже не один. Она научила меня готовить и джем из рябины, и варить варенье из твердых рябиновых ягод. Мы увезли бабушку в деревню, похоронили. Через неделю заметили в прихожей, за одеждой, какой-то сверток. Я вспомнила, что его оставила бабушка. Трясущимися руками вскрыла его, а там саженец. Не живой, не мертвый. Куда его девать?… Папа сперва поставил его в ведро с водой, а потом высадил во двор. Там в парке уже давно росли березы. И теперь вместе с ними, там, на углу, где хотят поставить торговую лавку, растет бабушкина рябина.

Рассказ Галины тронул старика-фронтовика, царапнул его за сердце, и он вновь заговорил о судьбе парка.

В затянувшуюся вечернюю беседу неожиданно вмешался телефонный звонок. Сквозь приоткрытую дверь Николай Степанович слышал, как жена начала говорить тревожным голосом со старшей дочерью Елизаветой. По отрывкам речи стало понятно – случилась беда: гулявшая в ресторане дочь оказалась без денег.

Он уже не участвовал в искреннем исповедальном повествовании старика-танкиста. Мимо ушей пролетали вопросы Гали и Виктора. Ему слышался голос жены, и по нему он догадывался, чего стоит доверительная прямота дочери. Жена наверняка начинала волноваться, лицо её краснело и бледнело одновременно. В ее неторопливом, но напуганном голосе все больше звучали щемящие нотки сочувствия.

Ольга Владимировна минут пять советовала дочери, где и как одолжить деньги, чтобы расплатиться с официантом. И пока она искала выход из сложившейся ситуации, Николай Степанович решил – надо ехать в ресторан и самому выручать Елизавету. Забавно-слезная сцена, происходящая на другом конце телефонного провода, могла скверно закончиться… Хорошо, если приводом в полицию. А если ресторанные вышибалы начнут издеваться над ней?! Да и полицейские сегодня ведут себя хуже бандитов. Одним словом, беспредельщики. Нет, он поможет дочери сам.

Маша уловила нервное напряжение отца… И когда тот шепнул ей на ухо, что едет забирать Лизу из ресторана, она навязалась ему в напарники. Больше он никому не признался в мотивах отъезда, надел костюм, сунул кошелек в карман, попрощался с Иваном Никодимычем, и, велев жене держать язык за зубами, удалился из квартиры.

Он мчался на такси в незнакомый ресторан «Техас», боясь мрачных предчувствий. Уже было ясно: дочь увлеклась незнакомым кавалером, а тот оказался шулером, пригласил ее выпить шампанского, познакомиться поближе и бросил, смылся тогда, когда пришло время за ужин платить. Елизавета обливается слезами, впервые попав в дурацкое положение, звонит матери, так как у нее нет не только иностранной валюты, но и рублей, чтобы заплатить за дорогое угощение. Рядом за столиками сидят с недоуменными лицами пижонистые пары, но никто помочь не берется. Именно так он понял сложившуюся ситуацию из услышанного разговора дочери с матерью.

Ему до боли было жалко Лизу. Он ругал себя, ведь именно ему недавно пришла в голову идея поругать дочь за то, что она слишком замкнулась, всё время проводит дома одна… Вот и познакомилась, и сходила в ресторан. Теперь наверняка бранит отца за плохой совет.

Весь долгий, напряженный путь к ресторану ему хотелось одного: чтобы слезы дочери облегчили ее бедное сердце, и она не держала бы на него зла. А Маша в эти минуты думала о своем будущем возлюбленном, о том, что он должен обладать отцовской решительностью. Она цепко держалась за рукав его пиджака, и, даже входя в ресторан, не отпускала его руку. Ей приятно было ощущать мужскую силу.

Столик с ярким букетом роз и бутылкой открытого шампанского, за которым сидела, съежившись, Лиза, они отыскали сразу. Подошли незаметно. Позади дочери стоял высокорослый, напыщенный, с черными, стреляющими по сторонам, глазами, официант.

– Лиза, мы здесь, – бодро и громко сказал отец, сказал, так, чтобы слышала не столько зареванная дочь, сколько неприступный истукан в белом пиджаке.

– Папа! – обрадовалась, вскакивая из-за стола, провинившаяся гостья.

– Ну что, девчонки, будем гулять! – скомандовал Николай Степанович и решительно уселся на стул с высокой узорчатой спинкой. – Официант, можно вас попросить принести мне коньячку, а девочкам шампанского…

У взрослых дочек озорно, по-детски засверкали глаза, недоуменно приоткрылись губы, выказывая белый цвет красивых зубов. Еще шире открылся рот у официанта. Он так опешил от услышанного предложения, от появления незнакомого мужчины, что просто обомлел. Немота длилась заметно долго.

– Рыбки красненькой принесите, – гремел жизнерадостный голос отца. – Еще фруктов, лимончик порежь… Ну, ты знаешь!..

– А деньги у вас есть? – осторожно спросил официант, вытирая вспотевший лоб.

– Не переживай, – успокоил встревоженного долговязого мужчину Николай Степанович и достал из кармана толстый кожаный кошелек. – Чего раньше времени распереживался? Я с дочками отдохнуть решил…

– Пожалуйста, отдыхайте. Только вам и за прежний заказ придется заплатить.

– Хорошо.

Ресторан гудел от задорной музыки. Люди отдыхали пышно, бурно, празднично. В центре зала, в кругу, в шумном танце мелькали восторженные лица, страстно тянущиеся вверх руки. Одни пары старались придать своему танцу формы легкости и плавности. Поведение других возбуждало любопытство, ибо молоденькие девчонки так вертели задницами, так задирали ноги, что, казалось, вот-вот могут шлёпнуться на пол. Приблизившаяся близко к столику Николая Степановича самовлюбленная дама танцевала прямо перед ним, плясала лихорадочно, на последнем пределе. Щеки ее алели от избытка краски, из-под выщипанных бровей, из орбит выпирали блекло-зеленые глаза. Своё присутствие в ресторане она объясняла откровенным желанием увлечь любого интересного мужчину. Засмотревшись на размалеванную особу, дразнившую окружающих своей вульгарной наружностью, он в один миг испугался своих мыслей и отвернулся. За противоположном столиком ему попала на глаза девушка с большими чистыми глазами. Положив на край стола тонкие руки и подперев кулаками подбородок, она нежно смотрела на своего парня. В душе геолога что-то встрепенулось. Именно так, трепетно, не отрывая глаз, чуть наклонив голову, смотрела на него юная Оленька в их первый поход в ресторан.

Длительное и непонятное молчание отца прервал голос Лизы. Только заплаканные глаза, настороженный взгляд, брошенный на него, выдавали ее состояние. Хотя появление отца позволило ей успокоиться и прийти в себя.

– Папа, откуда у тебя деньги? – спросила она, стремясь удовлетворить жгущее ее душу любопытство.

– Продал коллекцию минералов, – легко признался отец.

– Какую? – испуганно спросила Маша, кладя вилку на тарелку с крабовым салатом и желтым, разрезанным пополам, лимоном.

– Алтайскую.

– С Рубцовского месторождения? – настойчиво продолжала пытать младшая дочь.

– Да, Маша, с тех рубцовских шахт, где мы с тобой нашли замечательные образцы самородной меди и ее минералов – куприта и азурита.

– Мой любимый азурит. Я порезала об него пальцы…

– У меня еще осталась одна коллекция.

– Когда ты успел? Зачем?

– Чтобы заплатить одной газете, – из груди отца вырвалось неожиданное признание, которое его тотчас напугало.

Он не желал говорить про ту сделку с редактором газеты, боялся говорить о ней вслух, но слова вырвались наружу.

– Ты проплатил статью в защиту парка?! – догадалась Лиза.

– Про какую газету вы говорите? – строго спросила Маша, не понимая, о чем шла речь.

– Все это ерунда, Маша, – успокоительно заявил отец и взял дочку за руку. – Мелочи жизни. Главное, мы здесь… Я так давно не был с вами вместе, в ресторане…. Давай танцевать.

Маша согласилась, живо вытащила его к подиуму, где гремели ударные инструменты и бренчали гитары. Думая о своей любви к отцу, обнимая его, она стала настолько счастливой, что нахлынувшая на нее грусть по поводу проданной коллекции минералов, исчезла, и лицо ее расцвело солнечной улыбкой.

Николай Степанович несколько секунд думал о коллекции, затем переключился на пляшущих рядом смазливых девушек. Танец, вызывавший у него живейший интерес, приковывал к их одежде, легкой, короткой, вынуждающей подглядывать. Смущение то появлялось, то проходило. Чтобы не ставить себя в неловкое положение, он поворачивал голову к дочке. Та понятливо кивала головой, лукаво подмигивала.

– Папа! – это слово в устах дочки прозвучало как грозный приказ, исключающий возражения.

Он перестал смотреть по сторонам. К нему вернулась мысль о проплаченнной в газете статье.

Первую заметку они сочиняли вместе. Иван Никодимыч заглянул вечерком с исписанными листами бумаги. Признался ему, что как только начинает писать, мысли появляются правильные, а вот на бумагу ложатся почему-то совсем другие. Все предложения пришлось переписывать раз пять подряд, но ничего путного так и не получилось. Текст выходил из-под карандаша сумбурным и неубедительным. И тогда Иван Никодимыч решил побеспокоить соседа: «У вас все-таки высшее образование!».

Вместе им удалось написать злой материал, кусающий и власть за равнодушное отношение к заботам и тревогам людей, и правоохранительные органы за нежелание исполнять профессиональные обязанности. Дочь Галя взялась выступить посредником… Она отнесла заметку знакомым журналистам. Через день они позвонили и, извиняясь, сказали, что газета подобные материалы публикует лишь на платной основе. Николай Степанович долго не мог сообразить, почему ему надо платить за возможность высказать свою позицию по судьбе парка… Раньше наоборот редакция газеты присылала ему гонорар за любую опубликованную статью, независимо от того, шла в ней речь о защите леса или о тайнах алтайских рудных месторождений.

Галя пояснила, что те гонорарные времена давно канули в Лету, и нынче, в рыночные времена, газеты вынуждены самостоятельно зарабатывать любыми способами себе на жизнь. Критика в адрес представителей власти рассматривается как заказной материал, потому за размещение его и берут деньги. С одной стороны, журналисты тем самым проявляют себя коммерсантами, с другой стороны, подстраховываются на случай обращения чиновников в суд.

Николай Степанович все равно не внял аргументам дочери, попытался убедить газетчиков, чтобы те проявили гражданскую позицию и выступили в защиту парка бесплатно. Но те наотрез отказались. В момент последнего напряженного разговора по телефону упрямая журналистка с ехидным голосом вообще бросила трубку… Пришлось соглашаться на условия газеты. Единственную уступку журналисты сделали Гале в виду ее знакомства с ними, и якобы из некой профессиональной солидарности. Когда Николай Степанович передавал в конверте тысячу долларов дочери, то просил ее передать коллегам, что у них не только основы профессионализма отсутствуют, но и элементарные признаки наличия совести.

Появление той статьи позволило защитникам парка выиграть время.

Ресторан «Техас» принимал все больше новых гостей. Но, как заметил Николай Степанович, они чаще норовили не за столы сесть, чтобы окунуться в ритуальные беседы за бокалом вина, а спешили в танцующую толпу. И ему, плавающему среди кружащихся пар, становилось все теснее, теснее. Завершив медленный вальс с Машей, которая неустанно удивляла своими легкими движениями, азартом, сложными фигурами, он пригласил на танец и Лизу. Но если Маша вела за собой отца, инициатива была на ее стороне, в ее руках, то со старшей дочерью выходило все иначе. Она оказалась в плену ведомого, бездумным исполнителем чужой воли.

Вскоре Николай Степанович предстал перед официантом – легкий, плечистый, ворот чистой рубахи распахнут на груди и вылез из-под светлого пиджака.

Высокий, брюзгливый мужик смотрел на него недобрым глазом ровно столько времени, сколько тот доставал из кошелька деньги. Когда расчет был получен, как и неплохие чаевые, он резко изменился в лице и проводил нежадного клиента с двумя барышнями до такси вполне доброжелательным взглядом.

Лиза попыталась в машине покритиковать отца, побрюзжать по поводу бесполезно отданных официанту чаевых: «Он меня обзывал! Этот верзила не достоин никакого поощрения!..». Однако Николай Степанович утихомирил раскрасневшуюся от возмущения Лизу, обнял на заднем сидении обеих дочек и задремал…

Ночь над домом Мазаевых радовала яркими звездами, напоминающими новогодние игрушки.

Жильцы томились в ожидании следующего дня, появления во дворе бульдозера. Иван Никодимыч в очередной раз коротал бессонные ночи, то впадал в отчаяние, то приободрялся, намечал новый план борьбы с чиновниками.

Полон сомнений был и Николай Степанович. Правда, он ощущал, что корнем всех бед для их некогда тихого дома является не продажная местная власть, а настырность и алчность нового угрюмого жильца Анзора, его стремление укротить население и поставить торговую лавку.

Два дня подряд группа людей выходила и утром, и в обед, и вечером из своих уютных квартир на улицу высматривать наступление техники на парк. К счастью, жизнь текла мирно, тихо… Исключая вечернее время. После работы в квартире Анзора собиралась молодежь и устраивала шумные оргии. Музыка продолжала мешать людям и общаться, и отдыхать. Участковый приезжал по вызову, брезгливо выслушивал жалобы и, пожимая плечами, давая знать, что ничем не может помочь, уезжал восвояси. Люди смиренно ждали окончания грохота барабанов, затем в гневе, в расстроенных чувствах, напившись корвалола, засыпали.

На третий день во двор пришла беда. Ощущение, что она вот-вот появится, уже жило в людях.

Ранним утром Иван Никодимыч выпустил собаку на улицу. Больные ноги не позволяли ему выходить вместе. Жильцы дома знали про миролюбивый характер пса, видели не раз, как он спокойно бродил между деревьями, делал там свое дело, и возвращался к хозяину. Никто не жаловался на Верного, не упрекал его в агрессивности.

Гулял пес, как правило, недолго. По возвращению на лестничную площадку, подходил к незапертой двери, толкал ее лапой… Старик встречал четвероногого друга, защелкивал замок.

В это утро все сложилось по-другому. Пес Верный выбежал на улицу и пропал.

Пригретый утренним солнцем парк молчал. На березах лопнули почки, со дня на день из них вылезут свежие зеленые листочки. Вчера на небе сияла праздничная весенняя радуга, раскинувшаяся от края до края. Сегодня по нему плыла гряда длинных облаков, суливших теплый дождичек.

Иван Никодимыч глянул на часы, висящие на стене, в голове засвербила мысль: Верному пора домой. Он медленно прошелся по комнате, поглощенной загадочно-пепельным сумраком, подумал, что у собаки кроме собственных сложностей могут возникнуть непредвиденные, например, кто-то нарочно плотно захлопнет входную дверь или подопрет ее палкой так, что животному и не под силу будет ее открыть. Для успокоения он выглянул в окно… Там царила пустота.

Тревожное утро еще не наложило на него усталости, и он собрался искать Верного. Накинув на понуро обвисшие плечи пиджак, он еще раз выглянул в пустой двор. За окном дышал серенький рассвет. И как ни тяжела была походка его обожженых на войне ног, он пошел разыскивать друга.

Раскисшая земля давно вобрала в себя холодную воду, оголила стылые трамвайные рельсы. На мёрзлом асфальте не осталось следов весенних луж.

Он брёл по улицам в стоптанных резиновых тапках, с непокрытой головой, в рубашке, неряшливо заправленной в брюки.

Верный будто сквозь землю провалился. Расспросы прохожих не помогли, никто пса не видел. Лицо старика побледнело, в морщинах застыло напряжение, глаза мокро блестели… Иван Никодимыч испытывал одно чувство: бесконечной жалости к пропавшему другу, который скрашивал его незавидное одиночество, служил верой и правдой, помогал жить.

Два часа ходьбы так вымотали старика, что он решил вернуться домой. С лица его не сходили задумчивость и испуг, а взгляд, блуждал по сторонам в надежде отыскать знакомый силуэт.

В парке на скамейке он переждал несколько минут, успокаивая боль в ногах, прислушиваясь к учащенно бьющемуся в груди сердцу. Проходившая мимо полноватая женщина с авоськой в руке поинтересовалась, не нуждается ли он в помощи. Иван Никодимыч помотал головой, стесняясь произнести громкое слово, которое нарушило бы тишину бесполезными объяснениями.

Он ждал собаку весь день. Заходил просить помощи к соседу Николаю Степановичу, но тот задержался в университете. Ольга Владимировна сказала, что ждать его бессмысленно, на кафедре сложные переговоры.

Ночью ему было не до сна. Передумал всякое… Может, Верный попал под колеса машины, может, его поймали молодые душегубы… Прошлым летом они ездили по улицам на специальной машине и вели отстрел бродячих животных.

Лишь к утру глаза его тяжело сомкнулись… И, как назло, в дверь позвонили. Иван Никодимыч открыл. Перед ним стоял осанистый бородатый старик с одутловатым лицом. Они встречались в магазине в очереди за молоком.

– На дереве случайно висит не твоя собака?! – прошептали его бледные губы.

– Нет, этого не может быть, – испуганно, с дрожью в голосе, ответил Иван Никодимыч и молча, медленной неровной походкой, побрел за бородачом.

Пока шли – оба молчали. Сопровождающий тупо смотрел под ноги на пыльные ступеньки, всем своим видом демонстрируя глубокое внутреннее равнодушие.

Лишь в парке, подойдя к рослой березе, где на сучке на толстой веревке висел Верный, он процедил сквозь зубы:

– Кому мешала псина? Бегала себе, бегала, вреда не приносила… Совсем озверели люди.

В стороне от несчастного дерева стоял еще один мужчина, подавленный и расстроенный. На его худощавом лице замер все тот же немой вопрос: зачем убили собаку и повесили ее у дороги на виду у прохожих?!

Старик обмяк при виде мертвого друга. Ему не надо было спрашивать ни себя, ни окружающих, кто и зачем убил Верного. Он сразу мог ответить: это дело рук Анзорa, тот не раз угрожал, обещал убить собаку, вот и сдержал слово, сделал гнусное дело, чтобы запугать старика. А заодно отомстить за неоткрытую торговую лавку, за публикации в газете.

Над березовым горизонтом проползла туча, делая его узким и хмурым. Дунул теплый ветерок, коснувшись мягкой седины старика, обрамлявшей крепкий морщинистый лоб. Он смотрел на Верного, содрогаясь от мысли, что это именно он висит, и не знал, как и чем ему помочь. Руки дрожали… Достав из кармана скомканный носовой платок, он положил его на один влажный глаз, затем на другой, но слезы все равно тихо побежали по щекам, по жилистой шее.

Бородач принёс лестницу, забрался по ней, перерезал веревку и помог Ивану Никодимычу осторожно опустить тяжелую тушу Верного на землю. Затем унес лестницу и больше не вернулся. Старик сидел на земле, крепко прижав к сухой груди четвероного друга. Ноги у того уже окаменели, на зубастой черной пасти застыла пена.

Полчаса мимо него проходили люди, о чем-то сокрушались… А он не слышал за своей спиной ни грозных речей, ни полушепота взволнованных мужчин и женщин.

Вечером Николай Степанович и Алексей Константинович помогли старику вывезти собаку за город и захоронить ее в лесополосе. Убитый горем, он даже не стал примечать место могильного бугорка, так как знал, что сюда, в такую даль, ему никогда не добраться.

Прощание проходило тихо и без слез. Старик вспомнил, как Верный будил его по утрам, покусывая за руку, скуля у кровати, и стаскивая на пол одеяло…

– А если бы я раньше его сдох, то на моей могиле он бы месяц выл страшно, громко, тоскливо…

Эти последние горькие слова Иван Никодимыч, задыхающийся, обессиленный болью, сказал уже в отъезжающей машине, в дороге, уходящей в городскую темноту.

За мутным окном Николай Степанович разглядел очертания далекой деревушки. Вспомнил недавние слова Маши. Она бредила поездкой к деду Матвею… Сейчас и ему захотелось освободиться от жизни в каменном доме, уехать навсегда в далекую тихую деревню, к желанному покою.

…Память об убитой собаке дала о себе знать через несколько дней. В парк заехал тяжелый бульдозер, люди высыпали навстречу ему из квартир, а среди них не оказалось старика. Николай Степанович поинтересовался, может, кто-то видел его…. Получив отрицательный ответ, он понял: у старого соседа депрессия. Наверняка сидит в затхлой комнате и заливает горе самогоном, поминая четвероногого друга.

Следом за бульдозером в парке появился автобус с полицейскими. Из него первой к протестующим людям вышла знакомая чиновница. Николай Степанович узнал ее по энергичному лицу, движениям, жестам, и, конечно же, по свободно льющейся речи.

– Писатели нашлись на мою голову, – гремел ее залихватский голос, выманивающий из автобуса полицейских со щитами и дубинками. – Я вам тысячу раз говорила, не надо строчить кляузы в газеты, у нас принято законное решение – здесь будет стоять торговая лавка.

В ее руке была зажата бумага. Когда грозная говорливая чиновница потрясла ею над головой, из автобуса вышел невозмутимый Анзор. Его нервная фигура замыкала группу вооруженных молодцев. Увидев Николая Степановича и Машу, стоящих перед гудящей техникой, он подошел к ним.

– У нас на Кавказе говорят: «Один в поле воин…», – его лицо расплылось в наглой улыбке.

– А я слышала, что у вас один в поле нахал, – парировала Маша. – Для тебя же я эту пословицу переиначу так: «Один в поле – арбуз!».

– Мне дали разрешение на строительство. Я вам его показывал. Все законно. Уйдите, пожалуйста, не мешайте мне строить.

Отец долго не вступал с ним в разговор. И лишь когда полиция выстроилась в шеренгу, изготавливаясь к движению на протестующих, когда черноглазый, в нахлобученной фуражке, с короткими усами парень схватил за рукав Анзора, он решил обратиться к нему.

– Молодой человек, можно вас попросить сделать одно одолжение… Небольшую уступку.

– Конечно, можно, отец, – гордо заявил Анзор. – Говорите. Что для вас сделать?

– Можно не все березы уничтожать?..

Усатый парень потащил приятеля в сторону. Он тоже был кавказец по обличью и акценту. Не дав Анзору ответить, он решительно, с горячностью возразил:

– Нет. Будем весь парк рубить.

– Нет, не будем весь рубить, – возразил Анзор. – Мне нужна лишь площадка под стройку. Часть деревьев спилю, маленькую часть детской площадки сокращу… Все останутся довольны, всех все устроит. Вот увидите. Мы будем дружить.

Приятель насупился, но промолчал, не стал перечить, выкручиваться, подчеркивая тем самым, что не он хозяин положения. А обрадованный начавшемуся разговору Анзор миролюбиво продолжил:

– Я хочу со всеми мирно жить, дружить… Я буду вам помогать.

– Мне помогать не надо, спасибо, – Николай Степанович потряс указательным пальцем. – Вы лучше сделайте доброе дело: не рубите все березы подряд.

– Я так и хочу.

– И если можно, я вас очень попрошу, не губите вон ту рябину…

– Она бабушки нашей, – подала жалостливый голос Маша.

– Да пусть растет ваша рябина, – одобрительно сказал Анзор, прибодрившись от возможности угодить понравившейся ему девушке. – Она и не мешает стройке.

Николай Степанович хотел попросить не выкорчевывать еще и березу соседа-танкиста, но вспомнил, что она росла на другом конце парка.

Полицейские, не встретив сопротивления жильцов дома, оттеснили их к подъездам и забрались обратно в автобус. Утихомирившаяся чиновница спрятала бумагу в черную папку, радостно покачала головой, будто сотворила спортивный рекорд, и важным шагом подошла к Анзору.

– Приступайте к работе, – по всему двору разнесся ее командный голос. – Пилите. Они мешать не будут… И придерживайтесь плана застройки. Чтобы у меня ни-ни… А то я покажу…

Николай Степанович взял за плечи Машу, и, не дослушав поручений никудышной чиновницы, побрел домой.

На пороге квартиры он остановился. Вспомнил про старика. Тот наверняка не знает о том, что парк окончательно приговорен к вырубке. Стоит ли при его-то горе говорить ему об очередной беде. Но завтра это сделают другие, и неизвестно, в какой форме… Чтобы не усугублять положение расстроенного старика, Николай Степанович решил зайти к нему и поведать все как на духу.

– Маша, иди отдыхай, – попросил он дочь. – Скажи маме, я у Ивана Никодимыча задержусь ненадолго. Не захворал ли он ненароком?…

– Ладно. Иду. Папа, а хорошо, что ты попросил Анзора не трогать бабушкину рябину. Он ее побоится срубить, вот увидишь…

– Ты его арбузом назвала. Почему?

– Торгаши потому что… У него все друзья арбузами торгуют. А строит из себя великого бизнесмена.

– Обидела человека.

– Его не обидишь… Все, пап, я пошла.

Дверь соседа оказалась не запертой на замок. Николай Степанович прежде чем нажать на звонок, постучал по дереву, а дверь и поехала внутрь… Он зашел, извинился, спросил негромким голосом:

– Жив ли, Иван Никодимыч?

В ответ – подозрительная тишина.

Воздух в прихожей стоял спертый, чужой. Он осторожно заглянул в зал, в большую комнату, откуда тянуло запахом дешевого одеколона, клея и политуры. На полу у входа валялся разбитый стул с отлетевшей в сторону ножкой. На расстеленной по полу газете стояла банка столярного клея. Старик, видимо, собирался отремонтировать, склеить сломанную мебель.

– Иван Никодимыч, отзовись. Ты где?

– Здесь я, лежу на диване, – послышался больной голос старика. – Зажги свет, выключатель за дверью.

Николай Степанович нащупал кнопку, нажал ее и в освещенной просторной комнате увидел соседа, скрывающегося под одеялом.

– Ты вроде как ремонт затеял, – сказал он сходу, одобрительно щелкая языком, и показывая рукой на разломанный стул.

– Да сел тут на него и упал, подвела рухлядь, – отозвался старик.

Голос у него изменился, натужно хрипел. На лице заметно прорисовались грубые черты, глубокие глаза.

Подсев на край дивана, Николай Степанович поправил одеяло и посмотрел на старика, который после убийства собаки резко сдал, лежал с совершенно помертвевшим лицом. Из хрипящего рта отвратительно пахло перегаром. У изголовья стояла фигурная подставка для цветов, но на ней громоздилась не ваза, а бутылка из-под самогона. Стоял уже пустой граненый стакан. Закуска отсутствовала.

– Зря один пьешь, – пристыдил больного Николай Степанович, охваченный нервным переживанием.

– Зря, – сказал старик в отчаянии и с внезапным волнением взглянул в лицо сидящего рядом гостя.

– …Меня бы позвал.

– Тошно мне, Степаныч. Был Верный и нет его. С кем я теперь остался?

– Одиночества боишься.

– Кто ж его ждет, Господи Боже?! Его нормальные люди боятся. Болтать болтают, я, мол, в одиночестве хочу побыть… А как останешься один на один с собой, так волком воешь.

– Жениться надо было.

– Дурак ты, Степаныч. Не зли меня… Я любил свою жену. Любил. А любови много не бывает. Любови много только у самцов. Просто мне надо было раньше умереть. Вообще, Господь должен так устроить жизнь, чтобы жены мужиков хоронили, а не наоборот. Женщина, вот она может жить одна, ей с одиночеством легче справиться.

– Писателем давай становись. Статью про парк написал, теперь про любовь пиши… Кстати, парк мы не отстояли… Мы только что…

– Я все видел в окно, – махнул рукой из-под одеяла старик, прерывая речь соседа. – Видел, какой важной птицей выхаживала тетка с бумагой из администрации. Купил ее этот прохвост Анзор.

– Говорят, деньги дал и разрешение получил.

– Тут и сомневаться не стоит. Степаныч, может, мне сжечь бульдозер? Или сжечь ларек, как только он появится?.. Мне терять нечего. Я тут встретил во дворе Анзора, он пообещал жестоко расправиться со мной. Ты, мол, контуженный, мертвец уже. Так и сказал, паршивец. Приехал тут, командует, порядки свои устанавливает. Надо вообще-то мне его грохнуть… А то тычет мне – ты, мол, контуженный, ты – мертвец… Откуда этот слизняк может знать про контузию?!..

– В доме теперь многие знают, что ты героический танкист…

– Герой Колобанов, а не я. Кстати, у тебя дочка Галя обиделась тогда на меня. Ну, во время разговора о Колобанове, о Зиновии. Она поинтересовалась, почему Колобанову не присвоили звание Героя Советского Союза, а я обиделся тогда почему-то, не ответил. Так передай ей, если она будет материал писать, пусть зайдет ко мне. Я ей такой материал дам, она ахнет. Сегодня можно всю правду напечатать. Закон позволяет. Колобанову не присвоили звание, я тебе открыто скажу, по политическим соображениям. Тогда за политику могли расстрелять. И он, я тебе скажу открыто, ходил под трибуналом. Мужик был стойкий, правдивый. А бесстрашный такой… Первую звезду Героя ему давали за финскую, за прорыв линии Маннергейма. Он ее даже получил. Я видел на фотокарточке. Но тогда на участке фронта, где воевал Колобанов, случилась неприятность… Как только войну объявили оконченной, финские войска узнали первыми про это и кинулись к русским в окопы. Братание гремело на всю часть. А в это время на другом участке фронта еще шли бои. Вот тут Колобанова и схватили… Ты, мол, братался, с врагами, а рядом гибли наши люди. Чушь. Ну а тогда за это его хотели расстрелять. Славу Богу, отняли звезду да лишили звания капитана.

– В Отечественную, получается, он воевал старшим лейтенантом? – спросил Николай Степанович, заметив, как оживился лежащий на диване старик.

– Старлеем…. Под Ленинградом, когда подбил 22 немецких танка, он мог получить уже вторую звезду Героя. Но наши штабные крысы, политработники, припомнили ему финскую войну, братание, и вновь лишили награды.

– Несправедливо.

– Где ты видел справедливость? Человек дважды мог стать Героем. Он им и был. Но нашим властям нужны «проститутки». А еще им деньги нужны. Деньги для них все, это их бог. Деньгам они молятся. Есть деньги – будет справедливость, нет – выходит, и справедливости никогда не увидишь. Я тут, Степаныч, одну тайну тебе скажу, только ты не смейся и не говори своим…

– Если тайна, зачем тогда о ней говорить? – обидчиво заметил Николай Степанович.

– Я тут накопил денежек с пенсии…

– Ну, вот, ты мне про свои деньги сейчас тайны выдавать начнешь.

– Да не про деньги тайна. Про книгу. Я расписал за свою жизнь на пенсии, скажу тебе открыто, целую тетрадку. Ее, правда, малость мой Верный покусал… Не давал писать, рвался все гулять в парк. Это – мои воспоминания о войне. В ней о Колобанове вся правда, тютельку в тютельку… Я чего хочу тебе сказать… Давай с твоей Галиной, она же журналистка, издадим книженцию… Сейчас за деньги все можно напечатать. Я узнавал. Я хоть помру, а долг перед Колобановым исполню. Да и память о нем будет жить.

– Надо с Галей поговорить. Дело хорошее. Я уверен, она возьмется…

Николай Степанович еще несколько минут держал в напряжении старика, помогал ему отвлечься от бутылки и нахлынувшего горя. Ему многое нравилось в старике, почти все мысли он разделял. Единственное недопонимание жило в его растревоженной душе в эти минуты откровений… Отчего в нашей великой стране наши правители так несправедливы к своим великим защитникам?! Вот есть танкист, не раз горевший, уничтоживший не один вражеский танк, есть герой Иван Никодимыч… И наша власть все, что могла ему дать, – это работу простым шофером. А кем трудился после войны другой герой – Колобанов? По признанию Ивана Никодимыча, он работал на автомобильном заводе. Дожил до 1994 года. Похоронен в Минске. И все герои, и все праведники, и все честные люди – они крутили баранки, стоят и сегодня у станков. А всякая мерзость с портфелями под мышкой ходит по министерским кабинетам. Такую политику он не понимал и не принимал. Недавно Галя рассказала другую историю. Про военного летчика. Тоже герой. Но после войны, после того, как страна отстроилась, он стал работать шлифовщиком на станке. И как ни пыталась Галя разузнать у него, почему он не гнушался рабочей робы, почему не требовал должности какого-нибудь начальника, так и не добилась внятного ответа. Видимо, правда, другое было время, другие боги, другие ценности, другие люди.

Он оставил старика отдыхать за полночь. Взял с него слово – больше не пить. Для подстраховки бутылку самогона, стоящую у дивана, засунул в холодильник. Впереди их ждала работа над рукописью…

Николай Степанович тихим шагом пробрался в квартиру, разделся, лег осторожно под бок к жене. Ольга не спала. Поворчала, повернулась к мужу:

– Коля, тебя почти не бывает дома… Я тебя так редко вижу.

– Жизнь чего-то завертелась… Давай все бросим и поедем, отдохнем…

– В деревню!?

– Почему в деревню?

– Маша говорит, поедемте все в деревню…

Утром в доме Мазаевых размышления о поездке в деревню уже не вспоминались. Ольга Владимировна подливала всем домочадцам в чашки крепко заваренный зеленый чай, мазала на хлеб масло, подрезала колбасу и сыр, убывающие из общей тарелки.

Первой на учебу побежала Маша. У нее наступала пора зачетов, экзаменов. Она с тревогой ожидала их, волновалась, порой даже губы помазать помадой не успевала.

Шальной ветерок тотчас пробрался в ее светлые волосы, рассыпал их по плечам. На автобусной остановке ее ждал Денис. Она опаздывала, потому решила срезать дорогу через парк… Маршрут знакомый, опробованный, главное, надо смотреть под ноги, чтобы не запнуться, не упасть на землю. С ней такое часто случалось.

Неожиданно сбоку раздался знакомый разнузданный голос Анзора.

– Ну, что, красивая, поехали кататься! – сказал он, повторив слова какой-то песни, уже не раз повторяемой им. – Давай до училища довезу?!

– Я доеду сама, – вымолвила нехотя она.

Маша посмотрела в его сторону и… обомлела.

На краю парка зияла пугающая пустота. Из березового пространства за вечер был вырван живой кусок, срезаны ножом бульдозера не только пни от спиленных деревьев, но и почвенный покров. Живые корни берез и комья грубой земли громоздились над детской спортивной лестницей. Парк представлял собой жуткое зрелище, страшное запустение.

И о, ужас!!! На месте, где росла бабушкина рябина, тоже темнела голая земля. Маша пыталась закричать, обругать окаянного Анзора. Но тут же поняла, что возмущаться напрасно. Грязное дело завершено. Рябины нет. Хотя в душе клокотала злость, она требовала выплеска.

Возле выкорчеванных пней маячила фигура парня с черными усиками. Он вчера уже попадался ей на глаза. Ему-то Маша и адресовала свой гнев.

– Зараза, какая же ты зараза! Рябину сажала моя бабушка, а вы ее загубили просто так. Как же так?

Она не удержалась, из глаз хлынули слезы. Топнув ногой от бессилия и от сознания, что ее обманули, она набросилась уже на хозяина будущего ларька.

– Анзор, ты же папе обещал не рубить рябину. Она от бабушки нам досталась. Это память, память о бабушке, как ты не поймешь. Что ты наделал?

– Я не трогал дерево, – обидчиво пожал плечами Анзор и стал виновато осматриваться по сторонам.

В какой-то миг он вспомнил, что его действительно просили не убирать с площадки рябину. Набросившись на друга, он резко дал ему легкую затрещину. Тут же выругался на своем, непонятном для Маши языке, и ударил уже себя кулаком в грудь.

– Я говорил тебе, Сабир, рябину не трогаем. Говорил тебе?!

– Извини, Анзор, забыл, – обидчиво выпалил усатый парень.

В глазах Маши продолжали стоять слезы.

Солнце едва касалось вершин оставшихся в парке берез. Скоро оно своими лучами коснется серебристых веток с первыми только что рожденными на свет зелеными листочками. А на бабушкину рябину уже не сядет ни синичка, ни божья коровка, и ветерок пролетит мимо…

– Какую беду ты принес нашей семье?! – причитала Маша. – Отец тебе не поверил и правильно сделал… А я, дура, думала, ты человек. Арбуз ты, был и есть арбуз.

– Да не плачь ты так, – сердито и в то же время непонимающе восклицал Анзор, размахивая руками и то и дело поправляя ворот куртки: – Тебя будто режут. Подумаешь, рябина была… Ну, спилили… Чего плакать по ней?! Другую посадим. Я обещаю, другую привезу и на это место посажу. Хорошо?

– Пошел ты на фиг. Тоже мне, садовник нашелся. Мы же тебя по человечески просили – оставь рябину в покое…

Маша вытерла слезы, решительно повернулась и поспешила на автобус. Она не знала, что уже опоздала, а навстречу ей бежал, будто угорелый, взъерошенный Денис. И, слава Богу, не видела Маша, как отец грустно наблюдал из окна за шумной работой бульдозера.

Глава четвертая

В жаркий осенний вечер на заходе солнца клочок березового парка похож на небрежную белую горку. С неба на нее уже не струятся золотистые лучи, но затаившийся в вершинах необыкновенно мягкий свет придаёт тесно растущим деревьям монолитную силу.

Сбоку от парка заметно выделялся красным кирпичом и зеленой вывеской магазин «Кавказ». На фоне статных берез и высоких жилых домов, на ровно заасфальтированной площадке он походил на каменный гриб.

Десятки молодых парней кавказской внешности собрались у магазина, чтобы поздравить Анзора с открытием новой торговой точки. В воздухе витал запах шашлыка и гремела не любимая Машей монотонная музыка, бьющая по мозгам.

Перед входом в магазин стоял длинный стол со сползающей с него скатертью. На нем стояли тарелки с разрезанными на ровные доли арбузами, сочными, сладкими, с коричневым мелким семенем. Тут же громоздилась разнообразная посуда с овощами, сладостями и ароматными кусочками жареной баранины на шампурах.

Маша вначале взяла кусок спелой дыни и несколько минут, не спеша, наслаждалась розовой душистой мякотью. Есть арбуз она отказывалась.

– Попробуй арбуз, язык проглотишь, дразниться перестанешь, – приставал к ней ласковый хозяин магазина.

– Потом, Анзор, – не сразу откликнулась Маша, вытирая губы бумажной салфеткой. – Я еще дыню не распробовала…

Из жильцов рядом стоящих домов редко кто вышел к застолью. Но те, кто не мог пройти мимо, присаживались, пробовали и шашлык, и арбузы.

Маша долго раздумывала дома: выйти на улицу, не выйти. На настойчивое приглашение Анзора она сразу ответила отказом. Ее отпугивала его приставучесть. К тому же отец косо смотрел, когда слышал разговор о нем.

Переломным моментом в разговоре стала реплика Анзора.

– Боишься, отец отругает!

– Да ничего я не боюсь, – испуганно парировала она. – С чего ты взял?

– Не боишься? Тогда поехали завтра за рябиной.

– Завтра? – еще более тревожно забилось сердце Маши.

– Да, завтра. Выходной же… А ты говорила мне, что настоящую рябину можно лишь за городом выкопать, в деревне, за околицей.

– Нет, мне учиться надо.

– Понятно. Отец ругать будет.

– Причем тут папа?

– Он говорит тебе, что делать и что не делать. Ты боишься, что он не отпустит тебя.

– Неправда.

– Тогда почему бы нам не поехать? Ты хотела заодно на машине поучиться ездить…

– Хотела. Ну, поедем…

Маша вышла в черном платье, которое придавало солидности и было ей очень к лицу, бледному, настороженному.

Только сегодня после повторного напоминания Анзора о поездке за город она поняла, почему опрометчиво поддалась на его уговоры. В последнее время при встрече он постоянно дразнил ее, будто у нее не хватит духу решиться на поездку, что отец никуда одну ее не отпустит… Анзор играл в хитрую игру с ее характером, потакал капризам, намекал на отсутствие самостоятельности. В какой-то момент он усвоил: Маше нельзя делать предложения напрямую, только извилистым путём – с лёгкой издёвкой намекая на то, что она боится отца и не в состоянии его ослушаться, можно было добиться своего.

Поняв игру наглого ухажера, она устыдилась тому, как надул и разыграл ее Анзор.

– Наверное, я завтра не смогу поехать, – начала издалека разговор Маша.

– Да это невозможно, – насупился Анзор. – Я уже нашёл деревню, договорился, нам дадут выкопать нужную тебе рябину.

– А ты один съезди.

– Зачем один? Тебе нужна рябина или мне?!

– Мне.

– Тогда никаких отговорок. Не бойся, с тобой не произойдет ничего страшного. Уехала – приехала. Дерево посадишь.

Трусость смутила Машу. Пришлось согласиться вновь на утреннюю поездку в деревню.

Каким-то непонятным образом друзья Анзора выманили из квартиры несговорчивого и сердитого Ивана Никодимыча. Его вывели чуть ли не под руки. Все лето старик обивал пороги полицейского отделения, требуя найти убийцу пса Верного. Знакомый болтливый майор брал бумажку за бумажкой, ворчал по поводу загруженности серьезными делами, рассказывал про увеличивающееся количество краж и самоубийств, бросал очередное заявление старика в ящик и вскоре забывал о нем. А когда возмутитель спокойствия вновь появлялся в его кабинете, то беседа опять начиналась с нуля.

Затея Анзора заполучить старика в качестве гостя удалась. Ему хотелось перемирия, снятия напряжения в отношениях, ведь каждый поход Ивана Никодимыча в полицию заканчивался утверждением, что собаку убил он. И потому Анзор полагал, что, угостив своего недоброжелателя шашлыком и стаканом коньяка, он сможет расположить его к себе, избежать в дальнейшем неприятных вызовов в полицию.

Отдыхающие давно заняли все места вокруг стола. Иван Никодимыч сел несколько поодаль, облокотился на спинку стула, положил ногу на ногу и иронически посмотрел на хозяина магазина. Тот вначале отворачивался от недоброжелательного взгляда, беседовал то с Машей, то с проголодавшимся Сабиром, в руках которого то и дело менялись шампура с мясом. Затем пристальные глаза старика задели его, обожгли, будто угли, и он решился на разговор.

– Маша, помоги развеселить старика-соседа, – предложил он, вставая.

Озираясь кругом, Маша помотала головой, ничего не ответив, только насупила брови. В голове ее мучительно стучал вопрос: «Когда же я отсюда уйду?!».

Не хотел мозолить глаза своим уставшим, измученным видом и Иван Никодимыч. Выпив однако стаканчик коньяка, он захотел задать Анзору пару вопросов. И когда тот присел к нему за стол, он сходу выпалил, не стесняясь грубых выражений:

– Собаку у Зуевых тоже не вы, паразиты, отравили?

– Зачем так говоришь? – опешил Анзор, скрестив руки на груди. – Ты лучше кушай, угощайся шашлычком, мясо доброе, вкусное… Собак я не трогаю. Точно тебе говорю. Это наговоры.

– Да какие к черту наговоры?! Я точно могу сказать – это твоих грязных рук дело. Сам же болтал про собак. Они, мол, мешают ходить, загрязняют двор.

– Не я один, все говорили, что собаки гадят кругом.

– Вот ты, бессовестный, и накормил собаку Зуевых отравленной колбасой, – Иван Никодимыч корил и корил собеседника. – Они ходили в ветеринарную службу, там сказали, собака отравлена…

– Мало ли чья собака сдохла, я-то тут причем. Ты, старик, говори, да не заговаривайся. Как у вас говорят, не пойман – не вор. Мне до твоих собак дела нет. Да, я не люблю, когда они шляются по улице. Их место не здесь… Но я пальцем их не тронул. Ты посмотри, как быстро я магазин построил. Хороший магазин. Я радуюсь, ты радуйся. Съешь шашлычка… Не серчай, угощайся. Ей-Богу, надо уважать друг друга, понимать друг друга. Ты вот зайдешь ко мне в магазин, а я все для тебя сделаю, бесплатно сделаю.

– Мне от тебя, Анзор, даже шашлыка не надо… А уж бесплатное что-то и подавно. Не возьму.

– Зря, не сердись напрасно.

– Как не сердись, когда ты моего любимого Верного, друга, у меня отнял?

– Вот заладил… Говорю тебе, не трогал я твою собаку. Как мне тебе это доказать?

– Ты обратное докажи: почему, как появился у нас, так во дворе все собаки пропали? Две собаки сдохли, а мою удавили… Я почти тридцать лет здесь живу и ни разу у нас во дворе собаки не жрали никакую отраву.

– Послушай, дед, мне надоели твои обвинения. Ты и вправду контуженный. Заладил одно и то же. Обидно. Я тебе русским языком говорю: не трогал твою собаку.

– Сам ты без совести. По-русски он мне говорит, сопляк. Ты сам контуженный. А про мою контузию с войны не тебе болтать. Спалю я тебе твою лавочку так же незаметно, как ты вздернул моего пса. И никто не увидит. Так что стереги и день, и ночь.

– Подожгешь? Да я тебя самого сожгу, разорву на части.

– Вот и поговорили.

– Ты, дед, не дури. За магазином у меня большой присмотр, охрана. Вон Сабир каждый вечер из квартиры смотрит. Он теперь под тобой живет… Увидит, как ты к магазину придешь, так плохо тебе будет.

– Господи, и эту квартиру, выходит, ты купил?! А я слышу, и тут ваша дурацкая музыка верещит. Так ты со своими приятелями весь дом наш оккупируешь?! Вот беда-то, так беда.

Старик поднялся, и, не попрощавшись ни с кем, ушел домой, едва волоча больные ноги. Неприятный разговор тяжелым грузом лег на душу, сердце учащенно забилось. В голове так муторно роились шальные мысли, просто не хотелось жить. Оцепенел от услышанного и Анзор, застыл в ожидании новой угрозы, погрузился в свои темные мысли. Смерть всех дворовых собак, и в первую очередь стариковской, была его рук дело. Теперь он боялся мести… Проводив старика взглядом, он тотчас захотел выпить коньяка, но он увидел, как подозрительно на него смотрит Маша. Чтобы та не бросила застолье, не ушла, он направился к ней со стаканом и двумя шампурами, схваченными с тарелки.

Музыка орущего магнитофона помешала Маше расслышать спор мужчин, старого и молодого. До нее смутно доносились лишь обрывки фраз. Промчись еще минута-другая, и она бы убежала домой отдыхать.

Анзор встал перед Машей, напряженный, злой. Улыбка на лице ее давно погасла. Красивые глаза сузились. Ему почудилось, что она слышала их словесную перебранку.

– Во, дед дает, нагрубил, навешал на меня всех дохлых собак и ушел, – он в растерянности развел руками, вместе с которыми по сторонам сверкнули шампура, а затем, соединив их вместе, протянул девушке.

– Угощайся. Почему не пробуешь?.. Лучше Сабира никто мясо не готовит.

Маша, кажется, поняла, в чем дело, но все же спросила, положив шампур на край стола.

– Ты со своим Сабиром купил еще одну квартиру? Откуда у тебя столько денег?

– Нам квартира дешево досталась.

– Все равно. Откуда такие деньги? Ты говорил, что магазин строил на кредит.

– На квартиру Сабиру мы все сбросились. Сложились. Извини, у вас не принято помогать друг другу. Вы стесняетесь это делать. Боитесь. У нас все по-другому, мы сплоченно живем. Есть проблема у меня с квартирой, все несут мне деньги. Я потом отдаю деньги. Есть проблема с квартирой у Сабира. Мы ему дали деньги. Пусть Сабир живет, присматривает за моим магазином. Надо, мы и другим своим поможем.

– Здорово.

– Вам тоже надо уметь выручать друг друга, помогать…

Анзор выпил коньяку, сорвал зубами пару кусков остывшего на шампуре мяса. Он стоял перед слушающей его девушкой щеголем, в легком пиджаке, украшенном блестящими пуговицами. Причмокивая губами, он жадно ел и не спускал глаз с Маши.

Вдоль стола взад-вперед бегал Сабир. Раздавал гостям шашлык. Веселая, довольная молодежь громко бубнила. Разговор чаще вели не на русском языке, а на своем, чужом и непонятном. Правда, невдалеке сидела пожилая женщина, сутулая, почти сгорбленная, с нездоровым румянцем и вдавленными щеками. После выпитого спиртного, расчувствовавшись, она говорила молодым смуглым парням о том, о чем им слушать не хотелось, – про дачный участок с хорошим урожаем кабачков, капусты, картошки и моркови. Маша присмотрелась к ее крестьянским рукам, что неутомимо трудились с ранней весны, и получили долгожданную щедрую награду от земли. Упоминание о деревне навеяло щемящую грусть. А когда громкий кавказский говор заглушил женщину, ей стало совсем тоскливо.

«Иностранщина, какая-то», – подумала Маша, собираясь уходить. «Разговаривают, кричат, а ничего не поймешь!».

Анзор вовремя отвлек ее, принудил забыть о доме, переключиться с оскорбившего ее чужого разговора на его жест. Быстро достал из кармана серебряную цепочку, покрутил ее небрежно в руке и протянул девушке.

– Дарю.

– Зачем это? Не надо.

– Бери, я дарю.

– Оставь себе, – твердила Маша, виновато отодвигая от себя руку Анзора. – К твоему сведению, я беру подарки только в день рождения и только от друзей.

– Считай, что мы друзья, – последовал недовольный голос обиженного парня.

– Подарками дружбу не обретают.

– Почему? Я ведь от души дарю.

– А я тебе повторяю: подарки дарят друзья. Если подарок от человека, которого ты не считаешь другом, то это не подарок, а подхалимаж.

– Взятка?!

– Это для чиновников подарок – значит, взятка. Ты примитивно рассуждаешь. Думай иначе…. Подарок у тебя дорогой, а вот желание понравиться – слишком дешевое. Понял?

– Нет, не понял.

– Примитивно ухаживаешь. Теперь понял? Купил цепочку, значит, купил дружбу. Это пошло, однообразно, это, увы, вчерашний день. Современных девушек, Анзор, может покорить лишь что-нибудь неожиданное, неординарное. Вот если бы ты вместо своего магазина поставил бы памятник Ивану Никодимычу, герою войны, не раз горевшему в танке, то я бы тебя зауважала.

– Горел, да не сгорел…

– Хам ты, – вскочила, будто ужаленная, Маша. – Зачем такое говорить о старике, ветеране? Он реально воевал, горел, я сама слышала его рассказ.

– Извини. Вырвалось случайно. Я сам стариков уважаю.

Она посмотрела на него осуждающим взглядом, давая понять, что грубый выпад против старика направлен и лично против нее. Порой так смотрел на недоброжелателей ее отец, не скрывая внутреннего протеста.

На дворе смолкала веселая музыка. Был тот редкий час, когда уставший город постепенно затихал перед новым пробуждением.

В глазах Анзора вновь всплеснулись признаки волнения, переживания за слова, что обидели его спутницу. И если бы в эти напряженные секунды друзья Анзора не вышли в круг плясать, а неожиданная ритмичная музыка не привлекла внимание Маши, то ее быстрые ноги понеслись бы домой.

Танцевали парни увлеченно и всем на удивленье. В лезгинке каждое резкое движение рук и ног сопровождалось барабанной дробью. Всякий лихой шаг вперед сплачивал одиночных танцоров, подзывал друг к другу, разжигая соперничество, демонстрируя силу, умение, разворотливость.

Сабир нарочно промчался ветром возле Маши, выгнув спину, двинулся по площадке, вытянул руки… Его виртуозно пляшущие ноги пробудили в Маше любопытство: а что могло таиться за его загадочными движениями? В них наверняка скрывался бунтарь, отчаянный охотник, идущий напролом, бьющий зверя наотмашь и снова летящий вперед. Сабир подскочил к Маше, закинув одну руку за спину, обернулся вокруг нее… Сильна была его энергетика, исходящая из всего напряженного тела, от цепкого взгляда, не отпускающего ни на миг. Еще секунда и ее ноги пустились бы в танец. Она помнила из кино, как плавно выходят кавказские девушки в длинных строгих платьях навстречу джигитам, как величаво передвигаются и не дают дотронуться до тонких, как у легких ос, стройных талий. В училище на одном из занятий она видела подобный танец, который демонстрировали старшекурсники. Лезгинка вызывала в ней положительную реакцию, ибо она рождена была в древние времена, являлась народным творчеством. Для Маши любой народный танец был интересен, ей хотелось его изучить, исполнить.

Порыв Маши остановил Анзор. По дрожанию его голоса, по тяжелому дыханию, она поняла, что кавалер очень волнуется. Вытянув шею, тот напряженно следил за Сабиром. Скорее всего, в его горячей душе разыгралось чувство ревности. И когда в кругу танцующих раздались незнакомые слова на чужом языке, а затем кто-то отчетливо выкрикнул его имя, призывая к себе, Анзор встрепенулся, стремглав бросился на площадку.

Теперь ему было нужно во что бы то ни стало завладеть вниманием девушки. Отвлечь от Сабира. Сделать так, чтобы она смотрела в его сторону, восхищалась им. Он знал, что ему это удастся, считал, что нет ему равных в исполнении лезгинки.

Такого экспрессивного врастания в общий танец Маша не ожидала. Анзор сразу приковал к себе внимание жесткими и одновременно красивыми движениями. Под каблуками его ботинок, казалось, дрожала земля. Руки превратились в крылья. Он держал их ровно, то притягивая к груди, то пряча за спину, то вновь благородно выбрасывая перед собой. Грудь азартно вздымалась. За ногами невозможно было уследить. Они приподнимались на пальцах и оттого делали человека высоким, воздушным. Вцепившись глазами в темпераментного и порой выкрикивающего вслух какое-то короткое слово пляшущего Анзора, Маша удивлялась, как на ее глазах только что наглый парень превратился вдруг в грациозного джигита, птицей летающего над землей. Такой неистовый горец может любого за пояс заткнуть.

Следя за каждым движением мускулов на лице Анзора, она не увидела ни тревоги, ни напряжения. На нем никаких живых следов, лишь сдержанность, отстраненность. Однако в груди танцующего горело пламя. Оно обжигало окружающих, заражало экспрессией. Уставшая женщина, приехавшая с дачи, даже улыбнулась ему, улыбнулась игриво, и ее круглое, с нависшими щеками, лицо мгновенно помолодело.

Не осталась равнодушной и Маша. Ее руки захлопали в такт музыке. А когда Анзор ловким, понятным движением пригласил ее на танец, она без сопротивления и жеманства вылетела к нему, забыв про его упреки и колкости, засевшие глубоко в душе.

Им никто не мешал. Наоборот, вечерняя танцплощадка, вспыхнувшая спонтанно, глазела и рукоплескала. Маша заметила, что во время танца у кавказцев было принято не мельтешить и толкаться вместе, а соблюдать очередность, поддерживать твердыми голосами чувственные движения товарищей.

Танец Маши, конечно же, походил на экспромт. Но ей не хотелось ударить лицом в грязь и подвести кавалера. Храбро устремив взгляд вперед, она горделиво плыла, едва перебирая ногами, вдоль площадки, держа рядом с собой, на небольшом расстоянии боком двигающегося Анзора. В такие минуты никто бы из посторонних не сказал, что перед ними кроткая, безответная девушка, ни разу не слышавшая грозного родительского упрека. Изящная игра рук, пластичность, обретенная уже в училище, делали ее строгой и недоступной. Она, видимо, чувствовала интуитивно движения, ритм, образ, характер стародавнего танца и старалась, старалась изо всех сил.

Стоящим в кругу парням пришлось по нутру все то, что вытворяла Маша. На заваленный посудой стол уже никто не обращал внимания. Лишь женщина-дачница перестала хлопать в ладоши и, утомившись, обидевшись, что ей пригрозили укоротить язычок, присела на стул. Оставив на тарелке один кусок холодного шашлыка, она скрылась в темноте.

Анзор умело провел Машу по одному кругу, второму, четвертому… Толпа уже восторженно наблюдала за девушкой, вслед ей бросали добрые взгляды.

В какой-то момент она перестала слышать музыку. И даже когда танец подошел к концу, она мысленно продолжала находиться у него в плену, потому не отвечала на хвалебные речи Анзора и его друзей. Вечер удался. Вместе с прохладным ветерком на нее нахлынуло чувство восторга. Сейчас никто бы не смог спугнуть ее радость, удовлетворение собой. Впечатления переполняли ее грудь.

Потому-то этот неожиданный зажигательный танец, выводящий танцующих в круг, а затем давший ей возможность проявить себя, беспрекословно подчиниться Анзору, не оставил в ее душе сомнений ехать утром в деревню за рябиной или не ехать. Маша об этом не размышляла ни тогда, когда усердно чистила зубы в ванной, ни тогда, когда забралась в уютную теплую кровать. Она лишь пыталась вспомнить вчерашнюю попытку вжиться в образ горянки, знающей толк в лезгинке.

Утро наступило быстро. В машине ее то и дело клонило ко сну. Тяжелая голова моталась из стороны в сторону. Анзор вместо того чтобы дать девушке поспать, размышлял вслух, какой товар он завезет в магазин. Слушая, как тот рассуждает и сам себя нахваливает, она морщилась, потому как все это ей до противного не нравилось, и вновь силилась заснуть.

Он не замолкал и продолжал говорить.

– Дай подремать, не будь чудовищем, – просила она.

– Я могу в магазине открыть отдел по продаже тортов, – настойчиво бубнил он. – Как думаешь, торты будут расхватывать?

В ответ ей хотелось сказать ему что-то неприятное, отвлечь от магазинной темы. Вопрос появился сам собой, и она выпалила его с неожиданной для себя требовательностью:

– Анзор, давай ты меня научишь лезгинку танцевать, а?!

– У тебя не получится.

– Получится. Ты покажи пару движений. И все. Я на лету все схватываю.

– Чтобы лезгинку танцевать, надо в горах родиться.

– Научи. Прошу тебя.

– Попробовать можно. Только зачем тебе лезгинка? Ты же другие танцы учишь.

– Каждый человек хочет уметь делать то, чего другой не может. В нашем училище, правильно, изучают разные танцы, но лезгинки почему-то нет. Теперь вся надежда на меня.

– На тебя?

– Да.

– Мой дед Хасан говорит: не берись делать то, что тебе не по силам.

– У меня тоже есть дедушка – дед Матвей. Он считает, что в жизни надо все попробовать. Так что нас с тобой по-разному дедушки воспитывали. Но я тебе не про дедушку, а про себя говорю. Пойми, у каждого из нас должна быть цель в жизни, но одна цель определяется как главная. То есть, мне хочется научиться тому, чего другие не могут. И всем нам надо научиться отличаться друг от друга.

– Да мы и так все разные.

– Лицом, одеждой, манерами. Надо отличаться талантом.

– Это как?

– Тебе не понять.

– Тогда зачем говоришь… Зачем тебе лезгинка?

– Это я для себя, – сказала Маша и поставила точку в щекотливом разговоре: – Мне нужно…. Мне это интересно.

За горячим продолжительным разговором они не заметили, как достигли конечной точки. Деревня, просвеченная солнцем, встретила их тишиной. Маша вытащила из упрямо сопротивляющегося Анзора обещание показать ей на следующей неделе, как нужно танцевать настоящую лезгинку. Последние ее слова, что обмана она никому не прощает, уже раздались с хлопком двери машины.

Они вышли на околицу деревни. Перед ними стоял старый с оторванными ставнями дом, с посаженной перед выбитыми окнами сломанной ветром дуплистой ивой. На широком лугу росла грубая сорная трава. Чувствовалось, здесь давно нет хозяина, земля одичала, лопухи да крапива забили все тропинки. А ведь когда-то у этого брошенного дома росными туманными утрами разбредались по лугу пестрые коровы и ненасытные козы…

В чистом воздухе проплывали длинные серебристые нити паутины. Маше знакома осенняя пора, в деревне у деда Матвея ей доводилось ощущать холодное дыхание сентября, наблюдать, как ровно опадают огненно-красные листочки осин. Сегодня тоже осень богата красками. Восторженные глаза Маши пробегали по четырем оставшимся домам, прятавшимся на другом конце луга за потемневшими липами. В конце деревни она разглядела изгиб неширокой реки, убегающей в дикий перелесок. Ей захотелось дойти до воды, спуститься вниз и понаблюдать, как она, гибкая и певучая, бежит среди осоки, переливается на перекатах. Ноги сами понесли ее вдаль. Только после первых же шагов пришлось остановиться: юбка стала сырой, её облепили противные колючки. К тому же трава оказалась столь густой и твердой, что ее и раздвинуть было нелегко. Пришлось отказаться от заманчивой идеи, от желания посидеть, как в детстве, на берегу говорливой реки.

Анзор вел себя странно, молчал, блуждающими глазами следил то за Машей, то за деревней. У него была назначена встреча с одним из жильцов. Они созванивались, договаривались о том, что он появится сразу же при въезде машины в деревню.

Тишина казалась нестерпимо долгой.

– Сейчас Сулейман подойдет, покажет тебе рябину, – с твердой ноткой в голосе сказал Анзор.

– Какой еще Сулейман? – удивленно спросила Маша, глядя на деревянную избу, где на крыльце показался силуэт рослого мужчины.

– Хороший знакомый. Он здесь уже давно живет.

– В русской деревне живет Сулейман? Не смеши меня. Что ему тут надо?

– Работает вместе с семьей, овец держит. А рядом с ним – дом Айдара. Тоже хороший знакомый.

Маша растерянно посмотрела на своего спутника. Тот лукаво улыбался и, прищуря обжигающие глаза, глядел на нее. Ей резко расхотелось задерживаться в этой деревне. Закинув рукой за плечи копну волос, она решительно направилась к машине.

– Ты куда? – преградил дорогу Анзор.

– Обратно.

– А рябина? А ты хотела за руль сесть, научиться машину водить?

– Поехали, будешь учить.

Анзор опешил, опустил глаза, но дверь машины продолжал держать закрытой.

– Открой! – скомандовала Маша.

И тут к ним приблизился мужчина. Широкий белый воротник наглухо застегнутой рубахи выглядывал из короткой куртки, в плечах – сажень, седые волосы подчеркивали глубину черных равнодушных глаз на худощавом, с глубокими складками лице. В руках он держал ржавую лопату.

– Анзор, приветствую тебя. Давно не виделись.

Оглядев сверху донизу подозрительным неласковым взглядом Машу, он кивнул в ее сторону.

– Здрасьте, девушка!

– Добрый день, – вежливо отозвалась Маша.

– Это для вас Анзор просил найти рябину?

– Да.

– Пойдемте, я покажу…

Маша резко повернулась, отодвинулась от машины, и Анзор увидел ее запылавшее румянцем лицо, пристальные, очень серьезные грустные глаза. Она безропотно, забыв про сиюминутные вспыхнувшие эмоции, пошла за незнакомым мужчиной. Анзор двинулся сзади. Ему стало понятно, что Маша не умеет долго обижаться, потому и на нее не было никакого резона держать обиду.

По ходу движения Сулейман бормотал на своем родном языке чужеземные слова, и чем непонятнее он говорил, тем быстрее Маша его понимала. Очевидно, он негодовал по поводу того, зачем ей в городе понадобилась рябина.

В заброшенном огороде напрочь отсутствовала изгородь, потому все насаждения были обглоданы начисто. Лишь кусты крыжовника и смородины еще подавали слабые надежды на жизнь. Почему Сулейман не обнес их забором, не сберег от коз и зайцев стало понятно после того, как Маша увидела пустые грядки. Они десяток лет не знали лопаты. Буйная трава почти сравняла их с землей.

За покосившемся домом Сулеймана виднелись полуразрушенные кирпичные стены складских помещений под дырявыми навесами из шифера. Там же громоздилась разобранная техника. Среди хаотичного скопления сеялок, гусеничных тракторов, картофелекопалок, громоздких проржавевших комбайнов, смотрящих на доживающую свой тяжелый срок деревню пустыми окнами, величаво раскинулись две свободолюбивые березы. В грубой зелени листвы на их вершинах чернели большие гнезда грачей, собранные неаккуратно и давным-давно. Если земля забыла, когда последний раз ее пахали тракторы, то березы уже перестали ждать, когда над ними по весне разнесется неумолчный грачиный грай. Маше он был знаком. Она любила стоять у дедовской березы, всматриваться в крону над головой, где беспокойно возились птицы, и махать им руками. Дед хохотал до чихоты, до удушливого кашля, а потом говорил сквозь слезы, что грачи не боятся ни ее взмахов, ни вертящегося пугала на огороде.

Рябина ждала их за огородом. Грустная, жалкая, с тяжелыми ветвями, на которых рдели гроздья ягод. На ее ветвистых этажах порхала стайка синичек. «Пинь-пинь-пини…», – слышалась их единственная в округе оптимистичная бодрая песня.

– Не знаю, как вы ее выкопаете, – сказал Сулейман и воткнул в землю лопату.

Высокое осеннее небо с разнообразными островами облаков, подпаленных свинцовым светом, пугало наступлением дождика.

Маша съежилась то ли от ветерка, проверяющего ее одежду, то ли от неожиданного дурного предложения замахнуться на жизнь большого дерева. Конечно, ее напугал внушительный вид рябины. Предложение выкопать ее мог сделать лишь человек, решивший поиздеваться, посмеяться над ней. Рассеянная задумчивость наползла на нее, и в глазах появилась печаль.

Тут понял и Анзор, что друг банально подвел его, при этом сморозил чепуху, которая сейчас вызовет знакомый гнев у спутницы.

– Какое дерево копай? – сердито рявкнул он, сверкнув змеиным неморгающим взглядом. – Ты какую ерунду говоришь? Я маленькую рябину просил тебя найти. А не этот лес.

– Ничего ты не говорил, – твердо возразил Сулейман. – Маленькую, большую… Сразу бы уточнил. Где теперь взять маленькую?

– Поищи кругом.

– Бесполезно. Я знаю деревню. Рябина тут одна растет.

Маша тихо рассыпчато рассмеялась. Стало понятно: ехали долго и напрасно, время потеряли тоже напрасно. Бестолковая перепалка… Один перекладывает вину на другого, а толку мало… Сегодня ей не удастся порадовать отца, посадить рябину…

Анзор почувствовал скрытое несогласие Сулеймана помочь ему, понизил голос, сказал твердо.

– Пойдем вместе поищем.

– Дикую яблоню увидишь, смородиновый куст найдешь, а рябину нет.

– Слушай, брат, видишь девушка смеется… Она думает, я обманул, я не найду рябину. А я найду… У меня тысяча причин отказаться помочь девушке, но я же не отказываюсь. Давай и ты не отказывайся.

– Мне не веришь. Вон Надежда Тимофеевна идет, спроси у нее…

В центре деревни у дома с почерневшими бревнами неприкаянно бродила старушка. Опираясь на палку, она изредка останавливалась и смотрела в их сторону.

Первой к ней подошла Маша. Вежливо поздоровалась. Прежде чем спросить о чем-либо, пристально посмотрела на нее, хоть и хроменькую, но крепкую, бодрую, с сильным телом под старенькой кофтой. Широкая ладонь сжимала грубую нетесаную палку. На резиновых ботах запеклись комья земли. Весь крестьянский вид старушки подсказывал Маше, что она является старожилом здешних мест. Она грозно смотрела на пришельцев, и этот взгляд вселял к ней уважение.

– Дочка, в тутошних местах отродясь рябину не саживали… Зря смотрите. И пошто она вам? Я думала, вы дом для покупки присматриваете, под дачу. А вы про рябину… Подскажи, дочка, кому бы продать мне вот этот дом, соседский? Сестра умерла, а дом пустует уже который год.

– Вам, бабушка, надо объявление в газету дать, – посоветовала Маша, взяв старожила деревни за руку с ласковой фамильярностью. – Продаю, мол, дом, с землей, с печкой…

– Печатала меня газета.

– С садом…, – добавила Маша.

– Да без саду я живу давно, – махнула свободной рукой старушка. – Сил нет его обихаживать.

– А цветы-то вон большие какие, не в вашем палисаднике?

– Мои. Без цветов я никогда не живала. Оне радость приносят. Силы уж совсем меня покинули, а не сажать цветочки не могу. Душа просит. Глаза велят. А тебе мой домик приглянулся? Покупай. Я продам.

– Нет, нет.

– Дешево отдам. А сама в сестрин дом переберусь. Он хоть и холодный, но Сулейман вон починит печку. Обещал.

– Вы одни живете в доме? Дети-то где?

– В городе сын. Он занятой. Работа.

– К нему поезжайте. Здесь, наверное, зимой жить невозможно.

– Ой, что ты говоришь, дочка. Зимой тут такая благодать… С Богом можно тихо общаться. В город я не поеду ни за какие коврижки, там народу полно, тесно. Я там чужая… Вы вот, молодые, должны приезжать в деревни-то.

Маша с любопытством наблюдала за старушкой, прежде всего, за ее манерой разговаривать, в которой заметно сочетались и косноязычие, и проницательность, и откровенность. Побитые дождями цветы еще манили к себе… Но сухие метелки овсяницы да тяжелая крапива забивали их величие, красоту, не давали приблизиться и на метр. Сажать-то цветы у старушки сил хватало, а пропалывать уже нет.

Пока Маша вела неспешный разговор, к ней приблизились Анзор с лопатой и Сулейман. Не успел он сказать двух слов, спросить про рябину, как старушка набросилась на него:

– Вот из-за них, окаянных, у меня никто дом не покупает. Приедут люди смотреть дом, все им нравится… Хвалят. И чего не хвалить? Дом крепкий, теплый. Речка рядом. Грибов полон лес. А как узнают, что рядом живут «нацмены», так и разговаривать не хотят, бросают все и уезжают. Боятся.

– Нацмены? – переспросила Маша, не поняв значения слова, осторожно покосившись на рядом стоящих спутников.

– Я их так зову. Они же пришлые, черте откуда понаехали сюда. А «черными» прозвали их дачники. Прочтут они объявление, приедут и тут же бегут…. Я про цену не успеваю сказать, их уже и след простыл. Сохрани, Господь, и помилуй от такого соседства.

– Сколько бабка Надя тебе говорить, не называй меня «черным», – взорвался Сулейман. – Разозлишь, твоей же палкой стукну…

– Я сама тебя огрею… Чего пугаешь меня, старуху? Бесстыжая ты морда… Не я, они тебя так зовут. Прости, честной Отче. Если бы вы тут не обитали, я бы давно дом продала.

– Пусть они тогда купят ваш дом, – предложила осторожно Маша, бросив взгляд на рассвирепевшего Сулеймана.

Серьезность на ее лице сменилась негодованием, глаза напряглись. Возмущенная его дерзостью, неуважением к старому человеку и пораженная недостойной свободой обращения, она все же хотела избежать конфликта.

– Раз они здесь поселились, значит, дом лишним не будет. К ним еще кто-нибудь приедет.

– Они тут и так везде, повсюду, как колорадские жуки… Соседнее село Никиткино посмотрите, там в школе на одного нашего ребятенка десять чужих приходится, одни «черные».

– Бабка Надя, твой поганый язык я тебе засуну в одно место, – пригрозил Сулейман. – Я шутить не люблю, ты знаешь.

– Что я тебе не так сказала? Ничего плохого. А тебя кто так научил со старшими разговаривать?! Вы у себя там в кишлаке разве ругаетесь, кричите на женщин? По телевизору то и дело говорят, что у вас уважают старость. Вот и уважайте, я правду говорю…

– Наши женщины в аулах никогда не будут возражать мужчине, повышать на него голос. Это у вас принято ругать, материть… У нас женщина молчит в присутствии мужчины. А вы что делаете? Кричите на него, кричите… Теперь за нас взялись. Я тебе сколько раз говорю, Надежда Тимофеевна, не перечьте мужикам, и они, может, водку пить перестанут.

– Я тебе другое скажу. В чужой монастырь не ходят со своим уставом. Ты лучше сделай так, как я прошу… Вот приедут ко мне люди дом покупать, а ты спрячься, не выходи. Когда я продам дом, тогда и показывайся. Сделай так, Сулейман, а я тебя опосля и отблагодарю.

В кармане куртки у Маши зазвонил мобильный телефон. Она быстро вытащила его. Звонила мать. Беспокоилась, как обстоят у нее дела, нет ли каких проблем. Передала также пожелание отца – быть осторожнее, долго не задерживаться, до темна не гулять. Утром Маша предупредила, что поедет с Анзором за город поучиться водить машину, но ничего не сказала про рябину.

– Мать беспокоится? – догадливо спросил Анзор.

– Да. Пора нам ехать.

– Сразу я вас так и отпустил, – возмущенно поднял ладони рук к верху Сулейман. – Мы мяса, баранину нажарили… Амина тебя, Анзор, хотела видеть. Чай попьем. Куда спешить? Уедете еще.

В доме Сулеймана действительно пахло бараниной. Набитая доверху ароматными кусками сковорода ждала гостей уже на столе. Амина стояла у входа с вытянутыми вдоль длинного цветастого платья руками, в кожаных туфлях на массивных каблуках. Удивлял ее маленький рост. Пышные темные волосы, слегка покрытые легким розовым платком, спадали на покатые плечи. Лицо было смуглое, с прямым носом, по-детски мягкими губами. По-русски она говорила плохо, гораздо хуже мужа, корявым языком. Зато четверо детишек, выстроенных вдоль печи, с интересом общались с Машей, но уже нормально, без запинки и какого-либо акцента.

От жареной баранины Маша не отказалась. Поела с аппетитом. Выпила также чашку чая с конфетами.

Хозяин часто выходил из-за стола, открывал на кухне окно, чтобы очистить помещение от спертого воздуха.

Примыкавшая к просторному залу одна часть комнаты была занавешена одеялом, там виднелась старинная кровать, накрытая лоскутным одеялом, другая часть комнаты терялась в неопределенном мраке.

На стенах, давным-давно обклеенных дешевыми обоями, висели в деревянных рамках репродукции натюрмортов. Они, видимо, достались новым жильцам от прежних. Машу поразил мужской портрет, висевший над диваном, близ широкой распахнутой двери. То был мужчина лет пятидесяти, в расцвете сил, в пиджаке с короткими рукавами, с тщательно причесанными волосами темно-русого цвета. Сулейман догадливо разъяснил Маше, что оставил портрет того человека, который, как ему сказали, срубил этот бревенчатый дом собственноручно.

Детишки в грязноватой одежде с взъерошенными волосами часто подходили к Маше, угощавшей их конфетами, и задавали ей всякие недетские вопросы: какая у нее фамилия, где работает, есть ли у нее своя легковая машина?

Сулейману не нравилось общение детей с чужим человеком. Не скрывая своего недовольства, он что-то проворчал сквозь зубы и прогнал их. Но через несколько минут ребятишки снова обхватили руку Маши. А она продолжала озорничать с ними: то пощекочет одного мальчугана за живот, то заставит другого отгадать, в какой руке лежит конфета.

В какую-то минуту взор Маши упал на Сулеймана. Тот смотрел на нее похотливыми глазами. Маша долго оставалась в недоумении, затем в ее душе созрело смутное чувство страха, и она встала из-за стола.

Анзор без всяких расспросов и возражений согласился уехать. Взял из рук Сулеймана крепкий мешок с мясными припасами, сунул его в багажник и сел за руль.

Машина рванула вперед, оставляя позади ребятишек, машущих руками, клубок дорожной пыли.

Проезжая полями, Маша невольно вспоминала хищный взгляд Сулеймана. И тотчас пожалела бабушку Надю, которая оставалась жить с ним бок о бок.

В кармане вновь зазвонил телефон. Это опять тревожилась мама.

Когда машина помчалась вдоль соснового бора, Маша подняла голову, чтобы рассмотреть, как в угрюмом величии высились перед ней кроны деревьев с красно-коричневыми стволами. Дорогу неожиданно перебежала лисица. Маша узнала ее по острой рыжей мордочке и шикарному опущенному хвосту. Из уст Анзора вырвался дикий крик удивления. Ему захотелось догнать зверя, но Маша положила руку на руль, запретив устраивать погоню… Лесная красавица пересекла дорогу, выскочила на ложбинку, а затем под свист Анзора устремилась вверх по овражку к берегу реки.

Встреча с лисой произвела на Машу ободряющее впечатление. Забыв про горький осадок от деревенских бесед, она попросила кавалера остановить машину и сказала, что наступила пора учить ее крутить баранку. На нее нахлынуло ребячество… Она не сразу запомнила разницу в педалях, жала на них, когда надо и не надо, путала. Мотор глох, затем ревел и снова замолкал. Анзор терпел. Подсказывал, напоминал… И когда видел ровное движение машины, поздравлял с удачей себя и ученицу. Правда, радость длилась недолго. Мотор вдруг снова издавал некий шум, скрежет, рев, и колеса замирали, как вкопанные. Тут уж на крик переходила Маша. Бранила машину, била ладошкой по плечам бестолкового учителя, швыряла в него ключи… Потом снова заводила машину и трогалась в путь.

Первые минуты причиняли ей ужасное расстройство. Сказывались и детские страхи… Однажды отец в экспедиции по тайге посадил ее рядом с водителем, дал порулить. Дорога шла по рытвинам и кочкам. В ту секунду, когда переднее колесо наехало на непредвиденное препятствие, Маша с испугу повернула руль не в ту сторону, и машина врезалась в елку. Криками от боли запомнилась та попытка порулить. Случай, вернее, маленькая мягкая ель спасла ездоков. Но в память надолго врезались и брань отца, и выступивший холодный пот на лбу водителя. С той поры отец не разрешал никому из семьи садиться за руль, особенно сторожил сына Максимку. У него сердце замирало, когда он видел, как тот забирался в машину…

Сегодня строгий отец не видел Машиной езды, потому не имел повода сокрушаться. Зато у Анзора глаза постоянно округлялись от ужаса, когда машина тормозила в полуметре от дерева или оврага с камнями. Маша, психанув на себя, выпрыгивала на улицу. Вставала у березы и стучала ладонью по ее стволу, вымещая тем самым на ни в чем неповинном дереве свою обиду. Успокоение приходило быстро. Анзор ждал в автомобиле, смеялся… Маша виновато смотрела, как в лесу стыдливо поникли некоторые белоствольные березы. Погладив одну из них в знак примирения, она вновь садилась за руль.

Больше всего ей нравился в этой ситуации хладнокровный характер Анзора. Он не кричал, не оскорблял, даже голоса не повышал. Прощал или не обращал внимания на все ее колкости. Даже самое малое неудобство, причиняемое ему, он переносил, как должное. Другой бы взорвался, прекратил езду, наговорил всяких гадостей. А этот упорно терпел её выходки. Щепетильнейшая учтивость не покидала его даже тогда, когда она обзывала его «тупым арбузом, которому надо учить вождению только медведей». Не изменила ему крепкая кавказская выдержка и когда машина влетела в кусты, поцарапав правый бок о твердые ветки деревьев.

Счастливой Маша вернулась домой. Ноги плясали. Ей хотелось как-то отблагодарить учителя за ту нежную заботу, какую обычно уделяют ребенку заботливые родители. Добрые слова чуть не вырвались из груди…

На дворе у подъезда она вдруг увидела скопление людей и полиции. В груди заколотилось сердце, губы будто онемели.

– Спасибо, Анзор, – смогла лишь вымолвить она, предчувствуя беду. – У нас что-то в доме стряслось. Смотри, там врач, кажется, ходит.

Подбежав к дому, она увидела брата Максима и сестру Галю с магнитофоном в руке. Человек пять окружили девушку в белом халате, с увесистой сумкой, привлекающей внимание наклейкой с красным крестом. Та громко объясняла, что ничего страшного с Иваном Никодимычем не произошло, просто поднялось высокое давление, ему сделали укол, и теперь он должен полежать.

Маша набросилась на сестру с расспросами. Вчера у Ивана Никодимыча произошла кража в квартире. Какой-то мерзавец вытащил из коробки все медали и ордена, полученные на разных фронтах войны. Украл и деньги, отложенные на издание книги про танкиста Колобанова. Больше ничего не взял. Даже не покусился на магнитофон, привезенный сыном в подарок и стоящий на виду на этажерке. По всей видимости, у воришки была одна цель – забрать фронтовые награды. В последнее время в газетах, как сказала Галя, участились публикации на тему грабежа у ветеранов войны их боевых орденов – они повысились в цене, на них появился спрос.

А жуткую пропажу обнаружил Иван Никодимыч лишь сегодняшним днем. К нему пришла Галя, как договаривались, взять материал для будущей книжки о герое-танкисте. В ходе разговора он полез в коробку, а там пустое дно. Вчера ордена лежали на месте. После похода в магазин за колбаской он остатки денег положил в коробку, потому видел там родные награды. Выходит, их украли либо во второй половине дня, либо ночью, когда он спал, но это было исключено, дверь никто не взламывал, отмычкой не открывал. А сегодня старик вообще из дома не выходил, готовился к встрече с журналисткой…

Следователь полиции, составляя протокол о краже, предположил: раз вчера Иван Никодимыч выходил на улицу на открытие магазина, куда его затащили дружки Анзора, то, скорее всего, в это время и произошло проникновение в квартиру.

Для бывшего танкиста ничего не было дороже, чем боевые ордена и медали. Каждая из них хранила память о кровопролитных боях и потерянных навсегда друзьях-однополчанах, каждая свидетельствовала о его ненапрасной, героической жизни. Он гордился ими. Но держал их в коробке. На старую гимнастерку, в которой ходил на праздники, вывешивал награды редко. Порой ветераны спрашивали у него, а где твои «Отвага», «Звезда», «Мужество». Он признавался, что стесняется их надевать. Время мирное. Молодежь другая. Зачем привлекать к себе лишнее внимание? Конечно, было время, когда холодильник стоял пустой, а на столе лежала лишь буханка черного хлеба. Была возможность благодаря этим орденам и медалям улучшить быт, получить колбасу и рыбку… Но он тогда наотрез отказался торговать памятью… Лучше голодать. И жить впроголодь пришлось. А сейчас пенсию прибавили, денег хоть и немного, да на кусок мяса, чтобы суп сварить, хватает. Только вот и орденов нет.

Память Маши вернула ее к одной истории, которая также произошла с участником войны и которую Галя хлёстко описала в газете. Запомнились даже детали происшествия. Может, от того, что Галя получила премию за смелость и за важность патриотического воспитания, а может, из-за того, что тогда этот случай был единичный, и он потряс всех ее знакомых и друзей. В день Победы шли ветераны домой с орденскими планками на парадных пиджаках. У одного из них сияли государственные знаки доблести и отваги. Именно к нему и подбежал парень-крепыш, сорвал самый видный орден. Убежать не успел. Фронтовик крепко взял парня за плечо. Но тот сильным ударом кулака уронил его на землю, однако, потеряв равновесие упал и сам. Старик попытался прижать его к земле, но тот вырвался и убежал, оставив новый плетеный башмак. Началось преследование. «Догоню во что бы то ни стало», – мысленно твердил оскорбленный ветеран войны. Настиг он преступника уже выходя из метро на многолюдном бульваре. Схватились драться. Старик отбил у мерзавца свой орден, но жуткой ценой – правая рука была сломана. Вскоре в газете появилась статья. Горожане узнали, как герою три раза накладывали гипсовую повязку на покалеченную руку, поразились одной важной детали – оказывается, фронтовик преследовал молодого негодяя на протезе, ногу он потерял в сорок третьем году во время атаки, наступив в заснеженном поле на фашистскую противотанковую мину.

Та статья о мужественном поступке ветерана войны запомнилась Маше надолго. Запомнилась слезами старика, пережившего шесть ранений, и которого Галя однажды показала Маше. Но еще больше она запомнилась словами отца, сказавшего детям: «Не дай Бог кто-то из вас поднимет руку на ветерана войны, украдет у него ордена, – знайте, я вас в дом не пущу!». Потом добавил: «Знать, наша страна заболела, идет в опасном направлении, если внуки крадут военные награды дедов». Галя тогда поместила сердитый вердикт отца в своей газетной статье. Правда, вложила их в уста другого человека.

Жители дома постепенно стали расходиться…. Врач села в машину и тоже уехала.

Маша вместе с Галей и Максимом поспешили к себе в квартиру. Их встретила взволнованная мать. Она так переживала, что не находила слов, то суетилась на кухне, разогревая чай, то погружалась в свои грустные мысли.

Вскоре пришел отец, угрюмый, подавленный. Перебросился несколькими словами с Машей, ушел в кабинет, попросив не тревожить его до ужина. Он был у Ивана Никодимыча, сидел у изголовья кровати, утешал, взбадривал, как мог, рассказывая таежные небылицы. Лекарства сморили старика, затянули в сон.

Весь вечер Маша читала повесть замечательного современного писателя Валентина Распутина «Пожар». Замысел ее был прост: во время трагедии люди вместо того чтобы тушить пожар, как делали это раньше, спасать имущество, занимаются воровством. Причем грабят все и прилюдно. Зачем отец посоветовал прочесть эту книгу, она не поняла. Думала, гадала, запоминала интересные сцены, диалоги, чтобы потом обсудить с отцом, выудить у него причину интереса к этому писателю.

За ужином она пыталась высказать первое впечатление о книге. Отец оборвал ее на полуслове. Говорили за едой лишь о краже в квартире Ивана Никодимыча. Всех взбудоражило несчастье соседа. Николая Степановича оно оскорбило до глубины души. Мелкие морщины, следы тревожных переживаний, легли около глаз и губ, на щеках, на лбу. Маша почему-то раньше не замечала их. Сейчас, обнаружив, содрогнулась… Откуда они появились, причем неожиданно да в таком количестве… Или она давно не видела так близко его лица, не всматривалась? Стареет отец… Годы берут свое. Жизнь задает такие задачки, от решения которых на сердце появляются рубцы, а на лице морщины.

Встревоженное чувство любви задело слишком ранимое сердце Маши. Она стала пристально смотреть на отца, стараясь взглядом передать ему всю свою нежность, огромную благодарность, чтобы он понял её чувства, тронул за руку, погладил по голове…

Ужин подошел к концу. Дети поблагодарили мать за вкусные голубцы. Не раздумывая, Лиза поспешила убрать посуду. Маша замерла в ожидании доброго жеста отца… Напряглась. Ведь когда-то так уже бывало в их семье. И отец не заставил себя долго ждать. Он встал, приставил стул к столу и поочередно погладил по голове ее, Максима, Галю, Лизу, а маму поцеловал в щеку.

Подошло время навестить больного соседа. Часы подсказали: он проснулся, лежит в одиночестве, погруженный в горькие думы. У Николая Степановича не было сомнений идти или не идти, конечно же, надо проведать старого человека, ставшего в последние месяцы очень близким и родным. Он застегнул на рубашке верхнюю пуговицу, пригладил растрепанные волосы, сильными руками проверил ремень на брюках, затем взял в руки пакет с виноградным соком.

– Папа, можно я с тобой его проведаю? – спросила в дверях Маша.

– Пойдем, – качнул головой отец. – Только, чур, ни о чем не расспрашивать. Договорились?!

Старик лежал в темноте, сжав руки у груди. Слышались его тяжелые вздохи. Николай Степанович включил свет, прошел вместе с дочкой в комнату. Иван Никодимыч не повел и глазом, не обернулся в их сторону, лежал неподвижно, смотрел перед собой. Вытянув руку, пригласил гостей присесть на стулья. Вид его был страшен, бледен, веки полулиловые, щеки заросли щетиной. При всяком вопросе Николая Степановича лицо старика кривилось и видно было, как ему невмоготу переносить боль в груди и случившуюся беду.

Простыня на кровати казалась давно не стираной, запачканной. У Маши возникла мысль постирать белье, поухаживать за больным. Отец недавно купил новую стиральную машину для мамы. Старую отвезли Гале. И теперь ни для мамы, ни для Маши не составляло никакого труда собрать грязную одежду, побросать в машину и вскоре получить всё свежее и чистое. Надо будет после выздоровления Ивана Никодимыча сделать то же самое.

Тяжелое одеяло немного сползло с кровати. Старик подтянул его на себя. Стесненность раздражала его. Он думал о чем-то своем, сокровенном.

– Степаныч, ты иди отдыхай, – скомандовал он. – За меня не волнуйся, я выдюжу, все будет хорошо. Мне с твоей дочкой книжку надо сделать про Зиновия, про Колобанова.

– Тебе разговаривать врач не велел, – парировал Николай Степанович.

– Они многое запрещают. А толку? Говорят – не пей. А люди пьют. В Библии сказано – не воруй. А люди воруют. Знаешь, Степаныч, мне тут в голову какая мысль пришла: нашу страну только массовые репрессии спасут.

– Как так? – испугался и недоверчиво спросил Николай Степанович.

– Только массовые репрессии…

– Зачем?

– На один день хотя бы поднять Сталина и хана придет воровству, коррупции, инфляции и всем этим олигархам.

– Олигархи? А чего они тебе задались?

– Глупый ты, Степаныч. Тут одно может быть в стране: либо олигархи и все вокруг воруют, убивают, грабят, либо трудовой народ. Все вкалывают, и все справедливо живут. Все вместе не уживается. Потому только массовые репрессии спасут страну.

– Не уверен. Зря ты голову над этим ломаешь. Философ мне нашелся. Попей лучше сока и отрубайся, засыпай до утра.

– Идите, идите… Ты не обижайся, это я так пошутил. Можно и без Сталина… Да ничего не выходит. Страну жалко. Вразнос она идет. Под откос. Слава Богу, мои друзья-однополчане не дожили до такого позора. Воевали, воевали, а все досталось жуликам и ворюгам, олигархам, будь они прокляты!

Николай Степанович прекратил разговаривать, задавать старику вопросы, провоцирующие на продолжение беседы. А тот не скрывал от него ни одного из своих тайных душевных порывов. Переживал искренне, потому и ждал не сочувствия, а той же искренности, понимания, сострадания. Перед самым уходом Николай Степанович вдруг увидел его лицо с глазами, полными слёз. Он не знал, что в эту секунду выражало его собственное лицо, но он еще никогда не испытывал такой сильной душевной боли. Действительно, трагедия страны прошла через души и сердца фронтовиков. Они победили, а живут в нищете, в неуважении, у них воруют ордена, а побежденные немцы живут и богаче, и справедливее. Они защитили страну, а она попала в руки мерзавцев, олигархов как от политики, так и от бизнеса, в лапы ворюг, для которых не существует благо страны, у них один кумир – деньги. Умирать с мыслью, что ты горел в танке зря, напрасно, что отвоеванная свобода досталась ублюдкам, превратившим страну в колонию по продаже природных ресурсов, страшно, позорно. Старый фронтовик хочет уйти в иной мир победителем, для которого справедливость, правда, честь и достоинство превыше всего.

– Степаныч, пусть Маша уйдет, а ты задержись на секунду, – попросил он, а глаза продолжали слезиться.

Он глядел на соседа умоляюще. В мутных глазах его, в раскрытом рте было робкое ожидание покоя.

Маша вышла в коридор.

Николай Степанович взял морщинистую ладонь старика в свою, слегка сжал, давая понять, что он готов его выслушать, поддержать.

– Все будет хорошо!

– Все будет плохо, Степаныч. Поверь: Сталин и Жуков подняли страну с колен и привели к победе, потому что так хотел народ, потому что у народа был Жуков. Сегодня народ не видит ни Жукова, ни Колобанова. Героями, ты видишь, стали Анзоры. В Кремле сидят не Жуковы, там штаны протирают денежные мешки. Им всегда будет мало денег. У них всегда будет виноват народ. Каленым железом не вытравить эту комарилью оттуда. Знаешь почему? Да потому что народ не верит, что это можно сделать. У меня к тебе совет: присмотрись к Анзору, это он, гаденыш, задавил Верного, его дружки обокрали меня. Не дай ему быть чистеньким… Придави его. И смотри, он ухлестывает за твоей Машей. Таким гадам наши девки нужны только для утех. Маша молодая еще, может не понять… А ты соображай, не наш он человек. Еще обещай мне, если со мной что случится, то ты издашь книжку про Колобанова. Весь материал о нем у твоей Галины. Все. Ступай. Дай Бог, оклемаюсь.

Обещание выполнить волю старика прозвучало так же тихо. Оно подействовало успокаивающе. Старик сделал несколько глотков из стакана, наполненного соком, и закрыл глаза.

Маша за дверью не слышала ни советов, ни обещаний.

Николай Степанович пододвинул к кровати табуретку с лекарствами и соком, поправил на стуле заношенный пиджак и штаны, выключил свет и осторожно вышел вместе с Машей на лестничную площадку.

На дворе царила темнота, ночное звездное небо призывало ко сну.

Дом Николая Степановича Мазаева засыпал вместе с городом.

И был в этом городе в эту ночь человек, который вряд ли мог заснуть просто так, слишком уж болела душа, и именно этот один человек желал всем жителям города добиться счастья и справедливости для себя во что бы то ни стало. Не мог заснуть и Николай Степанович – мучался в раздумьях. Он плакал беззвучно, стыдливо, переживал за таких солдат Отечества, как Иван Никодимыч. Плакал не от боли – от пронзившей его сердце чистоты и бескорыстности человеческих взаимоотношений, выразившихся в законе фронтовиков: «Сам погибай – товарища выручай!». Потом этот закон перекочевал в песенные слова: «Раньше думай о Родине, а потом о себе!».

Уйдут старики-орденоносцы, знающие цену жизни, человеческих поступков, отличающие добро от зла, и кто останется на нашей многострадальной земле?… И кому достанется эта великая страна?! С этими мыслями Николай Степанович тихо погрузился в сон.

Утром звонок в дверь потревожил квартиру Мазаевых.

Маша попрощалась с родителями и стремглав выбежала в коридор, запихивая на ходу в открытую сумку бутерброд. Его обернули салфеткой, потому он безопасно разместился между тетрадок. За студенткой пожаловал Анзор. Еще до вчерашней поездки в незнакомую деревню, во время открытия во дворе магазина она попросила его научить танцевать лезгинку. Площадку для учебы выбирать долго не пришлось. Если в училище учат будущих артистов разным национальным танцам и песням, то почему нужно искать другое место для лезгинки. Пусть после учебы Анзор покажет то, что сам умеет, затем она найдет других учителей. В училище наступит время, когда ей будут рукоплескать, называть лучшей выпускницей. Она заткнет всех за пояс. Маша Мазаева будет так успешна, неподражаема и оригинальна, что все ахнут, все признают – она лучше всех!

Глава пятая

Высокий худощавый старец обхватил крепкими натруженными ладонями кружку и с придыханием, маленькими глотками пил чай.

Маша пододвинула к нему вазу с конфетами и тарелочку с кусочками торта, а он смотрел мимо них, не притрагиваясь, и хлебал одну несладкую воду. Лицо у него все сморщилось, зато острый нос и выдвинутый вперед подбородок с черной небольшой бородой выражал крутую волю и уверенность в себе. Усталые, слегка прищуренные, черные глаза изредка смотрели на Машу.

– Спасла ты меня, дочка, от холода, – скромно произнес он благодарные слова. – Холодно у вас. Зима будет, а я до зимы хотел Анзора повидать. Сколько бы я сидел еще на лестнице, ждал напрасно? До ночи бы сидел. А ты меня разместила, вот и чаем напоила. Спасибо тебе, дочка.

Выговорился дед не сразу. Поведал историю своего небольшого села, укрывшегося высоко в горах. Дома там стоят на горе, а над ними опять высокие горы, вокруг их вершин клубятся облака. Жители села еще помнят русского царя, утверждавшего свою администрацию на всем Кавказе, они ценят волю и отсутствие всякой власти над собой. Вспомнил дед и как воспитывал внука Анзора, замкнутого, вспыльчивого, своенравного, как тот не желал пасти овец, спускался в долину и неделями пропадал вместе со сверстниками. Однажды дед вытащил его из горной реки, вытекающей из-под снежников на плато. Анзор мог утонуть. И со дня спасения его как подменили. Он все реже уходил в город, все чаще пас овец вместе с дедом.

Внимательное отношение Маши к рассказам старика Хасана побудило его рассказать про себя и своих родителей. Маша и сама задавала ему наводящие вопросы.

Отец у Хасана был не простым чабаном. Родителей его знали в округе как влиятельных и богатых людей, владеющих пастбищами, землей и огромными стадами овец. Революция не пощадила семью. Отца Хасана раскулачили и сослали в далекую холодную Сибирь. Там он нашел свою смерть. Звали его Абдулла. Когда Хасану разрешили покинуть колонию, он насыпал в карман землю с могилы отца, привез ее в горное село, на родину. Установил на кладбище надгробный камень отцу, положил под него сибирскую землю. В то время на кладбище не было ни одного захоронения. Родственники устанавливали символические могилы для тех, кто умер на чужбине. Хасан нашел того соплеменника, который настучал на отца, и отомстил ему. На вопрос Маши, что это была за месть, дед мудро промолчал.

Еще Маша пожаловалась деду Хасану на внука, срубившего бабушкину рябину. Он опять ушел от ответа, рассеянно посмотрел в окно, и, закончив рассказ про родное село, ушел в свои мысли.

Маше нужно было встречать мать, которая с утра ушла на рынок покупать мясо, а значит авоська у неё будет тяжёлой. Поглядывая иногда в окно, она замечала пустой двор, и успокаивалась. Ей не хотелось упустить из вида мать.

В квартире Маша была одна. Готовилась к семинару. Остальные домочадцы занимались своими делами: отец – в институте, Максим – в школе, Лиза – на работе.

Полтора часа назад она вот так же выглянула в окно, в подъезде хлопнула входная дверь, и ей показалось, что это мать вернулась с рынка. Она быстро добежала до первого этажа, но там кроме вахтерши Анастасии Григорьевны и старика, сидевшего рядом с ней на ступеньке лестницы, никого не было.

Спустившись вновь через двадцать минут вниз, она обнаружила ту же картину: старик продолжал сидеть на лестнице. Одет он был в старинный плотный кафтан, опоясанный узким кожаным поясом. Маленькие глаза отвлеченно смотрели в пустое пространство. Он приехал, как сказала Анастасия Григорьевна, к внуку Анзору. Послал ему письмо, сообщил о приезде, а тот почему-то не пришел на вокзал, не встретил и дома. Мобильный телефон у него вообще молчит, идут одни короткие гудки… Вот и уселся изможденный дед Хасан ждать пропавшего внука.

Анастасия Григорьевна видела утром Анзора, тот был жив и здоров, спешил куда-то на машине. Про приезд деда он ей ничего не сказал.

Маша расположила деда к себе. Несмотря на то, что он чувствовал усталость, а на дворе стояла стылая промозглая погода, ему тоже захотелось пообщаться, подружиться с жильцами дома, где купил квартиру его внук.

Каморка у вахтерши пахла краской. Недавно ее выкрасили ярко-ярко присланные управдомом гастарбайтеры. Анастасия Григорьевна плохо переносила невыветрившийся гадкий запах, потому постоянно охала и дышала в мокрое полотенце.

– Шли бы вы на улицу и свежим воздухом подышали, – предложила она приезжему деду. – Того и гляди отравитесь тут.

– Подождем здесь, – отозвался дед.

– Да вы же не знаете, сколько ждать, – встряла в разговор Маша, замахав руками от досады и понимания того, каким может быть долгим и напрасным ожидание. – Лучше пойдемте к нам домой, я вас чаем напою с дороги, вы посидите у меня, отдохнете.

– Ему продышаться надо, – твердо настаивала вахтерша. – пусть по парку погуляет. Анзор подъедет скоро, чего напрасно переживать.

– Что вы такое говорите?! – вспыхнула Маша. – Идемте за мной, дедушка Хасан.

Глаза Маши загорелись смелостью. Решительность быстро одержала верх над всеми другими чувствами, и в первую очередь над страхом пригласить в квартиру чужого человека.

Осознавая свое безвыходное положение, дед согласился, поднялся со ступенек и пошел за Машей, держа в одной руке увесистый чемодан, в другой легкую дубленку. Особенно на его решение подействовало то, что он не любил вызывать у людей жалость к себе.

После этого разговора они уже пили чай и любезно беседовали. Старик радовался, что принял предложение девушки, пообвыкся, успокоился, и стал смотреть на Машу добрыми, по-стариковски озабоченными глазами.

Когда на улице в очередной раз хлопнула дверь, Маша вздрогнула и побежала к окну. Двор был безлюден. Но ей показалось, что кто-то все же вошел в подъезд.

– Дедушка Хасан, я спущусь вниз, встречу маму, – смущенно сказала она. – Вы тут посидите пока одни.

Она вновь ошиблась. На первом этаже лишь Анастасия Григорьевна прохаживалась из угла в угол, тучная, злая, в широком и длинном до пола плаще. Ей надоело дышать неприятными запахами краски, и она решила подышать свежим воздухом. Двери в доме были распахнуты настежь, вдали виднелся березовый парк.

– Иностранец-то, где у тебя? – неожиданно встрепенулась Анастасия Григорьевна.

– Кто? – недоуменно спросила Маша.

– Голубушка, неужели ты его одного в квартире оставила?

– Деда Хасана, что ли?

– Во-во, иностранец Хасан. Разве можно его пускать в квартиру? Вон у Ивана Никодимыча всю квартиру обчистили. А ты, гляди-ка, еще его и одного оставила. Ну совсем рехнулась, девка. Сейчас мать придет, ой, и задаст она тебе трепку.

Пререкаться не было смысла. Маша невольно устремилась в квартиру. Ей и в голову не приходила мысль, что, оставляя чужого человека в доме, нужно обязательно ожидать кражу. И все же в душе появилось беспокойство.

Старик сидел у окна. Маша увидела его руки, лежащие на столе, – мозолистые, шершавые, познавшие тяжесть крестьянского труда… Разве такие руки способны украсть?!

Она провела его в зал, усадила на диван.

– Дедушка Хасан, а можно я вас честно спрошу?

– Говори.

– Правда ли, что у вас в горах принято воровать людей? Такой бизнес нехороший существует? По телевизору часто рассказывают в новостях, что ваши люди захватывают насильно человека, сажают его на цепь, а затем просят выкуп.

– У вас тоже дураков много, – вздохнул дед.

– Все-таки, у нас не принято торговать людьми, – настаивала на своей позиции Маша.

– В нашем селе никогда не крали человека, – продолжил дед, скрывая раздражение, нежелание вести беседу на неприятную тему. – Где-то это случалось, но не у нас. Занятие это давнее, из прошлого… Ты так спрашиваешь, не натворил ли чего Анзор мой?

– Пусть он сам на себя жалуется.

– Чем он тут занимается?

– Торгаш. Я ему советовала: найди стоящую работу, но он отказывается. У вас там, видимо, не принято работать. Лучше продавать арбузы, чем на завод ходить.

– Зря говоришь так, дочка. Я всю жизнь овец растил. Траву косил, дрова рубил, скотину держал. Десять лет председателем колхоза работал.

– Может, вы один такой.

– Плохо получается: один торгует, другие землю пашут, а вы всех за одного принимаете, всех торгашами называете.

– Прежде чем назвать, мы видим ваших мужчин с арбузами, видим, потому и называем. Могли бы девушки торговать. У нас в торговле как раз вместо мужчин женщины работают. Это же легкий труд. Но ваших девушек мы вообще не видим. Вы их в горах, что ли, прячете? Почему они сюда не едут?

– Умная ты. Правильно говоришь. Молодую красивую девушку прятать надо. Беречь. Лишние глаза не должны видеть ее. У вас, у русских, все неправильно. Я вижу, как вы, девушки, одеваетесь. Раздетые все… Одежды на вас почти нет. Голые ноги показываете. Это беда. Беда не в том, что девушки красивые, модные. Беда в том, что раз девушка встречает мужчину без стыда и страха, показывает ему голые плечи, голые руки, голые ноги… Что хочет мужчина от такой женщины, что он думает о ней?! Он думает о ней плохо, он думает, что она никому не нужна.

– У вас на Кавказе голое тело – провокация. Позыв или призыв – к насилию, пошлости. У нас, у всех европейцев, голое тело – это красота. И только.

– Глупо это. Оскорбительно.

– Нет.

– Да. Чем меньше на женщине одежды, тем она несчастнее.

Тут и Маша, и дед Хасан рассмеялись.

– Может, наоборот?! – поёрничала Маша. – У вас представления о женщине из первобытного строя.

– Ну и что?! У вас женщины не хотят даже детей рожать. Другой интерес. На Кавказе все семьи имеют много детей. Таково желание женщин. У нас женщину берегут, почитают. Посмотрите на наши танцы, на лезгинку, кавалер даже в танце не имеет права дотронуться до девушки. Это исключено. Это позор.

– Люблю лезгинку. Скажите, дедушка Хасан, почему же, когда танцуешь, нельзя взять девушку за талию?!

– Притронуться – значит, оскорбить. Смысл глубокий, точный. Женщина для джигита – всегда прекрасна, благородна… Каждая женщина – неприступная царица. Ее можно лишь боготворить, любоваться ею, но строго запрещено трогать…

– В этом что-то есть.

– Закон. Если к царице, к танцующей девушке, притронешься, она перестает быть царицей.

Маша тонко подвела деда к рассказу о том, какая легенда лежит в основе лезгинки. Почему в ней столько азарта, ритма, барабанной дроби, но женщина при этом всегда безмолвна?! Зачем мужчины танцуют на пальцах ног? Может ли русский человек в совершенстве овладеть лезгинкой? Допустимо ли девушке исполнять танец мужчины?

Ответы деда Хасана становились все короче, ленивее. Зато Маша охотно задавала другие. Чем различаются лезгинки – осетинская, дагестанская, чеченская, ингушская? Почему осетинская лезгинка мягче в исполнении, чем чеченская?!

Легенд дед знал много. Перечислил те, что публикуются в книгах, пересказываются в школах. Подробно остановился лишь на одной, на той, что слышал от своего отца. Она ему больше других нравилась. По убеждению отца, лезгинка – это танец горных свободолюбивых птиц, танец орла и орлицы. Джигит подражает именно орлу, когда поднимается на пальцах ног к небу, он таким образом парит, гордо и величаво, а когда вздымает вверх руки или раскидывает их по бокам, то пытается превратить их в крылья, чтобы взлететь и кружить над любимой.

В тот момент, когда дед Хасан, забыв о возрасте, о длительной дороге и о том, что находился в гостях, демонстрировал, как правильно джигит должен держать руки и поднявшись на носки, кружить возле девушки, в квартире раздался оглушительный звонок. Пришла хозяйка дома – Ольга Владимировна. Ей не хотелось открывать дверь ключом, иначе надо было ставить сетки с продуктами на пол. Расчет на то, что ее на улице подождет и встретит дочка, не оправдался. Пришлось на кнопку нажимать не пальцем, ведь руки были заняты, а подбородком.

Дочка приняла пузатые сетки, будто камнями набитые, прямо у порога.

– Мамочка, прости меня, – запричитала она сразу. – Я просмотрела тебя… Я тут лезгинку разучиваю с дедушкой Хасаном.

У Ольги Владимировны округлились глаза, на миг задержалось дыхание. Через открытую в зал дверь она увидела стоящего под люстрой крепкого, осанистого бородатого старика. Дневной свет высвечивал его резко очерченные черты лица. Так как он держал руки на груди и вид у него был сосредоточенный, грозный, то ей стало неловко и даже немножко боязно. Она слегка кивнула ему головой и шмыгнула вместе с дочкой на кухню. Там недоуменно, резко подняв вверх брови, прошептала: «Откуда он здесь появился?!». Дочь тоже шепотом объяснила: «Это дедушка Анзора. Приехал, ну, а его никто не встретил. Он весь день сидел на лестнице, ждал. Я его позвала чайком угостить». «Ну, и что нам теперь делать?!» – волнуясь, спросила хозяйка дома и себя, и дочь.

Дед сам подошел к ним, заглянул на кухню.

– Добрая у вас дочка, общительная, – сказал он, посматривая на Ольгу Владимировну исподлобья. – Напоила меня чаем. Заставила несколько секретов из лезгинки показать. Я больше беспокоить вас не буду, пойду на улицу…

– Оставайтесь, не беспокойтесь, – возразила хозяйка, откладывая в сторону на середину стола сверток с куском розового мяса. – Я только мясо разберу, потом мы поговорим, чайку еще попьем.

Ольга Владимировна успокоилась, когда уловила, как тактичен старик в разговоре, как осторожно подбирает слова. Он теперь смотрел на нее жалобными, не прячущими взгляд глазами.

Маша не знала, как себя вести в этой ситуации. Оторвав глаза от лежащих на столе свертков с овощами и мясом, посмотрев на деда, увидела, что тот собрался уходить.

– Может, вас проводить? – предложила она.

– Не надо. Разрешите мне оставить свои вещи у вас? Анзор придет, я их заберу. Разрешите?

– Конечно, – ответили хором и мать, и дочь.

Уход старика вызвал облегченный вздох Ольги Владимировны. Она побранила Машу за излишнюю вежливость, припомнила, как по телевизору показали трагический случай, когда люди, потеряв бдительность и осторожность, пригласили незнакомцев в гости, и принялась за разборку свертков и приготовление ужина.

Вечером, когда семья Мазаевых собралась за столом, мать обрушилась на младшую дочь. Держала внутри себя суровые слова до вечера, до прихода мужа, чтобы вместе с ним отругать безалаберную студентку, которая вместо учебы приглашает в дом подозрительного старика и пляшет с ним лезгинку.

– Дом у тебя – проходной двор, – укоризненно качала головой Ольга Владимировна. – Кого ты ведешь в квартиру? Ты его знаешь? Может, он бандит какой, головорез?

– Никакой он не бандит, – обидчиво огрызнулась Маша. – К нашему Анзору приехал.

– К какому нашему? – сердито вопрошала и передразнивала дочь Ольга Владимировна. – С каких это пор Анзор стал нашим? Никакой он не наш. И все они, понаехавшие, черные, ненашенские. Заруби себе на носу, они – ненашенские. Черте что происходит…. Квартиру нельзя одной оставить. Обязательно посторонних приведет.

– Успокойся, Оля, – встрял в разговор Николай Степанович. – Его уже нет. Пришел, ушел… Бог с ним. Ничего страшного не произошло.

– Да я как увидела его в своей квартире – у меня сердце чуть из груди не выпало.

– Нашла кого пугаться? Деда с чемоданом?

– Тебе смешно. А он, между тем, страшный такой, бородатый. И тебе вместо того, чтобы ему чемодан помогать нести, надо было сказать, что нехорошо по чужим квартирам шастать. Незваный гость хуже татарина.

– Не заводись. Чего на пустом месте нервотрепку устраивать?! Он чечен или дагестанец. Может, с Ингушетии? В общем, лицо кавказской национальности, как в газетах их окрестили, но точно не татарин.

– Лезгинку татары не пляшут, – подала обиженный голос Маша.

– Уже научилась и матери перечить, – прикрикнула на нее мать. – Расхорохорилась, плясунья! Кем бы они ни были, я не хочу, чтобы в моей квартире чужие люди обитали.

Маша отодвинула тарелку и, фыркнув, убежала из кухни.

– А ты, Коля, мог бы меня поддержать, – продолжила Ольга Владимировна, уверенная в своей несомненной правоте. – Завтра она негра в ванной поселит.

– Не поселит, – сказал он, стремясь говорить ласково. – Успокойся же ты наконец.

– Защищаешь ее?! – сердитый голос хозяйки дома, так же отказавшейся доедать котлету, звучал еще громче: – Зря! Дурь у нее в голове играет. Беда по пятам идет за ней, а она слепая. Горе принесет ей этот Анзор. И ничего больше. Ты это знаешь, но боишься ей правду сказать. И все видят: стоило тут появиться Анзору, как парк наполовину вырубили, собак потравили, ненужных магазинов-живопырок понавтыкали, где попало. Во дворе уже на скамейке не посидишь – одни черные ходят, права качают. Дом наш эти черные заселяют, квартиру за квартирой… Вчера в соседнем подъезде мужик помер невзначай… Говорят, здоровый был, но кто-то помог уйти на тот свет. Сегодня в его квартиру уже новый кавказец въехал. А нашей Маше хоть бы хны… Привела чужака, губы надула…. На мать обижается.

– Ладно, я поговорю с ней, она, надеюсь, все понимает, – решительно заявил Николай Степанович, пытаясь поставить точку во вспыхнувшей ссоре.

Ольга Владимировна снова пододвинула к себе тарелку, воткнула вилку в котлету. Обещание мужа немного охладило ее пыл. При частых болях в сердце нельзя было не только психовать и кричать, но даже волноваться. Появление в доме грозного бородатого деда она восприняла, как недобрый знак, как посягательство на спокойствие и благополучие ее семьи. А тут еще и доверчивость дочери, готовой распахнуть двери квартиры всякому встречному, и эти ее непонятные занятия танцами с Анзором. Терпеть загадочные поступки младшей дочери ей осточертело. Интуиция подсказывала: к ее семье незаметно, издалека, тихой змеей, подкрадывается какая-то огромная опасность. Нужно было сопротивляться, кричать, звать на помощь Николая. К нему Маша прислушивается, его она побаивается. Может, все обойдется, и беда пройдет мимо их дома. Может, послушает отца и перестанет встречаться с Анзором.

– Она сама весь вечер рассказывала мне, как кавказцы в деревне дома скупают, – продолжила Ольга Владимировна, перейдя с сердитого голоса на жалостливый. – Поля берут, скот… Скоро все заграбастают. Старух выживают, а дома их за копейки скупают. Куда власть смотрит?

– Все просто, – заключил Николай Степанович тоном профессионала. – Наша молодежь бежит из деревень, не желает скот пасти, а чеченцы, дагестанцы и даже киргизы с удовольствием едут в деревни, за те же деньги там работают. И как тут властям поступить. Выгнать пришельцев? Так в пустых деревнях вообще некому будет жить и работать. У нас в городе почему улицы подметают таджики? Да потому, что русских не заставишь. Приезжим на красивую жизнь приходится зарабатывать. А нашим красивую жизнь подавай сразу, чтобы не работать и миллионы получать… Правильно я говорю, Максимка?

Отец посмотрел на сына, выпившего стакан виноградного сока и потянувшегося за вторым.

– Каждый должен заниматься своим делом, – воскликнул Максим с горячей простодушной верой в сказанное.

– Заставь-ка его ехать в экспедицию или идти на завод, – продолжил отец с большей настойчивостью, при этом лукаво подмигивая сыну. – Не получится. Его, как и все их поколение, от компьютеров не оторвать. Тут в страну беда пришла общая, как и в Европу: зачем нам, местным, работать, когда эту работу сделают приезжие, гастарбайтеры? Исчезла мотивация труда. Все жаждут управлять, командовать, руководить, но не стоять у станка, не подметать улицы. Результат плачевен, он повсюду на виду: местные пьют, влачат жалкое существование, деградируют… А на их место приходят или их место отвоевывают более активные, трудолюбивые…

– Идут пассионарии, – добавил коротко и нахально Максим.

– Кто это? – спросила Ольга Владимировна.

– Мама, читать надо Гумилева, – с упреком заявил сын. – Загляни в компьютер. Пассионарии – это те, кто покоряет слабых.

– Во-во, они нас, действительно, покорят. Без всякой войны.

Ольга Владимировна почувствовала, что ею снова овладело то мучительное чувство надвигающейся беды, которое она часто испытывала в последние дни.

– Дай Бог, нам всем поможет ассимиляция и глобализация, – заумно произнес Николай Степанович. – Терпимее надо быть друг к другу. И все образуется. Терпимее.

– Мы за толерантность! – провозгласил Максим.

– А это кто такие? – раздраженно спросила Ольга Владимировна.

– Не кто, а что. Толерантность – это терпимость.

– Тьфу ты, одни нерусские слова. Скоро не только терпеть друг друга перестанем, но и понимать. Вы как хотите, будьте толерантными, а я в своем доме терпеть негров не буду. Я кого родила, с тем и живу. Кого пригласила в гости, того и угощаю, того и привечаю. А чужие пусть у себя живут, пусть у себя толерантность разводят. Включите телевизор, посмотрите, что в Киргизии творится: у русских и земли, и магазины отнимают. Сжигают дома. Мы этим киргизам заводы, школы, колхозы отстроили, а они называют нас фашистами.

– Ого-о, как Максим завел тебя, Олюша, – заулыбался вдруг Николай Степанович. – Я ему про толерантность другое скажу, не то, что в компьютере заложено. В жизни все сложнее. Он вот Ленина и Маркса не изучал в школе. А нам, помнится, вдалбливали их учение: про то, как верхи не могут, а низы не хотят. По-моему, толерантность появляется как раз там, в то время и в том обществе, где верхи не могут управлять, вернее, не умеют, а низы не хотят работать.

– Расшифруй, я не в теме, пап, – попросил Максим.

– Если бы здесь сейчас был Иван Никодимыч, он бы Сталина привел в пример. При Сталине никто не знал, что такое толерантность, но все были терпимее друг к другу. А я тебе завтра свою теорию изложу. Ты же пока подумай, почему у нас в стране политики не могут управлять, и почему молодежь не хочет работать на стройках и на земле. Только не спеши с ответом. Ведь если бы верхи управляли, то нам не нужна была бы приезжая рабочая сила, гастарбайтеры. А если бы низы хотели что-то в стране исправить, а главное – работать, то мы бы не боялись пассионариев.

Острый вечерний разговор в семье начался неожиданно и закончился неожиданно. Николай Степанович был в недоумении от происходящего… Раньше никому из взрослых, а тем более из детей не приходила в голову мысль поспорить о понаехавших в город и дом лиц кавказской национальности, а тут будто все с цепи сорвались, все оказались в теме, подкованными, знающими, мудрыми. И тема эта внесла явный раскол в их взаимоотношения. Грустно было не от того, что все думают не одинаково, а от того, что каждый стремился уязвить, подколоть другого, продемонстрировать свою правоту.

Отец меньше всего переживал за горячность детей. Он переживал за жену, у которой и так хватало волнений из-за него, а теперь их в большом объеме добавила Маша. Каждое ее слово настораживало и тревожило. То дочь проявила безрассудство и уехала зачем-то кататься на машине с Анзором, то забыла про осторожность и пустила в дом чужого человека. Хотя, почему бы и не пригласить старика на чай? Ничего плохого в этом поступке нет. Маша лишь проявила свой характер, пусть вздорный, решительный, но поступила же правильно, гостеприимно, по-доброму. Он сам точь-в-точь такой же – коммуникабельный. Просто Оля не поняла дочь, вернее, испугалась за нее, как бы та не попала под дурное влияние кавказцев.

Для того чтобы жена успокоилась, привела нервы в порядок, он отправил ее, а заодно и Максима, спать. Сам взялся помогать Лизе мыть посуду. Они уже не вспоминали про пассионариев и толерантность, а намечали планы на зиму. Николай Степанович решил отправить Лизу на новогодние каникулы за границу на море. Договорился с туристической компанией, чтобы подыскали недорогую путевку в Египет. Там Красное море, о котором в семье часто говорили. Конечно, хотелось бы поехать всем вместе, с женой, с детьми, а заодно и с Алексеем и его Зоей, но денег у него набралось только на одного человека. Ей путевка на море нужнее всех. Пусть забудет о дурном чувстве одиночества. Этот план созрел у него недавно. А помогла в его реализации продажа коллекции минералов. Часть денег от нее ушла на оплату газетной публикации, часть пущена на путевку.

Как только он проговорился Лизе о своих планах послать ее на море, она расплакалась, кинулась его целовать. Полчаса отец потом слушал про пирамиды в Египте, про гробницу Тутанхамона, а также отвечал на вопрос дочери, какой папирус ему привести в подарок, и какой символ или рисунок на нем должен быть изображен.

Спать Николай Степанович уходил в спокойном расположении духа. Потушил свет. Сунулся лицом в подушку жены, обнял ее. Жалость к ней, к детям, страх за них, переживания, – все смешалось в непривычную для его души сумятицу. Оля не устранялась от его объятий, наоборот, прижавшись головой к его груди, прошептала: «Спокойной ночи!».

Ему снилась долина фараонов. Он царь… Идет по площади, вокруг много людей, но они не признают его, отворачиваются, не желают его знать, потому что он для них чужой, не свой.

Утром сон развеялся. Зато в душе, как заноза, торчала и давала о себе знать вчерашняя ссора за ужином. Маша пила чай, как будто вчера ничего не произошло. Жевала бутерброд, поглядывала на часы. Мать старалась быть ласковой, заботливой. Глядя на такую идиллию, Николай Степанович понял, что не нужно искать слова для примирения. Оно и так состоялось, без лишних намеков и требований. Чтобы окончательно убедиться в этом, он стал ждать, поцелует Маша на выходе из дома мать или устранится и тем самым выкажет затаившуюся обиду. Подумал о Максиме. А в состоянии ли тот расположить к себе хоть каким-то добрым словом труженицу-маму?! Подумал, и тотчас дал себе отрицательный ответ. Увы, Максим все меньше думает сам, все больше доверяет компьютеру. Порой так и говорит: зачем размышлять, искать ответы, если в Интернете все сказано, и на все подробный изложен ответ.

Маша убежала, как всегда, первой. Подошла к маме, поцеловала ее, попросила прощения за вечернюю выходку. Отец мысленно побранил себя за сомнения, похвалил за правильное воспитание дочери. Однако ликовал он зря.

На улице Машу поджидал, зевая, Анзор. Сидя на скамейке, он опирался обеими руками о ее края и всем своим нетерпеливым видом выражал, что у него есть очень важная новость.

– Сейчас ты намерен сказать, что думаешь обо мне? – грустно усмехнувшись, спросила она его.

– Ничего я не думаю, – глупо засмеялся Анзор. – Жду тебя и все.

– А кто спасибо скажет за деда, которого ты не встретил, а я напоила чаем? Целый день потратила на него.

– Ну, спасибо, – поблагодарил он глухим голосом. – Дед, вообще-то, от тебя без ума. Хвалил.

– Еще бы. Он не ты. Он умеет ценить человеческие отношения. Умеет слушать людей. Он бы парк не рубил.

– Опять ты про парк, – обидчиво пробурчал Анзор, поднимаясь со скамейки. – Мне нужен магазин.

– Тебе нужен, людям нет, – решительно заявила Маша, отталкивая ухажёра, пытавшегося взять ее за руку. – Эгоист. Нахал.

– Я хороший, – заулыбался Анзор. – Я привез тебе подарок.

– Сколько раз тебе говорить, что я подарки беру только от друзей, а мы таковыми никогда не будем!

– Этот подарок ты ждешь, ты его возьмешь, – сказал он глубокомысленно, пытаясь снова взять Машу за руку. – Это же рябина.

– Где ты ее взял? Надеюсь, не стащил, не выкопал в чужом огороде?

– Опять обижаешь меня зря. В питомнике купил. Специально вчера ездил искать эту рябину.

Маша отодвинула прицепившуюся к рукаву пальто руку Анзора. Возле скамейки возвышался саженец, завернутый в газетную бумагу. Сверху виднелись тонкие, хилые ветки.

– Нездоровый какой-то саженец, – заметила она, приподняв легкий сверток над землей.

– Тебе не угодишь.

– Мне не надо угождать, меня надо понимать.

– Так тебе нужна рябина?

– Нет.

Возражение Маши прозвучало так зло и оскорбительно, что Анзор схватил саженец и с ненавистью разломил его пополам. Затем бросил под скамейку и пошел домой, в распахнутую вахтером дверь. Маша успела лишь ахнуть. Но было поздно. Рябинка погибла. Добираться до учебы теперь придется не машиной, а автобусом.

Рабочий день в театральном училище протекал в спокойном размеренном режиме, и Маше не пришлось даже думать о выходке Анзора. На занятиях рядом с ней постоянно был Денис. Он видел, как за его дамой сердца ухлестывает кавказец, но воспринимал эти ухаживания достойно, без ревности. Правда, один раз ему с ним пришлось подраться… И, как всегда, побитым, побежденным оказался Денис. Но отказываться от Маши он не собирался, потому продолжал приятно ухаживать, оказывать знаки внимания, сопровождать ее туда, куда она разрешала. Вот и сегодня сидел рядом с ней, прижавшись плечом к плечу в тесной аудитории, чувствовал теплоту ее тела. Предложил после учебы сходить в картинную галерею. В город привезли выставку французской живописи. А он боготворил импрессионистов, из которых особо ценил Клода Моне – за художественную индивидуальность, за безмерную голубизну неба и воды в его пейзажах.

Маша высказалась одобрительно о знакомстве с импрессионистами, однако заметила, что природа в картинах Шишкина более романтична и естественна.

Они поспорили о том, чья манера изображать лес, воду, луг, воздух более однообразна – у импрессионистов или у реалистов. Сошлись на том, что после занятий пойдут в картинную галерею. И если Денис, закончив дискуссию, больше не иронизировал и не сыпал аргументами, то Маша продолжала бурную агитацию. В тоне ее речи звучала смесь дерзости и простодушия.

На выходе из училища дорогу им преградил Анзор. Его потное лицо, оживленное быстрой ездой на машине, горело твердой решимостью. Его оправдательная речь, почему он отказался везти Машу утром в училище, звучала оскорбительно. Он оставался уверенным в своей правоте. Такая наглость рассердила Машу, и она резко прервала его речь, произносимую прокурорским тоном. Под руку с Денисом они направились вдоль улицы.

Анзор постоял один в глубоком раздумье, почесал затылок и поплелся за ними. Ситуация складывалась не в его пользу. Маша еще ни разу так жестко не поступала с ним. Терять ее не входило в его планы. На душе муторно было еще от того, что не выспался, всю ночь проговорил с дедом. Глаза утонули в опухших веках, ноги налились свинцовой тяжестью. Он прибавил ходу. Маша, услышав тяжелый, размеренный шаг, остановилась.

Они вновь крепко сцепились в словесной перебранке. Анзор стерпел, даже попросил извинения.

Ссора потухла. Все трое выясняли отношения до тех пор, пока не сообразили, что чем дольше они ругаются, тем меньше у них шансов успеть в картинную галерею, выходит, некогда молнии друг в друга метать. Вернувшись к машине, они влезли в нее и помчались изучать искусство.

Для Анзора никакой не было разницы между импрессионизмом и реализмом. На картины он смотрел с выражением тупого высокомерия. Смотрел порой отстранение и так равнодушно, что Маша замечала, поглядывая за ним исподтишка, как его тянуло в сон, и голова с огромным лбом и крошечными усами повисала на шее. Зато у Маши настроение было задумчивым, созерцательным. Импрессионисты ей явно нравились. Одна картина приковала ее будто магнит. На ней было изображено начало лета. Небо после холодной весны выдалось ясным и мягким. Облако от необычного света розовело нежным младенческим румянцем.

– Анзор, смотри, какую огромную силу уловил в природе художник, – показала Маша рукой на приковавшую ее взгляд картину. – Только эта сила природы может породить весной новую красоту.

– Извини, но, я честно скажу, для меня все эти работы – сплошная мазня, – откровенно признался Анзор, хмуро посмотрел по сторонам и добавил: – Я бы всех художников дворниками сделал, пусть улицы метут, а не бумагу переводят…. Или вообще на луну их отправил… Ну, пару бы оставил, пусть портреты малюют.

– Обнаженных женщин, – добавил подошедший Денис.

– В лоб хочешь?! – возмутился неожиданной дерзостью Анзор.

– Вот-вот, руки распускать ты умеешь.

– Ладно. Отстань от меня.

– Действительно, Денис, не трожь любителя портретов, – иронично попросила Маша. – Он же честно ответил.

– Да он гору на картинах не увидел, вот и осерчал, – не успокаивался Денис. – Слушай, а если бы тебе золотая рыбка выбор предоставила: бери магазин либо картинную галерею с картинами Моне, Рембрандта, Репина…

– Шишкина, – добавила Маша.

– И Шишкина, – согласно кивнул головой Денис. – Ты бы что себе взял: магазин или галерею.

– Магазин, – без раздумий, не чувствуя подвоха в словах Дениса, ответил Анзор. – Зачем глупость спрашиваешь!?

– Спрашиваю, потому что один полудурок в нашей Думе в Москве сказал недавно, что кавказцы начнут уважать законы России после того, как их в вечерних школах будут приобщать к русскому языку, русской культуре. Видишь, у меня ничего не получилось: тебе нужен магазин, а мне культура. Я бы только на галерею согласился. Там и на горы посмотреть можно, и на лес, и на море.

– Глупо все это. В галерею никто не ходит, а в магазин каждый день бегут. Ну, а про горы на картинах я тебе что скажу?.. Наши горы ни один художник не нарисует правдиво, красота их непередаваема, – воскликнул Анзор растянутым и поучительным голосом.

– А ты хоть горы на картинах видел?

– Видел. Но это были плохие горы. Приезжайте ко мне в гости, я вам настоящие горы покажу, вершины их только орлы видели.

– Здорово, – заключила Маша, давая понять спорщикам, что картинная галерея не место для шумных разговоров. – Давайте тихо смотреть.

Возле двери у входа в другой зал сидела старушка в вязаной кофте, с опавшими щеками, всклоченными седыми волосами. Она пристально следила за молодежью. И когда те загалдели громко, тихо попросила их помолчать. Маша посмотрела в ее сторону, на ее рябое лицо с широкими скулами… Извинилась: старая смотрительница картинной галереи сделала правильное замечание. Попросила подсказать, до какого дня продлится выставка – ей захотелось привести сюда отца с матерью.

Анзор, как хвост, ходил за Машей. Особой обиды на него у нее уже не было.

По дороге домой Анзор безоговорочно выполнил её просьбу и отвез Дениса до указанного места, затем, оставшись вдвоем, они поехали кататься по городу. Маша согласилась на прогулку при условии, что на это уйдет полчаса. Она обещала отцу пораньше вернуться.

К своему дому они подобрались тогда, когда на улице уже темнело. Сквозь едва прозрачный сумрак позднего осеннего вечера он представлялся высоким громоздким кораблем. Возле него мельтешили люди, как рыбы, сновали машины-акулы. Окна ненавистного магазина встретили их ярким светом.

Вышедшего из машины Анзора встретил довольный Сабир. Он сходу стал рассказывать, как коротал время с дедом Хасаном, угощал того шашлыком. Вскоре в дверях показался и сам дед. Он первым делом поздоровался с Машей, поинтересовался её здоровьем, учебой. Потом стал расспрашивать Анзора… По ходу мимолетной беседы у него возникло неожиданное пожелание внуку: «Обидишь когда-нибудь Машу, запомни, навсегда обидишь меня!».

Маша вежливо попрощалась со всеми и пошла широким шагом, не оглядываясь, домой делиться с родителями мыслями о запомнившихся ей красочных пейзажах на выставке импрессионистов.

Отец проявил живой интерес к рассказу Маши, к ее предложению сходить всей семьей в картинную галерею.

Запланировали экскурсию на выходные дни.

Прошла неделя. Но выбраться семье в галерею не довелось. Подвела погода. На город повалил густой снег. Собрались на следующие выходные. Но тут к Ивану Никодимычу приехал сын, и старик пригласил всех к нему в гости попробовать хохляцкий самогон, заодно отметить и день его рождения. Пригласили и Галю с Виктором, и даже Алексея Константиновича с Зоей.

Выставка импрессионистов обошла семейство Мазаевых стороной.

Зато посиделки у Ивана Никодимыча прошли зажигательно. Как только он поставил на стол здоровенную бутыль с мутной жидкостью, раздвинув тарелки, заваленные ломтями сала с тонкими прожилками, помидорами, жирными, как чернозем, сливами, черными, будто уголь, ну и прочими продуктами, так пошла-поехала гулянка. Шума никто не поднимал, как в квартире Анзора. И музыки громкой, надоедливой не звучало. Компания у старика-фронтовика подобралась говорливая, любящая порассуждать, повоспоминать, ну и, заодно попеть. Разница была и в другом. У предприимчивого Анзора попойки шли денно-нощно, гости там устраивали визг и пляску, превращая дом в разгульный кабак, а гости Ивана Никодимыча собирались изредка и лишь с одной целью – побеседовать по душам. Как правило, тамадой такого застолья становился Николай Степанович, а он не стеснялся всегда и всюду произносить изречение, принадлежащее любимому французскому писателю Антуану де Сент-Экзюпери, что общение – это великая роскошь.

Говорили все с интересом и жаром про свое житие-бытие. И весь вечер так бы и прошел тихо, мирно, в рассуждениях, что в современной жизни хорошо, а что плохо, если бы Ольга Владимировна не припомнила историю с вырубкой парка. Тут беседа перешла на повышенные тона, ибо коснулась политики. И, как оказалось, сын Ивана Никодимыча шахтер Петр придерживался антикавказских настроений, потому живо подхватил больную тему, начал выспрашивать детали и версии давнего происшествия. Узнав еще о подозрениях отца, о том, что у того украли военные ордена и медали, задушили любимую собаку и постоянно угрожают, он вообще завелся, впал в ярость.

– Вы знаете, как проверить, существует или нет в каком-нибудь русском городе чеченская мафия или, например, азербайджанская? – разгоряченный спиртным словоохотливый Петр задавал гостям вопрос и сам тут же на него давал ответ: – Не знаете. Тут есть верная примета. Как только в городе чеченец попадает в лапы полиции или просто в беду, так к нему сразу, по первому звонку приезжают другие чеченцы. Это четко сформированная бандитская организация…. Создана по военному типу. Они крышуют наш бизнес, собирают деньги с русских предпринимателей, дают взятки полицаям. Так было в Кондопоге. Слышали? Ага, слышали… Так вот, там чеченцы устроили настоящую бойню в присутствии полиции, ездили на черном «мерседесе» без номеров и орали: «Бей русских!», «Аллах Акбар!». И били, резали у живых жертв уши, добивали битами раненых. Кто в драке орудует битами? Неадекватные… Нормальные понимают: битой враз человека инвалидом сделаешь, превратишь в мешок с перебитыми костями. А там ломали конечности и ребра специально. Добивали упавших. Шевельнулся и снова получай битой…

– Жуткая история, – встрял в разговор возмущенный Алексей Константинович. – Чем хоть она закончилась в Кондопоге? Народ наш, кажись, там на митинг поднялся, перестал терпеть…

– Терпели-терпели да терпелка закончилась, – продолжил Петр. – Сначала народ громил ларьки и магазины, принадлежащие кавказцам, затем вышел на улицы и потребовал от властей выслать из города всех кавказцев в 24 часа.

– И правильно, – поддакнул Иван Никодимыч.

– Чего им не живется у себя в Чечне?! – раздосадованно спросил Алексей Константинович. – Столько денег правительство туда вбухивает, а им все мало. Татаро-монгольским ханам такую контрибуцию не платили…

– Для них Кондопога, как любой другой город, где им дали жить и работать, рассматривается как объект наживы и покорения. Приехали и начали доить русский народ до упора…

– Ну чем-то все же протест-то закончился? Чеченцев выслали?

– Кто их обидит? Наши власти струсили, бросили своих, хвосты поджали… Когда русский русского поддержит? Никогда. На войне разве что. А из Чечни за бандюганами-чеченами начальство свое приехало тут же. Заявили, что они ни в чем не виноваты, это русские ущемляют права «угнетенного чеченского народа». Стремятся, мол, подорвать межнациональный мир.

– В такую даль приехали? – недоумевающе вопросил Алексей Константинович. – Кондопога – это же даль несусветная, Север, Карелия. Зачем они туда понаехали?

– Ну ты даешь?… Зачем, зачем? Жить-то надо, машины покупать, «мерседесы» всякие, домой деньги в семью посылать… А где их возьмешь? С неба деньги не падают. В шахте, как меня – горбатиться, их туда на танке не затащишь. Вот и едут грабить, торговать, крышевать наших бизнесменов. У меня знакомый рассказывал, с Украины ребята привезли грузовик яблок в Кондопогу… Их тут же встретили чечены, заставили сдать груз оптом и подешевке. Ты пойми, наука, другое, то, что произошло в Кондопоге, может произойти в любом городе России.

– Наверное, ты прав, – вмешался наконец-то в разговор Николай Степанович. – В любой беде есть виноватый. Кто он? По-моему, власть, государство. Не я же отдаю рынки под контроль и крышевание приезжим?!

– Не мы и Анзору дали разрешение вырубить парк и построить магазин, – поддержала мужа Ольга Владимировна. – Чиновники продажные.

– Одним словом, государство виновато, – заключил еще более строго Николай Степанович. – Оно позволяет бесчинствовать, приезжать сюда кому попало, отбросам всяким, ведь нормальные остаются у себя на родине работать. В Россию рвутся те, кто жаден до денег. Зачастую криминал едет. А наше государство вместо того чтобы закрыть границы, ввести визовой режим, всем говорит открыто и нагло: рубите бабло, как можете. Бабло – это по-ихнему деньги. А вместо слова зарабатывать, придумали – «рубите»…

– Идет замена населения, – вбросил в дискуссию новый аргумент Петр. – Вытеснив русских с Кавказа, из азиатских республик, отняв у них там дома, спалив имущество, они теперь приехали к нам – осваивать наши земли, портить наших баб, занимать наши рабочие места.

– Вот здесь обман и зарыт. Нашей власти нужен не экономический рост, который якобы обеспечит дешевая приезжая рабочая сила. Ей тоже нужны деньги. А их дает дешевая рабочая сила. И когда в каком-то городе утверждается мафиозная кавказская структура, власть ее не трогает, берет из ее рук взятки и тем самым действует в ее интересах, но не в интересах народа. Так что виноваты не иммигранты, виновато государство.

– В общем так и получается, на наших глазах коммерческие структуры превращаются в этнические криминальные, а власть умывает руки, – выразил согласие с позицией друга Алексей Константинович. – Вернее, кое-кто в государстве заинтересован, чтобы заказы на подрядные работы получали этнические структуры.

– Громить надо эту власть, иначе житья нам не будет, – прикрикнул Петр.

– Тихо-тихо, – начал успокаивать его Николай Степанович. – Власть не разгромишь. Тебе вот она припишет экстремизм, национальную рознь.

– Замучаются.

– Зря кричишь. Сложилась система… Ее лозунгами не сломаешь.

– Мы сломаем. А ваши призывы терпеть боком вам же и выйдут. Пока государство одумается, вас здесь не будет. В вашем доме уже три семьи кавказцев поселилось.

– И что ты предлагаешь сделать?

– Сопротивляться.

– Мы пробовали… Мы сопротивляемся.

– Все впустую. Громить их надо…

– Кого?

– Иммигрантов. Всех, кто понаехал.

– Как громить? Дома поджигать, как они делают это сейчас в Киргизии, или как это было на Кавказе, чтобы потоки беженцев, слезы, бедные дети?!..

– Не знаю.

– Не знаешь, тогда и не накликай беду. Твой экстремизм русским не присущ.

– Разгорячились вы не по делу, – запереживал Иван Никодимыч, следя за перебранкой сына и соседа. – Забыли про мой день рождения.

– Я вот тоже не знаю, как государство выйдет из этой беды. Власть ее породила, она срочно и должна ее загнать, как бешеного волка, в клетку.

– Да не будет власть бороться сама с собой, – не успокаивался Петр. – Только что вы говорили, что она, власть, сама заинтересована давать подряды кавказцам, так как от них легче откаты получить.

– Это не я, это Алексей говорил.

– Все равно.

– Ладно, давайте оставим политику в стороне. Вспомним про именинника.

– Хороши ученые, в стране полыхают Кондопога, Сагра, Кущевка, а они не знают, что делать, – обидчиво надул губы Петр.

Николай Степанович никогда не интересовался политикой, тем более национальными проблемами, потому был далек от предложений, как должны поступить государство и его граждане в межнациональных конфликтах. То, что произошло в Кондопоге или в том же селе Сагра, когда сельчане отбивались собственным оружием – вилами и охотничьими ружьями от напавших на село бандитов, конечно же, конфликт, он взбудоражил всю страну, но как достойно и без крови из него выйти?! Власть не ищет ответ и не дает своих рецептов спасения. А народ не имеет право вершить самосуд, искать пути обороны от бандитов. Недопустимо, чтобы вместо государства межнациональные конфликты решали сами люди и уж тем более, такие лихачи и революционеры, как Петр. Они еще больших бед натворят. Подпалят всю страну. Потому Николай Степанович слушал опасливо и настороженно весь разговор, происходящий в квартире старика-фронтовика, говорил то, что чувствовал, но дать вразумительного, четкого ответа на вопрос Петра, что делать, он не мог, просто-напросто его не знал.

Иногда в газетах Николай Степанович читал статьи о беспределе, творимом приезжими гастролерами. И всегда поражался, где только журналисты отыскивают столько убийственных фактов надругательства над русскими. В городах центральной части России нападают на малолетних девчонок, насилуют их, извращенцы, забивают камнями и потом сжигают. На Севере заставляют работяг отдавать зарплату, обкладывают побороми бизнес. Даже до Дальнего Востока добрались. Там напали на офицеров-разведчиков, обезоружили их, побили, и каждый месяц получали с них откупные, чтобы больше не бить. Николай Степанович перечитывал тогда статью в газете вслух жене, а та не выдержала, заплакала…. Это до какого же маразма довела власть собственный народ, молчаливый, терпеливый или, как модно сейчас писать, толерантный, а он стонет, но не взбрыкивает, бунтует, митингует, но не гонит инородцев прочь. Более того, насильники и убийцы продолжают жить рядом, безнаказанные, уверенные в своей силе. Им позволяют совершать преступления и дальше. Именно позволяют. Иначе откуда такой рост надругательств над русскими девчонками, такой высокий уровень преступлений со стороны иммигрантов?! Откуда у этой понаехавшей, как саранча, дряни такая наглость, такой азарт грабежа, что они среди бела дня нападают на офицеров и обирают их до нитки, и заставляют не сопротивляться, не защищать свою честь и достоинство, а платить оскорбительную дань?!

Он пытался найти хоть один ответ на один вопрос и не мог. Прав же Рамзан Кадыров, руководитель Чечни, когда сказал журналистке, приехавшей к нему брать интервью в юбке выше некуда, в платье с разрезом почти до пупка, из декольте которого выпадали роскошные груди, что девушке нельзя так вызывающе одеваться. Даже объяснил ей, почему ее вид нарушает правила приличия. Дело не в том, что глубокий вырез на платье, обнажающий красивые девичьи формы, противопоказан чеченкам. Дело в другом, в том, что для чеченских парней, по их мусульманским понятиям, так обнаженно могут выглядеть только блудницы. К ним тогда и соответствующее может быть отношение. Правда, вот тут Николай Степанович давал тормоз, отказывался понимать чеченцев. Да, плохо, провокационно выглядит девица с голыми ногами и вываливающейся из декольте грудью, да, она воспринимается, как блудница, но зачем ее насиловать, тем более против ее воли?! Тут должна быть граница, понимание того, что можно, а что нельзя. Пусть мы по-разному одеваемся, по-разному мыслим, у нас разное религиозное воспитание, но посягать на человеческое достоинство, честь, саму жизнь, в конце-то концов, никто не имеет права. Мы разные. Отсюда и надо исходить… Оставаться разными, но понимающими эту разность, противоположность. И пусть государство ищет ответ на вопрос, как этого добиться. Его разуму сие не подвластно.

Вот и сейчас за столом у Ивана Никодимыча после разгоревшегося спора на знакомую ему тему он опять не нашел успокоительный ответ на вызовы времени. Но кое-какие переживания о проблеме иммигрантов он до Петра довел… Просто мы чужие, а как чужим ужиться в одной стране, на одной территории, он не знал. Об этом должна тревожиться власть.

Николаю Степановичу удалось увести гостей от горячих политических разговоров, не свойственных кругу его знакомых, и настроить всех на обсуждение долгой и героической жизни Ивана Никодимыча. Они весело одолели одну бутыль, взялись дружно за другую. Хвалили добротное украинское сало. Пели песни. Правда, без гитары и с плохим знанием слов, не все песни дозвучали до конца.

День рождения кипел, как и положено, празднику, долго и основательно. Николай Степанович не раз шептал на ухо Петру, что тот должен гордиться таким батькой, беречь его и чаще навещать. Обычные слова. Но звучали они искренне. В последнее время Николай Степанович прикипел душой к старику, сроднился, советоваться не советовался, но к его мнению прислушивался. Что ни говори, а у фронтовика прожита горькая и длинная жизнь, в ней наворочено всякого, а получить урок, найти пример для сравнения и подражания можно только из такой жизни.

Единственное, в чем не признался ученый геолог шахтеру, так это в том, что если бы в их доме не поселился Анзор, если бы этот чужак не вырубил парк, то они бы наверняка так никогда бы и не познакомились, не знали бы друг друга и не общались. Не зря звучит пословица: не было бы счастья, да несчастье помогло.

Николай Степанович ждал, когда гости станут собираться домой. Дожидаться пришлось недолго. Как только Петр вернулся к теме разборок и наказаний иммигрантов, так он и подал сигнал – пора закругляться, нечего идти по второму кругу, и переливать из пустого в порожнее. Гости все, как один, разом всё поняли, встали из-за стола и начали прощаться-обниматься с именинником.

В квартире Ивана Никодимыча было душно. Он сначала чуть улыбался, при хвалебных словах возражал обычными словами и вздохами: «Спасибо, не забыли, уважили!». Каждого тепло обнимал. Приглашал на следующий день продолжить застолье.

Николай Степанович уходил последним. Заметил в прохожей, как старик ослаб за последние недели, лицом он был бледен и печален, даже согбенная спина вызывала сострадание. Петр не вышел, остался сидеть на диване. Доливал в стакан оставшийся самогон. Сердито бубнил что-то себе под нос. Его взбалмошные нападки на гостей, ненужные упреки, пустые угрозы хоть и были позади, но продолжали отталкивать и пугать…

Иван Никодимыч грустно попрощался, понимающе добавил, вяло, но озабоченно:

– Ты уж, Степаныч, на моего-то особо не серчай.

– Бог с тобой, Иван Никодимыч, – обнял он соседа. – Хорошо посидели. Ложись, отдыхай.

Следующий день выдался сумрачным. Утром мела метель. К вечеру непогода стала стихать. Но холодный ветерок заводил грустную песню среди дворовых берез. Николай Степанович, возвращаясь из института, глядя на окна родной квартиры, стоял и смотрел на небо, слушал мелодии зимы. Морозный снежок касался деревьев и ему казалось, что они тоже пели. Ветер забегал на игрушечные домики на детской площадке, на спортивные снаряды… Николаю Степановичу чудилось, что и оттуда льется зимняя мелодия.

Белым одеялом лег снег на его дом. И некогда серая крыша вдруг преобразилась, стала легкой, привлекательной.

Ему ни разу не приходила в голову мысль, что зима может быть такой сказочной, песенной. Он любил весну. Видя, как от тепла лопаются березовые почки и брызжут по утрам страстной росой, его сердце заполняла радость. В экспедициях часами наблюдал, как солнце пробуждает толстого жука и тот по листьям ползет на свет. А рядом робкая тощая осина будто дышит, будто шепчет: жизнь началась, проснулась, идет по всей земле.

«Оказывается, зима тоже красива, – думал Николай Степанович, с покровительствующим видом осматривая заснеженные березы. – Надо лишь ее слушать, видеть».

Доброе поэтическое расположение духа пропало у него прямо в прихожей квартиры. Ольга Владимировна, залитая слезами, накинулась на него с причитаниями:

– Ивана Никодимыча забрали. Майор, сердитый такой, никого не слушает…. Скрутил его, надел наручники и увез.

– Чо стряслось-то?! – опешил от услышанного Николай Степанович.

– Лиза наша уехала в полицию. Повезла еду… А я Машку жду, опять задержалась в училище. Позвонила, сказала, лезгинку разучивает… Далась ей эта лезгинка! Будь она неладна. Бедный, бедный Иван Никодимыч. Только день рождения справили…

– А что Никодимыч-то натворил?

– Ничего не натворил. Сын, наверняка, гаденыш его подставил. Кто-то ночью выбил все стекла в магазине у Анзора, бросил в окно горящую тряпку… Хорошо, что пожара не случилось. Анзор заявил, что поджог – это дело рук Ивана Никодимыча.

– У-уу, провокатор, – застонал Николай Степанович.

– Кто?

– Петр, конечно. Кто же еще. Он, наверняка, и разгромил магазин.

– Почему ты так решил?

– С него станет. Ладно, надо ехать старика выручать. Кстати, а почему не Петра арестовали? Где сам-то он?!

– Иван Никодимыч сказал, что он не причем, он уехал домой на Украину. У него работа.

– Чувствую я, какая у него работа.

Первым, кто попался на глаза Николая Степановича в полиции, был знакомый майор. Они узнали друг друга. Фуражка полицейского торчала набекрень. В руках зажаты бумага и ручка. Видимо, он только что вышел из-за стола. Он заметно посерел лицом, сгорбился, похудел. Когда говорил, то немного шепелявил. По выбитому зубу можно было догадаться о причине шипения и неправильного произношения.

Встретил он защитника старика хмуро, вызывающе неприветливо. Николай Степанович даже задал себе неожиданный вопрос: а за что, собственно, ему меня ругать и подозревать? Вымещать свои обиды на мне – дело зряшное. Зуб я ему не выбивал. Время от работы отнимаю? Так у меня тут друг сидит, безвинный, схваченный лишь по подозрению… А заковывать в наручники, увозить старого фронтовика лишь по навету и подозрению, вообще, дело безответственное. Николай Степанович так и выпалил майору, что Иван Никодимыч, герой-танкист, никаких стекол в магазине не бил, находится у них за решеткой не по закону, а по произволу.

При слове «произвол» майор вспотел, покраснел и, замахав руками, начал угрожать. Но у Николая Степановича откуда ни возьмись появились и силы, и смелость, и он сам перешел в атаку. Обвинив майора повторно в беззаконии и попрании прав человека, он для убедительности пригрозил написать заявление в прокуратуру и привлечь майора, потакающего кавказцу Анзору, к ответственности. Все действия и слова отца слышала Лиза, стоящая возле стенки кабинета, растерянная, подавленная. Ей никогда не приходилось видеть отца в гневе и такой он ей особенно понравился, и в теле ощущался прилив сил, появлялась уверенность в справедливом исходе дела.

Воинствующий характер поведения Николая Степановича, постоянные ссылки на попрание законов и конституции возымели действие. Майор отпустил старика под его поручительство. Вдогонку кинул резкие предупреждения о том, чтобы тот никуда не уезжал, не вздумал спрятаться от правосудия и, мол, ждал, когда он в любую минуту нагрянет к нему домой. Николай Степанович сказал перепуганному Ивану Никодимычу, чтобы тот не воспринимал подобные угрозы за чистую монету, они сказаны для проформы, для устрашения.

Только Николай Степанович успел доставить убитого горем и запуганного майором старика домой, только они сели на кухню, разогрели чайник, как в дверь кто-то бойко застучал и зазвонил одновременно. Иван Никодимыч съежился, убрал голову в плечи. Звонок воспринимался им теперь, как угроза, причинение боли…

– Я не пойду открывать, – поспешно сказал он, глядя на соседа испытующими напуганными глазами. – Достал этот майор.

– Откуда здесь майору быть?! – усмехнулся Николай Степанович. – Это кто-нибудь из наших. Лиза, наверное.

– Нет, не открывай.

– Мы у себя дома, чего нам бояться.

Николай Степанович решительно направился к двери.

– Я их всех ненавижу, – прошептал вдогонку старик. – Покоя от них нет.

В прихожую сквозь открытую дверь рвался, злой, в расстегнутой кожаной дубленке, с налитыми яростью смородинового цвета глазами, запыхавшийся Анзор. За его спиной маячили фигуры еще трех кавказцев. «Это вы целой бандой решили напасть на старика?» – мелькнула в голове Николая Степановича тревожная мысль.

– Пропусти нас, мы не за тобой, мы к деду, – скомандовал Анзор, хмуря брови и пытаясь сделать шаг вперед.

Грудь Николая Степановича преградила ему путь. Он встал стеной. Молчаливо, упрямо стал выдавливать наглого непрошенного гостя.

Сотоварищи Анзора стали напирать на него.

– Я вызову полицию, – прикрикнул Николай Степанович. – Старик ни при чем. Он не трогал твой магазин.

– Кроме него больше некому было его поджечь, – заворчали позади Анзора грубые голоса.

– Пропусти, мы его не тронем. – шипел Анзор. – Только поговорим.

– Нет, уходите, – еще строже прикрикнул Николай Степанович, и стал выдавливать взбесившегося парня дверью на лестничную площадку.

– Хорошо, – отступил Анзор. – Мы уйдем. Тебя не тронем, Николай Степанович, ты знаешь почему, а старика, контуженного, мы проучим.

– Попробуйте только.

– Увидишь. Я никому обиду не прощаю.

– А ты думаешь, я обидчиков прощаю?! Лучше давай по-мирному разойдемся. Мы же тут все вместе живем, вместе с тобой, вот и давай жить без угроз, спокойно, мирно. Я тебя очень прошу, оставь старика в покое, он тут не причем.

Глава шестая

Занавес работал монотонно, как часовой механизм. Маша наблюдала его тяжелые движения взад-вперед, он выпускал на сцену то одного студента, то другого. Очередь Маши двигалась мучительно долго. Ждать своего выхода на сцену в тот момент, когда твои коллеги выступают успешно не только под аплодисменты зала, но и членов жюри, преподавателей училища, вдвойне переживательно.

В театральном училище проходил смотр-конкурс молодых дарований, по результатам которого лучшие номера учащихся включались в программу поездки в Болгарию.

Маша успешно справилась с первым обязательным номером. Отплясала с ребятами шуточный деревенский танец с ведрами, символизирующий встречу девушек, идущих за водой к колодцу, где их поджидали озорные парни в красочных, подпоясанных рубашках. Теперь ей хотелось удивить преподавателей, показать им то, что она изучала самостоятельно, в тайне от посторонних глаз. Удивить, показать свою пластичность, индивидуальность. В конце-то концов поразить всех, доказать, что она самая способная, самая талантливая. Доказать родителям, которых она пригласила сегодня в училище, что они зря отговаривали ее разучивать лезгинку.

– Маша, может, ты передумаешь, вернешься к пантомимо, – настойчиво бубнил у занавеса Денис, пытаясь не подбодрить подругу перед выходом на сцену, а наоборот, изменить номер. – Лезгинкой тут никого не поразишь, а пантомимо с распускающимися розами у тебя замечательно получается.

– Отстань, – огрызнулась Маша.

– Тебе же и Мария Андреевна то же самое сказала…

– Сказала, но костюм-то достала.

Хореограф Мария Андреевна изначально отговаривала Машу выходить на конкурс с малоизученным танцем, тем более, с номером, который должен исполнять парень. Но упорство, настойчивость Маши взяли верх. Ничего зазорного в том, что она, девица, выйдет в одеянии джигита и исполнит азартную роль мужчины, она не видит. Можно, конечно, станцевать мелодичные движения девушки, плывущей лебедем по сцене… Маше тоже они нравились, и она часто дома перед зеркалом горделиво описывала круги. Но ее душа просила огня, ритма, а выразить огонь души можно было лишь в искрометном танце. Мария Андреевна как ни упиралась, все же согласилась подыскать настоящий горский костюм, даже с кинжалом на поясе. Принесла она его за день до конкурса. Призналась, что одолжила весь наряд, от сапог до папахи, у одной знакомой осетинской семьи.

– Еще не поздно отказаться, – Денис бросил угрюмый взгляд на Машу, убирающую локон волос под черную папаху.

– Я решила уже. Точка.

– Смотри, тебе виднее.

– Тогда перестань мельтешить перед глазами.

– Уж и попереживать за тебя нельзя.

– Анзор вон не переживает.

– У него еще в детстве переживалка вместе с пуповиной отмерла.

– Боишься его?

– Глупости. С чего ты взяла? Противный он, наглый.

– Это напускное. Анзор может быть и добрым… Видишь, пришел за меня поболеть.

– Он добрый. Но добра никому не сделал.

На сцене живо менялись номер за номером. Студенты чаще читали стихи наизусть да разыгрывали сюжеты из знаменитых спектаклей. Гораздо реже звучала танцевальная музыка и кружились пары. Но именно они вызывали у Маши интерес. Она сопровождала пристальным взглядом вначале один танец, следя за тем, как девчата в кремовых платьях с узкими рукавами водили хоровод, затем любовалась подружкой Аллой Ивашковой, которая одна выплясывала разухабистую цыганочку, выше колен вздымая бледно-розовую юбку. Поправляя то и дело сползающий с плеч платок, она каждое движение соотносила с ритмом музыки и неотрывно смотрела в зал. Ей активно хлопали. И по ее разрумяневшемуся овальному лицу с большими глубокими глазами и красными пышными губами было понятно, с каким большим рвением и старанием она откликается на аплодисменты.

Маша была уверена, что из всех танцев ее отец обязательно отметил бы один – «Яблочко» в исполнении Дениса и его друга Анатолия. Они хоть и выступали одними из первых, но их номер наверняка крепко запал бы ему в душу… Но отец почему-то не пришел в училище…. От этого Маша еще больше начала волноваться. В зале сидела одна мать вплотную с Лизой и ее новым парнем. Маша видела из-за кулис, как танец Дениса порадовал родных, как эта маленькая радость быстро переросла у матери в шумный восторг и крик «Браво!». По всей видимости, ее душа выказывала восторг, который свойственен отцу, но в отличие от него она явно стеснялась и робела. Обычно отец, когда семья ходила вместе в театр, точно так громогласно кричал «Браво!» понравившимся артистам, но при этом никогда не смущался.

Когда на сцене зазвучала знакомая мелодия, полная праздника жизни и трепетных чувств, когда барабанная дробь охватила душу, Маша вылетела навстречу пустоте. И вмиг эта призрачная пустота наполнилась смыслом, грациозными и лихими перемещениями, взмахами горделиво раскинутых рук. Зычный голос ведущего назвал ее танец просто: «Импровизация. Белый орел». И еще громче добавил: «Исполняет Маша Мазаева».

Костюм плотно облегал ее стройную высокую фигуру. Папаха едва удерживала копну волос, крепко-накрепко зажатых десятком заколок. Сапоги не жали, были легкими, разношенными, в самую пору. Длинные рукава белой черкески скрывали ладони напряженных рук.

Быстрые шаги танцора подчинялись строгому ритму музыки.

Маша помнила рассказ деда Хасана, верующего в то, что лезгинка появилась, как подражание брачному танцу орла и орлицы. И потому она стремилась вжиться в этот образ, показать в движениях поведение свободолюбивого, гордого орла, который то сопровождает непокорную орлицу, то ловко преграждает ей путь и подчиняет ее своему танцу. Маша водила мнимую орлицу по кругу, а зал одобрительно хлопал.

Удивительный азарт внезапно охватил все ее тело. Важнее всего для нее было то, чтобы ноги выдержали темп и внезапно появившуюся в пальцах боль. Встав на носки, идя по кругу, как и положено орлу, нужно еще парить в облаках и не отпускать от себя орлицу ни на сантиметр. Маша чувствовала, что плывет в родном для нее небе, что отныне ей навсегда покорится тот, кого она пытается очаровать. Это ощущение придавало ей дополнительные силы, и она легко выполняла все те движения, которые показывали ей и дед Хасан, и его внук Анзор.

Глаза Маши спокойно глядели вперед и, казалось, никого не видели. Она забыла о себе, да иначе и быть не могло: закон жанра требовал перевоплощения. Теперь и костюм ее, и внешний вид резко изменились. Руки взмахивали над головой, как вздернутые горным ветром сильные крылья орла… С первого взгляда было видно, что ею овладела жажда движений. В такие секунды, когда человек растворялся в танце и музыке, он приобретал особое очарование… Маше удалось реализовать задуманное, её символический красавец-орёл сумел покорить зрителя, и она получила от членов жюри наивысшие оценки.

Она долго не могла отдышаться за сценой. Стащив сапоги, охнула от увиденной на пальцах крови и застонала от боли. Победа над собой далась ей нелегко. Раньше, на тренировках, танцуя перед зеркалом, пальцы ног справлялись с нагрузкой. Сегодня они не смогли выдержать азарт танца.

Она увидела подбегающего к ней Дениса и быстренько напялила туфли на разбитые в кровь ноги.

– Здорово! – воскликнул он. – Ты восхитительна! Я не ожидал.

– Спасибо! – отозвалась Маша, тяжело дыша, и так же тяжело вставая со стула на ноги.

– Не ожидал, ей Богу!

– Тебе понравилось?

– Еще как. Круто. Ты вроде хромаешь? Что с ногой?..

– Пальцы сбила немного, – призналась Маша.

– Оценки тебе дали – одни пятерки.

На шею Маши тут же повисли восхищенные подружки. Залепетали, захвалили… Подошла и Мария Андреевна.

– И почему мы, русские, можем лезгинку танцевать, а осетины, дагестанцы и чеченцы не могут русскую плясовую одолеть?! – сказала она риторически, многозначительно, и тотчас заключила в свои объятия хрупкую фигуру Маши. – Ты далеко пойдешь девочка… Ой, далеко.

– Спасибо вам, дорогая Мария Андреевна, – радостно выдохнула Маша.

– Молодчина. Талант бы теперь не закопать, и в интернете не просидеть.

– Спасибо.

– Жаль, моя подруга-осетинка не видела тебя сейчас.

После смотра-конкурса жюри подвело итоги. Результат порадовал Машу – она едет в Болгарию. И главное, ее лезгинка состоялась. Сложный танец освоен. Путь к совершенству открыт. Лишь недовольный Анзор ворчал за спиной, осторожно ругая движения ее рук. Надо, мол, их шире держать и чаще условной партнерше показывать, куда и в какую сторону ей двигаться. В заключение танцор должен подвести ее к своим друзьям, подавая знак, что ее сердце завоевано им навсегда.

Маша терпеливо сносила замечания Анзора. Но когда тот внес еще одну поправку в танец, будто все порывы юноши-партнера должны сопровождаться словами «Асса», «Оппа», ее характер взорвался.

– Сам ты «Оппа», – произнесла она так громко, что окружающие посмотрели на них. – Твой дедушка говорил: эти слова-паразиты придумали недавно, вы, молодые… В древние времена их не существовало. В воздух летели возгласы «Орс тох» или «Орс-вай». Но дед Хасан считает, они выкрикивались лишь в особом танце – танце воинов. У меня был этюд про белого орла, который не привык чувствовать себя слабым, некрасивым, ненужным.

– Как ты?! – сказал издевательским голосом в ответ Анзор.

– Я тоже не имею привычки чувствовать себя слабой, – пояснила Маша все в том же боевом духе.

Домой возвращалось все семейство Мазаевых на машине Анзора. Рядом с ним на переднем сиденье гордо восседала победительница конкурса с грамотой в руках. На заднем сиденье разместились Ольга Владимировна, Лиза и ее недавно появившийся ухажер Валерий. Анзору пришлось все время молчать, так как Маша при первом же его слове начинала его перебивать и просить не говорить всякой чепухи.

– Жаль, папа не пришел, – сказала Маша при въезде во двор дома.

– Он звонил, извинялся, – заволновалась мать. – Его срочно вызвали в американское посольство. У него переговоры о поездке… Ты же знаешь?!

– У него Америка, у меня – Болгария, – голос Маши погрустнел. – Так семья наша и разъедется по разным сторонам.

– Ты что, дочка, обиделась на папу? – испуганно спросила мать.

– Я просто пошутила.

– Папа давно ждет этого вызова.

– Понимаю.

– Я думал, она только со мной так плохо шутит, – заметил Анзор, пытаясь улыбнуться, глядя в пол-оборота на Ольгу Владимировну.

– За рулем следи, Арбуз, – вспылила тотчас Маша. – Мои шутки – это мои шутки, а не твои. Я не в обиде, я хотела, чтобы папа был в училище.

– Ну, сегодня вечером посидим, папа сейчас придет, отметим твой успех, – миролюбиво залепетала мать. – Лиза с Валерой за шампанским сбегают… Сбегаешь, доча?

– Хорошо, мама, мы сходим, – сразу согласилась Лиза.

– А можно, Ольга Владимировна, я приду к вам вечером в гости? – спросил неожиданно посуровевший Анзор.

Маша фыркнула. Однако ни говорить, ни возражать не стала. У Ольги Владимировны тоже на миг пропал дар речи. Она не знала, что предложить Анзору.

– Наверное, можно, – нехотя промолвили ее губы. – Как ты на это смотришь Маша?

– Мне все равно. Пусть только не болтает, сидит, молчит и никого не учит.

– Когда я кого-нибудь учил? – обидчиво спросил Анзор.

– Конечно, у тебя много недостатков, ты все и не помнишь, – съязвила опять Маша. – Но одно ты должен зарубить себе на лбу – ты постоянно всех учишь жить. Меня, деда, Сабира… Кстати, перед Сабиром ты так и не извинился за сломанный стул…

– Он его сам сломал.

– А я видела собственными глазами – сломал его ты… И ты обещал извиниться за тот учинённый у него разбой.

– Что за разбой? – испугалась Ольга Владимировна.

– Мам, это опять наша шутка.

– Ну, у вас и шутки, – улыбнулась мать, единственный раз за всю дорогу. – Хоть стой, хоть падай.

Перед домом на скамейке сидел старик Иван Никодимыч. Дышал свежим морозным воздухом. Зима стремительно подходила к концу. Солнце уже начинало пригревать, выводить из состояния покоя деревья. Закутавшись в воротник теплого пальто, он думал о своей жизни, о том, как встретит лето, как навестит могилку своей жены на городском кладбище, а потом, может быть, съездит и в тот перелесок, где закопан его четвероногий друг Верный. При горьких воспоминаниях его руки тряслись, веки подергивались, порой по телу волной пробегала холодная нервная дрожь. Зато при виде птиц, при их негромком пении душа его оттаивала, воспаряла над белоснежными березами. Он напрягал слух и внимательно слушал, как где-то рядом с ним весело стрекочут сороки. Затем вдруг мелодичной трелью отзываются привлекательные овсянки.

Ольга Владимировна поздоровалась со стариком первой. Поинтересовалась, не проходил ли домой ее муж. Иван Никодимыч ответил отрицательно. Сидит, мол, он на лавочке битый час, но Николай Степанович мимо не проходил. Зато сороки появились из ниоткуда, видимо, весну на хвосте принесли…

Маша похвасталась победой на конкурсе, показала грамоту. Старик повертел ее перед глазами, вернул без слов.

– Она у меня не первая, – сказала она, сверкнув из-под черных бровей веселыми глазками. – В школе тоже давали за художественную самодеятельность.

– Подумаешь, грамота, – хмыкнул Иван Никодимыч. – У меня их полная посылочная коробка. Могу подарить. Все равно не нужны, али украдут, как ордена.

При слове «ордена» он зло и в упор посмотрел на стоящего рядом с непокрытой головой Анзора. Тот аж отступил на полшага. Старик продолжить говорить, приподнимаясь и отряхиваясь.

– Стащили все награды и хоть бы хны! Сами заработать не могут, а воровать – мастаки!

Анзор сделал непонимающий вид, будто не догадывался, о чем тревожится старик.

Наступила неприятная пауза. В семье Мазаевых все знали о случившейся трагедии, о том, как переживает утрату боевых орденов и медалей их сосед-фронтовик. Вместе они не раз возвращались к разговору о краже и всегда почему-то подозрение падало на Анзора и его дурную компанию. В последнее время даже у осторожного, не любившего зазря подозревать непойманного воришку и всегда спокойного, выдержанного Николая Степановича в голове возникли плохие мысли. И появились они, в первую очередь, после того, как он узнал, что поселившаяся в доме в трех квартирах орава кавказских парней нигде не утруждает себя работой, а живет на широкую ногу. По вечерам любят устраивать пьянки-гулянки, громыхать музыкой. А по утрам выбрасывают к мусорным бачкам кучу пакетов с продовольственными отходами и пустыми бутылками. Однажды он не удержался и спросил Анзора, откуда у них столько денег на разгульную безработную жизнь? Получил скорый ответ – выручает, мол, магазин. Но Николай Степанович с Иваном Никодимычем давно присмотрелись к их небойкой точке и подсчитали: никакого большого дохода магазин не приносит.

– Ну что, мы с Валерой идем за покупками? – торопливо заявила Лиза.

Ольга Владимировна согласно кивнула головой.

– Побыстрее только. Не задерживайтесь. И масла сливочного посмотрите, а то оно закончилось.

Лиза взяла под руку своего кавалера и направилась вдоль парка за шампанским и сливочным маслом в универмаг.

– Масло и у нас в магазине есть, – произнес вслух Анзор, заметив, как влюбленная парочка направляется в другую сторону от его торговой точки.

– Идите, идите, – скомандовала им вдогонку Маша. – У Анзора масло годами лежит, плесенью покрылось.

Анзор раздосадованно, обидевшись на шутку, сердито махнул рукой и скрылся в подъезде. За ним потянулись домой Маша с матерью и сутулый, съежившийся на морозце Иван Никодимыч.

Телевизор в зале работал громко, так громко, что Ольга Владимировна слышала на кухне, готовя праздничный ужин, как диктор усердно характеризовал футболистов, бьющих мяч мимо ворот. Семья Мазаевых была в сборе, ждала хозяина. Матч сборных команд никого не интересовал, но все тихо наблюдали за ним, изображая заинтересованность в его исходе.

Лишь появление отца разрядило напряженную обстановку. Анзор и Маша сидели на диване, насупившись, недовольные друг другом из-за последней шутки о заплесневевшем масле. Лиза хотела познакомить семью с Валерой, рассказать о его работе на телевидении, о том, как благодаря сестре Гале, вращающейся в журналистской среде, она узнала его. Но все ее порывы натыкались на каменное, отстраненное лицо Маши, и желание заводить какой-либо душевный разговор у нее тут же пропадало. Ну, а Ольге Владимировне вообще ни до кого не было дела. Она спешила накрыть стол к приходу мужа. На сковороде гулко и соблазнительно ворчала картошка в масле. Глаза слезились от едкого и сердитого лука.

Когда Маша стала переносить из кухни в зал тарелки с вилками, в дверях показался отец – с горящими глазами, в распахнутой настежь куртке.

– Меня пригласили в институт, в Америку, – крепко потирая руки, проговорил он громко всем членам своей семьи, стоящим перед столом.

– Ура, – весело закричала Маша, бросившись на шею к отцу и расцеловав его в холодные щеки.

– Слава Богу, правда на твоей стороне, – загадочно сказала Ольга Владимировна, и улыбнулась широко, искренне, глядя на мужа. – Иди скорей мыть руки. Все готово к ужину… Твоя дочь Маша сегодня победительница.

– Как? – вскричал радостно отец. – Выиграла конкурс?

– Выиграла, я выиграла, – игриво завертела плечами Маша.

– Лезгинку плясала?

– Лезгинку, – упрямо ответила дочь.

– Вот ведь, упрямая какая, – заворчал отец. – В русском училище, с замечательным, душевным хореографом, помешанным на русских танцах, танцевать лезгинку… Еще и победить?! Ну и как отнеслась Мария Андреевна к твоим выкрутасам? Осерчала?

– Ни в коем разе, – отрезала Маша. – Пожурила вместо тебя, так же, как ты, понедоумевала и сказала потом, что я большая умница, далеко пойду, если не угроблю свой талант, как наш Максимка в Интернете.

– По твоему, Интернет – это убийца, – возразил появившийся из комнаты Максим. – Да сегодня без него нет развития. За ним будущее.

– Это все лозунги, – поморщилась Маша, таща отца за собой в ванную мыть руки. – Интернет поможет талантливым вырасти более талантливыми. Это так. Но если у человека нет таланта, а он торчит в Интернете, то человек гибнет, гибнет, так и не познав, есть у него талант или нет.

Мать уставила стол скромным угощением.

В руках Николая Степановича бутылка шампанского хлопнула шумно и азартно. Разлив вино, он поднял руку с бокалом, а другой рукой махнул, требуя тишины, и гости застыли. Он знал всех, кроме кавалера старшей дочери. Но это его не смущало.

– Дорогие мои! – голос отца звучал торжественно и чуть громче диктора в телевизоре. – Поздравим Машу с маленькой победой, которая, безусловно, должна послужить большим шагом в мир искусства, в тот мир, где всё решают не деньги и связи, и даже не Интернет, сколько бы вы о нем здесь ни говорили, а ценятся творческие задатки, талант, стремление к совершенству. У Маши есть главное, и это подсказывает ее победа на конкурсе в училище, – у нее есть талант. Береги его! Совершенствуй! И еще одно особое отцовское пожелание: не разменивайся на второстепенное. Будь здорова!

Бокалы сошлись над центром стола. Задорно звякнули привычным хрустальным звоном. Гости разом выпили шампанское и бойко уселись на стулья. Разговор почему-то вновь пошел об Интернете. Николай Степанович охотно внимал речам молодых, часто соглашался, поддакивал, когда аргументы звучали убедительно. Больше других отстаивал преимущества интернета худенький, низкого роста, бледный Валера. Красивые волосы струились длинными прядями по его плечам. На нем была белая рубашка. Его лицо отражало спокойствие, уверенность. Защищал он интернет так профессионально, что ушлому, днями торчащему у компьютера Максиму, приходилось примазываться к его доводам и фактам. Молчал за столом один Анзор. Когда кто-то говорил, он смотрел в его сторону, а в глазах чувствовалась наигранная заинтересованность в сочетании с дерзкой прямотой.

– А вы где работаете? – задал вопрос разговорившемуся Валерию Николай Степанович.

– На телевидении.

– Журналист?

– Да.

– Понятно. Тогда тут и спорить не о чем. Для журналиста Интернет – источник информации, цифр, фактов.

– Да там все есть: книги, фильмы, песни.

– Согласен, – поднял руки кверху Николай Степанович. – Вам нужен Интернет для работы и хорошо… Пусть он вам помогает. Но поднимать тост за него не будем. Вот когда Интернет будет не только производить информацию, но и научит человека превращать ее в добро, в пользу, тогда можно будет и выпить за него. Пока же Интернет дает лишь набор информации, а что в ней хорошего и что плохого – не обозначает.

– Человек должен сам разобраться, что такое хорошо и что такое плохо.

– Логично. Сам. Только зачем юноше давать в Интернете информацию о том, как изготовить бомбу, как стать богатым, не утруждая себя ни физическими, ни умственными занятиями?

– По телевидению тоже идут передачи, как стать миллионером…

– Правильно. Передачи такие есть. А вот молодых ребят, которые хотят на заводе или в поле заработать эти миллионы, нет. Все хотят, чтобы эти миллионы с неба им в карман попали. Отсюда рождается желание красиво жить за чужой счет, не работая, не натирая мозоли. Вон Маша разбила палец на ноге, танцуя лезгинку. Разбила, потому что хотела удивить, победить в конце-то концов.

– Неужели телевидение и Интернет должны превратиться в бюро по трудоустройству?

– Чудак-человек, – засмеялся Николай Степанович, не выдержав накала в споре. – Дело не в трудоустройстве. Дело в примерах, в том же воспитании… Я не хочу сказать, что современные средства массовой информации, и телевидение, и интернет должны будить в человеке совесть, чувство патриотизма, трудолюбие… Пусть они хотя бы скажут молодежи, что для нее важнее освоить ремесло, танец, профессию, чем просидеть свою молодость в интернете. У телевидения, на мой взгляд, должна быть иная роль, чем сегодня, оно должно учить, подсказывать молодым ребятам, как честно заработать деньги, объяснить, к каким высотам должен стремиться человек.

– Пусть в школах прививают трудолюбие, – настойчиво отстаивал свою точку зрения Валерий.

– А телевидение будет развращать?! – продолжал наступать Николай Степанович. – И зачем тогда Достоевский писал свои великие книги о духовности русского народа? Кому завещал слова о том, что Россия развивается нравственно и материально тогда, когда у нее есть впереди идеал?

– У современных СМИ другие задачи, – упорствовал Валерий.

– Какие?

– Дать человеку отдохнуть, например. Развлечься. Посмотреть кино, вот тот же футбольный матч, – Валера показал рукой на телевизор.

– Развлекаться мы все горазды, – закивал головой уставший от бесконечного и бесполезного спора Николай Степанович. – Вот сидит Анзор, оставивший в горах деда одного пасти овец. Приехал в город, на завод не пошел, ему там горбатиться не хочется… Скажи, Анзор, а если бы тебя усадить за компьютер, платить за твое сидение деньги, ты бы что выбрал: торчать в Интернете или стоять у токарного станка?

– За деньги? – переспросил тихо сидевший Анзор и, смекнув о чем идет речь, тут же ответил: – За деньги буду в Интернете работать день и ночь.

– Деньги – вот они всех и портят сегодня, – заявил Николай Степанович, получив нужный ответ. – И ваше телевидение испортили.

– Как так? – не понял Валерий.

– Раньше, в пору моей юности, все певцы, художники, журналисты служили Отечеству, Родине, а сегодня все служат мамоне, деньгам. Потому сегодня благодаря вашему телевидению народ наш знает одну Пугачеву и пару ее подпевал-подружек, а также пару безголосых, сиплых дружков-кастратов. Убило телевидение почти все таланты, не дает развиваться настоящему искусству… Телевидение зарабатывает деньги. И шоу-бизнес зарабатывает деньги. Ну, а страна, конечно же, отдыхает, развлекается.

– И что по-вашему надо делать?

– Надо, чтобы телевидение не убивало человека в человеке.

– Не понимаю.

– Что главное в человеке? Его душа, его талант… В каждом человеке живет много талантов. Так вот пусть телевидение поможет хоть один талант открыть, взрастить, поддержать. У вас же в эфире одна серость, пошлятина. Ни одной русской песни… Нет русской культуры на русском телевидении. Посредственность кругом. И деньги, деньги…

– А Надежда Бабкина? Чем не русская песня?

– Господи, ну, кто внушил начальству там, на этом треклятом телевидении, что Бабкина – это русская песня? Это сплошное подражание настоящему искусству, замена, суррогат, имитация… Зыкина – вот русская песня. Ольга Воронец, Шаврина, Хворостовский…. Да мало ли талантов, которых вы не пускаете на экран, к народу… Покажите мою любимицу, современницу Татьяну Петрову. Хоть раз дайте послушать ее чудный голос и чудные песни.

– Я не знаю Татьяну Петрову, извините. Может, она и талантлива… Но при чем тут телевидение?!

– Наконец-то я вас, дорогой Валера, и поймал. Вы не знаете истинный талант, уверен, не знает и народ… В этом-то как раз и виновато телевидение. Тех, кто пищит, вопит на сцене, тех вы почему-то показываете, а тех, кто поет, – замалчиваете. Но надо же отличать тех, кто поет, от тех, кто голосит. Телевидение пропагандирует не таланты, а халтуру. У меня вырезка из газеты осталась интересная, там про ваше телевидение Зыкина хорошо сказала.

Николай Степанович быстро удалился в кабинет, взял с книжной полки папку с газетами. Долго не рылся… Видимо, газетная статья была только что опубликована или недавно прочитана хозяином и положена сверху.

На широкой полосе виднелась фотография – портрет Людмилы Зыкиной, сидящей в плетеном кресле посреди зеленого луга с гуляющей рядом у ног немецкой овчаркой.

Николай Степанович показал для убедительности своих слов этот снимок гостям. Затем четко, с выражением стал читать интервью с того абзаца, в котором речь шла о требовании журналистов на телевидении к народной артистке – заплатить деньги за прямой эфир.

– Читаю, слушайте… «У меня нет таких денег, чтобы платить за эфир, да и противно это, – сказала Зыкина. – Появилось целое море певиц без голоса, но с богатым папой или мужем. Для них снимаются клипы, выдаются «прямые эфиры» под фонограмму… Разве это искусство? Суррогат! Все равно, что искусственная роза – с шипами, но без запаха. Смотришь телевизор и диву даешься: неужели у нас нет настоящего искусства? Почему мы так усердно пичкаем людей пошлостью? Меня не покидает тревога за судьбу нашей русской песни».

Закончив читать статью, Николай Степанович отложил ее в сторону и строго спросил Валеру.

– И чем вы можете возразить великой певице? Или вы и с ней будете спорить?

– Папа, ну зачем ты так?! – встряла в разговор, напуганная спором, Лиза.

– Разве я кого-то обидел? – понизил голос отец, он немного растерялся и похлопал Валеру по плечу.

– Все нормально, – доброжелательно отозвался тот. – Зыкину я тоже люблю. Но она из другой эпохи. Сейчас другое время.

– Другое. Все вокруг нас меняется. А знаете ли вы, дорогой мой Валерий батькович, такого человека, который почти не смотрит телевизор и при этом счастлив?! Это я. Наверное, я являюсь тем единственным среди вас человеком, которого не поработило телевидение и который не сидит в Интернете.

– Зря. Многое теряете.

– Может быть, – задумчиво произнес Николай Степанович и взял в руки бутылку шампанского. – Хороший ты парень. Не обижайся на меня, старого ворчуна… Вы в другом времени живете. Только профессия твоя мне всё равно не по душе, мне кажется, на телевидении твоём много идиотов работает.

– Папа! – опять вскрикнула Лиза, обидчиво заморгав глазами.

– Я найду его любимую певицу Петрову, и он тогда признает, что профессия у меня самая лучшая, – громко захохотал Валерий, давая тем самым понять, что не воспринял обидные слова хозяина дома всерьез.

– Кто ж вам разрешит ее показать? – Николай Степанович говорил уже спокойно, растягивая слова, наливая в бокалы гостям остатки вина. – Хотя послушать ее песни будет не вредно. Ты принеси записи на телевидение, дай послушать коллегам… Авось, что и получится, и мне придется менять мнение о вашей профессии. А сейчас выпьем за наше семейное событие, за Машу… Если бы вы знали, сколько экспедиций мы с ней одолели?! И каких? В тайге, в снегах, в болотах….

– Николай?! – оборвала речь хозяина Ольга Владимировна. – Ближе к делу.

– Пожелать хочу Маше в присутствии журналистов, чтобы ее таланту никакое телевидение не помешало прорваться к людям, – сказал сбивчиво и высокопарно Николай Степанович, понимая, что пора переводить разговор на другую, более житейскую тему. – Талант, дочка, должен служить людям. И народ должен понимать тебя без всяких слов и переводов.

Допив шампанское, Ольга Владимировна стала хозяйничать за столом. Она начала угощать молодежь кусочками пышного торта и приставать к ним со своими расспросами о делах и планах.

Слушать ребят о том, как они проводят время на зажигательных дискотеках, или кому какая крутая иномарка нравится, Николаю Степановичу было скучно. Для приличия он некоторое время поддерживал разговор короткими ремарками и замечаниями, затем молча, исподлобья, глотая маленькими порциями зеленый чай, стал беспристрастно наблюдать за каждым держащим речь. Анзор говорил отрывисто, весело, порой с горячей живостью, то и дело махал руками, забывая про вилку в руке… Маша осторожно хватала его руку и опускала ее на стол. Он продолжал хвалить старенький «мерседес», на котором ему удалось развить бешеную скорость и скрыться на опасном вираже от какого-то высокого начальника в погонах. Его порывистые движения плохо вязались с напускной веселостью… Лизе захотелось поделиться воспоминаниями о своём падении с горы на Камчатке. Николай Степанович тоже помнил ту грустную историю. Дочь поскользнулась и, полетев вниз, захватила его, а он в свою очередь потащил за собой жену, карабкающуюся в самом низу. Они тогда ворохом свалились друг на дружку. Но «напужались», как вымолвила только что Лиза, не самого падения, а попадания в речку, которая струилась рядом лениво-журча и сохраняя вдоль гряды гор свое живое движение. Очередь дошла и до Машиных рассказов. Но она с несвойственным ей гордым высокомерием начала мечтать вслух, чем займется в Болгарии. Тут в ее разговор вклинился Валерий. Судя по его рассказам, он хорошо представлял и географию, и историю живописной славянской страны. Эти рассказы немного подняли настроение Николаю Степановичу. Высокая степень откровенности Валерия позволяла предположить, что все его суждения и знания носили основательный характер.

Затянувшиеся скучноватые наблюдения хозяина дома прервались, к его радости, громким звонком в дверь. Ольга Владимировна впустила в квартиру Ивана Никодимыча. Но не успел Николай Степанович возрадоваться его появлению, возможности пообщаться на близкие и понятные взрослому поколению темы, как старик попятился назад. Это потом стало понятно, почему у соседа поскучнело и вытянулось лицо, и он быстро отступил. Ему неприятно было видеть за столом ненавистного Анзора.

– Ой, я не вовремя пришел, – заявил Иван Никодимыч. – Пойду, пожалуй…

– Проходите-проходите, – настойчиво затараторила хозяйка.

– Нет-нет, – вторил ей так же упрямо старик.

– Да раз зашли, то присядьте на минутку.

– Нет, пойду…

– На минутку. Я прошу вас.

– Потом как-нибудь.

– Что ж вы так упрямитесь! У нас никакой не праздник. Маша конкурс выиграла, вот и поздравляем.

– Я и говорю – не вовремя. Потом зайду.

Иван Никодимыч ушел, слегка хлопнув дверью. Николай Степанович догадался о причинах скорого ухода. Хотел посмотреть на Анзора, как тот отреагировал на таинственный демарш старика. Но не успел…

Через минуту в дверь снова позвонили. Ольга Владимировна подошла к двери. Николай Степанович услышал тихий, ворковатый голос Ивана Никодимыча:

– Скажи своему, пусть ко мне сейчас зайдет… Разговор есть. Посоветоваться мне с ним надо.

– Хорошо. Сейчас он выйдет.

Ольга Владимировна передала мужу на ухо просьбу соседа. Николай Степанович сделал пару глотков чая, ещё чуть помедлил, думая о чём-то своём, и тихо вышел из квартиры. На лестничной площадке его никто не ждал. Зато дверь к соседу была приоткрыта. Он тут же юркнул в эту широкую прорезь.

– Угощать самогоном не буду, – сказал полушутя-полусерьезно Иван Никодимыч, стоя в коридоре, у стены с зажжённым бра на стене. – Самому пригодится. А этого типа ты зря привечаешь. Сколько тебя можно предупреждать?!

Николай Степанович понял, о каком «типе» идет речь, потому не переспрашивал, а молча прошел за соседом в большую комнату.

Они сели на диван. Старик был в простой застиранной рубахе и широких, залатанных брюках. В комнате пахло настоящим хлебным квасом. Николай Степанович глянул на стол и обнаружил на нем открытую бутылку. Жажда взыграла в нем, и он, чтобы снять все сомнения, чтобы утолить желание, попросил выпить квасу.

– Квас пей, а самогона у меня, не поверишь, давно уже нет, – признался старик.

Напиток оказался бодрящим, холодным. Крепкий аромат его слегка ударил в нос.

– Хорош квас, – похвалил Николай Степанович. – Давно такого не пробовал. Где хоть купил?

– Не покупал. Мне его привезли с пивного завода. Попросил шефов, вот и угостили. Слушай, Степаныч, у меня к тебе вопрос… Я тебя чего попросил придти? Посоветоваться хочу.

– Опять что-то случилось?

– Ничего не случилось. Письмо от сына с Украины получил. Приглашает к себе. Жить. Насовсем. Пишет, что эти понаехавшие «черные» не дадут мне тут жить. И то правда. Какая с ними жизнь наступила – ты знаешь. Ужасная. Детей на улицу никто играть не выпускает. Собак передушили. Старушек позапугали – уже у дома боятся посидеть одни. Я вот и думаю, читаю письмо, и соображаю, может, и взаправду уехать. Только кому я там нужен?!

– Сыну.

– Брось чепуху нести. Ни сыну, ни его жинке, ни хохляцкой Украине, будь она неладна, – никому я не нужен.

– Чего ж тогда советоваться?

– Как быть?

– Сам думай. Ты же говоришь, никто тебя там не ждет.

– Сын пишет, что комната лишняя есть, приготовлена, телевизор поставлен.

– Тогда поезжай.

– А зачем? Чего я там не видел. Самогону? Мне его много нельзя. И ты знаешь, не любитель я до спиртного. Так, в меру употребляю. После смерти жены боюсь много пить. Да и при ней особо не пил. Она у меня строгая была. Инвалид, а как гаркнет, как усовестит, так мурашки по коже, водка во рту застряет. Не хочу я ехать на чужбину. Пойми меня, тут вся моя жизнь прошла.

– Правильно говоришь. Молодец. Не надо тебе от родного дома бежать. Найдем мы на «черных» управу, дай только время…

– Размечтался. Зачем ты этого ворюгу Анзора в дом приглашаешь? Ответь мне, дураку. Зачем? Обворованным не был? Или хочешь, чтобы Машку обесчестили?..

– Ну, ты брось мне эти слова… Я им обесчещу… Пусть только пальцем ее тронет, паразит.

– Он-то паразит, ворюга. Достаточно посмотреть на его харю… В глазах одни доллары блестят. Я все вижу… Но ты-то куда смотришь? Гони его.

– Он без моего приглашения пришел. И ведет себя нормально. Маша говорит, что руки не распускает.

– Ты веришь молодежи? Им дай волю, они в парке любовью займутся. По телевизору тут такую срамоту показали. Чуть этот ящик не разбил.

– Я плохого мнения о молодежи, ты еще хуже. А сделать мы с тобой ничего не можем. Пытаюсь с ними наладить контакт, поговорить, но они совсем другие. Они нас с тобой уже не понимают.

– Хочешь я расскажу тебе анекдот? Вот его все понимают. И ты поймешь. Я утром в газете вычитал. Значит, так, идет Ванька по дороге. Вдруг перед ним появляется огромный камень. Ванька пытается обойти его справа. А там чеченец: «Не ходи сюда, тут тебя обворуют!». Ванька двинулся влево. Опять появляется чеченец: «Сюда не ходи, здесь тебя обворуют!». Пошел Иван прямо. А чеченец сверху говорит ему: «Проходи, раз идешь!.. Мы тебя здесь сами и обворуем!».

– С намеком анекдот.

– С большим смыслом. Крути не крути, а Анзор тебя обворует.

– Тьфу, тьфу, – сплюнул через плечо улыбнувшийся Николай Степанович.

– Попомнишь меня, да будет поздно.

– Ладно. Мне пора. Ребята, наверное, уже разошлись. Завтра у меня в институте дел по горло…

– Правильно. Утро вечера мудренее. Раз ты советуешь не ехать, то я, пожалуй, так и отпишу сыну. Не жди, езжай лучше сам.

– Разве я тебе советовал не ехать? – опешил Николай Степанович, стоя уже в дверях. – Ты сам принял такое решение. Не сваливай на меня.

– Ну, ты же не говорил – поезжай, – старик хитровато, перебирая пальцами щетину на щеках, посмотрел на уходящего соседа.

Прямой утвердительный ответ таил в себе опасность. Николай Степанович догадывался о ней, потому ничего утвердительного не советовал. Да и не желал отъезда старика. Привязался к нему. Любой его каприз, болезнь, ругань с кавказцами воспринимались болезненно, будто касались его самого.

– Я тебе про отъезд не говорил, потому что ты сам принял решение о том, что на чужбине тебе делать нечего.

– Правильно. Хорошо там, где нас нет. Спокойной ночи!

Старик уверенно, решительно закрыл дверь. Наверняка их разговор повлиял каким-то непонятным образом на его решение – отложить мучения, сунуть сыновье письмо в комод, и пусть чемодан пылится до окончания его жизни под старой, скрипучей кроватью.

Ночь могла выдаться, как и желал старик, спокойной. Квартира встретила Николая Степановича тишиной. Гости уже покинули ее. Маша помазала пальцы ног йодом и мазью Вишневского, перевязала их легким бинтом и завалилась спать. Стойкий запах лекарств застыл в воздухе. На кухне его поджидала жена и насупившаяся Лиза. Он сходу понял: дочке не понравился менторский, неприветливый тон разговора с ее кавалером.

– Лиза, можешь меня о нем не спрашивать, парень необидчивый, нормальный, – повел негромкую беседу на опережение догадливый отец. – Извини, что не так.

– Мог бы и повежливее себя вести, – закапризничала дочь. – Он же первый раз в нашем доме.

– Виноват. Я же извинился.

– И почему журналистика – дурная профессия?

– Я немного по-другому сказал.

– Нет-нет, – поддержала мать нападки рассерженной дочери на отца. – Ты именно так сказал. Мог бы промолчать…

– Но мне так это телевидение осторчертело! Интересно, что бы с ним стало, если бы все его каналы кавказцы захватили?

– Зачем? – удивилась Ольга Владимировна.

– Пап, ты чего выдумываешь? – перепугалась дочь.

– Ну, кто-то же должен заставить молчать это вечно мешающее нам жить телевидение?!

– Папа, ты в последнее время изменился, – полушепотом, поглаживая руку отца, сказала Лиза. – Нервничаешь по пустякам. Заводишься. Споришь. Ты помнишь, как раньше говорил, – в споре никакой истины не рождается.

– Помню, – обидчиво проговорил отец и в свою очередь обнял за плечи наклонившуюся к нему дочь. – Маша в таких случаях говорила другое: хочу в деревню. Правда, что-то давно она этих слов не произносила.

– Нет-нет, говорит, – беспокойно сказала Ольга Владимировна.

– А я бы не прочь к деду в деревню съездить.

– Маша говорила часто: «Хочу в деревню!». Теперь молчит. В Болгарию собралась. А я вот в Америку, будь она неладна.

За окном квартиры Мазаевых тускло горели мелкие, далекие звезды. В парке спали березы тихо-тихо, без спора с ветром, пряча в ветвях редких сонных птиц и ожидая нового теплого дня.

Глава седьмая

Хоронить человека летом – лучше, полегче да и хлопот меньше. Зимой одну мерзлую землю для могилы надумаешься как продолбить. Родственники нервничают из-за погоды. А летом и земля легко копается, и прощальные речи произносятся под ласковыми, теплыми лучами солнца и под трели неугомонных птиц, стаями обитающих на старых заросших кладбищах.

Так думал Николай Степанович, перебирая в картонной коробке похвальные грамоты, истрепанные письма-треугольники, отмеченные выцветшими штампами «Цензурой проверено», поздравительные открытки, разные коммунальные счета за прошлые годы и месяцы. Дурные мысли шли в голову табуном, нагло, бесцеремонно. Он их гнал, а они еще больше одолевали. Восемь лет назад ему пришлось в зимнюю стужу хоронить мать. Время далекое, а вся кладбищенская суматоха того страшного дня так врезалась в память, будто все те беды и тревоги происходили пару месяцев назад.

Сегодня похоронили Ивана Никодимыча. Рядом с женой. На кладбище, расположенном вблизи города. Ехать до него пришлось все же долго и тряско, так как оно сформировалось давным-давно.

За столом в комнате фронтовика собрались его друзья и немногочисленные родственники. Из Украины прилетели на самолете сын, сноха и внук. От профсоюзной организации, где работал Иван Никодимыч, пришла пожилая худая женщина в строгом костюме и с черной повязкой на рукаве. Николай Степанович заметил: она весь день простояла с потухшим взором у гроба ветерана, которого знала лично, постоянно хвалила за скромность и самоотверженность в труде. Лицо было бледное, губы сжаты. Среди собравшихся сидел гостей и военком, подполковник с красивым волевым лицом и проницательными карими глазами. Форма на нем сидела ладно. По петличкам на кителе можно было определить, что служил он когда-то в танковых частях.

Отсутствовала на похоронах лишь Ольга Владимировна. С ней приключилась беда. Зайдя утром с Лизой в квартиру Ивана Никодимыча, где еще стоял гроб, для того, чтобы передать родственникам полотенца и посуду для поминок, Ольга Владимировна вдруг почувствовала себя плохо. Она долго и неподвижно стояла у изголовья покойного, не поднимая бровей, угрюмо глядя себе под ноги. Но как только посмотрела на бледно-меловое лицо Ивана Никодимыча, увидела шрам за волосами под маленьким ухом, как только в нее вцепились испуганные глаза Лизы, так из ее глаз полились слезы. Кто-то взял её под руку… Ольга Владимировна сделала шаг, чтобы выйти в коридор, и в эти секунды ноги ее подкосились, обмякли, спина согнулась, и она упала. Хорошо, что рядом стояла тумбочка, заваленная сверху одеждой, и падение пришлось на мягкое место.

«Скорая помощь» мчалась молнией, разрезая потоки машин и увозя давнюю «сердечницу» Ольгу Владимировну в больницу. Николай Степанович провел возле нее все часы мучительных и тревожных ожиданий. Проклял все, что можно было в этой злой жизни отругать, однако больше всего ругал себя за то, что отпустил жену одну, обвинял детей, которые плохо следили за матерью. К счастью, ничего страшного не произошло. Вместо ожидаемого инфаркта врачи обнаружили лишь обычный обморок, давление, перенапряжение нервов.

Николай Степанович пришел в нормальное состояние, когда увидел жену, пытавшуюся на больничной подушке улыбаться. Она предложила ему поскорее отправляться на похороны. Не проводить в последний путь соседа-фронтовика считала делом грешным и недопустимым. А он боялся оставить ее одну. Врачи, присутствующие при их напряженном разговоре, заверили его, что если он уедет, то ничего здесь из ряда вон выходящего не произойдет. «Супруга ваша как лежит, так и будет лежать, даже поспит лучше без вас и отдохнет», – говорили они наперебой.

– Поезжай, – требовательно возвышала голос жена. – Тебе нельзя не проститься с ним. А я чувствую себя, поверь, гораздо лучше. Будто ничего и не произошло. Завтра навестишь, расскажешь…

Он поддался уговорам, рискнул, вызвал такси и умчался на кладбище.

После беспокойных и переживательных похорон, а ему пришлось говорить у могилы трогательные слова о Иване Никодимыче и в это же время думать о больной жене, он сразу вернулся в больницу. Увиденная ситуация была печальна: в глазах жены застыла печаль, щеки и подбородок залиты слезами, а за широким окном сквозь зелень слышались вдалеке разухабистые песни.

– Знаешь, Коля, а я всю нашу жизнь перебрала, вспомнила все, что и забыла уже, – призналась она, отвечая на вопрос мужа о причинах появления слез. – Все в ней было хорошо, есть, правда, что вспомнить, чем гордиться. А вот встреча с Иваном Никодимычем была в особом ряду. Он старше нас. А общался с нами, будто мы старше и мудрее его. Мы тут без тебя с Лизой и Валериком к нему заходили. Так он весь холодильник на стол вывалил и всю-то жизнь свою одинокую поведал нам. Жена у него рано умерла. Сын редко приезжает. И вот он делился с нами, что все его однообразные годы жизни прошли в воспоминаниях о войне. Почему так? Я до сих пор понять не могу. Лежу вот и думаю, почему он вспоминал не довоенное время, не послевоенное, когда и работа была хорошая, и семья, и квартира, а, наоборот, лишь жуткую войну?!

Николай Степанович сидел на краю кровати, застеленной белой простыней, и преданно смотрел на жену. Давно она вот так искренне не говорила ему, о чем душа болит, какое место в ее жизни занял старик-фронтовик. Оказывается, у них обоих была общая искренняя привязанность к нему.

Изредка в палату заглядывала медсестра, интересовалась самочувствием.

Ольга Владимировна на вопрос о здоровье ответила бодро: «Немножко да». Медсестра непонимающе посмотрела на больную, но просить разъяснений не стала. Однако, когда Ольга Владимировна вновь произнесла те же слова, она, нечаянно выронив из кармана прибор для измерения давления, переспросила:

– Почему немножко?

– От переживаний, – ответила больная. – Мне надо быть на поминках родного человека, а я тут разлеглась.

– А вы не беспокойтесь, вы долго у нас не задержитесь. Скоро поправитесь. Недельку-другую полежите, нервы придут в порядок.

– О чем ты говоришь, дочка, нервная система в нашем положении, когда человек человеку зверь, в принципе не может быть излечима.

– В смысле?

– Все просто… Мы с мужем берегли одного человека и не уберегли, его убили, и чем вы, врачи, теперь можете помочь? Ничем. Мои переживания теперь на весь остаток жизни.

Ольга Владимировна на минуту затихла, повернулась лицом к окну. Когда медсестра ушла, она торопливо дрожащей рукой утерла нос, слегка коснулась левого глаза, на котором показалась слеза.

– Коля, а мне Иван Никодимыч рассказал, как он познакомился со своей Лизой, – вдруг успокоилась, пришла в себя Ольга Владимировна, продолжая разговор с мужем о похороненном сегодня соседе. – Они познакомились в госпитале, после войны. Он лечил обожженые ноги. С ней вообще трагическая история приключилась. Лиза лежала с несколькими огнестрельными ранениями. Служила связисткой, попала в засаду… Выжила. Долго лечилась. Валяться, в общем, пришлось по многим госпиталям. И вот в одном из них они – Иван Никодимыч и эта Лиза – познакомились. А на Лизу в те дни уже положил глаз один лейтенант. Однажды вечером этот лейтенант со своим дружком опустошил тумбочку и сумку Лизы, забрав все ценные вещи. Ему вечно не хватало денег на пропой. И тут он на глазах девушки, лежащей в палате, начал публичный грабеж, сваливая ее добро в хозяйственную сумку. Когда она закричала, он навалился на нее, чтобы изнасиловать… Она ударила его графином по спине, стала звать на помощь. Иван Никодимыч услышал, гулял рядом… Он вбежал в палату в ту минуту, когда лейтенант ударил Лизу ножом. Досталось тут и Ивану Никодимычу. Он попытался задержать насильника и его дружка. Но один из них так ударил Ивана Никодимыча табуреткой, что свалил его на пол, а другой саданул ножом в грудь. Но Ивану Никодимычу повезло, он быстро поправился, а вот Лиза осталась инвалидом, прикованной то к коляске, то к костылям. Она возненавидела людей. А он два года ухаживал за ней, вселял надежду, уверял, что любит. И еле-еле уговорил выйти за него замуж. Вот такая грустная у нашего соседа была прелюдия любви.

Услышав такую историю из жизни соседа-фронтовика, Николай Степанович тоже взгрустнул. Он ощущал себя, как в юности, когда рухнул со скалы вниз, лежал на дне узкой пропасти, запертый между двумя снежными горами и жаждущий свежего воздуха. У него кружилась голова, в глазах темнело от досады и странного перенапряжения сил. Жена рисовала картину происшествия в том далеком госпитале, а он будто видел и ощущал сам, как лейтенант ударил ножом и оставил умирать на полу будущую жену Никодимыча. В результате она была парализована и превратилась в инвалида, чью жизнь потом долгое время поддерживал аппарат искусственного дыхания.

– Ей повезло, она встретила Никодимыча, – глубоко вздохнул Николай Степанович. – И они прожили счастливую жизнь. Довольство своей жизнью – один из принципов старика. Довольство всем, самым малым…

– Давай и мы проживем долгую и счастливую жизнь, – предложила Ольга Владимировна.

– Я только «за»!.. Но для этого ты ничего не должна принимать близко к сердцу.

– Не принимать, так не принимать, – отчаянно махнула рукой Ольга Владимировна.

Веселые шутки одна за другой звучали в больничной палате успокоительным недоразумением,

В коридоре слышались торопливые шаги. Кто-то метался, кричал… Хлопала входная дверь.

Вечером в квартире покойного собирались родственники и друзья помянуть Ивана Никодимыча.

Николай Степанович пришел одним из первых. На столе чувствовалось присутствие урожайного августа. В вазах громоздились яблоки, сливы. Широкие тарелки едва умещали свежие огурцы и помидоры, зеленые стрелы лука и метелки укропа. В стаканах застыл густой поминальный кисель.

Прозвучало несколько добрых воспоминаний об Иване Никодимыче, опустела пара бутылок самогона… На душу Николая Степановича вновь напала грусть, он уединился у тумбочки с открытой коробкой, где лежали грамоты и треугольники солдатских писем, запыленные, запачканные.

Эти фронтовые весточки, адресованные родителям, а также полученные от них и от солдатского друга Владимира, чудом сохраненные за послевоенные годы, стали для Николая Степановича откровением.

Ему покойно было от того, что в квартире никто не обращал на него лишнего внимания.

Вечер был долгим, шумным.

Люди опрокидывали стопку за стопкой, гремели о тарелки вилки и ложки, а он пропускал мимо ушей ненужный звон, и все увлеченнее вчитывался в безграмотные и трудно прописанные буквы в старых письмах. Иван Никодимыч сообщал отцу и матери, на каком фронте его застали бои, чем их кормят, с какой уверенностью они идут в бой с немецкими захватчиками.

Николай Степанович с молодым любопытством искал в рассказах танкиста откровенные признания и исповеди о том, как и из чего складывались его ежедневные военные будни. Танкист подробно описывал некоторые дни между боями. То его танк долго преодолевал бесконечные болота, зажатые деревьями, то неделями пекся под ярким беспощадным солнцем. Часть ждала наступления, перехода в смертельную атаку. Иван Никодимыч сидел среди темного леса, ночуя у дымного костра, полный заветных дум о родном доме, о своих родителях. Ни в одной строке письма он не выказал страха, боязни погибнуть, шел в бой с ненавистью к врагу… И всегда в конце треугольника приписывал приветы и пожелания всем родственникам. Так и писал: «Передайте поклон от меня брату Николаю, соседу Ване Ивеншеву, его жене Алене… Кланяюсь однокласснице Алле…». Порой список тех, кого он помнил и кому желал добра и здоровья, заканчивался прямо на обрыве листа.

Он воевал за всех. Сражался честно, геройски, без страха за себя, с верой в неизбежность победы над фашистской Германией.

Один из фронтовых треугольников Николай Степанович перечитывал несколько раз. Уж больно веяло от него отвагой и бесстрашием другого русского парня, танкиста Владимира. То был друг и одноклассник Ивана Никодимыча. Озорной, энергичный, всегда нарядный… Они вместе уходили в армию. А когда началась война, то попали на разные фронты. Совпадение было в одном – оба воевали танкистами. Часто переписывались. Вели счет подбитым танкам. В письме, на которое обратил внимание Николай Степанович, как раз говорилось о том, как Владимир подбил два фашистских «тигра». Но гордился он не своими уничтоженными в бою танками, а выражал восхищение подвигом Ивана Никодимыча. Оказывается, тот тоже подбил два танка. Однако второй танк был сражен не из пушки, а взорван гранатами. Случилось так, что немец прямой наводкой попал в танк Ивана Никодимыча. Тот еле выкарабкался из него и с кровоточащей на голове раной, со связкой гранат пополз навстречу обидчику. Подобрался поближе и сразил его…

На второй странице письма Николай Степанович заметил вмешательство цензора. Тот неряшливо вымарал целый абзац, зачеркнул те предложения, где речь шла об известном армейском комиссаре Льве Мехлисе. По всей видимости, у танкиста возникли к нему претензии, он охарактеризовал его отрицательно… Цензор посчитал такую оценку недопустимой и вычеркнул ее. Потому фамилия Мехлиса осталась на бумаге, а после нее оставалась пустота, ругательства в адрес одиозной зловещей фигуры были убраны.

Для Николая Степановича имя начальника ГлавПУ РККА, жестокого и кровавого комиссара Льва Мехлиса было хорошо известно из прочитанных книг разных военачальников о войне. Его бездарность и откровенная жажда угодить Сталину приносила огромный вред. Одной из самых черных и преступных операций, за которую нес прямую ответственность Мехлис, была попытка освобождения Крыма. Она захлебнулась в крови. Тупые приказы привели к трагической развязке: Крым был потерян, а войска фронта сброшены немцами в Керченский пролив.

Мехлис остался безнаказанным. Цензура не разрешала писать о нем ни слова. Да и сами фронтовики почему-то не любили вспоминать это проклятое имя. Николай Степанович не мог припомнить ни одного слова о нем из уст Ивана Никодимыча. Впрочем, он не рассказывал и о том, как связкой гранат взорвал фашистский танк. Скромно жил бывший танкист. Молчал про подвиги. Не надоедал молодежи, не забрасывал чиновников письмами с разными просьбами о помощи. Превозмогал все невзгоды и лишения в гордом одиночестве.

Чтение солдатской переписки неожиданно прервал суровый вопль подвыпившего Петра, единственного сына Ивана Никодимыча.

– Они возбудили уголовное дело. А я не верю, что убийцы отца будут найдены. Сволочи. Не верю им и все…

– А что вам в полиции сказали? – спросила Галя хорошо поставленным журналистским голосом.

Загадочная смерть соседа уже не раз обсуждалась за столом. Все знали, что старик умер от чрезмерного наличия водки в его организме. Подозрение дотошного следователя, опрашивающего на днях свидетелей, сводилось к тому, что кто-то сознательно вливал спиртное в рот потерпевшего, так как у того вся рубашка оказалась пропитанной водкой, а поврежденные губы и десны, заметные синяки на запястьях рук свидетельствовали о насилии над ним. Кроме того, на кухне нашли всего лишь одну пустую бутылку, а судя по объему вылитого на одежду и влитого в глотку человека их должно быть еще не менее двух. Куда пропали другие бутылки? Зачем убийцы, а их наверняка было несколько, ибо один не справился бы с крепким стариком, выбрали именно такой подлый и трусливый путь убийства?! И почему они не догадались оставить все бутылки в квартире старика, чтобы смерть от запоя выглядела бы убедительнее, правдоподобнее?!

– Сулят одно, разберемся, мол, найдем, – грустно ответил Петр, закрывая ладонями глаза, полные слез.

– Должны найти, – откликнулся на разговор Николай Степанович.

Его уставший взгляд застыл на миг, пронзая Петра.

– Должны, – добавил он.

– Сегодня никто никому ничего не должен, – парировал Петр.

– Кто тебе это сказал?

– Я так считаю. В полиции так считают. И все именно так и говорят.

– Я таких утверждений не слышал и не приемлю их. Полиция для того и создана, чтобы найти преступников.

– Ага, жди. Преступники, сидящие в полиции, будут искать преступников, гуляющих на свободе и платящих взятки полицейским. Вот мы сидим, болтаем, а ведь все знают, все мы подозреваем в убийстве отца одного человека – бандюгана Анзора. Следователю я так и сказал: арестуйте Анзора. А он мне ответил: нет, мол, оснований. Подозрение – не повод для ареста. Значит, все решила взятка. Раз не пришли к Анзору, не допросили, значит, получили взятку.

Тут у Николая Степановича появилось желание упрекнуть самого Петра в нечистоплотности. Напомнить ему, как он подставил отца, разбив стекла в магазине Анзора и сбежал затем, оставив его один на один с разъяренным бандюганом, в далекую Украину. Наверняка тот случай заронил в душе владельца магазина зерно мести. А теперь Петр изображает из себя смельчака, правдолюба, обвиняет полицию в бездействии и взяточничестве.

Закипела в душе Николая Степановича жажда поругать Петра и за то, что он редко навещал отца, мало помогал ему деньгами. В последнее время Иван Никодимыч нищенствовал, вся его пенсия уходила на оплату жилья и дорогих лекарств. Но обрушиться с обидными замечаниями в минуты горя и прощания с покойником он посчитал не уместным. Стерпел. Однако спустя некоторое время, посчитав себя трусом, вновь воспылал желанием высказать Петру свои упреки. И опять остановил себя, еле-еле сдержался.

– Ну, не все же, Петр Иванович, взяточники, – вместо Николая Степановича возразил Алексей Константинович, решивший вступить в разговор и поддержать своего друга. – Есть же и не мерзавцы.

– Есть другие, но мы их не знаем, – нахмурил тяжелые брови Петр.

– Мы их не видели, – добавила жена Петра.

– Как только дело закроют и следователи перестанут искать преступников, мы подымем такой хай на радио и в газетах, что им мало не покажется, – промолвила Галя.

– Напугала, – хмыкнул Петр. – На газеты давно никто не обращает внимания. Они пишут, разоблачают, порой такую правду обнародуют, что волосы дыбом встают, а пройдет месяц, смотришь, ничего не меняется. Как плевала власть на все и на всех, так и продолжает плевать. Каждый живет своими интересами. Разве это не правда?..

– Печально смотришь ты на жизнь, – сказал внезапно упавшим голосом Николай Степанович. – Даже если найдется один следователь дурак, который из-за денег или по другим причинам откажется разыскивать убийцу Ивана Никодимыча, найдется другой, честный. Город наш большой, земля наша полна честными людьми… Так что найдем нормального сыщика. Мы не дадим дело заволокитить. Я через пару месяцев обязательно схожу к следователю. Он мне визитку оставил.

– Сходите. А мне завтра уезжать. Билет взят… Да и на работе всего лишь на три дня отпустили. Я – не вы, я не верю уже ни в какую власть. Мне плевать на всех них… Вы лучше помогите мне квартиру отца продать. В газету вот объявление дайте, по тому же радио сообщите… Мне чем скорее доведется продать хату, тем лучше. Поможете?

– Поможем, безусловно. Иван Никодимыч был для нас не чужим человеком.

– Ну и слава Богу, ну и договорились!

Николай Степанович слово сдержал. Через полтора месяца он зашел в следственный комитет. С трудом нашел кабинет следователя Шимилиса, ведущего дело убитого соседа.

В тесной комнате аккуратно по стенам расположились шкафы с папками. Удобный диван минувшего столетия, обитый крепкой, но уже потрескавшейся кожей, занимал здесь значительное место, заслоняя собой дорогой паркет, давно не натираемый и не мытый.

Ждать, рассматривать унылую обстановку кабинета пришлось долго.

Следователь сидел за столом, в явно новом костюме, так как то и дело одергивал короткие рукава, поправлял сжатую под ним серого цвета рубашку. Черные, как смоль, волосы, были красиво подстрижены. Изредка он холодно посматривал своими карими глазами на посетителя.

В удобную для себя минуту он наконец-то заговорил.

– Итак, вы интересуетесь делом вашего убитого соседа?

– Да.

– Понятно. Хорошие соседи должны интересоваться делами своих соседей. А почему родственники не интересуются?

– А при чем тут родственники?! – опешил Николай Степанович, изначально настроенный на деловую беседу. – Разве я не могу узнать, как обстоит дело с поиском убийц Ивана Никодимыча?

– И можете, и не можете, – выпятил губы вперед, подчеркивая свою значимость, хмурый следователь Шимилис.

– Сын у него есть. Единственный. Только он в Украине живет.

– И что из того, что на Украине он живет?! Я ему шлю повестки, хочу уточнить некоторые детали, а он молчит, не отвечает.

– Позвоните ему. Тут ведь такая даль… Не наездишься к вам. Денег не хватит.

– Он и по телефону что-то неохотно говорит.

– Но отвечает же?

– Отвечает, да не так, как хотелось бы. А вы его лично знаете?

– Виделись, разговаривали у Ивана Никодимыча дома.

– Ну и как он вам показался?

– В каком смысле?

– Ну, пьющий… Или на руку нечист? Как говорит мой начальник, «нарисуй недостатки – нарисуешь портрет».

– Я не художник портреты вам рисовать. Хотя один портрет могу нарисовать. Правда, не сына Ивана Никодимыча, вы его сами рисуйте, вам сподручнее, а вот подозреваемого – пожалуйста.

Темное, посеченное морщинами лицо следователя оживилось. А Николай Степанович вдруг вспомнил оскорбления, нанесенные подонком Анзором беззащитному старику-пенсионеру, и душа его взбунтовалась. Он, хоть и менее искушенный в отношениях с сильными мира сего, простой ученый-геолог, осмелел и начал сыпать аргументами, давать оскорбительную характеристику подозреваемому.

– Собаку убил. Парк вырубил, наплевав на мнение людей. Нелицензированную водку продает. Ордена украл. При мне угрожал Ивану Никодимычу расправой…

– Это вы про кого? – переспросил разобиженный следователь.

– Наверное, о том человеке, которого вы должны подозревать, и о ком меня расспрашивать! – твердо посоветовал Николай Степанович.

– Мы многих подозреваем, в том числе и Петра Ивановича, о ком вы не хотите говорить.

– Мне нечего о нем сказать. Да и чего я о нем знаю? Ничего. Ну, а если вы его подозреваете, то это же смешно, право дело.

– Смех в нашем деле не помощник. Вы вот Анзора Мамедова подозреваете, судя по всему… Видимо, с Петром Ивановичем договорились… А вахтерша Анастасия Григорьевна говорит, что его в тот день вообще в доме не видела. Отсутствовал ваш подозреваемый.

– Алиби, что ли? – удивленно спросил Николай Степанович, втянувшись в навязанный следователем разговор.

– Алиби. Да.

– Кто же тогда инициировал смерть от водки? У кого рука поднялась травить фронтовика таким иезуитским способом?

– Выясняем. Может, старик сам опился?

– И сам бутылки спрятал, и сам себя побил?

– Бутылка была.

– Подождите. Вы раньше как говорили? Содержимое одной бутылки не может прикончить человека.

– Я мог ошибиться. Врачи утверждают обратное. Можно помереть и от стакана водки.

– Сказки это. И не врачей, а ваши. Не хотите расследовать дело, мало доказательств… Так и скажите. А то стакан водки убивает человека. Паленой водки? Ну это бывает. И то не со всеми.

– В бутылке содержался самогон. Может, он отравленный был, поддельный? Вахтерша опять же дала показания, что самогон этот привозил и присылал старику его сын Петр Иванович.

– Потому ваше подозрение на него и падает?

– Совершенно верно. И раз сын не хочет приезжать к нам и объясняться, то у меня закрадывается подозрение…

– Да я сам пил этот самогон, – грубо прервал следователя, заерзавший на стуле Николай Степанович. – Он качественнее водки. Не там вы ищите убийцу, совсем не в том направлении.

– Без вас разберемся, где искать, – прикрикнул следователь. – Лучше расскажите, когда вы пили с Петром Ивановичем этот самогон? Каким образом и сколько он его привозил в дом отца? И почему вы считаете, что он неподдельный был?

– Будь самогон поддельным, я бы перед вами не сидел. И пил я его не с Петром, а с Иваном Никодимычем.

– А вот Анзор видел вас именно с Петром Ивановичем. Вы пили в доме старика и шумели весь вечер.

– Бессовестный парень. Шумит он, а не мы. Приезжайте к нам, послушайте, как он с дружками гоняет музыку чуть ли не каждый вечер.

Тут Николай Степанович сообразил, к чему клонит следователь. Он явно подозревал в чем-то сына Ивана Никодимыча. А раз подозревает, то наверняка сейчас будет допытываться о том, а пил ли он с ним.

И точно. Следователь спросил:

– Так доводилось вам все-таки выпивать с Петром Ивановичем?

Николай Степанович мог солгать, сказать, что никогда не пил с Петром. Допрос тотчас бы прекратился. А ему вдруг захотелось подыграть следователю, узнать, до какого абсурда дойдет версия следователя, основанная на подозрении в убийстве непричастного к нему человека. С молодцеватой легкостью он выпалил:

– Конечно, в день его приезда мы встречались, выпивали.

– Вот вы и признались, – постучал слегка пальцами о край стола следователь. – Теперь скажите, а мог сын привозить самогон в другой посуде, не в бутылке, а в какой-нибудь фляге?

– Не знаю, – пожал плечами Николай Степанович. – Мы пили из бутылки. И самогон был нормальный. Странно, почему вы подозреваете Петра, а не Анзора? Почему со мной так разговариваете? Я пришел узнать про убийцу, а вы меня начинаете допрашивать.

– Никто вас не допрашивает. Я пытаюсь разобраться в случившемся, узнать у вас, мог ли старик отравиться самогоном?!

Разобравшись в том, что следователь действительно намерен пойти по ложному пути, продолжить поиск доказательств вины Петра, успокоившийся Николай Степанович решил выразить ему свое несогласие и заявить о правдивости и необходимости разработки другой версии.

– Отвечаю: не мог. Кроме того, в тот трагический день ваши криминалисты обнаружили лишь одну бутылку, а в организме убитого зафиксировано, как минимум, содержимое двух бутылок. Почему вы не ищете того, кто унес с собой другие бутылки? Вчера по телевидению я видел в «криминальной хронике» сюжет как раз о подобном убийстве. Один бизнесмен со своими мордоворотами убивал своего партнера, задолжавшего ему деньги, тем же способом – вливанием в рот водки…

– Про телевидение ничего не надо мне говорить, – потряс указательным пальцем руки разгоряченный следователь. – Я терпеть его не могу.

– Почему? – сорвался из уст Николая Степановича неожиданный вопрос.

– Вранье там одно. Чернуха. На работе – одна чернуха, придешь домой, включишь телевизор – и там чернуха.

– Честно говоря, я тоже не люблю смотреть наше телевидение.

– Кто его вообще любит смотреть? Разве что одни футбольные фанаты…

Мысленно Николай Степанович согласился с вердиктом следователя. Даже обрадовался тому, что не он один ругает и игнорирует телевидение. А то в последние дни дочь Лиза постоянно увещевает его, просит не спорить с ее кавалером, работающим на телевидении, не обвинять его напрасно в «чернушной» деятельности. Чтобы вернуться к теме расследования убийства, он в ироничном тоне задал вопрос:

– А может у вас другая причина не любить телевидение? Там часто говорят и показывают про коррупцию в полиции.

– Причем тут коррупция? – сразу вспылил следователь. – Коррупции у нас в стране нет. У нас кругом коррупционная система. Вот о ней бы рассказали. Где больше денег вращается, там и коррупция. У нас за деньги все продается и покупается.

Следователь поднял указательный палец кверху, намекая на то, что помногу воруют там, на вершине власти, в правительственных кабинетах.

– Значит, за деньги все можно продать? – переспросил Николай Степанович.

– Все, все.

– И у вас в полиции, выходит, все за деньги можно продать и купить?

– Вы сами знаете: у нас за деньги все продается.

– А откуда у Анзора Мамедова большие деньги? – зачастил с вопросами Николай Степанович. – Откуда? Он же не олигарх, а вот три квартиры умудрился в нашем доме купить.

– Сейчас и четвертую купит, – ответил, неприятно улыбнувшись, следователь. – Квартиру Ивана Никодимыча.

– Это каким же образом?!

– Старик четыре месяца за квартиру не платил. Это раз. За него заплатил Мамедов. Старик не заплатил за ремонт подъезда. Это два. Платил опять Мамедов. Ну, и старик брал деньги в долг у Анзора Мамедова и не отдал их. Это три. Потому у Мамедова есть все основания приобрести у Петра Ивановича квартиру по льготе, в счет долгов.

– Вранье! – громко возмутился Николай Степанович и вскочил со стула. – Полная чушь! Никогда никаких денег Иван Никодимыч у этого обормота Анзора не занимал.

– Расписка есть.

– Подделка. Расследуйте этот факт срочно. Я точно знаю, перед кем угодно засвидетельствую, Иван Никодимыч не брал денег у Анзора, он его ненавидел. И за квартиру, я уверен, он тоже исправно платил. Тут какое-то мошенничество и плутовство вершится вокруг квартиры.

– Есть заявление вашей управляющей компании. В нем сказано: Иван Никодимыч – должник.

– Чушь какая! Говорят, эта управляющая компания в руках того же Анзора, его дружков? Вы это проверяли? Установить можете?

– Это не имеет никакого значения: кому принадлежит управляющая компания, кто ее руководитель. Важно одно: старик не оплачивал ни коммунальные услуги, ни ремонт подъезда.

– Да не было у нас никакого ремонта подъезда, – возмущенно кипел Николай Степанович. – Поди уже десять лет, как не было. Господи, кто хоть все это выдумал?

– Что выдумал?

– Историю с долгами Ивана Никодимыча и с тем же ремонтом.

– Вы меня спросили про квартиры Мамедова, я вам ответил.

– Оторопь берет от ваших ответов. Я пришел узнать, когда вы найдете преступника, а узнал, что наши доблестные правоохранительные органы вместо того чтобы изобличить настоящего убийцу, подозревают сына заслуженного фронтовика, еще и квартиру его готовы негодяю уступить.

– Извините, я так не говорил, все это сказали вы, – поднял следователь ладонь кверху и тоже встал из-за стола, давая понять, что разговор исчерпан.

– Я вас умоляю, – сказал на прощание Николай Степанович. – Прошу очень и очень. Найдите убийцу. Будьте объективны. Иван Никодимыч всю войну прошел, герой, в танке горел не раз. Это был добрейшей души человек. Поверьте, таких сегодня мало. Честный, отзывчивый… Это совесть народа! Не слушайте вы этих наговоров о нем. Такими стариками, всем этим военным поколением мы должны гордиться… В память о нем нужно установить правду. Кто у фронтовика посмел украсть награды? Как у людей может подняться рука на наших героев? Его убили подонки. Вы обязаны их найти, наказать. Если вы ничего не предпримете для поиска истинных убийц, я буду жаловаться.

– Жаловаться у нас сегодня все умеют, все жалуются. Это ваше право.

Следователь хладнокровно промолвил последние слова, надел зачем-то на голову фуражку, надвинул ее тут же на глаза и проводил посетителя до двери.

В коридоре царила затхлая атмосфера. Взад-вперед сновали вдоль стен молодые здоровые парни в погонах.

Николай Степанович ехал домой в перегруженном автобусе и проворачивал в голове весь разговор со следователем Шимилисом. Конечно, все следователи мира говорят на одном языке – языке подозрений. Но нельзя же их доводить до абсурда. Никакого отношения сын не имел к спаиванию и убийству отца. Скорее всего, убийцей является Анзор. Ему уже мало одного преступления… Он задумал очередную квартиру в их доме прибрать задешево к своим рукам, купить ее у Петра с помощью продажных правоохранительных органов.

Ему не понравился Шимилис. Щепетильный до мнительности. Хамоватый. Еще большее отторжение вызывали недоверчивая замкнутость в характере, а также его закоренелое равнодушие.

Общение с неприятным следователем принесло ему опустошение и огорчение. Пусть у этих сыщиков свои, непонятные простым гражданам навыки, причуды и тонкости дознания. Он даже в детективах читал в юности, как они сами порой затрудняют процесс расследования. Но тут было сознательное желание повести дело по ложному пути.

Лезли в голову и жалостливые мысли о старике. Он пытался отвлечься от них, прижимаясь к парню, в наушниках которого слышны были нехитрые переливы простой мелодии. Но они будто нарочно преследовали его. Ушел из жизни близкий человек, ушел не по своей воли, и надо бы вернуть тому доброе имя, отомстить преступнику. Только как это сделать?! В сегодняшней тусклой, косной и безрадостной жизни редко встречается истинное родство душ. А когда подружишься с душевным и содержательным человеком, то он быстро уходит по не зависящим от тебя причинам, и не в твоих силах вернуть его обратно.

Его успокоила лишь подвернувшаяся в размышлениях о старике поговорка деда Матвея: кто злится на свою беду, тот непременно ее преодолеет. Тут вспомнились еще и часто произносимые вслух слова дочки Маши о том, что пора городскую убогую жизнь поменять на жизнерадостную деревенскую. Они были подобно лекарству от пессимизма.

«Откуда только Маша взяла, что жизнь в деревне интереснее городской, да к тому же и жизнерадостнее?! – подумал Николай Степанович, тяжело поднимаясь по знакомым ступенькам в квартиру. – Следует ее об этом попытать… Пусть поделится своими сказками».

Однако едва он успел войти в квартиру, как на него налетели обе дочки – и Маша, и Лиза. Они тарахтели в два голоса. Ему не только не удалось задать свой вопрос, но и прийти в себя от горестных раздумий. Его взгляд оставался тверд и сумрачен.

– Папа, тут памятник собаке принесли. Из похоронной мастерской его притащили нам… Говорят, сосед наш, умерший Иван Никодимыч, заказывал. Мы не хотели брать. А они такие наглые, нахрапистые, втащили, говорят, Иван Никодимыч, рассказывал им о тебе… Будто вы вместе собиралась поехать и поставить этот памятник на месте захоронения собаки. Бред вроде какой-то… Но памятник вон в углу стоит. Иван Никодимыч, оказывается, его оплатил. Нам пришлось раскошелиться лишь за доставку.

– Первый раз слышу про этот памятник, – возмущенно покачал головой Николай Степанович.

– И что нам теперь с ним делать?

– Откуда я знаю?

– Может, мы зря его взяли?

– Дайте-ка я на него посмотрю.

Николай Степанович снял легкую тряпку с гранитной плитки. Умные глаза пса Верного тотчас уставились на него.

– Это Верный, – узнал он портрет собаки. – Выходит, Иван Никодимыч решил таким необычным образом увековечить память о нем.

– Зачем ему такая память?

– Не успел Иван Никодимыч… Самому теперь нужен памятник.

– Папа, куда мы его денем-то теперь?

– Будет время – отвезем на то место, где закопали Верного. Правда, я помню его плоховато. Ну да ладно, как-нибудь найдем.

Николай Степанович скрылся на кухне, ел там молча пельмени со сметаной, запивал соком… И все думы теперь были обращены к старику с собакой. Нет, он не горевал по поводу того, что надо будет тратить время на поездку в неизвестный лесопарк, где зарыт пес. Наоборот, его потревожили добрые воспоминания.

Старик мечтал о собаке злобной, бдительной и неутомимой. Ему хотелось, чтобы она и квартиру сторожила, и охраняла его во время прогулок по парку. И когда он привез Верного из питомника, то учил определенным командам. Пёс вырос, но вместо твердого характера он, несмотря на мускулистое тело, демонстрировал добрый и преданный нрав. Он практически редко на кого лаял. Были и другие прощаемые недостатки. Но за один из них Иван Никодимыч ему часто выговаривал. Верный никак не мог адаптироваться к городу, к убогой и тесной квартире. Если на улице по ночам раздавался шум машин или в подъезде вахтерша Анастасия Григорьевна кричала на какого-то позднего пришельца, то он начинал нервничать, мешать спать. Забирался на кровать к Ивану Никодимычу и часами бодрствовал, ворочался. Любимым его занятием было гулять утром на свежем и прохладном воздухе.

Особенно любил Верный посещать ветеринара. Иван Никодимыч был знаком с ним, так как его жена училась до войны с ним в одной школе. Одно время они даже семьями общались. Так вот стоило псу подраться на улице с гулящими беспородными сородичами, порвать ухо или нос, как его вели к врачу, и он тихо, жмурясь от запаха лекарств, принимал человеческую заботу. Под общим наркозом ему удаляли боковой зуб, сломанный о твердую косточку, мазали шею от укусов клеща. И никогда он не скулил, не рычал на врача, не пытался выразить свое недовольство.

Неожиданно для себя Николай Степанович вспомнил, как он вместе со всей семьей покупал в питомнике щенка для сына Максима. У того с детства росла неуправляемая тяга к компьютерным играм, и, чтобы отвлечь от «бездушной техники» мальца, или хотя бы уменьшить зависимость от нее, он решил раздобриться и выполнить одну раннюю мечту Максима – подарить собаку.

Семья Мазаевых долго советовалась, какую породу предпочтительнее взять в дом. Мать и девочки разом остановились на колли. После показа по телевидению фильма «Лесси» у многих знакомых возникла мода на колли, вот и женская часть семьи выбрала ее. Отец давно тайно мечтал сам себе подарить лайку. Когда-то она жила у деда Матвея. Выполняла множество команд. Но главным ее достоинством было умение искать грибы. Никто в деревне не верил и не мог понять, пока не застали собаку во время «тихой охоты», как она находит подберезовики, лисички, грузди. Найдет гриб и начинает лаять, звать деда к себе.

Но выбор был за Максимом. А он решительно заявил, что хочет иметь точно такого же эрделя, какого видел в фильме «Приключения Электроника». Два месяца искали нужной породы щенка. Нашли. Купили. Несмотря на то, что в тесной квартире даже людям было трудно разминуться, эрделю, названному Дымкой, отвели отдельное место. Щенок грыз мебель, таскал и трепал обувь, точил зубы о ножки дивана, рвал все, что плохо лежало и попадало ему на глаза. Семья терпела. Ждала, когда Максим проникнется к нему заботой, начнет заниматься его воспитанием, гулять с ним, играть… Но ничего этого не произошло. Компьютер оказался притягательнее, заманчивее. Будто магнит… Оторвать Максима от него не мог не только симпатичный эрдель Дымка, помахивающий хвостиком и постоянно тыкающий носом ноги Максима, но и постоянные обещания родителей купить ему то велосипед, то видеокамеру. Компьютер погасил в сыне все желания и устремления. Он завладел им так прочно, как голодная собака сытной косточкой.

Со временем пришлось долгожданного и всеобщего любимца Дымку вернуть в питомник.

Раздумья Николая Степановича прервала вошедшая на кухню в красивом вечернем платье веселая Лиза. Она присела за стол и долго молча смотрела на отца. Он понял по ее пытливым, горящим глазам, что у нее есть к нему щепетильный разговор. Даже догадывался, о чем она может заговорить. Скорее всего, дочь будет говорить о своем кавалере. И он рад был, что ее привычная застенчивость и неловкость, против которых он тайно помогал ей бороться, наконец-то не помешали познакомиться с молодым интересным парнем. Эти недостатки долгое время не давали дочери сходиться с людьми.

Отец следил за выражением лица дочери, видел, как робость и нежность сменялись на нем холодом и негодованием.

– Папа, сейчас придет Валера, и я тебя прошу ничего не говорить про телевидение, – попросила Лиза. – Ничего. Молчи. Ладно? Забудь про все плохое, что ты там в нем видел.

– Про хорошее, значит, только речь держать.

– Ты что?! Ни плохого, ни хорошего, ничего про телевидение не говори. Будто никакого телевидения в жизни не существует.

– Хорошо, дочка.

– А то, как только ты начинаешь ругать телевидение, так перескакиваешь на Валеру. Начинается неприятный разговор, конфликт. Он хоть тут и не при чем, а отдуваться приходится за все телевидение.

– Скажи, а про что с ним можно говорить? Что ему интересно?

– Пап, ну что ты как маленький. Сиди, поддерживай разговор, типа «да-да», соглашайся с ним, главное – не возражай. Я тебя очень прошу. Не обижайся. Ему так не нравится, когда его работу ругают.

– Не нравится? Тогда почему не возражает против показа всякой мерзости? Получается – он со всем согласен. Согласен с засильем убийств, разврата…

– Опять ты за свое, – обиделась Лиза. – Дался тебе этот телевизор. Ты хочешь нас поссорить. Тебе не надоело, что я всегда одна, одна…

– Да я все понял, – добродушно заявил отец. – Извини. Не горячись. Буду молчать как рыба.

– Вот и хорошо! Ты у меня умница. Мы договорились.

– А если твой Валерий сам заговорит о телевидении?

– Ему можно, пусть как хочет его ругает или хвалит. Ты молчи. Не поддерживай разговор. Обойди его мимо. Говори о чем-нибудь другом.

– О другом я могу. Но ты не сказала, о чем…

– Пап, ты опять начинаешь над бедной дочкой издеваться, иронизировать. Расскажи ему про свои искусственные алмазы, про кимберлитовые трубки.

– Может, мне лучше уйти? Мы с матерью сходим погуляем по вечернему городу. Давно, право дело, не гуляли.

– Боже упаси. Он догадается. Твоя задача – ему понравиться. Пап, ты же это можешь, я знаю…

– Договорились. Сижу, молчу, поддакиваю. Буду стараться понравиться ему.

Не прошло и десяти минут, как в квартире появился Валерий. Длинные руки Лизы мгновенно обвились вокруг его шеи, голова прижалась к его груди, и всем родственникам стало ясно, что она заждалась любимого человека, она счастлива. Он был необходим ей, и она перед всеми демонстрировала привязанность к нему. Николай Степанович даже почувствовал душевную зависимость дочери от этого парня с легкомысленными представлениями о предназначении журналистики.

Он еле выдавил из себя улыбку при виде его. Поздоровался за руку… «Тебе не нравится Валера с телевидения? – вопрошал сам себя молча Николай Степанович. – Плохо. Сейчас понравится. Дочери нравится, значит, она права».

Ему хотелось счастья для дочери. После ее развода он часто задумывался, как устроить так, чтобы она встретилась с хорошим парнем, забыла про прошлое неудачное замужество, про долгое одиночество и наконец-то обрела новую семью. Кажется, судьба подарила ей такую встречу. И он боялся внести в отношения любящих молодых людей раздор только из-за того, что парень работает на телевидении, которое в последнее время стало часто его раздражать.

Лиза провела Валерия в зал, усадила на диван. Николай Степанович удалился в кабинет, давным-давно превращенный в спальню. Там, лежа на кровати, отдыхала с книгой в руке его любимая жена.

– Там кто-то пришел, Коля? – спросила она, не отрываясь от страниц.

– Это к Лизе, – прошептал он. – Валера. А ты что-то новое читаешь?

– Федор Абрамов. «Дом».

– Ты же читала Носова?

– Вспомнил! Его я две недели назад еще прочла.

– Молодец, времени на книги хватает. А у меня сплошные детективы…

– Какие такие детективы? – спросила, насторожившись, и отложив книгу в сторону, растрепанная Ольга Владимировна.

– Настоящие. Заходил сегодня к следователю. Тот, дурак, все убийство валит на Петра, на сына Ивана Никодимыча.

– Серьезно?

– Куда серьезнее. Я вначале тоже думал, что он проверяет меня, шутит. А когда я подшутил над ним, он и выдал мне свою версию. Глупую. Будто сын отравил самогонкой отца.

– Отравил с Украины, не выезжая?.. Почтой? Тебя подослал?! – засмеялась жена, спустив ноги с кровати.

– И про меня как раз спрашивал, – подчеркнул строго Николай Степанович, подсев на край кровати. – Зачем, мол, я пьянствовал с Петром?!

– Детектив.

– Вот и я говорю – одни сплошные детективы одолели меня сегодня. То памятник собаке появился из ниоткуда…. То Лиза просит приветить ее парня, не говорить тому ничего про телевидение, иначе, выходит, и любви меж ними не получится. Во как! Слушай, скажи, а тебе он приглянулся?

– Вроде, хороший парень.

– Мне так не кажется. Знакомы недавно, а уже обнимаются на виду у всех…

– Ворчишь по привычке. У меня тоже настроение испорченное. Представляешь, я третий раз ставлю цветы в горшках на подоконник лестничной площадки, а какая-то зараза в третий раз их ворует. Спрашиваю у вахтерши… Она качает головой, уверяет, что никого не видела с цветами. Куда они пропадают? А тут поднимаюсь по лестнице, а на площадке меня встречает орава черненьких детишек с незнакомыми женщинами. Еле протиснулась между ними. Ты бы видел, какими ненавидящими, презрительными глазами эти женщины смотрели на меня… Меня ужас охватил.

– Что за женщины?

– По-моему, к Сабиру и его дружкам семьи приехали. Может, родственники. Но встретили меня так недоброжелательно, будто не они, а я в этом доме чужая, приехавшая неизвестно откуда, и мешаю им жить.

– А я не обращаю на них внимания…

– Как можно не обращать внимания? – вспылила Ольга Владимировна. – Дети грязные… Смотрят волчатами. И чем я провинилась перед этими женщинами, что они пропускали меня будто сквозь строй?! Я вдоль стенки еле протиснулась, а они даже на сантиметр, представляешь, в сторону не отодвинулись.

– Терпи, дорогая моя, терпи. Раз они поселились у нас, значит, нам вместе толкаться на лестничной площадке.

– Интересно ты рассуждаешь. А если бы они меня покусали, по голове чем-нибудь тяжелым ударили?.. Ты бы опять бормотал: терпи-терпи.

– Драться с ними, что ли? Цапаться? Будут плохо себя вести – полиция ими займется. То их забота. Не наша.

– Какая к черту полиция!? – еще громче вскрикнула Ольга Владимировна. – Позавчера в соседнем доме парнишку увезли, обкуренного, в наркотическом дурмане, в больницу. Он признался, что травку купил в магазине Анзора. Мать заявление в полицию написала. И что? Приехал знакомый тебе майор Акбердин, сказал, следите за детьми, чтобы без присмотра не шастали по улице. Потом блюститель порядка заявил, что заявление мать зря написала, ибо никаких свидетелей, что мальчишка купил в магазине наркотики, нет. Он наверняка достал его в другом месте. И они будут тот притон искать.

После того как взволнованный голос матери пробился сквозь дверь и стены, в кабинет отца заглянула перепуганная Лиза.

– Мама, что случилось? – выпалила она с порога, впиваясь острым взглядом то в мать, а то в отца.

– Ничего, дочка, – успокаивающе ответила мать.

Николай Степанович молча развел руки по сторонам, бормоча под нос невнятные слова, и сел за письменный стол. Продолжать разговор не хотелось… У него крепко билось сердце, напряглись нервы.

– Я слышала, как вы тут ругались, – обрывисто продолжила Лиза.

– Стары мы уж ругаться-то, – улыбнулась мать. – Я просто поведала отцу про горе матери из соседнего дома, ее сыну всучили в магазине Анзора какую-то наркотическую травку. Его в больнице откачали… Он жив. Но выживут ли другие?.. Отец надеется, что полиция пресечет зло, а я нашей полиции не верю. Вот мы и поспорили.

– На полицию, на Акбердиных я тоже не надеюсь, – уточнил Николай Степанович, разглаживая ладонью скатерть стола. – Я сказал лишь то, что это их обязанность заниматься ловлей наркоторговцев.

– А я тебе рассказала, чем закончилось расследование Акбердина, – вновь проявила упорство в отстаивании своей позиции Ольга Владимировна. – Воспитательной лекцией. Дети должны гулять под присмотром родителей. Дожили. На улицу нельзя просто выйти и подышать воздухом.

– Мам, не ругайтесь, – стала увещевать дочь родителей. – Папа, успокойся.

Для Николая Степановича продолжение спора выглядело подобием схватки, в которой жена желала одолеть мужа, быть первой. А ему ничего не хотелось доказывать, тем более спорить, и он замолк, давая понять, что уступает аргументированному натиску.

Более убедительной сдача его позиции выглядела после того, как он взял в свои руки шершавую ладонь жены и погладил ее несколько раз.

В наступившей тишине раздался голос Валерия, слышавшего в зале спор хозяев квартиры.

– Наркотики – бесполезный предмет разговора. Пока полицейские крышуют ваши магазины и притоны, ничего сделать нельзя.

– Почему «ваши магазины», – недоуменно возразил Николай Степанович, выходя из кабинета вслед за женой и дочкой. – Они такие же наши, как и твои, как и всех жителей города.

– Я оговорился, – продолжил горячо Валерий. – Магазины, конечно же, все наши. И полиция наша. Беда в другом. Как раз в том, что они не наши, а чужие, все эти притоны и их крышеватели, господа полицейские. Мы же не выбираем себе участковых, как депутатов. А надо бы устроить выборы. Чтобы они чувствовали зависимость от нас. Мы тут показали репортаж про одного коррумпированного прокурора, крышующего казино, так его вместо увольнения на повышение послали.

– Ты думаешь, что магазин Анзора под крышей Акбердина? – задал неожиданный вопрос Николай Степанович.

– Акбердин? – переспросил Валерий, наморщив лоб. – Кто это такой?

– Наш новый участковый, – уточнил Николай Степанович. – Старого лейтенанта выгнали, а этот исполняет обязанности. Мне, по крайней мере, так сказали.

– Если он участковый, значит, точно крышует. Иначе в вашем-нашем магазинчике пацану, купившему травку, подобного дерьма не было бы. И сам притончик давным-давно бы снесли.

– Я тоже так считаю, – согласно закивала головой Ольга Владимировна. – Раз продают, значит, разрешили. Раз не чистят магазин, не штрафуют продавца, значит, у них все схвачено.

– Давайте я в интернете размещу всю информацию про этот случай с наркотиками, – предложил Максим, уткнувшийся в компьютер. – Укажу адрес магазина и так распишу картинку про этих хмырей, что хохот будет на весь город.

– Будет не хохот, а погром, – испуганно заявила Лиза. – Они на все пойдут, раз имеют поддержку в полиции. Ворвутся в квартиру, устроят дебош, наркотики подкинут, а потом доказывай всем, что ты не верблюд.

– Да, вот беда, так беда, – сердито заворчал Николай Степанович. – И так плохо, и эдак… Что делать? Почти как в известной притче: куда податься простому русскому человеку? Направо пойдешь – встретишь Анзора, налево свернешь – опять Анзор, и он, как всегда, прав.

– И у Анзора свои полицейские, – добавила Ольга Владимировна.

– Плохо, что и по телевидению их не покажешь, не осрамишь, – вырвались из груди Николая Степановича слова, которые касались телевидения, и которые он обещал не упоминать в разговоре.

Произнеся их вслух, он тотчас понял, как подвел дочь. Оглянулся на нее, насупив брови, и ожидая прощения… Но Лиза уцепилась за слова, не пропустив их мимо, и тоже строго повела бровями.

– Папуля! – возмутилась она, делая особое ударение на этом слове, и тем самым давая намек отцу о недопустимости продолжения затронутой темы.

У Николая Степановича от неловкости за себя аж засвербило в горле, глаза внезапно раскрылись широко-широко. Прокашлявшись, он догадливо произнес:

– Согласен, Лиза, им, наркоторговцам, вообще никто не указ!

– Молчать будем, так их еще больше станет, – возмущенно сказала теперь Ольга Владимировна. – Они боятся только гласности…

Лиза бросила угрожающий взгляд на мать. И чтобы та поняла ее переживающие чувства, она приобняла отца и за его спиной, украдкой, погрозила матери указательным пальцем. В эту секунду та поняла сразу предназначенное ей предупреждение.

Но находчивый отец пошел еще дальше, перестраховываясь, он предложил:

– Ой, мать, я совсем забыл тебя предупредить… Нас пригласил к себе Алексей. Он вернулся с командировки, из горной экспедиции. Просил заехать. А я забыл, старая перечница. Забыл и тебе сказать. Поехали быстрей. Одевайся.

– Поздно уже, – возразила Ольга Владимировна, не поняв сути предложения.

Не догадалась и Лиза о том, что отец придумал на ходу причину для того, чтобы оставить ее наедине с кавалером, не влезать с раздражающими проблемами в их разговоры.

– Алексей Константинович был в экспедиции? – спросила недоверчиво и удивленным голосом Лиза. – Куда он летал? Где бродил?

– Обшаривал горы Алтая, – уклончиво ответил отец, скрывая, что его друг Алексей действительно был в экспедиции, но встречу они уже отметили вдвоем две недели назад.

– Может, завтра его навестим?! – предложила Ольга Владимировна.

– Видишь, как быстро мы стареем, – упрекнул ее муж. – Стоит полежать, почитать книгу, как и поднимать зад тяжело. Раньше мы с тобой, Олечка, без всякой раскачки, по первому чиху поднимались, бросали рюкзак за плечи и в горы, и по тундре.

– Вспомнил, – оживилась Ольга Владимировна. – Годы-то наши ушли.

– Куда?

– В тундру, поди, – пошутила она весело, поймав себя на легком кокетстве. – Сейчас доведись по ней пройти, так свалюсь на первой кочке. Шаг сделаю и ноги собью.

– Пошли, пошли… Время идет.

Они вышли на свежий холодный воздух. Зима слегка нарядила березовые ветви в белоснежные рукавицы. Они застыли над неубранными в парке сугробами.

– Такси будем ловить? – спросила жена, порываясь идти к остановке.

– Планы меняются, – огорошил ее муж. – Будем гулять по ночному городу, вспоминать тундру. Извини, поздравлять Алексея не поедем. Я пошутил. Надо было как то оставить Лизу и Валерия одних. А у Алексея я уже был. Я тебе говорил, ты забыла.

– Точно, – рассмеялась Ольга Владимировна. – Ездил. А с чего ты взял, что мы помешаем молодым?

– А с чего ты решила, что мы такие старые, будто никому не нужные пни, покрытые лишайником, и не можем просто так погулять вдвоем? Не можем обойтись без всех?… Кругом сплошной стресс, настроение то и дело падает. Ходить надо… Ходить, пока двигаются ноги, пока у нас с тобой есть такая прекрасная возможность. Мы же давно не гуляли вместе…

– Давно, – грустно заметила она.

Под ногами счастливой пары, крепко прижавшейся друг к другу, захрустел грязноватый, придавленный прохожими к асфальту, упавший накануне снег.

Глава восьмая

Почтальон принесла телеграмму.

Утомленный долгим сидением за научной статьей о проблемах разработки месторождений полезных ископаемых, Николай Степанович с трудом подошел к двери. Открыл ее, и увидел на пороге рослую женщину с круглыми, широкими плечами. Лицо почтальонши поражало своей грубоватой красотой, которая привлекала к себе мужской взгляд. А высокая грудь, не позволяющая верхней пуговице застегнуть тесный пиджак, вынуждала его застенчиво уводить глаза в сторону. Женщина была на полголовы выше Николая Степановича. Он нехотя взял телеграмму, расписался в получении. В душе у него жила тревога, как бы не сбиться с мысли, с того незаконченного аргумента, доказывающего, что для геологов важно не только обнаружить залежь полезных ископаемых, но и выяснить его объемы, качество, способы извлечения.

Телеграмма напрочь отвлекла его от научных раздумий.

Она пришла из Украины, от Петра, сына Ивана Никодимыча. Он сообщал о дате приезда.

Значит, через пять дней наступает окончательное время выкупа квартиры. Петр приедет за деньгами, а их в полном объеме еще и нет.

Николай Степанович долго стоял в коридоре, задумчиво перевертывая вверх-вниз полученную бумажку. С Петром у него была договоренность выкупить квартиру отца, не продавать ее чужим людям, а тем более родственникам Анзора, а приобрести для старшей дочери Лизы. Так как денег для дорогой сделки у него не было, он попросил время до весны, чтобы поднакопить и собрать нужную сумму. А требовалось ни много ни мало, а два миллиона рублей. На меньшие деньги Петр не соглашался.

Присев на диван и не выпуская из рук телеграмму, он лихорадочно стал думать о том, как поступить дальше, каким образом найти недостающую сумму. В шкатулке лежал лишь один миллион рублей. Николай Степанович заработал его на продаже последней и самой драгоценной коллекции минералов, собранной на Чукотке, Тянь-Шане, Кавказе. Расставаться с ней не хотелось, ведь собиралась она годами, в мучительных и опасных экспедициях. Но надо было с чего-то начинать копить деньги для приобретения квартиры. Нужен был первый взнос… И на семейном совете они решили, что им станет коллекция минералов. Когда он выносил ее из квартиры на продажу, острая боль вдруг так пронзила спину и отозвалась в груди, что он чуть не упал на лестнице. Весь день после удачной сделки он ходил мрачный и ни с кем не разговаривал.

Неделю во снах к нему приходили эпизоды из прошлой жизни, связанной с тяжелыми маршрутами по нехоженым тропам. Снились узкие вельботы, на которых они плыли вдоль берега залива, вдыхая запах йода и любуясь дном, устланным лентами морской капусты. Снилась мрачная тайга с могучими кедрами, на ветках которых прыгал осторожный соболь, и с которых они сбивали шишки для пропитания.

Через неделю после того как коллекция ушла из дома, пропали, отстали от него и душераздирающие сны. Осталась лишь та же беда, мысль о том, где достать остальные недостающие деньги.

В квартире в этот час он был один. Жена ушла в магазин. У Максима и Маши шли занятия. Лиза была на работе. Посоветоваться можно было только с самим собой.

Николай Степанович позвонил своему другу Алексею.

– Лёш, выручай, – пробасил он в трубку. – Время для грабежа твоих денег настало. Помнишь, ты обещал мне дать триста тысяч на покупку квартиры?

– Обижаешь, – послышался голос Алексея Константиныча. – Помню, конечно. Тебе когда они нужны?

– Сегодня.

– Хорошо. Привезу вечером.

У Николая Степановича тревога немного отлегла от сердца. Хоть какое-то движение вперед наметилось. Но где взять остальную сумму? У кого попросить, занять? К кому обратиться? От подобных вопросов глаза у него выглядели испуганными. Если бы жена сидела сейчас рядом, то ужаснулась бы при виде растерянного и подавленного вида мужа.

Внутренний голос подсказывал: нужно проявить волю. Например, объяснить ситуацию коллегам по университету, пройтись с шапкой по кругу. Правда, пройтись-то попрошайкой не составит труда… Только в нынешнюю пору нищенских зарплат кто из них рискнет оторвать от семейного бюджета лишнюю копейку?! Вряд ли такие смельчаки найдутся. А вдруг?! Можно взять кредит в банке. Идея неплохая. В газетах и по телевидению вон сколько рекламы надоедливой и многообещающей попадается на глаза… Чем не выход из положения? Смущает только одно: чем отдавать? Набегут проценты по задолженности и тогда – прощай заложенная квартира. Рисковать же квартирой будет лишь дурак. Потому это предложение отпадает.

В памяти Николая Степановича всплыло предложение друга Алексея, который еще при обсуждении идеи покупать или не покупать квартиру Ивана Никодимыча посоветовал уехать в экспедицию, найти знакомые прииски – помыть золотишко. Им должно повезти. Однако времени для реализации этого плана уже не осталось. За пять дней едва доберешься до приметной речки. Надо было раньше хвататься за предложение Алексея, собирать рюкзак и дуть в Сибирь. Авось, сегодня и проблемы с выкупом квартиры бы не стояло.

Если попросить Петра подождать еще пару месяцев… Но он уже давал отсрочку. Да и телеграмма вот в руках, жжет, будто уголек в ладони попал.

Сквозь оконные стекла в комнату лился бодрый весенний свет. С круглых деревянных гардин свисали тяжелые бледно-желтые шторы. Николай Степанович выглянул на улицу… На его радость по тропинке в парке шла с сумкой в руке жена Ольга. Наконец-то у него появится помощник, и они вместе начнут искать пути решения заскорузлой проблемы с деньгами.

– Оленька, телеграмма от Петра, – выпалил он сходу и протянул жене помятую бумажку. – Через неделю он приедет.

– И что? – озабоченно спросила Ольга, прямиком, без задержки в коридоре, проходя на кухню.

– Через пять дней он будет у нас, – обескураженно повторил Николай Степанович.

– Приедет, значит, приедет.

– Он приедет за деньгами.

– Уже за квартиру, что ли, пора рассчитываться? – догадалась Ольга Владимировна.

– Да, – встревоженно подчеркнул муж.

– Мы же еще не всю сумму собрали?

– Именно так.

– Что же делать? Где взять их?

– Сам не знаю. Голова идет кругом.

– Алексей обещал дать в долг.

– Я ему звонил десять минут назад. Он не отказывается, вечером привезет триста тысяч. Спасибо, что хоть он выручает.

Ольга Владимировна рассовала продукты по полкам в шкафу, положила курицу в холодильник. Затем, присев на стул у окна, неожиданно жалким голосом обратилась к мужу:

– Давай я позвоню Гале. Они собрались машину покупать. Может, муж ее подождет, повременит с машиной?

– Вряд ли. У него, кажется, заказ уже сделан. К тому же он весь год талдычил одно и то же – машина, машина…

– Я думаю, они выручат нас.

– Неплохо бы, – без всякой уверенности сказал Николай Степанович. – Только и этих денег мало. Надо где-то еще полмиллиона наскребсти.

На часах, аккуратно прибитых к стене, сдвинулись стрелки, проиграв коротко и легко знакомую мелодию. Время на циферблате указывало: наступило ровно пять часов.

– Пора готовить ужин, – скомандовала сама себе Ольга Владимировна, наблюдавшая за часами. – Я позову Галю с Виктором…. Попытаюсь уговорить.

Муж промолчал. Встал у окна и погрузился в свои размышления. Даже грохот кастрюль и тарелок не смог отвлечь его.

На улице буйствовал май. Снег в парке давно растаял. Ветки берез начали заметно покрываться чистыми зелеными листочками.

Николай Степанович с сожалением подумал о том, что у него мало родственников. Мать с отцом не удосужились подарить ему брата или сестренку. Да и у самих почему-то не ахти как много было по стране родных людей. Сейчас, в такую трудную пору, ох как бы пригодилась любая лишняя родственная душа. У отца была сестра Тамара. Но она после войны умудрилась выйти замуж за киргиза и уехать к нему домой в город Пржевальск. Однажды в далеком детстве отец поехал навестить сестру и взял с собой его. Память хорошо сохранила детали того пребывания в солнечной Киргизии. Николаю понравилось там все: и тихое озеро, и непроходимые горные тропинки, и урожайные сады. Более всего в душу запали горы, такие громадные и высокие, а еще – яблоки, крупные-крупные, с необыкновенным, непередаваемым ароматом. Одно румяное яблоко он ел полчаса. Грыз его с удовольствием, будто никогда в жизни не пробовал подобных плодов. После того как от яблока оставался огрызок, он хватал другое и с той же жаждой вонзал во вкусную мякоть свои острые зубы. Киргизские яблоки были напитаны солнцем и особым горным воздухом, потому есть их можно было много-много, при этом они не приедались и не ложились тяжелым грузом на желудок.

Одно время Тамара высылала брату посылки с яблоками. Николай их тоже запомнил на всю жизнь. Каждое здоровенное яблоко, чуть ли не с детскую голову объемом, было обёрнуто в бумагу. Пришлось подолгу их разворачивать… Но главное, когда яблоки попадали на зуб, к Николаю вновь возвращались и знакомый аромат, и картинки высоких гор, заслоняющих небо.

К сожалению, Тамара давно умерла. Муж с запозданием прислал телеграмму… Отец не смог поехать на похороны. И Тамара навечно упокоилась в киргизской земле.

Вспомнив родственников отца, Николай Степанович успокоительно развалился в зале на диване, ему приятно было осознавать, что если бы Тамара была жива, то она, конечно бы, прислала ему денежный перевод.

В голове возникла мысль: а не поможет ли ему сам отец? Но он тут же устыдился думать об этом, так как отец в деревне жил подсобным хозяйством, на одну пенсию. И если за иконкой у него и лежало десять тысяч рублей, то наверняка он держал их на черный день. К тому же Николай Степанович вспомнил, как на Новый год сам посылал ему денежный перевод с собственноручной припиской на бланке: «На дорогие лекарства».

«Нет, на родственников рассчитывать не приходится, – подумал он, тяжело вздохнув. – Нас спасут другие варианты. Думай, голова геолога, думай!».

Из школы пришел Максим. Зашел на кухню, посмотрел, как мать готовит ужин, поговорил с ней об учебе, выпил сока и ушел в свою комнату.

– Послушай-ка, Максим, – крикнул отец, вызывая сына на разговор. – А может чем-нибудь твой Интернет мне помочь?

Максим лениво вылез из комнаты. В ожидании очередной нотации или насмешки он встал перед отцом навытяжку. Но тот на полном серьезе рассказал ему о проблеме с поиском денег на покупку квартиры. Максим понял суть дела, почесал затылок и глубокомысленно изрек:

– Сделать можно следующее. Разместить информацию о твоей нужде. Расписать ее так горько и пафосно, чтобы люди сразу поверили – тебе действительно нужна помощь. Я могу эту информацию на отдельном сайте разместить…

Теперь молчал отец. Он сейчас не чувствовал в себе привычного в прежние времена стремления доказывать сыну свою правоту, убеждать, вести воспитательный спор. Думать приходилось об одном: как найти выход из сложного денежного лабиринта.

– Я быстро сочиню призыв… Ты посмотришь. Уверен, люди у нас доверчивые, жалостливые, откликнутся непременно. Мы уже это проходили. Недавно Юрка Ерофеев у нас заработал таким макаром почти двести тысяч. За неделю. Железно. Запустил на свой сайт крик о помощи. Так, мол, и так, сломал ногу, она плохо срастается… Если не поможете, люди добрые, то операцию не на што проводить, останусь без ноги. Для пущей важности сходил в травмопункт, сфотографировал сломанную ногу какого-то чудака-пацана. Выставил снимок – ужасный до чертиков, в бинтах, с кровоподтеками и синяками… Глядя на фото, жуть брала… Люди ждать себя не заставили… На следующий же день Юрке пошли переводы.

– Выходит, он обманным путем обирал доверчивых граждан?! – с возмущением воскликнул Николай Степанович.

– Зато заработал, – мягко прогудел смиренный голос сына. – Купил себе цветной принтер. С людей не убыло… Подумаешь, каждый перечислил по паре тысяч!?

– Интересно ты рассуждаешь, – отец в изумлении приоткрыл рот и перевел взгляд с Максима на вошедшую в зал жену. – Ерофееву нужен принтер. А так как денег у Ерофеева нет, то принтер ему должны купить чужие люди.

– Никто из них не обеднел, – торопливо промямлил Максим. – Наоборот, сделали доброе дело, помогли человеку. Такая маленькая, ничего не стоящая ложь, а человеку помогли реально.

– В такой помощи мы не нуждаемся, – обиженно заявила Ольга Владимировна, перебив сына и пристыженно потупив глаза. – Обман еще никогда никого не выручал. Обман сродни воровству…

– Такой Интернет нам не помощник, – съязвил Николай Степанович.

– А если прямо, открыто написать, что, мол, нужны деньги на покупку квартиры, то никто не откликнется, – деловитым тоном заметил Максим. – Провальная затея. Дураков мало нынче… За так никто не поможет.

– На добро не откликнутся, а на обман – с готовностью, – ехидно прокомментировал озвученную ситуацию Николай Степанович. – Плохо это. Не годится твое предложение с обманом людей. Раз обманешь, два… Потом случится действительно беда, сломает ногу Ерофеев либо кто-то другой, а люди и не помогут. Вот к чему ваши глупые компьютерные затеи могут привести. Откажутся люди верить… Откажутся помогать.

– Пойдем другим путем.

– Каким?

– Сейчас подумаю.

– Жульничества не надо.

– Можно в долг попросить… Точно. Разыграть кассу взаимопомощи.

– Никаких долгов нам не надо, – вновь резко оборвала сына и протестующе подняла руку Ольга Владимировна. – В долги залезть легко, вылезать трудно. Есть другая идея. Меня вот что осенило… А что если мы обратимся к жителям нашего дома? Обратимся честно, расскажем открыто, что хотим купить квартиру дочери… Помогите. Дайте, кто сколько может. Мы вернем. Ежели не поможите, то квартиру купит Анзор и уж тогда получите очередные Содом и Гомору.

Ольга Владимировна выжидательно посмотрела на мужа. Ей понравилось собственное предложение. Но Николай, хоть и взволнованный, ошалевший от советов сына, никак не реагировал. Слушал лишь то, как отрывисто вяжет слова жена и как в онемевшей тишине голос ее становится все убедительнее и убедительнее.

– Пора остановиться, задуматься над тем, что в нашем доме происходит. Сказать себе: «Стоп!». Больше «черных» не позволим у нас селить. Жаловаться любят все, кричат: «Понаехали тут, понакупали квартир!..». Когда дело доходит до простого – не дать купить квартиру кавказцам, так все в кусты прячутся. Языками потрепали, языки и прикусили при первой же проблеме. Вот мы всех и проверим. Обратимся к жильцам: либо вы помогаете нам квартиру купить, либо вы отдаете ее Анзору.

– Нас же в каком-нибудь национализме заподозрят, – подал наконец-то голос Николай Сергеевич, сдержанно рассмеявшись.

– Национализм – это по их части, – горестно вздохнула Ольга Владимировна. – Они сами националисты, скупают наши квартиры и не дают нам жить так, как мы жили, тихо, спокойно, по своим законам. А теперь мы – партизаны, не националисты, а именно партизаны… Мы защищаем свой дом.

– От кого?

– От банды Анзора. Люди давно негодуют, когда видят и слышат, какой бедлам и произвол анзоровские приезжие устроили в скупленных квартирах. Ты бы послушал их. Оторопь берет. Я тебе говорила: уже на лавочке возле дома да и в парке никто из старушек не сидит, не дышит воздухом. Все по квартирам прячутся. Сплетничают не на улице, а дома. А на той неделе жильцы уже второго этажа решетки на окна ставят. Я подошла, спрашиваю: «Зачем на такой высоте решетки?». А мне мужики отвечают: «Вор проник через форточку и обчистил всю квартиру». Так что теперь весь наш дом не только по первому этажу, но и по второму решетками занавешан. Двери у всех железные, с двойными замками. Через год окна третьего этажа закуют… А пройдет еще пять-десять лет и в нашем доме одна чернота жить будет. Мы с тобой к деду Матвею переберемся, доживать свои последние годки.

– Жители дома, если и дадут деньги, то опять же в долг, – мягко возразил Николай Степанович. – А ты сама сказала: долги нам не нужны. Теперь собираешься обратиться к соседям за деньгами…

– Деньги возьму в долг, – поспешно ответила Ольга Владимировна. – Да! Возьму! Но у кого? У своих, у тех, кто заинтересован их дать…. Они же националисты, как ты говоришь. Иначе и им, и нам – каюк. Будем ходить по пропускам в дом. Анзор будет выписывать нам разрешение… Слышал, что вчера по телевизору заявил один кавказец, изнасиловавший школьницу и выпущенный продажным судом под залог, на свободу… Он сказал: скоро придет время и не русские будут проверять у нас паспорта в городе, а мы у них. Здорово! Они – у нас… Хорош национализм в России? Да, смешон национализм в России, смешон, не было его и не будет никогда. Потому что мы жалеем, любим всех, привечаем, трудоустраиваем, терпим… А они крепко садятся нам на шею. Национализм с тяжелой шеей, склоненной, как гиря, до полу, и сердобольным характером не может голову поднять. «Сэляви!», как говорят французы. Национализм хорош для жирафов. У них шея свободная, длинная… Им сверху все видно, потому никакого хищника к себе не подпускают. Ежели, кто подкрадется, бросится на шею, то тут же упадет и будет затоптан копытами.

Голос жены звучал сурово, но Николай Степанович заметил, что эта суровость нарочитая: она никаким образом не вязалась с выражением ее добрых глаз. Зато у него самого лицо стало бледнее обычного, и на лбу высыпали бисеринки холодного пота. Причиной тому стал неприятный спор о деньгах.

Ольга Владимировна ушла с сыном в комнату писать за компьютером текст обращения к жителям дома.

За стенкой было слышно, как она диктовала слова. Возникали паузы, тишина длилась долго… И тогда жена выходила на кухню, громыхала там посудой и снова возвращалась к сыну.

Обращение оживало. Нужные слова находились, ложились на бумагу. Жесткость тона соответствовала взволнованности предложений.

Ольга Владимировна с Максимом работали с такой веселой увлеченностью, словно заняты были не важным делом, требующим старания и находчивости, а играли в непонятную азартную игру.

У Николая Степановича мысли были о другом. Написать-то жена напишет любое обращение… Положит в почтовые ящики, разнесет по квартирам. Но как его воспримут жильцы дома? Вдруг подымется скандал? Кому-то в голову взбредет желание написать жалобу в полицию, обвинить их, невинных и добропорядочных Мазаевых, в мошенничестве? Это Юрке Ерофееву сошел с рук компьютерный обман. А им могут штраф выписать. Ославить на всю округу. Жалобу прислать в университет. При таких дурных мыслях Николай Степанович вздрогнул, встал с дивана и стал обмерять комнату тихими равномерными шагами.

Голова продолжала пухнуть от скоротечных и неразумных страшилок.

Гнетущую атмосферу разрядил приход Алексея Константиновича. Он был один, без жены. Правда, чем-то встревоженный, в легкой рассеянной задумчивости… За переживаниями друга наверняка скрывалась обычная ссора с женой. Николай Степанович догадливо смекнул: перед тем, как друг собрался отвезти ему обещанные деньги, жена Зоя прочитала лекцию о том, что он напрасно рискует, деньгам нужно надежное вложение…

Из кухни разносился запах приготовленного ужина.

– Ты пришел как раз к ужину, – устало сказал Николай Степанович. – Руки помоешь и к столу давай…

– Нет, спасибо, я ужинал, – Алексей Константинович украдкой перевел дух и, потоптавшись в коридоре, прошел в зал. – От чайку, пожалуй, не откажусь.

– Оля, разогрей нам чайку, – весело скомандовал хозяин.

Не дожидаясь вопроса о деньгах, Алексей Константинович вытащил из внутреннего кармана пиджака аккуратно свернутый конверт. Слегка потряс им в воздухе и шутливо заметил:

– Здесь все мои сбережения. Обещанные триста тысяч. Держи.

– Спасибо, старина. Выручил. Я уж и не знаю, на кого сегодня можно положиться. Раньше у кого хочешь можно было перезанять денег. Теперь надумаешься… Боишься не только занять, а даже спросить.

– Брось, ты меня знаешь… Я не падкий до денег. Сегодня они есть, завтра нет. Жизнь не от них зависит. Жизнь зависит от наших представлений о ней. Значит, деньги не могут испортить ни нашу жизнь, ни наши дружеские отношения. Будут деньги – отдашь.

– Верну. Но не скоро. Нам ведь еще где-то надо полмиллиона занять?

– Полмиллиона?

– Вот в чем и беда. Петр прислал телеграмму. Через пять дней будет здесь. Едет за деньгами. Ему надо срочно продать квартиру. Видимо, нужны деньги.

– Деньги, деньги, – шутливо вздохнул Алексей Константинович. – В наше время никто за ними не гнался. Стремились в экспедиции, за туманом, за билетами в театр, за книгами… Сегодня ничего человеку не нужно – ни театр, ни книги… Даже в экспедицию некого отправить. Зато деньги подавай всем. И желательно в долларах, на расчетный счет. Деньги развратили наше общество. И, кажется, окончательно и безвозвратно.

– Почему же окончательно? – спросил Николай Степанович веселым хриповатым голосом. – У нас есть время все поправить.

– Бесполезно. Ты посмотри на молодежь. Она работать не умеет. Не потому, что не желает, а потому, что не знает, как работать и чего ради ей нужно работать, вкалывать, набивать мозоли. Для них деньги – бабло, а бабло не зарабатывают в поте лица, а срубают…

– В нашей с тобой молодости тоже бездельников хватало.

– Ой-е-ей, защитник нашелся! Постыдись газеты пересказывать. В нашем с тобой обществе все дышало трудовым напряжением… За деньгами стоял труд. Мы с тобой комаров кормили в тайге, лица наши изъедены ветрами, нас валил с ног жестокий грипп… Но мы работали, копались в земле… Помню, и у тебя, и у меня размокшие рубашки примерзли к спине, мы спали в обмякшем снегу… И потому не досыпали, но вставали утром на ноги и с сумасшедшим азартом, простуженные, шли вперед. Ну, и скажи мне менторским тоном: другое, мол, нынче время.

– Другое, – возразил Николай Степанович, тупо уставился на друга, с нервным усилием постигая смысл услышанного. – Разве не так?!

– А мы с тобой другие? Мы изменились? Мы что, уже и одеяло на снегу пополам делить не будем?

– Мы с тобой – это другое дело. Мы – прошлое… Хорошее, доброе, полное энтузиазма, веры, но все это в прошлом… Забудь.

– Нет. Они – другие, а мы такие же… И я хочу жить в той стране, а не в их… В развратном дурдоме, в гадюшнике, где ценятся только деньги, мне места нет. И так как нам с тобой не суждено ничего поменять, то я и говорю: погибла наша с тобой страна, безвозвратно и окончательно.

– Но мы же столько сделали для своей страны… Из любви к ней. И ведь любим мы с тобой Россию по-прежнему.

– Алешка, заканчивай… Учителем тебе следовало родиться. Давай лучше чайку горячего попьем… Нет у нас с тобой нашей России! Нет. Хоть на крышу дома залезь и ори… Той России, в которой мы работали не ради денег, а ради ее могущества и славы, давно нет. И любили мы Россию не за деньги. А сегодня и за деньги страну никто не любит.

– Любят наши дети.

– Говорят, бегут из нее, и деньги вывозят, и детей за границей учат…

– Но дети-то наши любят Россию.

– Пусть любят. Видимо, что-то еще в ней светлого осталось. Частицы… Вот Мария твоя скоро съездит в Болгарию, увидит, как там все по-умному, по-справедливому все устроено, и спросит у тебя потом: почему в нашей стране, богатой на ресурсы и умы, такой бардак и беспредел, такая грязь в душах и на улицах?

Друзья пили чай и продолжали спорить. Ольга Владимировна стояла в дверях и слушала, тихо кивая в знак согласия, встревоженную, печальную речь друга семьи. Давненько такого пессимизма не наблюдалось в характере Алексея. Впрочем, она и сама была в последнее время заражена той же болезнью, той же хандрой и безверием. Слишком много одних и тех же переживаний и забот стало неожиданно часто приходить в их семьи.

Вскоре в квартире появились Галя с мужем Виктором, затем следом вбежала Маша. Отсутствовала лишь Лиза. Ее и не ждали. Она со своим кавалером уплыла в недельный круиз по Волге.

– Время ужинать, – оживленно заявила хозяйка квартиры. – Всех приглашаю к столу. Сегодня у нас курица с рисом.

– Желаю вам хорошего аппетита, – вежливо сказал Алексей Константинович, направляясь в коридор, к двери. – А мне давно пора домой. Засиделся я у вас, как всегда.

– Лешенька, спасибо тебе, что ты нас выручил, – старательно произнесла слова благодарности Ольга Владимировна.

– Да вам скорее спасибо надо сказать, а не мне, – заметил гость, взявшись рукой за ручку двери.

– Нам-то за что?

– За то, что есть люди, которым сегодня еще можно одолжить просто так деньги.

– Любишь ты поиздеваться, Леша.

– В следующий раз, Оленька, вы меня выручите. Правильно я говорю, Алексей? Выручите?

– Обязательно, – пробасил без раздумий, с улыбкой на лице, расстроганый друг, обнимая уходящего гостя.

Семья Мазаевых дружно уселась ужинать. В первые минуты общения за столом отец завёл разговор не о поиске денег, а о теплой погоде на улице, о путешествии Лизы по волжским городам. Бледный, но спокойно-суровый, он то и дело задавал вопросы, подводил детей к размышлениям о важности знать исторические места страны, и тем самым отвлекал жену от назойливых мыслей. Однако все уже знали о пришедшей телеграмме, о нехватке денег для покупки квартиры, потому ожидали важного разговора… Слово, которое было у всех на уме и которое никто не решался выговорить, сказала неспокойная Ольга Владимировна. Она беспомощно переглядывалась с мужем, выжидала случая и наконец не удержалась, рубанула с плеча…

– Через неделю мы должны во что бы то ни стало купить соседскую квартиру.

Дети обернулись на ее пронзительный голос. Вздрогнул и отец, опустил голову, пряча настороженный взгляд.

– Только что Алексей Константинович помог нам, – торопливо продолжила она. Дал денег. Их не хватает. Надо что-то делать дальше. Искать недостающие деньги…

Безмолвие, охватившее на миг застолье, длилось неприятно долго. К горлу Николая Степановича неожиданно подкатил горький комок… Кашлянув в сторону, он заслонил рот ладонью и первым встрял в разговор:

– Зачем ты их беспокоишь пустяшным делом?

– Каким-каким? – ухмыльнулась Ольга Владимировна.

– Не зависящим от них делом, – уточнил Николай Степанович.

Маша громко зацокала языком, обращая на себя внимание и пытаясь тем самым получить возможность сказать свое слово. Ее голова попала в свет лампы. И отец в который раз отметил про себя: какое у нее красивое лицо, завораживающие глаза, в которых играет огонь бесстрашной доброты.

– У меня есть заначка, – призналась она вслух. – Я откладывала денежки на Болгарию. Там и премия лежит.

– Твоя копилка проблему не решит, – разнесся довольно громко сильный голос отца.

– Я все отдаю… Квартира важнее.

– Ну кто так глупо рассуждает?

– Пап, я уже взрослая. Сама знаю, что важно, а что глупо.

– Глупее, чем лишить себя шанса реализовать мечту, ничего быть не может.

– Я реализуюсь. Ты же меня упрямой воспитал.

– Гордыня – плохое качество. Не увлекайся. Научись тормозить.

– А я решила. Подумала, дала по тормозам и вот мое мнение… Раз квартира нужна, значит, нет таких денег, которые жалко потратить.

Не успела Маша закончить пререкания с отцом, как в коридоре взорвался телефон. Ольга Владимировна вскочила со стула, и побежала к тумбочке, где стоял аппарат. Звонила дочь Лиза. Прямо с палубы парохода, плывущего по вечерним водам широкой реки Волги. Она пыталась докричаться до матери, что отдых идет замечательно, что не проходит и минуты, когда бы она не вспоминала родителей, что вообще она очень и очень их любит.

Мать вернулась к столу добродушной, веселой. Отсутствие беды у старшей дочери, отплывшей в несвадебное путешествие, а просто так, и с человеком, который еще не предложил ей руку и сердце, подействовало на нее успокоительно.

– Лиза звонила, – доложила, улыбнувшись, она. – Всем велела кланяться…

Недоверчивым взглядом встретила ее лишь Галя. Она давно съела курицу, но тарелку не убрала, не отодвинула в сторону, а назойливо тыкала вилкой в обглоданное крылышко. По нервным движениям руки мать поняла: дочь, видимо, догадывается, что ее пригласили неспроста, скорее всего, речь коснется денег, отложенных на покупку машины.

Галина порывалась заговорить… И как только нашелся подходящий повод, она не сдержалась, выпалила:

– Лиза на пароходе катается, а мы тут должны головы ломать, думать, как купить ей квартиру.

– Галя, зачем ты так? – всполошилась мать. – Она ведь твоя сестра.

– Да, сестра! Взяла и уплыла в самый неподходящий момент.

– Кто же знал, что Петр заторопится, приедет через неделю… Мы полагали: он еще месяца три-четыре выждет. Папа в это время в Америку бы слетал… Может, там договор подписал бы…

– Я не про папу говорю, а про Лизу…

– А она-то тут причем?! – ворчание матери становилось все пристрастнее, грубее. – Ну, посчастливилось, встретила парня… Она же после развода никуда из дома не выходила. Ты же сама с ней в два голоса плакала, рыдала… Жалела. Теперь-то зачем ей мешать? Может, у нее все сладится с Валерой.

Галина, конечно же, не хотела мешать намерению старшей сестры создать новую семью. Ее душила обида: человек, ради которого собрались, сам отсутствовал. К тому же на нее с мужем накладывались лишние заботы и переживания, связанные с приобретением квартиры для Лизы, а она вместо того чтобы разделить с ними тяжесть проблемы, катается на пароходе.

Отец не вмешивался в диалог между женой и дочкой. Ему понятны были мотивы негодования Гали. Он даже заметил, как в последние месяцы она резко изменилась: вроде те же ясные сливовые глаза, горящие щеки, однако лицо другое – оно похудело, на нем заострились скулы. Конечно, причиной раздраженности был не черный деготь зависти в груди, а элементарное переживание за свою семью, желание сохранить в ней спокойствие и лад. А какое может быть спокойствие сейчас, если родители предлагают помочь деньгами в ту самую минуту, когда им самим нужны эти треклятые бумажки?!

Максим заскучал от бытовых словопрений, резко поднялся из-за стола, на ходу сделал несколько глотков остывшего чая и обратился к матери:

– Я без тебя добавлю пару-тройку предложений, и челобитная будет готова. Перед сном можно будет ее уже разложить по почтовым ящикам.

– Быстрый ты какой, Максимка, – одобрительно отозвалась мать. – Спасибо. Иди… Я зайду к тебе потом.

Тут сразу в два голоса Галя и Виктор обрушили на мать одни и те же вопросы:

– Какая еще челобитная? Вы что надумали?

Николаю Степановичу изначально не понравилась идея жены собрать деньги с жителей дома, сыграв на чувстве протеста против позаселившихся в доме кавказцев. Слово «челобитная» оскорбило его, и он решил слегка подтрунить над Ольгой.

– Будет воззвание к народу о сборе пожертвований на борьбу с врагами нашего дома.

Жена не вздрогнула от неожиданных колкостей супруга, а как-то застыла на мгновение, потом медленно повернулась в его сторону. Она и сама была немало смущена, но забавно растерянный вид мужа, его негромкий и даже чуть прерывистый голос вернули женщине смелость и невозмутимость истинной хозяйки дома, всегда готовой постоять за себя. С первыми же словами возмущения ее тусклый взгляд моментально оживился, опущенные уголки губ выпрямились, и даже брови вразлет вытянулись в одну ломаную линию.

– Тебе шутить можно. Тебе в спину не бросали пошлых слов, не хихикали вслед, не хамили на грубом непонятном языке. Они нарочно не здороваются… Ведут себя, будто мы овцы, а они чабаны. Буквально вчера парнишка из квартиры Сабира выбежал с ведром помоев на улицу и выплеснул их прямо у подъезда. У них, оказывается, забился бумагой унитаз. Я начала стыдить мальчугана: разве хорошо, мол, гадить там, где живешь. А он мне по-хамски: «Молчи, старуха. Я делаю то, что мне сказали сделать. Это мой дом. И я куда хочу выбросить мусор, туда и выброшу!». Я стояла, как оплеванная. Не знала, что дальше говорить. Язык проглотила. А он пошел наверх… Да так хлопнул дверью, что у меня в глазах заискрило… Я думала, дверь вылетит из подъезда. Спрашиваю вахтершу: «Анастасия Григорьевна, а вы почему молчите?!». Она капризно замахала руками: «Мне все равно. Жизнь дороже. Они пообещали накормить меня таблетками снотворными… Уснешь, говорят, и не проснешься».

– Наверное, я толстокожий, – укорил себя Николай Степанович. – Я на кавказцев никакого внимания не обращаю… Живу, не замечаю, будто их вовсе не существует. Других забот полон рот. Хотя, признаюсь, и мне они не по нутру…

– Когда они тебя достанут окончательно, как меня, тогда другие песни запоешь, – не переставала сердиться жена.

Галина, послушав родителей, догадалась: мать стремится приобрести квартиру бывшего соседа еще и потому, что не хочет жить на одной лестничной площадке с понаехавшими грубыми «южанами». Ситуация щепетильная, конфликтная. Но и она сама вряд ли смогла бы согласиться иметь среди соседей жгучих и непредсказуемых кавказских парней. Лучше свои, пусть тоже хамоватые, склонные мусорить где попало, заваливающие подъезд и двери окурками, но все же они свои. Вменяемые. Отходчивые. С ними и поругаться не боязно, и наладить контакт не трудно. А с лицами кавказской национальности ей приходилось сталкиваться, и всегда они отличались непредсказуемостью, лукавством и излишней горячностью.

– Да чего там говорить, конечно, хорошего мало, когда ощущаешь себя в резервации, когда вокруг тебя чужаки, да еще и говорящие на языке шпаны, – высказала свою позицию Галя, поддержав тем самым длинный монолог матери.

– Шпаны и у нас, русских, хватает, – робко возразил отец. – Шпана у нас взращивается…

С языка Николая Степановича чуть не сорвалось слово «телевидение»… Именно этот «черный ящик» он считал фабрикой по размножению и взращиванию бездуховной и аморальной молодежи. Но от привычного своего обвинения в адрес телевидения он воздержался, так как сработал внутренний тормоз, появившийся у него после постоянных просьб старшей дочери Лизы – не критиковать место работы ее Валерика. Потому он после небольшой неловкой паузы решил назвать другого растлителя молодежи:

– Государством.

– Папа, обвинять молодежь – удел стариков, – съязвила Галя. – Притом древняя профессия. Вспомни Тургенева «Отцы и дети». Молодежь сегодня разная: и тупая, и образованная. Мы, между прочим, с Виктором тоже молодые.

– Вообще-то в нашем доме всегда жило много молодых ребят и сейчас живут, – решительно не согласилась с выводом дочери мать. – Но таких массовых безобразий, такого цинизма, неуважения к старшим я не замечала.

– Растление растлению рознь, – менторским тоном заявил отец. – В годы моей молодости были выродки, но их ругали за то, что они воровали яблоки в садах. Для воспитания их, видимо, был снят фильм «Тимур и его команда», где садовый вор Мишка Квакин был отрицательным героем… А нынче молодежи показывают фильм «Бригада», в котором ее учат: хочешь жить красиво, иметь иномарку, деньги, тогда иди в криминал. И после этого фильма во многих школах и институтах появились аналогичные «Бригады». Для них убить ветерана войны – как муху газетой прихлопнуть. Вчера по телевидению показали одного выродка, воспитанного на фильмах разврата и сплошных убийствах… Ему нужны были деньги на выпивку, а мать не дала. Тогда он вскипятил чайник, схватил мать за волосы, оттянул голову назад и стал заливать ей в рот кипяток. Стоило чайнику опустеть, он снова начал кипятить воду, так как мать была еще жива…

– Какие ужасы, папа, ты рассказываешь, – поморщилась Галя.

– Ужасы, – согласился отец. – Но ведь вы, журналисты, демонстрируете их нам. Они не выдуманы, они заняли прочное место в нашей постыдной, прогнившей жизни.

Николай Степанович сел на свой конек и не мог сдержаться, чтобы не пройтись резким словом по телевидению.

– Это ваше телевидение, современное, демократичное, которое вы боготворите, призывает нас, жителей России: «Любите себя!». А надо, как раньше было: «Любите Россию». Даже песня такая была: «Любите Россию…».

– Да кто ж сегодня не любит Россию? По-моему все любят…

– Любят. Еще как любят! Одни с любовью грабят и вывозят природные ресурсы, другие любвеобильные превратили культуру в шоу-бизнес… И все забыли слова Геббельса: «Чтобы уничтожить народ, надо уничтожить культуру!».

– Понятно. Вам, старшему поколению, нужна цензура… Нам так и пишут в газету – прекратите дебилизацию народа, создайте общественный совет при телевидении, который будет…

– Знаешь, дочка, – вскипел отец. – Это вы за цензуру, вы требуете создания общественного телевидения, будто оно будет для народа. Миф – очередной… Если телевидение будет для народа, страна другой будет. Я считаю, можно обойтись без введения цензуры, создания контролирующих советов для газет и телевидения… Достаточно назначить на телевидение нравственно здорового человека, патриота… Например, писателей Валентина Распутина или Василия Белова. Это оставшаяся в России совесть нации. Они-то и сделают телевидение нравственным, патриотичным, нужным помощником нашей молодежи.

– Ты уверен?!

– Абсолютно. Посмотрите, как взъерепенились против свободы печати ваши так называемые звезды эстрады, когда фотографы стали публиковать снимки их любовниц, голых задниц, дорогих застолий с икрой и балыками… А зачем протестовать? Это же ваша настоящая жизнь, не придуманная фотографами… Это ваша развратная сущность, серенькая душонка. А вот Валентина Распутина, как ни карауль, из-за какой замочной скважины ни подсматривай, снимков позорных не получите… Его жизнь совершенно другая, и она нравственна, чиста, о ней только хорошее и можно сказать на радио или показать по телевидению.

Беседа мужа о ненавистном ему телевидении могла длиться еще дольше, до ночи, до отъезда домой Гали и Виктора, если бы Ольга Владимировна не предприняла попытки остановить ее. Николай так увлекся, что вопрос о деньгах для покупки квартиры мог вообще не возникнуть. А ей хотелось не откладывать его на потом, решить проблему разом, за один присест.

– Бог с ним, с телеящиком этим! – сказала она, выводя разговор на нужную тему. – Не включай, не смотри его – и ничего не случится. А вот если мы квартиру не купим, то случится беда… Галя упомянула про резервацию… Так вот мы в ней уже почти оказались. «Чернота» скупает квартиры в доме, будто семечки… И когда за стенкой у нас поселятся друзья Анзора – будет сплошная резервация.

Ольга Владимировна на секунду замолчала, перевела дыхание, подумала и решительно добавила:

– Галя, нужно, чтобы вы с Виктором нам помогли.

– Помочь? Вам? Но как?

– Мне не следовало бы затевать этот разговор… Но ты видишь сама, какая у нас беда в семье… Анзор этот прёт. Будь он неладен. Но и кроме него есть основания, которые побуждают нас с отцом думать всерьез о покупке квартиры и просить вас помочь нам с деньгами…

– Мама! – взмолила Галя, намереваясь остановить разговор о деньгах.

– Не перебивай, – вежливо попросила мать, положив руки на стол. – Дослушай. Максимке уже нельзя жить за перегородкой. Он взрослеет не по годам. Да и за ней Маше с Лизой тесно. А если Лиза замуж выйдет? Где ей жить? Ну и мыс отцом спим уже сколько лет не в спальной, как бы хотелось, а в его пыльном кабинете. В общем, куда ни кинь – спасение семьи – в новой квартире. Я знаю, вы долгие годы копили деньги на машину…

– Мама, как ты можешь…

– Я заканчиваю. Вы хотели эту машину приобрести… Виктор давно о ней мечтал. Но, мне кажется, вы меня простите, старую дуру, лучше будет, если машина подождет немного, а мы купим квартиру.

– Ну уж нет, – вознегодовал, округлив сердитые глаза, Виктор. – Зря вы, Ольга Владимировна, за меня все решили. Да я… Да у меня… Мне машина эта уже по ночам снится. Я с детства мечтал ее купить. Сплю, а вижу себя за рулем…. Нет уж, от вашего предложения я отказываюсь.

– Успокойся, Виктор, – требовательно заявила Галя. – Я думаю, наши деньги погоды не сделают. Мама, не обижай нас… Виктора, то есть.

– Я копил, копил, откладывал с каждой получки, не доедал, а тут такое…, – не утихал гнев Виктора. – Я, между прочим, теща дорогая и любимая, на двух работах порой вкалывал. И все – ради нее, ради машины. Да я уже на очереди в салоне стою…

Ольга Владимировна подождала, когда дети выговорятся. Она догадывалась, что болезненная денежная тема обязательно взорвет тихую жизнь ее семьи. Только рассчитывала все же на мирный исход. Однако миролюбивого обсуждения не получалось…

– Машину можно купить чуть позже, а квартира сразу уплывет, – попыталась разжалобить она зятя. – Тот же Анзор ее и купит.

– Мне до вашего Анзора дела нет.

– Но от него нам никакого житья не будет.

– Будет или не будет… Что за гадание? Вот машины у меня уже благодаря вам вообще никогда может не быть. Нет, давайте эту тему завязывать.

– И где же нам деньги найти?

– В банке. Все берут кредиты, и вы возьмите.

Когда Виктор упомянул слово «банк», Николай Степанович встрепенулся. Он, конечно, внимательно слушал жену и детей, но хотел занять нейтральную позицию. Не чувствовал в себе силы для убеждения, не припас тех аргументов, которые бы принял рассерженный Виктор. А встрепенулась его душа из-за простой вещи… Банк для него давно был навроде красной раздражающей тряпки. Как для быка с известной реакцией на эту тряпку.

Однажды он ходил в банк… Услышал про ипотеку, набрался смелости и пошел – взял кредит на покупку четырехкомнатной квартиры. Они долго жили в двухкомнатной. Но сын быстро рос и стеснительные сестренки требовали размежевания комнат. А как в двухкомнатной обустроить отдельный угол для себя с женой, для дочери и для сына? Никак. На кухне кровать не поставишь. Да и в зале, где принимали частых гостей, кровать, как временное явление, смотрелась инородным телом. Там частенько спал Максимка, и то после того, как уходили гости. После мучительных раздумий и взвешиваний «за» и «против», решил он взять кредит.

Так в четырехкомнатную квартиру пришло горе. Отдельными комнатами-то он обеспечил всех членов семьи, а вот расплатиться с банковскими процентами не смог. Проценты и пени по ним росли, как грибы после дождя. Вместо отпуска ему приходилось вкалывать на стройках богатых бизнесменов… Забыл и про выходные. Опять шабашил. Так потихоньку и рассчитывался. Но этих денег все равно не хватало… Долги росли. А тут еще в стране разразился кризис. Пострадал университет. Сократили зарплаты. Совсем в семье плохо стало. Питались пустыми макаронами да картошкой, присланной дедом Матвеем из деревни.

Банк отказался терпеть должников. Подал в суд. И как он ни доказывал самым справедливым судьям в мире, что влез в долги не по своей воле, что готов занять деньги у друзей и в конце-то концов продаст коллекцию минералов, чтобы расплатиться с банком, никто ему не поверил. Четырехкомнатную квартиру продали с торгов… На вырученные деньги он смог, слава Богу, рассчитаться с банком и купить трехкомнатную… Семья еле пережила тот кошмар. А он, разделяя одну комнату фанерной перегородкой на две, чтобы там разместились дочери и сын, радовался, ведь ему хватило оставшихся денег после банковского наезда не на двухкомнатную, а все же на трехкомнатную квартиру.

История хождения в банк врезалась ему в память на всю оставшуюся жизнь.

После проигранного суда будто что-то надломилось в жизни Николая Степановича, пропал интерес ко многому… Подорвано было и доверие к государству.

– В банки я никогда и никому не советую ходить, – сказал он, встав из-за стола и нервно пройдясь по залу от стены к стене. – Обдерут как липку. Сдерут еще и кожу, быстро и без наркоза.

– Виктор просто не знает нашу историю взаимоотношений с одним чудным банком, – заметила прежде молчавшая Маша.

– Я ему рассказывала, – призналась Галя. – Он просто забыл.

– Найдите нормальный банк, – вновь повысил голос Виктор.

– Мы не в Японии живем, – сострил Николай Степанович. – Где кредиты дают под ноль процентов. Можно, правда, встретить банк со ставкой в один процент. А у нас кругом – запредельные шестнадцать процентов.

– Я видел двенадцать.

– Ну и как я с небольшой своей зарплатой, с двумя неработающими детьми смогу выплатить эти двенадцать процентов?

– Тогда ищите другие варианты. Но свои деньги я вам не смогу одолжить. Не обижайтесь. Не сегодня, так завтра придет машина… Она заказана. Я обещал ее выкупить. Залог уже внес.

– Ладно, Виктор, завершаем этот разговор, – рубанул рукой воздух Николай Степанович. – Машина – это хорошо… Покупай. Будем ездить в деревню. Забудь про нынешние наши недопонятки… Мы на тебя не сердимся.

– Может, вы еще подумаете, дома обсудите? – вкрадчивым голосом спросила Ольга Владимировна.

– Мама, тебе хочется, чтобы мы еще и дома ругались из-за этой квартиры? – осуждающе заявила Галя.

– Из-за машины, – язвительно уточнила мать.

– Ой, мама, и остра ты на язык, – захохотала Маша. – Разве не видишь, что им машина дороже всего…

– Знаешь, сестренка, вот заимеешь свою семью и будешь командовать ей, воспитывать всех, как захочешь, – прикрикнула Галя на Машу.

– Неужели машина может рассорить вашу семью? – спросила Маша, обнажив в насмешливой улыбке свои красивые зубы.

– Я не хочу ни с кем ругаться, хоть из-за машины, хоть из-за квартиры.

– И правильно, Галя, – тяжело, с затаенной болью вздохнул Николай Степанович. – Не надо по пустякам разводить скандалы. Зря мы с матерью затеяли этот разговор. Больше ничего подобного не повторится. Будем искать деньги там, где их можно еще найти.

– Нигде ты ничего не найдешь, – психанула Ольга Владимировна, понимая, что продолжение неприятного всем разговора приведет лишь к обострению отношений. – Деньги только у олигархов на полу валяются. А у нас на полу – голый линолиум. Правда, пыли нет. И то хорошо.

Вскоре Галя и Виктор попрощались с родителями и уехали, оставив тех в глубоких раздумьях, как о первом серьезном моральном расколе в семейных отношениях, так и о мрачных перспективах покупки квартиры.

Снял возникшее острое напряжение в семье вышедший из комнаты Максим. Он неожиданно предложил:

– Мама, я распечатал тридцать обращений. Пока этого хватит. Пойдем разнесем их по почтовым ящикам.

– А чего ты там дописал? – поинтересовалась мать, взяв в руки лист бумаги.

– Здесь всего девять предложений, – пояснил Максим, потрясая в воздухе пачкой бумажек. – Господа домочадцы, у нас есть желание купить квартиру, чтобы в ней жили те, кого вы не боитесь, но у нас нет денег. Если вы не одолжите их нам, то квартира уйдет в руки тех, кого вы не хотите видеть соседями и кого жаждете выселить из города.

– Нас не обвинят в разжигании национальной розни? – задал провокационный вопрос отец то ли себе, то ли сыну, то ли серьезно, то ли в шутку.

– Указанные намеком опасные жильцы не имеют национальности, – Максим отчетливо произнес те зазубренные слова, которые часто публикуются в газетах и в интернете. – Преступники, как известно, не имеют национальности.

Сомнение Ольги Владимировны – разносить или не разносить отпечатанные заявления по почтовым ящикам – быстро улетучилось. Если пройти по квартирам самой и поговорить с жильцами откровенно, то результат будет лучше. Люди давно в подъездах ворчат и ругают за глаза поселившихся в доме азиатов и кавказцев. Значит, поймут, войдут в ее положение… Но застать днем жильцов дома трудно, да и не каждый согласится пустить к себе на квартиру, не всякий решится заговорить с чужим человеком. Сегодня все живут в состоянии напуганности, подозрительности. Лучше пройти по подъездам, по этажам и рассовать не по почтовым ящикам сочиненное прошение о помощи, а воткнуть его в дверь квартиры.

Идея обойти квартиры вызвала интерес и у Максима. Конечно, кинуть бумажки в почтовые ящики можно быстро и легко… Но не все жильцы заглядывают в них, не все выписывают газеты. Обращение может пролежать там месяц, другой… А воткнутое обращение в дверь уже утром будет обнаружено и прочтено.

Максим оказался не только смышленым малым, но и шустрым. За полчаса он обежал все подъезды. Мать в это время обошла лишь один свой… К сожалению, ей никто из жильцов не встретился. Позвонить в какую-нибудь квартиру и пообщаться, чтобы предварительно узнать мнение о ее инициативе, она постеснялась. На улице властвовала ночь, люди готовились ко сну.

На следующее утро ей не долго пришлось томиться в ожидании реакции на свое обращение. Стоило детям и мужу покинуть квартиру, разойтись по рабочим делам, как в дверь позвонили…

– Извините, это вы писали? – спросил незнакомый мужчина в помятом пиджаке и протянул Ольге Владимировне ее вчерашнюю бумажку.

– Я писала.

– Вы это всерьез?

– Почему бы и нет?

– Всерьез хотите, чтобы мы помогли вам купить квартиру? Я готов… Вы знаете, у меня три высших образования. Сижу вот дома – ни работы, ни дела… Нашей власти я не нужен. А вот гастарбайтеры нужны… В общем, я буду вам помогать… Я поговорю с жильцами… А пока дайте мне сто рублей… Очень надо.

– На бутылку, что ли? – спросила сурово Ольга Владимировна, догадавшись, что к ней в гости пожаловал образованный алкоголик.

– Ну да, – признался мужчина, оттопырив слюнявые губы. – Голова трещит… Анзор какую-то гадость вчера продал.

– К Анзору и идите опохмеляться, – посоветовала, повысив голос, и двигая дверь на себя, чтобы захлопнуть ее.

– Подождите уходить, – завопил алкоголик. – Ну, пятьдесят дай…

– Мне самой нужны деньги. Ты же знаешь.

– Жалко, должно быть. Хочешь, чтобы другие помогли, а сама помочь человеку не желаешь. А вот Анзор и Сабир не жадные… Всегда не откажут, помогут… К ним хоть ночью приди, все равно не откажут – хоть выпить, хоть закусить. Вот они – молодцы, правильные ребята. А ты – неправильный, неинтеллигентный человек. Все. Ухожу. Я к вам не приходил…

В коридоре продолжительное время витал жуткий запах перегара и спревшей, давно нестиранной одежды.

«Вот и пришла первая реальная помощь…», – подумала Ольга Владимировна, пройдя на кухню и вволю там расхохотавшись… Давненько ее не тревожили алкаши. Еще и с тремя высшими образованиями. Подобных неудачников она встречала и в экспедициях. Человек имел пару дипломов, читал наизусть поэмы Некрасова, сыпал цифрами и выдержками гениальных ученых, но толку от него в работе было мало. Ни организовать людей, ни управлять поисковым отрядом, ни установить палатку – ничего он не мог. Только краснобайствовать и кичиться своим умом, вернее, своей начитанностью. Однажды такого ученого, всю экспедицию забивающего цитатами и мудрыми советами, оставили сторожить лагерь. Пришли после осмотра гор, а он сидит на сосне… Испугался росомахи. А та, наглая, залезла в палатки прямо на глазах у него и сожрала кучу продуктов, порвала спальные принадлежности и вообще перевернула весь лагерный быт. Зато напуганный дипломник с ружьем наперевес и двумя ножами за ремнем был, как всегда, румян и жизнерадостен.

Через час к Ольге Владимировне пожаловала в гости старушка из соседнего подъезда. Как только дверь распахнулась, и она вошла в квартиру в легком халате, шустрая, подвижная, так хозяйка поняла: этот человек пришел с добром. И точно. Ни о чем не расспрашивая, сказав пару приветственных слов, она протянула тысячу рублей, помятую бумажку, свернутую пополам.

– Больше не могу, – сказала она слезливо. – Пенсии едва хватает на лекарства да барсику на колбаску.

Ольга Владимировна догадалась, что барсиком старушка кличет кота. При этих словах она попыталась отказаться от денежной купюры.

– Одна тысяча – большие деньги, – сурово и глухо промолвила гостья. – Но я не обеднею. Я от чистого сердца. Все помогают, и я помогу. Я вас знаю, давно приметила, из-за дочки вашей… Особо скажу – спасибо вам за нее, за дочку… За Машу. Она частенько помогает нести мне сумку с магазина. Увидит, подойдет и обязательно поможет… Добрая она у тебя.

Почему старушка решила, что все жильцы дома уже откликнулись на ее беду и помогли с деньгами, Ольга Владимировна понять не могла. Решила признаться, поправить гостью.

– Хоть вы и первый человек, одолживший нам деньги, и спасибо вам за это, но все же не надо отрывать от себя последнее…

– Деньги требуют аккурату, – изрекла старушка. – Убери их. И запомни, дорогуша, копейка к копейке – так и рубль наберется.

– Спасибо вам. Давайте я запишу вашу фамилию, адрес, дам расписку… И как только у нас появится возможность, мы вам вернем ваши деньги.

– Вернете – хорошо, не вернете – тоже не обижусь.

Прошло еще несколько часов. Время ожиданий, время томлений… Уже люди потянулись на обед, а в квартиру так больше никто и не позвонил. Опечаленная бесполезным ожиданием, Ольга Владимировна с интересом смотрела на бабушкин денежный взнос, изучала на дорогой бумажке картинку с памятником Ярославу Мудрому и подбадривала себя, что начало все же положено… Сказать себе, что худо, ой как худо начался день, она не решалась. Домысливала иное. Раз нашелся один добрый человек, принес, оторвав от нищенской пенсии, одну тысячу рублей, значит, придет и второй, одолжит еще больше.

На улице неожиданно испортилась погода. Полил мелкий дождик. Ольга Владимировна постояла у окна, дожидаясь, когда он кончится…. И, не дождавшись, взяв зонтик, решила осуществить запланированный выход в магазин. Надеялась она в этот поход не только купить продукты, но и встретить кого-нибудь из жильцов дома, поговорить о своей квартирной затее.

С обратной стороны на коврике у дверей лежал почтовый конверт. Она лениво подняла его, открыла и ахнула… Там лежали три купюры по пять тысяч рублей и записка с двумя страшными словами – «Смерть чернож. м!». Сверху на листе была начертана фашистская свастика. А внизу на записке вместо подписи красовались крупные каракули «Три мушкетера».

Озноб охватил сердце Ольги Владимировны. В ее семье почти все погибли на войне. Фашистский ненавистный крест она с детства воспринимала как большую беду, знак бесчеловечного злодейства, государственной чумы. С первых же секунд было ясно, что конверт подбросили молодые ребята, охваченные дурным националистическим чувством мести тем, кого они по каким-то причинам возненавидели… Ей знакомо было чувство ненависти. Оно распространялось на немцев-фашистов, прибывших в ее страну с кровожадными намерениями, оно распространялось и на тех азиатов и кавказцев, понаехавших в ее город из разных стран и лишивших ее безопасности, комфорта и самостоятельности. Но она так же брезгливо и злобно относилась к парням, рисующим на заборах фашистские знаки и выкидывающим по-эсэсовски вперед правую руку для приветствия и ради забавы.

Записка с ненавистным крестом выпала у нее из руки на пол. Она долго валялась там, пока Ольга Владимировна собиралась с мыслями, как поступить с деньгами, жгущими руку. Брать их от бесшабашных националистов – значит, запачкаться, согласиться с существованием среди них добрых ребят, желающих помочь другим в трудную минуту. Лучше вернуть деньги… Но как найти их владельцев? Адрес на конверте отсутствовал.

Она решила потревожить вахтершу. Вдруг та запомнила, кто из ребят входил в подъезд. Наверняка кого-нибудь она раньше видела, ведь часто гуляет возле дома.

Догадка ее сработала. Как только Ольга Владимировна спустилась к вахтерше, показала ей конверт и рассказала о своих переживаниях, так сразу получила нужный ответ.

– Кажись, один Володька, который из последнего подъезда, заходил сюда, – без особого труда вспомнила Анастасия Григорьевна. – Студент. Здоровый такой. Вежливый.

– Так вы его знаете? – радостно спросила Ольга Владимировна.

– Как же не знать, знаю. Я, мил человек, почти всех жителей в доме вижу не по одному разу… Пусть в разных подъездах они живут, но за долгое проживание здесь почти всех узнаю в лицо.

– Замечательно. Тогда я могу вас, Анастасия Григорьевна, передать этот конверт с деньгами, как его увидите, передать ему обратно.

– Передать-то можно, да зачем? Вы же сами говорите, деньги нужны для дочкиной квартиры.

– Да вы посмотрите, что они нарисовали тут, – Ольга Владимировна вытащила из конверта записку, развернула ее и показала фашистский крест вахтерше.

– Вот паршивцы, ну и паршивцы! – мгновенно вырвались у вахтерши слова негодования. – В институт ходят, а ума с комариный нос. Только причем тут деньги? На них-то креста этого нет?!

– Да о чем вы говорите, Анастасия Григорьевна?! Дело в другом…. Не хочу брать эти деньги… Не хочу. Передайте их, пожалуйста, этому парню.

Дождик на улице сеялся все мельче и мельче, за березами в парке на мгновение заиграло ласковое весеннее солнце.

Всю дорогу в магазин и обратно она думала: правильно ли поступила, а как оценит ее поступок муж, когда узнает о возврате денег в тот момент, когда важна любая лишняя тысяча рублей? Тяжелая сумка резала мягкую ладонь, и она часто перекладывала ношу из одной руки в другую…

Мысль о покупке квартиры продолжала преследовала ее до самой двери подъезда. Конечно, женское сердце не живет без переживаний. За свою долгую и счастливую жизнь с Николаем она попадала в разные житейские ситуации, переживала многочисленные конфликты на работе, и всегда верила в счастливый исход… Так и происходило. Сегодня же тяжелое беспокойное сердце подсказывало: счастье в этот раз пройдет мимо них, денег на квартиру они не соберут.

Уставшие ноги Ольги Владимировны едва передвигались по улице. Вблизи нее мелькали какие-то холодные, нелюдимые лица.

У магазина Анзора она заметила знакомого мужчину с тремя высшими образованиями. Пьяноватой походкой он бесцеремонно барабанил в стеклянное окно и в дверь, но продавец его не впускала.

На вахте ее поджидала Анастасия Григорьевна. Ее большие глаза глядели прямо, но грустно, а веки иногда слегка щурились, и в эти секунды взор ее становился пугающе строгим. Она переминалась на месте, по-прежнему не пряча глаза, затем вытащила из ящика знакомую бумажку и протянула ее Ольге Владимировне. Та узнала свое обращение.

– Знаешь, ты только ушла в магазин, а ко мне забежала Татьяна из соседнего подъезда, с третьего этажа, – взволнованно заговорила вахтерша. – Как начала тут орать, ногами сучить… Какое вы, мол, право имеете вымогать у народа деньги? Я ей объяснила, так, мол, и так, на Руси всегда в трудную минуту на помощь друг другу приходили. А она мне: «Ты, бабка, отличай помощь от мошенничества и не забывай: сегодня каждый сам за себя!». Швырнула мне эту бумажку перед носом на стол и скрылась.

Ольга Владимировна положила бумагу в сумку. Лицо ее побледнело и губы невольно стали подергиваться. Обвинений в мошенничестве она никак не ожидала услышать. Впервые за всю жизнь подобные, дурно пахнущие слова, в ее адрес были произнесены.

– Да разве я кого принуждаю деньги нести? – почти слезливым голосом, растерянно пояснила она. – Я же ничего не скрывала… Написала – это добровольная поддержка. Деньги мы потом вернем…

– Вообще-то люди нынче разучились помогать друг дружке, – капризно заявила Анастасия Григорьевна. – Больше радуются чужой беде, чем успеху. А деньгами выручать, голубушка моя, так вообще считают делом зряшным, убытком для себя.

– Я же говорю: мы вернем все до копейки.

– Я тоже говорю: не то нынче время, не верят люди никому.

– Как же жить и не верить?

– Ты меня спрашиваешь? А мне-то откуда знать? Только я вижу: живут без веры и мучаются, страдают от безверья. В Бога искренне не верят, постоять со свечкой в церкви еще могут, а жить с верой – на это сил не хватает А ты хочешь, чтобы кто-то еще и людям верил?!

– Вы, выходит, Анастасия Григорьевна, в церковь ходите?

– А чего же мне не ходить в церковь-то, если ноги сами меня туда несут?! Старая я, помирать все равно придется, а без Бога как же можно помирать?!.. Без Бога нельзя ни жить, ни помирать, Ольга Владимировна. Никак нельзя.

– Но не все же приходят к Богу?

– Все придут. Бог милостив, он добрый – подождет каждого.

За пустым кухонным столом Ольга Владимировна просидела, размышляя над словами вахтерши о безверии людей, полчаса, пока из школы не пришел Максим. За ним в квартире появились Николай Степанович с Машей. Они пришли вместе, потому что отец наконец-то выбрался в театральное училище, посмотрел на занятиях несколько танцев в исполнении дочери и затем проводил ее до дома.

Радостный порыв Николая Степановича посвятить вечер за ужином беседе о растущем таланте Маши не увенчался успехом. Всякий раз, когда он пытался поделиться своими впечатлениями то об одном танце, то о другом, Ольга Владимировна перебивала его. И в конце концов семья была вынуждена слушать ее монолог обо всех эпизодах дня, связанных с получением денег.

Много времени и эмоций она потратила на пересказ истории с конвертом от «трех мушкетеров», которые начертали на записке почему-то не свойственный французским героям крест, а немецко-фашистский. При этом монологе Ольга Владимировна значительно подняла брови и пристально посмотрела на мужа. Он понял, что пацаны хоть и запутались в выборе кумиров, но посчитали нужным помочь чужим людям. На каждого «мушкетера» приходился один денежный знак. Выходит, собирались, думали, скидывались. Еще он догадался, что жена ждет поддержки ее поступка.

– У тебя на душе полегчало после избавления от конверта? – спросил муж.

– Полегчало, – призналась жена.

– Значит, ты поступила правильно.

И все-таки, как бы ни старалась семья поддержать дух и стремление матери осуществить задуманный план, вселить в нее уверенность, на следующий день она с опаской и тревогой ждала звонка в дверь. Тихо, несуетливо сидела в зале, смотрела телевизор и ждала… Но часы и минуты стремительно шли, а неожиданные гости не появлялись.

Пришлось рискнуть и пройтись по квартирам. Начала она обход с соседнего подъезда.

Первая же хозяйка, открыв дверь и узнав цель прихода, тотчас захлопнула ее, не пожелав даже разговаривать. Вторая выслушала просьбу и аргументы Ольги Владимировны, но наотрез отказалась поддержать ее деньгами. Понаехавшие всякие мигранты – и работящие, и слоняющиеся без дела, все воспринимались ею негативно. С чувством брезгливости она относится и к тем кавказцам, которые поселились в их общем доме. Но так как лишних денег у нее нет, то и оказать помощь нечем.

Зато третий жилец дома, старик со шрамом на лице, сразу дал десять тысяч рублей, как он выразился, – «на борьбу за безопасное жилье». Он усадил вошедшую к нему расстроенную от первых неудач Ольгу Владимировну в глубокое кожаное кресло и поведал историю своей жизни. Служил он в уголовном розыске. Боролся с преступностью… И потому знал не из газет и телевидения, какой рост насилий, убийств и грабежа в городе дает среда мигрантов и гастарбайтеров. Бывший сыщик возбуждал любопытство гостьи своим задумчивым и печальным взором. Видимо, служба в уголовном розыске напоминала о себе. Но никаких признаков личной ненависти у него к азиатам и кавказцам не было, просто к этой сложной категории приезжих у него сложилось служебное, должностное отношение.

Следующей удачей обернулась встреча с байкером. В его квартире все стены были увешаны картами, фотографиями, схемами, чертежами. На стеллажах вперемежку с книгами лежали неровные стопки журналов, а также огромное количество разных деталей и механизмов от мотоцикла, который, к счастью, в углу не стоял. Он – крепкий в плечах, широкогрудый, с шикарной копной волос на голове – представился кратко, но эмоционально: «Олег Кучкин, путешественник, вот-вот уеду в Австралию». Рядом с ним протирала запасные детали круглолицая, невеликого роста, простоватая девушка. Когда Ольга Владимировна поведала им смысл покупки квартиры, байкер попросил девушку достать из его кармана кошелек и дать деньги. Она же за него и расписалась в ведомости, где была зафиксирована сдача пяти тысяч рублей.

Австралия давным-давно манила к себе Ольгу Владимировну. Были мечты о ней, книжки, разговоры… Но поехать туда случай так и не помог. Единственный раз в единственную страну она попала с мужем – в Монголию, и то с экспедицией. Но те два месяца пребывания в чужой и дикой природе надолго врезались в ее память. Байкер почувствовал интерес Ольги Владимировны к Австралии, потому коротко рассказал о том, почему он с друзьями решил осуществить мотопробег по этой загадочной стране. Перед ее уходом он заверил, что по возвращению из далекого похода он будет готов вновь выступить спонсором, так как на «родное дело» денег не жалко.

К вечеру Ольга Владимировна собрала тридцать две тысячи рублей.

Отчет перед семьей у нее в этот раз был выдержан в более радужных и оптимистических красках.

– Неужели соберем нужную сумму к приезду Петра? – полюбопытствовал Николай Степанович, не особо веривший в затею жены.

– Я завтра по другому подъезду пройду, – заботливо-жалостным голосом отозвалась Ольга Владимировна. – Многие, когда узнают, на что я беру деньги, не хотят и слышать про этих Анзоров в нашем доме… Нажились, говорят, насмотрелись…

– Значит, натерпелись?!..

– Кто же намерен терпеть их безобразия?!

Следующий вечер был интересен тем, что в квартиру Мазаевых пришел элегантный мужчина в довольно строгом и красивом костюме, сказавший о себе, что он «представитель точных наук».

Семья Николая Степановича вместе с ним после сытного ужина пила ароматный чай с травами, запасы которых хранились еще со времен экспедиций. За окном легкие тучи таяли в вышине. Все обещало постоянную нормальную погоду. Как вдруг на город рухнула яростная весенняя гроза.

Тревожные молнии за окном могли помешать разговору с гостем. Но инженер Борис Александрович оказался весьма коммуникабельным человеком и к тому же веселым, содержательным собеседником.

Делая осторожные глотки буро-коричневого чая, он выдвигал один проект за другим, как обезопасить мир русского человека от губительных для него перспектив – демографическое вырождение нации, повальная наркомания, проституция, продажа детей, появление нового поколения Иванов, не помнящих родства, для которых подмена подлинных духовных и культурных ценностей на фальшивые является гуманитарным благом.

– Еще я бы предложил создать банк помощи русским людям, – с удовольствием говорил Борис Александрович, физик, представитель точных наук. – Пора перестать смеяться над «местечковым патриотизмом», следует создавать городские, региональные банки. Туда будут приходить русские люди, жаждущие найти справедливость, но не имеющие денег на адвокатов, матери проституток, стоящих в гостиницах, и мечтающих бесплатно дать дочкам высшее образование, фермеры, которые везут на наши рынки дешевые и экологически чистые овощи и фрукты, а кавказцы скупают у них весь товар на корню и затем впаривают нам баснословно дорогие яблоки, картофель, чеснок, огурцы.

Благодушный поначалу Николай Степанович тут же насторожился, но выдержал паузу, пренебрежительно дернул плечом, и заметил:

– Идея-то понятная… Вроде кассы взаимопомощи. Только в нашей стране все, как всегда, извратят, разворуют… Да и никто денег на такой мифический банк помощи не даст. Нашим олигархам лучше лишнюю яхту за рубежом купить или в футбольную иностранную команду денежки вложить, чем о своем народе беспокойство проявить.

– Вы знаете, на чем делает деньги команда Анзора Мамедова? – инженер бросил на хозяина квартиры взгляд, полный такого упрека и такого негодования, что тот был почти сражен. – Говорят, на убийстве одиноких стариков в городе. Магазин – это для отвода глаз. Ловкие люди научились убивать нищих владельцев квартиры за их жилье. Узнают адрес одинокого беспомощного старика, приходят к нему и помогают уйти на тот свет, или увозят насильно в психбольницу, или обменивают его квартиру на заброшенный домик в деревне, или платят копейки и выбрасывают на улицу. Если у бандитов есть свой риэлторский криминальный бизнес, то у нормального горожанина должен быть хотя бы банк помощи…

– Сомневаюсь в действенности такого банка, – равнодушно возразил Николай Степанович.

– Скоро русским людям некогда будет сомневаться. На Дальнем Востоке на смену русским идут китайцы, в центральных регионах России – кавказцы. Они пассионарии… И они не остановятся, не уймутся, будут заселять наши территории… И делается это не обязательно по приказу, а скорее всего по их внутренней потребности, законам жизни, инстинкту самосохранения, замешанному на их вулканическом бурлении крови.

– Тут я с вами, пожалуй, соглашусь. Мы, как нация, утеряли пассионарность. Пишут кругом про отсутствие национальной идеи… Глупость. Она есть. Проста, знакома для каждой страны… Русские должны остаться русскими. Если французы хотят быть французами, остаться ими в глобальном мире, гордятся своей историей, то почему мы, русские, не должны стремиться остаться русскими?! А ведь нация на грани самоуничтожения, саморазрушения… И спасти нас никто не может…. Помочь себе можем только мы сами. Но вот пассионарной поступи вперед, жажды сохранить свою культуру, историю, архитектуру, образ жизни – этого не видно. Мы перестаем ощущать себя нацией, мы не знаем, что такое быть русскими…

В жаркий и непредсказуемый спор двух мужчин никто не вмешивался. Лишь Ольга Владимировна изредка вставляла реплики. Молодежь то внимала заумным речам, то уходила в свои разговоры и раздумья.

Чем ближе беседа подходила к концу, тем спокойнее, сдержаннее была позиция Николая Степановича. Ему, ученому и думающему человеку, были ведомы и глобальные проблемы выживаемости русского народа, и беды тех же стариков, легальный отстрел которых начинался часто с обычного объявления в газете: «Обеспечим благополучную старость пожилому одинокому человеку. Предоставим пожизненную пенсию в размере 50 тысяч рублей за право наследования квартиры». Провокационный дух подобного предложения не всякий старик распознает… Убитый сосед Иван Никодимыч мог учуять подвох потенциальных убийц, но погиб от рук хитрых и изворотливых кавказцев. При знакомстве с подобными трагедиями одиноких людей он повторял поговорку о том, что можно спастись от чумы, но погибнуть от иной, совсем пустяковой болезни. Намеки Ивана Никодимыча он надолго отложил в своей памяти.

Ушел инженер Борис Александрович за полночь. Ушел, оставив на столе пять тысяч долларов. По нынешнему курсу – он дал в долг новым друзьям ровно сто пятьдесят тысяч рублей.

После такого щедрого взноса Ольга Владимировна расцеловала его в дверях. А когда шаги гостя стихли на лестничной площадке, она аж радостно взвизгнула и затанцевала на месте.

– Теперь мы точно объегорим Анзора и сами купим квартиру, – заявила она, притопнув ногой.

Пролетели еще два беспокойных дня.

Ольга Владимировна обошла почти двадцать квартир. Оптимизмом она уже похвастать не могла. В семейной копилке лежало порядка четырехсот тысяч рублей с небольшим… Не хватало еще полмиллиона.

Пересчитав вечером деньги, она поняла, что зря недавно хорохорилась, зря танцевала на виду онемевших от удивления детей.

Жители дома не скупились – давали деньги. Конечно, те, кто мог…. Но одалживали по одной, по три тысячи рублей. Они, к ее удивлению, все до единого знали о настырном поведении Анзора с его друзьями, прикупающими в их доме одну квартиру за другой. Но воспрепятствовать процессу скупки не могли. И хотели бы они дать Ольге Владимировне большие деньги, дабы насолить Анзору и воспрепятствовать его «оккупационной деятельности», да, увы, семейный бюджет не позволял.

Дружеское участие в беде еще раз проявил Алексей Константинович. Ему удалось уговорить родственников дать уже ему в долг пятьдесят тысяч рублей. При этом он не скрыл правды: на какие цели ему нужны деньги.

Через день должен был прилететь из Украины Петр Иванович.

Семья Мазаевых отсчитывала уже не дни, а часы. Ольга Владимировна постоянно пребывала в печали и в глубоком раздражении.

Никто не знал рецепта спасения. Николай Степанович готов был пойти в банк, в очередную кабалу. Запасные варианты найти полмиллиона отсутствовали.

Выход предложила буйная, вспыльчивая Маша. Она пожелала взять полмиллиона взаймы у самого Анзора. Ее неожиданное, сумбурное и дикое предложение взорвало и так неспокойную атмосферу квартиры Мазаевых. Из рук Ольги Владимировны аж выпала и вдребезги разбилась конфетница. Ошпарил язык горячим чаем Николай Степанович.

Напряженную тишину прорвал безмятежный, энергичный голос Виктора:

– Деньги, как говорится, не пахнут. Они то зло принесут, а то добро. Потому для доброго дела и у злодея, не говоря ему об этом, можно взять взаймы полмиллиона. Ежели он еще даст.

В квартиру Мазаевых влетел ветер раздора и самобичевания.

Никогда хозяин Николай Степанович не позволял семье доводить спор и всякие бытовые разногласия до буйного скандала, до мелочных обвинений и оскорблений. Ночь развела всех по своим горьким углам.

А в последний день ожидания приезда украинского гостя Маша принесла в дом и положила перед родителями на стол пачку денег, перетянутых резинкой.

– Здесь полмиллиона, – сказала она.

– Анзор дал? – взволнованно спросил Николай Степанович.

– Одолжил на год.

– Расписку потребовал, наверное?

– Расписку не писала. А вот покупаемую квартиру – в случае невозврата денег – пришлось заложить.

– Странная сделка.

– Другой не могло быть. Он спросил, зачем мне деньги… Я призналась. Он без занудства согласился дать. Лишь попросил гарантий, то есть залога. Через год не отдадим полмиллиона, придется купленную квартиру продать, размен какой-нибудь произвести, и ему вернуть его долг. Другого пути, как видите, у нас нет.

Слова Маши опровергнуть больше никто не пожелал. Пустая квартира Ивана Никодимыча вот-вот должна была обрести нового хозяина.

Глава девятая

– Закон подлости.

– Так не бывает.

– Еще как бывает! Посмотри на приглашения…

– Но так не должно быть. Маразм какой-то.

– Я и говорю: закон подлости. В один день приходят два приглашения на один и тот же месяц, да еще на одну и ту же неделю.

– Маша разрыдается. Она спала и видела Болгарию.

– Понимаю. Конкурс она не имеет права пропустить. Придется поездку мне отложить на неопределенное время.

– Да тебя американцы больше не пригласят.

– Пригласят. Куда они денутся?! Раз сейчас согласились принять, то и потом не откажут. Профессор Джеймс Харриган заинтересован объединить наши с ним научные подходы, усилия… Заинтересован избежать лишних разговоров о плагиате.

– Ты столько времени добивался этой встречи! К тому же тебя не поймет Алексей. Ты забыл, сколько сил он потратил на то, чтобы эта поездка состоялась?!

– А что делать? Денег нет. У Лизы начались проблемы с квартирой. Анзор намерен пустить ее с торгов на продажу. Он, хитрец, слово свое не сдержал. В эти дни, видимо, будет суд… Я уеду – и квартиру отнимут. Разве можно мне в этой ситуации куда-то ехать? Маша может, а я нет.

– У Маши еще сотня конкурсов будет, сотня поездок… А для тебя, я чувствую, это последняя возможность. И проект с алмазами не отдать иностранцам так запросто, и в университете на кафедре свое положение укрепить.

– Все. Решено. Чему не бывать, тому и не бывать. В России любой закон ненадежен, кроме закона подлости. Его-то никому не удалось обойти.

В семье Мазаевых так быстро еще не разрешалась ни одна неразрешимая проблема.

Сегодня Николаю Степановичу не повезло. Он возвратился из университета домой, а там его с грустным, разбитым видом встретила жена, держа в руках два письма. Молча протянула их, и он почему-то сразу догадался, что пришло долгожданное приглашение из Америки. Насторожило, а затем и взбудоражило лишь второе письмо. Оно было адресовано Маше. И Николай Степанович только собрался прочесть его, как жена пояснила – это вызов из Болгарии.

Он быстро сдался. Уступил дорогу дочери, хотя из месяца в месяц ждал приглашения поехать в Америку. Готовил себя к дальней поездке, к встрече с непонятными последствиями… Прочел несколько статей Джеймса Харригана, обновил знание английского языка. Даже не поленился заглянуть в учебник истории, чтобы на всякий случай выудить из него важные даты и имена, которые могут пригодиться в ходе неофициальных бесед.

Теперь все ожидания и волнения откладываются. Можно отдохнуть, расслабиться. И хорошо, что жена его поняла. Другая бы закатила скандал, устроила нервотрепку. Поезжай, мол, в Америку – и все, привези мне то-то и то-то… А Ольга смирилась с обстоятельствами. И от того, что жена не выступила в роли судьи, он вдруг впервые за многие, многие дни почувствовал тихую безмятежную радость на сердце и желание хоть действительно ненадолго расслабиться и забыть обо всем, что тревожило его в случае поездки в Америку.

По-другому восприняла отказ отца Маша. Два вечера подряд она настойчиво убеждала его изменить свое решение. Она даже в училище попросила найти себе замену. Но, получив от директора суровый выговор и отказ, вернулась домой с назойливой мыслью – найти деньги и ехать по своим делам обоим. А взять в долг можно опять у Анзора.

– Твоим издевательским предложениям нет конца, – возмутился Николай Степанович. – Суд на носу… Ты это знаешь?!

– Нет.

– Странно. Тебе твой Анзор разве ничего не сказал?

– А что он мне должен сказать? – возмутилась теперь Маша. – И почему ты со мной таким тоном разговариваешь?!

– Потому что твой Анзор заявил мне, что он отнес заявление в суд…

– Никакой он не мой.

– Он якобы больше не намерен ждать возвращения долга. Таким образом, квартиру Лизы мы скоро можем потерять.

– Почему?

– Анзор возьмет ее за долги. Я не знаю, какую бумагу ты у него подписала, когда брала деньги. Но ежели в ней указан другой срок возврата, да еще обещано отдать квартиру за долги, то считай, что он тебя красиво обманул. И в нашу квартиру он перевезет жить своего деда. Кажись, он так мне намекнул.

– Все не так. Все было гораздо проще. Он дал деньги, потом бумагу… Сказал: распишись, что вернешь долг. Я расписалась. И все.

– Объясни почетче. Что было написано на бумаге? Вспомни…

– И вспоминать ничего не надо. Я сама писала, что беру в долг полмиллиона рублей – и все…

– Непонятно. Если других приписок не было, то на каком основании он собирается отсудить у нас квартиру?

– Он пошутил, наверное, а ты всерьез подумал. Давай я все у него сама разузнаю. Хорошо?

– Разузнай. Осторожно так, чтобы его не злить… И не вздумай денег у него просить. У него, как у еврея, берешь рубль, отдаешь пять.

– Анзор – не ростовщик.

– Заступайся, заступайся за него, – проворчал Николай Степанович. – Он если не хуже еврея-ростовщика, то уж очень похож на него. Кроме денег, квартиры, еще и тебя в полон берет.

Встретил в штыки отказ друга ехать в Америку и Алексей Константинович. Сперва он устроил горячую головомойку коллеге в университете, затем примчался к нему домой и уже там продолжил читать нотации. Душа его кипела обидой, носившей не отстраненный, холодный характер, а имевшей как личностную, так и научную подоплеку. Все-таки Алексей был давним, испытанным другом, и геологическое открытие происходило на его глазах, и получение им искусственных алмазов действительно имело важное государственное значение. Встреча с американским профессором Харриганом могла пролить свет на то, каким образом иностранцы раньше русских застолбили «алмазное» открытие. Решилась бы и проблема с определением роли геолога Николая Мазаева в данном научном открытии.

Огорчению Алексея Константиновича не было предела. Вспомнились затраченные труды, время, происшествия, вспомнились и беспробудный сон на гальке лицом к огню, и всечеловеческая дружба геологов, заблудившихся в пасмурной тайге, вспомнились полосатые щуки невероятных размеров, тихие и опасные топляки на реке, пробившие дно лодки, собаки в ледяных сосульках на шерсти, жмущиеся по холодным ветреным ночам к спальным мешкам. Они трудно, но романтично жили в те времена. Их следы навечно остались в далеких краях… И теперь Алексей Константинович желал себе и другу одного – чтобы прожитая жизнь не пропала даром, а научные достижения обрели имена подлинных героев-первооткрывателей.

– Зачем отдавать успех тем, кто не видел снег на верхушках сопок, кто не промывал желудок отваром хвои? – вопрошал он. – Зачем? Американцы просто-напросто присвоили твое открытие, наши труды… Поезжай. Разберись. У тебя такие доказательства на руках!

– Кроме моего доклада, публикаций – других доказательств нет, – озабоченно возразил Николай Степанович.

– Для нас с тобой, может быть, доклад мало значит. Нам подавай экспедиции, отчеты, минералы, палатки… Доклад для американцев – это нечто другое, это мысли, идеи. Без них нет науки. Так что они не зря тебя пригласили. Поезжай! Не откладывай на потом… Куй железо, пока горячо. Денег нет? Соберем на кафедре.

Николай Степанович упрямо молчал. Еще один напор, еще десяток минут убедительного монолога, и он мог согласиться с другом, сдаться. А отступать было нельзя. На кону стоял вопрос с квартирой Лизы. Даже если Маша не давала письменных опрометчивых обещаний отдать квартиру за долги, все равно следовало ждать провокации со стороны Анзора. Последний разговор с ним служил подтверждением тому, что квартира для него вдруг стала важнее денег.

И, конечно, отсутствие этих проклятых денег тоже довлело над ним. Жена откладывала лишний рубль, экономила на продуктах, лишь бы скопить хотя бы часть той суммы, какую необходимо было отдать Анзору. Признаваться в безденежье другу он не хотел. Но и соглашаться на предложение «Соберем на кафедре» тем более не мог. В последнее время Николай Степанович увлекся репетиторством… Любопытное, захватывающее занятие. И главное – весьма денежное, прибыльное. Родители богатых бизнесменов без напряга и жадности платили ему щедрый гонорар за преподавание их детям химии и биологии, самых любимых его предметов. Прерывать такие важные занятия ему опять же было не с руки.

Николай Степанович сообразил, что разгорающийся живым огоньком разговор пора гасить. Нечего нарываться и множить неприятности. Безотказность хоть и не красит человека, но если окружающие люди грубо пользуются ею, то проку от нее маловато.

Вскоре два друга рассуждали о геологии, о науке беспросветной, но такой родной и нужной стране. Не преминули вспомнить и давние университетские безалаберные годы, когда они жили в одной комнате в общежитии и целыми вечерами мечтали о походах по тайге, где ветер гулко бродил и ворочался в соснах. А в это же время за стенкой одноклассники бесшабашно плясали под веселую музыку и орали на всю вселенную как мартовские коты.

Через пару недель Маша улетела в Болгарию.

Первый ее звонок из чужой страны мало походил на радостный крик души. В аэропорту пропал чемодан с костюмами. Восторг от встречи с иным миром и горечь от неожиданного происшествия смешались в голосе дочери.

Выручил Анзор. Маша позвонила ему, поведала горестную историю с пропажей. И пока в квартире Мазаевых разносился сочувственный говор, велся поиск решения дочкиной проблемы, Анзор отправил очередным рейсом самолета новые реквизиты для Машиных танцев.

Последующие телефонные разговоры касались впечатлений о Болгарии, потому уже дышали теплотой и радостью. К Николаю Степановичу даже на миг вернулось доброе расположение к Анзору. Душу бередила загадка: почему он так поступил, и главное, откуда у необразованного человека такая благородная реакция молниеносно найти выход из трудной ситуации?! Вот ему почему-то не пришла в голову идея послать самолетом нужные дочери реквизиты… А Анзор, пожалуйста, без труда выдумал и рискнул это сделать. Маша теперь в Болгарии не в расстроенных чувствах и с заплаканными глазами, а ходит с гордо поднятой головой, уверенная, готовая продемонстрировать свои коронные танцы. Дело, пожалуй, не в том, что у кого-то сердце заплыло жиром, и он попал в плен равнодушия и лености, дело в другом – в находчивости, в желании и умении творить добро.

Однако неординарный поступок Анзора недолго будоражил воображение Николая Степановича. Добрая мысль о нем оказалась весьма и весьма краткосрочной.

Вечером Николай Степанович выследил из окна момент позднего возвращения Анзора домой и направился к нему высказать слова благодарности за помощь дочке. Тот его радушно встретил, но провести в комнату отказался, изъявив намерение поговорить в коридоре.

Перекинувшись с ним несколькими словами, сказав спасибо за то, что он выручил дочку, Николай Степанович исчерпал тему визита.

Анзор стоял в двух шагах, задрав голову, с любопытством глядел, как отец Маши переминался с ноги на ногу и тяжело подбирал слова. Видимо, давняя неприязнь, недоверие сковывали гостя…. Вряд ли могло быть по-другому. Анзор давно видел и чувствовал, как Николай Степанович ловко держит его на дистанции, подавляет величием и ученостью, грубо говоря, указывает ему его место.

Они не так часто встречались, но и те короткие мгновения общения, которые происходили, не давали сомневаться: внутренний мир их слишком разнился, а понимание смысла жизни вообще разводило в разные стороны, и потому существующая дистанция между ними была непреодолима.

– Давно хотел узнать у Вас, Николай Степанович, почему с первого же моего появления в этом доме Вы плохо ко мне относитесь? – нарочито громко спросил Анзор, не скрывая своего раздражения и недовольства. – Почему бы нам с вами не договориться? Мы же можем…

– На каких условиях?

– На любых.

– Мне нравится ваша дочь. Я готов просить у вас ее руки…

– Надеюсь, она об этом вашем глупом намерении не знает?

– Почему намерение? Это мое решение.

– Вспомни первое явление Анзора народу. Чем оно ознаменовано было? Вырубкой парка… А там каждое дерево жильцами выращено. Там наша рябина росла… А магазин, который все жильцы по сей день обходят стороной, кроме алкашей… Сколько людей тебя просили – не строй. На всех ты начихал. Потом взялся за старика, участника войны… Убил у Ивана Никодимыча собаку. Да и сам он ушел на тот свет не по своей воле, при невыясненных по сей день обстоятельствах…

– Упрямый старик какой-то попался… Я ему: убери собаку, она гадит у подъезда, у магазина… А он будто не слышит. Вот Сабир и удавил ее…. Честно Вам признаюсь, я псину не трогал, это дело рук Сабира. Рябину вам я восстановил… Дважды ездил в питомник. А про магазин я вам так скажу – бизнес это…

– Убыточный.

– Ничего подобного. Кто вам сказал?… Ай-я-яй, неправда ваша…

Надменное поведение Анзора, издевательское хихиканье и кивание головой взорвали Николая Степановича. Что-то горящее, непредвиденное наполнило его душу и тотчас сдавило ее. Молодому парню следовало бы угомониться, припрятать лишние, раздражающие признания… А он хорохорился, пёр буром, пытаясь показать себя с лучшей стороны. Николай Степанович после таких дерзких потугов совсем озлился той встревоженной злобой негодования, коя была ему неприсуща.

Буквально двадцать минут назад он пришел в эту чужую квартиру с добрыми намерениями… Успел рассмотреть убогое убранство передней комнаты и даже посочувствовать хозяину, как тому удается коротать дни и ночи в тоскливой тишине необжитой квартиры. И все искренние чувства враз куда-то пропали. Появилось острое желание высказать правду… Ту правду, которую знали многие жильцы дома, но боялись ее… Нетерпение заявить ее вслух с каждой минутой все сильнее подгоняло его…. Он начал говорить, а волнение охватывало душу, внутренние тормоза не срабатывали и даже его известное врожденное чувство неловкости куда-то напрочь исчезло.

– Говорят, он у вас для другого бизнеса построен, – клокотал голос Николая Степановича. – Продукты – дело вторичное. А вот вредные курительные смеси, травки всякие, наркотики – никогда в нашей округе не водились, а тут вдруг появились. Жители жалуются на вас. Жалуются и на сам магазин… Недавно один мой знакомый спросил, почему Анзор не платит за пользование электричеством. Линию протянул к магазину, подключился… А счетчика нет. Я не смог ответить. А вот знакомый сходил в администрацию района и там ему признались, что твои друзья захватили наше ТСЖ, Товарищество собственников жилья, и повесили плату за электричество, потребляемое твоим магазином, на жителей всего нашего дома.

– Врет ваш знакомый, – огрызнулся Анзор. – Скажите мне его адрес, я схожу к нему, выясню, откуда такая ложь идет…

– Я назову адрес, а через неделю мой знакомый невзначай помрет от излишне выпитой водки.

– Не понял… Причем тут водка? Оставьте ваши намеки. И про травку, про курительные смеси вы ничего не знаете. Курево всякое продавать разрешено… Что касается травы, то это, наверное, вы цветы имеете в виду. Я открыл в магазине цветочный отдел. Маша ваша сделала такое предложение…. И я пошел ей навстречу. Зайдите, посмотрите, у нас есть уголок, где торгуют цветами.

– Анзор, извини меня, но я не верю почему-то твоей торговле цветами… Давай лучше о другом поговорим. Скажи, пожалуйста, ты недавно грозил мне отнять за долги квартиру моей дочери Лизы. Какой долг ты имеешь в виду?.. Маша давала тебе расписку о том, что взяла у тебя в долг полмиллиона рублей…

– Так это другой долг. Машина расписка тут не причем.

– Откуда другой-то долг образовался?

– У вас не один, а еще два долга передо мной, то есть перед Товариществом собственников жилья.

– Интересное дело. За какие это грехи я дважды задолжал?

– Посмотрите счета на уплату коммунальных услуг, за ремонт… Вы стали должниками и за свою квартиру, и за квартиру дочери Лизы.

– Мы исправно платим.

– Да в этом доме никто не хочет платить за наш ремонт…. Все стали должниками. Чтобы нам тут с вами не ругаться, сходите в ТСЖ завтра, вам там все разъяснят. А заявление в суд я уже отнес…

Уход Николая Степановича из квартиры Анзора сопровождался крепкими ругательствами.

Он не просто ушел, а умчался, не оглядываясь, с тревогой в сердце, с пугающими думами о неизвестных коммунальных долгах. Быстрые шаги привели его в квартиру – чистую, прочную, оживленную цветами, украшенную картинами. Брякнувшись на диван, он стал бранить себя за глупость, которая подтолкнула его пойти к Анзору. Нет ничего тягостнее сознания только что совершенного глупого поступка.

Ближе к ночи, когда звездное покрывало уже окутывает землю, а луна еще светит вполсилы, он успокоился. Рядом сидела жена, выспрашивала детали разговора с Анзором, шутила, наваливалась на него, приговаривая вполголоса, что никакой беды у них не предвидится, а долги на то и долги, чтобы их с трудом возвращать. Привычное доброе лекарство жены возымело действие… Глаза его потонули в тихой дреме. Ольга Сергеевна накрыла мужа пледом и ушла на кухню. Там она старалась не громыхать посудой, не хлопать дверью стиральной машины, оберегая сон.

Во сне он очутился в экспедиции. Палатку, где спал, бил мороз и колючий напористый ветер. Рядом лежал пес Верный. Он почему-то был один, без хозяина. Лежал, постанывал, кожей ощущая холодные потоки ветра. Николай постоянно наскакивал на него с вопросом, а где твой хозяин…. И вдруг на противоположном берегу реки с крутыми обрывами суглинков и поросшими редким колючим кустарником появился сердитый заросший Иван Никодимыч. Не успел Николай Степанович окликнуть старика, как тот вошел в воду и зачем-то поплыл к нему. А так как для преданного собачьего сердца не существует препятствий, то Верный бросился навстречу хозяину. Иван Никодимыч вышел из темной воды неожиданно сухим и бодрым и обрушился на него с беспощадным и торопливым выговором:

– У всех девчонки как девчонки, нормальные танцы пляшут, а твоей лезгинку подавай… Все по нашим городам ездят, а твоя по Болгариям катается.

Пытался Николай Степанович возразить старику, оправдаться, да исчез тот быстро. Глаза дрогнули, широко открылись, и он понял к радости своей, глядя в потолок, что эти непонятные слова никакого отношения к реальной жизни не имеют. Хотя заставляют задуматься, к чему они сказаны стариком, какой потаенный смысл вложен в них?

Утром Николай Степанович направился вместе с женой в контору Товарищества собственников жилья, находящуюся за железными дверями. Там скрывалась нераскрытая пока тайна их семейных квартирных долгов.

Два месяца назад Ольга Владимировна заходила в это шумное мрачное заведение. По коридорам шастали непонятные молодые люди, темнолицые, крепкие в плечах, в помятых кожаных куртках. Из дверей одного кабинета неслась чужеродная музыка. Перед кабинетом председателя Товарищества собственников жилья Михаила Авдеева она простояла довольно продолжительное время, потому успела наслушаться и непонятных кавказских слов, и жесткой монотонно-вульгарной музыки. На музыку все эти протяжные звуки едва-едва походили, ибо это была компиляция, хаотичное смешение стилей, интонаций, в общем, халтура и конъюнктура. На возникающий вопрос, почему в русском городе в русской среде так громко и навязчиво шумит пошлая иностранная музыка, Ольга Владимировна нашла ответ чуть позже, когда узнала, что в руководстве Товарищества собственников жилья одни лица кавказской национальности. Это признание прозвучало из уст последнего чиновника данной конторы господина Авдеева. Еще он обещал разобраться, почему строка «Ремонт и содержание жилья» в платежке за жилищно-коммунальные услуги для Мазаевых и большинства других жильцов дома вызывает недоумение, порой даже возмущение.

Авдеев отказался разъяснить и показать Ольге Владимировне, сколько денег за полгода было собрано с жильцов и на что они были истрачены. Чем больше говорил председатель ТСЖ, тем больше ее лицо наливалось гневом. Итог скандальной встречи тогда подытожил сам Авдеев, заявив в который раз, что вышло какое-то недоразумение, и они разберутся с завышенными расценками, и, конечно же, ответят, сколько и за какую работу было заплачено ремонтникам.

Ольга Владимировна решительно подошла к тому кабинету, где пару месяцев назад сидел знакомый начальник. На двери почему-то отсутствовала привычная табличка с указанием его фамилии.

Немного подождав и поразмыслив, она приоткрыла дверь, и смущенно спросила:

– А где Михаил Сергеевич Авдеев?

– Вместо Авдеева – Хамид Нухажиев.

– Кто?

– Председатель Товарищества собственников жилья теперь не Авдеев, а Хамид Нухажиев.

– А где Авдеев? Он обещал мне разобраться с платежкой. Он заместитель теперь?

– Нет. Заместитель – Анзор Мамедов.

– А к русскому какому-нибудь я могу попасть на прием?

– Мы здесь все русские, все россияне. Есть еще один заместитель Рашид Абдряхимов. Но его нет на месте. У вас какое дело?

– Говорят, у меня какие-то долги за квартиру. Я беседовала с Авдеевым. Он обещал разобраться, сделать перерасчет.

– Никаких перерасчетов. Подождите в коридоре, вас сейчас примет Хамид Нурдиевич Нухажиев. Жильцы вашего дома не платят за наши услуги несколько месяцев. Это безобразие.

– Почему это не платим?! – возмущенно заявила Ольга Сергеевна, пытаясь разъяснить свою правоту.

– Подождите в коридоре, – тотчас обрезала ее секретарша, высокая, с ярко накрашенными губами. – Сейчас вам все разъяснят.

Перед носом Ольги Владимировны резко захлопнулась дверь. Она едва успела отскочить назад, наступив на ботинок мужа.

– Кругом только хамят, а не разговаривают, – тяжело вздохнул Николай Степанович, усаживая жену на стул, припертый к стене. – Бедная страна!

«Секретарша хоть русская, – подумала про себя Ольга Владимировна, нервно поглядывая на часы. – Хоть дура дурой, но своя… Может, поможет разобраться?.. Чего там задумали эти черные?!».

Надежда семейной четы Мазаевых на то, что в Товариществе собственников жилья разберутся с неправильными квитанциями и завышенными ценами рухнула при первой же минуте общения с Хамидом Нухажиевым. Он махал пачкой документов, некоторые даже давал подержать в руке… И если муж молчаливо выслушивал обидчивые аргументы председателя ТСЖ, то Ольга Сергеевна сражалась с ним смело и бескомпромиссно, огрызалась, возражала всякой цифре и сумме, называя их «взятыми с потолка».

Настырности Хамида Нухажиева, его терпеливому повторению заученных аргументов и цифр можно было только удивляться. Но Ольге Владимировне становилось холодно от наглой уверенности чиновника, одиноко и тяжко, как это случается иногда без видимой причины при неожиданном попадании на больничную койку. Щеки ее пылали под влиянием его хамских обвинений в неуплате за коммунальные услуги и какой-то неосуществленный, но фантастически дорогой ремонт.

Обессиленная Ольга Владимировна уже не желала разговаривать с чиновником, достала запиханную под стул сумку, заерзала ногами, а Хамид Нухажиев упорно гнул свою линию. Настойчивой, активной позицией, выдавливая из себя иногда снисходительное сочувствие и излишнюю вежливость, он заставлял ерзать на стуле даже Николая Степановича, старательно следящего за спором, и редко подававшего голос возражения.

Перечисление председателем Товарищества собственников жилья денежных трат на ремонт и коммунальные услуги звучало не убедительно, а сами траты выглядели весьма неоправданными… Хамид Нухажиев четко оглашал договора подрядчиков и декларировал, куда ушли деньги жильцов дома… На ремонт крыши, мытье подъездов, помощь инспекторам водоканала, замену труб, разнос квитанций по почтовым ящикам, отправление документов в налоговую инспекцию…

– Мы каждый месяц вносили платежи, – негодовала Ольга Владимировна. – У меня сохранены все счета на оплату коммунальных услуг. А где ваши расчеты, где обоснованность цен?… Вы ремонтировали неведомое…

Женский крик в здании ТСЖ перебивала нарочито громкая музыка. И чем яростнее сопротивлялась Ольга Владимировна несправедливым выпадам Хамида Нухажиева, тем дерзновеннее и оживленнее становились звуки музыки. Секретарша с оголенными до плеч руками, игривой улыбкой то и дело заглядывала в кабинет, изумленно осматривала всех присутствующих и удалялась восвояси.

Ольга Владимировна забыла, что когда-то была стеснительной, а муж вообще поругивал ее за нерешительность… В разговоре с председателем ТСЖ она нечаянно обронила фразу: «Действия руководства ТСЖ – грабительские, а ваша личная цель – выжить нас из дома, отнять квартиру…». И когда визит подошел к концу, спор никакого положительного результата не дал, она повторила эту фразу еще раз. А Хамид Нухажиев, не сдержавшись, в сердцах выкрикнул то, о чем Анзор Мамедов уже говорил Николаю Степановичу:

– Вам ничего не остается делать, как продать квартиру дочери, вашей Елизаветы Николаевны… Тогда вы можете рассчитаться с нами. Учтите, суд будет не на вашей стороне, суд нас поддержит. Вы должны нам, повторяю, 143 тысячи…

В семье Мазаевых наступили мрачные дни.

Привычные разговоры за легким вечерним ужином о многообещающей поездке Маши в праздничную Болгарию, о предстоящей веселой свадьбе Лизы и Валерия перешли в плоскость одного спора: где найти деньги для расчета с ТСЖ и почему жильцы дома, ставшие все враз должниками, не возмущаются грабительскими ценами? Одна старушка во дворе поругалась, что у нее пенсия всего лишь двенадцать тысяч рублей, а за квартиру за месяц с нее требуют аж пятьдесят тысяч. Однако горькие, сердитые слова так и остались словами.

Характер Лизы стал резко меняться. Еще недавно расставшись с одиночеством, вся она светилась жизнелюбием, ожиданием нового семейного благополучия, а теперь в нее вселились раздражительность, сумрачность… Только что она глядела в глаза будущему мужу изумленно и радостно, а теперь ее взор потух, стал задумчив и грустен.

Неожиданно для всех помрачнел Николай Степанович. Он утратил всякий интерес к поездке в Америку.

Из деревни от деда Матвея пришел денежный перевод. Он прислал двадцать тысяч рублей в счет погашения долга за Лизину квартиру. Сообщил, что удачно продал несколько банок липового меда.

«Все образуется!» – заботливо-жалостным голосом успокаивала всех угрюмых спорщиков Ольга Владимировна. Хотя у самой на сердце кошки скреблись.

В день, когда почта принесла повестку в суд, семья Мазаевых собралась за ужином обсуждать дату назначения Лизиной свадьбы.

Бумажка с безрадостной вестью прошла через руки каждого молодого и взрослого и задержалась в руках хозяина квартиры. Последние дни Николай Степанович плохо спал. Он смотрел с красными от злости глазами на повестку и с затаенным ужасом тихо спрашивал сам себя:

– Неужели вот так все просто: липовыми платежами выдавливают жильцов из квартиры за долги?!

На дворе вдруг поднялся ветер… В открытую форточку послышалось, как он завыл зловещей мелодией, тяжело ударяясь в звенящие стекла. Ольге Владимировне эти завывания потревожили память, напомнили о том дне, когда она побывала в шумной конторе Товарищества собственников жилья, – точно такие же звуки она слышала там.

На тревожный телефонный звонок о помощи тотчас откликнулся друг семьи Алексей Константинович. Он примчался вместе с супругой.

Все вечерние часы ушли на поиск выхода из беспросветной ситуации.

– Помочь нам может только суд, – растерянно заявил Николай Степанович, поразмыслив над разными лихими предложениями, и, повторив, глядя на собравшихся за столом опять ту же мысль: – Без судебного разбирательства бесшабашного Анзора не остановить.

– Я завтра же отнесу встречное заявление в суд, – испуганно отозвалась Лиза и усердно зазвенела посудой, то и дело подкрепляя себя крепким чаем.

– В отличие от вас я был в наших знаменитых судах. Вот где моя душа более всего возмущалась несправедливостью, – сказал равнодушно Алексей Константинович. – Я навечно вынес вердикт: никогда не ходить за правдой в продажный суд.

– Если суд не дает человеку правды, где же ее искать?

– Только не в продажном суде, – настаивал Алексей Константинович, не скрывая своих чувств и разочарований. – Себе дороже. Я возненавидел себя за беспомощность, возненавидел за малодушие, возненавидел за наивность.

– И все же мы должны идти в суд, – простонал, сокрушаясь, Николай Степанович. – Дело не в расчете на авось… Просто другого пути, как заявить Анзору Мамедову, что он подонок, обманщик, у нас нет.

– Ладно, попарьтесь в суде, – засмеялся Алексей Константинович, теребя грубыми пальцами свой морщинистый лоб с широкими летящими бровями. – Я могу подсказать одного недорогого адвоката.

Хозяин квартиры тоже ухмыльнулся, но слегка пренебрежительно. Он догадался, о каком адвокате шла речь… Когда на их университет наехала одна коммерческая структура, то неизвестно откуда появившийся великовозрастный юрист, на голове которого вечно торчали дыбом грязные взъерошенные волосы, а на щеках дрожали маленькие ямочки, смело и грамотно отбил этот рейдерский захват. Происходило все достаточно любопытно и забавно. Стоило юристу перед заседанием выпить полбокала французского коньяка, а от дешевого он наотрез отказывался, как у него сразу появлялись дополнительные аргументы, а судья в этот момент терялся и признавал правоту университета. Но на следующий день «трезвомыслящему» юристу приходилось туго, его позиция трещала по швам и приходилось брать тайм-аут. В конце-то концов скандальное дело выиграл университет.

Лиза пошла в суд одна. Рядом в темном строгом костюме, с серьезным видом, суетился жених Валерий. Взяв в руки бумагу с образцом заполнения обращения в суд, Лиза поняла, что без подсказки и услуг упомянутого вечером юриста ей вряд ли удастся обойтись.

Судебная тяжба затянулась на месяц.

По просьбе юриста Николай Степанович запасся бутылкой дорогого французского коньяка. Однако дело шло напряженно. Впервые чувственный ароматный напиток не срабатывал. После каждого выпада раздраженной судьи в адрес Лизы как хозяйки квартиры, которая якобы не платит за коммунальные услуги из-за жадности, адвокат застенчиво склонял голову. За давностью лет волосы у него поседели, неопрятные пряди спутались, а из-под них испуганно глядели полуоткрытые глаза.

– Судье заплатили, – догадливо доложил юрист в кулуарах хмурой и обеспокоенной Лизе. – Дело дрянь. Иски Мамедова против других жильцов, оказывается, тоже удовлетворены. Всех принуждают платить. Заставят и нас. Но у меня созрел другой план… Мы подадим еще один иск… Второй. Иск на то, что ТСЖ создано незаконно. Я невзначай услышал здесь, что дело с этим именно так и обстояло.

Решение суда семья Мазаевых выслушивала почти в полном составе. Не пришли в зал заседания только Максим и Маша. Ольгу Владимировну увели домой под руки. В комнате, где ее сразу положили на кровать, долго пахло корвалолом.

Через неделю тот же суд отклонил иск Лизы к Товариществу собственников жилья, признав претензии Анзора Мамедова обоснованными.

Николай Степанович окончательно пал духом. Закрывшись в кабинете, он проклинал тот день, когда в их доме поселился вездесущий Анзор, когда пришлось занимать у него деньги. Больное воображение рисовало мрачную картину. В ближайшее время мог сработать план, озвученный Анзором, по продаже квартиры Лизы и возврате после этой сделки как денежного долга, так и денег за мифический ремонт и баснословно выросшую квартплату. Дочка-невеста остается без собственного жилья. Ее жених вряд ли сконфузится, начнет отказываться от свадьбы. Решение о бракосочетании вроде принято из искреннего чувства любви. Если квартиру продадут, то на оставшиеся вырученные деньги можно будет купить однокомнатную квартиру. Труднее будет объяснить людям, тем жильцам дома, которые скидывались, одалживали деньги именно под эту квартиру. Им хотелось одного – чтобы она не досталась кавказцам. А теперь ее будущее будет вполне определенно. Она достанется наглецу Анзору. И ему, старому геологу, познавшему страх, голод, походные болезни, придется при встрече жителей дома прятать от стыда глаза.

На помощь Николаю Степановичу и его семье-неудачнице пришел побитый адвокат. Он сдержал слово. Проигранный суд лишь раззадорил его. И прежде чем подать новый иск на то, что ТСЖ было создано незаконно, он узнал, что подобные иски при определенных обстоятельствах не рассматриваются… Разведав, что это за обстоятельства, он учел ошибки предшественников, и, собрав необходимые доказательства, все-таки подал тот самый важный и содержательный иск, в котором прозвучали несокрушимые обвинения в адрес создателей Товарищества собственников жилья – протоколы собрания подделаны, голоса жителей подтасованы. Оказывается, никто не создавал нового ТСЖ и тем более никакого собрания по избранию председателя ТСЖ не проводилось.

При подаче иска адвокат сделал громкое заявление, что он обязательно докажет, каким образом люди попали в ловушку недобросовестных Анзора Мамедова и Хамида Нухажиева, в ловушку их преступного ТСЖ. Он представил суду почерковедческую экспертизу, доказывая, что подписи жильцов, участвовавших якобы в собрании по созданию ТСЖ, подделаны. Кроме того, в липовых документах стояли подписи малолетних и даже умерших, например, участника войны Ивана Никодимыча.

В сборе свидетельских показаний адвокату помогала Лиза. Ей хотелось во что бы то ни стало отстоять свое законное право собственника жилья. Потому она первой обнаружила в документах подделанную подпись Ивана Никодимыча, затем первой пошла по квартирам узнавать, кто в действительности присутствовал на том злополучном мифическом собрании. Узнав от возмущенных жильцов, что ни в каком собрании по созданию ТСЖ и выборе его председателем господина Хамида Нухажиева, проживавшего год назад в подвале, а теперь поселившегося в одной из опустевших квартир, они не принимали участия, Лиза решила обойти все квартиры всех домов, попавших в ловушку пожирающего жильцов Товарищества собственников жилья.

В первые дни обхода ей помогала мать. У нее уже был обретенный недавно опыт хождения по чужим квартирам. Настоял на том, чтобы Лиза из соображений безопасности брала для подстраховки мать, конечно же, отец. Однажды вечером ему показалось, что за Лизой следует какая-то подозрительная тень. Чувство опасности подсказало: нужно быть осторожными и ходить по темным пустым подъездам только вдвоем.

Перед выходным днем, в пятницу, Лиза пришла домой раньше обычного. Быстро перекусив и не дождавшись матери, ушедшей в магазин за продуктами, она решила сбегать в соседний подъезд и пройти одной по квартирам, показать липовые документы создателей ТСЖ и разузнать у жильцов о подлинности их подписей.

Скорые, легкие шаги Лизы на лестничной площадке выдали ее одинокое присутствие. Перед широко распахнутой дверью, где жил Анзор, она резко остановилась.

– Куда бежим, Елизавета Николаевна? – раздался зычный, кислый голос Сабира, выскочившего ей навстречу.

Тотчас из дверей показалось тяжелое потное тело Анзора. Глаза его смотрели холодно и зло. Из отворота рубашки виднелась волосатая мускулистая грудь.

– Дайте пройти! – скомандовала Лиза.

– Не бойся, мы тебя не тронем, – бодро, нажимая на букву «т», прошипел Анзор. – Так, немного припугнем… Ты нам расскажешь, зачем ты собираешь подписи…

– Пропустите меня, обормоты, – вскипела Лиза. – Я сейчас закричу.

– Зачем кричать? – с усмешкой спросил Анзор. – Мы же тебя не режем, мы тебя спрашивать хотим.

– У меня нет желания с вами говорить.

– Скажи нам одно: для чего ты собираешь подписи жильцов дома?

– Я не собираю подписи, – призналась Лиза. – Я, наоборот, хочу доказать, что собранные вами подписи недействительны, поддельны. В суде тебе, Анзор, теперь не отвертеться…

Лиза пыталась проскочить рядом с Сабиром. Ей больше нечего было сказать двум парням, преградившим ей путь. Легко сделав шаг вперед, она вдруг наткнулась на сильную вытянутую руку Сабира. Вторая его рука крепко рванула ее за плечо и оттолкнула к стене. Ударившись головой о бетон, Лиза ойкнула и повалилась на лестницу. Ноги подвернулись, и, не выдержав тяжести падающего тела, понесли ее вниз по ступенькам…

Сабир молнией бросился догонять летящее вниз человеческое тело. Где-то на десятой ступеньке он удержал девушку. Голова ее, залитая кровью, моталась из стороны в сторону.

– Дурак, ты убил ее! – полушепотом застонал Анзор.

– Да не может быть, – испуганно начал выворачиваться растерянный Сабир, хлопая по щекам Лизы своей сильной ладонью. – Она сама стукнулась о стенку.

– Я вызываю «Скорую помощь».

– Зачем? Она, кажется, и вправду мертва.

– Может, ее спасут?.. Чего ты стоишь, как столб?.. Пускай разбираются врачи, полиция… Я-то ведь здесь ни при чем. Давай вызовем «скорую».

– Бесполезно.

– Так будет лучше. Мы как-нибудь выкрутимся, отговоримся…

– Нет, так будет только хуже. Делаем вид, что мы ее не видели, мы ничего не знаем…

– Надо же было мне с тобой, дураком, связаться…

Анзор ошарашенно глядел в пустые застывшие глаза девушки. Ни одна пощечина Сабира не могла заставить ее дышать. Похолодевшее бездыханное тело Лизы, прижатое к стене, пугало беспомощностью, застывшими, неподвижными руками и ногами. Из височной части головы по лицу и белой шее стекала струйка алой крови. Капли ее упали на пол… Тут Сабир спохватился, смекнул, что сейчас лестничная площадка покроется кровавым пятном. Он стащил с себя пиджак и укутал им голову девушки, не подававшей никаких признаков жизни.

Глядя на ужасную картину нелепого преступления, Анзор поморщился, его взгляд заметался по коридору. Обхватив голову руками, боясь появления посторонних лиц, он побежал вниз. Сабиру до этого прошептал, что пока он отвлекает вахтершу, тот пусть затащит тело Лизы в его квартиру.

Сабир быстро пришел в себя. Ему еще не стукнуло и тридцати лет, а на его счету уже значилось несколько убитых парней и девушек. Две с половиной недели назад он изнасиловал и задушил, а затем вывез за город тело несчастной безработной узбечки, и закопал ее втихаря в лесопарке. На том же участке покоилось и тело другой девушки, русской школьницы, над которой он так же надругался, задушил и закопал.

Положив обмякшее тело Лизы в ванную, хладнокровный и суетливый Сабир сразу решил, что его следует тоже вывезти за город в знакомый лесной уголок, превращенный им в кладбище.

– У меня есть место, где мы закопаем тело и там его никто никогда не найдет, – предложил он прибежавшему бледному, как гипсовая маска, Анзору. – Надо только как-то незаметно его вывезти. Вахтерша не засекла нас?

– Нет, – медленно и сипло ответил Анзор. – Я ее отвлек разговором… Она ничего даже не слышала.

– Тело надо разрубить…

– Что разрубить?

– Не понимаешь?.. Девку надо расчленить на части. Тело в ванной. Пока не закостенело, его надо разрубить, рассовать по мешкам…

– Зачем?

– А как ты незаметно вытащишь из дома труп?… Как незаметно положишь его в багажник машины?

– Так бы сразу и сказал. Давай ты все делай сам… Я вызову машину Сулеймана. В деревню к нему и увезем.

– Не надо Сулеймана. Это далеко. Я тут приметил участок ближе. Вызывай Руслана, пусть выручает, нечего в ресторанах сидеть… Ты ему сделал квартиру, пусть отрабатывает…

– Слушай, а чего ты все командуешь?..

– Не обижайся, дружище. Надо быстрее все следы замести.

Через час Анзор отвлекал вахтершу Анастасию Григорьевну. Вежливо отвел ее в свой магазин, пообещав подарить только что завезенные ароматные дыни и арбузы.

– Бабуля, забирай арбуз, – кричал он на весь двор громко, так, чтобы его слышали люди.

Легковой автомобиль Руслана стоял почти у самых дверей подъезда. Суетливый Сабир то и дело выбегал на улицу, пытливо всматривался в парк, и, не обнаружив прохожих, бросал в открытый багажник одну тяжёлую сумку за другой.

Не прошло и пяти минут, как оба преступника справились с загрузкой расчлененного трупа и умчались на машине в неизвестном направлении.

Вахтерша Анастасия Григорьевна долго любовалась крупным арбузом, лежащим на углу стола. Боролась с желанием съесть его на рабочем месте, чтобы не тащить тяжесть домой. Однако одолеть сомнения не удалось. Соблазн взял верх. Разрезав вначале арбуз пополам ножом, припрятанным в ящике стола, она отмахала себе толстый кусок сочной ягоды, впилась в него зубами… За этим сладким занятием ее застали и шедшие после работы жители подъезда, и сам Николай Степанович, держащий под руку Ольгу Владимировну, которую встретил у магазина.

Анзор домой не шел, ходил в раздумье взад-вперед возле своего магазина. Ему было жалко Лизу. В душе клокотал гнев… Он молча ругал Сабира за убийство, хоть и по неосторожности совершенное. Но назад ничего нельзя было вернуть. Сейчас нужно алиби… И он пошел быстрым шагом в центр города.

Поздно вечером, когда по улицам шмонал гулкий порывистый ветер, Сабир нашел его в ресторане «Генацвале». На лице Анзора по-прежнему царили недоумение и бледная растерянность. Бутылка красного вина, широкая тарелка с шашлыком и зеленью стояли перед ним на столе совсем нетронутыми.

Из подавленного состояния его вызволило лишь предложение Сабира выйти на свежий воздух, прогуляться по центральной площади.

Навстречу им шла веселая говорливая молодежь. Безмятежность сквозила на лицах многих парней и девушек. Почти у каждого в руках мелькали бутылки пива.

Неожиданно вдали, за памятником неизвестному герою войны, которого Анзор не помнил, читал не раз фамилию на цоколе и тут же забывал, послышалась знакомая мелодия лезгинки. Там, у памятника, горел Вечный огонь и стояли суровые гранитные плиты с именами горожан, погибших в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками.

Мелодия звала к себе. Он прибавил шагу. Раздвинув толпу молодых ребят, Анзор увидел перед собой в тесном кругу двух знакомых кавказцев, отчаянно изображающих в танце поединок отважных воинов. У одного во рту зубами был зажат длинный нож, далеко не похожий на кинжал. Другой лихо разрезал руками воздух и то и дело гортанно выкрикивал: «Асса!.. Асса!.. Асса!».

Круг расширялся, когда танцующие лезгинку перепрыгивали через пламя Вечного огня и натыкались за ним и за мраморной плитой на радостных зевак. Им дружно хлопали, их подбадривали.

– Ну что Анзор, покажи класс! – позвал в круг один из танцоров.

Барабан моментально наполнился энергией и разлился по площади ритмичной мелодией. Ему начал вторить, подыгрывать второй «инструмент», но не барабан, а большой бочонок из-под пива. В лад барабану захлопали руки собравшихся горожан, затем загрохотал перевернутый на землю пустой почтовый ящик. Кажется, весь вечерний город замер в ожидании выхода Анзора. Десятки настырных, любопытных глаз прошили насквозь его равнодушное лицо.

Минуту-другую он колебался… Но кто-то подтолкнул его в спину, и, увидев сзади себя разгневанное лицо Сабира, он выскочил к Вечному огню.

Всего две-три минуты он метался горным ветром по кругу. Руки налились свинцом, глаза по-орлиному высматривали танцующих рядом с ним кавказцев. Никогда ноги не несли его так легко и азартно, как сегодня. Перед глазами вдруг мысленно появилась Маша…. И он еще шире выбросил одну руку в сторону, зажав кулак другой руки у груди, затаившей дыхание. Губы его молчали. А ноги продолжали нести по кругу и выбивать такие фигуры, что публика ахала.

– И не стыдно вам устраивать пляску на святом месте?! – вдруг раздался невозмутимый голос какого-то старика, проходившего мимо сгрудившейся толпы. Рядом с ним брели две пожилые женщины.

Барабаны нехотя смолкли. Жидкое хлопанье ладошек постепенно сошло на нет. Остановились и танцоры.

– Шел бы ты, старик, домой, – сказал зло и угрожающе один из них.

– Оставьте старика в покое, – сурово выкрикнул Анзор, выхватывая из рук Сабира снятую с себя легкую куртку. – Уходим мы…

– Это же кощунство, – повторил грустно и настороженно старик, приглаживая дрожащей рукой свою лысоватую голову.

– Меня уже тут нет, – повторил Анзор.

Какая-то шальная мысль подсказывала ему, что сегодня он не прав. Во всем не прав… В том числе, и в том, что зря начал плясать на месте Вечного огня. Дед точно бы не одобрил его поступок. У него многие близкие родственники погибли в той далекой ужасной войне.

Молодежь поворчала, погневалась, но разошлась.

Еще более грустные мысли пришли к нему в те минуты, когда он добрался до дома, и, вытянув голову, заметил свет в окне Мазаевых.

На него нахлынуло чувство жалости. Анзор стоял в одиночестве и думал, как теперь жизнь пойдет завтра… Наверняка к нему нагрянет Николай Степанович. И ему нечего будет сказать отцу убитой дочки. Он может твердить те слова, которые выдумал Сабир, но они ему вовсе не нравились… Он не желал так глупо оправдываться.

Николай Степанович метался по комнате, чуя беду. В столь позднее время Лиза всегда находилась дома. А тут вдруг пропала… Семья Мазаевых сидела на кухне за общим столом, не притрагиваясь к чаю, в полном недоумении, поглядывая на стрелки часов, неудержимо бегущих вперед. Все прислушивались к тишине, ждали, когда за дверью раздадутся знакомые шаги Лизы. Изредка Ольга Владимировна просила мужа позвонить то подружкам дочери, то родственникам, а затем и жениху Валере. Никто Лизу не видел… Однако через час в квартиру Мазаевых примчались и расстроенная Галя с мужем, и напуганный Валерий.

На громко стучащих часах стрелки показали время: два часа ночи. Тут Николай Степанович догадался спуститься к вахтерше и расспросить ее… То, что он услышал от Анастасии Григорьевны, повергло его в шок. Оказывается, Лиза приходила с работы домой… Только вот она не знает, выходила ли она потом на улицу. Не заметила, так как пришлось отвлечься, сбегать в магазин.

Ему стало плохо. Перейдя в зал, он сел на диван и обхватил голову руками. Еще вчера он предупреждал дочь о подозрительной слежке, строго-настрого не велел никуда ходить одной.

– Значит, она пошла собирать подписи жильцов, – уверенно предположила Ольга Владимировна, присев к мужу.

– Мама, ты имеешь в виду поддельные подписи на фиктивном собрании ТСЖ? – спросила Галя.

– Да. Мы решили показать в суде заявления жителей, что никакого собрания по созданию ТСЖ не было, и все подписи – сплошная «липа».

– Давайте тогда пробежимся по квартирам! – предложил Валерий и направился к двери.

– Какие квартиры в два часа ночи?! – возразил Николай Степанович, подняв голову. – Люди уже спят давно.

Дом действительно был окутан сонной темнотой. Лишь в окнах двух квартир горел свет: в семье Мазаевых и у Анзора Мамедова.

– Звони в полицию! – скомандовала Ольга Владимировна мужу.

– И что я скажу?

– Пропала дочь.

– А вдруг она через час придет? Заболталась, может, у кого-нибудь…

Стрелки часов достигли трех часов.

– Звони в полицию! – вновь обратилась жена к мужу.

– Я знаю, что мне ответят… Мне скажут: пишите заявление, через три дня мы приступим к поиску.

В четыре часа ночи он все же позвонил. Услышал в трубке полусонный, недовольный голос дежурного.

– Чего вы раньше времени беспокоите нас по пустякам?! Дочка, может, загуляла, утром вернется… Если настаиваете, то приезжайте, пишите заявление. Через три дня, как положено, мы организуем поиск. Но я бы вам советовал подождать… Поверьте, у молодых такие ночные гулянки и пропажи сегодня сплошь и рядом…

К утру время пошло еще медленнее, тяжелее. Николай Степанович сидел на диване один, поставив локти на высоко поднятые колени, лицом к окну. Одна из лампочек в люстре под потолком частенько предательски мигала. Ольга Владимировна с детьми все же решили попить чаю, потому расположились тихо на кухне. Затаив дыхание, Николай Степанович прислушивался к их голосам, но мысленно думал лишь о не пришедшей домой Лизе.

Одиночество располагало к воспоминаниям. В своей поисковой работе ему часто доводилось брать старшую дочку с собой. И она всегда терпеливо сносила и холод в палатке, и долгую, изнуряющую ходьбу пешком под палящим солнцем. Но однажды она дрогнула, показала слабую сторону своего характера… Будучи в гостях у деда, они собирали грибы и забрели ненароком в болото с мертвой черной водой. Густой вечерний туман, заморенные березки, тревожный хлопот крыльев неведомых, тяжело летящих птиц, заставили бодрую Лизу испуганно прижаться к отцу. Они долго сидели в обнимку на высокой травяной кочке, и он рассказывал ей, какую громадную роль играют болотные угодья в жизни людей и животных. И когда отец с дочерью медленно побрели по сумрачному лесу, оставляя позади темную воду, с усилием опираясь на палки, она все оглядывалась назад… И чем дальше они шли, тем скорее оживало ее бледное холодное лицо, ее скорбные губы. С тех пор он знал, какой трусишкой может быть его старшая дочка.

Но сегодня он готов был забыть все плохие истории. Лишь бы она вернулась живой и невредимой.

После наступления шести часов утра семья Мазаевых стала разъезжаться по своим делам. Всех ждала работа. Последним оставил отца с матерью сын Максим. Он спешно отправился в школу, не забыв на пороге квартиры пожелать матери «поберечь себя».

Как только захлопнулась дверь, из уставших глаз Ольги Владимировны хлынули слезы. Горькие переживания беспрестанно сопровождались проклятиями в адрес Анзора и его компании. И муж, и жена чувствовали, что к пропаже дочери причастен этот приезжий горе-предприниматель.

Глаза Ольги Владимировны быстро опухли от слез. Учащенно забилось, заныло сердце… Она долго отказывалась выпить предложенный мужем корвалол… Но почувствовав, как тупая боль разливается по всей груди, и, поняв, что ей с каждой минутой становится все хуже и хуже, она приняла лекарство и прилегла на кровать. Скорый сон сморил ее… Уже в далеком забытьи она слышала гулкие слова мужа: «Олечка, ты только перестань волноваться, иначе опять попадешь в больницу!».

Николай Степанович сидел у изголовья жены, заметив, как она быстро уснула, хотел встать с края кровати, но силы оставили его. Лишь приложив некоторые усилия, он двинулся в прихожую, к телефону. Через пятнадцать минут у него должно было начаться совещание на кафедре. Ученики Алексея Константиновича разработали один из способов диагностики бриллиантов. Раз ювелирный рынок завален алмазами различного происхождения и возникла проблема, как отличить природный аналог от синтетического, то они занялись проблемой, как отличить природные цветные бриллианты от облагороженных. И, кажется, удача улыбнулась им. Молодые будущие геологи приступили к разработке единой системы кодов облагораживания. Интерес ко всем этим своевременным проектам у Николая Степановича был самый живой, неподдельный. Он вместе с Алексеем даже настоял на кафедре послушать доклад ребят. И вот теперь он позвонил другу, поведал о семейном несчастии и попросил провести совещание без него.

Алексей Константинович был крестным отцом Лизы. Ее пропажу он воспринял близко к сердцу. В телефонной трубке долго звенели его грубые выражения в адрес импотентной власти, позволившей своим и чужим бандитам оккупировать город, выкрадывать и насиловать детей и девушек.

Через пару часов после совещания, в минуты перерыва, он позвонил на квартиру Мазаевых и, узнав, что Лиза дома не появилась и не пришла на работу, он продолжил ругаться… А уже через час шустрый таксист примчал его к дому. Обняв за плечи рыдающую Ольгу, выслушав ее вопль о том, «почему на ее семью обрушилось такое горе», он сам прослезился и едва не заплакал.

Жалостливые вопли и причитания матери никого не могли оставить безучастными. Появившийся наконец-то в квартире участковый – суровый на вид, безалаберный, с отстраненным взглядом, но и тот склонился над Ольгой Владимировной, стал боязливо ее утешать.

– Что вы так убиваетесь, может, она еще и никуда не пропала… Может, вернется. Подождите плакать, зачем сердце напрасно надрывать?

После этих слов у Ольги Владимировны слезы полились градом, а ноги подкосились, и она тихо-тихо стала падать на колени. Муж успел схватить ее обеими руками, положил на диван, осторожно пропихнул под голову подушку, затем притянул голову жены к себе, пальцами вытирал слёзы и нежно прижимался щекой к ее щеке, слушая, как она дышит.

– Господи, что же нам делать? – завертелся юлой по квартире Алексей Константинович.

В ответ – тишина. Никто не знал, о чем говорить.

– Почему этот подонок Анзор пристал к такой мирной, добропорядочной семье? – снова раздался его крепкий сердитый голос. – Да я башку снесу этому Анзору, если с ней что-то случится.

– Вы зря всех-то не подозревайте, – замахал рукой участковый Акбердин, двигая вверх-вниз плечами, на которых сияли майорские погоны. – Отчего вы решили, что Анзор имеет какое-то отношение к пропаже Елизаветы Николаевны?

– А кто еще в нашем доме способен на всякие подлости, мерзости и убийства? – вскипел, взревел Николай Степанович.

– Да много у вас тут живет плохого народишку, – глубокомысленно заявил майор. – Есть кому подлость совершить и кроме Мамедова.

– Это вы бросьте, – прикрикнул хозяин квартиры. – Народ у нас добропорядочный.

– А еще живут бездельники, алкаши всякие… Да и хапуг, жадных до денег много. Заплатить долги за квартплату и то не хотят.

– Вот вы о чем! О долгах ТСЖ… Но мы не обязаны десятикратную плату вносить таким мошенникам, как Анзор. У них нет ни совести, ни чести, в глазах – одни деньги.

– Правильно. Нынче все деньги зарабатывают. Деньги у нас никто не отменял. Деньги у нас все определяют. Я вам уже говорил о этом…

– Вы говорили, что деньги выше закона…

– Нет уж, это не мои слова.

– Да вас, видимо, деньги тоже одурманили, тянут вниз…

– Деньги не гиря, тянущая вниз, деньги – воздушный шар, который тянет кверху.

– Страшный ты человек, майор, и совсем не нашенский… Такой же чужой, как твой любимец Анзор. Но когда-нибудь ты, майор, сорвешься с этого шара и разобьешь свою голову…

– Зря такими словами разбрасываетесь, Николай Степанович. Пострадать можете…

Нелицеприятная перепалка заметно перешла на повышенные тона и угрозы. Майор часто моргал глазами и пытался унизить хозяина квартиры, насладиться сознанием своего превосходства. У Николая Степановича появилось откровенное чувство брезгливости к оппоненту, с каждой секундой он чувствовал прилив бессильной ярости, но давать волю эмоциям сейчас он не имел права…

Майор попытался задать вопросы о том, куда и к кому могла вечером уйти Лиза. Но в этот момент Ольге Владимировне стало совсем плохо. Она схватилась руками за грудь и мучительно застонала, закрыла глаза, и тело ее съежилось в неестественной позе.

– Врача, Коля, вызови скорей врача, – попросила она торопливо и смущенно.

«Скорая» приехала без задержки. Но пока она мчалась к больной, та уже теряла последние силы. Губы ее бормотали что-то невнятное и вдруг перестали шевелиться, застыли, лицо стало серым, бескровным.

Николай Степанович, глядя на то, как врачи суетливо набросились на тело жены и начали массировано стимулировать работу ее сердца, неожиданно почувствовал, какой болью пронизано сейчас сердце любимой женщины. Его охватывал необъяснимый растущий ужас… «Олечка, любимая, дорогая, только держись!» – молитвенно говорил он сам с собой, высматривая лицо неподвижно лежащей на диване жены. Он метался вокруг врачей, громко стукая ботинками по паркету, но они не замечали его. В потухших глазах не было ничего, кроме необъяснимой тревоги.

В молчаливых комнатах резко запахло лекарствами. Майор Акбердин переминался с ноги на ногу возле стенки, щурился, глядя по сторонам, и соображал, как ему поступить в столь неординарной обстановке. Наконец он, подрагивая мясистыми щеками, решился покинуть квартиру. Его уход никто не заметил.

Горе охватило семью Мазаевых. Все выжидающе смотрели на врачей. Каждый намеревался помочь, кто-то судорожно ходил взад-вперед по комнате, у кого-то ломко хрустели пальцы рук, нервно зажатых в кулак… Лишь один Максим смиренно один-одинешенек сидел в уголку, будто голодный, обиженный и никому не нужный волчонок, и испуганно молчал.

Врачам удалось запустить сердце… И тотчас молодой врач с печально-торжествующим видом громко, решительно скомандовал:

– Срочно в больницу… Оглохли что ли? В больницу!.. Едем!

Двери всех комнат распахнулись перед врачами настежь. Никто не мешал больничным носилкам. Ольга Владимировна лежала неподвижно, в многочисленных шнурах, трубках, закрытая легкой простыней.

Николай Степанович со страхом взглянул на затылок молодого врача.

– Я поеду с вами, – сказал он вдогонку.

– Вам можно.

Едва больничные носилки поравнялись с дверью на лестничную площадку, в комнате взревел голос всполошившегося, напуганного Максима. Подняв возбужденное лицо и увидев, как его едва живую мать увозят в больницу, он почувствовал, что в его жизни наступает что-то трагическое.

– Мамочка, моя мамочка, – запричитал Максим, повиснув на носилках. – Хочешь, я брошу компьютер….

Врач осторожно и быстро отпихнул мальчугана в сторону. И Максим кричал уже вдогонку:

– Брошу компьютер… Я его раздолбаю, только очнись, мамочка, любимая, очнись…. Не умирай.

Первый раз в жизни он рыдал так, будто был охвачен лихорадкой.

Рядом с Максимом сидел Алексей Константинович. Других он к себе не подпускал. Грубо отпихнул руку сестры Гали, пытающуюся погладить его по голове. Огрызнулся, забил руками по коленям, когда ее муж Виктор присел перед ним на корточки. Только старому другу отца он разрешил утешить себя.

Так в углу просторной комнаты, за диваном, он просидел до позднего вечера, ерзал, устраиваясь поудобнее, и наконец заснул.

Алексей Константинович пробыл в семье друга недолго. Смекнув, что детям хочется побыть одним, что после случившейся беды никому не хотелось говорить, он уехал домой.

Хуже всех чувствовал себя Николай Степанович. Жизнь его любимой Олечки таяла у него на глазах. Он сидел угрюмо, запрокинув голову к побеленной стене, у двери операционной… Ждал новостей. Молил Бога о спасении. Просил прощения у жены, будто уже знал, что ей не выкарабкаться из лап смерти.

В операционную торопливо входили и выходили хирурги, не поднимая глаз, не глядя на сгорбленную, жалкую фигуру ожидающего человека.

И вдруг он услышал, как кто-то его окликнул. Перед ним стоял молодой врач. Николай Степанович увидел его дрожащие губы и захотел убежать прочь. Глаза двух людей, встретившись, говорили друг другу о том, о чем страшно говорить вслух. «Все, Оли нет!» – кричал его внутренний голос. «Ваша жена умерла!» – шептали невыразимые слова губы врача.

– Извините… Я сожалею. Мы сделали все, что могли. Ваша жена умерла. Уж очень слабое у нее было сердце!

Последних слов он не слышал, голову затянуло мрачным туманом. Ему поднесли под нос бутылочку с нашатырём.

– Вы как себя чувствуете? – спросила медсестра, склонившись над ним у стены, будто не видела, в каком подавленном, отрешенном он был состоянии. – Подняться можете?

Он встал на ноги. Врач держал его под руки.

– Благодарю, – сказал сухо Николай Степанович. – Я могу к ней пройти?

– Да-да, конечно.

Лучше бы он не видел ее – тихую, безмятежную, прижимающую руки к середине груди.

Он заплакал навзрыд. Вздрагивая сильными плечами, закрывая мокрое лицо руками, он долгое время не мог успокоить себя. Врачи вывели его из операционной, провели в кабинет главного врача, усадили на диван. Слезы неудержимо текли из его глаз… Хирург успокаивал, произносил утешающие слова… На высокой стене Николай Степанович неожиданно рассмотрел картину… Это была известная работа Левитана «Над вечным покоем». Тут его осенила мысль: теперь душа Олечки будет вечно парить в небесах, наблюдать за ним… Он навсегда остается один. И как теперь жить, когда ее нет, когда он привык, что она всегда рядом? Горькие вопросы не имели ответа. Шатаясь, он начал ходить по кабинету, подходил к окнам, но боялся выглянуть на улицу. Мир опустел. Ему хотелось оказаться на месте жены…

Домой его по просьбе врачей отвез старый друг Алексей Константинович. С ним была жена Зоя.

Всю дорогу Николай Степанович молча слушал, как за окном машины свистит, погукивает ветер.

В квартире его ждали дети Галина и Максим.

Виктор ушел вместе с участковым опрашивать жителей дома – не видел ли кто из них Лизу.

Николай Степанович грустно опустился на стул в зале. Повсюду витал душный, неживой воздух. На стене аккуратно висел плед, закрывающий зеркало. Он посмотрел на Галю и подумал про себя, как она догадалась, что в доме покойника всегда занавешивают зеркала.

– Видишь, Галинка, какое горе на нас свалилось, – прошептал он. – Теперь мы одни остались… Навсегда одни, без мамы, без Оленьки…

И чуть громче сказал, то ли жалуясь, то ли ругая себя, растерянному другу:

– Алеша, мы всегда откладываем свою жизнь на следующий год. А зря. Следует не просто дорожить каждым днем, следует жить каждый день… И не откладывать ничего на завтра. Я ведь знал, что она серьезно больна… Все мечтал отвезти ее в санаторий, полечить, подкрепить сердце… Все откладывал лечение на потом, дурак. Уступал ее словам, ее просьбам: «На первом месте у нас дети, а потом уж и мы…».

– О чем ты говоришь, Коля? – замялся чуткий друг. – Она жила для детей. Помнишь, как она радостно кричала, когда мы с тобой забирали ее из роддома? Помнишь? Она кричала на всю вселенную: «Я нарожаю тебе кучу детей!».

– Она жила для детей. Правда. А как же мне теперь жить без нее?!

– Крепись, дружище.

– Завтра Маша вернется из Болгарии. Что я ей скажу?

– У тебя есть дети. Жить надо… Жить ради них.

– Я не знаю, я не умею жить без Оли.

На город тихо и незаметно спустился вечер. Несмотря на желание друга остаться на ночлег, Николай Степанович выпроводил его с супругой домой. Побродив неприкаянно по залу, он опустился на диван, где сидели дети. Их глаза были полны тревоги и ожидания. Его обессиленные руки повисли на их плечах… Они сидели тихо, боясь обронить ненужное слово.

К Николаю Степановичу снова вернулась мысль о том, что в смерти жены есть его вина, что он должен был отвезти ее в санаторий, найти для нее нужную больницу. Чувство тоски охватило его душу. Стиснув кулаки и зубы, он нежно погладил детей по спине, понимая, как им тоже тяжело в эти тягостные минуты. Ему следовало быть сильным… Дети наверняка бессознательно чувствуют его растерянность, слабость, бессилие. А это предчувствие еще злее ранило его.

Галя ушла в кабинет и вернулась с альбомом фотографий. На ней было привлекательное длинное платье. Он никогда не замечал его на ней. Оно удлиняло и стройнило и так высокую, ладную фигуру дочери. На ее лице под небольшими скулами смуглели легкие тени, пухлые полуоткрытые губы казались влажными. Для дочери сейчас было совершенно безразлично, что краска с ресниц стекла, глаза покраснели, а лицо опухло.

На всех подряд фотографиях заметно выделялась улыбчивая, жизнерадостная Оля. Он специально много снимал ее. И теперь она смотрела на него живыми, ласковыми глазами. Николай замирал над снимком и ему казалось, что он слышит, как его жена делает тонкие иронические замечания, затем чувствует, как она виснет на его руке, наклоняется к плечу и жар ее щеки охватывает его лицо.

Фотографии вызывали боль в душе, и он отодвинул от себя альбом. Попросил у дочки извинения за отказ вспоминать былое. «Не могу!», – сказал он, задыхаясь от горьких слез, которые вновь подступили к горлу.

Гале пришлось досматривать альбом вместе с Максимом.

Николай Степанович удалился на кухню. Смочив чаем пересохшее горло, он откинулся на стуле спиной к стене и закрыл глаза. Тишину нарушал лишь гулкий ход часов. Ему не хотелось думать о том, какое горе принес чужак Анзор в их семью, что пропажа Лизы и смерть жены лежат на его совести, но мысль эта навязчиво посещала его и захватывало сознание… Даже возвращение Виктора с неудачных поисков Лизы, размещение на ночлег детей, ничто не смогло отвлечь его от мысленных обвинений Анзора в нахлынувшей на семью трагедии.

Неожиданно его стало грызть чувство мести.

«Какой-то пришелец проник в мою семью, разрушил ее, сгубил дочь и жену, и ходит себе преспокойненько по городу, гуляет, пьет вино…» – одна мысль злее другой жалила его. «И никто мерзавца не остановит, кругом у него связи, деньги…».

От нервного дрожания его рук, облокотившихся на стол, на краю зазвенели фарфоровые чашки. Одна из них чуть не улетела на пол… Он схватил ее на лету. Подержав над головой, помедлив, хотел со злости разбить. Но вспомнил о спящих детях.

Злость кипела в его груди все сильнее и сильнее.

«По телевидению каждый день в сводках происшествий приводят трагические случаи убийств и изнасилований, которые совершают гастарбайтеры, а власть ничего не предпринимает для защиты своего населения. Только декларирует и заклинает, что будет заниматься сбережением народа. Господи, почему в России, что ни власть, то чужая, не русская, не любящая собственный народ!?».

Николай Степанович продолжал бы и дальше проклинать власть и понаехавших в страну мигрантов, возбуждать себя против тех, кто разрушил его семью, но тут на улице раздались звуки музыки, хохот молодежи. И он подумал, что у него появился шанс: подойти сейчас к Анзору, высказать ему прямо в лицо все, что он о нем думает, и потребовать убраться из города восвояси. Иначе он, мол, за себя не ручается. Ему теперь терять нечего…

Тихо выйдя из квартиры, он решительным шагом направился туда, где гремела музыка, где он надеялся встретиться лицом к лицу с Анзором. К его жгучей ненависти примешивалось чувство бесстрашия. Широкое лицо выглядело устало, иногда подергивалось судорогой. Всю дорогу он говорил себе со злостью и желчным выражением: «За что вы сгубили мою дочь и жену?!».

В парке против освещенной двери магазина Анзора чернела толпа молодых ребят и продолжали разноситься громкие песни, смех и говор. Выходящие из торгового помещения парни характерным жестом запихивали в карманы какие-то пакетики.

«Ну, и где этот блюститель порядка майор Акбердин?!» – подумал подошедший к толпе Николай Степанович.

Посмотрев на кучкующихся с бутылками пива ребят, он не обнаружил среди них Анзора. Музыка неприятными ударами отзывалась в голове, звучала в его ушах смутной мелодией. Наконец глаза остановились на знакомой фигуре. Это был Сабир, веселый, разговорчивый. Его глаза смеялись, как будто что-то особенное происходило между ним и его девушкой, едва державшейся на ногах.

Огорчению Николая Степановича, не встретившего ненавистного Анзора, не было предела. Его грудь переполняло негодование. Он быстрыми глотками вдыхал в себя воздух, точно бегун, который пробежал стометровку. Незатухающее в груди огорчение придавало его лицу выражение неумолимого гнева.

– Где твой дружок Анзор? – угрожающе спросил он.

– Не знаю, – небрежно отозвался Сабир.

– Говори, а то я вдребезги разнесу ваш притон, – пригрозил Николай Степанович.

– Чего?

– Говори. Где мне найти этого гаденыша? Мне надо с ним поговорить.

– Тебе надо, ты и ищи.

– Я не шучу. Сейчас ты увидишь, как я буду громить прилавок, бить окна…

– Чего, напился что ли? Может, полицию вызвать?!..

– Слушай, гаденыш, говори, где Анзор… Последний раз спрашиваю. Теперь ни тебе, ни Анзору, никто не поможет, ни полиция продажная, ни твои дружки-наркоманы.

– Ладно, не ори. Иди к нему домой, там он… Спит, наверное.

Синее небо становилось все темнее. Черные верхушки деревьев едва заметно качались, стремясь подняться высоко-высоко, к звездному пространству.

Дверь в квартиру Анзора оказалась не запертой. Николай Степанович, не постучав, зашел в нее. В ноздри сразу ударил запах перегара. В полутьме на высокой кровати лежал, не раздевшись, в мятых джинсах и грязных кроссовках пьяненький Анзор. На полу валялись куртка и пачка сигарет.

Николай Степанович брезгливо поморщился, подошел к кровати.

– Вставай, Анзор, я из тебя хочу душу вытрясти.

Анзор быстро вскочил на ноги, будто не спал, а бодрствовал и ждал прихода гостей.

– Стучать надо, – огрызнулся он, прикрыв ладонью зевающий рот, и потеребив унылое, заспанное лицо.

– По твоему гробу пора стучать молотком.

– Вы с ума сошли, Николай Степанович? О каком гробе говорите?!

– С ума сошел ты со своими дружками. Куда вы дели мою дочь Лизу?

Анзор не успел ничего сказать… Цепкие руки Николая Степановича схватили его за ворот рубахи, грубо тряхнули взад-вперед… Против своего обыкновения не лезть в драку первым он все-таки ударил кулаком по скуле своего врага. Анзор не ответил. Но когда Николай Степанович стукнул его еще раз, и на поджатых губах парня выступила кровь, тот тоже нанес удар.

Они сцепились друг в друга, как голодные звери. Повалившись на пол, каждый из них норовил схватить соперника за горло.

Пока дерущиеся катались клубком и выясняли отношения на кулаках, в квартиру вломился Сабир с тремя парнями. Он еще на улице догадался, что их кровавые делишки зашли слишком далеко, и месть разгневанного отца выльется сейчас в страшное побоище… Чтобы выручить дружка, он взял с собой подмогу.

Тяжелый удар по шее и еще один удар в живот получил Николай Степанович, валяясь на Анзоре, не видя, как сзади него появились новые обидчики. Сабир пинал его сильно и яростно.

– Оставьте его, – крикнул Анзор, вскочивший на ноги. – Мы сами разберемся. Уходите. Идите отсюда…

У Николая Степановича появилось время встать на ноги и кинуться на Сабира.

– Не трогай его, Сабир, – закричал Анзор, заметив, как тот полез в карман брюк. – Он мне нужен…

Еще одно предложение «Я сам с ним разберусь!» он произнести не успел. Как только Николай Степанович наотмашь ударил Сабира по лицу, тот предательски, сбоку пырнул его ножом под ребро, замахнулся и вонзил лезвие еще раз. Николай Степанович схватился за рану.

Чтобы остановить третий замах ножом, Анзор сходу резко ударил Сабира по голове. Между ними вспыхнула потасовка. В оскорбленном Сабире взыграла кровь. Ему давно не нравилось то, что Анзор унижает его перед дружками. А тут еще он учинил на их глазах мордобитие, ударил его несколько раз ни за что ни про что, вместо того, чтобы вместе урезонить, добить непонравившегося ему мужика. Ему было стыдно… Но этот стыд заглушался животной страстью. И он, забыв про приятельские отношения, про то, что Анзор часто выручал его в разных житейских ситуациях, решил отомстить ему за нанесенную обиду. Он изловчился и так сильно ударил Анзора по лицу, что тот отлетел в сторону.

На полу лежало бездыханное тело Николая Степановича. Видимо, второе ножевое ранение оказалось смертельным.

Пришедшие с Сабиром парни стояли рядом с ним и не вмешивались в драку. Однако, когда Сабир поднял упавший на пол нож и замахнулся им на Анзора, то они молниеносно выскочили из квартиры и бросились на улицу. Огорченный неожиданным убийством Николая Степановича, напуганный кровожадным, неуправляемым поведением дружка, Анзор без раздумий тоже бросился следом за парнями, оставляя в квартире убийцу и жертву один на один.

– Полудурок ты, – успел крикнуть он, захлопывая за собой дверь и ловко поворачивая ключ в замке. – Сиди в тюрьме сам, а я уезжаю… Я мотать срок за тебя не хочу. Меня здесь больше никто не увидит.

Анзор действительно решил покинуть город раз и навсегда. Иного способа замести следы убийств он не знал.

Только перед тем, как кинуться в бега, ему пришла в голову одна глупая, преступная идея – захватить с собой Машу.

Утром он примчался с дружками в аэропорт. Встретил загорелую жизнерадостную Машу ярким, соблазнительным букетом белых роз. Усадил ее в машину на заднее сидение. Сам сел рядом. И только выезжая за город, глядя в растерянное, испуганное лицо Маши, он в ответ на её недоумевающие вопросы сказал, что она похищена и что он обязательно возьмет ее в жены.

Глава десятая

У Маши появилась последняя возможность вырваться из плена. Бежать из каменного двора, имеющего крепкую дверь с железным засовом, затерявшегося где-то на краю горного села, ей было не под силу. Голодовку всякий раз прерывал Анзор, насильно кормивший ее каждый день.

Сегодня утром Анзор предложил ей сходить вместе с ним на вечеринку к его приятелю, отдохнуть, развлечься, заодно станцевать вместе с ним лезгинку. Она, конечно же, отказалась, несмотря на то, что одинокое сидение в полутемном помещении с голыми стенами вызывало у нее приступы тоски и отчаяния. Затем, смекнув, что ее похититель пылает огромным желанием появиться с ней в кругу друзей, она сделала ему встречное предложение. Оно звучало, как авантюра, но все же давало шанс на спасение, на свободу.

– Давай заключим, Анзор, пари, – прибодрилась Маша. – Если танец мой всем понравится, то ты меня отпустишь.

– Если лучше всех станцуешь? – переспросил Анзор, делая ударение на слово «лучше».

– Пусть будет так, – согласилась она, принимая вопрос как встречное предложение.

– А еще лучше, давай по-другому договоримся… Если тебе удастся меня переплясать… Если кто-то из нас первым устанет, свалится с ног, тот и проиграл.

– Тогда отпустишь?

– Может быть.

– Нет, дай слово… Конкретно обещай.

– Хорошо.

– Не обманешь!?

– Нет.

Маша весь день жила ожиданием прихода Анзора. В узкое окошко, в которое едва могла пролезть голова, она смотрела на тропинку, тянущуюся из далекого небольшого села. Это место для проживания Анзор выбрал не случайно. Здесь его никто не будет искать. До родного села, где жил дед Хасан, почти двадцать километров. Отсюда несложно пойти и проведать деда. Когда он был у него первый раз после бегства из города, то предупредил, что его может разыскивать полиция, соврал, что, якобы, из-за кражи автомобиля, потому настойчиво просил не говорить о нем ничего ни одному постороннему человеку.

Маша хоть и видела село мельком, но определила его как скучное, безликое, серое. Единственной достопримечательностью здесь являлась небольшая беспокойная река, виляющая среди круто рассеченных горных гребней.

Появление Анзора она все же прозевала. Он подошел тихо, незаметно. Открыл замок. Распахнул дверь.

– Ну, что, – выходи, – сказал он, блестя и поводя по сторонам глазами из-под движущихся бровей. – Мы можем идти… Нас ждут. Только прошу, давай без фокусов… Побежишь – поймаю. Закричишь – рот тряпкой завяжу.

Она молча кивнула головой. Ей вообще не хотелось говорить, терять на пустые разговоры слова и силы.

Бедная Маша в этот свежий радостный день была занята тем, что перебирала в памяти крупные и мелкие события, связанные с ее любимой семьей, с которой жаждала побыстрее увидеться. Конечно, она не знала о трагической смерти сестры, матери и отца. Она думала о том, как выиграть пари…

Анзор привел Машу в просторный дом, построенный из кирпича и увешанный внутри большими, узорчатыми коврами.

Смуглые чужие парни и девушки смотрели на нее как на диковинку.

Она не смущалась. Наоборот, поздоровалась со всеми и решительно направилась к дивану. Усевшись на него, стала с таким же любопытством и наглостью смотреть на гостей.

Анзор предупредил друзей, что их ждет сюрприз.

Однако Анзор не знал, что в этот вечер его тоже ждет сюрприз.

К деду Хасану приехал Сабир. И когда дед отказался говорить тому о местонахождении Анзора, он поведал ему всю историю убийств в семье Мазаевых, причем вину свалил на его внука. Не забыл упомянуть и про то, что он украл Машу.

Дед от волнения вначале плохо понимал, что ему говорят и что совершил внук. Он мотал головой, не соглашаясь с обвинениями, испуганно отстраняясь от пришельца и комкая в сухих пальцах носовой платок. Долго слушал… А когда детали преступлений внука, рассказанные повторно, дошли до него, ранили в самое сердце, он обмяк. Сел за круглый стол, вытянул руки, сжав пальцы в кулак. В аккуратно подогнанном старом пиджаке он выглядел сутулым и тощим. На длинной шее напряглись вены, торчащий кадык вытянулся вперед. Лоб покрылся холодной испариной. Кинув тяжелый взгляд на Сабира, он укоризненно заявил ему, что они сейчас пойдут к Анзору вместе, и если обвинения, произнесенные здесь, окажутся правдой, то им обоим будет не сдобровать. Для убедительности сказанного он потряс в воздухе кинжалом.

Они, не мешкая, вышли на улицу. Сабир приехал на машине. Был он не один, с дружком, назвавшимся Эльдаром. В дом он не заходил, ждал на улице. Стоял у машины – низкорослый, полноватый, в коричневой куртке, весь напряженный, чумазый. Смотрел блестящими глазами на старика в упор и не отворачивался.

Дед Хасан сел на переднее сидение, указал, куда следует ехать. На ногах у него были легкие кожаные сапоги с короткими голенищами. За поясом виднелся старый кинжал. На седой голове плотно сидела папаха.

Дом, где Анзор собрался с друзьями широко отметить какой-то праздник, они нашли сразу. В окнах уже горел свет, так как село окутала вечерняя тьма, спрятавшая и фруктовые сады, и облака, которые днем до половины застилали горы.

Первым, кого увидел дед Хасан, когда вошел в переднюю комнату, набитую молодежью, была розовощекая Маша, устало пляшущая лезгинку. Позади нее едва передвигал ноги Анзор. Танец длился более часа и потому измотал танцоров. Но энергичное, красивое движение Маши по кругу выказывало ее готовность продержаться еще много времени и переплясать соперника.

Многие парни в зале восхищенно подбадривали Машу, хлопали в ладоши, выкрикивали слова благодарности: «Молодец!», «Здорово!»… А кто-то даже отпускал иронические замечания в адрес измотанного Анзора.

– Сдавайся, Анзор, у тебя ноги не пляшут, а кувыркаются… Проиграл ты подруге, проиграл подчистую.

Для деда Хасана непонятными были и эти слова, и сам замысел танца.

– Остановитесь, – попросил он громким твердым голосом.

Молодежь стихла. Музыка остановилась. Дед расстегнул ворот рубашки.

– Дедушка, помогите мне, – закричала сходу Маша, увидев знакомого старика.

Она пыталась пойти к нему навстречу, но Анзор схватил ее резко за руку и грубо притянул к себе.

– Я все знаю, дочка, – сказал дед Хасан. – Не бойся, он тебя сейчас отпустит…

– Не отпущу, – упрямо отозвался Анзор.

Рука деда легла на рукоятку кинжала. Позади него забормотал, зашипел Сабир. Но его слова обиды и угроз пролетали мимо ушей деда.

– Зачем ты сюда приехал? – заворчал сердито Анзор. – Зачем привез Сабира?

– Я прошу всех выйти из дома, – дед Хасан вдруг обратился ко всем ребятам, стоящим в кругу, вдоль стен комнаты и недоуменно наблюдавшим за словесной перебранкой.

Душная комната быстро опустела.

Дед Хасан приблизился к Анзору, стоящему за спиной Маши, у которой моментально брызнули слезы из глаз.

– Ты опозорил наш род, – решительно начал свою речь дед Хасан. – Запятнал руки кровью. Зачем держишь в неволе невинную девушку? Что она тебе плохого сделала? Я думал, ты поехал уму-разуму набираться… А ты устроил резню, заставил русских думать о нас плохо… Да знаешь ли ты, что наш род всегда гордился дружбой с русскими, они всегда помогали нам? Моего отца, а твоего деда полковник Румянцев спас, вытащил из лагеря… Отпусти девушку. Иначе я тебя вот этим кинжалом убью.

– Ты ничего, дед, не знаешь, – стал оправдываться Анзор. – Веришь Сабиру, а это он убийца, не я… Маша, это он убил твоего отца, не я.

– Отпусти ее. Я что сказал?..

Дед вытащил из ножен кинжал и угрожающе поднял его кверху. Другой рукой он схватил руку Анзора, держащую Машу. Анзор не испугался, продолжал упрямиться.

С дрожащих губ побледневшей Маши, услышавшей про убийство отца, слетели слова возмущения. Она заплакала, зарыдала, стала рваться из рук Анзора. И тут подлетел Сабир, в душе которого давно жило чувство мести. В руках у него блеснул нож. Ударив им в бок своего бывшего приятеля, таким же привычным приемом, как пырнул Николая Степановича, он замахнулся на деда. Пролетела секунда… Анзор взвыл от боли. Машу взяла оторопь и, заметив взмах руки Сабира, она попыталась вцепиться в нее. Но удар кинжала решил все. Дед успел опередить Сабира и нанести ему прямой удар в шею.

Маша, прикрыв ладошкой рот от ужаса увиденного, с рыданиями бросилась на грудь старика.

– Вот плохой человек, – пожаловался он гневно. – Заставил кинжал второй раз совершить убийство. В молодости я отомстил им врагу нашей семьи, из-за которого отца раскулачили. Теперь вот расправился с убийцей твоего отца.

Дед Хасан вытер кровь с лезвия кинжала, погладил его твердой, закостенелой ладонью, поцеловал и убрал в ножны.

… Спустя несколько месяцев дед Хасан появился в деревне, в доме деда Матвея, где жила Маша.

День выдался теплым, с белыми облаками в безмерно голубом небе. На лугу, где благоухали яркие цветы, мирно паслись коровы. Максим катался на велосипеде по заросшим деревенским тропкам. Маша отпросилась в Доме культуры, где устроилась на работу, чтобы поговорить с кавказским гостем, напоить его чаем с медом, собранным с пасеки деда Матвея, топленым молоком, угостить молоденькой картошкой с малосольными огурчиками.

Дед Хасан давно собирался найти Машу, отдать ей ключи от квартиры Лизы и от квартиры Анзора. Похоронив внука, он поехал в город, где произошла жуткая трагедия, чтобы уладить там вспыхнувший конфликт между русскими и кавказцами, принести извинения всем тем, кому его внук принес горе… Там он узнал, что Маша уволилась из театрального училища и уехала жить в деревню к деду, забрав с собой Максима.

Перед Машей дед Хасан испытывал особое чувство вины. Перед сном у него часто начинали кружиться в сознании – и первая встреча на лестничной площадке, и гостеприимство, и беседа о тайнах лезгинки, и громкие причитания на его груди. Именно в таком возрасте он встретил свою первую любовь, и его девушка была такой же доброй, отзывчивой, жизнелюбивой, как Маша. И негодяй, похожий на грубого, бессердечного Анзора, загубил ее будущее. Украл чуть ли не на глазах Хасана и сделал несчастной…

Последние месяцы дед Хасан постоянно размышлял о том, как своим чутким участием облегчить будущее Маши. Он решил раз и навсегда покончить с квартирными долгами, с проблемами по коммунальным платежам, а еще подарить ключи от квартиры Анзора. Он выжидал лишь время, то время, которое нужно было Маше для того, чтобы в ее ранимой душе притупилась боль…

– Маша, я скажу сейчас одну вещь, – дед Хасан, напившись ароматного чая с медом, начал разговор издалека. – Только ты не возражай, а внимательно меня выслушай. Возьми вот эти ключи – они от квартиры Лизы и квартиры Анзора. Долгов за ними никаких нет. Пусть эти квартиры принадлежат тебе… Мне при моей старости вообще ничего не хочется иметь. А тебе, дочка, они пригодятся. Жизнь у тебя только начинается, она вся у тебя впереди… Не обижай меня, старика, не отказывайся. Бери.

Маша недоуменно закачала головой, не желая принимать столь дорогой подарок, равнодушно посмотрела на связку ключей. Она уже мысленно рассталась с жизнью в городе, с тем родным домом, который в один миг стал страшным и холодным.

Эти ключи вновь возвращали ее в город… Навевали мысль о том, что там ей будет лучше, комфортнее, там, среди высоких каменных домов, люди умеют наслаждаться благами цивилизации и при этом им якобы никогда не придется расплачиваться за пустоту жизни. Маша знала, что все это не так… У нее от таких мыслей потемнело в глазах.

Вчера сестра Галя прислала письмо. В годину смерти отца она с мужем Валерой попросила жителей их родного отчего дома включить ночью свет во всех квартирах хотя бы на час в знак памяти… Наступила тьма, но в доме загорелись окна лишь в двух квартирах. Тьма проникла в души людей… Маша перечитала письмо и подумала, что в ее когда-то родном доме, видимо, не осталось ни одной русской семьи, а если и остались, то побоялись назваться русскими, побоялись заявить о себе. И как теперь зажечь добрым ярким светом окна этого дома, она не ведала. Может, спокойная, работящая жизнь в деревне даст ответ на тяжелый, не риторический вопрос.

Ключи Маша не взяла… Но дед Хасан положил их на стол, накрыл пустой чашкой, поднялся и пошел к выходу. Его ждала дальняя дорога.

Маша долго махала ему вслед…

С кем останешься, земля русская?

На слове «кулак» она запнулась и так разволновалась, что села на стул, на котором лежала коробка из-под конфет. В комнате, заполненной утренним солнечным светом, наступила подозрительная тишина. На добродушном лице хозяйки вдруг болезненно обострились старческие морщины. Она вспомнила историю раскулачивания ее семьи. Мне показалось, что в эти горькие минуты позади нее на стене, увешанной старыми иконами, на меня строго посмотрели лики Святых.

С улицы стали доноситься певучие голоса ласточек, весело обосновавшихся под обветшалой кровлей.

– Вчера мне приснился сон, – подала робкий голос моя собеседница Мария Ивановна Исаева. – Стоит моя сестра посреди деревни. Кругом ни одной живой души, безлюдье. Оглядывает ширь изумрудных лугов, а по ним навстречу ей бежит, рассыпавшись, табун коней. Я боюсь, что ее затопчут, кричу ей: «Уходи!», а она, наоборот, идет им навстречу.

– У вашей семьи было много лошадей? – спросил я, пытаясь вернуть разговор в нужное русло.

– Две лошади, за них и пострадали…

– Моего деда тоже раскулачили из-за лошади. Отец говорил, что таким образом его хотели загнать в колхоз. А он не испугался экспроприации, отказался писать заявление. Тогда ему сломали крышу… Пришлось вступать в колхоз.

– У моей сестры вообще ни одной лошади не было, а раскулачили. Увели со двора корову и теленка. Вывезли имущество. Сестра с грудным ребенком двое суток взаперти сидела в зимовке сельского Совета. Потом всю ее семью сослали в Хибиногорск.

– А вас не высылали?

– Нет. Раскулачить раскулачили, а жить разрешили на родине.

Село Долгополово было родиной отца, крепкого крестьянина-середняка И.М. Комкова. После раскулачивания его долго не брали в колхоз. А когда взяли, то определили в конюхи. Мария Ивановна вышла замуж за местного парня, потому тоже осталась жить здесь. И все ее 73 года трудового стажа были связаны с одним хозяйством – колхозом имени Кирова. Трудилась в полеводстве, ухаживала за телятами, выращивала ягнят. Помнит хорошо и сталинские, и хрущевские, и брежневские времена. Помнит все в деталях. Эти детали составляют интересную историю, как жило и трудилось наше русское крестьянство.

Мария Ивановна делится со мной теми знаниями, которые ни в одной исторической книжке не найдешь. Ее рассказ о том, какими были первые пенсии у деревенских жителей, вызывает у меня негодование.

– Труд в колхозе – самый тяжелый, – говорит Мария Ивановна тихо, спокойно, сердечно вздыхая. – Женщинам в полеводстве приходилось поднимать и таскать тяжелые мешки, которые впору мужчине по силам. Мы все делали руками: и жали серпом, и драли лен, и колотили вальками… Такие огромные поля обжинали руками! Страшно вспомнить. А по ночам делали домашнюю работу: стирка, еда, уход за скотом. У меня было четверо детей. Всех следовало обуть, одеть. Первую пенсию мне дали – 6 рублей. Я копала лопатой землю, так как тракторов тогда не было, и начальство во столько оценило мой труд. В это же время в детском доме, который находился в нашей деревне, женщины получали по 50 рублей. Мы получали свои гроши и плакали. Вторая пенсия равнялась 12 рублям. Потом к ней добавили еще 10 рублей. Это в тот период, когда крестьянам пришлось подымать разрушенное войной хозяйство, кормить страну. Затем пенсию увеличили до 30 рублей, еще через какое-то время – до 40 рублей. Вряд ли какому-нибудь высокому чиновнику было стыдно за то, что государство столь дешево оплачивало наш адский труд. А ведь мы, старухи, большую половину жизни провели в поле, не разгибаясь.

– А какую пенсию платят сейчас?

– С 1 января 1987 года она составляет 50 рублей. Перед смертью дали. Жалко, многие мои подружки не дожили, жили, не доедая, умерли, так и не получив ни разу такой крупной суммы.

– Разве это крупная сумма? – возмутился я. – Недавно мне, студенту, платили стипендию в размере 40 рублей, а иной раз повышенную – 50 рублей. А если сравнить качество жизни в дореволюционной деревне, когда у вас было свое хозяйство, и в советское время, когда пришлось трудиться в колхозе, где лучше жилось, где достаток и семейный бюджет крепче был?

– До раскулачивания хорошо жили те, кто работал, – без раздумий ответила Мария Ивановна. – Мы жили и не бедно, и не богато, у нас весь день проходил то в поле, то в хлеву со скотиной. А вот те, кто лодыря гонял, тот в рваных штанах ходил. Пришла революция, они с радостью занялись грабежом да раскулачиванием.

– Односельчане сами занимались раскулачиванием?

– Самое обидное то, что раскулачивание проводили именно свои односельчане. Некоторые из них жили чуть беднее нас. Но всех, видимо, обуяла возможность нажиться, урвать чужой кусок. Мы с мужем тогда только-только на ноги встали, хозяйство свое развели. Муж по вечерам валенки катал. Любая лишняя трудовая копейка потом доставалась. У нас было две лошади, за них мы и поплатились.

– Кто же руководил раскулачиванием? Сегодня этих заблудших тоже надо назвать.

– Руководил всем председатель Д.Н. Масленников. Ему помогал Чуркин.

– Кроме лошадей, что у вашей семьи еще забрали?

– Отнимать-то особо нечего было. Забрали все, что было, – швейную ножную машинку, самовар, тарелки всякие…. Шкаф утащили. Он и сейчас вроде в конторе в селе Покровском стоит. Больше у нас ничего не было. Все отнятые вещи потом продавались на торгах в деревне.

– Кто же покупал, если у кулаков отнимали, а у бедных денег не было?

Мой вопрос повис в воздухе. Мария Ивановна не смогла на него ответить. Попыталась вспомнить ее дочь, сидевшая около побеленной печки, и тоже не вспомнила. А меня интересовало, кто же стал хозяином награбленного крестьянского имущества? Был забран шкаф. Он в конторе. А где находятся тарелки, самовар, белье? И не стыдно было тому, кто покупал тарелки соседа?

Чтобы найти ответ на этот вопрос, я решил после беседы с Марией Ивановной Исаевой поискать в колхозе другого старожила. Вдруг кто-то помнит жуткие истории раскулачивания, не описанные в книгах и журналах, но сохранившиеся в памяти простых людей. Заехал в контору сельского Совета, расположенного в селе Покровском. Председатель был на рабочем месте, несмотря на то, что рабочий день закончился и на вечернем небе уже алой краской были окрашены тучные облака. Рядом с бревенчатой избой качались от ветра кроны деревьев, и я с удовольствием наблюдал, как березки кланялись березкам.

– Не подскажите ли мне адрес колхозника, который принимал участие в раскулачивании жителей ваших сел и деревень? – задал я неожиданный вопрос. – Может, кто-то раскаялся, что отнимал у Исаевых швейную машинку?

Председатель сельсовета Н.К. Сокова ушла от ответа на каверзный вопрос. У нее был на сей счет свое мнение:

– В деревне Долгополово вряд ли кто забыл тот поход против крестьян. Зайдите в дома к старикам, и они вам все обо всех расскажут. Про себя ни слова, а о других выложат любую информацию. Но я бы на вашем месте лучше повстречалась с раскулаченными. Их истории более всего поучительны и правдивы. Вчера из Ленинграда приехала Акимова, дочь раскулаченных. Ее рассказ гораздо интересен, чем воспоминания грабителей.

Тут я вынужден был согласиться с председателем сельсовета. Тем более, у нас мало кто знает и осуждает массовые и жестокие репрессии по отношению к крестьянству. За красивым лозунгом о том, что надо стереть границы между городом и деревней прятались обычные преступления. О них смело написал великий современный писатель, последний защитник русской деревни Василий Белов в романе «Кануны». Ему удалось восполнить в нашей истории многие белые пятна. Оказывается, первые концлагеря были созданы не немецкими фашистами, а большевиком Львом Троцким. В них уничтожалось трудовое крестьянство. По числу жертв репрессии против кулаков превосходят во много раз репрессии против интеллигенции в 1937 году. Позицию Василия Белова недавно поддержал на страницах журнала известный публицист, поэт Станислав Куняев. Он привел в своей статье факты, подтверждающие сознательное и целенаправленное уничтожение народно-крестьянской «ветви нашей культуры». В троцкистских концлагерях, а затем и на сталинских высылках погиб свободный, трудолюбивый и талантливый землепашец, имеющий крепкую, стержневую опору в семейном крестьянском хозяйстве. Не зря Мария Ивановна Исаева считает, что последствиями репрессий, отнявших жизнь у 20 миллионов крестьян, стало массовое вымирание деревень. На ее веку с лица земли исчезли близлежащие к Долгополову деревни Якимово, Монастырское, Иверцево, Хлобыстово, Егорьево село.

Нашел я дом Акимовых быстро. Но хозяйка его оказалась не очень разговорчивой.

– То страшное время я не хочу вспоминать, – сухо сказала она. – Живу в Ленинграде, сюда приезжаю отдыхать.

– Но это правда, что ваш отец был зачислен в кулаки и подлежал раскулачиванию? – осторожно наседал с вопросами я.

– Папа был редким, совестливым человеком. Большой труженик. И пострадал ни за что… Наша семья, конечно, имела скотину, но наемный труд мы не использовали. Когда папу пришли раскулачивать, у него были всего одни выходные брюки, сам же ходил в заплатанных. Хорошие брюки висели на гвозде. Вот их и пришли конфисковывать. Пока беднота делала обыск, папа снял плохие брюки и надел хорошие. Заплатанные повесил на гвоздь. Вот и думайте, кому и зачем нужны были репрессии против крестьянской России.

Скупым на слова был мой разговор и с жительницей деревни Псарево Марией Васильевной Запрудновой.

– Вспоминать годы раскулачивания – только слезы проливать, – признается она. – В нашей деревне хоть и стояло двадцать с небольшим домов, но жили все до революции крепко, никто не бедствовал. Бабушка, бывало, скажет за вечерним чаем: «А ну-ка, Машутка, достань с полочки баночку с денежками». Посчитает их и тем же довольным голосом заявит: «Ну, мы еще богачи». У нас свое хозяйство было, в нем и трудились от зари до зари. Я проучилась в школе мало, закончила лишь два класса, нужно было помогать родителям. Когда началось раскулачивание, наше хозяйство разорили, а одного из братьев даже арестовали. В колхоз никто из родни не желал идти, там за работу платили пустые палочки-трудодни. Но нужда заставила. Мы с мужем Василием жили дружно. Нарождались дети. Только из-за тяжелой жизни двое из них умерли. В 194^1 году муж ушел на войну и через год погиб в боях под Москвой. Перед уходом на фронт муж строго-настрого наказал беречь корову, она, мол, поможет пережить любые беды и невзгоды. Так и произошло. Она не раз спасала нас от голодной смерти. Приносила в дом немного деньжат. Я отдою корову, повешу ведро с молоком на коромысло и иду в поселок торговать. На вырученные деньги покупала тряпки детям.

Из рассказов раскулаченных у меня постепенно складывалось представление об одной из наиболее трагических страниц нашей истории – коллективизации. О разных аспектах ее проведения, о последствиях не только для судеб крестьян, но и всего сельского хозяйства страны. По сути, раскулачивание означало грабеж. У зажиточных мужиков отбирали последнюю кормилицу семьи – корову, дети обрекались на голодную смерть. За наличие в хозяйстве лошади репрессии удваивались, хозяев-кулаков либо расстреливали, либо ссылали в Сибирь, либо загоняли в колхоз.

Чем больше у меня проходило встреч с семьями репрессированных кулаков, тем отчетливее я понимал, почему они стараются забыть о тех несправедливых и кровавых временах. Слишком больной была эта тема. Но если пойти по пути замалчивания ее, сокрытия фактов и деталей, то никогда не разберешься в трагедии русской деревни, не найдешь ответа на вопрос, каким образом в крестьянской России крестьянство как класс фактически перестало существовать.

* * *

Не все борисоглебцы одобрительно встретили мою статью «Как раскулачили труженика», опубликованную в районной газете. Нашлись такие, кто выступил с заштампованными обвинениями в адрес кулаков. Они, мол, эксплуатировали чужой труд, а сами не доили коров, не пасли лошадей, не заготавливали сено. Подобные критические выпады я проигнорировал. Но оставить без внимания другие заявления, в которых говорилось о моих утопических и идеалистических взглядах на мировоззрение русских крестьян, было нельзя. Оппоненты считали, что у дореволюционных крестьян не было никаких особых отношений с природой, землей, православной верой, они, мол, наоборот, противились тому, чтобы быть собственниками земли, ненавидели власть попов, потому после революции охотно вступали в колхозы и уничтожали церкви.

Нужно было писать еще одну статью. За аргументами я опять поехал к Марии Ивановне Исаевой. Дорога в село Долгополово оказалась разбитой и малопроходимой. Моя старая знакомая по этому поводу тут же нашла виноватых.

– В годы моей молодости дожди также размывали сельские дороги, – заявила она. – Техники тогда не было, чтобы завалить ямы песком. Мы брали лопаты и всю дорогу чистили, засыпали вручную. А теперь в мастерской два десятка тракторов, а выправить дороги некому.

Возвращаясь к давнему разговору о раскулачивании односельчан, я попросил Марию Ивановну высказать свое мнение о том, действительно ли, дореволюционные крестьяне не мечтали стать вольными хлебопашцами, зато после свержения царя с ненавистью рубили иконы и жгли церкви.

Мария Ивановна замахала руками, демонстрируя тем самым абсурдность моих слов.

– Я вам расскажу одну историю, пересказанную мне дедушкой, – довольно громко и горячо заговорила она. – История эта произошла недалеко от нас – в селе Деляеве. Нынче там ни одной души не живет. А вот в 1823 году там располагалось имение титулярного советника Никиты Петровича Озерова. В него входили два села – Деляево и Монастырское, а также деревня Иверцово. Я хорошо запомнила события 1823 года, ибо тогда умер хозяин. Детей у Никиты Петровича не было. Потому по завещанию его имение должно было перейти к племянникам Сергею и Екатерине Ошаниным. Но в завещании был еще один сюрприз. Так как Никита Петрович был противником крепостной зависимости крестьян и добродушно относился к жителям своих владений, то сделал запись о том, что хочет видеть всех своих крепостных вольными хлебопашцами. Правда, по тогдашним законам одного разрешения помещика на предоставление свободы было мало. Требовалось выплатить значительную выкупную сумму. Несмотря на это, крестьяне встретили завещание одобрительно. Они согласились каждый год выплачивать наследникам Ошаниным по 2 тысячи рублей. Но радость крестьян вскоре была омрачена. Молодой племянник Сергей неожиданно передумал выполнять волю дядюшки, объявил его завещание незаконным и попросил суд признать себя единственным наследником имения. Все ждали и надеялись, что другая наследница Екатерина Ошанина поправит брата, добьется освобождения 98 душ крестьян, оставленных ей по дядюшкиному завещанию. Она уже написала Царю-батюшке в Петербург письмо, в котором подтверждала выполнение воли Никиты Петровича. Но самодурство и жадность брата взяли верх, он уговорил сестру передать ему часть своего наследства. Крестьяне, знамо дело, подняли бунт, намереваясь добиться выполнения завещания. В село по вызову Ошанина прибыли представители Ростовского уездного суда. Так и оборвалась мечта крестьян села Деляева стать вольными хлебопашцами.

Мария Ивановна достала из-под подушки толстую церковную книгу. В ней оказалась тетрадь, исписанная аккуратным, твердым почерком. Нашла нужную страницу, на которой был переписан какой-то документ, и попросила меня зачитать выдержку из него. Сверху листа были обозначены фамилии зачинщиков деревенского бунта – Иван Андриянов, Яков Петров, Николай Иванов. Представители суда пытались уговорить крестьян прекратить сопротивление и признать решение суда. Но те были людьми находчивыми, смелыми, потому не поддались уговорам. Они заявили о своей позиции, которая была дословно записана в протоколе. Я прочел ее вслух: «По безграмотству своему они сей прочитанный указ признают недействительным, ибо таких указов-то много можно написать, а вот духовное завещание господина Озерова законно и обнадеживает их быть вольными хлебопашцами, а потому в повиновение к наследнику его не пойдут. А покорятся они только в том случае, если сам Государь их об этом попросит».

– Видимо, у этой истории плохой конец? – спросил я хозяйку дома.

– Плохой, – ответила она. – Непокорных арестовали, предали суду. Другие заплатили новому хозяину оброчные деньги в сумме 1760 рублей. Предприимчивый крестьянин из деревни Иверцово Егор Лаврентьев решил спасти земляков, отыскать правду в Петербурге. По подложному паспорту он самовольно пустился в дорогу. Но его попытка попасть на аудиенцию к императору Александру I не увенчалась успехом.

Из школьных учебников истории я помнил, что именно перу Александра I принадлежит указ «О вольных хлебопашцах». По нему помещикам разрешалось отпускать крестьян с 1803 года на волю с обязательным наделением их землей. Николай Петрович Озеров обладал прогрессивными взглядами, доброжелательно относился к своим крестьянам, потому и решил выполнить указ императора. Но на местах не все помещики обладали добрым характером и готовы были перестать управлять своими подданными. Таким узурпатором оказался племянник Озерова. Если бы хлебопашцу из деревни Иверцово Егору Лаврентьеву удалось переговорить с императором, мечтающим об освобождении крестьян, то история с завещанием Озерова пошла бы наверняка по другому, положительному, сценарию.

– Мария Ивановна, вам, как человеку верующему, наверняка памятно время, когда в селах разрушали церкви и арестовывали священников, – я перевел разговор на другую тему. – Неужели это правда, что православные крестьяне принимали в этом преступлении активное участие?

– Порой все было по-другому, – горестно вздохнула собеседница. – Крестьяне прятали иконы, церковные книги. А церкви ломали приезжавшие в село начальствующие коммунисты.

– И вы можете рассказать историю, как крестьяне заступались за священников, выступали в их защиту?

– Вам лучше расскажет моя знакомая Валентина Петровна Покровская. Она помнит, как в ее родном селе Покровском зимним днем тридцатого года увозили в тюрьму священника Алексея Петровича Капорского и его сына Петра, бывшего белого офицера. Милиция разгоняла собравшихся на протест людей, а они не расходились, плакали.

На следующий день я нашел Валентину Петровну. Только жила она уже в другом месте, переехала в село Неверково. Тот день, когда арестовали семью священника, она помнила хорошо.

– Народ, действительно, плакал, прощаясь со своим священником, – тихонько повторила Валентина Петровна. – А он кричал им с телеги: «Прощайте! Я ни в чем не виноват». Я стояла тогда в толпе. Вдруг матушка Варвара Петровна отыскала меня и потащила к себе в избу. Как сейчас помню, в комнатах было чисто, уютно и никаких барских излишеств. Богатством были книги, не только церковные, но и художественные. Матушка велела мне взять их столько, сколько я могла унести, иначе они пропадут, сгорят в кострах…. Я набрала охапку книг и унесла их домой. Читала их много лет. Затем читал мой сын да сирота, которого я приютила. В то время в стране была нехватка бумаги, и они использовали их вместо тетрадей.

– Почему селяне пытались заступиться за священника?

– Более душевного человека, чем Алексей Петрович, я не знала. Его любили в селе все. Где горе – там он. И не зовут – сам придет, постарается сделать так, чтобы развеять печаль, чтобы легче было пережить беду. Никого насильно в веру не обращал. Жалел людей. А уж такой трудолюбивый был! И матушка у него хорошая женщина была. Детки замечательные. Два сына и две дочери.

– Что стало с детьми?

– Дочери замуж за священников повыходили. Старший сын Петр Алексеевич был самым образованным. Но, правда, очень уж горделивый. До того, как его арестовали, он часто приходил на заседания сельсовета, активно там выступал. Однажды моя мама пришла с такого заседания и сказала, что Петра Алексеевича голоса лишили. Я не знала, что такое «голоса лишить». Побежала все рассказать матушке Варваре Петровне. А та хладнокровно заметила: «Да и к лучшему это. Помолчит, а то все высовывается со своим языком». Другой сын священника – Николай Алексеевич выучился на агронома и уехал жить в Углич. К нему потому матушку увезли, там она и доживала свой век. После ареста Алексея Петровича дом конфисковали под избу-читальню. Матушке разрешили жить в отдельной маленькой комнатке. Имущество распродавали с торгов в Звенячеве. И корову, и лошадь тоже забрали. Когда в село пришла весть, что наш священник погиб на лесозаготовках, мы отслужили в церкви службу по нему. Народ опять плакал. Кстати, плакал он и тогда, когда колокола сбрасывали. Самый большой из них не разбился, только наполовину в землю ушел.

Перед тем как попрощаться с Валентиной Петровной, я достал газету с публикацией списка реабилитированных священников. В них значилась фамилия Алексея Петровича Капорского и его сына Петра. Время доказало их невиновность перед страной и земляками.

Валентина Петровна прочла молча и горькие слезы неудержимо потекли из ее глаз по морщинистым щекам. То были слезы обиды и горя. Загублена жизнь священника, пользующегося глубокой любовью и уважением среди односельчан. Разрушен его дом, церковь. И лишь память людская остается незатоптанной, кровоточащей и призывающей нас к милосердию и созиданию.

* * *

Коллективизация в районе, как и в целом по стране, прошла тяжелым кровавым катком по судьбам многих крестьян. Чтобы понять, как проходила коллективизация и какие она дала результаты, я неделями и месяцами просиживал в архивах. Неоценимую помощь в подборе материалов мне оказывала заведующая Борисоглебским архивом Лидия Павловна Седова.

А началась коллективизация в России с решений XV съезда ВКП (б), состоявшегося в Москве в декабре 1927 года. Этот съезд вошел в историю, по мнению большевиков, как аграрный, ибо на нем наметился коренной перелом в развитии деревни. Суть его была простой – перейти от мелких крестьянских хозяйств к созданию крупных сельхозпредприятий.

Я читал материалы партийного форума и удивлялся: в них ставилась задача не разорять кулаков, не отнимать и делить, а создавать добровольные коллективные хозяйства путем убеждений и показа положительных примеров работы созданных колхозов. Резолюция съезда так и гласила: «Где выход для сельского хозяйства? Национализированная промышленность должна и будет развиваться ускоренным темпом. В этом гарантия нашего продвижения к социализму. В этом гарантия того, что будет, наконец, индустриализировано само сельское хозяйство. Где же выход? Выход в переходе мелких и распыленных крестьянских хозяйств в крупные и объединенные хозяйства на основе общественной обработки земли, в переходе на коллективную обработку земли на базе новой, высшей техники. Выход в том, чтобы мелкие и мельчайшие крестьянские хозяйства постепенно, но неуклонно, не в порядке нажима, а в порядке показа и убеждения объединять в крупные хозяйства на основе общественной, товарищеской, коллективной обработки земли с применением сельскохозяйственных машин и тракторов, с применением научных приемов интенсификации земледелия. Других выходов нет. Без этого наше сельское хозяйство не в состоянии ни догнать, ни перегнать наиболее развитые в сельскохозяйственном отношении капиталистические страны».

На первый взгляд, это безобидный документ. Но лишь на первый взгляд. Мне не по душе идея ликвидации мелких крестьянских хозяйств лишь потому, что они мелкие и оттого не могут догнать и перегнать капиталистов. Зачем кого-то догонять? На какие научные данные опираются политики, решившие, что мелкие хозяйства трудятся на земле хуже коллективных? И вообще, почему бы не оставить в покое кулаков? Пусть они живут своей жизнью, а крупные – своей, история рассудит, кто из них более эффективен, бережлив, предприимчив. Возникает десяток вопросов, ответы на которые звучат не в пользу коллективизации.

В одном из ярославских архивов мне попалась на глаза любопытная статья в «Земледельческой газете» от 1845 года, в которой мой земляк, крестьянин-кулак из села Сущево Михаил Юрьев поделился опытом выращивания картофеля. Эти размышления свидетельствуют о том, что мелкие крестьянские хозяйства вполне конкурентоспособны. Если не ломать их уклад жизни, они в состоянии производить качественный сельскохозяйственный продукт, причём в таком большом количестве, что его можно продавать за границу.

Михаил Юрьев пишет: «Разведение картофеля в поле идет у нас по всей губернии, а паче в нашем уезде. Есть из наших мужиков такие, что даже бросили овес и садят картофель, и выводят его очень прибыльно. Вот примером сказать в селе Опольневе Алексей Павлов садит его каждый год по 70 кулей (630 пудов и бывает у него в сборе сам-5 с лишком, кулей по 350 и более). Употребляют у нас картофель разно. Кроме своего домашнего обихода на харчи и на корм скоту, продают целиком помещикам на винокуренные заводы. Старательные хозяева переделывают его в муку и продают гораздо выгоднее. Сырая мука идет на паточные заводы, паточным делом ныне занимаются многие здешние крестьяне и производят много патоки. Опольнинский Алексей Павлов один выделывает по 500 и более пудов этой патоки и сбывает ее очень выгодно в городах на всякие сахарные варенья. Совсем уже обделанной чистой сушеной муки картофельной отсюда вывозят в Москву и Петербург и по другим городам многие тысячи пудов».

Для большевиков опыт борисоглебских кулаков Михаила Юрьева и Алексея Павлова ничего не значит. У них подход к деревне не научный, исторический, а чисто политический. Во имя построения социализма необходимо лишить кулаков собственности, загнать всех в колхозы, а затем командовать ими в интересах партии. Несмотря на тот факт, что в материалах съезда нет намека на репрессивный характер создания колхозов, наоборот, речь шла о политике убеждения словом и примером, но меня смутило в них одно-единственное слово «неуклонно». Под понятием «неуклонно объединять мелкие хозяйства в крупные», конечно же, подразумевалась бескомпромиссная борьба с зажиточными, самостоятельными крестьянами, а также с кооперативным движением.

В подтверждение своих опасений я нашел в архиве протоколы Борисоглебского районного съезда Советов, на котором в июне 1929 года горячо обсуждался вопрос о проведении коллективизации. Участник съезда Троицкий без идеологических уловок заявил: «Приятно слышать, что в нашем районе имеется масса крестьянских объединений, но плохо, что в правлениях их имеются зажиточные кулаки, едва ли они будут проводниками социалистического строительства». Ему вторил делегат Громов: «Действительно, в руководящих органах кооперации большая часть из зажиточных и середняков, и очень мало бедноты».

О чем больше всего беспокоились идеологи коллективизации? Судя по материалам съезда, не о том, как путем убеждений из всех мелких крестьянских хозяйств создать крупные, а о том, почему в колхозы принимаются зажиточные крестьяне. В речах делегатов середняки осознанно назывались кулаками. В чем они провинились перед бедняками – неизвестно. Делегатам съезда необходимо было задаться как этим вопросом, так и другим: а почему кулаки попадали на руководящие посты в колхозах? Они не могли не знать, что руководство кооперативов выбирали сами члены этих объединений, и, естественно, что в правления попадали достойные труженики, а не лодыри, то есть те, кто умел вести хозяйство, обладал бухгалтерскими знаниями.

Судя по документам, коллективизация в районе шла низкими темпами. В декабре 1929 года состоялось внеочередное заседание президиума райисполкома. На нем большевики уже ставили вопрос о сплошной коллективизации, определили территорию с 91 селом и деревнями, где необходимо было 170 крестьянских хозяйств объединить в коммуны, 1532 – в артели, 1702 – в товарищества по совместной обработке земли. Для реализации этого плана был создан специальный штаб.

В селе Андреевском был создан свой штаб по коллективизации. Его возглавил председатель сельсовета Марасанов. Для более оперативной работы в деревнях этот орган управления разбился на несколько групп. В его зону действия входили село Спасс-Подгорье и деревни Маклоково, Гавино, Ильково, Кузяево. Чиновничьи выходы к крестьянам с уговорами и агитацией долго не давали положительных результатов. У жителей деревень на все доводы о лучшей жизни был один ответ: «Обождем!» Они мертвой хваткой держались за свои клочки земли.

Первая артель «Застрельщик» была создана с невероятным трудом. Ее председателем стал И.А. Кириллов. Со временем из артели люди стали бежать. Большевики считали, что всему виной кулаки, ибо это они подстрекали селян к тому, чтобы те писали заявления о выходе из артели. Но, скорее всего, сказывались нарушения добровольности вступления. Их потом окрестят перегибами. В 1930 году в газете «Правда» появится знаменитая статья «Головокружение от успехов», в которой будут раскрыты и понятие «перегибы», и допущенные промахи при коллективизации.

В сельхозартели «Застрельщик» на тот год осталось несколько семейств: Кирилловы, Самоваровы, Грековы, Коноваловы, Сверчковы. Так как попытка создания колхоза провалилась, большевики усилили работу с людьми. И только после этого в колхоз подали заявления уже из 15 хозяйств. Из них на скорую руку собрали колхоз «Воля труда». Председателем вновь был избран И. Кириллов. По общему решению обобществили лошадей, коров, собрали семена зернобобовых культур, картофеля, фураж, семена льна и клевера. Организовывался колхоз на базе отобранных у кулака-мельника Москалева мельницы и маслобойного завода. Изъяты также были у мельника и местного попа излишки земли. На собрании было решено, что за взносы в колхоз имущества, скота и построек выдавать колхозникам два процента денежного дохода ежегодно. Каждое хозяйство урожай собирало для себя или сдавало в колхоз на семена для будущего посева. Личные приусадебные участки оставили без изменения – по 40 соток земли. Условия для крестьян были выгодные, и к следующей весне колхоз насчитывал уже более 40 хозяйств. Из сельскохозяйственных машин колхоз «Воля труда» имел только две сеялки, льномялку да молотилку. В основном всю работу выполняли вручную. Первый год был урожайным. Картофеля тогда с 50 гектаров накопали 17 тысяч мешков. С превышением рассчитались с государством, засыпали полностью семенной материал. На каждый заработанный трудодень членам колхоза выдавали по 15 килограммов зерна.

Однако не во всех селах и деревнях большевикам удавалось ускорить темпы приватизации. 9 января 1930 года на пленуме Борисоглебского райисполкома повторно рассматривался доклад «План сплошной коллективизации района». Теперь в резолюции установили более высокие цифры по коллективизации – не 24,2 процента, а 58,6. В таких сельсоветах, как Березниковский и Ляховский, предписывалось провести 100-процентную коллективизацию, в Осиповском, Неньковском, Вощажниковском, Степановском коллективизации подлежало от 97,4 до 73,1 процента хозяйств. Для Высоковоского, Давыдовского, Николо-Бойского и Неверковского сельсоветов утвердили дополнительный план. Здесь подлежало коллективизации 15,8 процента крестьянских хозяйств. Под план сплошной коллективизации должно было попасть более 5,5 тысяч крестьянских хозяйств. Для сравнения стоит сказать, что в 1924 году в Борисоглебской волости было 5 165 хозяйств.

В резолюции пленума я прочел о том, что местные большевики подвергли осуждению действия «со стороны отдельных работников в части допущения в колхозные объединения кулацкого элемента и лишенцев».

Увлеченные борьбой с кулаками, большевики не смогли выполнить намеченный план коллективизации. К 1 декабря 1930 года процент коллективизации составлял 4,5; то есть создано было 18 колхозов с 560 хозяйствами в них. К января 193^1 года – 35 колхозов с 920 хозяйствами (7 процентов), к 1 января 1933 года – 358 колхозов. К 1 января 1934 года – 363 колхоза (10558 хозяйств – 88,7 процента). Окончательный процесс объединения мелких крестьянских хозяйств в крупные был завершен. Продолжалось лишь укрупнение колхозов. В 1939 году в районе их числилось 208.

Заведующая архивом Лидия Павловна Седова активно помогала мне собирать материал о коллективизации в районе. Ей удалось уговорить жителя деревни Петряево, бывшего бригадира колхоза «Вперед» Василия Ивановича Колгашкина записать воспоминания о том, как в их округе проходило создание коллективных хозяйств. Я с интересом читал эти записи. Автор был предельно искренен:

«В памяти остались некоторые фрагменты начала коллективизации в деревне. Помню, как в нашем доме собрался деревенский сход, на котором решалось, вступать или не вступать в колхоз. Запомнился густой сизый дым в избе от табака-самосада, спор и ругань мужиков, плач женщин. Такие сходы продолжались всю зиму в каждом доме по очереди. И, наконец, к весне 193^2 года решение о вступлении в колхоз созрело. За исключением двух хозяйств, в него вошла вся деревня.

Обобществились земля, риги, сараи, житницы, лошади, сельскохозяйственный инвентарь. Коров и мелкий скот не трогали, приобретали позже, сначала за счет раскулаченных семей. Оплата труда в нашем колхозе (он назывался «Красная нива») была близка к уравниловке, платили натурпродуктами, что производили, делили поровну. Недостатки такой системы выявились быстро, ведь трудовой вклад каждого был неодинаков. Пришлось искать новую форму оплаты труда. Здесь помогло государство, предложив взять за основу трудодень. Такая форма легко прижилась и существовала вплоть до денежной оплаты, которую ввели в 1960 году.

Часто можно слышать, что, мол, работали за пустые палочки, то есть за трудодни. А в нашем колхозе за эти «палочки» получали хлеб, другую продукцию и деньги. Труженики нашего хозяйства благодаря высокой продуктивности (надои приблизились к 3 тысячам, а урожай зерновых превышал 25 центнеров с гектара, иногда доходя до 40) были обеспечены всем.

После того, как в военные годы в колхоз «Красная нива» вошли деревни Прокофьево, Моклаково, Плечево, он стал называться «Герой труда». А в 50-е годы, став несколько слабее, вошел в состав колхоза «Вперед».

В свое время я пытался проанализировать причины контраста в развитии колхозного строительства и пришел к выводу, что первопричина – в кадрах. Не в кадрах вообще, а в высокопрофессиональных специалистах. В колхозе «Герой труда» специалистов не было совсем, всеми делами управлял председатель, который имел начальное образование».

Правдивые высказывания долгожителя деревни меня поразили. Не вдаваясь в экономические и философские поиски неудач коллективизации, ему все же удалось понять, что труд на земле требует и большой самоотдачи, и специальных научных знаний. Видимо, именно по этим причинам два зажиточных кулацких хозяйства из их деревни не вступили в колхоз, и вскоре они были «обобществлены», то есть ограблены.

Закончил бывший бригадир Колгашкин свои воспоминания на печальной ноте:

«С начала 90-х годов «Вперед» прочно лег набок и оказался одним из отстающих колхозов в районе. За последнее десятилетие сменилось четыре председателя, но света в конце тоннеля так и не видно. Страшно за будущее России!».

Всю вину за распад колхозной системы он возложил на отсутствие должного финансирования со стороны государства. В этом есть большая доля правды. Кремлевские чиновники предали деревню, бросили ее на самовыживание… Без хорошего финансирования колхозы и совхозы стали самоликвидироваться один за другим. Коснулся распад и тех хозяйств, где у руля стояли не только специалисты с начальным образованием, но и Герои соцтруда. А вот усадьбы помещиков и деревни с кулаками умудрялись жить вообще без поддержки государства, там строились храмы, выращивались фруктовые сады, выкапывались пруды, и никто им не мешал. Оказывается, работать на себя, на свою семью, более оправданно и продуктивно, чем на чужого дядю в колхозе.

…Закрывая последние папки с документами о коллективизации, расставаясь с архивом, я понял, что большевикам удалось создать в районе большую сеть коллективных хозяйств, но при этом они разрушили складывающиеся веками уклад жизни, традиции, кооперацию.

* * *

Читать архивные документы, подтверждающие необоснованное причисление крестьянских хозяйств к кулацким, а затем и расправу над ними, без слез нельзя. Сотни человеческих жизней загублены только за то, что они умели и любили работать на земле. Еще горше читать письменные свидетельства тех, кто стремился отстоять свое право быть крестьянами и умолял руководителей страны не губить их семьи.

В архиве города Ростова хранится 191 заявление на документальное подтверждение фактов репрессивных мер в отношении родственников просителей. Среди них письмо двенадцатилетней девочки, жительницы борисоглебского села Селище Нади Птицыной. 5 ноября 193^1 года она отправила на имя И.В. Сталина письмо. Оно написано сумбурно, стилистически неряшливо, без запятых порой, но искренне: «Дорогой вождь т. Сталин! Я, Надя Птицына, 12 лет, и брат мой Костя 10 лет. До 14-й годовщины Октябрьской революции не знали, что отца нашего 63-х лет назовут кулаком. Я учусь в ШКМ (школа крестьянской молодежи) во 2 группе и имею справку от сельсовета, что я дочь середняка, налог в 1930–1931 годах платили 31 рубль 94 копейки. В нынешнем году налог сложен, потому что брат Шура работает на Резиновом комбинате. Ударником его послали в числе восьми человек из колхоза «Заря № 1», а брат Костя учится в начальной школе в 3 группе без справок. Мы оба состоим в Пионерской организации. Мой отец первый организовал колхоз – это говорит, что он кулак. Мы вся семья состояли в колхозе, а мама не работала потому, что у нее была свихнута нога. Но потом она работала, мама все ходит в колхоз «ПО», она член правления. Проводит мобилизацию средств и вербует новых членов в кооперацию колхоза «ПО». Сестра Аня работает весь год бригадиром, а потом ее выбрали в члены правления. Два брата работали на производстве и один взят в ряды Красной Армии. У нас все сдано в колхоз: лошадь, корова, телка, два теленка и весь, что имеется сельхозинвентарь. Отца, как старика, за хорошую работу хотели премировать, а одна корова и одна овца остались у нас в хозяйстве. А 2 ноября сего года нам дали твердое задание, сдать на мясо телку, овцу, а у нас все в колхозе. А 3 ноября собирали общее собрание и нас из колхоза выгнали и сразу описали наше имущество. Все описали и муку 4 пуда, а у нас хлеб общественный, а еще больше говорят, что не дадут. Я и брат были на собрании, видели, что неправильно голосовали. В «президиуме» все шептались, я сама считала, что «за нас» было 14 человек, против и человек, а они пошептались и сказали наоборот. Шошкин Николай подтвердит и многие другие. Когда стали спрашивать, кто работал из бедноты у отца, никто ничего не говорил, но Шурка Чудинов, член правления, сказал: «Я работал!». А его мать говорит: «Что ты врешь, когда ты работал?». Мы пионеры видим, что неправду говорят и делают. Товарищ Сталин, мой отец никогда не торговал, он от бедных родителей. Отец его был бедняком, крестьянин, и у отца 15 лет свезеная рука. Чужие у нас тоже не работали, а все своей семьей обрабатывали. Товарищ Сталин, почему же раньше до колхоза нас не считали кулаками и правда ли, что кто сохранил свой скот, тот кулак? А многие перед вступлением в колхоз продали вторых коров, и беднота тоже продала. Почему же мы имели 2-х коров и лошадь, нас стали считать кулаками, а беднота тоже две коровы и лошадь, и налог не платят и они беднота. У нас у кулаков у некоторых и имущество не описывали, у нас хотят и дом продать. А когда описывали у нас, предколхоза Марченко, я все за ним наблюдала как пионерка, он и под кроватью лазил и все говорил: «Вот так подчистилось!». Он не верит, что у нас всего много. А я хожу к другим девочкам и вижу, что они много нас лучше живут, а отца возненавидели за то, что до вступления в колхоз продал корову, то чтобы деньги внесли в колхоз или купили. Сегодня папа ходил просил постановление схода, то ему сказал председатель, что никаких справок не дадим. А сходить ведь нужно, не зная, за что хотят раскулачить, ведь мы не торговцы, не заводчики. А то у нас скоро все увезут и нас выгонят.

Дорогой вождь трудящихся всего мира т. Сталин! Мы по-пионерски открыто обращаемся к Вам и просим ответить правильно ли на нас наложили твердое задание будучи в колхозе, когда у нас все сдано в колхоз и правильно ли, что нас исключили из колхоза, не делает ли сельсовет перегибов?

Мы, прорабатывая Ваши темы о колхозном строительстве, будем всегда готовы бороться за сплошную коллективизацию.

Борисоглебские слободы, Ивановской промышленной области, с. Селище, Птицына Н.Д.».

Письмо дошло до секретного отдела ЦК ВКПб. На нем стоит указание местным чиновникам – «Для рассмотрения». Каким образом были расследованы факты раскулачивания крестьянской семьи Птицыных, история молчит.

* * *

Перерыв весь архив, я так и не нашел сведений о том, что в районе в годы коллективизации среди бела дня было подожжено здание райкома партии. Встречались документы, свидетельствующие об увеличении количества поджогов крестьянских риг и домов. История умалчивала лишь покушение на безжалостных и злобных чиновников.

Архивный пробел случайно был восполнен беседой с жительницей деревни Осипово Валентиной Павловной Леонтьевой. К ней я заехал по пути в родную деревню Редкошово, где жила моя бабушка Александра Дмитриевна Уткина. Старая знакомая, как всегда, рассказывала о тяжелой крестьянской доле.

– В деревне у нас никто не барствовал, – вспоминала Валентина Павловна. – Все кормились трудом на земле. Выращивали картошку и продавали ее на принадлежащие Чалову крахмальные заводы в Акулово, на Лехоть. Возделывали овес, лен. Зеленый горошек. Льняное семя сдавали на завод братьев Масленниковых, по-книжному их величали Смысловы. Расчет брали льняным маслом и жмыхом – на 16 килограммов семени давали 5 колобин жмыха. Но славилась наша деревня больше всего производством зеленого горошка. Каждый хозяин норовил посадить хоть одну специальную полоску горошка. Осенью его собирали, очищали и окаливали в русской печи.

– Это как так «окаливали»? – переспрашиваю я, не понимая секретов обработки горошка. – И почему обязательно в печи?

– Печь давала особое тепло. В ней продукт сначала обваривали, затем выкладывали на полу на чистых холстах. А чтобы горошек вдруг не зазолотился, окна в доме плотно занавешивали, тем самым сберегали зеленый изумрудный цвет. В комнате поддерживалось тепло. Спустя время горошек опять размещали в печи… Проделывали такое окаливание шесть раз подряд. Среди покупателей наш горошек ценился дороже всего, ибо он был по-настоящему зеленый и с вмятиной на боку. При царе-батюшке за наш горошек Мурманского сорта давали 8 рублей за фунт. По-нынешнему, фунт – это 400 граммов. Я любила заготавливать этот продукт, потому соседи называли меня так: «Сама с горошину, а работает по-хорошему».

– А как деревня пережила коллективизацию?

– У нас некого было раскулачивать. Хотя некоторым семьям грозили разорением, оставляли по одной корове и по одной лошади. Остальной скот обобществляли. Без драк поделились и земельными паями, зерном, картошкой и тем же горохом. А вот в Борисоглебе кулаки подожгли райком партии.

– Откуда это известно?

– Я сама видели следы от пожара. Здание-то райкома партии тогда находилось в нынешней музыкальной школе.

Подтвердила слова землячки и моя бабушка. Она на месте пожара не была, но слышала от жителей села Покровское, которые в тот день стали свидетелями мести разоренных зажиточных крестьян. Бабушка до переезда в Редкошово жила в Покровском.

– Коснулось ли раскулачивание твоего родного села? – не мог не задать я этот важный вопрос.

– Раскулачивание круто изменило жизнь Покровского. Сначала коммунисты пришли за имуществом к зажиточным жителям села, потом начали грабить и тех, кто победнее. Первой пострадала семья Варгановых. Раскулачили Петра Васильевича и Евдокию Васильевну несмотря на заступничество земляков. Дом у них отобрали, все золото прикарманили. А самих сослали неведомо куда. Затем пришли с расправой к Ивану Филипповичу Лисенкову, к Михаилу Александровичу Усову, к Александру Ивановичу Маслову, к Ивану Ивановичу Малышеву. Из своих домов их всех по одному выселили на улицу, а кого-то и арестовали. Дома этих кулаков до сих пор сохранились. В них, в разное время, размещались школа, магазин, контора правления колхоза, сельсовет. Позднее волна раскулачивания коснулась и бедняков. Репрессировали даже простого жителя села Баранова, который делал из глины кринки и продавал их. В 1938 году коммунисты добрались и до церкви. Она была построена на средства богатых крестьян. Шпиль колокольни был одним из самых высоких в округе. Говорят, служил ориентиром для самолетов. Внутреннее убранство храма вызывало огромную зависть у многих жителей района, так как четыре венца в нем были сделаны из драгоценных металлов, а рига, подсвечники, древние книги – все были необычайной красоты. Вся эта церковная роскошь и утварь была в одночасье расхищена. А батюшку Александра Александровича Немирова увезли в неизвестном направлении. В память о нем остался лишь пруд в центре села, который он вырыл вместе с сыновьями.

Третьим человеком, подтвердившим факт поджога кулаками здания райкома партии, стал житель села Никульское Владимир Пушкин. Он увлекался краеведческими изысканиями, собирал историю села, потому знал и про то, как проходило раскулачивание в его краях, и слышал про поджог.

При знакомстве с ним я не стал записывать в подробностях его содержательный рассказ, а попросил самого написать статью о трагедии коллективизации. Вскоре его материал под названием «Организовывался колхоз так…» появился на страницах местной газеты.

Пушкин писал: «Наше село Никульское имело 64 двора. Крестьяне жили дружно. Распрей и ругани не водилось. Хозяйства были крепкие, землей особо не бедствовали, хотя и лишней не имелось. Распределение земли считали справедливым, по едокам. Особо богатых мужиков в селе не значилось. Так и жили мирно, тихо. О том, что делалось внутри страны, о революции знали понаслышке, в основном от вернувшихся демобилизованных солдат.

В 1929 году по селу пронесся слух: будет, мол, проводиться коллективизация. Первоначально мы не придали этому значения, считали, что это будет не у нас. Но вскоре к нам прибыли уполномоченные по организации колхозов. За нашими селениями закрепили сразу двух уполномоченных – заведующим дорожным отделом рика Мурикова, и директора сырзавода Девяткина. Начался первый этап создания колхозов – путем агитации крестьян. Но на нее никто не поддался, и коллективизация провалилась.

Тогда решили применить второй вариант – взять крестьян измором. Стали организовываться собрания, которые проходили сутками. Людям разрешали уйти с собрания только для принятия пищи и вновь загоняли на переговоры. Когда и эти способы давления не подействовали, применили третий вариант – появились тройки из союза бедноты. Уполномоченные «троек» стали ходить по домам. Их методы уговоров были просты: одних крестьян брали за горло, других запугивали, стуча наганом по столу. Такой силовой вариант удался: в колхоз приняли 35 семей.

После этого крестьян повторно загнали на собрание. Расчет оказался прост: на примере 35 семей охватить коллективизацией оставшиеся 30 семей. Однако в разгар собрания поступило сообщение, что в семье записавшегося в колхоз К.Д. Кулебякина повесилась жена. Сельчанам едва удалось спасти ее… Но колхоз распался.

Шел 1930 год. К крестьянам нашего села был применен последний вариант – раскулачивание. Вновь организовывались собрания бедноты. Его представители начали вершить судьбы своих односельчан. Поскольку среди нас не было помещиков и кулаков, то простых крестьян обложили твердыми заданиями. У крепких середняцких хозяйств отобрали все зерно, фураж, картофель. Забирали даже солому. У не выполнивших твердое задание производились описи имущества и оно распродавалось. Так, в 1932 году в селе появился колхоз «Земледелец № 3».

Статья о раскулачивании восполнила многие пробелы в некогда засекреченной теме. Развеяла также окончательно миф о безропотном характере вступления крестьян в колхозы. Вскоре Владимир Пушкин поведал мне о том, почему через десяток лет колхоз, вставший крепко на ноги, вдруг стал разваливаться. Произошло это после того, как на крестьян, кроме денежного, повесили еще и натуральный налог: 280 литров молока, 50 штук яиц, 40 килограммов мяса. Это была тема уже второй статьи.

* * *

Мои поиски родственников раскулаченных крестьян приходились на то время, когда колхозы и совхозы плохо или хорошо, но работали, засевали поля, обеспечивали страну продовольствием. Сегодня наступило время, когда следует писать не только о ликвидации кулаков как класса сельских капиталистов, но и о разорении коллективных хозяйств, с таким трудом и бедами создававшимися в годы Советской власти.

В поисках ответа на вопрос, а какую роль сыграла колхозная система в жизни сельского человека я отправился в село Неверково. Когда-то бывший председатель колхоза А.В. Кузнецов рассказывал мне о коллективизации и борьбе с кулаками, теперь мне хотелось поговорить о колхозе, который одним из первых в районе прекратил свое существование.

Первый колхоз в селе Неверково появился в 1923 году. Но быстро распался. Попытки создать новый тоже проваливались. Из воспоминаний А.В. Кузнецова следовало, что виной всему стало обострившаяся классовая борьба. Кулаки, помещики и их подпевалы просто-напросто не хотели мириться с тем, что их власти приходит конец. Малограмотные члены-пайщики выбирали в правление кулаков, а те саботировали работу. Порой дело доходило до криминала. Не без участия кулаков погиб Н. Воронин, приехавший для агитации из Нового села. В общем, колхоз «Маяк» на Неверковской земле утвердился лишь в 1929 году. Главным инициатором его создания стал агроном Найденский.

– Кулаки по этому поводу злорадствовали, настраивали бедняков против сельхозартелей, – рассказывал мне А.В. Кузнецов. – Наш колхоз стал опытным. После того, как председатель колхоза спасовал перед трудностями и сбежал, крестьяне предложили мне стать у руля управления. Помню, до сева тогда оставался один месяц. Но я успел подготовить «Маяк» к севу на 100 процентов. Сев начали 5 мая. Вся тягловая сила колхоза состояла из десяти лошадей. Мы перепахали много межников. Поля стали шире. Закончив сев, помогли беднякам соседних деревень. Урожай оказался неплохой, собрали 80 пудов ржи с гектара да 60 пудов овса. Хорошо уродились и другие сельскохозяйственные культуры. В результате мы смогли выделить колхозникам по 2,5 килограмма ржи и по 90 копеек на трудодень. Натуральный расчет колхозников на этом не ограничился, они получили мясо, картофель, солому, сено. В 1930 году колхоз начал строительство свинарника с кормокухней на 50 голов. А со следующего года у нас стало развиваться подсобное хозяйство, мы открыли валяльно-катальную мастерскую. По решению правления колхозники снабжались валяной обувью. Кулачеству приходил конец. Из их хозяйств весной поступило к нам шесть лошадей, девять коров.

– Зачем вы отнимали живность у кулаков? – интересовался я. – У вас в колхозе был свой скот, вы развивались, а семья кулака без лошади и коровы обрекалась на гибель.

– Шла классовая борьба, – отвечал жестко А.В. Кузнецов. – Мы должны были поставить колхоз на ноги, и мы это сделали.

Действительно, Неверковское хозяйство долгое время считалось в районе одним из самых крепких и перспективных. В трудные военные годы, когда в колхозе вынужденно сменилось четыре председателя, там все равно продолжалась жизнь, и селяне собирали и посылали денежные средства на танковые колонны и эскадрилью самолетов.

В свой очередной приезд в село Неверково я уже не застал в живых бывшего председателя, борца с кулачеством. На мой вопрос, как современному крестьянину живется-можется в колхозе, решил ответить ветеран труда В. Пушкин.

– После войны в наш колхоз из 120 человек вернулось всего 9, в том числе два инвалида без ног. Фронтовики сменили женщин, возглавили бригады – В.А. Базаров, А.И. Торбин, а А.С. Мозин был избран председателем. На колхоз обрушились первые трудности: отсутствие фуража для общественного скота, нехватка зерна для посева, отсутствие севооборота. Для того чтобы спасти скот, решили попросить излишки сена у колхозников. Но их оказалось мало. Тогда мы раскрыли соломенные крыши. Но и этого не хватило. Пошли искать сено по лесам, заготовленное во время войны. Нашли 100 пудов. Вывозили его на себе женщины, кто на санках, кто вязанками. Так был спасен скот. Пришла посевная. Ее женщины опять проводили вручную. Пахали на лошадях и быках. В моей бригаде пахарями были четыре двенадцатилетних мальчика – И. Скворцов, А. Самоленков, М. Мозин, А. Рябов. Когда лошади падали, впрягались женщины…

– Было ли государство справедливо в те годы к крестьянам? – спросил я бывшего бригадира.

– Ни в коем разе, – ответил он. – Урожай мы выращивали хороший, убирали его серпами и косами. Однако колхозников хлебом почему-то не обеспечивали. Объяснение было глупое: выдавать хлеб на трудодни имели право только 15 процентов от сданного зерна государству. И так шло из года в год: сеяли, убирали и все подчистую сдавали государству. Забиралось даже зерно для посева. А весной для посева давали ссуду зерна, но за эту ссуду нужно сдавать 15 процентов, то есть взяли 1 тонну, сдай 1150 килограммов. Колхоз имел три обязательства по сдаче зерна: госпоставки, натурплата за работу МТС и ссуда, взятая на посев. Рассчитаться с государством колхоз не мог. На трудодни не получали ничего. Люди старались любыми путями уехать. Чтобы удержать их, ввели обязательный минимум трудодней. Придумали наказание – запретили выгон личного скота в общее стадо, урезали приусадебные участки.

– После всех этих издевательств у вас не складывалось впечатление, что колхозы создавались для того, чтобы превратить крестьян в бесплатных наемных работников, а по сути рабов?

– Для чего проводилась коллективизация, я не знаю. Обещания были красивыми. На деле вышло все плохо. Деревня всегда была заложницей политики. Но при Советской власти крестьян стали массово и открыто уничтожать ради всяких великих и многообещающих политических авантюр. Помню, как в 60-е годы пошла эпопея посева кукурузы. Где только ее не пытались посеять – в торфоперегнойные горшки, вручную, квадратно-гнездовым способом, привлекали школьников и стариков, сторожа отстреливали грачей…. Но эта «королева полей», вытеснив клевера, овес, ячмень, принесла только убытки колхозу – тогда он назывался «Земледелец № 3». Из-за нехватки кормов пришлось даже частично ликвидировать скот. Потом вдруг деревни объявили неперспективными. Закрылись школы, больницы. Колхозникам предложили переезжать на центральные усадьбы – в агрогородки. Но в то время и на это уже рассчитывать было нельзя, люди рвались в города любыми путями, хотели нормально жить, трудиться и получать зарплату. Теперь чтобы возродить жизнь в деревне, нужно возрождать не колхозы, а крестьянство.

Слова старого бригадира-крестьянина о том, что жизнь в деревню вернется лишь с возрождением крестьянства, будут долго меня мучить, не отпускать, заставлять искать пути спасения и развития.

* * *

Прежде чем поставить точку в очерке о лихом времени раскулачивания борисоглебских крестьян, мне довелось побеседовать с родственниками крестьянина-середняка Ивана Семеновича Борисова, попавшего под каток репрессий. Он жил в родной деревне Старово-Смолино. Перед тем как жениться на жительнице села Селище Екатерине Груздевой и завести крепкое хозяйство он прошел службу на Варшавской железной дороге в звании унтер-офицера.

В деревне его ценили за трудолюбие, грамотность, религиозность. К началу коллективизации у Борисовых в собственности находились небольшой парк с техникой, с плугом и бороной, цикорно-обжигательное товарищество «Нанси», занимающееся выращиванием, сушкой и продажей цикория, на дворе содержались лошадь и корова. Все имущество было нажито собственным трудом. Когда большевики пришли в хозяйство Груздевых с грабительскими целями, хозяйка объяснила им, почему у одних селян земля родит, а у других нет. Она эти слова повторяла всю жизнь: «Мы уже с поля едем, а они только собираются на него!».

Однако причиной раскулачивания Борисовых стала не зависть к богатому имуществу, а выступление главы крестьянского хозяйства в защиту разрушаемых церквей. Заодно припомнили службу в царской армии, назвав унтер-офицера не железнодорожником, а жандармом. Тяжело переживая разграбление Борисоглебского собора, он выступил инициатором и автором письма во ВЦИК с предложением оставить храм в ведении общины.

Ответ из столицы последовал не такой, какого он ожидал. Местные большевики назвали его кулаком, спекулянтом, и запустили процесс изъятия имущества. В протоколе заседания комиссии по сплошной коллективизации при райисполкоме от 9 февраля 1930 года было записано: «Дело на гр. Села Борисоглебские Слободы Борисова Ивана Семеновича, избирательных прав лишен как бывший жандарм. Не выполнил в срок задание по хлебозаготовкам, за что оштрафован на 40 рублей 80 копеек, имеются недоимки по страховке 10 рублей 15 копеек и сельскохозяйственному налогу – 2 рубля 21 копейка. Решение группы бедноты, колхоза и заключение Селищенского сельсовета об изъятии у Борисова имеется. Для покрытия числящейся задолженности изъять – лошадь, 150 рублей. Изъять у гражданина Борисова И.С. и передать в неделимый фонд колхоза: для помещения колхозного куста и Селищенского сельсовета – двор скотный, сарай, корову, возок, скат колес, плуг, борону, сани-розвальни».

Далее в документе было зафиксировано, что у кулака Борисова забрали 3 пуда пшеницы, 1 пуд льняного семени, 50 мешков картошки, которые были также переданы в неприкосновенный фонд колхоза. Стоимость имущества по описи достигала 1966 рублей 75 копеек. Местные экспроприаторы изъяли у кулака и передали колхозу 1520 рублей, хозяину оставили 296 рублей. Из дома было вывезено практически все нажитое: 4 железных кованых кровати, кухонный столик, комнатный стол, горку со стеклами, этажерку, 6 венских стульев, зеркало, стенные часы, шкаф, диван, перину, самовар, перину, пальто, ведра, лампы, чугунки, табуретки, посудник.

По суду Борисов был не только лишен избирательных прав, но и осужден за спекуляцию цикорием на 1 год условно. В документе была изложена причина раскулачивания: «Бывший жандарм. Служил в карательном порядке после 1905 года. Занимался до 1927 года обжигом цикория в специально оборудованном помещении».

После раскулачивания семья Борисовых оказалась выброшенной из собственного дома на улицу. На дворе стояла морозная зима. Впереди кулаков ждала высылка. Иван Борисов послал в разные московские инстанции письма, в которых убеждал власть, что он никогда не был кулаком, и имущество у него изъято незаконно. Каким образом ему удалось отстоять свои права, родственники не знают по сей день. Но что произошло, то произошло. Высылки семья избежала. И часть имущества была возвращена. Не вернули лишь дом, скотину и технику. Жить пришлось у старшей дочери.

Пример борьбы Ивана Борисова за справедливость потряс многих земляков. Оказывается, и во времена беззакония можно отстаивать свои права. Другое дело, одним это удается, другим нет. Увы, большинству борисоглебских кулаков и помещиков не повезло, они были лишены домашнего крова и имущества. Их, попросту говоря, обворовали.

Со временем истории и биографии этих трудолюбивых семей стерлись в памяти людей. Но удивительным образом их фамилии сохранились в названиях прудов, липовых аллей, красивых лугов. Выходит, они не так уж и плохо трудились на земле, если в их честь были названы живописные уголки природы.

По сей день в селе Неверково пруд с раскидистыми ивами по широким берегам и высоким камышом крестьяне называют то Барским, то Смеловским. Еще до революции барин Смеловский велел мужикам вырыть глубокий водоем и выстлать дно досками. Когда пруд заполнили водой, то думали, что он высохнет. Но дно было глиняное, и вода осталась навсегда. В пруду развелось много рыбы. В жаркие дни сюда любил приходить барин Смеловский со своей хромой супругой. Барыню из дома до берега несли на руках. А чтобы ей удобнее было спускаться в воду, сделали лесенку.

Жил Смеловский богато и красиво. Имел скотный двор на 50 голов, свинарник, колодец. Развел большой фруктовый сад. Для охоты завел породистых собак.

Рядом раскинулась усадьба другого барина Видякова. Местные крестьяне тот уголок села так и называют – Видяково.

Сохранился в селе Неверково оригинальный по архитектуре храм во имя сошествия Святого духа. Крестьяне-старожилы помнят, что он был построен в 1802 году на средства помещика Петра Ивановича Зорина. Через 90 лет часть летнего храма была расписана на деньги священника Алексея Троицкого и самих крестьян.

Место для строительства храма выбирали также сами местные жители. Первоначально собирались строить там, где стояла деревянная церковь, сожженная врагами. Старики говорили, что на том месте им слышался из-под земли знакомый звон колоколов. Чтобы освятить землю, мастера закопали на выбранном месте икону. Через день пришли закладывать фундамент, а икона пропала. Стали искать ее… И нашли. Но в другом месте. На нем и была построена новая церковь. А село после этого стали называть Неверковом, то есть потому, что люди не поверили в чудодейственное перемещение иконы.

Рядом с дорогой, ведущей к селу Неверково, заметно брошенное село Никола-Пенье. В нем уже нет жилых домов. Доживают свой век лишь развалюхи. Но крепко стоит еще храм. В архивных документах значится, что он построен на деньги крестьянина Алексея Адрианова Писцова.

В селе Зубарево живут две семьи – Лавровы и Борисовы. Еще недавно здесь крестьяне трудились на фермах, в полях колосилась пшеница, в начальных школах училась детвора. А еще раньше в селе жили помещик Потопчин и зажиточный крестьянин-кулак Добрин. Они оставили землякам красивую липовую аллею, огромный барский пруд, несколько мельниц, добротные крепкие дома. На средства штабс-ротмистра Потопчина и купца Добрина была построена роскошная церковь во имя святителя Николая.

Мой интерес к прошлому некогда богатого и многолюдного села не удивил пожилую крестьянку Екатерину Алексеевну Борисову. Ей самой по ночам снятся и урожайные поля, и походы гурьбой девчат и парней на вечёрки в соседние деревни.

– Помещики и кулаки оставили после себя храмы, пруды, липовые аллеи, а что оставили колхозники? – спросил я Борисову.

– Ничего, – без раздумий ответила она. – Кругом все зарастает бурьяном. В прошлую весну сгорела часть липовой аллеи, четыре дома… Но самый страшный урон, который понесла русская деревня от коллективизация, – это потеря связи крестьян с землей и природой, с корнями предков и русскими традициями. Сегодня ничто не держит человека на земле. Все бегут, загня голову, из деревни. А если кто и остался, то он не умеет ни холсты ткать, ни рожь жать, ни траву косить, ни к людям с добрым сердцем идти.

Мне нечем было возразить старой крестьянке.

Земной поклон

У моего отца была странная любовь к тому заболоченному и речному уголку природы, который назывался Алмазихой. Вокруг деревни столько сенокосных угодий, что мужики переходили с луга на луг, а отец устремлялся на одно и то же далекое место, будто оно была заколдованным. Я вместе с братом вынужден был выезжать на эту Алмазиху – косить сено, сгребать его в валки, таскать на жердях с одного острова на другой, а затем грузить в машину. Лишь зимой, зайдя во двор к корове с овцами и видя, как они вкусно едят сено из Алмазихи и откидывают в сторону траву, накошенную за деревней, я понимал и разделял любовь отца к Алмазихе. Там росла самая сочная и сладкая трава. А еще там протекала речка с водой прохладной и чистой, сквозь которую я видел осторожных головлей, охотящихся за стрекозами, и вечно резвящихся уклеек. Я нырял до одурения в изумрудного цвета воду, смывая пот и успокаивая мозоли на руках, и долго-долго плавал среди желтых кувшинок. Отец редко купался, чаще присаживался на берег, завтракал из бумажки и с важностью говорил: «Один день на Алмазихе – год кормит!».

Спустя двадцать с лишним лет я вдруг снова услышал приглашение побывать на Алмазихе. На сей раз оно прозвучало от моего друга, земляка, редактора областной газеты «Золотое кольцо» Алексея Михайловича Невиницына.

– Тянет меня почему-то в деревню Вахрево, на Алмазиху, – говорил он ностальгически. – Еще и дядюшка просится: свози, мол, и свози меня на малую родину… Может, съездим туда в выходной, все дела бросим и попутешествуем. Вахрево ведь родина моей матери Елизаветы Крячковой.

– Почему бы и нет? – одобрил предложение я, понимая, что одному трудно выбраться в те места, где прошло озорное детство, и где отец преподавал мне уроки сенокоса. – Только, чур, маршрут составляю я.

– Идет. Куда скажешь, туда и побредем.

– Маршрут примерно такой: Акуловское городище, Кузнечиха с березовыми рощами и белыми грибами, Вахрево, где лишь один фермер живет, затем Алмазиха, там купаемся, рыбачим, готовим уху… А возвращаемся через деревню Реброво, где я учился в первом классе, выходим в Павлово село… Там на кладбище ты помянешь своих предков, а я своих.

– Дядюшка как раз хотел тоже заехать в Павлово село на кладбище, там покоится прах его отца. С такой программой мы согласны.

Перед поездкой я решил скорректировать, вернее, дополнить маршрут, заехать в те маленькие деревни, где в молодые годы брал интервью у последних жителей. Как правило, это были одинокие старушки. И мне почему-то захотелось навестить их.

В деревне Боловино жило семь старушек и ни одного деда. Ухоженные луга, раскидистые березы и большой пруд, в который смотрят своим окнами крепкие бревенчатые дома. У одного из них я познакомился с Клавдией Михайловной Чугуновой. Она в тот день колола дрова. Помогала ей сестра, приехавшая из города. Дом стоит высокий, на пять фасадных окон… Попробуй его протопи! Нужно много дров. Вот сестры, полные печальных дум о приближающейся зиме, и вышли заготавливать дрова. Клавдия Михайловна всю жизнь отработала в колхозе дояркой. Думала, уходя на пенсию, отдохнет. Но не тут-то было. Вместо заслуженного отдыха – забвение чиновников, тяжелый процесс заготовки дров. А еще печка требует ремонта. Но во всей округе ни одного печника нет. Пришлось осенью в роли печного мастера выступить сестре. Пожаловалась мне Клавдия Михайловна и на отключенное радио, и на отказ продавцов автолавки приезжать в деревню. Приходится семи немощным старушкам ходить по далеким разбитым и заваленным сугробами дорогам ходить в магазин. Беда настигла и некогда чистый пруд, единственный источник питьевой воды. Он зарастает водорослями. В него ходит колхозная скотина во время пастьбы. Старушки умоляли председателя Гусева загородить пруд, сделать мостик, но тот отказал.

К нашему разговору подключились подошедшие соседки Абрамова и Можжухина. У одной сгнила балка в доме под потолком, того и гляди, жилье рухнет…. У другой – разрушилась терраса, и поправить ее она не может, так как болят ноги, застуженные в годы работы на телятнике. Колхоз не дает старушкам ни досок, ни цемента. И самое печальное, за многолетний труд платит им равнодушием.

Я уезжал тогда из деревни с тяжелым чувством. Написал фельетон, отругал председателя… И старушкам дали досок.

Теперь мне захотелось напомнить им о себе, заехать в гости. Но на мой звонок в контору колхоза я узнал грустную новость: старушки уже давно все умерли.

По той же причине не сбылось моё намерение посетить старушку из деревни Зубово Зою Аркадьевну Симакову, целый вечер рассказывавшую мне, как у них проходило раскулачивание, а потом, в 1937 году, разом сгорело 16 домов. В былые послевоенные годы здесь стояли 32 дома. Сельчане занимались овцеводством, трудились на ферме, растили цикорий, содержали свиней.

На улице выла зимняя вьюга. В печке трещали дрова. А я смотрел в окно и думал о тяжелой участи русских крестьянок. Крепких мужиков то сослали на Соловки, то забрали на войну с фашистами… А они тянули свою лямку, вытаскивали семьи из нищеты и голода. И в старости их ждало то же – беды и нищета. Зоя Аркадьевна угадала мои мысли и показала в окно.

– Вот по этой дороге из всех окружающих сел и деревень шли мужики на войну, – сказала она, сердечно вздыхая и отводя в сторону налитые болью глаза. – И наши односельчане, их было больше 20 человек, ушли по этой дороге на фронт. И никто не вернулся домой.

Сейчас Симакова живет в деревне одна. На столе у нее лежит единственный знак внимания от государства – медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг». Еще медаль от местных чиновников – «Ветеран труда». После вручения наград никто о Зое Аркадьевне не вспомнил, не поинтересовался, почему в деревне отключена телефонная связь и отменена автолавка. Уезжать старушка из деревни не желает. Тем более недавно из маленького домика она переселилась в просторный и крепкий. Я смотрю в морщинистое, доброе лицо Зои Аркадьевны и понимаю, что вместе с ее уходом из жизни умрет и эта заснеженная деревня, и никто больше никогда не узнает о раскулаченных, о фронтовиках-крестьянах, победивших фашизм ценой жизни, о сильных женщинах, поднявших сельское хозяйство из руин и верящих, что теперь их деревни будут жить вечно и счастливо.

После долгих воспоминаний о журналистских командировках и печальных новостей из деревень, где меня никто не ждал, я отказался от мысли вносить новые поправки в маршрут. Хорошо, что не сообщил о них Алексею Невиницыну. Придется двигаться строго по намеченному пути.

В выходной день мы выехали втроем, не считая водителя, на легковой машине в сторону деревни Вахрево. Сельская дорога после прошедшего накануне дождя пугала грязным месивом и глубокими лужами. Но наше стремление увидеть родные пенаты, ощутить заново крестьянские корни и припасть к отцовским истокам, невозможно было ничем остановить.

Утренний жидкий туман стоял над красновато-маслянистым сосновым бором. Осень вступала в свои права. По горизонту темнела полоска лесов. Среди сосен я замечаю, как пылают багряно-стыдливо одинокие клены. А в небе вижу плавающего среди облаков коршуна. В лугах чудесно пожелтел тысячелистник. На поле перед первой деревней Селище, которую мы объезжали, тракторист усердно обрабатывает скудородную пашню.

Команда у нас собралась серьезная. Алексей Невиницын вместо привычных прибауток и анекдотов пересказывает статью из газеты, вызвавшую в нем всплеск эмоций по поводу того, что молодые ребята, обладающие хорошими знаниями, полученными в институтах за государственный счет, бегут из страны. Я пытаюсь заземлить ход его мыслей, показывая в окно машины корову, двигающуюся вдоль дороги медленно, важно, с достоинством незаменимых четвероногих друзей. Но Алексей не отвлекается, продолжая блистать остротой социального зрения и ума. Наконец, на выручку мне приходит его дядюшка Владимир Алексеевич. В первые минуты знакомства он не произвел на меня никакого впечатления, так как мрачные и угрюмые люди всегда вызывали у меня подозрение. Но по ходу знакомства я своё мнение изменил. Угрюмость была его маской. В душе он добряк. Еще меня покорили его острый ум, прямота, безграничная сентиментальность.

– Студенту надо не обладать знаниями, ими надо уметь пользоваться, – глубокомысленно произнес Владимир Алексеевич. – Тот, кто обладает знаниями, у того – горе от ума. По Грибоедову. А тот, кто умеет ими пользоваться, тот и в собственной стране найдет им применение.

Алексей соглашается, не спорит… А дядя продолжает рассуждать о том, что применение знаний в работе вызывает беспокойство, но зато приносит огромное удовлетворение. Следует только понимать, что любимая работа – не только радость, но и переживания, поиски, волнения.

Проезжая вдоль деревни Селище, я предложил встретиться и поговорить с местными подвижниками. Председатель колхоза «Заря» Виктор Ушаков был интересен тем, что возглавил его после полного разорения. На фермах и свинарнике разморожено водоснабжение. Пилорама сломана, кабель с нее украден. Из всех тракторов на ходу был всего лишь один. А лет двадцать назад этим хозяйством руководил отец Виктора, человек мудрый, отважный и принципиальный. Под его руководством колхоз вышел в районные лидеры. Но отказавшись сеять по указке райкома партии, был лишен должности. После статьи в газете «Правда» его реабилитировали, но он больше не вернулся на родную землю. Спустя время вернулся сын. И только поднял хозяйство с колен, восстановил технику, распахал поля, как колхозники, не довольные требовательностью и строгостью начальника, заявили о его отставке. Жил в деревне Селище еще один такой мудрец и смельчак – это главный агроном Борис Тихонов. К нему я приезжал за посадочным картофелем. В его кладовой, как в музее, была чистота, идеальный порядок и набор разнообразных семян, разложенных по отдельным тамбурам.

– Раз не договаривались о встрече, значит, не будем заезжать, – задумчиво произнес Геннадий.

Первую остановку мы сделали в деревне Акулово.

На взгорке, где мы встали будто богатыри на дозоре, осматривая окрестности, нас встретило знакомое курлыкание журавлей. Стая красивых птиц пронеслась над рекой, бегущей зигзагами в низине, и села на поле.

Давным-давно я с мальчишками приходил в эти места, называемые на ученом языке Акуловским городищем, поискать древние клады. И нам повезло. Мы нашли остатки укреплений городища дьяковского типа, глиняные черепки от посуды, кости домашних животных. До нас здесь раскопки проходили дважды – в 1928 и в 1934 годах.

– Где конкретно находилось это городище? – спрашивает Невиницын. – Можно на него глянуть?

– Смотри под ноги, – говорю я. – Ты стоишь на том высоком мысу с крутым склоном по берегу реки Устье, где и жили наши далекие предки. Присмотрись… Видишь копаные рвы и валы с двух сторон холма? Это – границы городища. В те времена оно, видимо, имело военно-стратегическое значение, так как прикрывало водный путь по реке Устье к полноводной Волге.

– Я видел в книге рисунок такого поселения, прячущегося за деревянной изгородью.

– Первый план Акуловского городища на основе раскопок в 1928 году составил академик М.В. Талицкий. Оно, действительно, было укреплено стеной из частокола. Люди селились около этой стены, а в центре находился загон для мелкого домашнего скота. Жилища строились в виде землянок, внутри имелись каменные печи. В районном музее хранятся экспонаты, найденные здесь. Это – самозатачивающийся нож, изготовленный около трех тысяч лет. Выходит, те племена уже знали про железо и получали его из болотной руды крицы.

Мы прошли по земле, хранящей тайны древнего поселения. На правах экскурсовода я предложил посмотреть места еще двух городищ, одно из которых лежало под распаханным полем, а другое – на Акуловском карьере. Но гости отказались, сославшись на то, что подобное городище они видели рядом с ростовской рекой Сарой.

– Лучше зайти к кому-нибудь в гости, испить колодезной воды, – предложил Владимир Алексеевич. – А то во рту что-то пересохло.

В деревню Акулово мы вошли тропинкой, наискось простегнувшей пустынный луг, через него медленно и молча перебирался только что проснувшийся потрепанный рыжеватый кот. Машина осталась на околице. Напоить нас водой согласилась старушка в светлом платке, поправлявшая забор в покосившемся огороде. Ее звали Валентина Васильевна Столярова. Человек общительный и доброжелательный, она вкратце поведала нам историю жизни деревни.

– Это сегодня у нас нет ни промышленности, ни сельского хозяйства. А когда-то Акулово славилось картофелетерочным заводом. Таких основательных предприятий в районе было с десяток штук. Наш принадлежал крестьянину из деревни Опальнево Михаилу Чалову. Пользовалась большим спросом водяная мельница. Ее монастырь сдавал в аренду крестьянину из той же деревни Опальневу Ивану Чалову. То были братья-кулаки, великие труженики. Мельница стояла в виде плотины по обеим сторонам реки Устье и молола муку. Рядом с ней находились амбары и жилой дом хозяина. Еще две мельницы стояли на Алмазихе и у местечка Крутецкая. Все плотины регулировали уровень воды в реке Устье, держали ее уровень на одном с лишним метре высоты. В Акулове было три маслобойни, развито столярное производство. Главным разорителем для нашего Акулово стала не только коллективизация, но и война. Во многие дома мужики с неё, проклятой, не вернулись. Тридцать земляков сложили головы в борьбе с немцами. Повезло Анне Николаевне Масленниковой, у нее все три сына вернулись. А у моей однофамилицы Анны Константиновны все три сына погибли. У меня война отняла брата Николая. Он погиб под Москвой. Вместо похоронки из воинской части пришло письмо от неизвестного мальчика, который и обнаружил на берегу реки убитого Николая. Другой мой брат-минометчик вернулся домой глубоким инвалидом. В битве под Сталинградом он потерял зрение, минометные осколки оторвали ему пальцы на правой руке и посекли лицо. Выхаживать брата, а заодно и ослепшую от горя мать, пришлось мне одной.

В ходе воспоминаний о войне неожиданные слезы быстро наполняли глаза старушки, и она отворачивалась к окну, украдкой вытирала их фартуком. Мы переменили тему разговора.

– В каком месте на Алмазихе стояла мельница? – спрашиваю я Столярову, пытаясь побольше узнать о любимом отцовском уголке природы. – В детстве мы с отцом часто там сено заготавливали. Но следов мельницы не видели.

– По-моему, там все травой заросло, – смущенно забормотала Валентина Васильевна. – Я уж и не помню, когда в последний раз там была. То же, поди, в сенокос. Так деревянные сваи от мельницы как торчали из воды, так и торчат, сразу у дороги, у спуска к реке.

Я не представлял то место, о котором говорила Столярова, потому не стал уточнять. Радовало другое – что при встрече с первым же старожилом упоминалась загадочная Алмазиха. На её зеленые просторы шли не только косцы, но и крестьяне с зерном. Там крутилась мельница, а над ней серебрился в высоте звездный свет.

Опять причудился наш поход с отцом на сенокос. Последний раз мы выехали до зари… В небе еще мигали звезды. Я дремал на лошадиной повозке, ворча по поводу ранней побудки. Влажный ветерок изредка набегал на меня легкой волной. Из прибрежного леса доносились сдержанные крики птиц и неясный шепот деревьев. «Потерпи, поспи, скоро прибудем», – то умоляющим, а то успокаивающим голосом говорил отец. Дорога была дальней. И я засыпал. Где-то в библиотеке, между страниц одной книги, должен лежать зверобой, давно засушенный и увядший, который до сих пор хранится с того памятного сенокоса.

– А чем еще памятна для людей Алмазиха? – торопливо спрашиваю я, отрываясь от нахлынувших воспоминаний. – Кроме, конечно, скошенных лугов с зеленой отавой.

– Не было краше и свободнее места для народных гуляний, чем на Алмазихе, – бодро отвечает Валентина Васильевна. – Туда ехали не просто отдохнуть, а отпраздновать значимое событие. Рыбалка там отменная была. Мужики хвастались: «Щука едва в ведро умещается!».

– Точно. Я припоминаю, совхоз там отмечал, кажется, окончание уборочной. Наспех сколоченные столы, заставленные домашними яствами, стояли на лужайке, у самой реки.

Тут у меня память заработала без перебоев. Перед глазами всплыл праздник на Алмазихе. Взрослый люд ютился гурьбой, облепив столы, и распевая то и дело разные песни. А мы, подростки, рыбачили и вволю купались. На омутах блестела зеленым бисером ковровая ряска, рассекаемая заплывами одиноких уток. Я смотрю на поплавок, застывший между узорчатых сплетений густой травы, и с волнением жду поклевки. Но, не дождавшись ее, иду купаться…

Поблагодарив Валентину Васильевну за гостеприимство, мы едем в деревню Кузнечиха. Она рядом, за перелеском. Журналистские командировки приводили меня сюда не раз. В биографии деревни значились интересные события и факты. Я вначале собирал и записывал их в архивах и библиотеках, а затем в беседах с местными жителями. В XVII веке Кузнечиха славилась своими талантливыми кузнецами. Отсюда пошло и название. Когда польские захватчики в Смутное время шли по ярославской земле, то наткнулись на деревню с кузнецами, а, может, и специально сюда заглянули. Им нужно было подковать своих лошадей. Кузнецы отказались помогать врагу. И тогда поляки сожгли деревню дотла. Постепенно Кузнечиха возродилась. Кроме кузнецов здесь появились уникальные маляры и живописцы. Один из них так прославился своим мастерством отделки зданий и церквей, что попал на страницы книги известного купца и краеведа из Ростова Великого А.А. Титова. Правда, сведений о нем там было мало. Сообщалось, что за год кузнечихинский маляр получал за свою работу 75 рублей в то время как заработок других борисоглебских маляров составлял 60 рублей. Прочитав солидный краеведческий труд, проникшись гордостью за талантливого земляка, я решил узнать подробности его жизни, а главное – имя и фамилию. Но старожилы деревни Кузнечиха не припомнили его. Зато одна набожная бабушка показывала мне икону, писанную прославленным иконописцем из деревни Коробцово Березниковской волости. Она писана была на липовой доске, по особому заказу. В краеведческой книге Титова я встречал упоминание о том сельском иконописце, но, увы, бабушка тоже не смогла припомнить его имя.

До революции деревня Кузнечиха считалась в районе одной из самых богатых и процветающих. Крестьяне жили в высоких, добротных, о пяти стенах домах. У некоторых первый этаж был выложен из красного кирпича. Здесь работала своя торговая лавка. С приходом к власти в стране коммунистов в деревне образовался колхоз имени Кутузова. Вначале селяне жили на энтузиазме и вере в создание справедливого общества. Построили на родной земле две начальные школы, в одной из них поставили киноустановку, медпункт, конюшню, свинарник, телятник, овчарню. Но с введением в колхозах оплаты труда крестьян трудоднями, многие из Кузнечихи побежали в города. Из ста жилых домов осталось тридцать.

Когда я писал очерк о коллективизации района, то нашел в архиве любопытный документ с изумительными подробностями. Оказывается, первым председателем Совета крестьянских депутатов был уроженец деревни Кузнечиха Михаил Семенович Блохин. Его избрали на эту должность 23 февраля 1918 года. В старых бумагах было записано, что он происходил из бедняков, и, будучи отходником, служил в Петрограде в торговой лавке. После службы в царской армии увлекся большевистскими идеями, приехал на малую родину и начал проводить коллективизацию. Архивист про то время сделал отметку на документе: «Нелегко было работать Блохину в кулацко-поповском окружении, воевать с бандитами, дезертирами». Конечно, национализация картофелетерочного завода, торговых лавок, земельных участков шла в районе трудно. Но кто же будет добровольно отдавать свое добро и имущество, нажитое в поте лица? Потому и возникали конфликты, когда кулаки, владельцы торговых лавок, при национализации обливали все съестное керосином.

В детские годы я любил возле этой деревни собирать грибы. Особенно мне нравилось местечко под названием Белынь. Я шел к нему специально от родной деревни Редкошово, пересекая пару болот, по извилистой, блуждающей лесной тропинке. Манила меня Белынь тем, что там росло множество крепких и здоровенных белых грибов. Их почему-то не вымачивал дождь, не съедал червь. Старожилы говорили мне, что Белынь получила название из-за этих волшебных белых грибов. Правда, другие селяне считали, что всему виной белоствольные березы, которые в округе собрались в многочисленные рощи. А лесник из близлежащей деревни Новоселка Михаил Шелехов вообще отвергал все эти версии. Он говорил мне, что раньше в здешних краях росло много чудесного белого мха, он то и дал название Белыни.

Вспомнив про грибные походы, я предложил Алексею Невиницыну заглянуть в березовую рощу и устроить там тихую охоту, насобирать лесных деликатесов и зажарить их тут же на костре. Но встреча рядом с прудом, где полоскались белоснежные гуси, с давней моей знакомой Галиной Павловной Алмазовой оборвала все мои устремления. Я часто в командировках начинал сбор материала для очередного очерка именно с беседы с ней. И в этот раз судьба подарила нам встречу с этой трудолюбивой женщиной, пережившей все этапы развития и падения родного колхоза. Она, как и прежде, была в платочке безукоризненной белизны, с лицом открытым, моложавым и серьезным. Только морщины на лице и руках превратились в трещины. Фигура сгорбилась. Зато память по-прежнему была светлой, надежной.

– А правда ли, Галина Петровна, что над Алмазихой ангелы летают? – задаю я ей провокационный вопрос, чтобы она перед моими попутчиками поведала историю того загадочного места, куда мы собрались доехать. – А еще говорят, что там алмазы на каждом шагу встречаются? Потому, мол, Алмазиху так и называли.

– Напридумаешь всего, – смеется Галина Петровна. – Алмазиха названа в честь хозяина мельницы Алмазова. Она стояла там давным-давно на берегу реки.

– Мы можем туда добраться?

– Попытайтесь. Пройдите Шумиху, потом Черную лужу, Горку…

– Какие интересные названия! – удивленно восклицает Владимир Алексеевич.

– Шумиха есть Шумиха. Там сосны шумят даже при слабом ветерке. Порой его нет, а кроны все равно переговариваются, шумят.

– А почему в деревне так мало домов? – задает неожиданный вопрос Владимир Алексеевич. – Я помню Кузнечиху, когда мы с отцом из Вахрева ехали через нее в Борисоглеб, тогда в ней около ста домов стояло, а сейчас их по пальцам можно пересчитать.

Галина Петровна осмотрела пронзительным взглядом моего попутчика. Не признав в нем земляка, осторожно поведала историю деревни, связанную со своей жизнью в ней.

– Кроме как государству, и некому было разорить нашу деревню. Крестьян держали в цепях, облагали налогами, вздохнуть не давали. Оброков навыдумывали, каких при помещиках не бывало. Мясо, шерсть, молоко, яйца – все сдай ненасытному государству. А не сдашь, придут и опишут все, вплоть до дров в печке. У одного нашего мужика всю поленницу увезли. Отец в нашей семье погиб на войне, оставив сиротами четверых детей. За него мама получала 5 рублей и килограмм сахара в год на ребенка. Помню, мама даст макнуть кусочек хлеба в ладошку, где лежит несколько крупинок сахара, и все лакомство. Я наелась сахара лишь в 16 лет, когда братишка купил его, продав тележку дров. Помню наши сенокосы по ночам… Косить жителям деревни для своей скотины сено почему-то не разрешали. Вот мы все и лазали по болотам, выкашивая осоку. Еще заготавливали в лесу лапник, да собирали во ржи васильки. Жизнь в деревне с каждым годом становилась невыносимей. А тут еще выдумали вместо денег давать трудодни, а их обменивали на полмешка зерна. Люди побежали, загня головы, подхватив голодных детей, в нелюбимые города. Никто не хотел оставлять родную землю, но власть заставила.

Рассказ старой крестьянки разбередил мне душу. Отец пережил в деревне Редкошово подобные издевательства. Также косил на болотах по ночам, украдкой сушил сено и прятал его. Также страдал от предательского отношения власть имущих, от постоянных экспериментов, унижений, поборов. Крестьян заставляли пренебрегать чувством собственного достоинства. А ему это претило. Он погружался в себя, замыкался, старался не раскрывать свою душу. Я видел, как он подолгу сидел у горящей печки, курил и страдал. В то время его, отменного плотника, заставляли разбирать в Вахреве дома по бревнам и перевозить в другие населенные пункты. Для мастера, умеющего превратить любое жилье в терем, такая борьба с неперспективными деревнями изматывала душу. Странная щемящая грусть, доставлявшая страдания, передавалась от отца ко мне и хватала за душу. Я давно неприязненно отклонял любую попытку заглянуть в те промчавшиеся годы, заглянуть в то прошлое, когда из отца-плотника чиновники делали разрушителя. Но сегодня Галина Петровна бессознательно открыла дверь в печальный мир русской деревни. И незримые руки потянулись ко мне из истории.

Время поджимало. Впереди нас ждала встреча с деревней Вахрево. По частым тревожным взглядам Владимира Алексеевича в ту, родную, сторону, я догадался, что он и торопится, и переживает. И как тут не волноваться, если судьба 30 лет отводила его от поездки на малую родину.

– Душа истосковалась, – признался Владимир Алексеевич, признаваясь Алмазовой в грехах занятости и ненужной суеты, помешавших ему раньше проведать малую родину. – Сплю порой, а Вахрево снится, зовет, зовет, зовет… А я, нерадивый, только что собрался. Наверное, Бог позвал, пристыдил, подтолкнул в дорогу. Я ведь и на могиле деда в Павлове селе тысячу лет не был.

Перед отъездом Галина Петровна сунула мне в руки пяток белых грибов. На ощупь они были упругие, холодили ладонь. Они издавали лесной запах соснового бора, который в здешних краях называют «светлым лесом». Мне показалось что эти грибы ждали меня, дышали туманами, впитывали утреннюю росистую свежесть, но за ними пришла Галина Петровна.

Длинный день сиял осенними красками. Мы ехали молча, и грустными глазами смотрели, как добрая старушка с умным лицом махала нам в дорогу, а позади нее среди густолистой сени берез огненно краснели гроздья румяных рябин.

* * *

Длинная роща нежных берез вмиг расступилась и перед нами открылось безбрежное поле, за которым виден был одинокий домик под кронами старых деревьев. Мы не ожидали скорого появления такого живописного уголка природы, требующего внимания великого художника Шишкина. Вступив на землю, я глубоко вдохнул, набрав в грудь чистого воздуха, наполненного пряными ароматами перезревших ягод и высохших трав. Рядом стояла деревня Вахрево. Глядя на нее, мои друзья Владимир Алексеевич и Алексей Михайлович, признались, что сердца у них крепко реагируют на встречу с родными местами.

– Неужели это не сон?! – вымолвил, оглядываясь вокруг, взволнованный Владимир Алексеевич. – Я все-таки дожил до этого дня…

Вдали, на лесной опушке, раскинувшейся слева от нас, показалось немногочисленное стадо коров. Рядом уныло брел пастух. Его рослый силуэт напоминал мне знакомого пастуха из деревни Труфанцево Валентина Ивановича Крыльцова. Тот всегда пас скот вдали от населенных пунктов, давая ей возможность полакомиться лесной невыгоревшей и на солнце травкой. При этом с удовольствием наблюдал, как буренки с шумом ее едят на вольном воздухе. В душе Валентин Иванович – поэт и натуралист, умеет в обычном видеть необычное. Часами сидит у норы енота и наблюдает за его утренними моционами, уходом за кожей, мордой, лапами. А между тем, жизнь его крепко и тяжко била, ломала, гнула в дугу. На войне в последние дни победного сорок пятого погиб в танке его любимый отец. В молодости сам попал под косилку, потерял ногу. Кажется, человек не смирится со своей ущербностью, с горем, сломается, а он преодолел все трудности и даже создал прекрасную семью. Ну, а любимой работой стало пастушество. Как пройдется он по деревне после долгой и морозной зимы, так услышит с чужих дворов радостное мычание коров… Это буренки, подойдя к окнам, узнают и приветствуют своего вожака.

Поравнявшись с пастухом, мы расспросили его про брошенную деревню и одинокий домик. Оказалось, что фермер, лихо начавший обустройство своего хозяйства, также быстро его и свернул, не выдержав жлобства и равнодушия чиновников. Уехал восвояси. Дом ему продать не удается уже несколько лет. Да и кому он нужен в этой глуши, еще и без электрического света и телефонной связи?!

На нашем пути этот неказистый домик с заколоченными окнами и дверью стал первым обследуемым объектом. Вид у него был жалкий, сиротливый. Осмотр его продлился недолго. Владимир Алексеевич со всех ног пустился к черемухе, схваченной со всех сторон стеной крапивы и лопухов. Среди этих зарослей стоял его родительский дом.

– Здесь мы и жили, – показал он рукой на то место, где не видно было ни одного бревна, кроме бурьяна. – Точно. Здесь!

И дальше Владимир Алексеевич загорается желанием делиться безостановочно яркими воспоминаниями. Мы с Алексеем его не перебиваем, наоборот, всем своим видом показываем, что нам интересно узнать, чем жила деревня в его юные годы.

– У нас дом был большой, бревенчатый, обитый тесом, – торопливо говорил он, взмахивая руками. – Мой дедушка Степан Федорович был до революции лесником-объездчиком. Отгрохал для себя разные постройки. Мне нравилась горница, где зимой хранилась клюква, а летом стояли кровати для отдыха. Я любил уходить туда отдохнуть. С другой стороны от горницы был чулан. В нем в основном хранились кросны, на которых мама и бабушка Матрена ткали из льняных ниток одежду – рубашки, юбки, платья. Еще в чулане было много прялок, на них зимой пряли пряжу для кросн. Между горницей и чуланом было около семи-восьми ступенек вниз во двор. Он был огромный, запирался дверью, а под крышей жили ласточки. Отец любил ласточек. Специально для них выпиливал в двери окно, через которое они влетали и вылетали.

– Во дворе, наверное, полно скотины всякой?! – поддерживаю я рассказчика.

– В деревне без животины жить нельзя. Во дворе, если входишь со стороны сеней, сразу натыкаешься на ясли для ягнят. Затем стояла корова. Она давал 30 литров молока в день. К весне, к отелу доила меньше. Затем были отгорожены поросята. И лишь в конце двора стояла лошадь. В зимнюю пору, особенно в большие морозы, мой отец вставал ночью, зажигал фонарь, керосиновый, со стеклянным футляром, выходил и давал скотине сена. Говорил, что если скотина ест, она греется. Бывало, вставал ночью дважды и опять подкармливал. Чтобы лошадь всегда блестела, отец ее каждый день чистил. Мама ухаживала за коровой.

– Мне отец тоже про дом говорил, – вступает в разговор Алексей Михайлович. – Ему нравилась зимовка, а еще большая печь.

– По соседству с нами жили Кузнецовы-Абрамовы, – продолжал говорить Владимир Алексеевич, не отвлекаясь на реплику родственника. – Так как у нас в деревне был обычай звать детей не по фамилии, а имени дедушек, то соседей мы звали Абрамовы, а они нас – Степановы, ибо дед у нас был Степан. Между домами была выкопана канава для стока воды, и через эту канаву к соседу был построен мостик. По бокам канавы были посажены липы, кусты акации, а к пруду, к деревне – белая сирень. Под окнами тоже росла сирень, огороженная заборчиком. Весной от нее стоял такой приятный запах! На липе жили скворцы в отцовских домиках. Около липы красовалась лавочка. На ней всегда сидела мама и ждала гостей. Часто к ней приходила ее родная сестра Фиона, которая проживала в Андреевском за рекой Устье. Я тоже с мамой ходил в Андреевское к тете Фионе в гости. Там была церковь. После чаепития с пирожками с капустой и с ватрушками мы шли молиться.

Наша дружная компания огибает черемуху и медленно движется в ту сторону, где по указанию Владимира Алексеевича располагался двор дома. Так как говорил только он один, мы продолжали быть слушателями.

– Отец гордился тем, что наша семья росла в достатке. Под горницей у него хранилось много продуктов – чан-бочка грибов, чан-бочка огурцов, чан-бочка капусты. В чан брусники обычно клали яблоки сорта «белый налив», после мочения они становились красными. Яблоневый сад занимал огромное пространство. В середине его был вырыт погреб, выполняющий роль летнего холодильника. Еще отец любил ездить в район, откуда привозил для семьи мешок соли, пару бидонов масла, кульки с ржаной и пшеничной мукой.

Владимир Алексеевич повел нас дальше, туда, где рос яблоневый сад. Там жил когда-то своей полезной жизнью овинник. Крестьяне косили на нем траву два раза за лето.

– Эта трава была особая, – хвастается рассказчик. – Ее берегли только для молодняка, для ягнят и телочек. За овинником слева был пруд. Его каждый год чистили мы и Абрамовы. Две семьи и пользовались им, в основном поливали садовые культуры. Дальше стоял сарай, забитый сеном. Потом тянулось картофельное поле, а за ним расположилось здание риги. В нем находилась печь. Ее затапливали тогда, когда нужно было высушить снопы-пучки хлеба для обмолота. Видишь, Анатолий Николаевич, я все помню, будто и не уезжал отсюда. В конце деревни стояли две житницы. Вон в той стороне. Житница была построена на столбиках, чтобы туда не могли попасть мыши. Мы, мальчишки, лазали под нее, играли, там было просторно. Внутри помещение разделяли сусеки, за перегородками лежало разное зерно. В житницу имел доступ только мой отец. Рядом находился сарай, где хранились плуги, борона, косилки, сани, тарантас, дровни.

– Сани мастерил отец? – интересуюсь я.

– Нет, они делались специально на заказ, – весело отозвался Владимир Алексеевич. – Батя-отец очень любил ездить на саночках. Они были красивые, темно-коричневого цвета, со всех сторон расписаны цветами. Одно сидение находилось впереди, и два сзади. Бывало, отец утром в воскресенье запряжет лошадь в саночки и кричит: «Ну, сынок, собирайся, поедем в церковь в село Павлово».

– Дядя, а покажи, где чьи дома стояли, – попросил Алексей Михайлович. – Я последний раз в деревню приезжал из Ярославля, кажется, в 1969 году, и уже не помню, кто и где жил.

Владимир Алексеевич повел нас в центр деревни, развернул лицом к одиноко стоящему заколоченному фермерскому дому и начал палкой на песчаном полотне засохшей лужи рисовать карту бывшего населенного пункта. Он по-прежнему вел себя с нами как экскурсовод очень дипломатично, хотя немного строго и сухо. На смуглом лице блестели глаза то робкие и недоверчивые, а то веселые и озорные. Мне он нравился отсутствием кокетства и резкостью суждений.

– Начну с крайнего дома. В нем жили Зайцевы. Хозяин – Василий Иванович ростом был маленький. Старенькой дом снес, построил новый. Три окна по переду. Четверо детей имел. Другой дом – тоже Зайцевых. Между домами росли огромные березы. Далее идет дом Абрамовых-Кузнецовых. У хозяина Алексея было четыре окна по переду. Он не любил собак. А у нас жила дворняжка. После травли наших собак были случаи, когда отец и сосед Абрамов дрались Отец был горяч в драке и всегда выходил победителем. Старший сын Алексей Абрамов служил в Бресте. Когда фашисты напали на город, то он, безоружный, отступал вместе с армией, а потом бежал в деревню. А вот другой брат Григорий, красивый такой, степенный, до конца воевал сапером и погиб… Дочь их Лида была красавицей, к ней все парни липли… После их дома стоял наш. Мама была по фамилии Бородулина, а отец – Карачков. Он закончил ростовскую земскую школу. За хорошую учебы имел похвальный лист. При смене документов наша фамилия изменилась на Крячковых, а звали нас Степановы, по дедушке Степану. У родителей было шестеро детей, я последний.

– А где жили Павловы? – спрашиваю я, вспомнив почтальоншу, которая приносила в наш дом в Редкошове газеты и письма.

– Не было у нас таких..

– Как так? Галина Васильевна Павлова ходила с толстой сумкой на ремне по всем деревням. Лучший почтальон района. Она все шутила, когда приносила мне книги, заказанные в районной библиотеке: «Я земной шар, наверное, уже не один раз обошла». А какая рукодельница была! Я часами любовался ее вышивками. Родом она из Вахрева, но вышла замуж и переехала жить в Новоселку.

– Их дом – крайний, на втором посаде стоял. У них, у единственных, в деревне перед окнами росла коринка. Мы лазали за ягодами, а отец их выбегал из дома и прогонял нас палкой. За Павловыми жили Репины. У них было три сына и дочь. Двое сыновей – Павлик и Сергей – погибли на войне. За Репиными жили Кузнецовы-Сергеевы. Дом на четыре окна по переду. Семья у них была самая большая в Вахреве – семь человек. За рождение седьмого мальчика Сашу государство выделило им 2000 рублей. Мать поехала тогда в Ярославль и накупила подарков. Сашу мы прозвали «Двухтысячник»… За Кузнецовыми жили Крячковы-Семеновы, а дальше – Блохины, Лаврентьевы, Крячковы-Васильевы, Осиповы… С Васильевыми мы дружили семьями. Василий Васильевич был моим крестным. Добрый дядька, всегда и во всем мне помогал. Да, чуть не забыл, во дворе Блохиных был колодец с чистой водой. В семье росло трое детей. За одноклассницей Ольгой, интеллигентной барышней, любящей хорошо одеваться, ухаживал преподаватель школы из Павлова села Николай Васильевич. Он был инвалидом. Но приходил на больных ногах в Вахрево и играл на вечеринках допоздна на балалайке. К нам в Вахрево поплясать и попеть приходили тогда и мальчишки из других деревень – из Реброва, Рудакова, Сикачева, Редкошова.

– А где находился дом Мерекиных? Я писал о Валентине Михайловне в газете, о ее маме, которая работала на ферме. Она то ли в шутку, то ли всерьез сказала, что за 20 лет до войны в Вахрево заглядывала ясновидящая. Она предсказала, что деревня станет бедной, а потом начнёт сиротеть и умрет. Так и вышло: Вахрево пропало первым в районе. У Мерекиной тоже взяли отца на фронт. Она помнит, как с сестренкой шла провожать его до конюшни, а он все оглядывался и махал. С войны он не вернулся. Из игрушек у нее был лишь тряпочный заяц, набитый опилками. А ее братья играли с тараканами. Запрягали их и заставляли тащить спичечный коробок. Жили тяжело, голодно. Чтобы не умереть, ели ляву, щавель, кашку, листья с липы. Больше всего любили ситарь, росший в реке. В школу она вначале ходила в деревню Реброво, а потом в Павлово село. Кстати, я тоже в первый класс ходил в Ребровскую школу.

– Я тоже там учился, – старательно выговаривая слова, заявил Владимир Алексеевич. – Грунтовая дорога на Реброво, кстати, вот здесь была проложена – между домом Зайцевых и Абрамовых.

Он прошелся по заросшей травой дороге взад-вперед, напоминая себе о далеком детстве. Несмотря на то, что ни домов, ни начальной четырехклассной школы в Реброве давно нет, мы мысленно представили, как по утрам спросонок собирали сумку с книгами и очень неаккуратно, роняя горшки, опрокидывая ведра, спешили на учебу. Я ходил в ту школу всего лишь год, но весь ее интерьер запомнил до мелочей. Большой глобус на шкафу. Портреты писателей на стене. И тяжелые парты на дощатом полу. Учила нас молодая красивая учительница. Она была умна и доверчива до излишества. Оставленные на столе учебники мы прятали, а она доставала новые. Сторож кричал на нас, и губы у него белели от злости.

После грустных откровений, посвященных школьным годам, Владимир Алексеевич перешел на более трагические воспоминания.

– В 1929 году в деревне начали создавать колхоз. Всех жителей созвали в крайний дом на собрание. Наша семья в то время жила чуть лучше других, и кое-кто называл нас кулаками. Василий Иванович Зайцев при всем честном народе обратился к моей маме: «Ну, Мария Александровна, мы как примем тебя в колхоз, все имущество отнимем, а тебя в Сибирь сошлем». Отца на собрании не было. Он тогда работал в Ярославле на резинокомбинате и жил в общежитии. Моя мама не выдержала и заявила в ответ: «А раз так, то я в колхоз и не пойду!». Встала и ушла с собрания. С того дня наша семья не состояла в колхозе, жила до поры до времени единоличным хозяйством.

– Под раскулачивание ваша семья не попала…

– Бог уберег. Но ягнят отняли. Помню, приехал по доносу к нам офицер НКВД или ГПУ. Холеный такой, весь в ремнях с портупеей. Хотел забрать корову, но она оказалась старовата. Пошел во двор за ягнятами. Мать мне велела бежать, загнать ягнят и закрыть ворота с обратной стороны вилами. В то время взрослых за сопротивление арестовывали, а детей прощали. Я успел все сделать. А офицер с разбегу выбил ворота. Я отлетел с вилами в стойло с коровой. Он долго орал и хотел заколоть меня вилами. Но я объяснил ему, что пытался лишь закрыть ворота. Офицер рассмеялся и увел всех наших пушистых ягнят. Мать весь день плакала. А мне долго виделись белые зайцы на мосту… Я чуть не сошел с ума, пока меня не свозили в церковь.

– Чем жил колхоз?

– Первые годы, когда колхоз состоял из одной деревни, все жили хорошо. Председателем избрали делового мужика Константина Рыжова. У него по тем временам было хорошее образование – десять лет учебы… Наш сосед Михаил был бригадиром. Урожаи собирали огромные. Житницы были полны зерна. Картофель некуда было девать, у всех подворья забиты. Некоторые колхозники возили картофель на продажу, другие скармливали его скоту. Однажды председатель Рыжов решил поставить в деревне ветряную водокачку. У нас отсутствовала питьевая вода, брали ее из пруда. Он съездил в Москву и привез геологов. Рыжов все делал сам, привлекал мужиков. Поставили вышку. После бурения обнаружили воду на глубине 60 метров… Поставили ветродуй на бетонные опоры, и появилась отличная вода. Для охраны ветродуя был приставлен человек, чтобы не допустить поломок и воровства гаек.

– А когда колхоз стал разваливаться?

– После того, как начали объединять деревню с деревней. Забивали людей налогами. Гнали на работу в другие деревни. Недовольные колхозники роптали-роптали, а потом стали уезжать в города. Их не пускали, а они кое-как выписывались и пускались в бега. Мой отец вынужден был поступить на работу в лесничество. Мы с братом помогали ему делянки очищать. Моя сестра Лиза уехала в Ярославль и устроилась на работу на кордную фабрику. После окончания школы я тоже уехал. Трудился в Ярославле, а всю жизнь тянуло сюда.

Пока Владимир Алексеевич неспешно вел свой долгий рассказ о деревне, Алексей Невиницын признался мне, что в его душе не раз дрогнули невидимые нити, он пытался тоже поделиться воспоминаниями, но молчал, лишь изредка помахивая сорванным у дороги тысячелистником с желтыми цветками-пуговицами. Он добродушно смотрел на дядю, видя его сухие губы, лицо, освеженное ветерком, и у него опять дрогнуло сердце. Пришла пора прощаться.

Рядом с деревней прошло стадо коров. Пастух тихо напевал неизвестную грустную песню, которая долетала до нас, размягчая уставшие сердца. Коровы смачно жевали, шурша вырванными из земли клочьями травы.

– Мала деревенька, а какая богатая история, и каких замечательных людей она взрастила! – сказал Алексей Невиницын, подняв голову и окинув напоследок окрестности вымершей деревни. – Недавно получил из Омска книгу, а в ней очерк про нашего родственника Андрея Дмитриевича Крячкова. Он – известный ученый и педагог, профессор, доктор технических наук, заслуженный деятель науки и техники РСФСР. Самый большой след оставил в архитектуре, построив в Томске Дом науки, университетскую клинику, а в Новосибирске – кинотеатр, Сбербанк, торговый корпус, поликлинику. По его проекту возведены жилые дома в Барнауле, Тобольске, Чите, Бийске, Свердловске, Омске. А родился он в Вахреве 24 ноября 1876 года. Его отец умер, когда Андрею исполнилось шесть лет. Жить было тяжело, и мать отправила сына к своему брату в Выборг. Так деревенский паренек и пошел открывать путь в науку.

История с пришедшей по почте книгой мне была хорошо известна. Ее написал мой коллега по парламенту, депутат Государственной Думы от города Омска Иван Кириллович Викторов. Я его знакомил с Невиницыным, когда тот писал книгу. И вот имя выдающегося ученого, прославившего свою деревню, звучит рядом с тем местом, где стоял дом его родителей.

Владимир Алексеевич низко склоняет голову к родной земле. Прощальные секунды длятся долго, напряженно. Кажется, эта отцовская земля оценила в нем и раскаяние, и простодушие молодости, и доброту.

Теперь наш путь лежал на Алмазиху. Машина пробиралась сквозь заросли по разбитой дороге. Мотор ревел зверем, когда колеса утопали в громадных и вязких лужах. В одной из глубоких рытвин мы все же застряли. Яростные попытки вытолкать машину, подстелить под нее еловый лапник, раскачать, поднять домкратом, оборачивались провалом. Лужа победила технику. Единственной удачей стало то, что мы выпихнули ее назад.

Следующие километры дороги нам пришлось преодолевать пешком.

С моей рубашки стекала вода. Мы так усердно толкали машину, что брызги из лужи испортили нам не только настроение, но и одежду. И потому единственным моим ощущением движения по жесткой лесной траве было ощущение сырости и озноба. Брюки задубели, отяжелели, в ботинках даже носки стали мокрыми.

– Может, вернемся? – пробормотал Невиницын.

– До Алмазихи осталось два шага, – неуверенно приободрил я напарника.

Интуиция меня не подвела. Через десять минут мы вышли к реке, за которой раскинулись нетронутые годами луга Алмазихи. Перебраться на ту сторону можно было только вплавь. Так как у нашей команды уже не было сил добраться до сердца волшебной Алмазихи, то дружно было решено выразить свое восхищение ее красотой и величием скромным поступком – купанием в реке.

Мы расположились на высоком берегу. Над тихим омутом росла черная ольха. Густая ее тень падала на воду, и вода казалась темной и неподвижной. Изредка по ней рывками скользили, будто на лыжах, длинноногие жучки.

Мои путешественники со счастливой усталостью повалилась на траву. А я отошел в сторону и поприветствовал далекий край моего детства.

– Здравствуй, Алмазиха! Привет тебе от меня и от отца Николая Васильевича. Он не может тебя навестить, выкосить твои заросшие и забуревшие островные уголки ввиду того, что давно лежит в сырой земле. Но я пришел к тебе, и говорю: «Спасибо тебе, Алмазиха, за счастливые минуты детства!»

Увидев просторные луга, крутые, но обмелевшие извороты реки, в которых я проводил радостные часы моей жизни, я не мог сдержать слез и не высказать им последнее прости. Еще неделю назад, когда составлялся план похода на Алмазиху, меня посещали воспоминания, но не те, что были надобны, а те, которые ждала душа, проходили мимо. И наконец-то волшебный свет Алмазихи озарил меня наяву. Я наклоняюсь к воде, цепляю кувшинку и долго держу ее в похолодевшей руке. Потом иду по длинному пустынному лугу, останавливаюсь, чтобы взглянуть на выросшие не у места кустарники, на болотные кочки, где я так часто видел отца с косой. Теперь здесь сенокос не проведешь. Со дна души поднимается смутное волнение.

– Ты будешь купаться? – слышу я крик друзей.

Мы сбрасываем одежду и ныряем в темную воду. По ногам моментально пробегает прохлада. Видимо, где-то рядом пенятся и булькают под зеленым навесом осоки и камыша ключевые ручьи.

Над Алмазихой стояла тишина и такой светлый покой, что я в который раз отметил правоту старожилов этого края, назвавшего его волшебным.

Смыв дневную усталость, мы оделись и уселись на берегу наблюдать за природой. Но налетевший беспутный ветер, пригнавший на бледное небо грозовые облака, посулил дождь. Мы решили двинуться в дорогу.

– Прощай, Алмазиха! – улыбнулся я и услышал почти те же слова от друзей.

– До новых встреч!

Я чувствовал, что приехал сюда не зря, потому сел в машину, ожидавшую нас на обочине дороги, с легким сердцем.

Следующий заезд должен был быть в деревню Реброво. Там я планировал разузнать у стариков о судьбе некоторых учеников школы, о становлении колхоза «Показатель». Бывший выпускник Ребровской школы, воевавший на Дальнем Востоке командиром сторожевых кораблей, работал в Борисоглебе директором общепита. Его рассказы о школе были обрывочными, неполными… Я хотел их дополнить, воспользовавшись оказией, пройдя по деревням.

Затем нас ждала деревня Новоселка-Горбацкая. Ее так прозвали из-за того, что она была окружена горбачами-оврагами. В ней тоже была начальная школа, и в ней я проучился три года после ухода из Ребровской школы. Но поговорить с главным старожилом деревни Людмилой Дмитриевной Щербаковой мне хотелось не о школе, а о сенокосе на Алмазихе. Мой отец хвалил эту женщину, говорил, что она увлекала остальных на рекорды по заготовке сена. Отец у старушки Дмитрий Васильевич погиб на войне. Она работала за пятерых. В деревне тогда было около 50 домов, колхозу присвоили имя Димитрова. Еще я собирался зайти в гости к Анне Дмитриевне Крячковой. Когда она вышла замуж, поначалу жила в Вахреве, а потом они купили дом в Новоселке. И работала она там управляющей утками. Я впервые узнал, что в районе была утиная ферма, может быть, единственная в Новоселке.

Друзья-путешественники мои планы отвергли.

– Мы так не договаривались, – озабоченно забормотал после тягостного молчания Алексей Невиницын. – Всех деревень не объехать, а нам бы хватило сил посетить родовое кладбище в Павловой селе.

Мне пришлось отказаться от своих намерений побывать еще в двух далеких деревушках, расположенных в родных краях.

Через час я был рад тому, что мы свернули с намеченного мною пути. Дорога до Павлова села оказалась долгой и тяжелой.

Еще дольше Владимир Алексеевич искал на кладбище, расположенном рядом со старой церковью, место захоронения своего отца Алексея. Он так давно здесь не был, что на могиле не сохранилось ни креста, ни надгробия, а земля, заросшая травой, выровняла все бугры и насыпи. Память на старости лет стерла даже представление, в каком углу кладбища хоронили отца. Уставшие, тяжелые ноги упрямо вымеряли шаг за шагом, утаптывали траву, отмеряли расстояние от одной могилы до другой. И вскоре к нему пришла удача. В обнаруженном куске деревянного креста он распознал родное место. Для уверенности осмотрел еще раз рядом расположенные надгробия, отмерил нужное расстояние и… беспомощно резко рухнул на землю, встав на колени.

В небе пропали серые тучи. Оно было чистым и холодным. Недавно на этом кладбище хоронили мою бабушку. Она два месяца не дожила до ста лет. Мы шли за гробом со священником, опустив низко головы, тихонько плакали.

В храме неожиданно стукнула железная дверь, и в осенней тишине этот звук разлетелся будто колокольный.

Крепкий мужик лежал на локтях на земле и плакал, и не отрывал голову, и просил прощения.

– Прости, отец, прости, прости.

Алексей Михайлович раскинул перед ним руки, попытался поднять, но сдержался, опустил плечи, и в детском изумлении уставился на беспомощного родственника. Я отвел его в сторону, давая возможность дяде побыть одному с могилой отца. Он не нуждался в нашем утешении.

Необъяснимой силой тянуло к земле и меня. Хотелось встать на колени и попросить прощения у всех русских крестьян, доживающих век в заброшенных деревнях и дающих нам веру в Россию.

Content

Анатолий Грешневиков
Дом толерантности (сборник)

Толерантность Роман

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

С кем останешься, земля русская?

Земной поклон