Ф. Лаллеман

ПИФЕЙ

БОРТОВОЙ ДНЕВНИК АНТИЧНОГО МОРЕПЛАВАТЕЛЯ

«ВЕЛИКИЙ ЛЖЕЦ» ИЗ МАССАЛИИ

У прославленного баснописца Эзопа есть короткая, но поучительная притча. Однажды лиса попрекнула львицу тем, что, дескать, та считается царицей зверей, а рожает лишь одного детеныша, тогда как они, лисы, имеют достаточно многочисленное потомство. «Одного, — согласилась львица, — но зато это лев!»

Был в IV веке до н. э. греческий город на западной окраине античного мира. Назывался он Массалией, а на его монетах красовались изображения львов. Никто бы, наверное, не выделил в наши дни этот город из числа ему подобных (мало ли греческих колоний было разбросано по всем уголкам Средиземного моря), если бы эта «львица» не подарила миру сразу двух «львов». «Детенышей» Массалии звали Эвтимен и Пифей, именно они, особенно Пифей, ввели свою мать, свой Город, в историю Европы и утвердили ее там на веки вечные.

Пифей из Массалии. Всего два слова — и две загадки, лишивших сна и покоя не одно поколение историков. Аристотель, собравший сведения о законах и государственном устройстве (политии) 158 государств, мог бы пролить свет на прошлое Массалии — нынешнего Марселя, если бы уцелели его записи. Увы, до нас дошла более или менее полно лишь его «Афинская полития», да и то сравнительно недавно: четыре листа папируса с текстом этого сочинения были найдены в Египте в 1890 году. Записи Пифея погибли, по-видимому, безвозвратно. Догадка о том, что они сгорели в Александрийской библиотеке в 47 году до н. э., не лишена оснований, но если это даже и так, то речь может идти только о копиях. Подлинник же попал в руки римлян после взятия Массалии войсками Цезаря в 49 году до н. э. и вскоре бесследно исчез.

Древнейшее прошлое этого города окутано плотным покровом тайны. Можно лишь строить более или менее приемлемые гипотезы, опираясь на скупые разрозненные факты и обмолвки древних авторов и интерпретируя их в меру своего разумения. В одном из возможных вариантов история города выглядит примерно так. В VII веке до н. э., в разгар Великой греческой колонизации, к западным берегам Средиземного моря прибыли греческие переселенцы из Фокеи (ныне — Фоча в Турции), не без основания слывшие отважными и виртуозными мореплавателями.

Были фокейцы всегда в нападеньи на море искусны,

В бегстве умели свой путь изменять крутым поворотом,

При отступленьи они работали быстро кормилом,

отдавал должное их мастерству римский поэт Марк Анней Лукан. По пути они основали несколько колоний, наиболее заметной из них была Алалия (Алерия) на острове Кирн (Корсика). Забегая вперед, можно, правда, отметить, что в 535 году до н. э. ее отбили у греков карфагеняне, после чего фокейцы были вытеснены с острова. Достигнув Иберийского (Пиренейского) полуострова, фокейские греки двинулись к югу вдоль его берегов и достигли обширного и могущественного царства Тартесс, процветавшего примерно на территории нынешней Андалузии. «В Тартессе, — сообщает Геродот, — они вступили в дружбу с царем той страны по имени Арганфоний. Он царствовал в Тартессе 80 лет, а всего жил 120. Этот человек был так расположен к фокейцам, что сначала даже предложил им покинуть Ионию и поселиться в его стране, где им будет угодно».

Фокейцы не заставили себя долго упрашивать, и вскоре на восточном побережье Иберии одна за другой возникли колонии греков. Арганфоний получил надежный и сильный заслон в назревавшей войне с Карфагеном. Это пришлось не по нраву карфагенянам. Они стали теснить пришельцев к северу, туда, где в море изливает свои воды могучий Родан (Рона). Очень скоро греки оказались между двух огней: в устье Родана тоже хозяйничали карфагеняне, там они основали одну из своих бесчисленных торговых факторий и заселили ее подвластным им североафриканским нумидийским племенем массилиев, обитавших в окрестностях Карфагена и пользовавшихся огромным, почти суеверным авторитетом у финикиян: из массилиев состояла отборная конница царской охраны в Карфагене; к услугам массилийских жриц-волшебниц обращалась основательница города Элисса; массилийская жрица, по верованиям пунийцев, охраняла золотые яблоки Гесперид на Островах Блаженных где-то в Атлантике; массилиями иногда называли вообще всех африканцев. Их имя карфагеняне присвоили и своей фактории в устье Родана.

В этой ситуации грекам ничего иного не оставалось, как только собраться с силами и нанести ответный удар, что они и сделали. Карфагеняне были изгнаны из Массилии, город стал греческим. Это произошло на исходе VII века до н. э. По-видимому, фокейцам помогли овладеть Массилией местные племена салиев, обитавшие на территории нынешнего Прованса: едва ли им были по вкусу наглость и жестокость карфагенян и их кровавые культы. И кто знает, не в честь ли их верховного бога Сала греки переименовали Массилию в Массалию. Карфагеняне, правда, придерживались иного мнения: по-финикийски Маасалаа означает «высокая крепость» или «крепость на возвышенности». Первоначальное имя — Массилия — вернули городу завоевавшие его римляне.

Уразумев, что новый хозяин обосновался в устье Родана всерьез и надолго, карфагеняне заключили с массалиотами мир на условиях обоюдного права торговли с кельтами. Греки оставили в неприкосновенности все постройки старой Массилии, образовавшие со временем карфагенский квартал, «город в городе». В этом квартале и во времена Пифея еще возносились молитвы финикийским богам, а судейские и административные обязанности отправляли присылаемые из Карфагена суффеты (аналог римских консулов). В 1846 году в развалинах храма Артемиды была найдена каменная плита с высеченными на ней массалийскими законами о жертвоприношениях. Надпись была учинена по-финикийски. Как гласит текст, она была переведена с греческого самими суффетами (или в их присутствии, можно понять и так) и предназначалась для карфагенских купцов — частых гостей в Массалии. Вероятно, карфагеняне по оплошности, а может быть и намеренно, нарушили массалийские законы, и греки таким способом пресекли возможность рецидива. Не исключено и другое: этой надписью массалиоты ясно давали понять, что не допустят человеческих жертвоприношений на греческой территории, хотя бы и в чужеземных храмах.

В 540 году до н. э. персы согнали фокейцев с насиженных мест, и из Малой Азии на запад устремился новый поток переселенцев. Массалия быстро превратилась в цветущий город. Это был город моряков и аристократов, торговцев и оружейников, корабелов и служителей Муз. В отличие от демократических Афин Массалия стала республикой олигархов и этим снискала в какой-то мере симпатии карфагенян. Город был разделен на три больших округа, как подсказывала его планировка, а те в свою очередь — на пять районов. Округа ежегодно посылали в высший правительственный орган по двести отпрысков самых богатых семей, образовывавших Совет Шестисот. Членов Совета Шестисот называли тимухами («облеченными почетной властью»). Исполнительным и судебным органом был Совет Пятнадцати, состоявший из делегатов всех городских районов, а за исполнением их решений следила коллегия Трех Первых, или Совет Трех, назначаемая от каждого округа из числа Пятнадцати. Члены Совета Пятнадцати, возможно (по аналогии с Афинами), назывались архонтами («начальниками, правителями»). Глава Совета, в таком случае, должен был именоваться или просто архонтом, или первым архонтом, или архонтом-эпонимом (если его именем называли год его правления), второй архонт — архонтом-басилевсом («царем»), он ведал религией, третий — архонтом-полемархом («полководцем»), остальные архонтами-фесмофетами («законодателями»). Таким образом, каждый округ имел двухсот представителей в Совете Шестисот, пятерых в Совете Пятнадцати и одного в Совете Трех. Это было не худшим государственным устройством для того времени.

Массалия вырастала из моря на фоне наклонного «Трезубца Посейдона» гор Сен-Виктуар (1011 м), Пилон-дю-Руа (670 м) и Этуаль (400 м). То был символ власти над морем, и греки выказали себя достойными его. Их колонии усеяли все побережье от Гадеса (Кадиса), где они по соседству основали Гавань Менесфея, до Лигурийских Альп. Их корабли по-хозяйски сновали через Гибралтар. Карфагеняне больше не чувствовали себя хозяевами Запада. В конце VI века до н. э., сразу после захвата Гадеса, они установили блокаду Гибралтара, чтобы хоть как-то спасти свой пошатнувшийся престиж, а главное — монополию на торговлю оловом. Сплавляясь в одном тигле с медью, олово превращается в бронзу. Бронза нужна оружейникам, ваятелям, корабелам. Медь и олово ценились в то беспокойное время дороже никчемного золота. «Ценной была тогда медь, а золото было в презреньи как бесполезная вещь», констатирует римский поэт Лукреций. То был «оловянный век» — век жестокой конкуренции и эпохальных открытий. Карфагеняне нашли неисчерпаемый источник этого металла на Оловянных островах (Касситериды — по-гречески) у южного побережья Британии. Вероятно, в это понятие включались и богатейшие оловянные копи на полуострове Корнуэлл. Впервые этот драгоценный груз доставил оттуда Гимилькон примерно в 525 году до н. э. К несчастью, его перипл (описание плавания) утерян, и мы можем лишь гадать о перипетиях этой экспедиции. Именно после нее карфагеняне заперли Гибралтар для всех судов, кроме своих собственных.

Одновременно с Гимильконом за Столпы вышел Ганнон (этих двоих иногда даже считают братьями). Перипл этого, несомненно, выдающегося мореплавателя был высечен на плите, укрепленной в стене храма Баала в Карфагене. Греческий историк Полибий, присутствовавший при штурме римлянами Карфагена, успел снять копию перипла, а затем она была переведена на греческий и приобрела тот вид, в каком мы ее знаем. Многие, правда, и по сей день сомневаются, что на стене храма был помещен подлинный текст: периплы составляли строжайшую государственную тайну и немедленно уничтожались в случае реальной опасности их захвата. Совершенно невероятно, например, чтобы с периплом Ганнона были знакомы массалийские судовладельцы — торговые конкуренты карфагенян. В отличие от Гимилькона Ганнон повел свои корабли к югу вдоль Западной Африки, основывая по пути карфагенские поселения. Цель его плавания неясна. В перипле говорится, что ему было поручено основать колонии в Западной Африке. Возникает вопрос — зачем? Правдоподобнее выглядит утверждение Плиния и Помпония Мелы, что Ганнона послали уточнить очертания африканских берегов, что его плавание было разведывательным. Тогда зачем колонии? На разведку не ходят в сопровождении тридцати тысяч человек. Загадка!

Удовлетворительный ответ лишь один. По некоторым данным, лет за пять до экспедиций Гимилькона и Ганнона в Атлантику вышел первый из двух «львят» Массалии — Эвтимен. О нем абсолютно ничего не известно, перипл его не сохранился, цель плавания и маршрут остались тайной. Предполагают, что он посетил Нормандские острова, а затем повернул на юг и прошел довольно далеко вдоль западноафриканского побережья (может быть, до Сенегала). Если это так, тогда понятно, почему обеспокоенные карфагеняне одновременно отправили Гимилькона на север, где он продвинулся дальше Нормандских островов и обнаружил Касситериды, а Ганнона — к югу, где он также проплыл до Сенегала или чуть дальше: их целью было проверить, что искали в океане массалиоты и что им удалось найти. А чтобы в дальнейшем не забивать себе голову подобными сомнениями, карфагеняне где-то между 525 и 509 годами до н. э. блокировали пролив, тем более что, как оказалось, это самый простой и удобный путь к олову. Так могло быть, но мы не знаем, было ли в действительности.

Не знали этого и массалиоты. Странно, но факт — имя Эвтимена не упоминается, кажется, ни одним историком или географом, кроме Аэция, Сенеки и Марциана Гераклейского. До сих пор нет единого мнения и о том, когда жил этот незаурядный человек. Самой убедительной датой остается 530 год до н. э. Пожалуй, сегодня можно по пальцам перечесть тех немногих, кто считает Эвтимена современником Пифея и полагает, что оба они повторили через два столетия то, что свершили Гимилькон и Ганнон.

Зато мимо имени Пифея не может пройти никто из тех, кто занимается проблемой арктических и субарктических плаваний в древние века или исследованием античных торговых путей олова и янтаря. Полное или почти полное отсутствие сведений о Ганноне, Гимильконе и Эвтимене могло бы послужить поводом для написания захватывающего историко-приключенческого романа в духе И. А. Ефремова — романа, где фантазия автора не сдерживается ничем, кроме исторического фона. Могло бы — но не послужило. Путешествие Пифея в этом смысле материал куда более выигрышный. Нужно лишь, выражаясь языком Ф. Лаллемана, автора одной из очень немногих художественных книг об этом необыкновенном человеке, выстроить мост, используя опоры, расставленные Пифеем в северных областях Ойкумены. Вопрос заключается в том, какое направление примет этот мост и куда он может привести. Таких «опор» дошло до нас совсем немного. Это — названия местностей, где побывал великий массалиот. Мы знаем о них благодаря ожесточенной полемике среди античных авторов, приводящей лишь к единственному выводу: они сами зачастую не имели ни малейшего понятия, о каких местностях вели спор. Для нас потеряна и еще одна немаловажная деталь: в какой пространственной и временной последовательности нужно расставить эти «опоры», чтобы можно было реконструировать хотя бы самые общие очертания «моста»? Для Эратосфена, Страбона, Полибия это, вероятно, не составляло тайны, мы же вынуждены пользоваться косвенными и противоречивыми данными, дополняя их, реконструируя и увязывая между собой как кому заблагорассудится. Вот почему не только время путешествия, его маршрут, но и сам Пифей такой разный у И. Лелевеля (1836) и Ф. Келера (1903), Ф. Лаллемана (1956) и Р. Кнаповского (1958), Д. Штихтенота (1959) и А. Б. Дитмара (1963).

Известно, что Пифей был выдающимся ученым древности — математиком, астрономом, географом, этнографом, обладавшим живым и острым умом и незаурядной способностью к аналитическому мышлению. Известно, что он совершил одно или два путешествия в «страны олова и янтаря» и, судя по обмолвкам древних авторов, оставил один-два перипла — «Об океане» и(или) «Описание Земли». Однако подлинная цель этих путешествий загадка. Неясно, кто и зачем финансировал экспедиции, неизвестны годы жизни Пифея, его социальное положение и даты путешествий. Не следует, кроме того, забывать, что на страницах античных сочинений мы видим Пифея глазами его недоброжелателей и весьма пристрастных критиков, особенно Страбона, зачастую передающего мнение Полибия. Неизвестно, как отнеслись к рассказам Пифея об отдаленных от греческого мира странах его современники, но с легкой руки того же Страбона, чья «злоба кабинетного ученого против исследователя» на многие века предопределила отношение к сообщениям Пифея, этот человек вплоть до нашего времени считался всеми Великим Лжецом и злостным дезинформатором.

После реабилитации Пифея как ученого, и притом правдивого, иные исследователи ударились в противоположную крайность: из Великого Лжеца его делают подчас Великим Апостолом. Многие научные заметки древних, не имеющие авторства или авторство которых весьма спорно, приписывают теперь Пифею, «притягивая их за уши» в IV век до н. э. и как бы давая этим понять, что, кроме Пифея Апостола, никто не был способен в этом IV веке сказать что-нибудь путное по части астрономии, математики, а тем паче — географии европейского Севера. Что ж, это можно понять: запоздалые попытки загладить вину перед оклеветанным нередко выливаются в излишества.

В книге Ф. Лаллемана таких излишеств немного, и вызваны они двумя причинами — загадками Пифея и Массалии. Скудость исторического материала, с одной стороны, и новые факты, добытые археологами из земли и с морского дна за последние тридцать лет, — с другой, привели к необходимости снабдить этот «роман-гипотезу» комментарием и словарем, что, впрочем, не мешает восприятию художественного текста теми, кто достаточно хорошо знаком с проблемой или, напротив, не желает чересчур глубоко вникать в нее. Несмотря на то что книга эта построена на научных данных, все же «Пифей» — чисто художественное произведение, и именно так надо к нему относиться. Написана она не столько писателем, сколько археологом, а избранный автором жанр дневника, редкий сам по себе, усиливает эффект достоверности и помогает «не заметить» некоторые анахронизмы и погрешности, вкравшиеся в текст. При талантливом изложении в этом жанре читатель на каком-то этапе «становится автором»: чувствует, рассуждает и переживает, как сам герой. Изложение Ф. Лаллемана настолько талантливо, что постоянно ловишь себя на мысли: кем же все-таки его считать — археологом или писателем?

Со времени выхода «Бортового дневника Пифея» во Франции, как уже говорилось, минуло три десятилетия, а книга учителя и друга Лаллемана доктора Гастона Броша «Пифей из Массалии» отметила свой полувековой юбилей в 1985 году. Некоторые данные за это время устарели, добавилось много новых, уточнялись и пересматривались кое-какие даты.

Вот лишь один пример. По воле Лаллемана массалиоты пользуются афинским календарем. Это вопрос спорный сам по себе, но особенности афинского календаря и вообще счета времени, упрощенные автором, представляют интерес и заслуживают того, чтобы сказать о них несколько слов. Год начинался в Афинах после летнего солнцестояния, наступавшего не 22 июня, как у нас, а примерно 15 июля. Понятия «полдень», «вечер» и «ночь» также относительны в этой книге: до Александра начало суток считали с захода солнца, а после него — с восхода. Ночь в походах делилась на три-четыре стражи (говорили: второй час первой стражи). Со второй половины IV века до н. э. сутки стали делиться на часы и, кроме солнечного, появился водяной прибор для измерения времени — клепсидра. Дневные и ночные часы (по 12) были неодинаковы в связи с различием в продолжительности дня и ночи. Полдень для грека времени Пифея — это начало 7-го часа дня, полночь — начало 7-го часа ночи. Только астрономы делили сутки на равные части, руководствуясь песочными часами. Время плавания или путешествия по суше измеряли днями пути. И еще одна деталь. Поскольку греки пользовались лунно-солнечным календарем, приходилось периодически вводить в него поправки. Очередная такая поправка была введена в 330 году до н. э.: в этом году во всех греческих календарях было по тринадцать месяцев — два Гекатомбеона и два Боэдромиона, без Метагитниона.

Разумеется, подобные тонкости не мешают восприятию текста «Дневника», поэтому они оставлены без изменения. Оставлены также — лишь отмечены в комментарии или в словаре — некоторые анахронизмы: плавание Неарха, состоявшееся через пять лет после путешествия Пифея, заход массалиотов в Майнаку, разрушенную карфагенянами лет за восемнадцать до этого, упоминание Нового Карфагена за столетие до его основания и олимпиадного счета годов, предложенного Тимеем значительно позже, вероятно уже после смерти Пифея, и другие.

Исправлены без пояснений лишь некоторые явные ошибки или то, что безусловно стало считаться ими в течение истекшего полувека.

Из нескольких возможных дат путешествия Пифея автор выбрал 330 год до н. э. Удивительное это было время — время, когда звон оружия не заглушал голоса Муз и когда обугленные огнем ч обагренные кровью их кифары прославляли одного-единственного человека от Коринфа на западе до Персии на востока. Пока только до Персии, Индия еще впереди.

В этом году персидский царь Дарий, разбитый прошлой осенью Александром при Гавгамелах и бежавший в Бактрию, убит дротиками по приказу его родича, бактрийского сатрапа Бесса.

В этом году полководец Александра Зопирион с тридцатитысячным войском наголову разбит у стен Ольбии — не той, что рядом с Массалией, а Ольбии Скифской, у нынешнего села Парутино в устье Днепровского лимана, между Очаковом и Николаевом.

Уже отдымились развалины финикийского Тира, считавшегося неприступным, но два года, назад захваченного и разграбленного Александром, и уже начинают обретать плоть начертанные на песке (тоже два года назад) контуры будущей Александрии в дельте Нила. Город — за город.

Гремит в Афинах Демосфен, призывая к войне с Македонией и поочередно обвиняя в предательстве то Аристотеля — воспитателя Александра, то своего коллегу — оратора Эсхина. Эсхин! отправляется в изгнание. Скоро, очень скоро за ним последует Аристотель, а Демосфен в том же году примет яд.

Странствующий софист Теопомп (что означает, «Проводник бога») заканчивает «Греческую историю», продолжающую «Историю» Фукидида, и собирает материал для будущей пятидесятивосьмитомной «Истории Филиппа Македонского». Завидная работоспособность! Ему 47 лет.

Его коллега Тимей из Тавромения обдумывает, с чего начать сбор материала для «Истории Сицилии». Он в затруднении: как датировать события, если сицилийцы-римляне ведут счет лет то по консулам, то от основания Рима, а сицилийцы-греки, понаехавшие из разных городов, — каждый по-своему. Хорошо бы ввести единое и всеобщее летосчисление. Скажем, по олимпиадам…

Демофил под диктовку своего слепого отца Эфора дописал тридцатый свиток истории всей Ойкумены — обитаемого мира.

Филемон подыскивает достойную тему для своей первой комедии. Он еще не ведает, что далекие потомки узнают его персонажей в персонажах римлянина Плавта и что какой-нибудь десяток лет спустя ему будет завидовать Менандр.

Одиннадцатилетний Эпикур, ровесник Менандра и поэта Филета Косского, уже подумывает, не уехать ли ему из приевшегося Самоса в Афины, дабы показать этим зазнайкам, что и самосцы кое-что смыслят в поэзии Гесиода. (Его будущему ученику и другу Метродору стукнул год, а в городе Китионе на Кипре еще бегает без штанов шестилетний Зенон — будущий глава философской школы стоиков. Этих имен греки пока не знают, но они уже есть.)

Двадцатилетний Дифил, уроженец Синопы, уже помышляет стать великим комедиографом, но еще не стал им.

Где-то в Коринфе, а может быть на Крите, эпатирует публику его земляк, киник Диоген Синопский, захваченный по пути в Эгину наводящим ужас на все Эгейское море пиратом Скирпалом и проданный им в рабство.

Еще восемнадцать лет предстоит дожидаться, пока он станет государственным деятелем, Аппию Клавдию — будущему строителю знаменитого водопровода, «сработанного рабами Рима», и мощеной дороги от Рима до Капуи, вдоль которой почти три века спустя распнут пленных воинов Спартака.

И вот уже два столетия стерегут карфагеняне выход в Атлантику.

Так должна была быть оформлена сцена для путешествия Пифея, и примерно так должны были выглядеть «афинские новости», доставляемые кораблями в Массалию, если принять датировку Ф. Лаллемана.

Заглянем же в записи Великого Лжеца из Массалии…

А. Б. Снисаренко

ОТ АВТОРА

О великом мореплавателе напоминает голубая табличка на углу одной из улиц, выходящих в район Старой гавани Марселя. Его статуя, немного забавная и старомодная, но с налетом романтичности, стоит в нише правого крыла Биржи, словно на камине периода Belle Epoque[1], и составляет пару столь же бородатому и энергичному Эвтимену. Имя Пифея носит пожарный катер, его основная задача — по первому требованию идти на выручку лайнерам, стоящим в Новом порту.

Мой учитель и друг Гастон Брош, профессор Генуэзского университета, был страстным поклонником Пифея. Он пытался преодолеть равнодушие марсельских буржуа, которые знали лишь улицу со странным названием, мишень насмешек провансальцев, и посвятил Пифею великолепный труд.

Вспоминаю о многочисленных беседах с ним после моего возвращения из путешествия по следам Пифея к Исландии, по Северному Ледовитому океану, а также к Фарерским островам, где я встретился однажды с доктором Шарко во время завтрака на рейде Торсхавна. Доктор Шарко вскоре погиб, когда его «Пуркуа па?» наткнулась на подводную скалу у мыса, мимо которого, быть может, проходила пентеконтера[2] Пифея.

Марсельцам Пифей неизвестен. О нем даже не упоминают в школах, тогда как в американских учебниках истории он фигурирует в качестве единственного великого гражданина Марселя.

Археологические находки доказывают, что у народов Севера были многочисленные контакты с эллинским миром. Знания о доримской кельтской цивилизации пополняются с каждым днем. Сейчас уже никто не удивляется, что солдаты Ариовиста в отличие от легионеров Цезаря умели писать, используя греческий алфавит.

В начале текущего столетия немецкие археологи нашли на берегах Балтики древнегреческие монеты. «Странное» сходство кельтских кувшинов и критских пифосов конца бронзового века вскоре перестало вызывать недоуменные вопросы специалистов.

Весьма плодотворные раскопки профессора Мартина Альмагро, начатые двадцать лет назад в Ампурьясе, показали, что влияние Массалии ощущалось и в далекой Иберии.

В 1942 году немцы снесли многие кварталы Старой гавани, что позволило начать раскопки в Марселе. После войны, когда приступили к реконструкции города, были найдены остатки греческих и римских построек. Будучи археологом-наблюдателем от дирекции Музея древностей, я видел, как из земли извлекались гончарные изделия, которых мог касаться Пифей; медные гвозди и свинцовые пластины указали местоположение верфей, а неподалеку от фонтана агоры, в месте, и сегодня известном под названием Греческого пляжа, были обнаружены сваи эстакад — они-то и всколыхнули мое воображение, и я мысленно увидел корабль мореплавателя, пришвартованный носом к берегу, перед тем как отправиться на ходовые испытания и в свое чудесное путешествие. Остатки греческого театра, ионическая капитель храма Артемиды, множество глиняных черепков с рисунками, лампы, кубки — все это позволило живо представить облик путешественника и ту отдаленную эпоху.

Два года назад в городе Вик (Бургундия) было найдено захоронение молодой кельтской принцессы — в могиле лежали великолепный бронзовый кубок уникальной работы и афинские гончарные изделия.

Так прояснялись для меня стоянки, маршруты, цели путешествия.

Янтарь Балтики и таинственный орихалк украшали изделия и жилища эллинов. Корнуэлльское олово попадало в Грецию из Массалии, куда доставляли его караваны, шедшие через страну кельтов. Естественно, архонты города стремились сократить время доставки и связанные с ней расходы.

Но в середине IV века до н. э. карфагеняне держали Столпы Геракла (ныне Гибралтарский пролив) в своих руках, закрыв проход эллинским, и в частности массалийским, судам. Любой корабль, не принадлежавший пунам, безжалостно пускался на дно. Таким образом, греческим и римским торговцам путь на запад, в океан, был закрыт, и их торговля ограничивалась пределами Внутреннего моря. Поэтому понятен интерес массалийских архонтов и тимухов к восточному пути.

Не исключено, что они вспоминали о древнем путешествии Ясона. Выйдя из Греции или Милета [2] на легоньком «Арго», он миновал Дарданеллы и Босфор, представлявшие опасность для судов из-за Симплегадских скал. Пройдя Понт Эвксинский, он со своими спутниками двинулся вверх по одной из южнорусских рек — Танаису (ее весьма сложно отождествлять с какой-либо конкретной рекой) [3] и, перенося свой корабль на плечах через водоразделы, достиг Балтики.

«Комплекс замкнутости» в Средиземном, «закрытом», море терзал души массалийских торговцев. Массалия совсем недавно перенесла серьезный денежный кризис, поскольку участвовала в погашении долга своего союзника Рима, потерпевшего поражение от галлов в 390 году до н. э. [4] Пострадала и ее торговля с кельтами.

Похоже также, что установившееся равновесие невыгодно Массалии — ее торговля ограничивается северным побережьем Средиземного моря и слишком узким для нее «Роданским коридором». Роль простого прилавка для товаров кельтов и лигуров уже не устраивает Массалию. Карфагеняне слишком могущественны. Им мало северного побережья Африки, они выходят в Атлантику и налаживают торговлю с племенами Западной Европы и Африки. Карфаген, воспользовавшись ослаблением своих соперников, оккупирует Сицилию и создает угрозу массалийским колониям в Испании. Когда Александр Великий захватил Тир, он всерьез считал, что финикийский флот получил подкрепление из Пунической Африки. Массалийская торговля оказывается в угрожающем положении. В сложившейся ситуации, как это ни парадоксально, Массалия, которой не с кем стало торговать, испытывает внезапный кризис перепроизводства, отчасти вызванный тем, что еще двести лет назад сюда эмигрировали знатные фокейские семейства, изгнанные с родины персами в 540 году до н. э. Колония превращается в метрополию и за два века становится одним из крупнейших городов той эпохи. Независимый город с аристократическим управлением располагает прославленными школами, но он страдает от галлов, разбойничьих набегов лигуров, пиратства прибрежных эгитниев, наглости и хищничества карфагенян и их союзников из Гадеса и Тингиса. Все это способствует тому, что в новой метрополии, в Массалии, возникает желание «выбраться из такого положения». Рим тоже мечтает раздавить Карфаген, и это предопределило Пунические войны столетие спустя.

Крупные судовладельцы Массалии знакомы с периплом Ганнона, примерно лет двести назад основавшего колонии на большой дуге побережья Западной и Экваториальной Африки, расселив там эмигрантов из Карфагена, прибывших на шестидесяти его кораблях.

Быть может, массалийские тимухи не забыли и о таинственном путешествии Гимилькона Карфагенянина в океан на запад. Он говорил о море с водорослями (Саргассовом) и об Островах Блаженных.

Массалию извещают о действиях пунов ее сторожевые посты на средиземноморском побережье Иберийского полуострова. Массалия получает олово, столь же необходимое для древних сплавов, как никель или марганец для современной металлургии. Обходными путями через страну кельтов его везут на плотах по Сене, на мулах и лошадях до Отёна или Вика, на плотах по Соне и Роне и, наконец, караванами из Телины (Арля). Оно обходится массалийским торговцам очень дорого, а между тем наблюдатели в Майнаке около Столпов видят тяжело груженные суда пунов, возвращающиеся с Касситеридских островов и несущие за один рейс столько олова, сколько можно навьючить на несколько тысяч лошадей! Что касается янтаря, Массалия получает его сущими крохами и платит за них золотом. Он доставляется тем же путем, что и олово, а также по древней дороге из гиперборейской Германии через Мозель и страну гутонов.

К первой половине IV века до н. э. происходит «разрыв» греческого мира. Эллины с помощью македонян распространяют свою письменность, этику, философию и искусство на Египет, Персию и даже Индию. Александр Великий основывает Александрию и город, который позже будет назван Карачи [5]. Начинается эпоха Великих греческих открытий. Массалия окажется не последней в этом познании Мира. Она считает, что это одна из возможностей занять подобающее ей место. В то время как Неарх, флотоводец Александра, исследует, отправившись из Индии, берега Белуджистана и Персидского залива, Массалия посылает Эвтимена по следам Ганнона к Западной Африке, а Пифея в страны олова и гиперборейские моря. Оба они прорвались через блокированные Столпы, но Пифей приложил все усилия, чтобы найти восточный путь для возвращения в Массалию.

Путешествие Пифея имело двоякую цель — удовлетворить его собственную жажду знаний ученого-математика, географа и астронома и добыть определенные сведения для тимухов.

Если Пифей отправляется в путешествие для проверки своих расчетов широт и продолжительности дня по мере приближения к полюсу или удаления от него, то тимухи, искушенные коммерсанты, рассчитывают на него, чтобы получить точные данные о кратчайшем пути к странам, где добывают олово и янтарь. Они надеются, что Пифей отыщет его через восточные реки и Черное море или через русские реки и Каспийское море (некоторые полководцы Александра Великого считают Каспий «открытым» водоемом, имеющим выход в Гиперборейский океан или к другому морю, позже названному Балтийским).

Рассказ Пифея о его путешествии утерян.

Составленная им карта также исчезла. Не исключено, что рукопись Пифея попала в Александрийскую библиотеку, где с ней могли ознакомиться многие ученые античности.

Нам известно ее название: «Об Океане». Фрагменты этого труда дошли до нас только благодаря злобным нападкам Страбона. Из его «Географии» мы знаем, что у Пифея были верные взгляды на географию и космографию, но в своем произведении Страбон называет его «отъявленным лгуном», хотя чаще ошибается сам. Пифей знает, что Земля круглая; он умеет точно рассчитать широту, а указанные им расстояния верны. Он знает о существовании полночного солнца и предсказывает, что в полдень может стоять глубокая ночь. Несмотря на свою злобу кабинетного ученого против исследователя, Страбон все же вынужден признать заслуги Пифея в области математики и астрономии.

Я использовал эти фрагменты, а также те, что цитируют Косма Индикоплов, Дионисий Периэгет и Плиний Старший, как опоры разрушенного моста. Мне хотелось восстановить пролеты этого чудесного Моста Ветров, возведенного на Дороге Китов.

Я благодарю директора библиотеки Упсальского университета, предоставившего мне возможность изучить великолепное издание «Фрагментов Пифея Массалиота», подготовленное Арведсоном в 1824 году, архивариуса и библиотекаря Торговой палаты Марселя месье Анри Роллана, а также директора Музея древностей Гланума и его превосходительство посла Исландии в Париже, которые предоставили мне для работы необходимые документы и фотографии.

Так из цитат и находок, изучения почти исчезнувших следов, ветров и льдов, приливов и отливов у меня сложился образ Пифея. Теперь любой марсельский мальчуган, удивлявшийся, что греческий мореплаватель изображен в галльских штанах, может найти ответ в «Бортовом дневнике античного мореплавателя».

Г. Брош был первооткрывателем Пифея, и я с волнением думаю о том, сколько нового он узнал бы о своем кумире, если бы совершил путешествие в Исландию. Знал ли он о «Доисторической Норвегии» Хокона Шетелига? Знал ли он о находках древнегреческих монет на берегах Балтики? Не думаю. И мне хочется своей книгой дополнить его труд. Думается, что Г. Брош был сторонником лишь толкования текстов, как он подчеркнул в своей работе о Пифее. Но жизнь и путешествия Пифея — нечто большее, чем перечисление цитат критиков и их опровержение. Пифей — символ распространения эллинской цивилизации в страны Северной и Западной Европы. Пифей выводит средиземноморский мир в мир Океана.

Мне кажется, что я продолжаю труд Броша и иду дальше. Представляю его радость, если бы он узнал о находке великолепного кубка в Вике, что свидетельствует о проникновении греков в страну кельтов и объясняет путешествие Пифея морем — он пытается найти для Массалии новые рынки, до которых легко добраться; те же цели преследует Эвтимен, отправляясь в Западную Африку.

Надеюсь, я завершу изыскания Броша, вручив издателю этот «Дневник». Он мог быть написан примерно в 330 году до н. э.

Курсивом выделены подлинные фрагменты, в книгу введен греческий текст[3]. Через две тысячи четыреста лет после своего путешествия Пифей переиздан, как был «переиздан» Массалией Гомер во времена Пифея.

Приключения Пифея, его исследования и опыты на полторы тысячи лет обогнали европейскую науку и ставят его в ряд представителей Ренессанса он был философом, астрономом, математиком, географом, изобретателем, поэтом и мореплавателем), искушенным в тайнах торговли и дипломатии.

Пифей Массалиот, открыватель северных стран Европы, передает нам свой «Бортовой дневник», который мог бы быть «со всем тщанием» написан на борту его судна, позволив бриттам, свебам, готам и скандинавам войти в историю Западной Европы и цивилизации вообще.

Фердинан Лаллеман

Марсель, 18 августа 1956 г.

ПИФЕЙ ИЗ МАССАЛИИ

ПОДГОТОВКА

ХЛОПОТЫ

Первый день Гекатомбеона [6]. Я, Пифей, сын Кринаса-массалиота и внук Пифея-фиванца, решил записать все, что собираюсь предпринять, дабы с помощью чисел доказать справедливость моих расчетов, касающихся положения гиперборейских земель и Массалии. Пет ничего могущественнее чисел, и тот, кто владеет ими, может считать себя столь же сильным, как и боги, но богам ведомы все числа, а потому мы находимся у них в подчинении.

Мне, массалиоту, приятно вести отсчет времени от года основания моего родного города Протисом Эвксеном [7]. И поэтому я помечаю первый лист моего свитка первым днем Гекатомбеона двести девяностого года Массалии[4].

Вчера я беседовал с Парменоном, архонтом, ведающим делами флота, о корабле, какой хотел бы заказать, чтобы совершить плавание в Гиперборею.

Парменон усмехнулся. Я не люблю улыбок на лицах людей, когда излагаю то, чему меня научили числа.

— Почему бы тебе не последовать за намнетами, возвращающимися домой по рекам и дорогам? — ответил он и добавил: — А ты спрашивал мнение дельфийского оракула?

Как вдолбить ему в голову, что намнеты живут в стороне и гораздо южнее тех районов, куда я собираюсь отправиться! Парменон по-прежнему считает, что Земля — диск, в центре которого располагаются Дельфы, и очень гордится тем, что сделал в молодости для Казначейства.

«Я знаю, где находится пуп Мира» [8] — таково его любимое присловье.

Увы! Эвтимен прав, когда уверяет, что Парменон с трудом может рассчитать расстояние между собственным пупком и кончиком носа!

Парменон стар и боязлив. Если он советует последовать за намнетами, то только потому, что подозревает о моем намерении прорваться через охранение пунов у Столпов Геракла. Я знаю, что в настоящий момент мы соблюдаем своего рода перемирие, но уверен — они не простят тому, кто пройдет мимо Гадеса.

— Нет, — отвечаю я, — я не собираюсь в Элладу. Я хочу отправиться к гиперборейцам. Я хочу увидеть Солнце, которое не укладывается спать в чертогах Медведицы.

Парменон даже привстал, чтобы заглянуть мне в глаза, поскольку я вскочил на ноги. На его лице отразилось скорбное удивление.

— К гиперборейцам? Пифей, что ты там будешь делать? К полуночным варварам? Уж не сошел ли ты с ума, Пифей?

— Нет, я в здравом рассудке. Я хочу проверить рассчитанные мною числа: они свидетельствуют, что Земля наша кругла, как огромный шар, и что Массалия лежит почти на полпути между местами, где дни равны между собой, и полюсом сферы, где день не прекращается все лето. Помоги мне, о могущественный Парменон. Дай мне корабль и позволь Массалии сравняться славой с Карфагеном, у которого был великий мореплаватель Ганнон. Разве ты не знаешь, что Карфаген посылает свои корабли в обход Африки, и разве мы не можем воспользоваться перемирием между пунами и нами и завязать торговые связи с гиперборейцами, как это сделали наши конкуренты в полуденных странах Ойкумены? Доверься мне, Парменон, поверь мне, о могущественный архонт.

Затем я спросил Парменона, не считает ли он меня младенцем, уверяя, что мой корабль упадет в Аид, как только достигнет края диска, плывя по реке Океан. Сегодня я думаю, что Парменон был искренним. Его удивление и оскорбленный вид не походили на игру актера на подмостках Одеона. Он верил в свою правоту! И когда я крикнул ему в лицо, что у шара нет краев, он посмотрел на меня с такой тоской, что я понял — он зарежет петуха перед Асклепием, дабы я вылечился от безумия.

О Афина! Самое трудное не в том, чтобы предпринять опасное путешествие или построить крепкий и быстрый корабль, а в том, чтобы найти понимание у других людей.

Наконец Парменон согласился, чтобы я пред-. ставил свой проект на рассмотрение архонтам, но попросил отсрочки в две декады, словно забыв, что я молод и сгораю от нетерпения.

Я ушел от Парменона в смущенном состоянии духа, зная, сколько препятствий придется преодолеть. Думаю, самыми тяжелыми будут те, которые поставят передо мной друзья. Они добры и любят меня, но совершенно лишены понимания.

Второй день Гекатомбеона. Этой ночью я заново проделал все расчеты. И пока дважды опорожнились песочные часы, я наблюдал за Стражем Медведицы [9]. Неподвижность звезды на небосводе укрепила меня в решимости добраться, если возможно, до той точки нашего мира, что лежит у полюса ближе других и где я смогу вдоволь налюбоваться этой звездой. Удастся ли мне увидеть, как она постепенно займет место над мачтой моего корабля, и можно ли вообще приблизиться к желанной точке?!

Начало, этого года совпало с тем днем, когда солнце словно останавливается в небе, как бы колеблясь, продолжать ему свой бег или нет. И я смог удостовериться, что отношение длины тени гномона к его высоте равнялось сорока одному и четырем пятым к ста двадцати [10].

Гиппарх говорит, что в Византии отношение гномона к длине его тени такое же, какое, по словам Пифея, в Массалии.

Страбон

Я знаю из расчетов, что в Мире есть страна, где это отношение равно единице, поскольку тени у гномона нет. И напротив, чем ближе оказываешься к его стержню, тем длиннее тень гномона по отношению к самому гномону. Я понял это, побывав немного далее Авенниона для проверки своих чисел. Как и Фалес, я считаю Мир настолько огромным шаром, что человеку Земля кажется плоской. А ведь стоит лишь взглянуть на горизонт с верхушки акрополя Массалии, дабы убедиться в обратном. Разве мы не видим, как суда исчезают за горизонтом, наподобие мухи, шествующей по яблоку и обходящей его кругом?

Но люди так созданы, что верят только собственным иллюзиям, и их бедные глаза не в силах вынести сверкания истины и чистоты чисел.

Третий день Гекатомбеона. Звезда Артемиды кругла, кругло Солнце, и наш Мир должен быть столь же круглым, как они. Вселенная есть собрание шаров, но находимся ли мы в центре этого скопления? Неужели вселенная вращается вокруг нас? Меня бесит, что не могу разрешить эту трудность, и я хочу отправиться в ту точку Гипербореи, где лежит вершина Мира и где можно оценить красоту высших чисел!

А Парменон советует мне последовать за намнетами! Почему бы не за гельветами, раз они принимают свое озеро за внутреннее море и верят, что Альпы — вершина Мира? Льды Альп просто ближе к эфиру, но это еще не Гиперборея, где льды образовались из-за отсутствия солнца. Разве зимой в Массалии не случается ночных заморозков, тогда как днем их не бывает?

Четвертый день Гекатомбеона.

Мне нужен корабль, и я должен быть достаточно богат, чтобы построить его так, как мне хочется. Расчеты ничего не стоят без проверки на месте мне необходимо совершить путешествие в Гиперборею. Не самое главное составить гномоновы таблицы для всех стран Ойкумены. Надо проверить все числа и радоваться тому, что их можно применить для дела.

Первый день второй декады Гекатомбеона.

Прошло шесть дней, а в моих делах ничего не меняется. Я хотел снова увидеть Парменона, но он, чтобы не принимать меня, сослался на праздничные церемонии, посвященные Гекате. Он — член Совета по проведению праздников и очень занят. Суетные заботы! Много ли новых знаний прибавится после убийства сотни быков? [11] Чем это обогатит богиню мудрости Афину? Зато народ и жрецы получат свою долю мяса. А кроме того, сотня ревущих быков, которых режут на агоре, кровь, стекающая к Лакидону багровыми ручейками, радостное зрелище даже для тех, кто ест досыта. Посейдон может считать, что жертвы приносят ему! О Афина, если жертва угодна тебе, то внуши нашим архонтам и тимухам желание разузнать о народах Земли и о землях народов, лежащих на пути в Гиперборею! Там Массалию ждут богатства. Там она может добыть себе славу.

Второй день второй декады Гекатомбеона. Парод накормлен до отвала. Жрецы лоснятся от довольства. Архонты отпировали. Тимухи продали быков. Все удовлетворены. Драхмы, статеры, оболы скатились по прилавкам в кошельки богачей. А я терзаюсь и жду знака, чтобы представить мой проект Совету. Массалия, ты — город торговцев! Однако я люблю тебя и хочу послужить твоим интересам. Пора открыть новые пути и раздвинуть тесные торговые границы. Я знаю, что пуны ходят в океаническую Африку, а финикийцы поднимаются в страны Борея за янтарем, оловом, золотом и мехами. Я не верю, что проход через Геракловы Столпы опасен, надо только обмануть эскадры Тартесса и Тингиса. Когда Парменон рассуждает о судах, падающих в Океан по ту сторону Ойкумены после выхода из пролива, он не ошибается — суда падают на дно, и именно по ту сторону Столпов. И тем не менее Парменон говорит нелепицу, хотя и не подозревает об этом: самое печальное в том, что они гибнут оттого, что корабли врага разбивают или сжигают их. Вот почему мне нужен корабль более быстрый, чем суда пунов. И нужны люди, умеющие грести и выполнять маневры, и эти люди не должны дрожать от страха, как Парменон.

Третий день второй декады Гекатомбеона.

Отправился к Фелину и долго ждал, пока он примет меня, но не пожалел об этом. Фелин молод и горит энтузиазмом. Он выслушал меня и обещал свою поддержку, хотя и опасается старцев из Совета больше, чем пунов.

— Не наседай на них, — посоветовал он мне, — выжди, пока они поймут тебя и пока их умы свыкнутся с твоими замыслами. Умей выжидать, нетерпеливец, и тогда я смогу тебе помочь. Старики любят управлять событиями или хотя бы верить в то, что управляют ими. Надо, чтобы идею высказали они сами, хотя заронишь ее в их головы ты.

Услыхав такие речи, я не смог сдержать гневного жеста, но всегда улыбающийся Фелин тихо произнес:

— Послушай, Пифей, научись убеждать, как того требует твое имя[5]. Наука убеждать не что иное, как умение посеять свои идеи в чужих умах. Пшеничное зерно не ревнует к колосу. Когда ты вернешься из своего великого путешествия, то поблагодаришь меня.

Я ушел от Фелина с утешением в душе, но с недоумением на сердце. Завтра по его совету пойду к Политехну. За какие грехи мне, Пифею, кому столь приятен лишь один вид пенящегося моря, приходится ходить с визитами, подобно женщине? Может, мне лучше превратиться в разряженную гетеру?

Пятый день второй декады Гекатомбеона.

Я нанес визит Политехну, отправившись к нему в дом, что высится над Лакидоном у фонтана агоры. Это — прекрасное здание, украшенное на манер афинских жилищ. Политехн совершил путешествие в Элладу и привез оттуда вазы и статуи. И перед тем, как изложить ему цель моего визита, я был вынужден восхищаться изящными амфорами и прекрасными изваяниями из коллекции этого богача.

— Как тебе нравится Дионис с дельфинами? А битва гигантов с Гераклом? Видел ли ты эту оторванную руку, которая служит ему дубинкой? А что ты скажешь о менаде с обнаженной грудью?

Я восхищался, но мои мысли разбегались, и я уже не знал, что должен сказать. Может, Политехн показывает свое собрание произведений искусства гостям из хитрости, желая затмить их разум лицезрением женщин и богов?

— Посмотри на эту Афродиту, она может быть копией со статуи Праксителя?

Ну это уж слишком. Я пришел не для того, чтобы любоваться обнаженной Афродитой, а чтобы поговорить о числах и о строительстве кораблей.

Я разозлился и сказал, что предпочитаю Посейдона и его мужественный гнев, а не женские прелести Афродиты. Политехн крайне удивился или сделал вид, что удивлен, и спросил:

— Разве ты не любишь женщин, Пифей? Я думал, что моряки приносят жертвы Афродите Пандемии во всех портах, где они бросают якорь.

— Я люблю только свою мать и многогрудую кормилицу Артемиду Фокейскую, а не твою бесстыжую богиню, удел которой размягчать мужчин удовольствиями. Эту я и знать не хочу, поскольку она отдаляет меня от расчетов и моря.

— Поздравляю тебя, — с издевкой произнес Политехн, — но я думал, ты пришел ко мне полюбоваться тем, что я привез из Афин и Коринфа.

Я ощутил смущение перед этим могущественным человеком, и злые слезы наполнили мне глаза.

— Я пришел к архонту, ведающему торговыми судами Массалии.

— Ах так! — воскликнул Политехн. — Но в таком случае тебе следовало бы прийти ко мне на агору или в Зал собраний. И тогда я не отяготил бы твоих глаз созерцанием этих произведений искусства. Я забыл, что ты происходишь от Пифея-беотийца [12].

При этих словах я вскочил, словно ужаленный ядовитой гадюкой.

— Мой дед, конечно, был фиванцем, — вскричал я, — но зачем попрекать этим? Я весь во власти грандиозных проектов, а потому не интересуюсь вазами. Они прекрасны, но числа мешают мне рассмотреть их.

Тогда Политехн смягчился и пригласил сесть рядом с ним на подушки.

— Я тоже люблю числа, — сказал он, — но великолепные формы и восхитительные линии женских тел можно сравнить с самыми прекрасными из них! Как и музыка, Пифей, женщина есть число и отношения чисел. Знакомы ли тебе аккорды лиры? Это тоже числа, золотые числа гармонии [13].

— А числа Мира, — возразил я, — числа кругов Земли, Солнца и Луны, а также звезд, разве они не более прекрасны? А музыка сфер, разве она не является прекраснейшей мелодией для уха и души знатока?

Тогда Политехн взял меня за руки и попросил прощения, что насмехался над моим беотийским происхождением. Потом спохватился и спросил:

— Где ты выучился всему этому, Пифей?

— Я знаю только то, что решили мне открыть боги, Политехн.

— Ты бывал в Сиракузах? Или в Родосе? Я учился в этих двух городах, их школы пользуются заслуженной известностью.

Мне пришлось признаться, что я учился сам, в одиночку.

— Однажды я ездил в Афины и видел Сиракузы, но служил на торговом судне, где помогал наварху, который оплачивал мой проезд. У меня не было времени останавливаться в этих городах и знакомиться с их школами. У меня были прекрасные учителя в Массалии, и к тому же я прочел хорошие книги в библиотеке и даже в дидаскалии.

Политехн задумался и произнес слова, которые огорчили меня:

— Жаль, Пифей, очень жаль… Тебе стоило прийти ко мне, когда ты был еще отроком, и я отправил бы тебя в Сиракузы или Афины. Может, еще не поздно отправиться туда сейчас? Хочешь, чтобы архонты оплатили твою учебу? Нам было бы выгодно иметь одного из наших в Афинах в нынешнее время. Ты мог бы отправиться и в Родос, а также побывать в Риме, чье могущество беспокоит нас. Ты мог бы собрать ценные сведения.

Тот же гнев, что охватил меня у Парменона, овладел моим сердцем и духом. Я крикнул Политехну, что знаю больше, чем все риторы и софисты Афин и Сиракуз, вместе взятые.

— У них зады налиты свинцом, и они не могут оторвать их от своих скамей. Они боятся утонуть, вступив на палубу судна. Мысль, не рождающая действия, столь же бесплодна, как любовь гетер, хотя они и доставляют удовольствие, но оставляют после себя лишь горечь или отчаяние. Если мои расчеты не будут проверены, они останутся всего лишь игрой ума. Я должен отправиться в путешествие, чтобы вдохнуть жизнь и силу в числа, открытые мне богами.

И тогда я с радостью увидел, что Политехн перестал быть высокомерным и играть в покровителя наук и искусств. Он, как и Парменон, сказал, что изыщет возможность, чтобы я представил свой проект Совету, и постарается добиться его одобрения.

— Но, — добавил он, — был ли ты у Диафера, первого архонта? Приди к нему и скажи, что тебя послали мы с Фелином.

— Мне нужны не визиты, а дерево, свинец и медь, чтобы построить корабль.

— Ты получишь их, навещая сильных мира сего, Пифей… и даже немного льстя им, — добавил он с улыбкой, в то время как его рассеянный взгляд скользил по вазам и статуям.

Я покраснел и вернулся домой, одновременно разочарованный и обнадеженный.

Через дверь террасы я вижу тяжелый корабль — его подтягивают к берегу на канатах, которые обмотаны вокруг сосновых стволов, укрепленных в скалах или песке. Когда весь канат наматывается на ворот, его разматывают и начинают все сначала — так, наверное, должен поступать и я, чтобы продвинуть мои проекты. Мне нужно размотать перед каждым великим города сего весь свиток аргументов, и тогда наступит день, когда мой корабль покинет Лакидон, чтобы унести меня к Трону Солнца.

Шестой дань второй декады Гекатомбеона.

Я бодрствовал всю ночь, то припоминая дерзости и советы Политехна, то заглядывая в свои папирусы, дабы укрепить в себе веру в правильность расчетов. Я прав и пройду через все мытарства, «чтобы добиться успеха, хотя бы и с помощью визитов. Я обратился с мольбой к Артемиде, чей храм виден из моего окна. Мне показалось, она приняла мои мольбы и посоветовала действовать добрым убеждением. Это верно, ненависть и презрение — плохие помощники. Я сдержу свои порывы и буду любезен с Парменоном, постараюсь понять его и проникнуться к нему дружбой. Его не назовешь злым, он просто глуп и всего боится.

Седьмой день второй декады Гекатомбеона.

Я проснулся очень рано, отправился в Арсенал и долго бродил там, наблюдая за рабочими и кораблестроителями, мастерившими триеру для пополнения нашего флота. Одни сверялись со свитками или рисовали на песке геометрические фигуры, другие расхаживали, держа в руках черные глиняные таблички с нанесенными на них цифрами и буквами. Рабочие ковали длинные гвозди из кипрской меди, распиливали пахнущие смолой стволы сосен, обстругивали балки из твердого дуба и расплющивали свинцовые болванки.

Я спросил одного из них, сколько надо времени, чтобы построить триеру.

— Не менее трех месяцев, — ответил он.

— А сколько она стоит?

Его глаза округлились от удивления, и он пробормотал нечто невразумительное. Он не умел считать ни в минах, ни в талантах и пытался назвать стоимость в оболах. Я понял, что он никогда не держал в руках иной монеты, поскольку ему платили два-три обола в день.

— Обратись к Ксанфу, — сказал он мне, указав на одного из тех, кто рассматривал свитки папирусов.

Я подошел к Ксанфу. Вначале он заявил, что это не мое дело, а потом заговорил про тысячи талантов, тысячи дней работы. Я был просто ошеломлен. Он совал мне в руки длинные медные гвозди, заставлял щупать дерево. То были балки из кипрского кедра, и меня пьянил их аромат.

— Посчитай, сколько деревьев надо срубить. Полюбуйся килем, который изготовлен из двух прямых стволов гигантских дубов. По бокам его прикреплены четыре ствола потоньше, но они тоже прямы, как стрела. Сосчитай, сколько слитков свинца мы купили у иберов. Прикинь, во сколько тартемориев обошлась нам эта медь.

Наконец он указал мне на группу рабочих, набиравших корпус из досок, пригоняя их друг к другу и выдалбливая в них длинные пазы для плоских шпонок из альпийского самшита.

— Полюбуйся, — повторял он, — и оцени прочность и тонкость этой работы. Даже сундук с приданым невесты не столь ровен и гладок.

На соседних стапелях стояла почти готовая триера — ее вот-вот должны были спустить на воду.

Но нет! Мне не нужен столь большой и длинный корабль для путешествия в полночные страны. Слишком много весельных отверстий — скалмов, слишком много выступающих частей нависает над водой… и к тому же двести гребцов! [14] Это хорошо, чтобы плавать у берегов Тавроента или везти Парменона в Эмпорий с официальным визитом. Люди каждый вечер сходят на берег, отдыхают и едят. Двести гребцов! Сколько же пищи надо для столь долгого путешествия, которое задумал я? Как всех разместить, чтобы они могли отдыхать? Нельзя допустить, чтобы люди сошли с ума в море из-за того, что им придется буквально сидеть друг на друге. К тому же на этих триерах не продохнуть от зловония!

Мне нужна пентеконтера, но такая, чтобы она выстояла перед Океаном. Мой друг Венитаф, кельт родом, сообщил по секрету несколько хитростей, которые применяют гиперборейцы. Их суда ходят по Океану, они открыты и сидят низко над водой! Я видел рисунки Венитафа, очертаниями они напоминают вытянутые веретена. Борта обшиты досками, находящими одна на другую, как черепица на крыше. Мне надо получить корабль, который был бы близок по очертаниям к тем удивительным формам, но отличался при этом прочностью наших монер и позволял разместить людей так же свободно, как на пентеконтере. Венитаф поможет мне.

Восьмой день второй декады Гекатомбеона.

Всю ночь размышлял о своем будущем судне и сделал наброски. Я покажу их Венитафу перед тем, как обратиться с ходатайством к архонтам.

Когда меня одолевала усталость, я, смеживая веки, видел свой корабль бегущим по волнам безбрежного Океана к стране, где солнце никогда не садится.

Я решил отказаться от бортовой обшивки из находящих одна на другую досок, предпочтя ей традиционную конструкцию Массалии и Греции — гладкие борта из хорошо пригнанных досок, скрепленных плоскими шпонками. Я обошью корабль свинцовыми пластинами, а между ними и досками уложу ткань из льна или египетского лубяного волокна, пропитанного сосновой смолой.

Для киля следует выбрать лучший дуб из наших лесов — самый прямой и самый крепкий. Если бы я осмелился, то попросил бы разрешения использовать священные деревья из рощи Артемиды! [15] Это, конечно, святотатство, и в мой адрес полетело бы множество упреков, но священные дубы — именно то, что надо! Один из самых старых рабочих Арсенала как-то сказал мне: «Когда ты изготовил прямой и прочный киль и правильно установил кильсоны, твой корабль начинает расти сам собой», — и добавил: «Но сперва надо соединить шпангоуты, как ребра на позвоночнике». Этой ночью я нарисовал прямой прочный киль с двумя кильсонами.

На киле будет закреплено сорок восемь шпангоутов, соединенных между собой сорока восемью бимсами. Корабль будет иметь сто десять футов в длину и двадцать пять в ширину. Судно для Океана должно быть шире, чем для Внутреннего моря. Таковы правила гиперборейцев.

Чтобы разместить пятьдесят гребцов, я установлю под палубой по двадцать четыре скамьи на каждом борту, а два человека будут управлять двумя рулевыми веслами. Венитаф помог мне разрешить проблему, связанную с океанскими волнами: весла будут проходить через скалмы, закрытые кожаными манжетами с прорезями для лопасти, чтобы убирать весла, когда корабль идет под парусом. А прорези я закрою скользящими щитками. В центре судна мачта. А на носу — долон. У основания мачты на керамической плите разместится котел для приготовления пищи. Гребцы будут сидеть на скамьях без спинок внутри судна, а значит, не придется строить аутриггер, небезопасный в Океане.

На носу устрою укрытие для отдыха гребцов, а на корме — помещение для себя, кормчих и келевстов. Для всех будут изготовлены складные кровати по рисункам Венитафа и плоские подушки.

Последний день Гекатомбеона. Последняя декада, как, впрочем, и весь месяц, прошла в хлопотах. Я снова и снова встречался то с Парменоном, то с Фелином, то с Диафером, то с Политехном. Наконец мне разрешили изложить проект перед чрезвычайным Советом архонтов и тимухов. Это — знак благосклонности, и им следовало бы гордиться, но от испытанных мною бесконечных унижений в душе моей все как бы окаменело. Завтра, в первый день Метагитниона, я предстану перед руководителями Республики Массалии и буду защищать не только свое дело, но также честь и дело моего города.

Ночь. Сон нейдет. Звезда Артемиды бросает яркий свет на мой папирус. Думаю о тех словах, что произнесу через несколько часов. Удастся ли мне убедить чересчур осторожных старцев и богачей, из-за своей сладкой жизни совсем лишившихся мужества? Прошу у Артемиды вдохновения и заступничества перед ее светоносным братом, чтобы он позволил мне лицезреть его во всей славе на вершине Мира, где повержена Ночь и где запряженные в его колесницу Белые Скакуны смиренно застывают на месте в сверкании Дня.

Первый день Метагитниона. Ночь. Сижу в полном одиночестве. Очень поздно, и Артемида светит в полную силу. До меня доносятся ропот моря и беспрерывное журчание Большого фонтана агоры. Я безмерно счастлив. Взор радуют числа, ибо я расстелил свитки с расчетами на столе и на полу, чтобы всласть налюбоваться ими. Я зажег лампу, и от ее неверного света корабль на чертеже заколыхался, словно в него вдохнули жизнь. За меня говорили мои числа — боги наградили их красноречием. Парменон распахнул передо мной врата Арсенала и дал право на свободный выбор конструкции. Я чувствовал, что мысли о море согревают его старую кровь. Когда он говорил, стан его распрямился, а лицо помолодело. Я все простил ему, ибо понял: он был и останется истинным моряком, и взгляд его — прежний взгляд наварха, который, стоя под акростолием триеры, отдает приказы келевстам, кормчим и своему помощнику.

Вначале Политехн пошутил над моим горячим желанием отправиться к полуночным варварам, но потом его голос смягчился, налился силой, и он обратился к архонтам с просьбой бросить в урну белые каменья в знак поддержки моего проекта. Фелин, волнуясь, спутал триеру с монерой и говорил о путешествии к пунам, имея в виду кимров. Диафер просил утвердить мой проект.

— Пусть Пифей получит прекрасный корабль, превосходящий скоростью суда тартесситов, и пусть он вернется, вызнав тайны финикийцев!

Когда служители Совета опрокинули урну на стол, из нее выкатились только белые камни, а черные остались на руках у архонтов и тимухов. Они пересчитали камни. Никто не воздержался от голосования!

Я поблагодарил всех и торжественно пообещал, что оправдаю их доверие. Но до сих пор не оправился от удивления — так скоро и единогласно было их решение.

Стоит ли опасаться торговцев, когда они дают даром, а не продают?

Или они дают, надеясь выгадать большее?

Завтра отправлюсь в Арсенал вместе с Венитафом, а раб понесет мои драгоценные свитки.

ВЕРФЬ

Многие из тех, кто и дальше рассекал течение Океана, достигали спасительного острова Туле.

Дионисий Периэгет

Идя длинным и трудным путем и рассекая воды Океана на прекрасном, построенном специально для этого путешествия корабле, ты наконец достигнешь острова Туле.

Второй день Метагитниона. Ночь. Я страшно устал, но безмерно счастлив. В это утро пробудился очень рано. Я наблюдал, как встает солнце над горой, удивительно напоминающей гору Гиметт, вид на которую открывается при входе на рейд Пирея. По пути к Арсеналу я на некоторое время остановился у театра и предался размышлениям. Внизу, на берегу, возились рыбаки, вернувшиеся с богатым уловом. Они пели и задорно окликали женщин, направлявшихся с одноручными амфорами к Большому фонтану за водой. Одна из них прошла рядом со мной и усмехнулась:

— Боишься опоздать на вечернее представление? Или так припозднился, что забыл покинуть амфитеатр?

Я улыбнулся ей, но промолчал, мне некогда терять время на болтовню с женщинами — они всегда влекут вас туда, куда вам не надо. А я, Пифей, знаю, куда ведет меня мой путь.

Часовой у ворот Арсенала потребовал пропуск, и я показал костяной жетон, врученный мне Диафером.

— Привет тебе, Пифей, — сказал воин, — желаю тебе построить самый прекрасный и быстрый корабль, ибо всему городу ведомы твои замыслы.

Признания достигнуть легко, поскольку всегда находятся любители трепать языком, которые разносят новости среди людей. Венитаф со своим рабом уже ждали меня, явился и мой раб, и мы все вместе отправились к главному судостроителю. По воле судьбы его зовут Навсифором — «Несущим корабли». Я верю в предназначение имен и доволен, что смог убедить своих друзей, поскольку мое собственное имя означает «убеждающий»!

Запах кедровой древесины, смолы, расплавленного свинца пьянит меня сильнее, чем благовония Аравии.

Навсифор проводил нас в помещение, где он рисует чертежи кораблей. Он развернул мои схемы и разложил их на большом столе, уложив на края свитка, чтобы тот не сворачивался, старые свинцовые кольца, которые крепятся к парусам.

Рассмотрев мои наброски, он утвердительно покачал головой. Венитаф усмехался, пряча улыбку в свою кельтскую бороду.

— А не дать ли тебе пентеконтеру, какие ходят в Лакидоне? Можешь получить такую немедленно.

— Мне нужен корабль, специально построенный для Океана. Посмотри, он шире и выше обычной пентеконтеры. А кроме того, от кормы до носа у него будет палуба [16].

— Почему бы тебе не взять триеру?

— Слишком тяжела и неповоротлива, слишком много людей на борту. Как их прокормить в негостеприимных морях?

— Согласен, я построю тебе корабль, но ты должен мне помочь.

Я поблагодарил его и пообещал бывать на верфи ежедневно.

— Сможешь ли ты работать все лето и всю осень?

— Конечно, приказы архонтов не обсуждаются. Ты собираешься отправиться в путь зимой, Пифей?

— Нет, весной, но хочу подготовить людей зимой в Нашем море, чтобы они без страха встретили зиму в Гиперборее, где она длится круглый год.

Третий день Метагитниона. Я провел целый день у Венитафа, изучая путевые отчеты, записанные со слов кельтов, ибо у них нет письма. Опросил проводников караванов, тех, что на мулах доставляют олово и янтарь. Их рассказы не всегда ясны, ибо у варваров отсутствует четкость изложения, присущая грекам. Однако они с достаточной точностью описывают суда перевозчиков олова от Иктиса до устья Секваны, а также те, что привозят янтарь с Базилии. Именно они служат мне моделью, поскольку выдерживают бури гиперборейских морей. Я проверил свои чертежи. Венитаф ознакомил меня с описанием пути от Иберии до Базилии. В его рассказе упоминается о некоем Туле — это якобы земля, лежащая на краю Ойкумены. Итак, все сведения совпадают с теми, что я почерпнул из других источников. Надо освежить в памяти эти тексты, когда подойдет срок. А пока заботы только о корабле, который понесет нас к землям, влекущим меня так же, как благоухающий цветок пчелу.

Четвертый день Метагитниона. Выбрал на складах ствол дерева для изготовления киля. Навсифор утверждает, что это дуб из священной рощи. Я готов ему верить. Он говорит, что дуб свалила молния Зевса и жрецы разрешили отправить его в Арсенал. Навсифор убежден, что сами боги подсказали мне остановить выбор на этом стволе. А я думаю, меня соблазнили его прямизна, твердость и длина. Я выбрал также два ствола для кильсонов и древесину для сборки кормы и носа. Слова старого рабочего звучат у меня в голове: «Когда ты изготовил прямой и прочный киль…» Еще мне нужен дуб для шпангоутов, расклинивания и усиления мачты и для бимсов.

Все маркируется начальной буквой моего имени. За мной следует раб с железным клеймом — он раскаляет его докрасна и прикладывает к дереву. Ароматный дым вырывается из-под клейма с шипением, и моему уху приятен этот звук. Дерево словно постанывает и плачет: «Пи-и-и!..»

Я выбрал кедровые стволы для досок, из которых будут набираться борта. Они доставлены с Кипра и из Тира. Давным-давно влажное дыхание Нота пригнало к нашим берегам караван пунийских судов, и Парменон, тогда молодой наварх, захватил их. Груз был конфискован, а ныне сухое ароматное дерево пойдет на строительство моего корабля.

Раскаленное железо, прикасаясь к дереву, распространяет вокруг запах благовоний. Для палубы и кают нужны хвойные гиганты, что растут к северу от Алалии. Ведь лиственница не гниет и отличается отменной прочностью. Ну а скалмы будут, конечно, обшиты дубом.

Древесина выбрана. Пусть теперь идея корабля оплодотворит помыслы людей и мертвый материал.

Пятый день Метагитниона. Навсифор согласился с предложенной мною конструкцией. Теперь быстрее за работу. Из Греции дошли волнующие слухи. Александр достиг реки Инда, а его флотоводец Неарх во главе великолепной эскадры готовится к возвращению в Элладу вдоль берегов Эритреи [17]. Массалия не должна отставать от других эллинских городов.

Одни с триумфом шествуют по Востоку, другим же надлежит подарить Миру еще более таинственный Запад и гиперборейские земли. В этом мое предназначение. Новости вызвали поток посетителей. Парменон пришел прямо на верфь. Он выглядит помолодевшим и готов отправиться вместе со мной.

Я рад, что добился согласия архонтов до прихода этих вестей, — я предчувствовал их появление.

Шестой день Метагитниона. Парменон снова пришел меня повидать. Его сопровождает Эвтимен, страстно желающий отправиться со мной. Все рвутся в путь, а ведь еще не заложен и киль корабля!

Эвтимен горит энтузиазмом юности. Он прекрасен, и мне нравится, как он воспламеняется от моих замыслов.

— Ты станешь вторым Ганноном, — сказал он мне.

А я думаю, хотя пока молчу, что вторым Ганноном быть ему.

Сегодня вечером я мечтал о совместном начале наших путешествий. Эвтимен будет сопровождать меня до Геракловых Столпов. Мы поможем друг другу пройти это опасное место, обманув бдительность пунов с помощью придуманной мною хитрости. Затем он отправится по следам Ганнона к Керне и в Страну горилл, а я возьму курс на Трон Солнца.

Седьмой день Метагитниона. Ко мне явился Эвтимен. Он просит взять его с собой. Я разъяснил ему, чего жду от него. Я бы с радостью приветствовал его пребывание на борту моего корабля, и он, несомненно, оказал бы мне большую помощь, но куда полезнее для Города его путешествие в океаническую Африку.

Вначале он расстроился, и его юное лицо опечалилось. Потом улыбка вернулась на его уста, и он спросил:

— Пифей, ты считаешь, я тоже могу стать великим навархом? Я был лишь помощником наварха на триерах Массалии и ни разу не ходил дальше Кирна или Гемероскония.

— Не так плохо, Увтимен, — ответил я. — Уверен, что по моей просьбе Город даст тебе монеру, мы вместе доберемся до Столпов, а затем наши дороги разойдутся. А пока перечитай записи Ганнона. Тимухи в свое время велели перевести с пунийского его рассказ о путешествии. То был славный поход. Но помни, что он возглавлял армаду из шестидесяти кораблей, которые держали курс в неведомые страны. Надо уметь восхищаться своим соперником и признавать достоинства врагов.

Эвтимеи покинул меня в сомнении. Ему очень хочется отправиться вместе со мной в качестве помощника. Но соблазняла и возможность возглавить экспедицию самому. Он моложе меня, его воображение поможет ему сделать верный выбор. А мужества ему не занимать.

Мы вдвоем побывали в Арсенале. Рабочие крепили первые шпангоуты к килю и кильсонам. Если глядеть сверху, корабль кажется гигантским скелетом рыбы. Правильно сделанную вещь есть с чем сравнить. И идея соответствует своему назначению.

Первый день второй декады Метагитниона.

Так много работы, что я давно не садился за этот свиток. Вечерами часто возвращаюсь домой, когда солнце уже зашло за Кекилистрий. Нередко приходилось обсуждать чертежи корабля со строителями Арсенала, пересчитывать доски бортового набора, испытывать гвозди, выбирать крепкие фалы и брасы. День пролетал быстро, затем наступала ночь, и мы безуспешно пытались разогнать тьму светом ламп или факелов. Навсифор посоветовал сделать переднюю часть корабля от его середины до носа более широкой.

— Ты видел тунцов? Они плавают очень быстро, и тело у них утолщено к голове, а не к хвосту.

Он прав — так созданы все рыбы. Поэтому я заменил меньшие шпангоуты на большие, ранее установленные у мачты, — таким образом, очертания судна стали соответствовать идее Навсифора.

Жарко. Через открытую дверь я вижу девушек, которые прохаживаются по террасе храма Артемиды, наслаждаясь последними лучами долгого летнего заката. Затыкаю уши, чтобы не слышать их песен, и запрещаю себе думать о колдовских чарах цветущей юности. Смеживаю веки, ибо мечтаю лишь о долгом пути в Гиперборею, который приведет меня в страну вечного дня, янтаря и олова и где, быть может, меня поджидает смерть. Но смерть будет сладостной, если я успею познать истину моих чисел и их освященную богами красу.

Второй день второй декады Метагитниона.

Кого выбрать в покровители корабля? Дочерей моря, воспетых Гомером? Мне недавно довелось рассматривать великолепный свиток с записью его поэм, сделанный по заказу архонтов. Только Навсикая и Калипсо жили в Океане на таинственных островах, похожих на те страны, куда собираюсь я. Но Навсикая всего-навсего дочь царя, и ей не под силу склонить богов и умилостивить их, если мне понадобится помощь. Калипсо, дочь Атланта, держит героев в своих сетях но семь лет, а для путешествия это многовато! И но спасает только потерпевших кораблекрушение, а я не хочу попадать в их число. Я склоняюсь к выбору Артемиды в качестве богини-хранительницы моего корабля. Я поставлю на его заостренный нос фигуру из неразрушимой бронзы — Артемиду, вынимающую стрелу из висящего за спиной колчана. Стрела будет символом знания, покидающего мой мозг и устремляющегося к людям. Итак, решено, я назову корабль «Артемида Лучница», мне очень нравится это имя. Стрела быстра в полете и точно разит цель.

Третий день второй декады Метагитниона.

Со мной отправится Венитаф. Эвтимен несколько дней демонстративно ревновал его ко мне, но постепенно проникся мыслью о собственной экспедиции и понял, что говорящий на языке кельтов Венитаф будет мне полезнее. Он уразумел, что ему следует поискать счастья в южном направлении и что проверка расчетов по линии, проходящей через середину Ойкумены, столь же необходима, как и та, которая будет предпринята мною.

«Артемида Лучница» будет иметь столь же благородные очертания, как и тело самой богини. Я без устали любуюсь рабочими Арсенала, с завидной быстротой собирающими судно. Навсифор подсчитал, что «Артемида» обойдется Городу почти в ту же сумму, что и большая триера, поскольку у моего судна иная форма. Я возразил, что расходы по ее обслуживанию не превысят четырех талантов в месяц, а славы и почета она принесет Городу больше, чем любая триера.

— Стоимость строительства равна примерно таланту в месяц, а я надеюсь вернуться с полными трюмами янтаря или олова, чтобы покрыть расходы. Уверен, мы еще останемся с прибылью. Посчитай, сколько сейчас посредников между Страной янтаря и Массалией. И каждый получает доход!

Навсифор успокоился. Он так рьяно болеет за интересы Города, что, похоже, готов выложить драхмы из собственного кошелька. Когда я сказал ему об Эвтимене, он показал мне весьма удачную по конструкции и очертаниям монеру.

Она, безусловно, не отстанет от пентеконтеры, если гребцы Эвтимена слегка нажмут на весла.

— Будь спокоен, мы подождем его. Есть только одно место, где придется серьезно налечь на весла! Я укажу его по возвращении из путешествия, сказал я Навсифору, видя его беспокойство.

— Мне не хотелось бы, чтобы Эвтимен потерял эту монеру, которая украшена изображением младенца Геракла.

— Отбрось свои страхи. Под нашей защитой и при мастерстве Эвтимена она вернется в Лаки-Дон.

Последний день Метагитниона. Буквально рвусь сразиться с бурным морем. «Артемида Лучница» рождается из небытия. Я восхищаюсь тем, как бесплотная и неуловимая мысль воздействует на мертвую материю. Я вспоминаю, как мой дядя-лекарь, Кринас-старший, показывал мне насиженные яйца в разные моменты развития цыпленка. Каждый день в течение двадцати суток он заставлял меня вынимать из-под разгневанной курицы одно яйцо. Я видел, как развивается зародыш из глазков и какого-то подобия червяка, превращавшегося затем в птичий хребет.

— Какая мысль дала рождение цыпленку? — спросил он меня на двадцать первый день, когда крохотный цыпленок, разбив скорлупу, появился на свет.

Сегодня вечером размышлял над идеей Мира и понял, что ничего не знаю. У меня возникла идея корабля, и она — воплощается руками людей, которые строят судно, словно мой мозг руководит их действиями. А у кого возникла идея Мира? Кому под силу следить за гармоничной музыкой звезд и её бесконечным ритмом? Паши боги созданы по нашему подобию, но ведь числа тоже суть боги. Или воплощение богов, коим не даны человеческие лица? Голова идет кругом, и хочется плакать от бессилия — от того, что мои познания не беспредельны.

Счастливы те, у кого, как у Александра, учителем был Аристотель, давший ему в руки средства власти![6] Счастливы те, кто слушал Сократа и говорил с Платоном! Я благодарен архонтам за то, что они приобрели для Библиотеки свитки, которые доносят до нас мысли этих прекрасных людей. Мне хотелось бы иметь достаточно досуга, чтобы перечитать их, но если действие — лишь одна из форм мысли, то оно отнимает у человека все его столь ограниченное время. Увлекись я чтением, достало ли бы мне сил на размышления о путешествии? Сейчас мне надо преодолеть иные трудности, а апориями Аристотеля займусь после тягот плавания по избранному пути, когда придется разрешать споры между людьми и добывать хлеб насущный, чтобы накормить их.

Не жалуюсь и счастлив пополнять знания, занимаясь практическими делами, но жаль, что жизнь столь коротка!

Кончается Метагитнион. Завтра начало нового месяца и состоится собрание архонтов и тимухов, на котором Эвтимен по моему совету изложит свой проект. Мы с Венитафом сделаем все необходимое для его поддержки. Молодеющий с каждым днем Парменон стоит за Эвтимена горой, я был не прав, когда плохо думал о нем. Платон ошибается, говоря, что море разлагает. Его утверждение истинно лишь для металлов, но неверно по отношению к людям, которые не мыслят жизнь без моря. Рыбаки Массалии мне дороже землепашцев. Я вечно вздорю с теми, кто обрабатывает землю моего загородного дома на Трезенской дороге, но мне еще никогда не приходилось сетовать на лакидонского рыбака. Увы, следует признать, что я пристрастен в своих суждениях.

Второй день Боэдромиона. Собрание отложено по причине бегов глашатаев. Народ всегда таков — ему нужен шум и бессмысленное возбуждение. Он молчит и терпит несколько месяцев, но вдруг ему позарез нужны крики и бесполезные бега. Я заперся у себя дома, а вечером, поднявшись на террасу, увидел, как толпа разбегается в разные стороны, как рабы толкают свободных людей, а ученики — своих учителей. Завтра для них суровым голосом произнесут ставшую традиционной фразу: «Рабы, за работу!» — и тихим, дрожащим от страха голосом добавят: «А вы, о мертвецы, ступайте обратно в Аид!» Все верят, что мертвые затесались в толпу живых, словно покойникам нечего больше делать, кроме как являться на эти поистине варварские праздники. Ушедшие в мир иной обрели покой и не хотят с ним расставаться, а мы почитаем память о них, и именно в ней они живут среди нас.

Этот день для меня потерян. И для Эвтимена тоже. Даже два дня, поскольку сегодня все отдыхают после бесплодной суеты. Мне сказали, что проект Эвтимена будет рассматриваться завтра на обычном заседании. Завтра! Всегда завтра! Словно мы хозяева завтра и будущего.

Четвертый день Боэдромиона. Наконец-то проект Эвтимепа принят архонтами и тимухами, которые с интересом взирали на укрепленную мной на стене громадную карту с изображением известного нам мира.

Я пишу эти строки после ухода Эвтимена, на радостях пришедшего отобедать со мной. Его взгляд скользил по порту, словно в поисках того быстроходного корабля, что понесет его навстречу судьбе. Мы вознесли мольбы Артемиде, дабы она благосклонно отнеслась к нашим замыслам. Хотя наши пути расходятся, их выбор продиктован любовью к Городу, которому мы желаем славы и процветания.

Эвтимен еще раз выразил сожаление, что не может сопровождать меня хотя бы на собственном корабле. Иногда он завидует Венитафу, но при мысли об ожидающем его приключении чувствует себя счастливым и глаза его загораются радостным огнем.

После обеда заглянул Венитаф. В его светлой бороде пряталась лукавая улыбка. Он принес небольшую амфору с вином из виноградников Местрамале.

— Выпьем за наши корабли! — провозгласил он, разливая вино по кубкам. Выпьем за Аполлона, чью колесницу и трон мы увидим во всем их великолепии.

Затем он пересказал последние новости Города и порта. Парменон ходит с визитами и просит всех помочь нам. Фелин посетил верфи и осмотрел «Артемиду Лучницу». Он обещал наградить деньгами рабочих, если те закончат корабль до наступления зимы. Политехну привезли из Пирея вазу с изображением Аполлона на колеснице. Он думает лишь о своих удовольствиях. Одна из наших триер погналась за кораблем пунов, но ему удалось скрыться, воспользовавшись тем, что поднялся бурный Киркий.

Венитаф, на мой взгляд, лучший из наблюдателей. Он ожидает прихода в будущей декаде каравана с оловянными окатышами и хочет опросить проводника в моем присутствии.

Пятый день Боэдромиона. Два дня безвылазно провел в Арсенале. Навсифор показал мне льняную ткань, доставленную из Роды. Полотна ровные и хорошо сотканы. Он отложил всю партию в сторону для изготовления парусов «Артемиды».

— Подумай и о запасных! — посоветовал я ему. — Ветры Океана отличаются хорошим аппетитом.

Седьмой день Боэдромиона. Думаю, что до отплытия у меня не будет времени ежедневно заносить события в этот свиток. Дел по горло. Навсифор засыпает вопросами и посылает подмастерьев ко мне домой, когда я отдыхаю. Рабочие восхищаются будущим кораблем. По мере того как становятся зримыми его очертания, выявляется красота судна. А красота всегда признак совершенства. Красивое благотворно и полезно, ибо соответствует предназначению [18]. «Артемида» великолепна даже сейчас. Она прекрасна, как породистая лошадь. Прекрасен тунец. Неповторим дельфин. Почему? У них совершенная форма тела, созданного для стремительного движения в глубинах. Дельфин и тунец не красивее и не уродливее триглы или рыбы-удильщика, которые созданы для другого, а потому медлительны и неповоротливы. В отличие от дельфина и тунца они не властители просторов моря. Поэтому-то на монетах и не увидишь тригл и рыб-удильщиков, зато монеты с изображением дельфинов чеканят часто.

Киль и кильсоны собраны накрепко. Шпангоуты прочно укреплены с помощью привальных брусьев. Доски обшивки гладко обструганы и пригнаны друг к другу, а самшитовые шпонки обеспечивают жесткость конструкции.

Восьмой день Боэдромиона. Навсифор велел сделать скамьи для гребцов и подготовить их к установке, когда строительство «Артемиды» войдет в завершающую стадию. Я попросил, чтобы они были шире, чем скамьи триеры, и предусмотрел для каждого человека седловидное углубление, куда уложил небольшую кожаную плоскую подушку, набитую шерстью. Следует помнить, что гребцы не рабы, а свободные люди, моряки по профессии. Им придется проводить долгие часы на скамье во время плавания в Океане и гиперборейских морях: чем удобнее будет сиденье, тем лучше они станут грести и тем быстрее пойдет корабль. Я также собираюсь уложить матрасы в проходе в дополнение к походным ложам из плетеных ремней в помещении на носу.

Бимсы обеспечивают связь между шпангоутами обоих бортов. Хорошо пригнанные съемные доски будут прикрывать гребцов сбоку и образовывать укрытие над их головами. Мы создали палубу нового типа, необходимую и для хорошей, и для плохой погоды, ибо гребцы нуждаются в защите как от холода, так и от жгучих лучей солнца. В плохую погоду они будут грести, сидя «под крышей» и не вынимая весел из воды. Скалмы позволят убирать весла, когда судно пойдет под парусами. Весла в это время будут закреплены над скамьями; чтобы вода не попадала внутрь судна, скалмы будут снабжены манжетами, а манжеты — щитками. Люди смогут спокойно спать или играть в привычные игры шашки или кости. Световые люки обеспечат освещение и проветривание каюты кормчего — их можно убирать и ставить по необходимости.

Все восхищаются столь хитроумным устройством подвижной части палубы, но никто не знает, что все придумал Венитаф.

Девятый день Боэдромиона. Навсифор утверждает, что корабль будет готов к периоду зимнего солнцестояния. Мне не терпится увидеть «Артемиду» на плаву.

— Можешь испытывать судно, если захочешь, хоть всю зиму, — сказал он мне. — У тебя будет время проверить и отобрать людей.

Счастливец Эвтимен! Он принял командование монерой и, прежде чем внести изменения, необходимые для долгого путешествия, совершил пробное плавание до Больших Стойхад. Он отплыл, когда дул Киркий. Решив посмотреть, как он пройдет у Иммадраса, я прогулялся на лошади в направлении побережья салиев.

Судно шло на веслах до самого поворота. Затем убрали весла и поставили большой и передний паруса.

Корабль на мгновение застыл, словно в нерешительности, а потом рванулся вперед, подгоняемый мощным дыханием Киркия. Рулевые направили его в пролив Малых Стойхад, и я увидел, как он убегает на восход, держа курс на едва виднеющийся мыс Кифарист. Когда монера прошла у Иммадраса и вновь показалась в лучах восходящего солнца, я в приливе безмерной радости выкрикнул слова приветствия Эвтимену. Он, конечно, не мог их слышать, но, то ли увидев меня на скалах, то ли обращаясь с молитвой к Артемиде, махнул рукой в мою сторону — и одновременно в сторону Массалии. Я хорошо различил его фигуру под акростолием в виде кисти руки — словно Аполлон в колеснице, Эвтимен стоял лицом к носу корабля, где помощник, вглядываясь в воду, выискивал предательские скалы.

Я вернулся в Массалию по тропе через топи Гукельны, мечтая о совместном отплытии, когда день будет равен ночи, что возвестит о возврате хорошей погоды. Тогда мы возьмем курс на закат, к Столпам. Как хорошо будет чувствовать себя каждый из нас, ведя корабль по волнам шумного моря! Я забыл, что еду по болотам, но, к счастью, лошадь знала дорогу… Перед тем как вернуться домой, где меня ждали Венитаф и обед, я заехал на верфь глянуть на «Артемиду».

Венитаф держал на ладони блестящий оловянный окатыш и огромный кусок ароматного янтаря.

— Намнеты пришли! Что они сообщили? Венитаф успокоил меня, сказав, что я получу от его северных друзей все нужные сведения об их стране и странах олова и янтаря.

— Пошли ко мне. Они ждут тебя.

Десятый день Боэдромиона. Вечером я выправил свои карты с учетом сведений Венитафа и его друзей. Я точно указал положение Иктиса, страны олова, и А-баало, страны янтаря. На полях я написал имя Карнута, жителя Иктиса [19]. Я даже знаю, где отыскать его дом.

По словам намнетов, Уксисама лежит на пути к мысу, который расположен на закате полуденной части Белериона.

Я осмотрел «Артемиду» и остался доволен тем, как продвигаются работы. Днище уже скреплено с килем и кильсонами, и вскоре начнут подниматься борта. Корабль приобретает свои очертания.

Пятый день второй декады Боэдромиона. Эвтимен вернулся с Больших Стойхад. Он счастлив и горд от мысли, что командует прекрасным кораблем. Мы вместе обсудили изменения в его конструкции, необходимые для дальнего путешествия.

— Мне не нужно укрытия, как тебе, — сказал он, — ведь я отправляюсь в Страну Солнца.

— Тебе нужны трюмы для пищи и воды.

— Я возьму вино и наживку для рыб! — воскликнул он. — Как Диоген, который таскал с собой все свое достояние — голодное брюхо и накидку…

— Тебе нужно установить подводный таран. Ты можешь столкнуться с пунами. Тебе нужны льняные навесы, чтобы укрывать людей от яркого солнца.

— Мне требуются руки, чтобы грести, и запасные паруса.

Так мы шутили и беседовали весь вечер, потягивая трезенское вино.

Я все больше верю в будущее Эвтимена из-за его неизменно хорошего настроения. Он осмотрел «Артемиду» и немного завидует тому, что мое судно сделано по заказу. Однако он понимает, что для плавания в гиперборейском Океане требуется корабль, похожий на суда местных народов.

Первый день третьей декады Боэдромиона.

Пять дней я ходил в Арсенал утром, вечером и даже ночью. Борта растут.

Пора подумать о хранении пищи. Я отправился к Ксанфу-горшечнику и заказал сотню лагинов для ухи и столько же одноручных амфор для воды. Когда придет время, я закуплю вареное вино и вино из Фасоса для смешивания с водой. Мне понадобится не менее трехсот амфор.

В трюме я установлю доски с отверстиями на равном расстоянии друг от друга для заостренных днищ амфор. Доски будут съемными, чтобы иметь доступ к балласту. В качестве балласта возьму чёрные камни, сброшенные Зевсом с неба Гераклу. Они тяжелы и занимают меньше места, чем белые булыжники из Харсиса или Карра.

Приходится думать о малейших деталях. Такова доля наварха. Однако в плавании гребцы будут завидовать мне, когда я вроде бы без дела буду расхаживать по палубе. Как убедить их, что если у них руки болят от мозолей, набитых рукоятьями весел, то моя голова буквально раскалывается от дум? Мысль или нерешенная задача доставляют мужчине столько же страданий, сколько ребенок роженице. Что ощущал Зевс, когда Афина во всеоружии вышла из его головы? Создавая свой корабль, я испытываю такие же муки. Теперь Афина помогает Зевсу, а я по-прежнему должен думать о корабле и способствовать его рождению.

Хватит философствовать! Завтра начну подбирать людей, которые отправятся со мной в путешествие. Эвтимен и Венитаф согласились помочь мне.

Второй день третьей декады Боэдромиона.

Сорок восемь основных гребцов и четверо запасных, четверо кормчих, один кок, четверо марсовых и один юнга — итого шестьдесят два человека экипажа.

Один главный келевст, его помощник, Венитаф — моя правая рука, и я всего шестьдесят шесть человек. Большой экипаж, но меньше взять не могу. Одного или двух лоцманов найму в Британии. Меня ужасает, что надо прокормить столько ртов и командовать столькими головами в негостеприимном море, под неведомыми небесами.

Шестьдесят два раза по три обола равняются ста восьмидесяти шести оболам, или тридцати одной драхме в день для оплаты экипажу. Венитаф отправляется за свой счет. Юнгу надо только кормить. Два келевста будут стоить мне еще две драхмы, итого тридцать три драхмы в день.

Я подсчитал ежедневные расходы на прокорм — тридцать драхм. Во сколько же мое путешествие обойдется Массалии? Венитаф уверяет, что все затраты окупятся янтарем и оловом, которые мы привезем вместо булыжников и пустых амфор. О небеса, сделайте так, чтобы он оказался прав! Он утверждает, что мы даже останемся с прибылью. Было бы прекрасно не вводить архонтов в убытки, а славу открытий подкрепить ценным грузом! Венитаф убедил их, что так оно и будет. Он лучший коммерсант, чем я, умеющий лишь обращаться с числами да наблюдать за звездами и солнцем.

— Разве не видишь, что я рассчитываю сколотить состояние! — восклицает он со смехом, когда я делюсь сомнениями и угрызениями совести.

Добряк Венитаф! Однако ты умеешь быть при необходимости бескорыстным, и я знаю, что ты отправляешься со мной из дружеских побуждений. Эвтимен и ты — самое ценное мое достояние, если не считать, конечно, «Артемиду». Что можно любить больше, чем свой корабль и богиню-покровительницу? Иногда меня подмывает сказать — числа, столь чистые и столь истинные.

Третий день третьей декады Боэдромиона.

В полдень, когда с моря дует самый сильный ветер, в Лакидон вошел корабль. Он прибыл из Сиракуз и доставил афинские новости. Мне показали папирусы, в которых рассказывалось о путешествии Неарха в Эритрею [20]. Самыми интересными строками были те, где осчастливленный судьбой наварх говорит о странах, лежащих далеко на восходе, и о полуденных краях. Он упоминает о финикийцах, оставивших следы своего пребывания на берегах далекой Индии. Местные жители показали ему конскую голову, выточенную из кедра, она могла украшать один из тирийских кораблей [21]. Сегодня вечером мне не заснуть, а причина тому — слава Ганнона!

Я был в Арсенале и долго смотрел, как растет мое деревянное детище. Я горд, но во власти опасений: вдруг что-то будет сделано не так и поставит под угрозу успех моего предприятия. Навсифор твердо верит в удачу и успокаивает меня добрыми речами:

— Твой корабль красив, а красивое не может быть плохим.

— Когда он будет готов к спуску на воду? — нетерпеливо перебиваю я его.

— Обещаю к концу сезона олив[7]. Тогда в твоем распоряжении будет все море, ведь не разрешается плавать в дурную погоду. Тимухи надеются на твой успех. Они то и дело повторяют, что Массалия как никогда прежде нуждается в гиперборейских путях.

Его слова посеяли сомнения в моей душе. Сиракузский корабль называется «Гефест». Такое имя не подходит к удлиненному изогнутому кораблю [22]. Я доволен, что выбрал имя «Артемида».

Последний день Боэдромиона. Каждый день приносит свои радости и огорчения. В период равноденствия я повторил расчеты с помощью гномона.

День по продолжительности сравнялся с ночью. Вскоре начнутся бури. Почему? Венитаф говорит, что в это время вода в стране кельтов заходит дальше всего на берег Океана и так же далеко от него уходит. Почему? Артемида, вразуми меня. Я ничего не знаю.

«Гефест» не вернется в Сиракузы до весны. Он попросил разрешение на стоянку в Арсенале.

Его кормчий посмотрел на меня как на сумасшедшего, когда я сказал, что жду плохой погоды, чтобы подготовить людей к злобному нраву гиперборейского Океана.

Первый день второй декады Пианепсиона.

Вчера состоялись празднества в честь Аполлона. Неужели боги действительно довольны праздниками и принесенными в их честь жертвами? Мне думается, что любые торжества устраиваются для увеселения народа и выгоды жрецов и торговцев. На самом деле люди пренебрегают своими делами и жизнью, надеясь проникнуть в тайны, которыми боги делятся только за истинную цену.

Пока народ отъедался похлебкой из бобов, которой угощали на террасе храма Аполлона, я посетил пустынный Арсенал, чтобы полюбоваться судном, и обратился к Артемиде с мольбой вступиться за меня перед братом, чей трон я так хочу увидеть. Артемида Лучница гордо высится на носу. Какой великолепный символ! Бронзовая статуя прекрасна — скульптор потрудился на славу. Уверен, изображая богиню во всей ее красе и славе, проявляешь куда больше почитания к богам, чем набивая брюхо бобовой похлебкой на террасах храмов. Я питаю отвращение к этой зеленоватой кашице, поэтому па «Артемиде» бобов не будет. От них бурлит в животе, и это мешает хорошо грести. Я люблю числа не меньше Пифагора, а он запрещал своим ученикам есть бобы!

Второй день второй декады Пианепсиона.

Навсифор и его рабочие отяжелели от бобов и вина, которым усердно промывали глотки.

Я зашел в помещение, где шьют паруса. Полотна хорошо пригнаны друг к другу. Я понаблюдал, как шьют большой парус — он должен туго надуваться ветром и походить на грудь юной девушки. Долон сделан более плоским — ветер будет скользить по нему при маневре. Навсифор считает, что я смогу испытать «Артемиду» в будущем месяце, когда наступит сезон бурь. Зевс окажет мне помощь, ведь этот месяц посвящен ему [23]. Бимсы уже соединяют правый борт с левым. Рабочие обстругивают мачты из стволов лиственниц Кирна. Венитаф предпочел бы поставить мачты из кимрских сосен, но как их доставить сюда?

— Они легче, гибче и прочней. Из-за холода они растут медленнее, и у них более тонкие волокна.

Венитаф знает многое о гиперборейских странах. Его родители рассказывали ему о традициях предков, и он все запомнил, ведь у него хорошая память.

Первый день Мемактериона. У меня больше нет времени делать записи в свитке. Последний месяц стояла хорошая погода, и строительство корабля шло полным ходом, а кроме того, с большим рвением трудились рабочие, подгоняемые Навсифором.

Спуск «Артемиды» на воду намечен на следующий день после праздника Отца Богов и Людей[8]. Уже приступили к обстругипанию стапелей и подготовили кувшины с твердым жиром для их смазки, чтобы облегчить скольжение киля «Артемиды». Главный жрец храма Артемиды пожелал, чтобы использовали сохраненный для этой цели жир быков, заколотых во время гекатомб [24].

Венитаф принес грубый глиняный горшок с процарапанными ногтями рисунками, в котором было шесть хеников белого твердого жира с отвратительным запахом протухшей рыбы.

— Это привезено из Гипербореи, — объяснил он. — Китовый жир. Его нужно нанести на ту часть корабля, что сидит в воде. И тогда твое судно будет плыть столь же стремительно, как и эти неутомимые чудовища.

Пятый день Мемактериона. Завтра спуск судна. Сегодня Зевс метал громы и молнии. Море посерело, и над Лакидоном нависли свинцовые тучи. Похожая на Гиметт гора увенчана синеватым облаком. С неба низвергаются яростные потоки. Процессия, направлявшаяся к воздвигнутому под открытым небом алтарю на агоре, вынуждена была трижды разжигать смоляные факелы. В момент, когда жрец Зевса перерезал горло белому быку, над площадью ослепительно сверкнула молния и ударил гром, перекрыв рев агонизирующей жертвы своими раскатами.

Завтра из-за этих грозных знамений будет объявлен запрет на плавания в открытом море. Он не коснется лишь «Артемиды». Зевс пошлет мне бурную погоду, но будет благосклонен к «Артемиде».

Шестой день Мемактериона. На заре. Буря свирепствовала всю ночь. Ветер свистел в черепице кровли, а ставни на окнах громыхали так, что не давали уснуть. Небо побелело; как в те дни, когда дует ливийский ветер [25]. Короткие волны с яростью набегают на песчаный берег у Большого фонтана. Сосны звенят, словно лиры, а дубы шуршат листвой, будто тучи стрекоз. Женщины спешат набрать воды и не остаются посплетничать у источника. Бледное, как луна, солнце выкатилось на небо в ореоле огромного светящегося кольца.

Полдень. Я отправился в Арсенал, но Навсифор не решается спускать «Артемиду» — дует противный ветер. По моему настоянию жрец богини явится после полудня, но не раньше, чем трижды перевернут песочные часы. «Артемида» не должна бояться ни бурь, ни опасностей. Ее нос будет смело рассекать волны и встречный ветер.

Вечер. Могучая и гордая Дева с луком! Несмотря на яростные порывы ветра, мой корабль, не покачнувшись, соскользнул на киле по стапелям, и его гордо поднятая корма взметнула каскад брызг, окативших нас с головы до ног. Жрец Артемиды разбил амфору вина о бронзовый таран, обращаясь к богине с мольбой о благосклонности. Закурили благовония, и двое рабочих перерубили топорами канаты, удерживающие нос. Сохраняя равновесие, корабль сошел в море. Сейчас он стоит у причала, связанный с берегом пеньковым канатом, обмотанным вокруг вкопанного столба. С носа на землю тянутся два фала [26]. Корабль медленно покачивается, натягивая канат, словно привязанная к ввинченному в стену кольцу нетерпеливая лошадь. Несмотря на отвратительную погоду и засыпающий глаза песок, многие горожане пришли полюбоваться кораблем.

Я счастлив и горд. Рядом со мной друзья. Пишу эти строки, пока они заканчивают ужин и обсуждают удачный спуск на воду. Я слышу, как Эвтимен говорит Венитафу:

— Я не подозревал, что Артемида — дочь бури.

— В полуночных странах Артемиду моря зовут Гердой, и она играет с морскими чудищами среди зеленоватых вод.

Седьмой день Мемактериона. Сегодня на корабле установили мачты, и он приобрел еще более горделивый вид. Большая мачта, поднимающаяся почти посредине корабля, имеет в высоту десять оргий. Долон наклонен вперед и немного ниже. Его наклон как бы подчеркивает устремленный вперед нос корабля. Долон похож на огромную стрелу, вынутую из колчана Артемиды.

Завтра займемся реями. Рулевые весла уже укреплены на корме. Буковые гребные весла сложены на песке неподалеку от «Артемиды». Носовые и средние весла имеют по три оргии в длину. Кормовые чуть короче.

Я проверил каждое из них на козлах — хорошо ли они сбалансированы. Лопасть должна быть чуть тяжелее рукояти, тогда люди без труда будут извлекать весло из воды при каждом гребке. Только два весла не отвечали моим требованиям — Навсифор работает прекрасно. Их исправили, пройдясь по ним несколько раз рубанком.

Восьмой день Мемактериона. Ветер стих, но дождь сыплет не переставая. Удобный случай, чтобы проверить, не протекают ли палуба и «крыши» помещений. Что касается корпуса, то его льяло сухо, как чрево печи, где выпекают хлеб.

В кормовой части моей каюты просочилось несколько капель. Чуть-чуть смолы — и все будет в порядке. Завтра вечером установлю ложе и заночую на борту.

Вечер. Подняты и закреплены реи. Сегарсы легко скользят по полированному самшиту.

Я верю в свой корабль, будто уже проплавал на нем несколько месяцев.

Второй день второй декады Мемактериона. Мне кажется, что ветер Киркий, который кельты называют Кертием, не прекратится в течение всей фазы уменьшения Луны. Если он будет не слишком сильным, я отправлюсь в пробное путешествие к Большим Стойхадам и даже к Кирну с людьми, отобранными мною с Венитафом и Пар-меноном. Я хочу испытать их морем и плохой погодой.

Шестой день второй декады Мемактериона.

Вечер. Уже седьмые сутки ночую на борту. И привыкаю к такой жизни, ибо привычка должна стать второй натурой наварха «Артемиды». Что касается первой натуры — я почитатель чисел.

Паруса сшиты, подогнаны, выстираны и пропитаны дубовым танином, отчего приобрели цвет коры. Теперь они не сгниют. Черный корпус, коричневые паруса — кое-где следует проскользнуть незамеченным.

К середине дня Киркий усиливается. Ночью его иногда сменяет ветер с суши. Завтра приступаем к испытаниям в море. Благодаря Парменону я подобрал сорок восемь лучших гребцов, вызвав протесты навархов триер. Тем лучше, значит, эти люди действительно стоящие.

ИСПЫТАНИЯ

Седьмой день второй декады Мемактериона. Полдень. Чистое небо. Синее море. Волны с белыми барашками. Мы взяли курс на Малые Стойхады.

На заре на веслах прошли пролив Лакидона под ликующие крики тех, кто встал пораньше, чтобы проводить нас в путь. Я счастлив, хотя меня гложет тоска.

Корабль беспрекословно слушается рулевых. весел. Гребцы сообщили, что не ощущают их тяжести. Келевсты задают ритм, хлопая в ладоши. Люди поют в такт гребкам. Венитаф делает отметки на табличке, чтобы оценить скорость идущей на веслах «Артемиды».

Когда мы миновали Гипею, снова задул Кир-кий.

Я велел приготовить гитовы и сегарсы. Шкоты и брасы будут зарифлены, когда мы выйдем из-за Третьего острова [27].

— Убрать весла! — скомандовал я на четвертом часу плавания.

Пока гребцы правого борта крепили весла, остальные взбежали на палубу, чтобы поставить паруса. Я велел поднять рей долона. Малый парус захлопал на ветру, но затем шкоты натянулись. Корабль снова рванулся вперед после короткой остановки, когда убирали весла. Я скомандовал раздвинуть сегарсы большого паруса, на каждый гитов поставил по человеку и по двое — на гардели. Второй келевст задавал ритм работы свистком. Когда рей плотно сел в гнездо, я приказал натянуть топенанты. Натяжение гитовов ослабили, и парус, утяжеленный свинцовыми кольцами, принял на себя ветер. Моряки натянули шкоты: слева сильнее, чем справа. И «Артемида» рванулась вперед, как лошадь с отпущенными поводьями. Кормчие вернули корабль на нужный курс.

Боковой ветер до Иммадраса. Справа и чуть-чуть в корму.

Мы идем быстрее, чем на веслах. Судя по ориентирам на островах и Иммадрасе, скорость около сотни стадиев за час по песочным часам.

Все высыпали на палубу. Гребцы бросают вверх шапки. Некоторые упали в море из-за того, что ветер проходит под низом паруса. Они напоминают маки, что алеют среди пшеничного поля в Скирофорионе.

Вечер. Пройдя к полудню мимо Малых Стойхад, я приказал взять курс на мыс Кифарист, который виднеется на восходе.

При ветре, дующем в корму, «Артемида» пошла еще быстрее. Брасы равны по длине. Корабль легко возносится на гребень волны и рассекает белую пену носом, украшенным статуей богини. Щитки на манжетах не пропускают воду.

К четвертому часу после полудня я велел зарифить паруса, оставив реи в гнездах, чтобы проверить их балансировку. «Артемида» развернулась поперек волны. Такое положение было бы опасным для любого другого судна. Конечно, она переваливалась с борта на борт, но ни разу не была на грани того, чтобы опрокинуться.

Я поставил только долон, и судно встало по волне без помощи рулевых весел.

Я решил испытать гребцов. Через манжеты вовнутрь все же попало немного воды, и я послал юнгу за тряпкой и медным ведром, чтобы осушить льяло. Набралось всего двадцать или тридцать хеников воды — Совсем немного для такого волнения.

Я приказал зарифить долон и идти на веслах против ветра. Во время разворота весла не загребли воды всего четыре раза. Прекрасно. Я задал ритм плавания при малой парусности. «Артемида» уверенно взбирается на волны. На палубу почти не попадают брызги. Венитаф усмехается в свою пропитанную солью светлую бороду. Я знаю, что он сравнивает «Артемиду» с океанскими судами и что сравнение в ее пользу.

Ночь. Снова идем под парусами, люди отдыхают. Держим курс примерно на Кирн, чтобы обойти скалы Кифариста. Парус подобран посредине, чтобы уменьшить скорость судна. Мы в открытом море напротив Тавроента, но его огни едва различимы. Завтра возьмем курс на Ольбию и будем ждать попутного ветра с восхода, чтобы вернуться в Массалию.

Люди поели хлеба и холодного мяса, запив все трезенским вином, и теперь спят на походных ложах или матрасах в проходе.

Я бодрствую в своей каюте, глядя на спокойно спящего Венитафа. Оба кормчих всматриваются в ночную тьму с высоты палубы. Главный келевст устроился на носу корабля: сидит на складном стуле перед столиком из полированного дуба. Я заношу в свиток впечатления о первом дне пребывания «Артемиды» в море и возношу мольбу нашей покровительнице. Я благодарю богов за то, что они подарили мне эту первую радость. Теперь они не смогут отказать и в остальном. Мой корабль — самый лучший из всех, что когда-либо строились в Арсенале Массалии.

Ольбия. Полдень. Небо побелело — признак, что вот-вот поднимется ветер с восхода. Море спокойно, но верхушки сосен на отвесной скале начинают потихоньку шелестеть, словно одежды менад, набирающих темп своего танца. Воздух влажен, паруса «Артемиды» отсырели. Они лоснятся, как шерсть долго скакавшей лошади.

Около Кархерии. Хлещет дождь, ветер бьет в натянутый, как кожа барабана, парус, а под тараном «Артемиды» кипит пена. Весла не нужны, люди спят в проходе или носовом помещении. Я проверил, не просачивается ли вода через щели палубы и щитки манжет.

Вечер. Около Харсиса. «Артемида» буквально летит по разгневанному морю. Большой парус перехвачен посредине, а долон дрожит под порывами ветра. Снасти гудят. Кормчие налегают на рулевые весла, чтобы корабль не рыскал.

Никто не жалуется. Значит, люди не промокли. Только кок разворчался, поскольку котлы не стоят на месте. Но так и должно быть при качке. Я велел натянуть полотно на акростолии, чтобы можно было отдавать команды, укрывшись от непогоды. Мы прошли, держась вдали от Малых Стойхад, я опасаюсь водоворотов между Большим островом и Им Мадрасом.

Взяли левее. Шкоты и брасы большого паруса закреплены на правом борту для облегчения работы кормчим. «Артемида» весьма послушна. Я взял на долоне два рифа, судно стало еще послушней.

Маневр у Иммадраса будет трудным. Надо будет перекинуть брасы влево, а правому кормчему изо всех сил налечь на весло. Поскольку море немного успокоилось, я могу засадить за весла гребцов, если ветер отнесет нас слишком далеко к островам. В Лакидон мы войдем на веслах из-за сильного встречного ветра. Надо быть дома до наступления ночи. Зажгут ли огонь на Башне?

Лакидон. Ночь. Мне еще никогда не доводилось командовать столь послушным кораблем. Он превосходно построен. Навсифор может гордиться им. Смена брасов у Иммадраса была сущим пустяком. Паруса, пропитанные танином, выдержали испытания: они даже не растянулись. Рулевые весла установлены правильно.

Перед Фаросом я велел подобрать паруса, и мы вошли в Лакидон полным ходом под грохот тамбурина, пение и хлопки в ладоши. Дозорный возвестил о нашем прибытии. Причалы были заполнены нашими друзьями и зеваками. Парменон самолично подхватил причальный конец после нашего полуразворота, выполненного четко, как на маневрах.

Сейчас, сидя в одиночестве в своей каюте, я пишу эти строки при свете лампы с одним носдком. Лампа с двумя носиками — непозволительная роскошь на судне, где даже масло приходится запасать на все время путешествия. Правда, у Трона Солнца мне оно совсем не понадобится! А пока можно зажечь вторую лампу.

Последний день второй декады Посидеона.

Я велел установить на агоре, к северу от Большого фонтана, здоровенный гномон в две оргии высотой. Он высится на ровной площадке, чтобы облегчить измерение длины тени его стержня в момент зимнего солнцестояния и проверить их отношение, вычисленное мною в месяц Праздника зонтиков[9]. Все говорит за то, что ось гигантского шара, на котором мы живем, наклонена, — он будто волчок маленькой девочки, играющей рядом с террасой. Сначала волчок стоит прямо, а потом начинает наклоняться. Почему он падает, когда перестает вращаться? Упадут ли Солнце и Луна, если прекратят свой бег по небесной сфере? Вращаются ли они вокруг нашего шара? Сколько проблем, на которые я пока не в силах дать ответ!

Мучающие меня вопросы отличаются от вопросов Аристотеля. У того чистая игра ума. Проблемы, конечно, каверзные, но разве их сравнить с трудностями математических загадок! По возвращении из путешествия отправлю свои наблюдения Аристотелю, чтобы он помог решить мои апории, но я не смогу быть полезным в решении его задач! Я ищу не то, что лежит за пределами естественных вещей, а то, что является самой природой вещей.

Первый день третьей декады Посидеона.

В полдень на агоре собралась толпа. Я тщательно измерил тень гномона. Наклон земной оси, по моим расчетам, равен двадцати и пятидесяти четырем шестидесятым к шестидесяти, тогда как это отношение составляет пятнадцать и четыре пятнадцатых к шестидесяти в первый день второй декады Скирофориона [28]. Я захвачу гномон с собой и буду проводить вычисления в гиперборейских землях.

Сегодня детишки играют «в Пифея», втыкая палки в песок с начерченным на нем кругом и распевая гимн Фебу-Аполлону. Мои же дети — отношения чисел, а моя старшая дочь — Артемида Лучница, отдыхающая у причала.

Позже, много позже я, наверное, решусь завести детей и из плоти.

В пустом доме холодно. Пора разжечь огонь в угловом очаге и заняться любимым делом — проверить все расчеты. Пламя взмывает высоко вверх и согревает окоченевшее тело. Город спит, убаюканный свистом северного ветра. Будущим летом я доберусь до истоков этого ветра и собственными глазами увижу триумфальное шествие Солнца, если Артемида соблаговолит осчастливить меня.

Варвары на холмах также греются у костра, поскольку интуитивно чувствуют, что теплом и жизнью обязаны Аполлону, которого они именуют Беленом [29], искажая его имя. Сосны шелестят только для меня одного в эту самую долгую ночь года, и я, как они, ожидаю обновления света. Времена года неуклонно следуют одно за другим в порядке, указанном богами, и если я молюсь им, то в знак благодарности, а не вымаливая милости, как поступают эти темные варвары.

Третий день третьей декады Посидеона. Праздники в честь Посейдона прошли прекрасно. Однако принесение в жертву белой лошади мне не понравилось, и я не понимаю, чем такая жертва может умилостивить бога моря.

«Артемида» принимала участие в морском празднестве. Мы вышли из Лакидона в сопровождении других судов Арсенала. Я горд тем, что обогнал тридцать больших триер, все монеры и лодки рыбаков. Торговые суда, с которых на зиму снимают весь такелаж, остались под навесами. «Артемида» пришла первой на траверз Гипеи, где мы принялись кидать в море цветы, оболы и выливать полные кубки вина, чтобы успокоить души тех, кто бродит в глубоких водах без погребения. Затем мы бросили в море амфоры с вином наше приношение Посейдону.

Но для меня этот день моря, холодного ветра и солнца был омрачен варварским зрелищем — прекрасной лошадью, которая ржала с перерезанным горлом и агонизировала… Прекрасное нельзя уничтожать даже в честь бога.

Последний день Посидеона. Море бесчинствует. Посейдон не принял жертвы лошади.

Я осмотрел причальные тросы «Артемиды». Гончар уведомил, что амфоры готовы. Ловцы кораллов сообщили, что, если я хочу взять с собой красный полированный коралл, они доставят его завтра. Я ответил согласием. Его можно будет обменять на янтарь… или нужные сведения. Варвары любят красный цвет. Впрочем, как римляне и цари…

Первый день Гамелиона. Сколько свадеб! Массалиоты буквально охвачены любовной лихорадкой в первый день Гамелиона! Жрецы не успевают благословлять новобрачных, а по всему городу тянутся свадебные процессии. Во главе их тяжело ступает потный, раскрасневшийся муж, несущий на руках новоиспеченную супругу — он должен перенести ее через порог своего дома. Поэтому мне не принесли красный коралл. Гончар сдержал слово. Теперь надо начинать переговоры с Клеоном, плавильщиком ароматной смолы для заливки внутренней поверхности амфор.

Навсифор порекомендовал мне честного продавца вин, заверив, что от его напитков у моряков не сводит челюсти. Он зайдет ко мне после свадьбы своей дочери.

Венитаф посещает все свадьбы. У него столько знакомых! Думаю, все его приглашают, чтобы послушать рассказы, а кроме того, он нравится девушкам. Небо, молю тебя, избавь меня от приглашений, у меня совершенно нет времени на возлияния и пиры. Я готовлюсь к путешествию и собираюсь отправиться в путь до снятия запрета на плавания. Известно, что у пунов иные законы, кое-кто даже утверждает, что они плавают и зимой. Если нам предстоит встреча, они не поймут, что имеют дело с греками.

Четвертый день Гамелиона. Эритрей[10] — как верно выбрано имя! — пригласил меня отведать его вина. Я призвал на помощь Венитафа, поскольку он знает вкусы варваров, ибо я рассчитываю на Вакха, чтобы выведать верный путь во владения Аполлона.

Красные вина, черные вина, светлые вина, вареные вина, очищенные вина, вина из сосновых шишек, вина, разбавленные морской водой, вина из всех сортов винограда, сладкие и крепкие вина Фасоса, сеонские вина, родские вина, косские вина, сицилийские вина, ароматные восточные вина. Вина, вина, вина…

У меня трещит голова. Венитаф смеется, я делаю отметки и рассчитываю количества. Венитаф пробует каждое, иногда выплевывает содержимое своего кубка, ругает Эритрея, обзывая его то продавцом отравы, то аптекарем. Эритрей еще больше краснеет и предлагает другое вино. Раб наполняет кубок, сообщает, откуда напиток и его стоимость, сверяясь с начертанными на амфорах значками.

— Вино Трезены Массалийской красное, фильтрованное.

— Только для тебя, Пифей, по пятнадцать драхм за амфору.

— Грабитель! — восклицаю я.

— Зато сколько добра ты приобретешь потом, уплатив сейчас эти несчастные пятнадцать драхм. Пифей! Купишь рабыню, золото, янтарь, а у меня останется лишь неполная горсть жалких серебряных монет.

— Мои люди выпьют его до того, как мы доберемся до варваров!

— Тем лучше, Пифей! Они сохранят здоровье и будут грести с удвоенной силой. А в выигрыше останешься ты!

Последний день Гамелиона. Провизия заготовлена — две бочки зерна на корме, сто лагинов рыбного соуса, пятьдесят больших ящиков сухарей, сотня одноручных амфор для воды (воду нальем перед самым отходом), триста амфор с различными винами — черное сладкое из Фасоса, сеонское, родское светлое, трезенское красное. Если не хватит вина, переведу людей на ячменное пиво. Будем разбавлять фасосское.

— Три ящика красного полированного коралла.

— Сундучок с Драхмами и оболами для выплаты жалованья и для покупок. Окончательные расчеты произведу по возвращении. Беру с собой сумму в три таланта монетами по драхме, оболу и двум халкам.

Венитаф сказал, что золото варварам не нужно. Напротив, они любят массалийские монеты.

Первый день Антестериона. Хватит ли цветов для Антестерий? Массалиотов в данный момент ничто другое не волнует. Народ всегда таков — он забывает о своих заботах с приближением праздника. Умное правительство должно держать в запасе один-другой праздник на трудные времена, хотя некоторые из них, бывает, заканчиваются кровавой резней. Так, во время Праздника зонтиков в период солнцестояния лигии, живущие к северу от Друенции, использовали хитрость с Троянским конем. Тот день запомнился мне на всю жизнь. Я был еще ребенком, но святотатство потрясло меня.

Лигии обратились к архонтам с просьбой разрешить им нести зонтики и подарки Афине, чей храм возведен на холме напротив храма варваров. Архонты отнеслись благосклонно к их просьбе, считая, что почитание богов Города служит практическим целям поддержания добрых взаимоотношений с окружающими нас народами. Лигии прибыли в одеждах из грубого льна, на повозках с колесами без спиц — их просто выпиливали из ствола дуба. Я до сих пор помню их запах! Путь был долгим, и они здорово пропотели под солнцем.

Стражи у Кабелионских ворот не подумали о том, чтобы обыскать лигиев или посмотреть, что лежит в повозках. И когда процессия двинулась в путь и весь народ ликовал при виде статуи Афины (ухудшенная копия статуи из Парфенона), лигии разделились на две группы: одни громогласно обращались к богине и демонстрировали свою набожность, а другие, рассыпавшись по городу, заходили в пустые дома и храмы и тащили все, что плохо лежит: деньги, драгоценности, вазы, амфоры с вином, сушеную рыбу, одежду…

А потом новоявленные поклонники Афины вдруг поднялись с земли и выстроились стенкой перед стражниками, чтобы прикрыть отступление грабителям, и те вскоре укрылись на территории своих друзей-горцев. Нападение было настолько неожиданным, что организовывать преследование было бессмысленно. Поэтому моему отцу пришлось в поте лица восстанавливать запасы серебра, а неутешная мать лишилась фамильных золотых украшений, уцелевших во время грабежа Фокеи персами.

Это ускорило их переселение в Аид.

Разрешат ли завтра лигиям свободно въехать в город с горными цветами, не обыскав их повозок? Разрешат ли бергантийцам пройти через горло Лакидона (ведь они нарушили запрет на плавания ради того, чтобы заработать в Массалии несколько оболов за свои грубо сплетенные венки)?

Надо напомнить Диаферу, что это будет удобным случаем внушить ему главное: я назначил выход в море на следующий день после Элафеболий в честь Артемиды.

Четвертый день третьей декады Антестериона.

Цветочные гулянья состоялись. Мы достойно отметили праздник Диониса и возрождения природы. Первым делом все отправились в пещеры по ту сторону Лакидона между Фаросом и началом дороги на Харсис. Мы воздали почести Персефоне, зажигая лампы под землей, чтобы она не забыла проснуться, дать жизнь зерну и раскрыть почки на виноградной лозе. Эритрей был занят по горло, так же как торговцы цветами и венками. Во время празднеств Диониса пьют вино, перезимовавшее в амфорах, зарытых в песке подвалов. Бог промчался в украшенной бронзовыми виноградными листьями и гроздьями колеснице, выполненной в виде корабля.

Поют Эвоэ [30]! Снова пьют, гоняются друг за другом с полными кубками, а юноши бросают цветы любимым девушкам. Так соблюдаются законы природы. Но о свадьбе можно размышлять теперь до будущих Гамелий!

Наутро рабы-подметалы сметают увядшие цветы и разбитые кубки в море или в Лакидон, и волны уносят многоцветную добычу, пропитанную ароматами и сожалениями.

Я выждал два дня, прежде чем пойти к Диаферу.

— Ты по-прежнему трезв, Пифей? И так же холоден с женщинами? Однако я видел, как Левконоя, дочь моего друга Галата, уважаемого архонта, ведающего храмами, пожирала тебя глазами и бросила тебе букет фиалок. Ты улыбнулся ей и исчез. Мне сказали, что остаток дня ты провел у себя на корабле.

— Диафер, многоуважаемый архонт, мы снова поговорим на эту тему, когда я вернусь. А вернусь я обязательно. Левконоя к тому времени изменит свое мнение. Вот мои счета. Вот список людей, которых хочу взять с собой, — я отказываюсь лишь от юнги. Такое путешествие не для ребенка.

Первый архонт помрачнел, изучая мои счета и списки.

— Я утверждаю все, — сказал он, подписываясь и прикладывая свою печать с гравированным изображением «дельты» и «Солнечного колеса с тирсом» [31].По предложению Политехна мы решили вручить тебе этот секретный пакет. Ты вскроешь его, лишь пройдя Геракловы Столпы. Если попадешь в руки пунов, уничтожь его, не читая.

Диафер видел, что я едва сдержался, чтобы промолчать. Этот их поступок, принятый мной за проявление самовластия и недоверия (быть может, я и не прав), омрачил радость отплытия. Мне не по душе, когда я чего-нибудь не знаю досконально. И этот туго скатанный опечатанный свиток раздражает меня.

Ну что ж. Прочту его в Океане. Я не сообщил о нем ни Венитафу, ни Эвтимену. Прочту его в открытом Океане…

ПО ОКЕАНУ

БОРТОВОЙ ДНЕВНИК

Первый день путешествия. Вечер. Мне, сгоравшему от нетерпения, казалось, что этот день не настанет никогда. Наконец-то я на палубе своего любимого корабля и слушаю, как в лад ударяют по воде весла, словно бьется его большое-пребольшое сердце. Доносятся команды кормчих, и я в упоении вслушиваюсь в рокот барабана келевста. Ни единого неверного маневра, ни малейшего сбоя.

Я проникся безмерным спокойствием: кажется, Артемида снизошла к моим мольбам, разрешив отправиться в путь. А ведь наступил только первый вечер первого дня долгого путешествия, которое принесет мне или славу, подтвердив мою правоту, или смерть.

Я пишу это слово без всякого страха, поскольку все приметы указывают на успех предприятия. Уверен, что боги, как и числа, стоят за меня.

Хочу описать отплытие, чтобы иметь возможность перечитать это повествование в дни разочарований — их, увы, не избежать — и почерпнуть в нем силу и спокойную уверенность в себе.

Я приказал дозорному разбудить меня, как только светлая полоска зари тронет вершину этой похожей на Гиметт горы, чьи очертания, наверное, и соблазнили фокейцев, потомков жителей Аттики. Венитаф и Эвтимен заночевали у меня дома после ужина, который почтили своим присутствием Фелин, Политехн, Парменон, Павсифор и даже Диафер собственной персоной. Радость и волнение оживляли их лица, и я заметил, что Парменон несколько раз тайком утирал слезы — в старости трудно сдерживать проявления чувств.

— Я плачу потому, что не могу отправиться вместе с тобой, Пифей, или с тобой, Эвтимен. Мне осталось совершить единственное путешествие — в ладье Харона, вдали от света и нагим, как положено мертвым.

Я обнял его, как отца, и пожалел о резких словах, которые не раз обрушивал на него.

Мы быстро собрались и спустились к Лакидону. Я буквально пожирал глазами оба стоящих у причалов Фонтана корабля. В приливе радости я обнял друзей за плечи и крепко, по-мужски, прижал их к себе.

В небе, напротив восходящего солнца, еще виднелась Артемида — она отливала розовым светом, как в полнолуние; в период равноденствия они часто встречаются в небе. Их совместное появление я расценил как благоприятное знамение: Феб-Аполлон и Артемида Безмятежная дали мне право проникнуть в их тайны.

Вначале мы вознесли благодарность Артемиде в ее храме, воздвигнутом неподалеку от того места, где на эту землю ступил Аристарх со своими спутниками, а затем посетили храм Аполлона, стоящий на холме напротив храма варваров [32]. Я с удовольствием отметил, что зажженные нами вчера лампы еще не погасли. Жрец Аполлона сказал, что я должен принести дары, ибо, когда первая звезда таяла на восходе, старуха-прорицательница произнесла вещие слова:

— Пламя ночи ведет к солнцу в ночи… Только я один понял, что оракул относится к никогда не заходящему солнцу и что устами этой старой неграмотной женщины со мной говорили боги.

Сунув ей мешочек драхм с изображением быка, я попросил предсказать и судьбу Эвтимена. Она в упор посмотрела на него и сказала, коснувшись каждого из нас рукой:

— Боги всегда соединяют друзей, расстающихся ради великой славы…

Я шепнул смущенному этими словами Эвтимену, что после завершения путешествий мы снова встретимся в Лакидоне.

Взошло солнце, и легкий бриз как бы напомнил, что пора поднимать паруса и выходить в открытое море.

На берегу теснились друзья, рыбаки, рабочие Арсенала, матросы и навархи других судов Массалии и иных стран. У всех у них были серьезные лица. На двух мраморных алтарях курились благовония Фокеи. Цветочные венки украшали приподнятые акростолии. Акростолий «Артемиды» был увенчан листьями лавра и мирта. Маленькие девочки поднесли нам розы, предвещающие скорую весну.

Я приветствовал всех собравшихся и пожал руку Эвтимену. Он первым взошел на борт «Геракла». Я же в сопровождении Венитафа взбежал по носовому трапу, возложил розовые, как щеки девушек, цветы к ногам Артемиды и попросил ее благосклонности.

Когда я поднял голову, то увидел Эвтимена. Он приступил к перекличке гребцов вместе с келевстом, державшим в руках таблички.

— Хочешь отправиться раньше меня? — крикнул я ему.

— Воспользуйся ветром, — ответил он мне. Мои гребцы ждали сигнала подняться на судно. Они провели на земле последнюю ночь, и от некоторых пахло вином и духами. Но пришли все.

Поскольку втянутые вовнутрь весла сузили проход, пришлось выкликать гребцов по парам, начиная с кормы. Каждый должен был оставить мешок с вещами в помещении на носу и занять свое место. Я называл сначала правого, а затем левого гребца, чтобы соблюсти морские правила и обычаи.

Я переписываю в свиток то, что утром занес на восковые таблички.

Для начала перечислю гребцов, начиная с носа:

Скамья 1. Агафон из Массалии, двадцать лет, и Мелан из Массалии, двадцать лет.

" 2, Крий из Антиполя, двадцать пять лет, и Мирон из Неаполя, двадцать четыре года.

" 3. Бласт из Агаты, двадцать лет, и Кар из Гераклеи, двадцать один год.

" 4. Протис из Массалии, двадцать лет, и Уран из Харсиса, двадцать лет.

" 5. Захар из Кифаристы, двадцать два года, и его брат Захарин, двадцать лет.

" 6. Эвтроп из Массалии, двадцать три года, и его двоюродный брат Мелибей, двадцать один год.

" 7. Эвритм (удачное имя!) из Никеи, тридцать лет, и его брат Аритм (неудачное имя!)[11].

" 8. Арист из Пирея, тридцать лет, и Ксенон из Эгины, двадцать восемь лет (удастся ли им столковаться?).

" 9. Килин из Роды, двадцать восемь лет, и его брат Карат, восемнадцать лет (словно отец и сын!).

" 10. Эвбул из Эмпория, двадцать один год (не течет ли в его жилах кровь пунов?), и Мирт из Массалии, тридцать два года (он будет за ним присматривать).

" 11. Палей из Харсиса, девятнадцать лет (не соответствует своему имени)[12], и Пармен из Афинополя, двадцать два года.

" 12. Афанасий из Массалии, тридцать лет, и Антифон из Карра, тридцать пять лет. (Правильное решение — посадить гребцов постарше среди более молодых!).

" 13. Эвтифрон из Массалии, двадцать два года, и Ксен из Харсиса, двадцать лет.

" 14. Агафокл из Сиракуз (не знает своего возраста, молод), и Герм из Тавроме-ния, девятнадцать лет, два сицилийца вместе!

" 15. Артемидор из Элеи, двадцать три года, и его брат Посидоний, восемнадцать лет (на вид дашь больше).

" 16. Киприан из Алалии, двадцать один год (похоже, страдает от болотной лихорадки. Север его излечит), и Си-лан, его двоюродный брат, двадцать два года, оба кирнейцы.

" 17. Арист из Кифаристы (как его отличить от Ариста из Пирея? Буду называть первого пирейцем!), двадцать пять лет, и Белтист из Антиполя, двадцать четыре года.

" 18. Эвпалин из Агаты, двадцать три года, и Миррин из Гераклеи, двадцать два года.

" 19. Мирон из Телины (его уже называют «речной моряк»!)[13], и Клитон из Роданусии (эти составят добрую пару!).

" 20. Паламед из Массалии по прозвищу Тунец (громаден и силен, как рыба с тем же названием), двадцать девять лет, и Фасин, тоже массалиот, двадцать семь лет.

" 21. Эвдемон из Ольбии, двадцать шесть лет, и Клитодонт из Массалии, двадцать пять лет.

" 22. Арбогаф, кельт из Массалии, выглядит лет на двадцать, и его брат Арноф, кажется моложе, а на самом деле старше.

" 23. Ксил из Массалии, тридцать лет, и Тим из Харсиса, тридцать два года.

" 24. Титир из Телона, тридцать пять лет, и Протис по прозванию Стентор из-за голоса, тридцать шесть лет, будет выкрикивать приказы [33]. (Самых старых лучше всего поместить ближе к корме.)

Затем выкликаю четырех запасных гребцов. Я отобрал их из самых старших по возрасту с учетом их полезности:

1. Кельт [34], выбранный Венитафом, тридцать девять лет, умеет плести веревки.

2. Бриар, сорок один год, умеет шить и чинить паруса.

3. Ксанф, выбранный Венитафом, сорок два года, силен, как Геракл.

4. Киан, сорок три года, умеет стряпать.

Все расселись по местам почти без споров. Прекрасно. Каждый раз, как очередной моряк скрывался внутри корабля, его семья или друзья кричали вслед ему слова прощания и напутствия.

— Привези мне белокурую кимри! — услышал я. Можно подумать, что «Артемида» по пути должна превратиться в храм Афродиты!

Одни просили янтаря, другие — золота, третьи — редкую птицу, четвертые — ожерелье или яблоки. Всего не упомнить! Я понял, что горожане прекрасно осведомлены о странах, куда мы направляемся.

Мать Палея советовала ему не смотреть в упор на Трон Солнца. Откуда она узнала о цели путешествия?

Я успокоил ее, пообещав загрузить его работой в самый опасный момент.

Пока мы шли по проходам Лакидона, ветер Апелиот толкал нас в спину. Даже не пришлось работать веслами. Мы прошли севернее Малых Внутренних Стойхад, примерно в полдень обогнули мыс Колон, криками приветствуя Артемиду Истрийскую, по храму в ее честь названа эта возвышенность [35]. За ней начинаются опасная дельта Родана и Стома Лимнес.

Гребцы убрали весла на ночь. Скалмы закрыты щитками. Гребцы спят либо в помещении на носу, либо на подушках, вынесенных в проход. Ветер, который держится с восхода солнца, нехотя толкает нас навстречу нашей судьбе. Я отмечаю путь по Стражу Медведицы, но он покоится еще слишком низко над горизонтом. И хотя меня гложет нетерпение, придется взять себя в руки, ведь он опустится еще ниже, когда мы будем проходить Геракловы Столпы.

Различаю слева позади огни монеры Эвтимена. Он следовал за нами весь день, иногда даже в пределах досягаемости голоса. Его люди, охваченные желанием перегнать нас, гребли изо всех сил, но «Артемида» неслась быстрее, когда мой келевст задавал гребцам полный ход. Я велел беречь силы для Океана. Путь предстоит долгий, сомнений в этом быть не может!

Похолодало, и я проверил, все ли укрылись одеялами. В Британии накуплю для гребцов шкур. Завтра утром мы должны прибыть в Агату. Бласт знает об этом и просил меня разрешить ему сойти на берег, чтобы повидать родителей. Я ответил согласием при условии, что он захватит с собой Ксанфа (тот сумеет доставить его обратно на борт даже на руках, если понадобится).

— Я очень хочу совершить это путешествие, — ответил он мне. — Ты хорошо платишь, а к тому же… мне интересно узнавать новое…

Второй день путешествия. Агата. Вечер. Всем известно, куда мы направляемся. И приятно… и досадно. Поблизости всегда могут оказаться слухачи пунов. Поэтому мы с Эвтименом дали понять, что совершаем пробный рейс в Майнаку.

«Артемида» поражает всех своими необычными очертаниями. Может, лучше обойтись вовсе без промежуточных стоянок и направиться прямо к Столпам? Венитаф объяснил самым болтливым агатопольцам, что я испытываю новое судно, а Эвтимен сопровождает нас, чтобы помочь в случае кораблекрушения…

— Корабль быстр, но Посейдон не любит, когда ему слишком сильно щекочут спину… Мне боязно, когда мы идем полным ходом, — добавляет он, хитро улыбаясь в светлую бороду… — Лучше поговорим о доброй старой триере. Она так высоко сидит над водой, что непогоду с нее видать издалека. Такова жизнь!

Третий день. В море. Полдень. Мы покинули столь удачно названную Агату, и, поскольку ветер по-прежнему дует с восхода, решили зайти в Роду, чтобы узнать последние новости. Но если поднимется Киркий, нас понесет к полудню. Холм с акрополем Агаты виднеется на горизонте справа по корме. А пруды и Нижний город [36] уже исчезли из виду.

Вскоре для большей части экипажа начнутся неизвестные места. Я ощущаю нервозность моряков, хотя они напускают на себя бравый вид. Пока на причалах портов слышится ионийский говор с присвистом и закрытым «Е» вместо «А», люди спокойны. А что будет, когда они услышат необычный акцент жителей Роды? [37] Правда, родцев еще можно понять, но наполовину пересыпанная пунийскими словами речь майнакцев или рыбаков Гемероскопия может оказаться для них лишенной смысла. А когда один только Венитаф сможет объясняться со встреченными людьми, волнение и тоска охватят и меня.

Не стоит, однако, беспокоиться заранее. Недаром пословица гласит: «Моряки всегда понимают Друг друга, как рыбы в море!»

Эвтимен следует за нами с трудом, и я приказал уменьшить площадь паруса. Весла убраны, и гребцы с удовольствием отдыхают. Прекрасно. Им вскоре придется поработать! А сейчас одни спят в укрытии на носу, другие болтают, сидя в тени большого паруса. Я примечаю тех, чьи руки заняты какой-либо работой. Они станут моими любимцами. Захар обстругивает старым ножом кусок дерева, который постепенно принимает очертания «Артемиды», а его брат с интересом наблюдает за ним. Уран мастерит кифару, терпеливо выдалбливая обрубок лиственницы. Афанасий зачищает рукоять весла — на ней остались заусеницы. Я похвалил его. Тут же Палей, Пармен и Ксенон предложили отполировать остальные весла. Бласт смотрит назад на исчезающий в сверкающих волнах холм родного города. Эвтимен подошел ближе, но ему пришлось посадить гребцов на четыре скамьи. Я горжусь быстрой, как стрела, «Артемидой». Ее нос рассекает гребни волн, проносящихся мимо в шуршании белой пены. Долон словно приподнимает корабль над водой, и за ним тянется ровный след. Я сказал об этом кормчим.

— Мы же не собаку выгуливаем, чтобы рыскать из стороны в сторону, ответил Асфал. — Незачем терять время.

Удастся ли делать по тысяче стадиев в день, как я мечтаю?

Вечер. Я счастлив. Когда Эвтимен догнал нас, то выразил восхищение «Артемидой» и поблагодарил за то, что я убавил ход, позволив ему подойти вплотную. Он велел убрать весла, чтобы не сломать их, и пригласил меня на борт «Геракла». Бесстрашным маневром он подвел свой таран почти под мой акростолий. Перепрыгнув на его корабль, я смог вдоволь налюбоваться «Артемидой» в открытом море. Даже без весел она идет, как лошадь рысью, стройная, словно богиня охоты в чистом поле. Эвтимен посадил гребцов еще на шесть скамей и обогнал мой корабль — не только его нос, но и таран сух: брызги не долетают до них. Прекрасная, гордая «Артемида»!

Я приказал отдать сегарсы — мой корабль рванулся вперед и, набрав скорость, в мгновение ока обогнал нас на два стадия. Эвтимен поставил все паруса и перешел на полный ход, чтобы догнать «Артемиду» и дать мне возможность вернуться к себе на корабль. Гребцы Эвтимена подбадривали друг друга, а мои люди добродушно подтрунивали над ними.

— Нам достаточно двух рулевых весел, — кричал Афанасий, — зачем пользоваться другими сорока восемью?

— Мы боимся взлететь, как феаки на своих судах, если все сядем на весла! — вопил Пармен, запомнивший слова аэда [38], произнесенные в Одеоне Массалии.

Воздух звенел от привычных шуточек и дружеских подковырок.

— Лентяи! Уже устали! Молочные горшки!

— Вы держите весла, как писец свой стиль!..

— Поберегитесь! Не набейте мозолей!

— Вы похожи на метущих улицы рабов! Дружеские слова — залог хорошего настроения перед тяжкими испытаниями.

Четвертый день. Рода. Килин и Карат на берегу. Если бы я уступил их настояниям, они пригласили бы всех гребцов отведать вина с отцовских виноградников. Но нельзя терять времени. Пока на земле двое, дела идут нормально — на борту еще достаточно людей, которых можно послать за опаздывающими; но если на суше все, то они удерживают друг друга, оттягивая возвращение на корабль.

Я заметил, что ветер с восхода стих, едва донеся нас до порта. Завтра с первыми лучами солнца гребцы снова займут свои места, и мы, воспользовавшись затишьем, выйдем в открытое море.

Пятый день. В море. Надо зайти в Эмпорий. Мы неторопливо пересекаем Родский залив и вскоре видим стены города. Две такие близкие стоянки пустая трата времени, но Килин столько выпил, что не собрал нужных сведений, а мне необходимо знать, где пунийские корабли. Эвтимен отправился в Эмпорий накануне. Мы должны встретиться в порту. Нам надо выведать расположение финикийских или карфагенских судов, ибо излишний риск ни к чему — мне не хочется ни встречаться с балеарскими пращниками [39], ни соревноваться в скорости с патрульным судном в проливах между островами и иберийскими берегами.

Шестой день. Эмпорий. Мы вошли в порт, расположенный между островом со старым кварталом и насыпью, где высятся красивые стены города, задолго до заката солнца. Ни один корабль не был здесь уже целый месяц. Эмпорийцы живут счастливо, у них прекрасные дома с окнами на восход. Они поддерживают мир с иберами и торгуют с ними. Я велел приобрести тростниковые циновки для гребцов. Пополнил запасы провизии сушеной рыбой и зерном, доставленными в небольших кувшинах. Киан советует обзавестись запасным жерновом. Эвбул купит его у одного из друзей. Эвпалин откровенно насмехается над ним жернов из черного камня Агаты изготовлен его двоюродным братом Исидором, а ведь лучшие жернова делаются именно из этого материала!

Я встретился с первым архонтом Эмпория. Стоит ли заходить в Гемероскопий? Что нас ждет в Майнаке? Он живет под защитой своих мощных стен в полном неведении и знать ничего не желает. Вот бы и другим так же!

Эвтимен и Венитаф считают, что без остановки в Гемероскопий не обойтись. Разве страж поставлен здесь не ради того, чтобы бодрствовать от зари до зари и наблюдать, что творится у соседа?

Вечер. Я отдал оба носовых якоря, опасаясь частого в этих местах ветра с восхода. Потребовалось по четыре человека, чтобы выбрать каждый свинцовый якорь. Корма покоится на мельчайшем песке. Многие эмпорийцы приходят полюбоваться на мой корабль. Венитаф окружен множеством поклонниц, а одна из девушек, то ли самая смелая, то ли самая застенчивая, заявила, что ей хотелось бы погладить его золотистую бороду.

— Коснуться золотой бороды — значит коснуться счастья! — заявила она подругам.

Венитаф расхохотался. К нему присоединился Эвтимен, наблюдавший эту сцену с высоты палубы. И девушки разбежались по домам, как испуганные нимфы.

— Светлый волос притягивает темный, — сказал я ему, — как стремятся друг к другу противоположности, — таковы тайны дружбы.

Вечер. Один за другим зажигаются огни города. В ночной тиши звучит песнь девушки, поющей под кифару о Навсикае. Может, именно ей хотелось погладить бороду Венитафа? У меня нет времени размышлять над этим. Я подметил тень сожаления, промелькнувшую в голубых глазах друга, но такова жизнь моряка — сегодня здесь, завтра там, зачем останавливаться на полпути? Вчера я родился, завтра умру, а в этих двух границах заключена вся моя жизнь в великом Мире, чьи многочисленные тайны так и не удастся раскрыть. Не стоит наслаждаться сладкоголосым пением сирен, ибо они смущают покой. Те, кто их слушает, предаются пустому созерцанию и перестают действовать. Мне предначертано уплывать, прибывать, возвращаться, но разве я не остаюсь в одном и том же месте? Что стоит задуманное мной путешествие по сравнению с путешествием к недвижным и бесчисленным далеким звездам? Улитка погибает, не успев проползти по всему саду!

О юная дева, замолчи или принеси воска с пасеки, чтобы я не слышал твоего нения, которое мешает мне постигать музыку Сфер. И все же благодарю тебя за горькие и вместе с тем сладкие мысли! Завтра на заре я снова выхожу в море!

Седьмой день. Гемероскопий. Я всегда со щемящей тоской в сердце посещаю этот застывший на скале аванпост. И никогда не знаю, что ждет меня, когда прохожу через узкие ворота крохотной крепости. Стража измучена болотной лихорадкой. У воинов желтый цвет лица. Они постоянно опасаются гнева почитателей Молоха или мести иберов, которых пуны умело натравливают на нас.

Несколько рыбаков из Нижнего города — можно ли назвать городом это жалкое скопление плетеных хижин? — добывают для них разведывательные данные.

Я было направился в крепость, но не смог устоять от соблазна вначале побеседовать с тружениками моря. Торгуясь за свежую рыбу, я пытался развязать им языки с помощью амфоры сеонского вина.

На стенах появились лучники, но Солнечные колеса на парусах успокоили их.

— Солдаты всегда боятся, — с презрением процедил старый рыбак, — ведь крепость для них хуже тюрьмы. У нас есть море для бегства. Оно всегда гостеприимно.

Я отметил про себя, что спокойствие их напускное. В конце концов они поклялись, что не замечали за последнее время ничего подозрительного. Несколько дней назад, правда, заходила за рыбой монера из Нового Карфагена [40]. Они показали мне монеты с изображением Дидоны и с метателем пращи с Ивисы. Судно вроде бы направлялось к островам.

Я пригласил на обед впавшего в немилость начальника, командующего гарнизоном этой маленькой крепости. Он пожаловался нам с Эвтименом, что архонты забыли о нем, сослав сюда, на скалу среди болот.

— Целый год я не видел жены и детишек.

Я никогда не понимал, зачем назначать отчаявшихся или озлобленных людей на посты, где надлежит проявлять энтузиазм и веру. Эти несчастные не в силах противостоять поклонникам Молоха, если те решат захватить крепость. А Массалия потеряет важную базу своего флота.

Без сожаления расстаюсь с «Дневным Стражем», ибо ночью мне здесь не по себе. «Артемида» стоит на якоре под скалой, я опасаюсь неожиданных шквалов в этом негостеприимном порту. Завтра на заре снова уйдем в море.

Угрюмый человек за столом навевает тоску. Он омрачает радость грядущего успеха, переполняющую наши с Эвтименом сердца. Эвтимен тоже рвется в море.

Начальник ничего не знает о положении в Майнаке. Этой крепости, по его мнению, угрожают жители Гадеса и Малаки. Он не видел ни одного судна, идущего оттуда. Послушать его, так давно пора покинуть Майнаку и Гемероскопий. Массалии, видите ли, не нужны столь отдаленные колонии. И когда мы с Эвтименом заводим разговор о странах, лежащих за Столпами, он открывает глаза от удивления и, завидуя нам в душе, жалеет нас, безумцев. Если бы я захотел вынудить его бросить свой пост, то пригласил бы с собой.

Восьмой день. В море. На заре мы покинули Гемероскопий. Солдаты, их начальник, торговцы и рыбаки, а также жрец Артемиды проводили нас до самого берега. Их успокоил наш визит, а значение, придаваемое городом нашей внешне безумной затее, укрепило их уверенность в будущем Массалии.

Ветер с полуночи почти совсем упал. «Артемида» и «Геракл» идут на расстоянии окрика друг от друга, гребцы работают в едином ритме, паруса едва надуты. Мы удаляемся от берега в открытое море, чтобы не возбуждать подозрений у пунийских лазутчиков. На массалийских картах указаны приметные вершины иберийских гор. Воздух прозрачен. Солнце припекает все сильнее.

В середине дня приказал всем отдыхать. Нас неторопливо несут паруса. С полудня катят пологие невысокие волны. Мы приближаемся к Столпам, к той части Внутреннего моря, где уже ощущается дыхание Океана.

Я прошу Артемиду о помощи, ведь эти волны могут быть предвестником противного ветра из Ливии, который задержит нас и принесет корабли пупов!

Девятый день. Горы едва различаются на закате солнца. Дыхание моря противится нашему продвижению. Плотный, как стена, воздух противостоит нам. Я велел зарифить бесполезные теперь паруса: налетел порывистый встречный ветер. Без парусов легче пройти незамеченными. Утром сменили курс. Теперь солнце в полдень находится у нас слева по борту и прямо по носу вечером.

Спустился к гребцам. Им явно не по себе. Я успокоил их и попросил не жалеть сил до конца декады: сумей они преодолеть усталость — мы успешно минуем Столпы. Их ждет ночь отдыха в Майнаке, если они будут держать язык за зубами. Они обещали молчать. Они получат мясо и любые вина, какие пожелают, но пить должны умеренно, чтобы не проболтаться. Все повеселели.

Я взял в руки тамбурин и сам задал ритм гребли. Келевст припевал:

Тера-тера… Пентеконтера…

а все хором подхватывали:

Раз, два, три… греби-греби…

Второй келевст хлопал в ладоши.

В этот момент Венитаф протянул правую руку вперед и указал на нависающую над Майнакой гору, похожую на остроконечный шип [41].

Я дал команду сушить весла [42] по правому борту, и «Артемида» повернула к берегу. Венитаф орлиным оком следит за морем.

Вечер в Майнаке. Когда жители заметили идущие к берегу два черных судна, они укрылись в крохотном акрополе.

Приблизившись к берегу, я крикнул, чтобы мне прислали лодку, иначе Эвтимену пришлось бы спускать на воду свой челнок.

Один из тимухов подплыл на рыбацкой лодке. Он был бледен, но оправился, поняв, что «Артемида Лучница» и «Геракл» пришли из Массалии.

Разделив со мной кубок дружбы, он улыбнулся, и черты его лица разгладились:

— Вы нас основательно напугали. Месяц назад на таких же черных кораблях сюда явились жители Малаки, которые обвиняли нас в том, что две рыбацкие лодки, преследуя тунца, якобы дошли до Столпов. Они потребовали плату за рыбу, выловленную в «их море», и нам пришлось отдать половину запасов рыбного соуса и путарги, приготовленных для отсылки в Массалию. Наша жизнь стала невыносимой. Я дрожу от страха при мысли, что какой-нибудь корабль из Тингиса или Тартесса заметил, как вы вошли в порт. В прошлом году на наших глазах две тингисские триеры потопили корабль из Сиракуз, который пригнал сюда сильнейший ветер с восхода. Мы даже не сумели спасти несчастных — их лучники и пращники не позволили нашим лодкам приблизиться к тонущим.

Давно пора отыскать проход через Танаис! Я умолял Эвтимена быть предельно осторожным и высаживаться на сушу в Африке только в совершенно безопасных местах. А мой друг опасается за меня — ведь мне предстоит идти мимо Гадеса.

Я придумал хитрость на случай встречи с врагами: Эвтимен бросится в бегство, а я — в погоню за ним. Если вражеские суда окажутся слишком любопытными, я обгоню его и возьму на буксир. Объединив наши усилия, мы попытаемся уйти от поклонников Молоха!

Десятый день. Маинака. Тимухи послали наблюдателей, переодетых иберийскими пастухами, чтобы осмотреть море с вершины горы. Дождусь их возвращения, а ночью мы уйдем в сторону ливийского берега.

Гребцы заметно отъелись у этих бедных людей. Как ни странно, но бедняки делятся своим добром с большей легкостью, нежели богачи. Хотелось бы расплатиться с ними, но как предложить им деньги, если тебя приглашают за стол?

Я провел расчет гномоновых отношений в Майнаке и весьма озадачил тимухов и жителей, измеряя в полдень тень палки, воткнутой в песок. Майнака расположена на одной линии с Тавромением по отношению к Экватору Мира. Когда я представляю, как долго придется идти на полуночь, меня охватывает бешенство.

Вернулись разведчики с гор. Море пусто. Этого следовало ожидать, но не хотелось перечить тимухам.

Вечером приказал отплывать. На прощание расцеловались с Эвтименом Океан может разлучить нас навсегда. Я взволнован. Гребцы боятся, но вино и сопровождающие их до моря девушки придают им храбрости. Дрожат не они дрожит легкий помост, настеленный на песке! Везет же людям.

В море. Ночь. Страж Медведицы сияет справа по корме. Наша участь в руках Мойр. Ливийские горы едва различимы в мерцающем свете нарождающегося серпа Артемиды.

Мы с Эвтименом договорились не зажигать огней на кораблях, чтобы пунийские дозорные не заметили нас. Однако ежечасно мы подаем сигналы друг другу при помощи рога с горящим в нем огнем. Так нам спокойнее. Только что Эвтимен подал сигнал справа по корме. Я ответил ему. Он следует вплотную за мной.

Келевсты и кормчие получили приказ не петь и не отдавать громких команд. Я уложил на уключины смазанный жиром войлок. У меня умелые гребцы, приглушенный стук тамбуринов задает им ритм дальнего плавания. Стоя под акростолием, различаю лишь шорох обегающей корпус воды и звук падающих с поднятых весел капель.

Гребную палубу освещают три лампы, и она выглядит не так уж уныло. Я велел установить световые люки и накрыть их полотном. Во влажном воздухе закрытого помещения блестят потные спины. Раз… два и три, и раз… два и три, и раз… и так далее. При каждом повороте песочных часов гребцы получают короткую передышку. Я роздал вино и поджаренный хлеб. Кто хочет, может выйти подышать на палубу. Море гладкое, корабль едва покачивается на волне, и в тишине слышатся журчание воды, трущейся о свинец обшивки, и легкое поскрипывание дерева.

Эвтимен переворачивает свои песочные часы так, чтобы мы шли по инерции в одно и то же время. Так нам не грозит опасность столкновения. Дозорные, по двое на носу и на рее, вглядываются в ночь.

Если бы поднялся ветер, я попеременно сажал бы на весла до половины гребцов.

На заре. Удалось лишь часок прикорнуть на походном ложе. Теперь отдыхает Венитаф: он не покидал носовую палубу всю ночь.

Звезда Артемиды зашла три часа назад. Бледнеют звезды на восходе. Показались Ливийские горы, возвышающиеся над Тингисом. Зато скалы Иберии едва различимы. Мы подошли к Геракловым Столпам. Я велел изменить курс и идти вдоль ливийского берега до вечера. Тингис надо миновать в сумерки.

Полдень. Всем ведено отдыхать, и «Артемида» лениво покачивается на волнах чуть впереди «Геракла». Течение, похоже, сносит нас к закату. Даю знак Эвтимену приблизиться.

Второй час после полудня. Эвтимен дает знать о появлении паруса со стороны Иберии. Мы радуемся, что удалились к ливийскому берегу. Решаем подойти ближе к Тингису, чтобы к заходу солнца быть в полной готовности.

Третий час. Парус прямо по курсу. Корабль идет из Тингиса в Тартесс или Гадес. Ветер с Океана дует ему в левый борт. Хотя расстояние немалое, мы видим, как весла одновременно ударяют по воде.

Надеюсь, что наши низко сидящие суда без парусов останутся незамеченными. Тишина такая, что ветер доносит до нас гортанную финикийскую речь. Щелкает бич, и раздаются вопли, а по нашим лбам стекает пот — нас гложет страх попасть в рабство и стать гребцами на кораблях этих варваров.

О Артемида! Укрой нас своим покрывалом! А ты, Гефест, пошли дымы твоих божественных кузен, чтобы спрятать нас от их жадных и жестоких взоров!

Четвертый час. Корабль прошел мимо, не заметив нас. Мы снова пустились в путь, надеясь в подходящий момент миновать Тингис и взять курс на полночь, будто бы мы пуны и идем из Тингиса в Иберию. Я приказал задать ритм полного хода. Эвтимен с трудом поспевает за нами. Он сигнализирует об опасности, подняв черный флаг. Я замедлил ход: он заметил парус справа по корме. Судно, похоже, идет из Нового Карфагена, воспользовавшись ветром с правого борта.

Венитаф утверждает, что работают два ряда гребцов из трех.

Пятый час. Триера идет прямо на нас на всех парусах и веслах. Солнце стоит низко. Наверное, пуны увидели нас на его фоне.

Я передаю конец на монеру Эвтимена и велю ему идти полным ходом. Пусть, как и я, не жалеет вина своим гребцам.

«Геракл» благодаря «Артемиде» идет быстрее, зато «Артемида» сбавила скорость. Сажаю четверку запасных гребцов в центре корабля, где весла длиннее. Я и сам готов помочь тому, кто почувствует слабость. Тамбурины отбивают ритм. Ксенон и юный Карат начинают громко жаловаться. Обрываю их стенания, спросив, не хотят ли они грести под бичом пунов. Аргумент подействовал.

Шестой час. Наконец наступила ночь. Я приказал изменить курс и выйти к центру Столпов. Надо сбить с толку пунов. Пусть их корабль обгонит нас. Даю знак Эвтимену, что хочу переговорить с ним. Трос слабеет, и «Геракл» подходит вплотную к «Артемиде». Я сообщаю Эвтимену, что собираюсь пройти в Океане как можно дальше на закат, чтобы избежать встречи с кораблями Гадеса, а если наш преследователь не отступится, сделаем вид, что мы сбившиеся с курса союзники. Быть может, его наварх решит, что мы направляемся в Тингис или Тартесс.

Ночь. Приказал дать всем двухчасовой отдых. Венитаф в свете луны разглядел парус пунийского корабля слева по носу. А тот не может увидеть низко сидящие черные суда, поскольку луна светит ему в глаза. Я отправил спать половину команды. Их вера в себя будет крепче, если не дать им раскисать.

Одиннадцатый день путешествия. Ветер с заката. И течение, и ветер против нас. Я ничего не сказал гребцам, но по приметам на берегу вижу, что нас относит назад, несмотря на все их усилия. Хорошо, что гребцы «Артемиды» не видят берега и моря. На монере Эвтимена дело обстоит иначе.

Меня одолевают тоскливые мысли. Мы замерли в центре Столпов, словно стрела Зенона [43]. Я отдал конец, соединявший «Артемиду» с «Гераклом», и велел Эвтимену держаться ближе к нашей корме. Паруса убраны, а рей опущен на палубу, чтобы ослабить напор встречного ветра.

Ночь. К шестому часу Эвтимен подал знак, что желает говорить со мной. Мы по-прежнему неподвижны, как стрела Зенона. Эвтимен предложил направиться к ливийскому берегу. С верха мачты он заметил множество мелких судов пунов, идущих в Тингис. Может, у Тингиса существует течение в сторону Океана или встречное там слабее, чем здесь? Такое наблюдается у берегов Родана и в Боспоре[14].

Я объясняю гребцам, что мы меняем курс.

Двенадцатый день. Эвтимен оказался прав. У тингисского берега течение потащило нас из Внутреннего моря в Океан. Ночью мы миновали Тингис, и я не без страха глядел на пламя его сторожевой башни.

Полдень. Возвышенность, отделяющая нас от Океана, лежит прямо по курсу. Мой марсовый сигнализирует, что в нашем направлении движется пунийская триера с изображением головы лошади на носу. Приказываю передать конец Эвтимену. Может, на корабле подумают, что я возвращаюсь с добычей. Наши судьбы накрепко связаны.

Ночь. Я так перетрусил, что дрожу и сейчас, когда описываю эти события. Триера бросилась на нас, как сокол на горлицу. У меня на столе лежит свинцовый снаряд пращи с начертанными на нем непонятными символами. Он упал к моим ногам на излете в момент, когда пунийская триера, подгоняемая попутным ветром, приблизилась к «Артемиде». Нас разделяло менее трети стадия; я сообразил, что триера собирается разорвать трос, соединяющий «Артемиду» с «Гераклом». С триеры доносились хлопанье бичей, гортанные крики и хриплые команды келевстов. Эвтимен хотел было перерубить соединявший нас трос. Я велел ему ничего не предпринимать. Верный Эвтимен, он готов пожертвовать собой ради друга! Посадил на весла всех, кроме одного кормчего. Я налегал на весло вместе с другими. А когда поднялся на палубу, чтобы передохнуть и выяснить, догоняет ли нас «Лошадиная голова» [44], Богиня[15] осенила меня.

— Скорее, тащи свинцовые кольца! — крикнул я Венитафу, который не щадя сил, помогал Ксанфу. — Кольца, самые большие, и гибкую пеньку!

Он вначале удивленно посмотрел на меня, затем нырнул в парусный трюм. Через мгновение Венитаф показался с корзиной, где лежали самые толстые кольца из тех, что пришиваются по углам парусов для крепления шкотов. На его вздувшейся от напряжения шее висел моток пеньки.

— Скорее нож!

Он подхватил огромный нож для разрезания мяса.

Мы поспешно прикрепили два кольца к пеньковому тросу, а третье к веревке, привязанной к его середине. Я вспомнил, как пастухи Дельты[16] останавливают разъяренных быков, опутывая им ноги веревкой со свинцовым грузом, и решил таким же манером связать весла триеры. И сделать это с первого раза. Следовало так метнуть снаряд, чтобы он охватил весла над самой лопастью. Мы быстро изготовили четыре снаряда.

Когда я приказал сушить весла Эвтимену и на «Артемиде», гребцы решили, что я сошел с ума. «Лошадиная голова» шла прямо на нас, очевидно полагая, что мы сдаемся. В долон вонзились стрелы. На палубу посыпались свинцовые снаряды. Венитаф, словно Зевс с перунами, застыл на палубе и с бешеной скоростью раскрутил кольца над своей головой.

— Хочешь свинца, лошадь смерти? — крикнул он и бросил кольца на только что поднятые из воды весла. Веревки с кольцами мгновенно опутали весла, связав целый ряд.

— Хочешь еще, лошадь Молоха?

Он метнул кольца в разъяренного наварха, который перегнулся через борт посмотреть, что происходит.

Я впервые видел, как хохочет Венитаф. Черный волосом и злобный лицом наварх-пуниец угодил в аркан, словно муха в паутину. Он свалился за борт в море. Его красногубый рот раскрылся было в крике, но слова поглотила горько-соленая вода. Свинец тут же увлек его на дно.

Тринадцатый день. Гибель наварха внесла смятение в ряды пунийцев. Они растерялись, и на триере поднялся невообразимый хаос. Гребцы, чьи весла оказались связанными, кричали. Одного из них, похоже, ранило рукоятью весла, и его кровь стекала по борту судна. Келевсты выкрикивали противоречивые приказы — весла ударялись друг о друга. Пращники пытались забросать нас снарядами, но Венитаф уже успел вооружиться кельтским луком из тиса и нанизать двух пунов на одну стрелу. Остальные в ужасе скрылись в проходе, усиливая панику внутри корабля.

И вдруг я услышал крики, доносившиеся с судна:

— Пифей! Пифей! Спаси нас! Я узнал тебя, Пифей. Я греб вместе с тобой. Мы из Массалии, Пифей… Они захватили нас в Геле, здесь тридцать греков из Массалии, но есть греки и из других мест. Нас обратили в рабство. Меня зовут Аристас, я сын башмачника Сминфия.

На мои глаза навернулись слезы. Венитаф тоже разобрал речь несчастного пленника, да и Эвтимен расслышал последние слова — его монеру течением подогнало к «Артемиде».

— Все на «Лошадиную голову»! — закричал я. — Спасем наших! Нам послала их Артемида!

— Подожди, пока я прикончу лучников и пращников, — остановил меня Венитаф.

И с помощью лука, которым мог бы гордиться Немврод, он одного за другим пригвоздил к мачтам и фальшборту нескольких пунов. Один из них повис на стене каюты, словно летучая мышь на дверях амбара. Нам нельзя было оставлять в живых ни одного свидетеля нашего выхода в Океан. Жестокий закон, но разве не пуны навязали нам его своей безграничной скупостью?

Гребцы, которых я назвал по именам, перешли на триеру. Я выбрал самых старших по возрасту, ибо от них требовались мужество и мудрость, и приказал выбросить пунов в море, привязав к их ногам грузы. Акулы из стада Амфитриты, привлеченные запахом крови, помогли нам избавиться от трупов. Оба келевста умоляли о пощаде, они были сицилийцами и состояли на службе у пунов. Обретшие свободу греки сумеют присмотреть за ними на пути домой. Я тоже поднялся на борт триеры и подозвал Аристаса.

Я разрыдался от ярости, увидев прикованных цепями к скамьям греков с клеймом на лбу или плече, и приказал Венитафу освободить их. Мне с трудом удалось удержать двух греков из Пирея, чтобы они на месте не расправились с келевстами. Я велел принести амфоры с вином и поджаренный хлеб. Затем, поскольку положение становилось опасным и надо было действовать быстро, я объяснил Аристасу, как лучше вернуться в Массалию.

— Теперь вы будете грести как свободные люди. Иначе и быть не может из рабов никогда не получится стоящих моряков. Келевсты помогут вам ориентироваться по солнцу и звездам.

— Я дойду до Массалии с закрытыми глазами, — ответил Аристас. — Мы словно лошади, летящие на запах родной конюшни.

— Скажи архонтам и тимухам, что Пифей и Эвтимен прошли Столпы; скажи им также, что за два однорядных корабля я дарю им один трехрядный. Карты и этот инструмент беру себе, — сказал я, указывая на подобие циркуля, установленного на полукруге с изображениями звезд и Солнца [45]. — В путь! Полный ход! Да помогут нам боги! Оставьте заходящее солнце слева и чуть по корме.

— Херете! Ио, Пэан! Ио, Пэан! [46] — прокричали освобожденные греки. Херете, Артемида!

Келевстов поставили к рулевым веслам под надзором двух греков, и корабль двинулся только что пройденным нами путем обратно, навстречу свободе.

Вечер. Мы вышли в Океан. Эвтимен следует за мной. Нас покачивает на длинной волне. Ветер стих. «Лошадиная голова», которая теперь получит имя Посейдона, поскольку это животное посвящено ему, исчезла на восходе. Берег Тингиса едва различим. А противоположный не виден вовсе. Тем лучше.

Четырнадцатый день путешествия. На заре. Ночью ветер дул с полудня, сухой и жаркий. У нас был поставлен только долон. Корабль Эвти-мена идет рядом. Берега окончательно исчезли из виду. Пора расставаться. Ветер установился и дует теперь с заката — «Гераклу» в правый борт, а «Артемиде» — в левый. Во время стоянки в Майнаке мы уже попрощались в надежде встретиться вновь, церемония расставания была простой. «Артемида» встала левым бортом к левому борту «Геракла». Эвтимен пойдет к полудню, а я на полночь.

Команда: «Малый ход!» Потом: «Налечь на весла!» Оба судна рванулись навстречу своей судьбе. Мои гребцы подбадривают гребцов Эвтимена. Те отвечают шутками. Я счастлив: их сердца полны мужества.

Вечер. Парус «Геракла» давно скрылся за горизонтом. Наконец-то «Артемида» встала на верный курс, ее нос смотрит в сторону Трона Солнца.

Я долго беседовал с гребцами. Им предстоит трудная декада. Мы не можем высаживаться на сушу там, где живут иберы и лузитаны, друзья пунов. Я намереваюсь отправиться прямо к бриттам, добытчикам олова. Дующий постоянно с заката и чуть-чуть с полудня ветер поможет нам. Гребцы будут получать вдоволь смешанного вина и поджаренного хлеба. Во время отдыха можно рыбачить. Ветер попутный, о вахтах легко договориться.

Пятнадцатый день. По моим расчетам, мы находимся в той части Океана, что лежит на уровне Священного мыса. Марсовый едва различает с высоты мачты вершины гор в окрестностях Гадеса. Мой корабль с черными бортами и окрашенными дубовым танином парусами невидим среди грозно щумящих волн.

После изнурительного плавания против ветра, когда мы удалялись от Столпов, наступил отдых — ветер наполняет косо поставленный парус и наполовину зарифленный долон.

Весла убраны. Я доволен, что установил щитки на скалмы. Гребцы спят. Они по очереди укладываются на раставленные в носовом помещении ложа. Те, кому их не хватило, спят на скамьях или в проходе. Я раздал подушки и сплетенные из болотных трав циновки, купленные в Эмпории.

Судно ведет себя в Океане прекрасно. Быстрый, надежный корабль. Длинные волны поднимают его с кормы, и он носом взрезает пенистые гребни. Он движется со скоростью хорошо идущего рысака, волны ластятся к его бортам, но не захлестывают палубу. Чтобы узнать скорость хода, я бросил в воду семейон [47] и быстро разматываю веревку, не отрывая взгляда от небольших песочных часов для отсчета восьмой части летнего часа [48].

Полдень. Мы делаем около ста стадиев в час, хотя идем только под парусами. По правде, гребцы не в силах слишком долго поддерживать ритм полного хода. А сбившись, они сразу же замедлили бы бег корабля. Пусть отдыхают. Главный келевст сообщил, что гребцы гордятся судном и навархом. Они радуются победе над пунами у Столпов и хохочут, вспоминая о ловкости Венитафа.

— Может, они столь отчаянно сражались из страха перед Молохом? усмехнулся я. — Дай им фасосского вина и поджаренного хлеба, когда проснутся.

Я посоветовал Венитафу установить порядок, чтобы гребцы не ссорились из-за того, кому спать на ложе. Свары в открытом море, особенно в начале путешествия, не доведут до добра — ведь на борту предстоит провести долгое время, не спускаясь на землю, а иногда даже не видя берегов.

Второй час после полудня. Над кораблем реют крупные птицы, похожие на тех, что гнездятся на Малых Стойхадах. Надо напомнить кормчим, чтобы они не приближались к суше. Мы должны видеть лишь вершины иберийских гор. Пора сменить марсового. Я повторяю ему, что надо внимательно следить за морем: как бы не появились и не заметили нас какие-нибудь суда. От погони будем уходить на веслах. Нам никак нельзя попасть в руки тартесситов или пунов. Счастье улыбается далеко не всегда.

Шестнадцатый день. Ветер ослаб, но по-прежнему дует в нужном направлении. Я доволен, что смог применить весла. Если люди бездельничают даже после заслуженного отдыха, они могут облениться. Пусть гребут по очереди, поскольку установлена лишь половина весел.

Остальные развлекаются, они хлопают в ладоши и поют в такт командам второго келевста. Сидящие на веслах хором подхватывают отдельные куплеты. Я записал их песню:

А! А! Раз…

Чудный Раз,

Этот Раз уходит от нас…

А вот идет Два,

А! А! Чудный Два…

и так далее. Когда они доходят до десяти, то начинают сначала, поскольку большинство из них умеет считать только на пальцах рук. К тому же сложные числа плохо рифмуются и трудны в произношении [49].

Семнадцатый день. Тот же ветер, та же скорость, тот же ход. Венитаф распределяет вахты. Я вглядываюсь в темную линию иберийских гор справа и привожу в порядок карту, на которую нанесу весь маршрут от Массалии до конечной цели нашего путешествия.

Полдень. Немного поспал. Мне приснился кошмарный сон — убитые Венитафом пуны превратились в черных птиц и преследуют нас, а утонувший наварх хватается за рулевое весло и кусает его кроваво-красным ртом, пылающим в черной бороде: так он выглядел, когда уходил под воду.

Это сновидение лучше скорее забыть, не то Венитаф поднимет меня на смех. Однако сон обеспокоил меня. Я отпил холодной воды из подвешенного кувшина и почувствовал себя бодрее.

Почему надо убивать, чтобы проложить себе дорогу? Пуны собирались прикончить нас, нам пришлось защищаться, но я не люблю ни думать о смерти, ни убивать людей. Есть ли боги, способные внушить людям, что места в Мире хватит всем, а богатства земли и моря неисчислимы?

Увы! У меня не было возможности изложить эту истину людям с тингисской триеры. Чтобы пройти, следовало либо убить, либо быть убитым! Это их закон, и этого хотели они. Я не таил злобы на них, но вступил в смертельную схватку, чтобы миновать Столпы. Почему они присвоили себе право запрещать другим выход в свободный Океан?

Мир невероятно обширен. Когда я рассчитываю кривизну Европы и кривизну мира в том и другом направлении, я представляю себе шар с очень большим радиусом и крохотный обитаемый мирок, затерянный в просторах Ойкумены, и не могу поверить, что по ту сторону широчайшего Океана нет иных земель.

К этому следует добавить, говорит Эратосфен, изгиб Европы за Геракловыми Столпами, расположенный напротив Иберии и простирающийся не менее чем на 3000 стадиев с уклоном к западу.

Страбон

Я перечитываю отчет о путешествии Неарха-критянина, который раздвинул пределы обитаемого Мира к восходу [50], и сравниваю пройденные им расстояния с расстояниями от Эллады до Массалии и от Массалии до той точки, где мы находимся. Меня охватывает смятение — у шара нет ни углов, ни конца, ни граничной точки, а если принять, что расстояние от устья Инда до Столпов больше, чем от Массалии до экватора Мира, то напрашивается вывод: на той стороне шара между устьем Инда и Столпами лежит огромный неизвестный мир. У меня нет оснований называть его необитаемым, и там в надлежащих пропорциях должны существовать земли и моря. А что думать о другой половине шара, той половине, что тянется от экватора до другого полюса Мира, как на это намекает Ганнон в своем перипле [51]?

У меня начинается головокружение, и я должен поспать, чтобы успокоить разгоряченный ум.

Восемнадцатый день путешествия. Мы должны быть недалеко от мыса, ограничивающего иберийскую землю с полуночи. До этих мест легче добраться сушей, чем Океаном. И кроме того, не надо убивать по дороге пунов!

Северные области Иберии представляют собой более легкий путь в Келътику, чем плавание туда по Океану; и любому другому утверждению Пифея также нельзя доверять из-за его пустохвальства.

Страбон

Мы не можем заходить в иберийские порты, и люди начинают потихоньку роптать. По словам Венитафа, они мечтают о нормальной пище вместо сушеной рыбы и черствого хлеба. Рыбный соус вызывает жажду, я знаю это по себе, но я ем то же, что они. Предложил отдыхающим гребцам заняться рыбной ловлей. Венитаф научил их вытачивать рыбку из больших блестящих раковин и привязывать наживку к этой фигурке — приманка забрасывается в воду и тянется вслед за кораблем.

Полдень. Люди наловили голубых рыб, таких, какие водятся у берегов Массалии [52]. Сейчас они жарят их, и по всему кораблю разносится запах рыбьего жира. Они счастливы и забыли о земле.

Пользуясь благоприятным моментом, я раздаю светлое вино и сообщаю, что сегодня с горизонта исчезнут иберийские горы и четыре или пять дней мы будем пересекать широкий залив, за которым лежит Уксисама.

Я разделил с ними трапезу и выпил вина из той же амфоры. Размоченный хлеб не так уж невкусен.

Вечер. Океан дышит как огромное чудовище. Ветер неизменно дует с заката. Весла не нужны. Щитки закрывают скалмы. Этой ночью надо выверить курс по звездам Медведицы. Я велел кормчим отворачивать влево. Если «Артемиду» потащит на восход, прикажу грести правым бортом. Не хочу приставать к землям кельтов. Не из страха перед ними, а потому, что моя цель — гиперборейские страны, и у меня нет времени прохлаждаться в Корбилоне.

Зайду на обратном пути, если позволит ветер.

Девятнадцатый день. Ветер меняет направление и дует одновременно с полудня и с заката. «Артемида» буквально летит по воде. Какое одиночество! Длинные зеленые волны приподнимают корабль с кормы. Гордени и шкоты звенят, как струны лиры. Долон то устремляется к небу, то вглядывается в зеленоватые пучины. Голубые рыбы исчезли. Я велел приготовить варево из каштанов и ржи, в котором размочил засохший белый сыр. Я не против того, чтобы дать гребцам лишнюю амфору вина. «Ничто не бывает лишним!» Венитаф пересчитал одноручные амфоры. Воды хватит дней на десять. Не говоря о вине! Но вино хочется сохранить, оно поможет развязать языки варваров. Венитаф смеется и соглашается со мной.

— Оставь для них ячменное пиво, — посоветовал он, — оно туманит рассудок. А сам опасайся их медов, иначе влюбишься в золотоволосых женщин.

— Если они выболтают во время любовных утех тайны своих мужей-моряков, я с удовольствием отведаю меда, — ответил я, — но только при этом условии!

Венитаф еще долго смеялся над моими словами.

— Золотые волосы ведут к янтарю, красное вино — к олову, а коралл — к снегам Туле. Цвета, как и числа, имеют свои тайны!

Двадцатый день путешествия. Сегодня я наконец решил прочесть секретный свиток, врученный мне архонтами Массалии. «Вскрыть только в Океане», написано на обратной его стороне. Красная лента, скрепленная Солнечным колесом, не дает мне покоя с момента отплытия. Мы еще не вышли из Лакидона, а у меня уже чесались руки вскрыть его. Мне не нравятся такие поступки. Политехн решил таким манером показать, что я остаюсь в зависимости от сильных мира сего даже в моменты наивысшей свободы, когда чувствую себя полным хозяином на собственном корабле, затерянном в безбрежном Океане, вдали от всех земных дел.

Позвал Венитафа, он посоветовал выбросить злосчастный свиток в море. Мне сразу стало спокойней, его гнев развеселил меня. Я сломал печать и переписал текст, адресованный мне архонтами, чтобы сохранить копию:

«В Массалии, на пятый день второй декады Антестериона.

Архонты приветствуют наварха Пифея и поздравляют его с успешным проходом через Геракловы Столпы, поскольку он читает эти строки».

Такое начало мне нравится. В нем чувствуется тонкая лесть. Венитаф согласно кивает головой, пощипывая золотистую бороду.

«Архонты приветствуют славного сына Массалии, ученого-математика Пифея, которому известно число звезд».

Опять лесть. В душу закрадывается подозрение.

«Архонты надеются, что Пифей оценил усилия Города в отношении своей персоны и понимает необходимость компенсации тяжелых жертв со стороны начальника финансов и Арсенала открытиями, способствующими процветанию массалийской коммерции».

Вот где собака зарыта! Торговцы всегда спят вполглаза. Я взбешен, и Венитаф в свою очередь успокаивает меня.

«Поскольку архонты по справедливости оценивают исследования Пифея, касающиеся звезд, и особенно Солнца, звезды Аполлона и Луны, здезды Артемиды, покровителей нашего Города, они велят Пифею отыскать для массалийских торговцев новые рынки, а также раскрыть тайну милетцев о пути в Танаис.

Архонты желают, чтобы Пифей нашел путь, связывающий берега гиперборейского Океана с Понтом Эвксинским, которым, как утверждается в устных преданиях, прошел Ясон со своими спутниками на «Арго» много лет назад.

Тогда массалиоты так же, как другие эллины и наши союзники римляне, не были бы заперты во Внутреннем море жестокими пунами, захватившими в свои руки торговлю янтарем и оловом и богатеющими за наш счет.

Архонты, тимухи и граждане Массалии обращаются к Аполлону и Артемиде с просьбой помочь Пифею благополучно завершить путешествие и приветствуют его моряков».

Вначале я обескуражен, но потом во мне просыпается интерес. Венитаф находит идею удачной и подбадривает меня. Верно, ему уже видится триумфальное возвращение через Пирей и Сиракузы, и он представляет себе выражение лиц пунов, когда они узнают о нашем путешествии.

— Они запирают двери, а мы огибаем дом и влезаем в окно- смеется он.

Венитаф выдал накидки с капюшонами кормчим и тем, кто работает на палубе.

Ветер налетает порывами. Парус то туго надут, то вяло болтается, набухший от воды. Я приказываю собирать дождевую воду в пустые амфоры с помощью полотен, растянутых на фальшборте и палубе. Люди взгрустнули, вспоминая солнце Внутреннего моря. Они плохо понимают, когда я пытаюсь им объяснить, что скоро день заменит ночь.

Завтра мы должны увидеть земли остидамниев [53]. Отыскав крохотный залив Кабайон, зайдем туда пополнить запасы пресной воды. Если будет солнце, я сделаю расчет гномоновых отношений и длины дня по сравнению с Массалией.

Вечер. Огромные волны. Злобно беснуется ветер. Я велел уменьшить площадь большого паруса. Теперь он напоминает два треугольника, чьи вершины соприкасаются. Палуба залита водой с моря и с неба. Навстречу судну летят крупные птицы. Убрали весла и установили щитки.

Гребцы, теснящиеся в проходе и носовом помещении, выглядят подавленными и печальными. Я побеседовал с ними. Все вспоминают о том, что оставили в Массалии или в родных городах. Попытался завести разговор о золотоволосых кимри, но почувствовал, что допустил оплошность.

— Дай нам вареного вина Массалии! — попросил Агафон. — Оно хоть немного согреет нам брюхо.

Так проходит жизнь на корабле. Когда идет дождь, все собирают дождевую воду, но пьют вино, чтобы забыть о плохой погоде.

Двадцать второй дань путешествия. Впервые после Майнаки пристаем к берегу. Какие события разыгрались сегодня утром! Как объяснить людям, пришедшим из Внутреннего моря, что в Океане вода уходит от берегов и снова возвращается?

«Артемида» подошла к Кабайону, когда залив был полон воды, как обычно бывает во Внутреннем море. Мне доводилось слышать о явлении ее ухода и прихода, и поэтому Венитаф не хотел, чтобы мы приставали к берегу кормой, повернув судно носом в открытое море.

— Вода уйдет из-под киля, — сказал он мне. Я не поверил, что такое может произойти.

В пятом часу после восхода солнца уровень воды начал катастрофически падать, а с середины дня нам пришлось спешно доставать запасные балки, сложенные в проходе у кормы, и подпирать корабль, как на судоверфи в Арсенале Массалии. Когда их запас иссяк, я приказал гребцам отправиться во главе с Венитафом за прибрежными соснами.

День начал клониться к вечеру, «Артемида», словно увечный на костылях, все еще стояла на киле, поддерживаемая стволами сосен, и казалось, водная стихия отвергла ее. Одни глупо хихикали, другие жаловались на судьбу, опасаясь, что им придется возвращаться пешком в Массалию через дикую страну кельтов.

Ксанф, стоя на коленях в песке, молился нашей бронзовой покровительнице, высившейся на приподнятом носу. Бриар и Агафон соперничали с ним в набожности. Я подумал, что их мольбы будут обязательно услышаны, поскольку движение морских вод в одну сторону продолжается лишь несколько часов. Сколько точно, мы еще узнаем, а пока Венитаф оценивает продолжительность каждого оттока и притока вод примерно в четверть суток. Я приказал отправиться за цветами и зелеными ветками. Эвритм и Аритм убежали в дюны и скоро вернулись с охапками песочных лилий и желтых пахучих цветов с колючими листиками, которые походили на цветы с массалийских холмов. Они еще не успели сплести венки и возложить их к ногам бронзового изваяния, когда Мирон закричал, словно один из гоплитов Ксенофонта во время битвы:

— Море, море! [54]

— Всегда полезно помолиться богине и попросить ее о милости, — сказал я гребцам и добавил на ухо Венитафу: — Особенно, если расчеты подкрепляют уверенность в том, что вода вернется!

— Ты был в этом так убежден? — спросил меня невозмутимый кельт-массалиот.

— Я не имел права сомневаться в твоих словах, а потом, невозможно, чтобы Океан ушел навсегда.

Ночь. Я хотел было насладиться вполне заслуженным отдыхом на «Артемиде», снова покачивающейся на воде, но за всеми треволнениями забыл, что здесь живут люди, чьи обычаи и нравы нам неизвестны. Едва я задремал, как послышались пение и стук копий о щиты. Резкие крики варваров отогнали сон напрочь. Уже был поздний вечер, и я с трудом разглядел группу высоких мужчин и двух одетых в белое женщин, которые по берегу направлялись к нам. Пел один из мужчин. Я никогда не слышал подобных звуков. Гребцы стали высовывать из-под палубы головы, а затем, осмелев, высыпали наверх. Я разбудил Венитафа. Тот проснулся в дурном расположении духа, но повеселел, как только услыхал песню и ритмическое постукивание копий.

— Они идут как друзья, — успокоил он меня, — иначе они не захватили бы с собой женщин.

— Поговори с ними, ты знаешь их язык.

— Надеюсь, они поймут меня, хотя я пока не разбираю слов песни.

Венитаф поднялся на палубу, затем влез на акростолий и произнес несколько непонятных слов. Варвары ответили — в их речи часто повторялось слово кинни.

— Царица хочет побеседовать с тобой! — наконец сказал Венитаф. — Ее известили о твоем прибытии.

Даже если бы молния Зевса вдруг осветила мой корабль, я не был бы столь удивлен.

— Как? — воскликнул я. — Что ты сказал?

— Намнеты передали послание из Авенниона людям с Лигера, а те три дня назад явились к царице и пересказали его. Сопровождавший их воин сказал, что они обмениваются сообщениями с помощью дыма и костров, которые разжигают на вершинах гор, а также через покупателей олова.

— На такие расстояния! И так быстро! А мы их называем варварами за неясное произношение! Я велел спустить челнок и вскоре без охраны и оружия предстал перед царицей. При свете разожженного на песке костра я увидел прекрасную женщину с большими голубыми глазами и светлыми волосами, перехваченными золотым обручем. Я простерся перед ней, словно перед богиней. Она подняла меня, коснувшись рукой моего плеча.

Указав на оставшегося на борту Венитафа, я пробормотал по-гречески:

— Венитаф, кельт… Жаль, что я до сих пор не выучил кельтский.

Она подозвала Венитафа, а когда тот оказался рядом, пригласила нас на торжественный пир.

— Царица желает, чтобы в город пришли все, кроме охраны, — перевел Венитаф.

Какое доверие и какое гостеприимство! Я прикусывал язык каждый раз, как слово «варвар» было готово сорваться с моих уст.

Двадцать третий день. Кабайон. Ночь. Дважды море уходило и дважды увлекало «Артемиду» на глубину. Интересно, кому подчиняются воды — Солнцу или Луне? Ветер здесь ни при чем — два дня его либо не было вовсе, либо он едва ощущался. Венитаф сказал, что кельтские жрецы винят во всем Лупу. Быть может, они правы.

Мы отправились в город, оставив на корабле главного келевста Креона, Ксанфа, Агафона и еще трех отобранных Креоном гребцов. Я приказал Ксанфу поднимать тревогу при малейшей опасности, заставляя всех остающихся дуть что есть мочи во флейты. Город раскинулся почти на самом берегу позади дубового леса и сосновой рощи.

На лужайке я увидел громадные камни — одни стояли стоймя, а другие походили на большие столы. Венитаф спросил у сопровождающих, кто их поставил. Ему ответили, что камни установили предки-гиганты кельтов. Я не понимаю смысла их расположения. Некоторые вытянулись в линию, словно делосские львы [55]. Другие, в виде столов, разрисованы знаками, напоминающими змей и звезды. Венитафу объяснили, что знаки имеют отношение к движению Солнца по небу. И действительно, они напоминают дома на кольцевой дороге Зодиака, хотя изображений животных здесь нет, а созвездия обозначены с помощью грубых выемок в граните. Сооружения выглядят весьма древними, как в Кноссе или Микенах. Отец рассказывал, что далеко на возвышенностях побережья эгитниев есть похожие камни, где лигии приносили в жертву детей. Я не осмелился спросить, был ли такой обычай у кельтов, а потому промолчал, чтобы не смущать хозяев.

Пир удался на славу. Мы захватили с собой две амфоры трезенского вина — мой дар оценили все присутствующие, а царице я поднес большие ветки полированного коралла. Подарок так ее обрадовал, что она предложила мне в обмен свое золотое ожерелье. Я отказался, хотя этот гладкий обруч из золота весьма мне понравился. Однако я преодолел искушение, вспомнив о Гиптис, протягивающей свой кубок Протису Эвксену, и убоявшись последствий необдуманного жеста [56]. Венитаф напомнил, что, по нашим обычаям, не должно принимать ценных подарков от женщины, даже от царицы. Тогда она подала знак, и рыжий раб притащил небольшую корзину с бисеринками полированного желтого янтаря и оловянными окатышами. Я был вынужден принять подарок… и сделал это с радостью, но мне хотелось узнать, откуда попали сюда янтарь и олово. Венитаф был неотразим, и я жалел, что не могу по достоинству оценить его вкрадчиво-убедительную речь. Царица по имени Иоалла часто повторяла названия Иктис, Белерион и еще одно, звучавшее как Абало или А-баало. Она указывала одной рукой на полуночь, а на другой руке загибала пальцы. Венитаф разъяснил ее мысль — надо, мол, плыть много дней, с тем чтобы достичь страны, называемой пунами Ал-Фион [57], и искать остров в море, носящем имя Ба-Алтис [58]. Иоалла удивлялась тому, что мы не пуны, хотя знала, откуда мы прибыли, — намнеты сообщили ей об этом.

— Люди с Полуденного моря добираются до нас сушей или по Лигеру, почему же ты приплыл Великим морем с заката? — спросила она.

Вначале я вкратце рассказал ей о своих вычислениях, касающихся звезд, а потом упомянул про камень в форме стола.

— Может, ты направляешься к жилищу наших мертвых? Оно расположено по ту сторону Великого моря на прекрасной земле, откуда никто не возвращается.

— Нет, о царица Иоалла, я не собираюсь тревожить мертвых, а хочу увидеть землю, где солнце не заходит все лето, а также землю, о которой ты только что говорила.

— Знаю, — ответила она, — земля, где солнце никогда не заходит, называется Ту-Ал, и те, кто доставляет нам то, что вы называете электроном[17], также знают о ней. Эта земля лежит в Мюир Крониме, что означает замерзшее море [59]. Я сомневаюсь, что твой корабль пройдет там, если солнце не будет под знаком середины лета. Намнеты говорят, что у вас он называется знаком Пса. Зачем вы выпускаете животных на дороги неба? Великий Тор может разгневаться.

Мы сидели за длинным столом на табуретах, покрытых рысьими шкурами.

Гребцы пировали вместе с охраной царицы в соседнем зале.

Дом из грубо обтесанных камней венчала глинобитная крыша, поросшая мхом. В центре зала на большой каменной плите был устроен очаг, а дым выходил через отверствие в крыше. Служители следили, чтобы не загорелись балки и солома. На открытом огне жарилась бычья нога, от нее бронзовым ножом отрезали толстые куски мяса. Я хотел подарить поварам большой железный нож, но они отказались от дара, сказав, что железо — металл воинов.

Далее обитают осисмии, или остимии, как их называет Пифей. Живут они на мысе, довольно далеко выступающем в Океан, но не настолько, как утверждает он и те, кто ему поверил.

Страбон

Мне объяснили, почему этим племенем остидамниев управляла женщина. Мужчины здесь считают, что только женщины способны вести государственные дела, и, если царь умирает, оставив наследницу в возрасте, позволяющем взять бразды правления в руки, ей вручают символ власти — золотую диадему. По обычаю царевна выходит замуж за сына вождя дружественного племени, и ее сын становится царем после ее смерти.

Я отведал ячменного пива, но вино мне нравится больше. После мяса принесли большие корзины с дарами леса: земляникой, черникой и другими ягодами, мало мне известными. К ним подали сливки. Хлеб здесь пекут из ячменя или ржи в виде плоских лепешек.

Царица пообещала дать нам лоцмана, знающего проливы Уксисамы. Он доведет нас до Белериона.

— Знаешь ли ты, — спросил я ее, — что у этого острова полугреческое, полупунийское имя? И на обоих языках оно означает «Заостренный»[18].

— Знаю, — ответила она, — пуны назвали его так потому, что остров лежит на острие Мира. Мы называем его просто-напросто островом Заката. Но когда пуны, о которых знали еще мои предки, называют нам какое-нибудь имя, мы оставляем его: например, Ба-Алтис — Царское море, а А-баало — Царский остров []. Они обучили нас значкам, и теперь мы умеем писать. Вы же научили писать намнетов и горных кельтов. Я нахожу сходство между пунийскими и вашими значками. — Она хитро усмехнулась. — Пифей, а почему ты не очень жалуешь пунов?

Она обращалась ко мне, но смотрела на Венитафа. Тот засмеялся, пощипывая бороду:

— Это они не любят нас, о царица! Они препятствуют нам приходить к тебе морем.

— Они не правы, ведь море принадлежит всем.

Вблизи Уксисамы. Барашки Амфитриты разыгрались и яростно сталкиваются друг с другом. Качка мешает писать. Лоцмана зовут Арне. Он одет в штаны, закатанные до колен, но бос. На нем туника, перетянутая поясом — кел-том. Арне очень гордится своей серебряной пряжкой, украшенной изображением змеи.

Сяду за записи вечером, если море станет поспокойнее.

Остров выглядит печальным и одиноким под этим дождливым небом. Гребцы сидят по двое на весле, остальные весла убраны. Долон как бы приподнимает нос корабля над громадными, но редкими волнами. Большой парус перехвачен посредине и похож на две перевернутые буквы «дельта».

Ветер дует в корму чуть-чуть слева. Еще два мучительных дня, и мы достигнем Белериона. Двинемся вдоль берега острова бриттов — лоцман утверждает, что так надежнее. Я иду по следам Гимилькона. Надо прилечь, чтобы сон не сморил ночью.

Ночь. В открытом океане. Люди напуганы. «Артемида» скрипит всем своим корпусом. Киль содрогается под ударами огромных волн. Держась за стол левой рукой, я вкратце описал на табличках все, что произошло. Ветер завывает в снастях парусов и мачт. Я верю в свой корабль. Венитаф сказал, что лоцман восхищен поведением судна. Он утверждает, что это дромунд [61]. Он не так уж далек от истины, поскольку при постройке я следовал советам Венитафа. Корабль сам становится по волне. Когда в тучах образовался просвет, я вышел из каюты, чтобы определить положение Медведицы. Она светит прямо по носу, как и положено.

Я уложил каждого второго гребца спать, накормив вареным тунцом и остатками мяса, которое отдала Иоалла, провожая нас в море. Она вырвала у меня обещание посетить ее на обратном пути. Но смогу ли сдержать слово, если буду возвращаться через Танаис? Она коснулась моей головы правой рукой, словно хотела защитить от гнева Океана и возможных врагов. Я счастлив, что благодаря ей заполучил лоцмана. Он вернется с одним из венетских судов, которые ходят за оловом в Британию.

Двадцать пятый день. Второй день после отплытия из Кабайона. Ночь была ужасной, a лоцман посмеивался над страхами гребцов. Целый час мы плыли при минимальной парусности, ожидая, пока на восходе не займется бледная заря. «Артемида» карабкалась на вершины водяных громад, а затем ухала в бездонные пропасти. Лоцман приказал держать курс так, чтобы разрезать носом гребень волны. Венитаф переводит его распоряжения.

— Прямо, прямо! Налегай слева, налегай справа! Прямо! Суши весла! Налегай, налегай!

Волны, словно гигантские призраки, с ревом обрушиваются на корабль.

— Идет большая вода, — повторял лоцман, — надо продержаться. Потом будет легче.

Я понял, что явление, коварно оставившее нас на песке в заливе Кабайона, ощущается и здесь. Буря усиливала его, вздымая нас на вершины чудовищных гор, словно вся вода Океана стремилась захлестнуть Луну. Это движение воды порождено не ветром [62]. Лоцман сказал, что самые высокие воды бывают при полной луне. Они еще выше, когда продолжительность дня равна ночи. Здесь кроется тайна, которую мы пока не можем разгадать. Артемида, неужели твоя власть еще обширней, чем мы представляем себе? Ты влияешь на леса, на диких животных, терзаешь девушек и мужчин, стремящихся к духовной чистоте. Твоя звезда поднимает и опускает воды безграничного Океана. Этой ночью я вверяю свой корабль, своих людей и собственную жизнь в твои целомудренные могучие руки. Приведи нас к трону твоего брата, светоносного Аполлона! Я верю в тебя!

Двадцать шестой день. Третий день после отплытия из Кабайона. Вечер. С вершины гигантской волны, вознесшей мой корабль чуть ли не к небесам, Венитаф заметил в просвете между двумя полосами тумана берега Британии.

— Бе-Эллери! — крикнул лоцман.

Как могу, записываю название на табличке. Я назвал бы мыс — а это и есть мыс — почти по-эллински: Белерион. Разве финикийцы не переводят кельтские названия на свой варварский язык? Мне больше нравится греческое звучание.

Лоцман взял на себя командование, поскольку его родные берега похожи на здешние. Море немного утихомирилось. Ветер толкает нас в корму чуть слева. Большой парус наполовину подобран. Я приказал приготовить все весла.

Ночь. Войдя в устье реки, мы попадаем в зону затишья. Названия ее лоцман точно не знает и произносит на языке Белериона. Местные жители именуют себя беретаниками.

На берегу маленькой речушки приютилось селение. Деревянные дома имеют округлую форму.

Стволы, образующие стены, вбиты в землю, словно колья, а на них покоятся островерхие крыши из соломы.

Несмотря на сумерки, гребцы долго рассматривали деревеньку и ее жителей, осознавая, как далеко от Массалии они забрались.

Я встречусь с царем — в Британии их великое множество — только завтра в полдень. Таковы местные обычаи.

Все, даже лоцман, ночуют на корабле. Кругов спокойно. Я слышу ритмический стук, но не понимаю, чем он вызван. Звук доносится из самого большого дома, стоящего в дальнем конце деревни. В нем светится то ли очаг, то ли лампа. Пока было светло, я рассматривал суда бриттов. Меня поразила небольшая круглая лодка, похожая на большую плетеную корзину, обтянутую шкурой. Мужчина, переправлявшийся в ней на другой берег, орудовал одним веслом, двигая им как плавником. А у самого берега, где было неглубоко, он отталкивался с помощью шеста. Лоцман сказал, что лодка называется караб [63]. Я оценил умение управлять лодкой такой необычной формы! Может, стоит приобрести такую же и заменить ею челнок, а по возвращении удивить массалиотов, привыкших к удлиненным изогнутым судам?

Двадцать седьмой день путешествия. Белерион, вечер. Я наблюдал за ритмом прихода и ухода вод. Когда воды устремились в Океан, течением едва не вырвало якорь. Тщетно ждал появления солнца, сидя перед гномоном, воткнутым в песок деревенской агоры. Может, завтра повезет больше.

Царь принял меня вместе с Венитафом и лоцманом. Мой друг плохо понимает язык местных жителей, и переводчиком был лоцман. Он сообщил, что царь желает нам приятного пребывания в его владениях.

У этих варваров исключительно мягкие нравы [64]. Они живут в мире с соседями, и лишь иногда ссоры омрачают их дружеские отношения. Войны длятся недолго и не бывают кровавыми. Часто сходятся в единоборстве только цари. Победитель обычно начинает править страной побежденного.

Я узнал, что за ритмический стук раздавался вчера.

Так как ясных дней там не бывает, то хлеб молотят в больших амбарах, свозя его туда в колосьях, открытый же ток у них не употребляется из-за недостатка солнца и обилия дождей.

Страбон

Поскольку климат здесь влажный, жители хранят зерно в некотором подобии погребов, не отделяя его от соломы и не провеивая. Каждый день они цепами намолачивают нужное количество зерна для хлеба и варева и перемалывают его с помощью гранитных жерновов. Солому приберегают для изготовления крыш и стараются не переламывать ее. Та, что негодна для крыш, идет на подстилку быкам или на матрасы для людей.

Царь угостил нас жареным на костре мясом и плоскими хлебцами, пропитанными растопленным сливочным маслом, а затем напоил напитком из смеси перебродившего ячменя и пчелиного меда. Он с удовольствием отведал красного трезенского вина, которое я поднес ему в дар. Женщины безмолвно прислуживали нам, не принимая участия в трапезе. Я восхищался их статными фигурами и рыжими волосами. Царские дружинники и женщины носили что-то вроде длинных хламид из блестящей и мягкой льняной ткани.

После еды мы улеглись на звериные шкуры, и служители поднесли нам мед. Лоцман переводил, а Венитаф пытался понять слова бриттов.

— К закату от мыса Белерион и в направлении полуночи тянется море, омывающее остров Британию.

Остров, как объяснил мне Венитаф, похож на огромный удлиненный треугольник и значительно больше Сицилии.

Я отметил все, что узнал, на карте, а потом дополню эти сведения своими наблюдениями.

— К закату, по ту сторону моря, — сказал царь, — лежит еще один большой остров, который называют Иерной. Сообщают также о существовании Ту-Ал, но ни я сам, ни кто-либо из моих соплеменников там не был. Ты пришел из той страны, чьи корабли видел дед моего деда?

Я понял, что он говорит о Гимильконе, и ответил, что нет, и объяснил ему, что я из Массалии, но это название пустой звук для него. Слава моего города распространилась лишь по кельтским берегам.

Для меня сущая загадка, почему пунийский мореплаватель целых четыре месяца шел от Столпов до Белериона. Он упоминает о плавающих островах, изнурительной жаре, о бесконечном море. И о многом умалчивает. К каким берегам он ходил, прежде чем достигнуть тех, куда пришли мы? Где он смог найти пропитание и воду для своих людей? Четыре месяца! Я плыл всего четырнадцать дней, а мне ведь пришлось огибать Гадес, тогда как он мог без опаски идти вдоль берега! Какую тайну он унес с собой? Как его люди ухитрились промолчать о своем путешествии в течение всей жизни?

В этом кроется разница между пунами и нами. Они не желают передавать свои знания другим. Я же, Пифей, хочу, чтобы мое путешествие и моя карта принесли пользу всем, но прежде всего Массалии. Так будет справедливо. А на море места хватит всем.

Двадцать девятый день путешествия. В море. Мы идем на веслах. Ветра нет — редкий случай в этих районах в это время года, как утверждают здешние жители. Я приказал держать средний ход — ритм задает второй келевст.

Мы расстались с лоцманом в Белерионе. Он вернется в Кабайон на судне бриттов, которое должно доставить олово в Корбилон. В благодарность за оказанные услуги я подарил ему две амфоры красного трезенского вина, ветку полированного коралла и небольшой кошелек с пятьюдесятью оболами, что равно оплате келевста за все время путешествия туда и обратно по сей день включительно. Он был очень доволен и объяснил, как вдоль берега Британии добраться до другого острова — Иктиса, расположенного рядом с ней.

— Он связан дорогой с Британией, когда вода уходит, — сказал лоцман. Он похож на рыбу, застрявшую в верше. Если ничего не случится, через два дня окажешься у цели. Именно там найдешь сколько угодно олова.

Я не успел ответить, поскольку Венитаф подал мне знак, что хочет поговорить с лоцманом.

— Ты знаешь Карнута? — спросил он его.

— Конечно, — ответил лоцман, — это мой друг и друг нашей царицы, но он также друг пунов.

Теперь я понял, в чем секрет силы бриттов: они поддерживают мир со всеми, кто живет на острове, они дружат с кельтами и не портят хороших отношений с пунами. Их остров лежит слишком далеко, чтобы кто-то всерьез подумал о его завоевании. Его оберегают Океан и бури. Бритты продают металл, с которым не знали бы, что делать, если бы им не сообщили его истинную цену; они также торгуют янтарем и живут, придерживаясь простых нравов «золотого века». Неужели варвары могут нам преподнести урок жизни?

Тридцатый день путешествия. На подходе к проливу Иктиса. Венитаф узнал остров по описанию намнетов и помог мне составить карту.

Я скомандовал: «Сушить весла!» — и судно идет по инерции. Я прикинул на глаз расстояние между островами Британия и Иктисом. Отвесные обрывистые скалы побережья словно выбелены известью. Британия — крепость с возведенными богами стенами.

Вечер. Воды отхлынули, поскольку на нижней дороге, связывающей малый остров с большим, показались повозки. Я велел отдать оба якоря, чтобы нас не снесло течением, ведь оно, если судить по замечаниям Венитафа, весьма сильное. Повозки установлены на двух сплошных колесах, выпиленных из ствола дерева. Их тянут медлительные волы. Чувствуется, что груз оловянных окатышей непомерно велик. Металл везут на склады города, раскинувшегося на острове по обе стороны дороги. Таким образом, сокровище будет в безопасности, когда воды вернутся. Мудрая предосторожность. В порту дожидается груза пунийский корабль. Стоит ли вступать в контакт с пунами? Или лучше сделать вид, что не замечаю их? Мой корабль быстрее этого тяжелого торгового судна округлых очертаний. Его весла служат только для выполнения маневра, и я легко скроюсь от погони, если он нападет на меня. Я запретил своим людям спускаться на берег. Иначе в тавернах завяжутся драки. Мы находимся в нейтральной стране, и мне не хочется, чтобы у бриттов из-за меня ухудшились отношения с постоянными покупателями. На разведку отправится Венитаф. Он может сойти за кельта и знает здешний язык, а также умеет развязать чужие языки.

Тридцать первый день путешествия. Первый день Таргелиона[19]. И к т и с. Венитаф провел весь день на суше, а мы молились за него. Я укрыл «Артемиду» в небольшом заливе, подальше от глаз пунов. Венитаф уплыл на челноке, облачившись в дедовские штаны и хламиду.

Полдень. Венитафа все еще нет. Я обеспокоен. Но не осмеливаюсь отправиться на сушу сам.

Вечер. Я наблюдал, как пунийский корабль, воспользовавшись течением, ушел в открытое море. Пуны нас либо не заметили, либо не сочли нужным обращать внимание. Надеюсь, вскоре вернется Венитаф.

Когда я, распростершись на палубе, вместе со всеми обращался к Артемиде с просьбой помочь ему, то услышал знакомый раскатистый смех, и насквозь промокший Венитаф возник на носу судна.

— Откуда ты? — воскликнул я, обнимая его.

— Мои друзья-финикийцы подбросили меня до твоего корабля, Пифей! Сейчас они плывут в Страну золота, что лежит далеко на закате!

— Ты сошел с ума!

— О нет, клянусь Зевсом, любимый мой пентеконтарх[20]!

По его тону я понял, что Венитаф сыграл злую шутку с финикийцами. Позже я записал его рассказ:

— В городе, который, как и остров, называется Иктис, я разыскал таверну, облюбованную возчиками и моряками. Там я встретил своего приятеля Карнута и успел шепнуть ему, чтобы тот не признавал меня. Он смотрел на меня, словно я вернулся из преисподней. А я уселся на скамью, прикрепленную к деревянной стене. Служанка подвинула ко мне столик, и я сказал ей по-кельтски, что голоден и очень хочу пить. Я велел ей поторопиться, шлепнув ее по заднице, как поступают в таких случаях кельты-варвары.

— Поспеши! Я сгораю от нетерпения!

— Не торопись. Я от души повеселился, а потому должен рассказать обо всем обстоятельно. Когда пуны поглядели в мою сторону, я, подмигнул Карнуту. Тот встал со своего места и обратился ко мне по-гречески. Я убил бы его, не будь он другом моего отца. Я сделал вид, что не понял греческих слов, и спросил по-кельтски, кто такие его гости.

— Друзья Тира! — вскричал он. — А ты откуда явился, благородный незнакомец?

— Издалека. Из страны, где добывают металл, совсем не похожий на ваш серый свинец.

Ты только подумай, Пифей. В карманах хламиды, принадлежавшей деду, завалялись пылинки и крупицы золота. Я и не подозревал об этом, захватив эту одежду только затем, чтобы, если понадобится, оказать тебе услугу. Я извлек золотые крупинки, добытые в реке страны моих предков, недалеко от Родана, ниже города по названию Лугдун.

Финикийские матросы бросились ко мне и стали предлагать что угодно, лишь бы я указал путь в эту сказочную страну. Они обращались ко мне на кельтском, пересыпая речь греческими словами. Я стремился лишь к одному побыстрее и подальше увести их от Иктиса, чтобы освободить дорогу тебе. Я согласился пойти лоцманом на их судно и стал торопить их с отъездом, как бы боясь прогневать сородичей, если они заметят меня в компании финикийцев.

У них, Пифей, великолепный корабль! Наварх — человек самолюбивый и говорил со мной свысока.

— Где твоя Страна золота, варвар? — спросил он меня.

— На закате Мира. За Белерионом и Уксисамой, в великом Океане.

Тогда он по-тирийски обратился к своему помощнику, и я разобрал лишь имена Гимилькона, Ганнона да еще названия Кархедон и Гадес. Повернувшись ко мне, он посулил убить, если я окажусь обманщиком и не выведу на правильный курс.

Я сообразил, что он надеется с моей помощью отыскать те страны, где Гимилькон высаживался лишь для пополнения запасов воды. Пуны, похоже, верят, что сканны иногда пересекали великий Океан. Они подумали, что я знаю тайну этих плаваний.

— Ты получишь свою долю, варвар, или… — И он ткнул пальцем в громадный топор, висевший на стене его каюты. Ее украшали меха, янтарь, ужасные бронзовые статуэтки, вазы неприличных очертаний, пурпурные ткани. На навархе были красные сандалии, длинная туника с пурпурными и черными полосами, а на голове торчала островерхая шапка из расшитого золотом шелка. Я не успел осмотреть помещения экипажа, но запахи говорили сами за себя то был запах овчарни, где завелся распаленный козел.

— Спать будешь здесь, варвар, — процедил он, указывая на закуток рядом с его каютой под акростолием в виде цветка лотоса.

Оттуда-то я бесшумно и соскользнул в воду, когда мы шли мимо твоего корабля. Он его не заметил, поглощенный маневрами отплытия. Я спустился по правому рулю, тому, что расположен дальше от острова, и, хотя наступала ночь, успел заметить, что он крепится к корпусу иначе, чем у тебя. У него весло проходит через отверстие деревянного рыма, утопленного в корпусе.

Я вернулся, не забыв прихватить свои золотые крупинки. Пойду развешу одежды деда для просушки.

Если даже финикиец хватится меня сейчас, течение помешает ему вернуться, а кроме того, он знает достаточно много, чтобы не затеряться в Океане. Теперь можешь отправляться в Иктис… но без меня.

Тридцать третий день путешествия. Иктис. «Артемида» стоит на якоре на месте тирийского корабля. На повозках, Карабах, лошадях везут оловянные окатыши или породу, из которой выплавляют металл. За городом дымят печи: бритты плавят в них породу, и олово стекает из печей в небольшие формы в виде кубиков.

Эту породу добывают в стране, расположенной между Белерионом и Иктисом, а также на некоторых островах к закату от Белериона.

Царь Иктиса, раздосадованный тем, что тириец столь поспешно отправился за золотом Венитафа, не забрав предназначенный ему груз, хотел отправить олово или к секванским кельтам, или в Алет, или к абринкам. Там его забирают намне-ты, а затем, навьючив на лошадей, везут через всю страну кельтов в Массалию.

Царь слыхал о Массалии и Родане и надеялся, что массалиоты тоже станут приплывать за оловом и мехами в его страну. Я ничего не сказал ему о наших распрях с пунами. Я рассчитал, что металл доходит до Массалии примерно за месяц, если его везут по рекам и дорогам. Морской путь, будь он свободным, позволил бы перевозить большие количества металла, и он обходился бы дешевле, но во времени выигрыша не получалось, ведь мы плыли до Иктиса более месяца.

Как удалось подметить, и мои наблюдения подтверждаются словами бриттов и остидамниев, самая высокая вода бывает во время, когда Артемида или совсем не видна, или когда ее лик сияет полным светом. Царь сказал также, что вода поднимается выше всего во время равноденствий, а меньше всего ее прибывает летом в самые длинные и зимой в самые короткие дни.

Я отметил на карте, что Иктис находится на расстоянии одного дня плавания до страны абринков и примерно в двух тысячах стадиев до устья Секваны. Мне кажется, что Океан здесь похож на огромную и очень широкую реку. Это я проверю на обратном пути, пройдя вдоль берега страны кельтов.

Тридцать пятый день путешествия. В море. К Кантию. Я так записал это название, придав ему греческое звучание[21]. Царь Иктиса дал мне одного из лучших лоцманов, он приведет «Артемиду» в устье Тамесиса — реки, которая протекает за возвышенностью Кантия. По словам лоцмана, остров бриттов имеет форму треугольника (я перевожу его мысль, выраженную на языке варваров). Кантий лежит в одном углу этого треугольника, а Белерион в другом. Следуя вдоль берега в Гиперборею, замечаешь, что день постоянно увеличивается. Так можно дойти до группы островов, которые называются то ли Гемы, то ли Гемоды, то ли Гемброды (произношение у иных бриттов ужасно — настоящие варвары!).

Я сгораю от нетерпения повернуть нос моего корабля на полуночь.

Бриттского лоцмана зовут Бредо. Рыжий и молчаливый парень, он ограничивается лишь тем, что подает знаки кормчим или велит изменить ритм гребли.

С заката дует слабый ветер. Я обратил внимание, что дважды в день неторопливое дыхание моря указывает на приближение большой воды. Лоцман утверждает, что у скалистого мыса Кантия вода может подниматься и опускаться на высоту шести — восьми человеческих ростов, заливая огромные пространства и уходя в море на много стадиев. Я слышал его смех лишь один раз, когда он рассказывал Венитафу о злоключениях карфагенского корабля: он несколько часов пролежал на борту на суше, а потом всплыл, зачерпнув полные трюмы воды.

Тридцать шестой день путешествия. Кантий. Бриттский лоцман показал небольшой залив на северном берегу Кантия. Разрешу ли я сойти людям на сушу? Они начинают роптать и жаловаться, что у них-де окостенели конечности. Лоцман утверждает, что пуны никогда не заходили дальше Кантия. Однако они привозят янтарь из Гипербореи! Лоцман объясняет, что они поворачивают на восход, дабы встретиться с судами сканнов.

Тридцать седьмой день путешествия. Кантий.

Пифей утверждает, что длина Британии превышает 20 000 стадиев и что Кантий отстоит от Кельтики на несколько дней морского пути.

Страбон

Вчера я установил свой гномон на самой вершине скалы посреди травянистой площадки и сравнил отношения, полученные в Массалии, с теми, что рассчитал здесь. Эти расчеты надо проводить в самый длинный день года. Если верить варварам, здесь летний день длится более шестнадцати оборотов песочных часов, которыми мы измеряем время у нас. Получается, что у бриттов день на два часа длиннее, чем в Массалии.

Бриттов весьма заинтересовал гномон, и они хотят, чтобы я установил такой же на деревенской площади. Но они не смогут разобраться в обозначениях наших часов, и мне придется пробыть здесь слишком долго, чтобы правильно расставить соответствующие знаки. Я оставлю нужные указания царю.

Царь пригласил нас с Венитафом на церемонию принесения жертвы богу Тору, который, похоже, является Зевсом варваров. Великий жрец заколол белого быка на громадной каменной плите и внимательно следил, в какое из отверстий в виде кубка стекает кровь. Желобок, напоминающий извивающуюся змею, по словам царя, изображает путь Солнца. Отверстия соответствуют звездам, или домам Солнца. Однако варвары не населяют эти дома зверьми [65].

Великий жрец повернулся ко мне (я немного начинаю понимать язык варваров) и объявил:

— Иноземец, Тор поведет тебя к Трону Солнца. Смотри — кровь стекла в звезду Ту-Ал!

Я узнал очертания созвездия Медведицы, но не осмелился сказать этим гостеприимным варварам, что полюс Мира не лежит ни под одной звездой. Я поблагодарил великого жреца, одарил его вином и попросил разрешения самому окропить вином Большой камень и испускающую дух жертву. Ликующие крики окружающих — лучшее подтверждение их дружеского расположения к нам.

Небесный полюс лишен звезды, это пространство свободное, а рядом с ним имеются три звезды, расположенные так, что вместе с полюсом образуют почти правильный четырехугольник. Об этом говорит и Пифей из Массалии.

Гиппарх

Затем мы ели мясо быка, нарубленное громадными кусками и поджаренное на огромном костре.

От ячменного пива голова отяжелела, и я попросил постелить мне в доме царя. Когда я проснулся, то увидел улыбающуюся белокурую девушку. Поздоровавшись со мной, она удалилась. Пока я спал, она охраняла мой сон, отгоняя назойливых мух. Я нашел такой обычай гостеприимства весьма приятным. Появился Венитаф и принялся подшучивать надо мной.

— Не пей варварских любовных зелий, Пифей. Иначе проспишь все и вся. Гребцы берут пример с тебя и походят на спутников Улисса в гостях у Кирки [66].

— Неужели мой сон охраняла волшебница?

— Я слышал, как она напевала, пока ты спал. Разве не помнишь ее песен?

— Нет! Мне снился бесконечный день и золотистый свет.

Венитаф расхохотался. Он умолк, заметив, что я разгневан, но потом сказал:

— Пифей, открыв глаза, ты действительно увидел свет, проникавший через дверь и запутавшийся в золотистых волосах дочери царя, склонившейся, чтобы нежно поцеловать тебя в лоб. Когда ты шевельнулся, она быстро приняла прежнюю позу.

Я вспомнил, что массалиоты всегда наносили сердечные раны золотоволосым девушкам варваров. Я рассмеялся и напомнил Венитафу, что Гиптис точно так же поступила с Протисом Эвксеном.

— Пифей, боги постоянно думают о любви, а люди достаточно безрассудны, чтобы забывать о ней. Иногда они в силах постигнуть послание богов, но, увы, тут же хватаются за оружие и спешат на войну. Как счастливы эти варвары! Они еще живут в «золотом веке».

Тридцать восьмой день путешествия. Кантии. Весь день провел на вершине скалы, наблюдая за водами. Я записал ритм их движения и отметил ход Луны. Звезда Артемиды сияет полным ликом. У меня больше нет сомнений, власть над водами — еще один атрибут богини. О светоносная Артемида, сестра Феба-Аполлона, благодарю тебя за то, что ты доверила мне одну из своих тайн! Умоляю тебя, о блистающеликая, попроси своего любимого брата, чтобы он разрешил мне полюбоваться им во всей его славе в стране Ту-Ал.

Пифей из Массалии утверждает, что полная Луна рождает половодье, а убывающая — морской отлив.

Псевдо-Плутарх

Море то отступало, обнажая огромные пространства у подножия скалы, то возвращалось со скоростью скачущей галопом лошади и яростно, с громоподобными ударами билось о скалы внизу. Словно армия Посейдона пыталась поколебать землю. Именно так лигии изо всех сил колотили сосновыми стволами в ворота Массалии в тот год, когда Город наказал их, разрушив святилище варваров в устье Сега. Артемида отбросила их, как отгоняет море от белых скал Ал-Фиона — так пуны называют Британию.

Я понимаю, о щедрая Артемида, ты была благосклонной к массалиотам и другим эллинам, одарив их гаванями, где море не отступает от берегов. Венитаф заметил, что, если бы это явление наблюдалось в Массалии, Лакидон лишался бы воды дважды в сутки, как, впрочем, и Пирей, и Фокея. Такая же судьба постигла бы и озеро Местрамале.

Я говорил об этом с царем Кантия, но он с трудом может представить себе порт, где вода находится на одном уровне не только весь день, но и целый год.

Царь подтвердил то, что мне уже было известно. Британия — огромный остров с берегами длиной свыше сорока тысяч стадиев. В северной его части, ближе к полуночи, дни летом длятся по двадцать часов. Именно оттуда мне следует отправляться к Трону Солнца.

Но царь ничего не знает о Ба-Алтисе и А-баало. Ему также неведомо название «Танаис». Или он не хочет говорить? Венитаф советует побеседовать с золотоволосой дочерью царя. Мне отвратительны подобные ухищрения. Артемида не любит, когда обманывают девственниц.

Тридцать девятый день путешествия. В море. Мы отплыли из Кантия. Гребцы вернулись на свои скамьи, не скрывая вздихов сожаления. Варвары тепло попрощались с нами, а юные девушки долго пели на берегу, провожая нас. Но следовало подчиниться закону вод и благоприятному ветру: он поможет нам добраться до Тамесиса.

Вечер. У этой реки обширнейшее устье, поскольку в странах, лежащих на берегу Океана, реки не образуют дельты, как Нил или Родан. Думаю, что всему виной морские воды, размывающие русло.

За Тамесисом лежит Страна синих людей [67]. Царь Кантия посоветовал быть поосторожней с этими воинственными людьми, которые для устрашения остальных натирают лицо и тело глиной небесного цвета. Дальше к полуночи варвары, похоже, поддерживают тесные взаимоотношения со сканнами и бергами, а те в море чувствуют себя как дома. Только у них можно выведать о янтаре, А-баало и Танаисе.

Я должен исполнить приказ архонтов Массалии. Не следует забывать, чем я обязан им — они дали корабль и гребцов.

Интересно, как идут дела у Эвтимена и его спутников. Под какими знойными небесами они плывут сейчас?

Ночь. Тамесис превратилась в реку, напоминающую Секвану: ее уровень не меняется. На берегу расположился небольшой городок. Я опасаюсь усиления течения, когда вода начнет уходить в море. Все гребцы на своих местах в полной готовности.

Нас навестили варвары. Они приплыли в Карабах и предложили свежую рыбу, которую ловят на удочку и наживку. Я записал название этой рыбы — гад или гадос[22]. Гребцы сварили ее и принесли мне полную миску отвара. На крышке лежали куски рыбы, политые оливковым маслом Массалии. Мне вспомнилась рыба Харсиса и Светоносных островов. Увидим ли мы их снова? Венитаф уверен, что мы вернемся, иначе как мы расскажем обо всем, что видели! Я правильно поступил, выбрав его своим спутником. Я велел открыть амфору светлого родского вина, чтобы поддержать силы гребцов, а заодно укрепить веру и в своем сердце.

Сорок четвертый день путешествия. Второй день после ухода из Тамесиса. «Артемида» стоит на якоре в заливе Страны синих людей. На берег не отпущен никто. На вершинах скал высятся фигуры воинов: Их крики доносятся до нас, несмотря на грохот волн. Царь Кантия сказал мне, что еще дальше живут более гостеприимные люди.

Полдень. Группа людей подает знаки, приглашая сойти к ним на берег. Я посоветовался с Венитафом и главным келевстом. Они не хотят, чтобы я отправлялся на эту встречу.

Вечер. Хозяева всячески показывали, что у них мирные намерения. Они сложили копья и щиты на берегу. Я никак не могу понять их жесты. Тот, кто похож на предводителя, подносит руку ко рту, а второй как бы держит ритон или рог для питья.

Я отправился на берег без оружия. Меня сопровождал лишь гребец челнока. Предводитель отделился от остальных и направился навстречу. Это был рослый человек, закутанный в шкуру бурого медведя, перетянутую у пояса. На голове у него красовалась лисья шапка, а с нее на шею свешивался хвост лисы [68]. Открытые части тела и лицо, натертые порошком из синей глины, придавали ему ужасающий и одновременно смехотворный вид. Он коснулся моего плеча и произнес только одно слово, я записал его в свитке как «гвин». Он показывал на мое судно и повторял один и тот же жест — словно держал ритон. Вернувшись на «Артемиду», я объяснил Венитафу, что произошло, и вдруг он расхохотался громче, чем обычно.

— О невежа Пифей, — сказал он, — сей ужасный воин просил у тебя вина, но название его произнес на свой манер и отпустил тебя обратно в надежде, что ты отправился за ним!

Я тоже рассмеялся, велел достать из трюма две амфоры и погрузить их в челнок.

Когда я вернулся на берег, предводитель синих людей заплясал от радости, расталкивая воинов. Он припал прямо к горлышку амфоры. Красная жидкость разлилась по сероватой медвежьей шерсти и смыла голубой мел. Утолив жажду, он передал тяжелую амфору приближенным, и они разлили ее содержимое по бычьим рогам и пустотелым черепам, отделанным серебром и золотом.

Я дал понять, что отправляюсь на судно за другой порцией вина.

С берега доносятся вопли воинов, которые схватились между собой. Они опьянели! Появляться в их обществе опасно. Как только займется заря, поднимем паруса и двинемся дальше.

Сорок шестой день путешествия. Вот уже второй день льет дождь и стоит холодный туман. Иногда поднимается сильный ветер, и тогда мы идем под парусами. Гребцы поют, стараясь отвлечься от грустных мыслей и подбодрить себя. Эвритм рассказывает о сражениях с пунами, об осаде Алалии, о бегстве из Фокеи. Подозреваю, что он приукрашивает то, что слышал от учителя, такое в традициях его семьи.

— Если бы вы видели великую жрицу Аристархию в тунике Артемиды, сходящую на землю с монеры Протиса, вы бы ослепли от восхищения!

— Ты был там? — наивно спросил один из гребцов.

Тогда Эвритм торжественно заявил, что событие это произошло более ста олимпиад назад [69].

— Нет, Эвритм, семьдесят шесть! — поправил я его, войдя в проход. Может быть, восемьдесят восемь.

Так и течет время. Его монотонный бег нарушает еда, смена вахт или ритма гребли. Над нами по-прежнему завеса тумана и дождя.

— Когда вернемся, разлягусь на берегу и буду наслаждаться солнцем, вздыхает Ксанф.

— И примешься жаловаться на жару, — ехидно замечает Венитаф, который пришел сказать, что в море появился огромный кит.

Все бросились на палубу, чтобы увидеть, как дышит чудище.

— Он куда больше сиракузского дельфина! — вскричал Аритм [70].

Одни гребцы напустили на себя бравый вид, другие испугались, что кит разобьет корабль. Я мысленно возблагодарил Посейдона за то, что он послал нам гостя, дабы развеять тоску и скуку в этом сером, лишенном солнца море.

Сорок восьмой день путешествия. Приближаемся к полуночной оконечности Британии, и я назначил стоянку в большом заливе с зелеными берегами, чтобы осмотреть корпус «Артемиды», паруса, такелаж и мачты. Море спокойно. Нас навестили высокие светловолосые люди. Они приплыли в лодках с высокими носом и кормой. Они одеты в плащи с капюшонами из коричневой шерсти, их ноги закрыты какими-то трубками, привязанными к широкому поясу, что вызвало смех греков. Эти люди выглядят, как бритты южного берега, и с презрением говорят о синих людях. Венитаф понял лишь несколько слов из их языка.

Воспользовавшись высокой водой, я подогнал «Артемиду» как можно ближе к берегу, чтобы она оказалась на суше, когда воды отступят. Прежде чем пуститься на судне в гиперборейские моря, хотелось бы проверить, все ли в порядке.

Я велел приготовить деревянные подпорки, чтобы поддержать судно, когда вода отхлынет.

Полюбоваться пентеконтерой явились многочисленные варвары. Они предложили подсунуть под «Артемиду» кругляши и выкатить ее подальше на берег, чтобы без труда работать под корпусом. Потребовалось более ста человек, чтобы сдвинуть корабль с места!

Массалийский Арсенал может гордиться моим кораблем! Замены требуют лишь несколько свинцовых пластин. Под свинцом дерево сухое и выглядит столь же новым, как и на лакидонских верфях.

Я велел заменить крепления рулевых весел. На прибрежной лужайке были разложены паруса и растянут такелаж. Венитаф распорядился пришить к парусам новые кольца и заменить истонченные и местами протертые полотнища.

Варвары собрались вокруг и во всем норовят помочь. Я развязал им языки с помощью фасосского вина. Они угостили нас медом, а царь пригласил ежевечерне ужинать с ним в его деревянном дворце. В наших разговорах часто повторялись имена сканнов, бергов и нориго. Варвары сравнивают мой корабль с судами этих морских народов — такой вывод напрашивается сам собой из нескольких понятных слов. Венитаф усмехается, поглаживая бороду.

— Теперь понимаешь, — наконец говорит он, — почему твое судно так хорошо ведет себя в Океане?

Шестьдесят второй день путешествия. Я возвращаюсь из поездки по этой стране варваров, меня повсюду сопровождал брат царя. Мы плавали на Карабах по озерам и рекам, где водится множество рыбы с красным мясом, и по заливам, похожим на устья рек. Мы даже добрались до берега моря, за которым лежит еще один остров, тот, что бритты называют Иерной. Есть еще остров поменьше — Мона, лежащий между Британией и Иерной в том же море. Дальше к полуночи расположены острова Гемброды, или Гемроды.

Повсюду я встречал добрых и гостеприимных людей, которые питаются черным хлебом, белыми кореньями, мясом и медом. Они едят и рыбу, вылавливая ее на удочку или сетями, сплетенными из гибких веток и устанавливаемыми на кольях поперек реки.

У них мягкие нравы, а обычаи напоминают те, что описал Гомер, варвары почтительно относятся к иноземцам и встречают их, словно богов. Поэтому часто они закармливают нас сверх меры, да и в питье не ограничивают.

Случается, что варвары сражаются между собой — тогда их предводители забираются в колесницы и бьются на копьях, как сказано в «Илиаде».

Поскольку мне довелось пересечь Британию в вершине треугольника, я сумел рассчитать основание этой геометрической фигуры и сравнить свои расчеты с утверждениями варваров. Я отметил на карте, что смотрящий на восход берег вдвое длиннее берега, повернутого в сторону кельтов, а берег, который обращен в сторону заката, на целую треть длиннее противоположного.

Итак, полуденный берег короче других и имеет длину семь тысяч пятьсот стадиев, берег с восхода — пятнадцать тысяч стадиев, а берег на закат около двадцати тысяч стадиев, то есть длина острова по периметру равна сорока двум тысячам пятистам стадиям. Общее направление острова — на полуночь и закат Мира.

Я не решился посетить остров Иерну, поскольку сопровождающие меня варвары поведали об ужасных нравах его жителей, пожирающих своих предков и открыто соединяющихся со своими матерями и сестрами.

Может, и не стоит верить их россказням, но, если в тебе заронили сомнения, лучше воздержаться от путешествия и не подвергать риску свою жизнь и жизнь спутников, встречаясь с народом, состоящим в конфликте с мягкими в обращении бриттами.

По отношению длины гномона к длине его тени я могу утверждать, что в настоящее время мы находимся в девяти тысячах стадиев от Массалии. Сейчас день длится восемнадцать оборотов песочных часов. Но варвары объяснили мне, что зимой солнце поднимается над горизонтом только на девять локтей, а это согласуется с высотой стояния солнца в то же время в Массалии.

В зимние дни солнце поднимается там только на 6 локтей и всего на 4 локтя — еще дальше, в населенных областях, расположенных в 9100 стадиях от Массалии, а это, по моим расчетам, гораздо севернее Перлы. Гиппарх же, доверившись Пифею, помещает эту населенную страну к югу от Британии.

Страбон

Воображаю недовольство своих людей, предложи я им провести здесь плохое время года, когда царят ночь, дождь и туман! Однако именно так и следовало бы поступить, чтобы проверить расчеты по зимнему солнцестоянию. Всегда следует искать более весомые доказательства.

Дни становятся все длиннее. Сейчас они длятся более восемнадцати оборотов песочных часов. «Артемида» снова на плаву и стоит в центре узкого и глубокого залива.

В этой спокойной заводи я проверил, как влияет луна на движение вод. Сегодня Артемида сияет полным ликом, море накатилось на сушу дальше, чем вчера, и значительно дальше отхлынуло. Разница между верхним и нижним уровнями равна примерно четырежды по двадцать локтей. В это трудно поверить [72].

Вечерние сумерки почти сразу переходят в утреннюю зарю. В полночной части неба, где нет ни одной звезды, кроме звезд Медведицы, в средний час ночи на горизонте то и дело вспыхивает зеленоватый свет. Завтра отплываем к островам Оркадам. Нас поведет сканнский лоцман, который хорошо знает Ту-Ал. Царь и на-варх сканнской флотилии, прибывшей вчера из страны бергов с грузом янтаря, сушеной рыбы и медвежьих шкур, согласились дать его в проводники.

Я подарил царю и наварху по три амфоры вина и по четыре великолепных ветки полированных кораллов.

Шестьдесят четвертый день путешествия.

В море. Мы вышли из залива, подгоняемые береговым бризом. Новые полотнища светлее прежних, пропитанных дубовым танином в Массалии. Венитаф заметил, что парус «Артемиды» напоминает мозаичный пол храма. К счастью, Солнечное колесо сохранилось полностью. Я считаю это хорошим предзнаменованием. Гребцы отдохнули, проведя долгое время на суше, и гребут с удвоенной силой. Они прозвали сканнского лоцмана Левком[23].

Шестьдесят пятый день путешествия. Большой остров Оркад. То дождь с неба, то ветер с заката. «Артемида» стоит на якоре в крохотном заливе, окруженном невысокими скалами. Здесь не растут деревья, как в Британии. Несколько коз и длинношерстных овец щиплют зеленую влажную травку. На берегу стоят круглые каменные хижины с коническими крышами, крытыми мхом. Здесь живут светловолосые люди, они с любопытством взирают на нас. Левк отправился на сушу, несмотря на волны и дождь, и я поразился, с какой легкостью он управляет челноком.

Шестьдесят шестой день путешествия. Оркады. Наконец из-за серых туч проглянуло солнце, и я смог рассчитать отношение между тенью и высотой гномона. Близится солнцестояние, и день здесь длиннее, чем в стране бриттов. Он длится более девятнадцати оборотов песочных часов.

Поскольку я пытался объяснить местным людям, что хочу добраться до Ту-Ал, а Левк твердил про бесконечный день, варвары показали нам, где находится Ложе Солнца. Самый старый из них указал мне на место в небе, остающееся светлым всю ночь, и сказал следующее. Левк перевел его слова так: «Там у Солнца Трон и Ложе, ибо там оно ложится и там оно встает».

Варвары показали там ту точку, в которой солнце удаляется на покой. Это произошло в то время, когда ночь в этих местностях очень коротка и продолжается в иных пунктах два, в других — три часа, так что спустя очень незначительный промежуток времени солнце опять всходит.

Гемин

Я знаю, что этот свет приведет меня к конечной цели путешествия. Радость переполняет меня: ведь все, что я познал с помощью чисел, справедливо. Если верны эти числа, то верны и все остальные. Все это наводит на грустные и веселые мысли одновременно: ведь мои знания — жалкие крохи по сравнению с тем, что я мог бы знать, а все, что я знаю, — лишь мельчайшая часть того, о чем ведают боги.

Я велел наполнить все пустые амфоры водой. Пополнил запасы провизии соленой рыбой и вяленым мясом. На этих островах невозможно раздобыть зерна. В расселинах меж скал едва вызревает тощая рожь. В некоторые годы зерно остается зеленым, и тогда жители варят из него похлебку, которая плохо утоляет голод. Я записал все это со слов Левка. Он утверждает, что его страна богаче и красивей, но по-прежнему не хочет согласиться с тем, что говорят жители Массалии и Внутреннего моря. Думаю, что существует лишь одна самая прекрасная страна в мире — та, где ты родился. Эллада и Массалия относятся к лучшим странам обитаемого мира. Увы, я ничего не могу сказать о тех странах, где никогда не бывал и не побываю.

Туле, по словам Пифея, отстоит к северу от Британии в 6 днях плавания, а вблизи от нее находится замерзшее море.

Страбон

Шестьдесят восьмой день путешествия. Оркады. Левк долго наблюдал за небом и морем и советует завтра же отправляться в Ту-Ал.

— Смотри, — сказал он, — там высится арка Моста Ветров.

Я вижу только шарф Ириды после утреннего дождя. Левк поясняет:

— Ветер проходит сквозь эту арку Моста; а ты дойдешь до Ту-Ал за четверть Луны Дорогой Китов. Это добрый ветер и нужный курс! Ты увидишь Ложе Солнца, если этого захочет Тор.

Шестьдесят девятый день путешествия. В море. Я не могу унять беспокойства, а Венитаф еще больше смеется надо мной. Гребцы хмурятся, а Левк усмехается в свою редкую бороденку. Он надел большую коричневую накидку с капюшоном и перетянул ее поясом из тюленьей кожи, очищенной от меха. Я велел достать из сундуков плащи и обувь, потому что становится все холоднее.

Второй день после ухода с Оркад. Семьдесят первый день путешествия. Нас окружает Океан. Бурые волны накатывают слева и чуть с кормы. «Артемида» безудержно рвется вперед. Я велел убрать весла. Вполне хватает парусов.

Дождь. Иногда падает густой туман, и снова дождь. Изредка проблеснет солнце, похожее на белый круг, затянутый серой мглой.

Гребцы все чаще просят есть. Хватит ли провизии? Я приказал подогреть на угольях вино и мешаю его с салонским медом. Этот напиток действует успокаивающе.

— Солнце Эллады греет нам сердце и брюхо! — повторяет Агафон.

Третий день после ухода с Оркад. Второй день второй декады Скирофориона[24]. Погода не меняется. Немного усилился ветер. Мы одни посреди Океана. Сердце тоскливо сжимается, несмотря на обуревающую меня радость — все же я добрался до цели.

Левк спокоен. Он ведет корабль по волне. Небо залито ярким светом, хотя по часам — середина ночи.

Прямой след за кормой едва угадывается в бурном Океане.

Четвертый день. Тот же курс, та же погода, те же волны, тот же ветер.

Гребцы не могут уснуть, поскольку нет ночи и неизвестен час, когда надо ложиться спать.

Я предпочел бы отправить их отдыхать, а они не могут отвести взглядов от бескрайнего Океана и похожих на подвижные холмы волн.

Мирон беспрестанно вспоминает о массалийских ночах.

— А в эту зиму, — сказал я ему, — будешь считать каждую каплю масла, если твоей жене захочется шить до зари!

Пятый день. Ветер переменился. Теперь он дует с заката и с полуночи. Смена погоды принесла мне облегчение — наконец-то можно занять гребцов делом. Я приказал грести каждым вторым веслом, посадив на них по два человека. Рей спустили на палубу — так судно будет устойчивей.

Все гребцы работают. Ничто не действует на них хуже, чем ветер в корму, особенно если он дует день за днем. Так же склоняет к лености и пребывание в некоторых портах. И кораблям, и экипажу лучше быть в море тогда они не обрастают ни водорослями, ни желаниями, а это — тяжкий груз как для корпуса судна, так и для души.

Я послал Ксанфа на верхушку мачты, чтобы следить за морем по курсу судна. Он ворчит, но сидит наверху. Венитаф и Левк не покидают палубы, давая указания кормчим, которым очень трудно удержать судно от рысканья из-за сильного ролнения.

Шестой день. Шестой час вечера. Марсовый только что прокричал: «Земля!» Я едва расслышал его крик из-за грохота волн. Люди из последних сил ведут борьбу с усталостью, тошнотой и тоской. Наш корабль взлетает на гребень каждой волны, словно колесница на холм. Я стою на палубе под акростолием и подбадриваю обоих кормчих. Иногда до меня доносятся голоса келев-стов, задающих ритм медленной гребли. Работает каждое второе весло, чтобы они не ударялись друг о друга, если оказываются не в воде, а в воздухе. Гребцы, не желающие отдыхать, помогают товарищам. Сидя по двое на весле, они толкают судно почти с той же силой, как если бы ворочал веслом каждый из них. Но мы едва-едва продвигаемся вперед. Когда Венитаф приподнял световой люк, чтобы глянуть на гребцов, я услыхал знакомую песню:

Греби, греби… Раз, два, греби, греби…

Греби, греби… два, три, греби, греби…

Греби, греби, пентеконтера, море, море,

По волнам, волнам моря[25].

Венитаф разбудил спавшего в носовом помещении Левка, и заспанный сканнский лоцман поднялся на палубу к кормчим. Венитаф указал в сторону замеченной земли.

— Ою! — сказал он. Венитаф переводит это слово как «суша». Я хочу знать больше, но лоцман немногословен. Венитаф спрашивает его, большой ли это остров и не он ли является целью нашего путешествия. Лоцман кивает и добавляет:

— Ту-Ал!

Вдруг в разрыве тумана над бронзовым изваянием носа показываются две скалы в виде огромных кубов, а над ними конус, покрытый белейшим снегом, похожий на Стронгиле, остров Эола.

— Йокул! — роняет сканнский лоцман и добавляет, изображая шум пламени: — Файер [73].

Вблизи острова море спокойнее. Приказываю поставить остальные двадцать четыре весла и сообщаю гребцам радостную новость. Главный келевст по моему приказу сбегал за двумя амфорами вареного массалийского вина и теперь подбадривает гребцов, раздавая оловянные чаши, наполненные напитком Диониса.

Гребцы налегают на весла, подпевая в ритм. Даже я на радостях выпил целую чашу вина и кричу вместе со всеми:

Море, море, пентеконтера, греби, греби!.. Семьдесят седьмой день путешествия. Ту — Ал.

Массалисп Пифей говорит, что самая северная область Британии расположена рядом с Туле и что она — последний предел обитаемого мира, ибо летний тропик совпадает там с полярным кругом. Однако никакой другой путешественник не сообщает ничего похожего ни о том, что Туле — остров, ни о том, что Земля обитаема до того предела, где летний тропик совпадает с полярным кругом.

Страбон

Для удобства написания занесу в журнал название «Туле». Эта земля самая последняя на окраине обитаемого Мира. На горах лежат лед и снег. В глубине залива виднеется несколько жалких хижин, где могут найти приют сканнские и бергские моряки, занесенные бурей в эти края. Ни единого деревца, немного низкой зеленой травы, ютящейся среди черных скал, похожих на скалы Стронгиле. Левк утверждает, что одна из гор иногда выбрасывает огонь и что море кипит, когда в воду падают раскаленные камни. Я понимаю, что он хочет сказать, потому что сам видел, как кипит вода у острова Эола.

На Липаре и Стронгиле (мы называем их также островами Эола) живет Гефест. Он воздает почести Зевсу и шумом огня, и сильным подземным гулом. С давних пор говорят, что все желающие привозят туда необработанное железо, а на следующий день снова отправляются туда с попутным ветром и забирают либо готовый меч, либо что-нибудь другое, что захочет изготовить Гефест сообразно с брошенной ему платой. Поэтому, говорил путешествовавший в тех местах Пифей, и море там бурное.

Схолиаст Аполлония Родосского

Левк рассказал, что моряки его страны, которые иногда ловят здесь рыбу, утверждают следующее: «Мы получаем от богов огня нужное нам оружие, бросая в изливающие огонь горы такое количество необработанного железа, какое равно весу готового изделия, одновременно с железом мы кидаем золотые бисеринки в оплату за работу, а потом забираем готовое оружие».

Я отметил сходство этого верования с нашими, ведь Гефест тоже кует оружие для богов. Неужели боги одинаковы повсюду? И только имена у них разные?

Туле, пустынная земля, земля без людей. Гребцы сошли на сушу, но неприкаянно бродят по серому берегу. Им не хватает портовой таверны!

Семьдесят восьмой день путешествия. Туле. Ночи нет. Солнце на один оборот песочных часов спряталось за горы, но небо осталось светлым, как в Массалии на заре. Погода стоит ясная, однако холодно, как зимой на берегах Внутреннего моря, когда дует пронзительный Киркий.

Я пригласил кормчих, Венитафа, Левка, двух самых старых гребцов, Титира и Протиса Стентора, а также Киана, который знает, как обстоят дела с провизией, и Ксанфа к себе в каюту.

И записал все замечания, услышанные во время совета. Я сказал им:

— Хочу видеть бесконечный день и разведать море, лежащее за этой землей. Согласны ли вы продолжить путешествие?

— Да, клянусь Зевсом! — вскричал Протис Стентор своим громовым голосом. — Мы горды тем, что сопровождаем тебя, Пифей, и должны посвятить Фебу-Аполлону целый день молитв, любуясь им, когда он по ровному кругу совершает объезд неба на своей колеснице.

— Вижу, тебя интересуют мои научные занятия, Протис, а кроме того, ты почтителен к богам. Но согласятся ли последовать за мной твои товарищи-гребцы?

— Всем хочется выведать тайну Солнца, — ответил Титир, — даже тем, кого иногда мучает тошнота и чьи сердца сжимает страх.

Левк изредка ворчал, и из всех непонятных звуков, издаваемых им, можно было различить лишь слог «ис».

— Ис, лед? — переспросил Венитаф. — Мюир Кроним?

Левк утвердительно кивнул, он понял слова Венитафа.

— Мюир Кроним, — разъяснил Венитаф, — означает «замерзшее море». Кому бы не хотелось увидеть такое чудо?

— Всем хочется, — подхватил Протис. Только Левк не разделял всеобщего энтузиазма. Прошло некоторое время, пока я понял почему.

Семьдесят девятый день путешествия. Туле. Отношение длины гномона к его тени доказывает, что Туле лежит рядом с кругом[26], за которым солнце никогда не заходит. Между Туле и Массалией то же расстояние, что между Массалией и кругом, где солнце в полдень освещает дно самого глубокого колодца, как в Египетских Фивах.

Я поражен, что соседствуют лед и горячая вода. Создается впечатление, что противоположности близки друг другу везде в нашем мире. Разве они в самом деле не являются разными ликами одной и той же природы? Человек считает, что противоположности существуют. А как считают боги? Тепло и холод, ночь и день, антагонистичны они друг другу или это два аспекта одного и того же явления, две крайности диады? Сколько трудных вопросов, и никому не удается найти ответ! Быть может, потому, что на них и не надо отвечать?

Через три дня, когда люди отдохнут и мы, если удастся, пополним запасы воды и провизии, отправимся к Трону Солнца. Знак нам подаст Левк.

Восьмидесятый день путешествия. Как только солнце появилось на небе после кратковременного исчезновения, длившегося не более одного поворота песочных часов, мы вышли из залива, где стояли под защитой скал.

Погода прекрасная. Холодно, как в Массалии зимой. Солнце совсем не греет.

Мы идем вдоль берега Туле, глядящего на закат. Все сорок восемь весел в работе, и я слышу, как хлопают в ладоши келевсты. Гребцы четырех передних скамей подпевают в ритм гребле. Затем песню подхватывают в середине корабля, а затем на корме. И наконец, по обычаю, в хор вступают те, кто еще не пел. Песню сопровождает рокот тамбуринов. После двух часов плавания дам людям отдых. Гребцам раздают чаши с вином и поджаренный хлеб — на ритме гребли это не сказывается. У каждого словно отросло по третьей руке!

Ветер дует с заката и немного с полудня. Наполненные паруса округлы, как груди Афродиты. «Артемиду» можно сравнить с идущей рысью лошадью. Если ветер усилится, уберу весла, но скалмы закрывать не стану.

Полдень. Перед нами будто натянули серую ткань. Солнце похоже на белый диск. Ветер стих. Снова идем на веслах. Гребцы хорошо отдохнули, но Левк приказал идти малым ходом. Он озабочен и посылает Венитафа на нос, повторяя: «Ис! Ис!» Однако еще не очень холодно.

Вечер. То, что наступил вечер, я знаю по песочным часам. Мы видим только вершины гор Туле, а Ложе Солнца угадывается по красноватому отблеску в полуночной стороне.

Я сумел рассчитать разницу в высоте стояния солнца в полдень и вечером. У меня получились числа, близкие к числам наклона оси Мира. Хотя на душе тоскливо, сердце бьется радостно. И снова я вижу, что противоположности близки друг другу: тоска и радость одновременно переполняют меня.

Восемьдесят первый день путешествия. Так называемая ночь прошла. Ветра не было, и я разделил гребцов на три вахты. Одна треть работала, остальные отдыхали. Так они менялись всю ночь. Заснуть удалось немногим. Непрерывный день беспокоит и раздражает людей. Они чаще просят есть и пить.

Когда я проснулся, в каюте появились Левк и Венитаф. Левк сказал, что мы удаляемся от Туле. Нас окружает неизвестность — Мюир Кроним.

Я вскарабкался на самый верх мачты, встал на рей, крепко ухватился за снасти и, как юнга, уставился в безбрежный Океан. Справа позади над белым туманом торчали черные горы Туле. А перед носом «Артемиды» маячили легкие тени, похожие на складки покрывала Ино.

И над белизной, словно безжалостный глаз Аполлона, сияло холодное, почти голубое солнце.

Я приказал идти средним ходом. Левк стоит на носу и всматривается в воду. Венитаф под акростолием указывает курс кормчим. Все звуки — шорох скользящих в скалмах весел, перебранка гребцов, которые, толкаясь, занимают свои места на скамьях, — приглушены ватным туманом. Киан спрашивает, не хочет ли кто вина, келевсты отдают приказы и ведут перекличку, кто-то бранит запоздавшего товарища. Потом начинает звучать тамбурин. Вначале шелест, затем дробь и первый удар — все ли готовы? — ритмическая дробь, объявляющая о начале гребли, второй удар и, наконец, волнующий сердце нерасторопный мощный рокот. Мне никогда не надоедает плеск, когда весла разом ударяются о поверхность воды. Я сидел на верхушке мачты, пока насмешливый голос Венитафа не спросил, не собираюсь ли я там свить себе гнездо. Я нехотя спустился на палубу и словно окунулся в атмосферу тоскливого ожидания.

Полдень по песочным часам. «Артемида» ползет в густом тумане. Малый ход. Ветра нет. Я велел спустить рей и уложить носовую мачту на палубу, чтобы не повредить ее в случае столкновения с чем-нибудь [74]. Венитаф и Левк стоят на носу, от ледяного тумана слезятся глаза.

Келевсты приказали гребцам петь, чтобы те не теряли бодрости духа. Их голоса доносятся словно из преисподней. Я сменил Венитафа. Мы идем неизменным курсом, ориентируясь по более светлому куску неба, где, похоже, находится солнце.

Шестой час после полудня по песочным часам. Венитаф, снова сменивший меня на носу, кричит: «Впереди светлей!» И добавляет: «Налегай на весла!» Как только Левк по звуку тамбуринов понимает, что гребцы увеличили ритм, он хватает его за плечо и показывает: «Нет!» Я приказываю перейти на малый ход и бегу на нос.

— Ис! — изрек сканнский лоцман.

Восьмой час после полудня по песочным часам. (Невозможно рассчитать часы смены вахт.) «Артемида» пробирается среди непонятного вещества, которое я назвал «морским легким». Это не твердый лед, и не воздух, и не вода. Оно напоминает медуз Внутреннего моря. Нос с легкостью раздвигает это мягкое вещество. Левк весьма обеспокоен, его обычно невозмутимое лицо подергивается. Он повторяет: «Ис! Ис!», показывает на след корабля и делает знаки, что пора возвращаться.

… Он рассказал о Туле и об областях, где нет более ни земли, ни моря, ни воздуха, а лишь какое-то вещество, представляющее собою смесь всего этого и похожее на «морское легкое»; там, говорит Пифей, земля, море и все остальное колышутся в воздухе, и это вещество является как бы связью всех элементов: по нему невозможно ни пройти, ни проплыть на корабле. Что касается этого «морского легкого», то Пифей утверждает, будто видел его самолично, все же остальное он передает по слухам.

Страбон

«Морское легкое» словно дышит под ужасающе медленным движением Океана. Весла тяжелеют, опускаясь в воду, не похожую ни на снег, ни на лед.

Середина того, что в Массалии было бы ночью. Мы двинулись обратно.

Мое тело до сих пор ощущает силу удара, потрясшего «Артемиду».

Когда солнце появилось во всем своем блеске, я велел воздать благодарственную молитву Фебу-Аполлону и Артемиде за то, что они позволили нам полюбоваться ярким светилом в разгар ночи, которая в настоящий момент царит в Массалии. Казалось, нос корабля вонзился в облако, упавшее прямо с синего неба на становившееся все более плотным «морское легкое». Я не отсчитал и двадцати ударов тамбурина, когда страшной силы удар сбил нас с ног. Быстро вскочив, я побежал на нос, где стояли бледные как смерть Левк и Венитаф, оцепеневшие, у ног бронзового изваяния Артемиды.

Таран вонзился в громаду голубого льда, и Артемида опустила правую руку, державшую стрелу за оперение, так что ее наконечник указывал теперь на застывшее море [75].

— Пора останавливаться! — воскликнул я. — Этого требует Богиня.

И бросился на колени, умоляя Брата и Сестру отпустить нас в Массалию.

— Назад! Поворачивай назад! — приказал я Ксанфу, подошедшему узнать, что случилось.

Корабль освободился ото льда и вышел на чистую воду. Я развернул его носом на полдень. Через разрывы тумана, насколько охватывал глаз, виднелись тянувшиеся во все стороны сплошные льды.

— Мюир Кроним! — воскликнул Левк.

— Замерзшее море! — перевел Венитаф.

— Богиня повелела возвращаться, она запретила приоткрывать завесу над тайной Брата.

И тогда Левк произнес неожиданные слова, тут же переведенные Венитафом:

— Богиню нельзя изображать в виде девы с луком. Почему ты считаешь, что богиня выглядит юной девой? Боги населяют море, небо, лед, но откуда вы знаете, что у них человеческие лица?

И я снова подумал, что мы зря называем этих людей варварами. Варвары мы, потому что видим в богах свое подобие. Боги есть боги. Если мы верим в их существование, им надо придавать какой-то облик. Разве Артемида не проявила себя, взмахнув рукой изображающей ее статуи? Или ее жест вызван лишь слабостью бронзы в плече? Наверное, но движение руки подействовало на ход нашей мысли — мы решили, что боги остановили нас.

Восемьдесят четвертый день путешествия.

Туле. «Артемида» снова стоит под защитой скал в заливе. Проверив бронзовый таран и крепость руки в новом положении, тщательно осмотрев деревянный набор корабля, чтобы выяснить, не пострадал ли он от удара, я велел отблагодарить богиню-покровительницу за то, что она позволила нам достигнуть цели путешествия.

Я принес жертву Посейдону, бросив в море две амфоры, и велел жечь благовония перед статуей Артемиды целый день.

Я спросил у Левка, какой держать курс, и он показал на восход со словами:

— Сканны! Берги! Нориго! Ба-Алтия, А-баало! — Лоцман извлек кусочек желтого янтаря и указал на свои меховые одежды.

Я пытался расспросить Левка про Танаис, но он не понял меня. Удовлетворив свою жажду знаний и насладившись созерцанием Трона Солнца, пора приступать к выполнению поручения торговцев Массалии. Окажусь ли я на высоте?

— Отплывать надо завтра, — сказал Левк. — Поднимается ветер из Страны мертвых!

Восемьдесят шестой день путешествия. В море. У меня по-прежнему перед глазами острова в виде кубов и высокие белые конусы.

Гребцы отдыхают, нас несет ветер и подталкивают в корму огромные волны. Нос режет пенистые барашки волн. Теперь путь нам указывает стрела Артемиды. Откроет ли она нам тайну дороги в Танаис и позволит ли вернуться в Массалию вокруг обитаемого Мира?

Восемьдесят седьмой день. В море. Та же погода, та же скорость. Работают только кормчие. Гребцы спят или играют в кости. Некоторые вернулись к привычным, на время прерванным занятиям. Бриар плетет сеть, Агафон нанизывает на нитку ракушки — получится красивое ожерелье. Ксенон полирует найденные в Туле камушки. Я иногда прислушиваюсь к их разговорам они гордятся тем, что увидели бесконечный день, но не понимают, как я догадался о его существовании. Их волнует загадка «морского легкого» и замерзшего моря. Меня мучит неизвестность. Что лежит за замерзшим морем? Мне едва удалось разглядеть льды, похожие на те, что лежат в Альпах или Авеннионе зимой. Здесь льды устилают море, и жизнь должна быть ужасной, когда наступает бесконечная ночь. Тщетно пытаясь расспросить Левка, я почувствовал, что это запретная тема — об этом говорят со страхом из боязни навлечь гнев богов. Здесь — царство бога Медведя и бога Тюленя, где никто не решается плавать.

Девяностый день. В море. Мне не терпится снова увидеть землю. Левк рассказал, как прекрасна его страна сплошных лесов, глубоких заливов, озер и льдов. Но янтарь Ба-Алтиса добывают дальше к полудню. Левк хочет, — чтобы мы доставили его домой, хотя нам выгодней идти в сторону так называемого Царского моря, откуда, судя по нарисованной мною карте, открывается путь на Танаис.

Девяносто третий день. В море. Прямо по курсу — горы, покрытые сверкающим снегом. Их подножие уходит в Океан, а на склонах растут темные и светлые леса.

Левк ликует. Он приказывает поставить весла, будто распоряжается на собственном судне.

Ветер стихает по мере приближения к суше. Стоит чудесная погода, хотя изредка тяжелые тучи закрывают небо и извергают на нас потоки дождя.

Нос «Артемиды» устремлен прямо в узкий залив, похожий на горную реку, хотя здесь нет течения.

Люди радуются возможности грести в спокойной воде. Здесь очень глубоко, и они стараются работать без единой ошибки, опуская лопасти весел параллельно воде и погружая их в воду, не сбиваясь с четкого ритма. Пусть сканны увидят, на что способны мореходы-массалиоты!

Я приказываю идти полным ходом, чтобы показать Левку и его друзьям, которые движутся нам навстречу на судах с высокими носом и кормой, что мой корабль может лететь так же стремительно, как стрела Артемиды.

Сканны вступают в соревнование с нами, и я любуюсь их удлиненными и низко сидящими на воде судами. Доски на их бортах находят друг на друга, как черепица на крыше. Венитаф гордится тем, что подсказал мне очертания «Артемиды»: эллинам удалось улучшить и без того отличные корабли варваров.

«Артемида» выходит из гонок победительницей, но нос преследующего нас судна почти касается нашей кормы — вытесанная из дерева голова дракона словно пытается ухватить нас широко разверстой пастью.

Левка приветствуют родные и друзья, нас встречают как дорогих гостей. Я приятно удивлен благородным видом этих светловолосых варваров — они заплетают волосы в одну косу, и она свисает по левую сторону головы. Варвары высокорослы. На них короткие плащи из бурой шерсти, перетянутые в талии поясом, и штаны. На ногах — кожаные башмаки с загнутыми мысами. Я успел подметить все эти детали до того, как спустился на берег, где нас ожидала толпа людей, высыпавших из хижин. Над их крытыми мхом или травой островерхими крышами курится дым.

Вечер. Солнце спряталось за горы, отделяющие нас от Океана, но лед на их вершинах по-прежнему освещен его лучами.

Царь и царица сканнов пригласили всех в длинный деревянный дом, где днем и ночью пылают два костра, разведенных на уложенных под отверстиями в крыше каменных плитах.

Угощение состояло из самых разнообразных рыб — вареных, сырых, копченых, сушеных, запеченных на раскаленных углях. Служанки поливали их сливками и ставили тарелки перед нами. На огромном круглом блюде из светлого дерева принесли зверя, похожего на нашего оленя. Это — северный олень, который заменяет здесь быков и коров. В конце пира подали сыры, изготовленные из оленьего молока и завернутые в листья орешника.

У этого народа принято пить чистый мед, не разбавляя его ячменным настоем, как это делают бритты.

Я угостил их вином. С «Артемиды» принесли по амфоре каждого сорта имеющегося у нас вина. Эти варвары никогда не пробовали его. Они быстро опьянели и не на шутку схватились между собой. Самые молодые, не обращая внимания на женщин и детей, обнажили мечи и принялись сражаться друг с другом, защищаясь только деревянными щитами, которые они обычно вешают на борта своих судов. Царь заставил их надеть кожаные шлемы. Через некоторое время часть бойцов лежала на земле, обливаясь кровью. Левк шепнул мне, что погибшие в сражениях попадают в Страну блаженного счастья. Их хоронят в судне, а сверху насыпают громадный холм из земли и камней, и они отправляются в Страну мертвых по ту сторону Земли, чтобы присоединиться к героям, не вернувшимся из путешествия к жилищу Солнца [76].

Эти слова смутили меня больше, чем зрелище битвы и крови, ибо я подумал, что самые храбрые из этих варваров пускались в Океан на поиск новых земель с большей верой, чем я.

Наконец сражение прекратилось. Девушки оказали помощь раненым, оспаривая эту честь друг у друга.

Что случится, если этот мужественный и воинственный народ отправится на завоевание Ойкумены? Сможем ли мы противопоставить их воинственности достаточно мужества или нам придется склонить голову?

Завтра мы оставляем Левка среди своих и снова уходим в море. Нас будет сопровождать бергский [77] лоцман. Он спасся, когда бергское судно разбилось о скалы у входа в тот узкий залив, в глубине которого мы стоим. Он счастлив, что наконец может вернуться домой. Спастись удалось только ему. Этого высокого человека с рыжей шевелюрой и длинными усами с опущенными вниз концами зовут Бьярни, что на его языке означает «Медведь» [78]. Гребцы прозвали его за рыжий цвет волос Эритром. Мы меняем Левка на Эритра[27]! Гребец Эритр протестует, он не хочет, чтобы их путали.

Мы покидаем сканнских друзей, хотя девушкам понравилось прогуливаться в обнимку с Захаром-предприимчивым и Мелибеем-соблазнителем.

Венитаф договорился об обмене шкур белого и бурого медведя, моржового клыка и меха нутрии на вино и кораллы. Пора подумать о моих хозяевах, массалийских торговцах, щедрых и скаредных одновременно. Я охлаждаю коммерческий пыл Венитафа, поскольку хочу привезти янтарь и олово, если не удастся отыскать дорогу на Танаис. Гребцы покупают медвежьи шкуры — на них тепло спать. «Артемида» напоминает теперь варварское судно! Сканны не хотят брать в обмен драхмы и оболы — им неизвестны греческие монеты, и я выплачиваю гребцам аванс амфорами с вином, но ограничиваю их аппетиты, намекая, как грустно будет плыть домой, если нечего будет пить. Эвпалин из Агаты оказался самым удачливым: он получил две медвежьих шкуры, белую и бурую, за небольшое ожерелье из бусинок синего стекла!

Носовое помещение напоминает скифский дворец!

Девяносто шестой день. В море. Нас вывел из залива сканнов Бьярни. Я отблагодарил Левка за услуги. Он надеялся получить вино и мед. Кошелек с оболами был ему явно не нужен, но жена его заявила, что сделает из монет прекрасное ожерелье. Подаренная в придачу веточка красного полированного коралла вызвала ее восхищение.

Мы принесли жертву местному Посейдону, Тору, богу грома и стихий. На берегу был заколот олень. Чтобы не нанести обиды Артемиде, ее бронзовую статую украсили венками из голубых цветков льна и анемонов.

Царь снабдил нас огромной корзиной мелких зеленых и кислых яблок: они, по его словам, помогают от морской болезни.

Вечер. Длинные волны раскачивают «Артемиду». Дует легкий встречный ветер. Я велел опустить все весла, а рей уложить на палубу.

Бьярни ведет нас среди множества островов по протокам, то ли проливам, то ли глубоким заливам. Под защитой скал вода гладкая, как в Лакидоне вечером, когда стоит тихая погода.

Страшно, если мы не успеем выбраться из этого лабиринта и по нему придется плыть ночью.

Девяносто седьмой день. Среди бергов. Я попросил Бьярни указать нам надежную стоянку, чтобы дать отдохнуть гребцам. Он предложил остановиться в глубине широкого залива, вход в который преграждает группа островов. Этот залив в стране бергов окружают высокие горы со снежными вершинами и склонами, поросшими сумрачными лесами. Слово «берг», похоже, означает «горы».

Бьярни тут же сошел на сушу, чтобы сообщить о своем возвращении и разузнать, не спаслись ли его спутники.

Полюбоваться «Артемидой», чей нос навис над серым песком, сбежались любопытные ребятишки. Они хотели взобраться по сходне на борт. Венитаф выбрал одного из них, взял на руки и, к великому разочарованию других, отнес внутрь корабля. Когда малыш появился снова, крики разочарования сменились воплями восхищения. Счастливый избранник принялся делиться с друзьями хлебом, сухарями и обломками коралла, которые дал ему Венитаф. Ребенок протянул ему бусинку пахучего янтаря, висевшую у него на шее, но Венитаф отказался, пояснив, что родители будут недовольны, если тот вернется домой без украшения.

Надо отметить, что дети и моряки всегда находят общий язык. Объясниться им помогают несколько слов и красноречивые жесты.

Ребенок сказал своему новому другу, что у его отца много янтарных бусинок, и Венитаф предложил проводить его домой.

Теперь я знаю, что янтарь в великом множестве водится на островах и берегах Ба-Алтиса и что некоторые островитяне продают его побережным гутонам для разведения костров!

Девяносто восьмой день путешествия. Среди бергов. Я снова удивил варваров, воткнув свой гномон в песок и довольно долго наблюдая за движением волн.

Я рассчитал, что здесь отношения чисел такие же, как и в Стране синих людей.

Берги занимаются охотой и рыбной ловлей. Выращивают немного ржи и ячменя. Женщины собирают дикие плоды — землянику и фиолетовые ягоды, похожие на плоды мирта. Дети мажут ими лицо и тогда походят на синих людей.

Сегодня я дополнял свою карту записанными мною сведениями и расстояниями. Мне не удалось выяснить, находятся ли страны сканнов и бергов на большом острове или их земли соединены с Европой где-то в гиперборейских краях. На закат от стран бриттов, сканнов, и бергов лежит море таких же больших размеров, как Внутреннее, и оно тоже часть Океана. Мне понятно, что и Ба-Алтис — или Внутреннее море, или громадный» залив, но удастся ли мне выполнить требование архонтов Маосалии и найти проход к Элладе и Понту?

Мы возвращаемся с пира у царя бергов — таков местный обычай: приглашаются все мореплаватели.

Что будет, если мы решимся осесть здесь надолго? Превратимся ли мы во врагов и настроим крепостных укреплений, как это сделали массалио-ты, защищаясь от салиев и лигиев? А ведь Протиса Эвксена тоже приглашали на пир!

Желание разузнать, где расположен Янтарный остров и есть ли отсюда проход в Танаис, помешали мне насладиться едой.

Жаль, что я не могу уже сейчас отправиться в Массалию с абсолютной уверенностью в своей правоте и небольшим грузом янтаря! Это письмо, лежащее в моей каюте, весит больше, чем весь янтарь Ба-Алтиса и все олово Британии! Оно означает для меня рабство, тогда как я мог бы радоваться, проверив истинность чисел! Увы! Торговцам не нужна научная слава, ею не набьешь трюмы корабля.

Девяносто девятый день путешествия. Среди бергов. Я промерил глубину залива — свинец не доставал дна у берега, а в море я отметил глубины в сто оргий и менее. Еще одна тайна этой страны. В Массалии Лакидон мельче залива.

Ни один лоцман не соглашается провести нас в А-баало. Не знаю, как отнестись к этому отказу — то ли это вызов, то ли проявление страха перед пунами [79]. Царь бергов и Бьярни объяснили, по каким проходам можно выйти в Ба-Алтис, но большего мы не добились, несмотря на подаренные вино, коралл и серебряные драхмы.

Я понимаю, что этот гордый народ живет свободно на своих землях и не желает вмешиваться в дела соседей. В одном доме, где нас с Венитафом приняли как дорогих гостей, я заметил на шее молодой женщины эфесский статер с изображением головы Артемиды и оленя. Я показал масса-лийскую монету с такой же головкой. Тогда хозяин вскочил с места, протянул руку в направлении полудня Мира и пояснил жестом: далеко, очень далеко! Может быть, тайна Танаиса прояснится и «Артемида» вернется обратно по следу «Арго» [80]?

Большего мне разузнать не удалось. В полдень отправляемся дальше. Нам просто необходимо отыскать вход в Ба-Алтис и к острову, где янтаря не меньше, чем ракушек на берегах Массалии!

Сотый день путешествия. В море. Радуюсь длинному дню и благодарю Аполлона за его благо словенный свет. Ночью мы не смогли бы идти в этом лабиринте островов, узких заливов и неожиданно возникших проходов.

Несколько раз пришлось возвращаться обратно, так как мы попадали в заливы, принимая их за проливы, ведущие в открытое море. К счастью, стоит великолепная погода, и вода в заливах спокойна.

Мы идем малым ходом в проливе, столь же узком, как тот, что ведет в гавань Доброго источника около Массалии [81], но окруженном горами, поросшими мрачными лесами. Эхо повторяет звуки тамбурина и плеск весел. Над нами кружат многочисленные птицы. Венитаф говорит, что часть птиц обгоняет нас, как бы указуя дорогу в открытое море.

— Идем за ними, они летят в море за рыбой, — предлагает Ксанф.

Птицы стали нашими лоцманами! Чтобы избежать рифов и предательских скал, мне понадобился орлиный взгляд моего друга, который не потерял остроты зрения, возясь с числами и папирусами.

Мы разошлись с низко сидящим бергским кораблем. Его нос украшала ужасная змеиная голова. Гребцы его приветствовали нас хриплыми криками, а мы ответили громкими воплями.

Они не сбавили хода, но я обратил внимание, что наварх его часто оборачивался в нашу сторону. У корабля было лишь одно рулевое весло с правой стороны.

Сто первый день путешествия. В море. Наконец мы вышли на свободную воду. Но надо по-прежнему смотреть в оба из-за множества скал и островов. Я решил идти вдоль берега, чтобы не пропустить вход в Ба-Алтис, «когда по левую руку гор больше не будет» — так говорил царь бергов.

Вечер. Ветер дует с полуночи и заката. Я велел поднять рей и поставить большой парус и долон. Весла убраны, но скалмы оставлены открытыми.

Солнце зашло. Уже более двух часов, как стемнело. Период солнцестояния миновал, а от Трона Солнца мы удаляемся. Гребцы хотели бы отдохнуть в заливе: им страшно плыть ночью в лабиринте островов. Удовлетворяю их желание, но в моем сердце страха нет, ибо знаю, что солнце взойдет намного раньше, чем они полагают.

Сто второй день путешествия. В одном из заливов страны бергов. Мои люди покусились на жизнь животного, изображенного на фокейских драхмах [82]!

Еще издалека мы услышали крики, а когда приблизились, увидели высоких людей, чьи светлые волосы косицей ниспадали с правой стороны головы. Они сидели в плоскодонных суденышках и колотили веслами по воде! Желая узнать причину столь странного поведения, я велел подойти к ним на веслах.

Люди в лодках гнали к берегу испуганных тюленей. На берегу животных поджидали другие охотники и убивали несчастых палками. Я не мог помешать отдыхающим гребцам вскочить в челнок и присоединиься к бойне.

Когда потные и залитые кровью охотники вернулись на «Артемиду», я упрекнул их в том, что они убивали священное животное ионийской Фокеи. Они омылись в море и, простершись перед статуей Артемиды, долго вымаливали у нее прощение. Киан поджарил тюленье мясо, принесенное Ураном. Похоже на бычье, но с привкусом рыбы. В воздухе носились противные запахи, и я отказался разделить с ними трапезу.

Сто третий день путешествия. Все же и мне пришлось отведать этого мяса! Киан рассмеялся, когда я сказал ему об этом.

Царь бергов, организовавший тюленью охоту, пригласил нас с Венитафом на пир по завершении бойни. Я не стал отказываться от приглашения, надеясь разузнать про янтарь и А-баало, однако мои попытки оказались тщетными. Царь знал только то, что ценный янтарь изредка доставляют из лежащих на полудень стран, и показал мне великолепную полированную бусину, издававшую тонкий аромат.

На обратном пути Венитаф пообещал:

— Уверен, Пифей, что ты заменишь булыжники балласта на подобные бусины. Мой дед утверждал со слов кельтов, что обитатели Страны янтаря разжигают им очаги, ибо не знают ему цены.

Хотя и верю своему другу, но иногда меня пугают подобные слова. Неужели он хочет превратить меня в торговца?

Берги плавают на плоскодонных судах с бортами из тонких светлых, похоже, березовых досок. Доски соединены шпунтами, а не скреплены гвоздями. Я восхищаюсь легкостью этих суденышек, чей нос украшен грубым изображением змеи. На корме завивается спиралью хвост этого отвратительного существа [83].

Сто четвертый день путешествия. Мы снова вышли в море. Холодно, идет дождь, иногда опускается туман. Ветер порывистый и неустойчивый: мне то и дело приходится маневрировать парусами.

В полдень мы отмечаем направление на солнце для уточнения пути в страны Ба-Алтиса.

Сто пятый день путешествия. В глубине залива. Горы стали ниже. Березу сменили сое ны, а на вершинах исчез снег. Мы укрылись на время короткой ночи в заливе, заинтересовавшись красноватыми огнями на берегу.

Местные берги плавят железо по древним рецептам. Они добывают его из какой-то буроватой земли, — которую сушат до тех пор, пока она не заискрится на солнце [84]. Затем роют в земле ямы и разводят в них сильный огонь. С помощью кожаных мехов они раздувают угли очага, а сверху бросают высушенную бурую землю — из нее выплавляется грубое железо, идущее затем в ковку.

Один из них показал, как ищут железо в болотах с помощью палки с магическими свойствами[28] — она скрипит, когда нужная порода прячется под болотным мхом. Они вырывают мох с корнями и извлекают драгоценную землю.

Предводитель бергов был поражен, увидев наши ножи и копья из гибкого железа без единого дефекта.

Сто шестой день путешествия. В море. Сияет солнце. Ветер с заката быстро несет нас к суше, и она может оказаться берегами А-баало.

Горные хребты исчезли на восходе, а земля бергов образует излучину в сторону полудня.

Удастся ли взять лоцмана на нашей ближайшей стоянке?

Сто седьмой день путешествия. В море. Снова приближаемся к обитаемым землям. После полного безлюдия Туле и закованного льдами моря вид судов и людей приятно согревает сердце.

Ветер с заката с силой несет нас вперед. Гребцы отдыхают, приводя корабль в порядок. Я неоднократно замечал, что в хорошую погоду моряки на досуге выбрасывают за борт лишние или бесполезные вещи. Сколько камней, которые выглядели золотистыми, а теперь потускнели, старых перьев, увядших цветков, причудливых кусков дерева, битых гончарных изделий полетело в воду!

Венитаф, поначалу подтрунивавший над гребцами, вскоре сам присоединился к ним.

Полдень. Внимание Бриара, который проверял сегарсы долона, привлек сноп брызг. Ксенон крикнул, что показался кит. У эгинетов быстрый ум и зоркий глаз!

Тут же мы увидели, как к животному рванулось низко сидящее быстрое суденышко бергов. На носу, прижавшись к самой голове змеи, стояли два лучника. Гребцы криками подбадривали себя, а рулевой правого весла задавал такой темп, что их судно превосходило по скорости пентеконтеру. Подойдя на расстояние полета стрелы, лучник выстрелил в кита, и его стрела вонзилась глубоко в черную кожу животного. Кит тут же бросился прочь, и трос, соединявший стрелу и судно, натянулся, как нерв на пределе. Второй лучник также выпустил стрелу, и теперь бергское судно неслось по воде, увлекаемое китом, походя на колесницу Посейдона, запряженную морскими конями. Берги вытравили тросы на всю длину, а один из гребцов с топором на изготовку замер рядом с ними, чтобы перерубить их, если кит уйдет под воду.

Мои гребцы, захваченные зрелищем охоты, умоляли последовать за бергами, чтобы увидеть финал. Еще ни разу они не гребли с таким воодушевлением! «Артемида» мало-помалу настигла морскую упряжку.

Сегодня вечером придется есть китовое мясо! Берги пригласили нас к себе. Какой вкус будет у массалийского вина, если им придется запивать эдакое мясо? Я попросил Киана приготовить мне блюдо из сушеной рыбы или наловить свежей во время пира, чтобы я смог насытиться по возвращении на «Артемиду».

Я записал чудовищные размеры животного — оно почти равно длине «Артемиды», но, похоже, шире ее. Лучник, выстреливший первым, горд тем, что пронзил сердце кита в момент, когда суденышко замедлило ход и трос провис. В награду ему отдали кусок огромнейшей печени. Я не смог удержать съеденное, но, к счастью, никто не заметил моего позора. Вечером я пригласил к себе в каюту Венитафа, обоих келевстов, и мы наслаждались свежей рыбой, приправленной травами с гор Харсиса. Я велел открыть маленькую амфору светлого вина и теперь чувствую себя значительно лучше.

Варварство может иногда проявляться и в кулинарии.

Сто десятый день путешествия. В море. Соблазнившись вином, а не выгодой, один из бергов с охотничьего судна согласился показать нам путь в Страну янтаря. Ему известны проходы между островами, скрывающими выход в Ба-Алтис, и он знает, на каких берегах находят желтый пахучий камень. Венитаф понимает несколько слов из его речи. Лоцмана зовут Тун, и мы его тут же прозвали Тунцом, к великому разочарованию Паламеда: ему жаль расставаться со своим прозвищем.

— Завтра, — сказал Тун, — войдем в море, мы называем его Мен-Тунум.

Мне ясно, речь идет о море, нареченном финикийцами Ба-Алтис, «Царским морем», и я записываю название, произнесенное Тунцом как Ментономон [85].

Сто одиннадцатый день путешествия. Бергский лоцман Тун привел к низкому зеленому острову, где нас радушно встретили его обитатели.

«Артемида» стоит на якоре у берега в морском рукаве, который, похоже, разделяет два острова. Я отмечаю сильное течение то в одну, то в другую сторону — оно напоминает мне Эврип Эвбейский. Поэтому поставил корабль на два якоря и оставил весла в скалмах. Одна половина гребцов несет вахту, а вторая от души веселится на берегу среди варваров.

Тун отвел меня к царю. Судно у него длиннее, а дом выше, чем у остальных. Он угостил меня медом, а я, как и положено, предложил вина. Венитаф сказал, что хорошо понимает обращенную к нему речь, поскольку язык этих варваров близок к языку гутонов и кельтов, а на нем умели говорить еще его деды. Я заметил, что тоже понимаю смысл многих слов. Итак, вернусь в Массалию, изучив три языка, как и подобает любому знатному массалиоту. До сих пор я знал лишь греческий, язык римлян и язык чисел, он же — язык богов. В будущем овладею кельтским и смогу помочь Городу в его порою нелегких отношениях с окружающими варварами.

Сто двенадцатый день путешествия. Вчера вечером, на очередном пиру, мне удалось развязать языки варваров и узнать о янтаре, Ба-Алтисе и Танаисе. Эти варвары пьют, словно прорвы! На их красных лицах опьянение было едва заметно, хотя я велел принести для начала шестнадцать амфор. Наконец-то они разговорились, и сегодня утром я пытаюсь отделить ложь от истины в тех записях, что удалось тайком сделать на восковых табличках. Венитаф помогает и смеется «над моими затруднениями, когда я не понимаю смысла слов, песен, легенд и жестов.

Кем могут быть гиппоподы — так я записал название людей с лошадиными ногами? Или панотисы, люди с громадными ушами, охраняющие, похоже, вход в Танаис?

Всякий раз, когда я пытался выяснить, что имели в виду опьяневшие варвары, они принимались громко хохотать, опрокидывая на грудь содержимое рогов или кубков. Несмотря на рыгание и безудержную икоту собеседников, мне все же удалось выяснить, что речь идет о еще более варварских племенах, нежели они сами. Гиппоподы и панотисы могут ходить по снегу на копытах, широких, как у лошадей, а вечером засыпать прямо на земле, закутавшись в свои громадные уши, словно в накидку!

Гребцы побаиваются, но эллинское любопытство так и подстегивает их. Надо умерить страхи, убедив варваров сказать, что гиппоподы и панотисы не проявляют жестокости и кровожадности.

Один из варваров рассказал о реках, которые ведут к озерам, реках широких, как и морские рукава, но он не смог ответить, пройдет ли там «Артемида». Потом он спросил, смогут ли гребцы нести ее на собственных плечах, как это делают местные племена со своими суденышками.

Имя Ясона ему неизвестно, но в этих местах бытует легенда о корабле, летающем над землей и водой и пришедшем из далекой полуденной страны. Он тайком показал мне очень древнюю милетскую драхму — она относится к тем временам, когда еще не умели делать монеты с рисунком на обеих сторонах.

Меня очень смущает то, что наговорили варвары. Янтарь на недалеких отсюда берегах Ба-Алтиса столь же обычен, как уголь у кузнецов Арсенала! Все показывали мне янтарные бусинки — ими играют дети. Бывает также черный янтарь и серый янтарь, который используют изготовители духов из Смирны, а финикийцы продают его за двойной вес золота. Я близок к цели. За десять амфор вина, кораллы и два кубка с изображением лошади я нанял еще одного лоцмана, он вместе с Тунцом поведет нас в Ба-Алтис и к устью таинственного Танаиса. Этим варварам известен орихалк [86], но они не покрывают им стены своих жилищ. Расплавленным янтарем (без добавки золотой фольги) они пропитывают корпуса своих судов, как мы пропитываем свои суда смолой трезенских или харсисских сосен.

Сто тринадцатый день путешествия. Вошли в Ментономон. Он-то, я подозреваю, и есть Ба-Алтис финикийцев. Мы идем к А-баало. С заката дует легкий ветер, море спокойно, глубина его — едва пятнадцать саженей за пределами пролива.

Вода зеленого цвета, и мои гребцы со вздохами вспоминают о сапфировой синеве Внутреннего моря. Я тоже иногда ощущаю тоску по родным местам и вспоминаю ветер, волнующий море в проливах Малых Стойхад.

Сто четырнадцатый день путешествия. А-баало. Царский остров. Отныне я буду называть его Базилией, чтобы не навлечь беды громким произнесением чародейственных финикийских слов. Гребцы, как сумасшедшие, носятся по затененному соснами берегу, набирая полные корзины янтаря. Тунец и его приятель Эрне смеются над ними. Наблюдая за их суетой, варвары от души веселятся, а царь Базилии (масляное масло!) указывает мне на дым, идущий через крыши домов и пахнущий янтарем. Жители Базилии меняют янтарь у береговых гутонов на сушеную рыбу и льняные ткани. Я замечаю огромные куски янтаря, черного как уголь. Он и горит так же, но у дыма отвратительный запах.

Вечер. Венитаф велел Ксанфу собрать людей, чтобы выбросить в море балласт из круглых булыжников. Теперь его заменят янтарем. Нам помешали варвары, попросив отдать не имеющие для нас никакой ценности камни. Им, на песчаном острове, где нет скал, камни совершенно необходимы.

Размышляю о ценности вещей: желтый янтарь превратился в балласт «Артемиды», а камни с равнины Телина как величайшая ценность перейдут в руки жителей Базилии, и они соорудят из них очаги, выложат ими полы домов или украсят могилы своих предков.

Аромат янтаря слегка пьянит. Он напоминает горьковатый запах льяла. «Артемида» пропитана столь же приятным ароматом, как комната гетеры в квартале Мельников.

Венитаф радуется. Гребцы прикидывают, сколько выручат за янтарь в Массалии. Каждый припрятал в свой сундучок несколько гладких бусин. Меха и духи? «Артемида» превращается в плавучий храм Афродиты! Арист нашел громадный шар серой амбры со стойким терпким запахом и предложил его мне. Я обещаю, что разделю вырученные за него деньги между всеми нами. Так я вознагражу тех, кто согласился отправиться со мной в опасное путешествие… пока еще не завершенное.

Сто пятнадцатый день путешествия. Тунец сказал, что лето в его стране короткое и что вскоре птицы, потянувшись в полуденные края, возвестят о возврате холодов. Похоже, в этом году они наступят раньше. У лебедей и гусей уже можно подметить признаки беспокойства.

Эрне согласен сопровождать меня до Танаиса при условии, что я заставлю гребцов выкладываться в полную силу, чтобы не упустить хорошую погоду. Он не понимает, что я надеюсь вернуться в Массалию по Танаису, и не умеет читать карту. Он лишь повторяет то, что уже говорил его царь:

— Смогут ли твои люди перенести корабль к озерам?

Отказываюсь понимать его слова.

В полдень я измерил высоту солнца и рассчитал местонахождение Базилии по отношению к Массалии и Понту Эвксинскому. Гномон вызвал раздражение варваров. Они, к моему великому удивлению, пришли в ярость и пригрозили срубить его, если я не перестану терзать плоть их Богини Земли. Я так и не смог объяснить им своих действий.

Пора снова выходить в море. Десять амфор прекрасного напитка успокоили разгоряченные сердца варваров. Гребцы тоскливыми взглядами проводили это вино: им уже, очевидно, не удастся отведать его до Майнаки, если нам придется возвращаться этим же путем.

По отношению к экватору Мира мы находимся на уровне Страны синих людей, но удалились к восходу на расстояние, примерно равное расстоянию между Сицилией и Родосом или даже Кипром.

Переношу полученные сведения на карту. Здесь страну сканнов называют Нориго, что можно перевести как Полуночная земля или остров. Мне так и не удалось выяснить, остров это или материк, поскольку варвары говорят о море, простирающемся до круга, где летом в колесницу Солнца запрягают лишь белых лошадей. Остров это или полуостров [87]? У меня нет времени — и, к сожалению, приказа тимухов! — выяснить это самому. Мне ведено искать пролив, которым прошел Ясон.

Сто шестнадцатый день путешествия. В море. Тун и Эрне заявили, что понадобится около декады на разведку пролива, который может вывести меня в Понт через страну скифов, но они не хотят следовать со мной до конца.

Сто восемнадцатый день путешествия. Идем вдоль низкого берега, поросшего лесом. Здесь часто встречается янтарь — его собирают кимры и гутоны. Венитаф набрал много янтаря на берегу во время одной из стоянок. Эти места плотно заселены. В глубине залива в море впадает большая река, но нам надо найти дальше к восходу другую реку, именуемую Туна или Дуна [88]; это близко по звучанию к Танаис.

Сто двадцатый день путешествия. Панотисы и гиппоподы существуют. Я понял, почему их так зовут — эти светловолосые и голубоглазые варвары со вздернутыми носами носят престранную накидку. Это — цельный кусок коричневой грубошерстной ткани в виде капюшона, разрезанный надвое от шеи до самых пят. В эти широкие полосы ткани они заворачивают свое голое тело, не снимая капюшона, и кажется, что одеянием им служат два огромнейших уха! Внешний вид этих варваров вызывает насмешки бергов. Понимаю их, но не одобряю. Их же называют и «Лошадиными ногами», я записал это имя по-гречески — гиппоподы. Мне приходилось видеть в их хижинах обувь с подметкой, изготовленной из удлиненной дощечки или образующей сетку, сплетенную из тонких березовых веточек. Варвары ходят в этой обуви по снегу, который покрывает здесь землю три четверти года.

Мне кажется, что люди бездумно насмехаются над себе подобными. Если вид этих варваров может показаться необычным, то только потому, что они одеваются удобно и в соответствии с климатом своей страны. Если бы у гоплитов Ксенофонта были такие же обувь и накидки, они бы меньше страдали от холода и снега при переходе гор в стране кардуков.

Эти гиппоподы-панотисы, чей язык понять никак невозможно, похоже, относятся к скифским племенам. У них мягкие нравы, и они живут, получая все необходимое от животных, напоминающих оленя рогами и быка телом[29]. Жаль, что прошло время Элафеболий — мы бы принесли в жертву Артемиде двух самых прекрасных из этих гиперборейских оленей, совершив ритуальный обход вокруг алтаря. И избежали бы затруднений, как в Массалии, куда оленей попеременно доставляют то из Кирна, то из Родоса. Олени стали редкостью, и кельты ревниво их охраняют.

Варвары угостили нас молоком и сыром. Я хотел дать им вина, однако они отказались — его вкус им непривычен. Их заинтересовал лишь красный коралл, но восхищение они выказывали только улыбками и покачиваниями головы. Их предводитель подарил мне шкуры животных и их ветвистые рога.

Здесь в море впадает огромная река. На языке варваров ее название звучит как Туна или Дуна. Оно похоже на нужный мне Танаис. Неужели меня ждет успех?

Сто двадцать третий день путешествия. По Танаису. Гребцы изнемогают судно идет против течения. Оно почти незаметно в открытом море, а затем становится столь же сильным, как течение Родана в Телине. Ксанф сообщил, что его друзья выбились из сил. Я долго добивался от Тунца и Эрне, а также от предводителей панотисов ответа на вопрос, река ли это. Похоже, далеко у ее истоков лежат истоки другой реки, которая течет на полудень к морю. Панотисы пользуются лодками из шкур. В далекие времена сюда на деревянных судах приплыли черноволосые люди с черными бородами (предводитель показал на мою бороду, отросшую у меня за время плавания). То были или соратники Ясона, или милетцы. Поскольку панотисы не носят бороды и светловолосы, ими могли быть только греки. По словам предводителя, это произошло, когда еще был жив его дед. Только так и можно объяснить, как к бергам попала милетская драхма. Значит, по здешним рекам можно добраться до Понта, но, видимо, морского прохода тут нет, да и «Артемида» не приспособлена для подобного путешествия. Это не «Арго», мой корабль куда тяжелее.

Он добавляет, кроме того, что по возвращении из тех краев обошел всю береговую линию Европы от Гадир до Танаиса.

Страбон

Сто двадцать пятый день путешествия. Я отказался от попытки пройти дальше. Тимухи будут разочарованы, но, надеюсь, не разгневаются на меня. Удовлетворят ли их добытые мной сведения? Поймут ли они, что их замысел невозможно выполнить? Такой Европу сделали боги. Думаю, что ошибаются не только полководцы Александра, но и великий Аристотель, утверждая, будто Каспийское море сообщается с гиперборейским Океаном.

Я наконец выяснил смысл названия «панотис» — Тунец сказал, что скифы зовут их «ост» или «осты», что означает «люди с восхода». Я их буду называть остийцами.

Сто двадцать седьмой день путешествия. Идем обратно. Солнце укрыто густыми тучами. С неба сыплет дождь. Море серое. Ветер налетает порывами. Гребцы подбадривают себя песней.

Сто тридцать первый день путешествия. На Базилии. Варвары набрали полные корзины янтаря, чтобы продать нам, если мы будем возвращаться той же дорогой. В обмен они хотят получить вино. Мои гребцы не против, но опасаются, что вина не хватит на обратную дорогу. Поэтому недовольство проявляют обе стороны — по мнению некоторых гребцов (они уже делят будущие доходы!), я даю слишком много вина варварам, а получаю слишком мало янтаря. Коммерция одновременно и лучшее и худшее из занятий.

Мы расстаемся с Туном и Эрне. К их разочарованию, расплачиваюсь оболами: они рассчитывали на вино. Я удовлетворяю их, добавив коралл и кусок пурпурной ткани, покрывавшей мое ложе.

Сто тридцать третий день путешествия. Гребцам но терпится вернуться в Массалию. Их пьянит запах янтаря. Всех охватило тоскливое настроение из-за серого неба и холода. Унынию поддался даже всегда веселый Венитаф.

Полдень. В море. Обманчивое течение заставило нас не медля отправиться в путь, а теперь мы боремся с другим течением в проливе. Поставил оба носовых якоря. Они плохо держат — дно илистое. Наши взоры обращены на полудень.

Сто тридцать четвертый день путешествия.

В море. Нам удалось выйти из Ментономона. Перед расставанием Тунец посоветовал сделать остановку на Священном острове [90], где гутоны возвели храм богу моря. Мы должны заметить остров с полуденной стороны. Затем надо дождаться ветров, дующих с восхода, которые помогут добраться до Кантия, если моя карта верна.

Сто тридцать шестой день путешествия. Порт Священного острова. Высокие отвесные скалы красного, черного, желтого, зеленого цвета выглядят устрашающе. Мы принесли жертву Посейдону в храме варваров, посвященном богу моря. У нас кончаются запасы вина. Неизвестно кем предупрежденные гутоны приготовили нам янтарь — они хотели получить равняй вес вином или кораллами! Подозреваю, что здесь побывали пуны. Я обменял лишь одну амфору, то есть на один талант по весу. Венитаф снова весел, он представляет себе, какие лица были бы у варваров, узнай они, что за балласт у «Артемиды».

Сто тридцать седьмой день путешествия. В море. Я благодарю Посейдона поднялся ветер с восхода. Холодно, но небо чистое. Мне удалось рассчитать высоту стояния солнца. Почти такая же была в устье Тамесиса. Велю кормчим держать курс по направлению волн и по положению солнца в полдень. Большой парус надут, шкоты звенят, как струны лиры. Долон приподнимает нос судна над пенными гребнями.

На борту «Артемиды» снова весело. Люди знают, мы возвращаемся домой, говорят о Массалии, о янтаре, словно забыли, что нам еще предстоит миновать Геракловы Столпы.

Сто тридцать девятый день путешествия. Появление белых скал Британии встречено приветственными криками.

Я снова переживаю прошлое, вспоминая, что много дней назад миновал эти проливы по дороге к Трону Солнца, который мне посчастливилось увидеть собственными глазами. От всей души благодарю Аполлона и его Сестру за то, что мне в течение целого дня довелось созерцать божественную колесницу, запряженную белыми лошадьми, но стрела нашей покровительницы Артемиды напоминает о замерзшем море и его ужасах. Боги позволили нам лишь чуть-чуть приподнять завесу над их тайнами.

Сто сороковой день путешествия. Кантии.

Нас встречает та же бухта. Царь узнает наш корабль и поднимается на борт со своей златоволосой дочерью, той, что стояла на страже моего сна. Я смущен присутствием этой девушки и улыбками Венитафа. И не знаю, что сказать. «Артемида» пропитана ароматом янтаря. Решив одарить им царя и его дочь, посылаю Афанасия-массалиота отобрать лучшие бусины из запаса самых красивых камней. Афанасий возвращается с корзиной, наполненной блестящим желтым янтарем. Щедрый подарок даже в этих странах. Мне кажется, что я не прав, предлагая такой дар девушке, с которой завтра придется расстаться.

— Пифей, — шепчет мне Венитаф, — тебе ведомы тайны Солнца, но ты совсем не знаешь, как себя вести с юными британскими царевнами. Разве не видишь, что зажег ее сердце? Ей не нужен твой янтарь, ей нужен ты сам. Не терзай ее сверх меры.

Мой друг прав. Надо быстрее уходить из Кантия. Ветер с восхода дует с прежней силой. Приказываю сняться с якорей, как только царь с дочерью ступают на сушу.

Сто сорок первый день путешествия. В море. Гребцы удивлены моим поведением и жалеют, что не провели ночь на берегу.

Луна высвечивает белую линию скал. Ветер дует ровно. Завтра прибудем в Иктис, где я обменяю некоторое количество янтаря на более тяжелое олово, чтобы уравновесить корабль.

Сто сорок третий день путешествия. Иктис. Вечер. Как только Солнечное Колесо показалось в проливе Иктиса, от берега отчалила лодка и поспешно направилась к нам. У сидевшего в ней Карнута был мрачный вид. Приветствия Венитафа не разгладили морщин на его лице.

— Пифей, — обратился он ко мне, — в Ротомаге тебя ждет пакет от архонтов Массалии. Он хранится у людей с Секваны.

— Откуда у тебя такие сведения?

— Жители Иктиса доставили туда олово, и им сказали буквально следующее: «Если вам доведется увидеть Иифея с его кораблем, велите ему зайти в Ротомаг за письмом».

Я поблагодарил его и пригласил к себе в каюту, чтобы выпить вина, но он больше ничего не мог добавить.

— Мне хотелось бы взять олова в качестве балласта, — сказал я. — В обмен могу дать янтарь.

— Я доставлю тебе четыре повозки олова, а ты дашь две повозки янтаря.

Я тут же согласился, поскольку у меня из головы не выходили мысли о письме в Ротомаге, хотя можно было и поторговаться.

Зачем делать такой крюк? Впрочем, есть возможность ознакомиться с очертаниями страны кельтов.

— Тебе лучше уйти, Пифей, — сказал Карнут. — Получишь олово и отправляйся в путь, пуны появятся, как только переменится ветер. Их видели в Белерионе и на Уксисаме.

Сто сорок четвертый день путешествия.

Иктис. На заре. Ночью ветер переменился. Карнут доставил груз оловянных окатышей, а я отдал ему причитающийся янтарь. Я разместил корзины с серым металлом ближе к корме, чтобы улучшить посадку корабля. Разница в весе огромна — не менее пятидесяти или шестидесяти талантов.

Карнут объяснил, как удобнее добраться до Ротомага. Ветер у нас будет с берега и немного в корму. Тяжкое испытание для людей и корабля.

Полдень. В море. Скалы Британии тают в тумане. Ветер ровный, но сзади набегают неторопливые волны и сильно раскачивают «Артемиду». Я велел закрыть скалмы. Кормчие отдыхают через каждые два часа. Мы с Венитафом заменяем их на это время.

Жаль идти вспять за письмом, содержание которого наверняка не сулит ничего приятного. Я должен забрать его у некоего Дивика, совершенно мне не знакомого. Венитаф полагает, что он связан с тимухами, заправляющими торговлей оловом.

Сто сорок пятый день путешествия. В устье Секваны близ Ротомага. Воды Океана понесли нас против течения, и мы смогли на веслах добраться до города торговцев оловом. Как и жители Корбилона, они переправляют его в Массалию по рекам и дорогам страны кельтов.

Вечер. Я буквально трясусь от ярости, и только Венитафу удается немного меня успокоить. Сворачиваю и разворачиваю свиток, присланный тимухами. Я переписал этот треклятый текст, чтобы те, кто прочтет его, разделили бы со мной возмущение.

«Привет Пифею, если ему доведется прочесть наше послание после того, как он насладился зрелищем Трона Солнца и возвращается в Массалию вдоль кельтских и иберийских берегов.

Если ты читаешь эти строки, Пифей, значит, ты не смог отыскать дорогу на Танаис, открытую славным Ясоном критянам и милетцам. Мы, тимухи Массалии, с одобрения наших многоуважаемых архонтов, сообщаем, что не порицаем тебя, поскольку могло случиться, что, несмотря на свои достоинства и мужество, ты был не в силах преодолеть заслона враждебных варваров или твой корабль не смог пройти тем путем. Нам остается только сожалеть об этом, ибо твои опыты и доказательство твоей научной правоты не принесут нам полного удовлетворения.

Наш город, чье могущество зиждется на торговле, переживает сейчас трудные времена, поскольку Внутреннее море не обеспечивает нас новыми рынками и не дает возможности возвеличить Массалию. Перед нашими эллинскими и азиатскими собратьями, как, например, Александрией Египетской [91], открываются дороги в Индию и Эритрею.

Наш соперник Карфаген, самый могущественный город в Африке, захватил Геракловы Столпы и переименовал их в Мелькартовы. Нам же, если ты не отыскал путь в гиперборейские страны, остается торговать со все более и более наглеющими кельтами и с нашими обычными партнерами, чьи богатства тают, — вскоре они не смогут покупать наши вина, наши вазы, наше масло, а тем более наши кораллы и гранаты.

Мы думаем, что ты смог бы рассчитаться с нами за свое дорогостоящее путешествие, привезя полный трюм янтаря и олова, с тем чтобы твоя слава математика не обошлась в слишком разорительную для нашего Казначейства сумму.

Мы желаем тебе счастливо миновать Столпы и не попасть в руки пунов, ибо эскадры Массалии не смогут прийти на выручку. Им хватает хлопот с лигиями.

Эвтимен вернулся в Лакидон. Повсюду в Ливии он натыкался на колонии Карфагена, но ему удалось уйти от пунов. Он не привез ни золота, ни слоновой кости. Его трюмы пусты, а гребцы рассчитывают на твои янтарь и олово, чтобы ты расплатился с ними за труды.

Пусть наш союзник Рим сокрушит силы Карфагена! Тогда твое мужество будет вознаграждено, а мы сможем мирно воспользоваться твоими знаниями».

Дивик произнес жестокие слова:

— Мы, торговцы, будем по-прежнему служить Массалии, а наша корпорация не разорится. Чем могу помочь тебе?

— Ничем, — ответил я. — Сообщи хозяевам, что мои трюмы набиты янтарем и оловом, что моя голова полна новыми знаниями, а сердце исполнено признательности к тем, кто позволил мне стать философом и математиком, достойным родного Города. Пусть твое послание опередит меня!

Я покинул дом торговца, не глянув на него. Он так и не понял почему.

Сто сорок шестой день путешествия. В море. Гребцы не подозревают о моем гневе. Им отдан приказ грести, чтобы быстрее вернуться в Лакидон, а надежда на скорое возвращение даже ценой страданий и крови не гасит их радости.

Сто пятидесятый день путешествия. Вблизи Уксисамы. Мы отдыхали целую ночь в заливе страны абринков. Посягнув на положенные гребцам порции, я заплатил за олово вином. Надеюсь, я отблагодарю им моих «любимых» торгашей…

Сюда привозят олово с каких-то островов, расположенных к закату от Белериона. Поэтому я дал им название Касситериды («Оловянные»!). Стоит ли приставать к берегу в Корбилоне? Только в случае крайней необходимости, поскольку наступает сезон плохой погоды. И надо подумать об отдыхе гребцов.

Сто пятьдесят первый день путешествия.

В море. Я не сдержал обещания, данного Иоалле. Мы прошли мимо Кабайона без остановки. Поскольку ветер дует с заката, мы зайдем в Корбилон, который отыщу по указаниям намнетов, друзей Венитафа. Неужели и там меня ждет письмо от тимухов Массалии?

Сто пятьдесят второй день путешествия. Корбилон. Прекрасный город, построенный по подобию кельтских городов. Его окружают стены, возведенные из леса и камня. Дома каменные, а крыши крыты соломой. Царь Корбилона знал о нашем путешествии со слов жителей Кабайона. Мы одарили его янтарем. Гостеприимный царь хотел задержать нас на несколько дней, чтобы выслушать рассказ о наших странствиях. Он уверяет, что Массалия может гордиться нами, но ничего не знает о лежащем у меня в каюте свитке. Дорога на Танаис мало его волнует — разве у нас нет Лигера и Родана, чтобы добраться до Массалии, минуя Столпы? Плоты из бычьих шкур надежны, а веллавы — погонщики мулов честны. Он считает, что наше путешествие имеет лишь познавательное значение. Его очень интересуют Трон Солнца и Туле. Описание панотисов и гиппоподов развеселило его.

Сто пятьдесят третий день путешествия. Корбилон. Мы намерены воспользоваться течением вод, уходящих в Океан, и прощаемся с царем. Он опечален нашим отъездом и вырвал у нас обещание вернуться. Царь жаждет эллинских знаний и готов засыпать нас подарками, но я принимаю лишь плоское золотое кольцо и кусок льняной ткани, чтобы покрыть ложе. Венитаф получил прекрасный пояс с золотыми бляшками. Я разрешил гребцам погрузить бочку ячменного пива, доставленную царским управляющим.

Сто пятьдесят четвертый день путешествия.

В море. Гребцы хорошо отдохнули. Рыбаки Корбилона, которые вернулись из открытого моря, сообщили, что над Океаном дует ветер с полуночи и восхода. Они заметили, что в это время года подобное случается редко. Поэтому я велел как можно быстрее выходить в Океан. Гребцы работают не щадя сил и радуются, видя, как мимо «Артемиды» проносятся берега реки.

Полдень. Я велел поставить паруса. Ровный ветер. Чистое небо. На мой взгляд, слишком чистое. Знаю, что у пунов есть Приют гребцов — они называют его Миноя на своем варварском языке — между Лигером и Гарумной [92]. Не хотелось бы столкнуться с ними. Пуны, наверное, подозревают о нашем путешествии, последний отрезок пути мимо Иберии и через Столпы крайне опасен.

Ветер позволяет убрать весла. Океан перестал быть зеленым и напоминает цветом Внутреннее море. Гребцы счастливы. Я завидую им. Я должен хранить на лице улыбку, тогда как проклятый свиток в каюте наполняет сердце гневом.

— Ты не прав, Пифей, — успокаивает меня Венитаф, — с тобой числа, и боги возлюбили тебя. Что тебе разочарование массалийских тимухов? О них забудут, и наши правнуки не будут знать даже их имен, тогда как твое имя и имя Эвтимена высекут на камне. Ты похож на человека, спускающегося в свою пещеру после того, как созерцал Солнце в сиянии его славы. Окружающие не верят его словам, ведь они видят лишь обманчивые тени, но прав он, поскольку ему открылась истина [93].

Мой друг судит верно. Мне стыдно, что на какое-то мгновение поверил, будто его интересует лишь выгода. Мой добрый Венитаф, ты — лучший утешитель и еще понадобишься мне в Массалии.

Киан вместе с Титиром готовят обед из свежего мяса, купленного в Корбилоне. Они жарят его на углях и щедро поливают растопленным сливочным маслом. У нас есть и свежий хлеб, испеченный по рецепту намнетов. Это лепешки из едва подошедшего ржаного теста. Я решил, что мы устроим обед в проходе. Будут присутствовать все, кроме двух марсовых (Кельта и Бриара) и кормчих. Надо обратиться к гребцам с просьбой приложить последние усилия, чтобы пройти Столпы.

Сначала мы как можно дальше уйдем к закату. Не надо бояться, что Иберийские горы исчезнут из виду. Ведь все уже привыкли к открытому Океану, окружающему Туле. Когда я сочту, что мы оказались на уровне Столпов, мы воспользуемся ветром с заката, который постоянно дует в этих местах, и проскочим ночью по самой середине течения между Кальпой и Абилой на всех парусах в момент, когда вода стремительно понесет нас в нужном направлении.

В Майнаку заходить не будем. У нас достаточно воды и провизии, чтобы держаться все время в открытом море. Я разрешаю людям удить рыбу, как они делали на пути к Трону Солнца. Опять появились голубые рыбы.

Надо избежать встречи с пунами. Запах янтаря сведет их с ума, и мы потеряем все наши богатства.

Все посуровели и едят молча, каждый сидя на своей скамье. Венитаф и я устроились на сложенных подушках. Титир и Киан разносят еду. Они передают по рядам кубки, наполненные родским вином. Его хватит до самой Массалии. Ячменное пиво бродит в своей бочке, но его горький запах никого не привлекает. Тишину нарушают лишь плеск волн и потрескивание дерева. Световые люки и ткань убраны. Солнце освещает проход то слева, то справа в зависимости от качки. Наступила минута взаимного доверия — я смогу взглянуть в лицо архонтам.

Только облака по левому борту выдают присутствие суши. Мы зависим от милости Океана. Пора вспомнить о богах. Я велю помолиться Посейдону. Каждый должен налить воды на дно кубка и сказать: «Спасибо тебе, о бог морей, могущественный Посейдон, за то, что ты позволил нам найти обратный путь. Мы просим тебя о попутном ветре, мы должны быть быстрее, чем поклонники Молоха, ведь они меньше поклоняются тебе».

В сердце своем я обращаю молитву к Афине, чтобы она внушила архонтам и тимухам мудрость понимания моих трудов и сдержанность в проявлении гнева из-за того, что невозможно проложить торговые пути через Танаис и Понт Эвксинский.

Сто пятьдесят девятый день путешествия.

В море. Бона с. Я рассчитал, что должен находиться на уровне Гадеса, но, судя по нашему курсу и моей карте, мы удалились от берега к закату не менее, чем на двести пятьдесят стадиев. Неподвижность корабля позволила мне рассчитать высоту стояния солнца в полдень.

Тяжелые белые и серые облака на горизонте бесконечного Океана, похоже, предвещают ветер. Я надеюсь на это.

Ночь. Не могу писать. Делаю заметки на восковых табличках. Свиток папируса лежит в своем бронзовом пристанище [94]. Перепишу свои заметки туда, как только смогу.

После ливня в момент захода солнца вдруг поднялся сильный благоприятный ветер, и я велел поставить только долон. Большой парус убран, а рей лежит на палубе, прихваченный тросами. Я приказал установить манжеты и закрыть люки.

На акростолии растянут небольшой тент, он прочно привязан к кольцам и укрывает кормчих от непогоды. Мы с Венитафом облачились в накидки с капюшонами.

Гребцы спят и едят в проходе. Весла, рангоут и багаж — все закреплено. В бурю нас несет вперед только долон. Я рассчитываю скорость и надеюсь вскоре приблизиться к Столпам! Мы должны различить Иберийские горы завтра утром на заре. Похоже, Посейдон решил укрыть нас от чужих глаз завесой из волн, пены, дождя и тумана. Мы должны воспользоваться этим.

Сто шестьдесят первый день путешествия.

Около Столпов. Очень сильный ветер с заката. Долон изорван в клочья. В разгар бури ночью пришлось ставить новый парус. Кельт и Бриар показали все свое мастерство. Они пропустили шкоты в сегарсы, привязали долон к маленькому рею, словно стояли на берегу Лакидона, а не на палубе под дождем и леденящим ветром. Сейчас они спят, напившись вина с медом и до отвала наевшись хлеба. Новый долон выдерживает свирепый напор. Из предосторожности приказываю взять на парусе один риф. Скорость не уменьшилась.

Полдень. Видны скалы Кальпа и Абила. Облака над вершинами гор висят гигантским серым архитравом. Нам надо пройти под сводами «храма Геракла». Или Мелькарта?

Кормчие выбились из сил. Мы с Венитафом меняем их. Посылаю Палея и Карата на нос. Прошу добровольца вскарабкаться на мачту. Соглашается Киприан-кирнеец. Путешествие в Гиперборею излечило его от болотной лихорадки, он превратился в сильного и бесстрашного моряка с орлиным взором. Приказываю поднять рей с зарифленным парусом. Киприан сможет устроиться на верхушке мачты поудобней. Если вдруг придется удирать от врагов, большой парус будет готов — не страшно, даже если он порвется.

Вечер. Боги не покинули нас. Мы укрыты дождем, туманом и брызгами, а ветер с огромной скоростью увлек нас во Внутренее море. Теперь мы находимся в гостеприимных водах. Столпы, освещенные заходящим солнцем, остались далеко позади.

Приказываю следовать тем же курсом. Мы вернемся в Массалию с ливийским ветром, дождливым Нотом, столь характерным для этого времени года.

Еще не все опасности позади, но этой ночью буду спать спокойней.

Сто шестьдесят второй день путешествия. После бури наступило затишье: тоскливое настроение сменилось надеждой. По моим расчетам, мы находимся на полпути между островом Ивиса и Ливией. Все гребцы от души радуются шутке, которую Посейдон сыграл с Мелькартом.

Я приказал вставить весла в скалмы. Если дать гребцам волю, они пойдут полным ходом до Массалии. Едва уговорил их подчиняться ритму, задаваемому келевстами. Вскоре должен подняться полуденный ветер. Небо белесое, а со стороны Ливии набегают длинные неторопливые волны.

Сто шестьдесят третий день путешествия. Судя по всему, завтра настанет последний день нашего долгого странствия. Гнева как не бывало, сердце преисполнено радости, ведь мне удалось осуществить самые сокровенные мечты. Что по сравнению с этим слава или богатства?

Надо заплатить моим гребцам и гребцам Эвтимена за все испытанные ими тяготы. Не стану брать причитающейся мне доли наварха, пусть им достанется больше драхм. Мое богатство — не статеры и таланты. Оно — в верных числах, истинном опыте и в воспоминаниях о том, что я видел и описал в своем бортовом дневнике.

Горячий влажный ветер гонит нас к Лакидону. Корабль приведен в порядок. Палуба вымыта. Ложа и матрасы укрыты шкурами и покрывалами. Планширь и акростолий отдраены. Правда, кое-где отвалилось покрытие из смолы, да на свинцовой обшивке висит «борода» из водорослей. Гребцы очистили весла от соли, свернули тросы и уложили их в бухты в виде змей. Бочку с ячменным пивом выбросили в море, и Афанасий громко заявил, что этот варварский напиток не предназначается Посейдону.

Последний день путешествия. Ветер с полудня пригонит завтра дождевые тучи, а сегодня несет нас к Массалии — мы летим к дому, словно скаковая лошадь. Я велел убрать весла.

Полдень. Агафон бежит на корму с криком:

«Белая голова! Массалия, Массалия!»

Все готовы сесть за весла, хотя ветер не слабеет… Не могу их остановить. Я стою под акростолием и возношу благодарность Артемиде и Аполлону. Мы подходим к порту.

Весла ударяют о воду в ритме полного хода. Гребцы прибудут в Массалию обессиленными. «Артемида» летит по воде, как корабль феаков, на котором Улисс возвращался на Итаку. Нос рассекает пену волн — мы обгоняем даже их.

Велю раздать вино, хлеб и сухари, чтобы подбодрить гребцов. Они выкрикивают названия гор, окружающих Массалию, как только их вершины показываются из-за горизонта.

— Копна! Берга! Кекилистрий! Острова… Стойхады! Первый остров! Внимание — Плоский остров!

Венитаф сходит с ума от радости. Он так крутит свою бороду, что завил ее в косички на египетский манер. Наконец и я присоединяюсь к ликованию остальных. Мне дано вновь увидеть Массалию! Так ли важно, что не удалось обойти Европу по Океану! Я видел Трон Солнца, Базилию, Туле — до меня там никто не бывал… Я видел… Мои числа обладают силой. Встреча с тимухами не страшит меня.

Четвертый час после полудня. Виден Фарос! За ним — проход в Лакидон. На крепостных стенах и скалах собралась толпа. Вышлют ли архонты две монеры навстречу, чтобы приветствовать нас?

Наконец-то! Из порта выходят два судна. Одно из них — монера Эвтимена. Он стоит на носу и радостно жестикулирует. Он что-то кричит, но я пока не понимаю смысла его слов… Наконец слышу:

— Боги всегда соединяют друзей! Таковы слова оракула. Я кричу в ответ:

— Я видел Солнце ночью!

Пора выполнять маневр. Я велю подобрать паруса. Приказываю сушить весла, давая монерам время на разворот.

На второй монере теснятся архонты. Я приветствую их, и они, улыбаясь, отвечают мне.

Парменона с ними нет…

ВОЗВРАЩЕНИЕ В МАССАЛИЮ

Четвертый день перед концом третьей декады Пианепсиона[30]. Привел в порядок записи и велел переписать набело все, что день за днем заносил в дневник во время чудесного путешествия к Трону Солнца.

Янтарь купили торговцы Египта и Эллады. Тимухи были недовольны, что я продал все оптом, а не сбывал мелкими партиями. Так можно было выручить значительно больше золотых талантов.

Олово ушло в Арсенал, где его смешают с иберийской медью для изготовления необходимой кораблестроителям бронзы.

Я щедро расплатился со своими гребцами и гребцами Эвтимена. Архонты пожизненно назначили меня навархом «Артемиды», намекая, что уход за ней возлагается на меня, если казначейство по каким-то причинам откажется оплачивать расходы по ее содержанию. Эвтимен командует «Гераклом».

Первый день Мемактериона[31]. Стены города не столь протяженны и не столь широки, как стены Вавилона, и я часто сталкиваюсь с гребцами. Их грызет скука после богатой приключениями экспедиции.

Некоторые считают себя почти богачами, получив свою долю янтаря и денег. Они нередко гостят в тавернах Нижнего города. Без устали, как новоявленные Улиссы, они рассказывают, что видели и делали во время путешествия. Я читал свой бортовой дневник перед архонтами и тимухами, и они теперь толкуют о событиях, более всего поразивших их воображение.

Я встретил Агафона и Эвтифрона, кипящих от негодования, — их оскорбил Кинф, держатель постоялого двора «Позолоченный медвежонок». Ссора разгорелась из-за пустяка.

— А у гиппоподов женщины — кобылы? — невинно спросил их торговец сушеными фигами Порфир.

И многие вместе с ним засмеялись. Эвтифрон ответил пощечиной. Друзья Порфира принялись вовсю поносить обоих гребцов, и им пришлось удалиться по требованию Кинфа, которому не хотелось, чтобы в драке пострадали его амфоры и кружки.

— И все же мы знаем, кто такие гиппоподы! — воскликнул Агафон. — Ты все объяснил нам.

— Пусть болтают всякую чепуху, — посоветовал я им. — Главное — вы верите в то, что видели собственными глазами.

Последний день первой декады Мемактериона.

Сижу дома в полном одиночестве. Буря и дождь превратили дороги в скользкое месиво, а Лакидон приобрел грязно-зеленоватый цвет из-за стекающих в море глинистых потоков.

Эвтимен расстроен, что вернулся с пустыми трюмами. Тимухи постоянно укоряют его этим. В Африке Массалии рынками не обзавестись, пока сильны Карфаген и Гадес. Я утешаю его, говоря, что добытые им сведения имеют большую ценность. Массалия и Рим узнали о делишках пунов.

— Думаешь, те несколько талантов янтаря и олова, что я привез, достаточное оправдание, что я не отыскал дороги через Танаис? Он непроходим для больших кораблей. Что значит Трон Солнца для наших тимухов? Многие из них злы на меня из-за падения цен на янтарь: кое-кто хранил дома одну-другую корзину янтаря. Они продают его по бусинке, а я выставил на продажу целый корабль. В их глазах я просто безумец.

Середина Посидеона[32]. Отпраздновано возрождение Солнца. Холодно. Все суда спрятаны под навесами. Дует сильнейший Киркий, донося до меня запах льдов, который я ощутил, когда Артемида протянула свою стрелу вперед.

Вчера меня пригласил в гости Политехн. Мне показывали афинские вазы. Там были арматор Аристид и сын Парменона.

— Как я завидую тебе, Пифей! — сказал Политехн. — Теперь ты значительно богаче меня. Я больше не могу любоваться линиями, нанесенными человеческой рукой, после того как ты видел круг, прочерченный колесницей Аполлона.

Я пытался заговорить о Танаисе, о скифских озерах, о Каспийском море. Мне хотелось оправдаться перед ними.

— Оставь, Пифей, я уверен, что мир именно таков, каким его описываешь ты.

— Жаль, — сказал Аристид, — что наши суда не могут играть с пунами в прятки, как ребятишки, укрываясь за соснами некрополя. Какая слава ждала бы Массалию, если бы янтарь можно было возить через Понт! Неужели ты собирал его прямо на берегу? Невероятно!

Последний день второй декады Посидеона. Ко мне в гости заходил сын Парменона. Он опечален смертью отца и очень тронут слезами, пролитыми мною, когда я навестил его мать. Мне жаль Парменона. Он был бы сейчас полезнее, чем до путешествия. Парменон был единственным, как сказал его сын, кто не одобрял письма, написанного архонтами и тимухами до моего отплытия и к моменту моего возвращения. Второе письмо вызвало у него большой гнев, и это помогло Мойре Атропе оборвать нить его жизни. Парменон верил в значение моего путешествия для расширения человеческого знания. Конечно, он не отрицал и важности коммерческой стороны предприятия, но считал ее второстепенной. Большинство же тимухов спало и видело, что Массалия обзаведется новыми рынками. Им хотелось найти дорогу через Танаис; была и еще одна причина — проверка бдительности пунов в Гадесе и Тингисе. Они одобрили мое путешествие только ради своих целей. Есть ли возможность обогнуть Ойкумену с восхода? Как пуны перехватывают суда, рискующие подойти к Столпам? Можно ли обмануть их дозорных? Находятся ли под контролем пунов рынки янтаря и олова? Именно об этом толковали на заседаниях Совета и что ни день болтали на агоре. Только Парменон, реже Фелин, еще реже Диафер и иногда Политехн интересовались измерениями Мира и законами движения Солнца. Сначала это вызывало усмешки, а затем начались открытые издевательства со стороны большинства Шестисот. Последнее восклицание Парменона после того, как служитель опрокинул урну с более чем пятьюстами белыми камушками, одобряющими отсылку второго письма, было:

— Вы уподобляетесь торговцам с уличных перекрестков! Торгаши, вам должно быть стыдно за это письмо Пифею: ведь ему помогают боги!

— Он рухнул на пол, и мы принесли его домой умирающим, — рассказал мне его сын. — Меня утешает то, что я вижу правоту отца. С тобой, Пифей, боги. Мне хотелось бы, чтобы отец даже в Аиде услышал, как ты читал дневник перед архонтами. Я заплакал, когда ты говорил о Божественном Круге.

— Забудь о горечи, о сын Парменона, — утешил я. — Торговцы иногда и не подозревают, какими посланиями наполнены их амфоры и что их посредники выступают в роли школьного учителя. Следует признать, что если имя Массалии известно намнетам, остидамниям и бриттам, то это заслуга наших торговцев.

— Благодаря тебе, Пифей, и благодаря Эвтимену Солнечное Колесо докатилось до гиперборейских варваров и обожженных дочерна лиц.

— Ты прав, сын Парменона, но, увы, такое путешествие повторится не скоро. Важно, что оно было первым. Поэтому не стоит гневаться на тимухов.

— Ты слишком щедр, Пифей. Отец любил тебя за доброе сердце.

Четвертый день последней декады Посидеона.

Стоят сильные холода, и я вспоминаю остров Туле, который вот уже несколько месяцев покрыт мраком сплошной ночи. Какие места освещает Блистающий Аполлон, отсутствуя в Туле? Я не осмеливаюсь думать об этом, поскольку у меня тут же возникает желание предпринять новое путешествие… Его совершат позже другие, когда пуны перестанут быть цепными привратниками Столпов.

Я видел судно с головой лошади. На его носу установлен великолепный Посейдон с трезубцем. Меня упрекают в пленении судна — мы ведь не находимся в состоянии войны с пунами и тингисцами. Что мы будем делать, если вдруг заявится вражеская эскадра и потребует у нас отчета? Гребцы слишком много болтали. Я радуюсь вместе с Эвтименом, что карфагеняне и тингисцы ничего не знают о случившемся. Они думают, что их корабль наткнулся где-нибудь на подводную скалу и затонул. После смерти Парменона никто не осмеливается посылать это судно в плавание. А вдруг его признают?..

И я отвечаю вопросом на вопрос:

— А разве было бы лучше, если бы взяли нас в рабство?

Тогда собеседники, потупив взор, переводят разговор на стоимость мурекса [95] или драгоценного камня Стойхад — граната.

Шестой день последней декады Посидеона.

Вчера Палей из Харсиса зашел повидаться к Паламеду и Фасину. Они отправились в таверну «Сосновая шишка». Я узнал, что встреча снова закончилась потасовкой. Скучающие моряки пьют больше обычного, а в холод подают горячее вино со специями. Палей заговорил о китах, Паламед о тюленях, Фасин о женщинах с волосами цвета янтаря. Но в «Сосновой шишке» оказались три жрицы Афродиты Пандемии — Кафара-толстуха, Ксантия, от которой вечно несет рыбой, и Мелания, вполне заслужившая свое имя[33]. Они так раскричались, что гребцы позволили себе гнусные намеки и принялись их оскорблять. К несчастью, в уголке у окна сводник Киналопекс подсчитывал свои доходы. Он стал на сторону своих потаскух. Паламед бросил в него табурет и разбил ему голову. Мелания завопила. Рабы-стражники забрали всех трех гребцов, и мне пришлось выручать их из тюрьмы под Акрополем.

— Хуже всего, — сказал мне Тунец, — что нас обзывают лжецами. Киналопекс поклялся перед хранителем тюрьмы, что мы оскорбили его подзащитных и придумали все, чтобы завязать драку.

— Пусть говорят, что им вздумается, — посоветовал я им. — Оставьте свои истории для себя. Гордитесь тем, что вам завидуют.

— А что отвечать тем, кто говорит: «Отправляйся за Пифеем, пусть он принесет ночное солнце!» — когда наполняешь лампу маслом?

— Отвечайте, что идти слишком далеко, и смейтесь вместе с ними!

Последний день Посидеона. Сегодня вечером не могу найти себе места. Эвтимен пришел в гости и пытается меня утешить. Он тоже опечален из-за того, что едва не попал в немилость. У меня плохое настроение, но уверенность в правоте непоколебима.

В полдень состоялось заседание архонтов, и я должен был присутствовать, но опоздал к началу. Кто-то уже выступил с речью. В вестибюле я снял плащ и отдал его рабу. Я расслышал голос Парменона-сына. Он сообщал о своих проектах, после чего должно было состояться голосование, доверить ему обязанности отца или нет. Он с ясностью излагал дела и поступки отца и вдруг упомянул обо мне.

— Не забудьте, о высокоуважаемые архонты, — говорил он, — что мой отец был самым горячим сторонником Пифея…

Чей-то голос — я не понял, кому он принадлежит, — выкрикнул:

— Пифея-лжеца!

Я взял свой плащ и удалился.

ПРИЛОЖЕНИЯ

I. УПРАВЛЕНИЕ И ТОРГОВЛЯ МАССАЛИИ

Аристотель в своей «Политике» говорит об аристократическом управлении Массалии. Шестьсот тимухов образовывали Совет, который избирал десять или пятнадцать архонтов, занимавшихся управлением города.

Иными словами, тимухи соответствовали «знатным коммерсантам». Они были одновременно муниципальными советниками, пожизненными сенаторами и членами Торговой палаты. Этот Совет Шестисот, состоящий из глав всех знатных семейств, определял торговую и политическую жизнь города. Это — подлинная республика аристократов и плутократов. Тимухов можно уподобить пэрам, а избранных ими архонтов — министрам или административным директорам.

Массалия — одновременно талассократическая и торговая колония Фокеи. Она расположена на узком клочке береговой территории и связана дорогой с основными колониями от Эмпория до Монойка. После падения Фокеи в 540 году до н. э. город становится метрополией, контролируя свои прибрежные владения на материке: Телину, Роданусию, Салону, Кабелион, Трезен. Массалия постоянно поддерживала связь по суше и по морю со своими колониями: Монойком, Никоей, Антиполем, Неаполем, Афинополем, Бергантием, Ольбией, Гиераполем, Гераклеей, Агатой, имевшими примерно такой же политический строй. Наконец, ей принадлежали дальние фактории в Иберии — Рода, Гемероскопий, Майнака и на Корсике — Алалия [96]. Все они образовывали подлинную колониальную «империю», направлявшую в столицу лен, полотно, сушеную и соленую рыбу, зерно, сушеные фрукты. Отсюда они в свою очередь вывозились в Элладу и Италию в обмен на ремесленные изделия: повседневную и праздничную посуду, ювелирные и бронзовые изделия, но прежде всего — вино и оливковое масло.

По Роне осуществлялась торговля с кельтами и германцами; известно, что, кроме вина и масла, Массалия торговала кораллами и гранатами с Йерских островов. Каждый камень продавался за двадцать золотых монет. В обмен Массалия получала олово и янтарь.

Амфора емкостью двадцать пять литров приравнивалась к цене одного раба. Примерно такие же цены должны были быть на олово, посылаемое в Грецию, откуда поступала бронза, причем ее стоимость вряд ли была выше. Пять или десять килограммов металла соответствовали цене одного быка.

Вполне естественно, что Массалия была процветающим городом, который рано обзавелся университетом и флотом. Можно понять и ее стремление расширить торговые связи.

II. МАРСЕЛЬСКАЯ АРХЕОЛОГИЯ

Массалия располагалась на месте нынешних кварталов Старой гавани. Археологические раскопки позволили довольно точно установить «слои», соответствующие последовательным приходам эллинов с момента основания города (примерно в конце VII века до н. э.).

Первые раскопки начались во время прокладки улицы Республики и рытья сухого дока. К несчастью, в те времена археологов интересовали лишь красивые вещицы, и расположение слоев не фиксировалось. Не было и методического исследования глиняных осколков посуды, хотя были изучены осколки статуй, греческих ваз и ламп.

В начале века инженер Вассёр провел раскопки в форте Сен-Жан и в квартале Сен-Лоран, где были найдены черепки, характерные для VI и V веков до н. э.

И наконец, снос немцами в 1942 году кварталов, расположенных на северном берегу Старой гавани, позволил приступить к более или менее систематическим раскопкам. Они дополнили имеющиеся данные и позволили уточнить границы древнего города. Греческий театр, к сожалению все еще лежащий в развалинах, был открыт Анри Ролланом. Затем Ф. Бенуа с помощью геологов уточнил очертания древнего берега Лакидона «в форме рога изобилия» или «серпа». Сваи эстакад, песок побережья, большой фонтан (вероятно, позднее он оказался в подвалах Сен-Совер) определили очертания порта, расположенного на более низком уровне, чем агора (площадь Ленш). Массалия выглядела, как Камир в Родосе, или Эмпорий, или как древний Пирей, а вернее всего — как ее метрополия Фокея, чья планировка удивительно напоминает Марсель. Стены из громадных каменных блоков: Большой фонтан с резервуаром; улица, идущая по карнизу берега, куда приставали суда, швартуясь кормой к столбам; арсеналы и зимние укрытия; театр в природном скальном образовании, где зрительские места нависают над «оркестровой ямой» и с которых открывается чудесный вид на местную бухту и горы; два храма — Аполлона, на месте нынешнего Отель-Дьё, и Артемиды, стоявший, по-видимому, там, где некогда высадилась на берег великая жрица Аристархия, сопровождавшая первых фокейцев. Капитель ионической колонны, которую мне посчастливилось найти в сточной канаве, позволяет судить о его стиле и грандиозных размерах.

Дома на узких улочках ютились, как в Делосе, среди сосен. Стены крепости защищали их от мистраля [97] и высились над портом, через который греческая культура проникла в страну кельтов (галлов). Над Массалией располагался акрополь.

III. ЯНТАРЬ И ОЛОВО

Янтарь в древности ценился выше, чем в наши дни. По-видимому, его наделяли магическими свойствами. Известно, что он использовался для изготовления ювелирных изделий и духов. Некоторые авторы считают, что он входил в состав орихалка, бывшего вовсе не сплавом, а лаком на основе плавленого янтаря. Этим можно объяснить описания украшенных орихалком стен в древних дворцах (не следует путать «серый янтарь», мускус, секрет старых самцов-кашалотов, служивший для фиксации духов, и желтый янтарь, или электрон, ароматную окаменевшую смолу, которую используют в ювелирном деле).

Если верить ценам на некоторые товары в древнем мире, то можно считать, что стоимость янтаря (или электрона) была весьма высока.

Высокая ценность олова связана с производством бронзы. Если считать, что конец греческого (критского) века бронзы приходится примерно на 900 год до н. э., то понятно, что в IV веке железо еще не успело окончательно развенчать бронзу.

Олово необходимо для добавки в медь, от этого сплав становится тверже. Из бронзы изготавливали зеркала, оружие, статуи, ножи, гвозди для корабельного строительства; бронза долговечнее ржавеющего железа. И только мечи выковывались из железа, поскольку еще не появилась сталь.

IV. ПИФЕЙ

1. ЛЖЕЦ

А) Двести лет спустя после описываемых событий в Массалии проездом был Полибий, сопровождавший Сципиона Африканского. Он осведомился у властей города о Пифее, но ему сообщают столь мало сведений о нем, что и запомнить нечего. Однако он воскликнул:

«Как частное лицо, человек к тому же небогатый, смог одолеть значительные расстояния по морю и суше?»

Раньше на этой реке был торговый порт, называвшийся Корбилоном; о нем упомянул Полибий в связи с баснословными, россказнями Пифея: «Ни один массалиот из тех, что беседовали со Сципионом, и ни один житель Нарбона или Карбидом, городов, считавшихся наилучшими в этой стране, не смог сообщить на его вопрос о Британии ничего достойного упоминания. Тем не менее Пифей отважился наговорить немало лжи относительно Британии».

Страбон

Объяснить молчание массалийских тимухов по поводу Пифея довольно трудно. Быть может, они умалчивали о торговых сношениях города с Британией и северными странами? Или действительно не знали о Пифее, чьи труды оказались забытыми из-за того, что не давали непосредственной выгоды? Что здесь было — неблагодарность, злоба, недостаток культуры или просто стремление умолчать?

Описывая страны Европы, Полибий заявляет, что он умолчит о древних географах, но рассмотрит взгляды их критиков — Дикеарха и Эратосфена, написавшего новейший труд по географии, а также Пифея, который многих ввел в заблуждение. Пифей утверждал, например, что обошел всю доступную для путешественников Британию и что ее береговая линия составляет свыше 40 000 стадиев. Затем он он рассказал о Туле и об областях, где нет более ни земли, ни моря, ни воздуха, а лишь какое-то вещество, представляющее собою смесь всего этого и похожее на «морское легкое»; там, говорит Пифей, земля, море и все остальное колышутся в воздухе, и это вещество является как бы связью всех элементов: по нему невозможно ни пройти, ни проплыть на корабле. Что касается этого «морского легкого», то Пифей утверждает, будто видел его самолично, все же остальное он передает по слухам. Таков рассказ Пифея; он добавляет, кроме того, что по возвращении из тех краев обошел всю береговую линию Европы от Гадир до Танаиса. Как видно, Полибий считает немыслимым, чтобы частное лицо, человек к тому же небогатый, смог одолеть столь значительное расстояние по морю и по суше; Эратосфен же, хотя и сомневался, заслуживает ли все это доверия, все-таки поверил рассказу Пифея о Британии и местностях близ Гадир в Иберии; он говорит, что куда легче поверить Мессенцу[34], чем Пифею: тот по крайней мере стоит на том, что плавал лишь в одну страну — Пангею, тогда как Пифей заявляет, что самолично обследовал всю северную часть Европы до последних пределов мира — такому утверждению никто не поверил бы, даже если бы его высказал сам Гермес.

Страбон

Все, что выходит за рамки понимания людей, часто отбрасывается без глубокого изучения. Сколько людей, считающихся культурными и образованными в нашу эпоху, не воспринимают научных понятий относительности, вещества-энергии, поскольку не могут вникнуть в суть дела! Можно понять добродетельных массалиотов, читателей Гомера и Ксенофонта, которые отбросили за непонятностью теории человека, разрушавшего их привычный образ «обитаемого мира». Они жили в окружении варваров, обитавших на краю «земного диска», омываемого рекой Океан. Пифей предлагал им, людям с бескрылым воображением, гигантский шар Земли, Солнце, не заходящее за горизонт, и знание о народах, Которые живут в совершенно иных условиях и ведут иной образ жизни.

Что думает сегодня честный торговец, глядя на свои наручные часы и зная утверждения ученых, будто времени в виде часов и суток не существует?

Б) Через триста пятьдесят лет после Пифея, в царствование Тиберия, великий признанный географ Страбон злобным пером начертал: «Пифей повсюду обманывает людей!», «Любому утверждению Пифея нельзя доверять!».

Пифей солгал, потому что намнеты Корбилона и нарбонцы, опрошенные Сципионом, не хотят говорить о Британских островах. Пифей лжет, потому что римские моряки, обошедшие Великобританию, нигде не видели Туле. Пифей лжет по поводу Балтики, потому что римляне не пошли дальше Эльбы. Зато он, Страбон, не лжет, утверждая, что Каспийское море соединяется с Океаном. Пифей «прикрывал свои выдумки сведениями из астрономии и математики». И наконец, когда ошибается Гиппарх, помещая Византии на широту Марселя, Страбон утверждает, что ошибку допустил Пифей: всегда обманывая людей, Пифей солгал и здесь…

Отсутствие данных об этих странах вынуждает считаться со всеми этими измышлениями Пифея из Массалии о местностях вдоль побережья Океана, поскольку он прикрывал свои выдумки сведениями из астрономии и математики.

Страбон

Но Страбон ошибся сам во всем, в чем он обвинял «лжеца» Пифея: Британские острова существуют именно такими, какими их описал и измерил Пифей, Туле существует, Балтика существует, Каспийское море — замкнутый бассейн, все народы и страны, перечисленные Пифеем, существуют, и даже их названия сохранились кое-где до наших дней — Кент, Кадис, Британские острова, Иктис, Уксисама, Берги и гутоны [98].

2. ПРАВДИВЕЦ

Менее чем через полсотни лет после Страбона, в том же столетии, названном Веком Августа, Плиний Старший ссылается на Пифея и цитирует его[35]. Похоже, он признает в нем первооткрывателя и ученого того же склада, что и он сам. Плиний, как и Пифей, страстный поклонник науки — он погибает под пеплом Везувия, став жертвой вулкана и своей неистребимой любознательности. Плиний цитирует Пифея по поводу приливов и отливов, по поводу янтаря и по поводу Океана.

Можно без особой опаски предполагать, что записями и картами Пифея пользовался и Цезарь, когда готовил вторжение на Британские острова — ведь только Пифей обозначил их берега.

Еще раньше астроном Гиппарх Никейский и математик Эратосфен согласились с расчетами Пифея по поводу равноденствий, широт и наклона эклиптики. В тот момент, когда Полибий находит, что о Пифее в Массалии «и запомнить нечего», ученые, мало известные своим современникам, подтверждают его знания и сохраняют их для потомков.

Параллель, проходящая через Византии, та же самая, что пересекает Массалию, — это определил Гиппарх, основываясь на данных Пифея.

Страбон

Окончательно Пифея извлекает из забвения Ренессанс. Петрарка опрашивает британских посланцев при папском дворе в Авиньоне о таинственной Туле, но не получает никакого ответа. Однако он ссылается на Плиния Старшего и в одном из своих писем задает вопрос: «Кем мог быть этот Пифей из Марселя, чьими сведениями он пользуется?»

Казобон Женевский, знаменитый эллинист и «принц эрудитов», публикует в Аррасе в 1587 году у Евстафия Виньонского полное собрание сочинений Страбона и удивляется в своих комментариях, что сей географ отвергает данные Пифея, тогда как современные Казобону знания неопровержимо доказывают правоту «Лжеца». Туле, как он считает, есть Исландия, колонизированная около 980 года Эйриком Рыжим.

Через сто лет, в 1636 году, Пьер Гассенди из Диня повторяет гномоновы расчеты Пифея в день летнего солнецестояния в Марселе и публикует знаменитый отчет об этих опытах[36].

Юрист Пейреск заказывает портрет Пифея Рубенсу, проезжавшему через Экс-ан-Прованс. Он помещает его в свою галерею «самых великих людей»[37].

В XVIII веке о путешествиях Пифея пишут великий мореплаватель Бугенвиль (1753)[38], д'Анвиль (1774) и Кералио (1793). Только Госселен считает правым Страбона…

XIX век увенчал Пифея славой. Арведсон в 1824 году первым отыскивает для Королевской библиотеки в Упсале фрагменты записей великого мореплавателя.

Шмекель проводит такую же работу в 1848 году. И наконец Марсель после двух тысячелетий забвения и неблагодарности воздвигает общий памятник Пифею и Эвтимену в виде стелы с двумя ликами. В настоящее время эта статуя установлена в парадном дворе замка Борели так, что Пифей смотрит на север, а Эвтимен на юг… Во время строительства Биржи в 1860 году Пифею и Эвтимену воздается должное — устанавливаются две статуи в нишах главного фасада под медальонами, на которых перечислены имена крупнейших мореплавателей. Имя каждого из них выбито на синей плите. Статуя Пифея была открыта в 1900 году во время празднования двадцать пятого столетия со дня основания города.

Недавно Пифею было посвящено доброжелательное исследование Мишеля Клерка («Massaliа»). Там есть лишь одна досадная ошибка- Кадис помещен восточное Гибралтара».

И наконец, в 1935 году Гастон Брош издал наиболее полное исследование о Пифее. Если выше я уже упоминал о спорах с ним, то они касаются лишь корабля Пифея и плавания в Океане. Я возвратился из путешествия по Исландии, Шотландии, Норвегии и Северному Ледовитому океану и не могу, как он, допустить, что Пифей заказал одну или несколько триер, трехрядных судов, требующих более двухсот гребцов каждое. Гастон Брош заставляет массалиотов грести все двадцать четыре часа в сутки, чтобы получить среднесуточную скорость сто восемьдесят километров. Но известно, что гребцы Пифея были свободными людьми и получали довольно большие деньги. Известно даже, что в Афинах было несколько забастовок гребцов, требовавших увеличения оплаты их труда, чего рабам никто бы не позволил сделать. Разве можно себе представить, что в Северной Атлантике, где часты бури, капитан тяжелого судна мог заставить свободных граждан Массалии выполнять столь тяжкую и непомерную работу? Я часто советовал Гастону Брошу совершить путешествие морем, чтобы познакомиться с условиями плавания в тех местах.

Использование пентеконтеры, на мой взгляд, более правдоподобно. Через тысячу лет после Пифея викинги пересекут Атлантику на судах длиной от восемнадцати до двадцати четырех метров с двадцатью — тридцатью гребцами на борту. Техника викингов, по-видимому, была известа древним скандинавам задолго до Эйрика Рыжего. По свидетельству Хокона Шетелига, археологи нашли суда, сходные с судами викингов, в отложениях, соответствующих эпохе Пифея. На рисунках из Бохуслена и Танума в Швеции видны корабли типа шнеккеров и драккаров Усеберга, Туне и Гокстада [100].

Поэтому я не согласен с Брошем и утверждаю, что у Пифея был «специально построенный» корабль, «отвечавший своему назначению», как писал поэт Дионисий Периэгет в своей поэме «Описание мира» о корабле Пифея. Очертания этого судна должны были быть близки к очертаниям северных судов, но одновременно соответствовать нормам массалийских верфей, известным во всем античном мире. Поэтому для своего путешествия Пифей выбрал пентеконтеру, если, как мы полагаем, он разузнал об условиях путешествия в Атлантике. Кроме того, у пентеконтеры меньший экипаж. Я также не разделяю мнения, что Пифей командовал небольшой эскадрой, это увеличивало опасность прохода через Гибралтар.

Наконец, я не вижу необходимости в проходе Пифеем пролива Святого Георга, [101] дабы после захода на Исландию отправиться в Балтийское море. Он мог использовать лишь постоянные ветры западного полушария, чтобы идти от Туле к Норвегии (Нориго).

Кроме того, в пьесе, лишь однажды, да и то в сокращенном варианте, сыгранной в Марселе, Гастон Брош посадил на корабль Пифея жрицу Артемиды и одну молодую женщину из Британии, которую тот спасал от погребального костра ее мужа. Мне кажется, эти роли не очень вяжутся с условиями долгого и тяжелого морского путешествия.

Мне хотелось сделать путешествие скорее морским, нежели историко-археологическим.

Однако я склоняю голову перед знаниями Гастона Броша и его страстным почитанием Пифея.

Среди лучших строк, воздающих должное заслугам Пифея, я считаю те, что принадлежат перу Уинстона Черчилля («История одной страны»): «Пифей из Марселя-один из крупнейших мореплавателей, каких знает история. В середине IV века до н. э. он совершил путешествие, подтвердив существование Британских островов — Альбиона и Иерны. Но Пифея сочли лжецом, и только после распада того мира, в котором жил этот великий первооткрыватель, люди прониклись восхищением к его деяниям. Даже в III веке до н. э., если римляне действительно знали о существовании трех больших островов Альбиона, Иерны и Туле (Исландия), — мысль об этом отдавала фантастикой. Все, лежащее на окраине мира, представлялось им чудовищным и странным».

V. ГРЕЧЕСКИЕ МЕРЫ И МОНЕТЫ

ГРЕЧЕСКИЕ МЕРЫ

I. Меры длины:

Дактиль (палец) — 0,019 м

Пус (стопа, фут) — 0,308 м

Пэхюс (локоть) 0,462 м

Оргия (сажень) — 1,850 м

Стадий — 184,97 м

II. Меры веса:

Драхма — 4,36 г

Грамм — 1,137 г

Мина (100 драхм) — 436 г

Талант — 26,196 кг

III. Меры объема:

Хеник — 1,094 л

Амфора — 39,39 л

ГРЕЧЕСКИЕ МОНЕТЫ

Талант = 60 мин

Мина=100 драхм

Тетрадрахма = 4 драхмы = 24 обола

Дидрахма (статер) = 2 драхмы = 12 оболов

Драхма = 6 оболов

Тетробол = 4 обола

Диобол = 2 обола

Обол = 8 халков

Гемиобол = 4 халка

Тартеморий = 1/4 обола = 2 халка

Гемитартеморий, или халк

Покупательная способность этих денег была очень высока.

Так, в эпоху Пифея свободный матрос зарабатывал 2–3 обола в день, кроме того, его кормили на судне.

Семья из пяти-шести человек проживала на драхму в день.

Ежедневные заработки и траты, указанные в тексте, рассчитаны по текстам Демосфена.

КОММЕНТАРИЙ

1 «Прекрасное время» — рубеж XIX и XX вв. Марсельская Биржа построена в 1852–1860 гг.

2 Аргонавты, как известно, отправились в путь из греческого Иолка (ныне Волос). Их путешествие предшествовало Троянской войне и обычно датируется XIII в. до н. э. Первая посвященная этому походу «Аргонавтика» принадлежала, по словам Диогена Лаэртского, критянину Эпимениду, жившему в VII в. до п. э., а наиболее полно сохранившаяся — поэту II в. до и. э. Аполлонию Родосскому. Милет в этой поэме не упоминается.

3 Танаис уверенно отождествляется с Доном. С III в. до н. э. по III в. п. э. в его устье на месте нынешнего поселка Недвиговка была греческая колония Танаис. Иногда это название распространяли также на Сырдарью, считая ее продолжением Дона. Следуя Страбону и разработанной в данной книге версии маршрута Пифея, автор вынужден отодвинуть Танаис далеко на север и отождествить его с Даугавой.

4 Массалия была союзником Рима во время пунических и галльских войн в III–I вв. до н. э., за это Рим помог ей покорить лигурийские племена. До этого союзником Рима был Карфаген по договорам 509, 348, 306 и 279 гг. до н. э.

5 Автор принимает за название города имя бухты в устье Инда, окрещенной Неархом «Гаванью Александра» и расположенной действительно в том месте, где в начале XVIII в. возник город Карачи.

6 Автор приписывает массалиотам пользование афинским календарем без достаточных оснований. Фокейский календарь до нас не дошел, но вероятнее, что он был ближе к милетскому и заметно отличался от афинского.

7 Год основания Массалии в точности неизвестен. Около 600 г. до н. э.это все, что мы знаем.

8 В Дельфийском храме Аполлона хранился священный черный камень омфал, по-видимому, метеоритного происхождения, считавшийся центром вселенной, «пупом мира».

9 Автор явно имеет здесь в виду Полярную звезду (альфу Малой Медведицы). Однако греки называли Стражем Медведицы едва приметную звездочку Алькор (по-арабски «всадник») — восьмую в созвездии Большой Медведицы, расположенную несколько в стороне от него (потому и страж). По ней моряки проверяли остроту своего зрения. Звезды же бета и гамма Малой Медведицы называли Стражами Полюса.

10 Получение отношения 41 4/5: 120, или 19°13′, дало Пифею возможность вычислить широту Массалии. Прибавив к этой величине угол наклона эклиптики к экватору (греки принимали его за 1/15 окружности, или 24° вместо 23°27′), он получил величину 43°13′ (ее подтвердил впоследствии Гиппарх), что всего на 6' меньше истинной широты Марселя.

11 Автор неоправданно сближает здесь название месяца Гекатомбеона с Гекатой и связывает празднества в честь этой богини (Гекатии) с жертвоприношением из сотни быков (гекатомбой). Гекатомбы действительно совершались в первом месяце аттического календаря, примерно с 15 июля по 14 августа, потому он и назывался Гекатомбеоном. Подношения же Гекате были бескровными и состояли из фруктов, овощей, ягод, злаков — всего, связанного с плодородием земли.

12 Беотийцы считались неотесанными тяжелодумами; «беотиец» было примерно равнозначно русскому «скобарь».

13 Постоянные рассуждения Пифея о числах и их гармонии в природе свидетельствуют о принадлежности его к философской школе пифагорейцев или, возможно, стоиков.

14 Так было первоначально. Изобретение аутриггера (см. словарь) позволило уменьшить размеры триеры, сделать ее более маневренной и быстроходной. Во времена Пифея на каждом борту триеры сидели 27 гребцов верхнего ряда, столько же — среднего и 31 — нижнего. Всего на корабле было 170 гребцов.

15 Священные рощи при греческих храмах, как и алтари, служили неприкосновенными убежищами для преследуемых. Каждое дерево посвящалось какому-нибудь богу, и срубить, например, посвященный Афине тополь означало сразить саму Афину.

16 Обычно греческие суда (не только пентеконтеры) имели палубу на корме и в носовой части, а в средней были открыты, если не считать узкой перемычки в месте крепления мачты.

17 Здесь у автора анахронизм. Александр действительно выступил в восточный поход в 330 г. до н. э., но Индии он достиг лишь через три года, и именно там ему пришла в голову мысль вернуться в Грецию морем, чтобы избежать трудностей и опасностей уже пройденного пути. Неарх отправился в разведывательное плавание от устья Инда к Евфрату по его поручению в сентябре 325 г. до н. э.

18 Теория Платона, считавшего красоту «отблеском истины».

19 Родом он был, очевидно, из района Орлеана, где обитало кельтское племя карнутов.

20 См. примечание 17.

21 Этот эпизод, рассказанный Страбоном, относится примерно к 112–105 гг. до н. э. Обломок финикийского корабля из Гадеса с изображением конской головы (поэтому финикийские торговые суда называли «морскими конями») нашел на эфиопском (а не индийском) побережье Аравийского моря греческий путешественник Эвдокс из Кизика, обогнувший вскоре после того Африку с востока на запад. Эта история, несомненно, была хорошо известна в Массалии, но только не во времена Пифея и Неарха.

22 В мифах Гефест изображается хилым, уродливым и хромым.

23 Аттический месяц Мемактерион (примерно с 15 ноября по 14 декабря) совпадал с началом сезона бурь в Средиземном море и потому был посвящен Зевсу, носившему прозвище Мемакт («Бурный»).

24 См. примечание 11.

25 Ветер, дующий со стороны Ливии (Северной Африки). Различались юго-западный ветер Либ и юго-юго-западный Либонот. Синонимом Либа был ветер Феник («финикиец»), а Либонота — Либофеник («ливиофиникиец»). Под Финикией в данном случае греки подразумевали Карфаген, его жителей они называли ливиофи-никийцами.

26 Автор допускает неточность в этом описании. Корабли спускали с наклонных стапелей не носом, а кормой вперед, иначе они бы сразу воткнулись тараном в дно. По этой же причине корабли всегда подходили к берегу и вытаскивались на него кормой. Это исправлено в тексте, оставлено лишь в авторском предисловии.

27 По-видимому, остров Планье, самый мористый в группе Ближних Внутренних Стойхад.

28 Продолжая свои астрономические вычисления с помощью той же величины, благодаря которой он вычислил широту Массалии (см. примечание 10), только уменьшив для удобства обе части отношения вдвое, Пифей рассчитал продолжительность самого длинного дня в Массалии во время летнего солнцестояния — 15 4/15, равноденственного часа. У Лаллемана здесь допущена календарная неточность: полагая, что древнегреческие месяцы идеально накладывались на современные, он указывает днем летнего солнцестояния 21 Скирофориона, отождествляя его с 21 июня. На самом деле 21 июня соответствовал 7-й день Скирофориона, летнее же солнцестояние в Массалии наступало примерно месяцем позже.

28 Имя Белен, Белин или Белис зафиксировано в двух надписях из города Аквилея на северном побережье Триестского залива. Предполагают, что оно родственно именам критско-памфилийского Абелия, галльского (кельтского) Абеллиона и спартанскому слову «бела» («блеск, солнечное сияние»), от которого произошло имя Аполлон.

30 Возглас, выражающий целую гамму чувств. В вакхических гимнах близок по значению к «славься», «радуйся», «ура», считался ритуальным возгласом Диониса, носившего поэтому довольно редкий эпитет «Эвон».

31 Символ Диониса; тирс — его жезл, увитый плющом и виноградными листьями и увенчанный еловой шишкой.

32 Вероятно, имеется в виду один из карфагенских храмов, выстроенных еще до прибытия греков, именовавших, как известно, всех иноземцев варварами.

33 Стентор — герой Гомеровой «Илиады», его голос был равен по силе голосам 50 человек.

34 Указание национальности вместо имени — признак раба, вольноотпущенника или натурализовавшегося переселенца. См. также примечание 19.

35 Название мыса ассоциируется с одним из самых популярных эпитетов Артемиды как покровительницы растительности-Ортия («Прямостоящая»). Колонны храма тоже «прямостоящие», как стебли. Другое значение этого же слова напоминает о рельефе самого мыса — «крутой, отвесный, высокий». Еще одно слово того же корня — «ортиазо» — означает «кричать» (поэтому Артемиду и приветствовали громкими криками). Греки были большими знатоками и любителями подобной символики.

36 Почти все древние города располагались на возвышенностях и делились на Нижний и Верхний город. Верхний служил крепостью и убежищем и назывался акрополем («акрос» — верхний, «полис» — город). Это прямая аналогия русскому кремлю.

37 Большинство жителей Роды составляли переселенцы с острова Родос (отсюда и название).

38 Феаки — счастливый островной народ в Гомеровой «Одиссее», властители моря. Аэд — в Древней Греции исполнитель эпических песен и гимнов. Здесь имеется в виду Гомер, чья «Одиссея» была поставлена в массалийском театре Одеон.

39 Чтобы объяснить то или иное географическое название, греки (и римляне) часто подыскивали созвучные слова и затем делали соответствующие «выводы». Топоним «Балеарские острова» они объясняли через многозначное греческое слово «балло» — «метать, бросать копья, изгонять» и т. д. Вывод был для них очевиден: жители Балеарских островов — лучшие пращники Средиземноморья, изгоняющие из своих владений всех чужеземцев. Этому мнению способствовало и то, что карфагеняне постоянно держали у себя на службе наемных пращников-балеарцев, высоко ценя их отвагу и мастерство.

40 Анахронизм: Новый Карфаген (нынешняя Картахена) был основан Гасдрубалом примерно столетие спустя после описываемых событий.

41 По-видимому, речь идет о холме Хибральфаро: на его южном склоне расположена часть современного города.

42 Принятая на флоте команда, означающая поднятие весел из воды.

43 Имеется в виду знаменитая апория философа Зенона Элейского «Стрела», отрицающая движение и утверждающая прерывность времени: в каждый данный момент летящая стрела находится в том месте, где она находится, а следовательно, она неподвижна.

44 Как правило, древние суда получали имена по носовой фигуре, считавшейся покровительницей данного корабля, или по изображению на парусе. См. также примечание 21.

45 Судя по данному краткому описанию, это мог быть отдаленный предок октана — изобретенного в 1731 г. угломерного прибора для определения высот светил, позднее превратившегося в секстан.

46 Дословно: «Радуйтесь! О Пэан! О Пэан!». «Хере» (во множественном числе «херете») — возглас приветствия у греков, сохранившийся до наших дней. Пэаном называли Аполлона (иногда и Асклепия) как бога-целителя или бога-избавителя. Хоровой гимн в честь Аполлона и некоторых других богов, в том числе Артемиды, тоже назывался пэаном.

47 Древнегреческий лот, мало отличавшийся от современного: свинцовый грузик, укрепленный на длинном тросике, размеченном на равные части (отсюда название «семейон» — «знак, отметка, маркировка»). Следя за маркировкой и наблюдая время по песочным часам, моряки определяли не только глубину под килем, но и скорость судна.

48 В античности час составлял не 1/34 астрономических суток, как сейчас, a 1/12 промежутка между восходом и заходом или заходом и восходом солнца. Поэтому его продолжительность зависела от широты и времени года. Само понятие «час» впервые в его современном значении (как долевая часть суток) введено Пифеем.

49 Античность не знала рифмы вплоть до конца Римской империи. Строки известных нам песен гребцов иногда оканчивались одним и тем же ничего не значащим возгласом (например, «эй-а!»), создающим иллюзию рифмы.

50 См. примечания 17 и 20.

51 В дошедшем до нас тексте перипла Ганнона таких намеков нет.

52 Возможно, имеется в виду голубая акула, считавшаяся деликатесом. Особенно славились голубые акулы, водившиеся в районе Неаполитанского залива, их воспел римский поэт Квинт Энний в поэме «Лакомые блюда».

53 Общеупотребительное название этого племени — осисмии. Пифей, сообщает Страбон, называл их остимиями, вероятно этимологически связывая со словом «тимиос», от которого произошли и массалийские «тимухи» — «наиболее почитаемые нами». Название «остидамнии» — его можно перевести как «те, кто усмирен (женщиной?) " — придумал автор, полагая, что оно означает «те, кто живет на западе».

54 Этим возгласом гоплиты Ксенофонта приветствовали море не во время битвы, а после того как он вывел остатки своего войска, состоявшего на службе у персов, через враждебные пустыни и горы Малой Азии к морскому побережью.

55 При раскопках на острове Делос были обнаружены остатки храма с террасой, украшенной шеренгой каменных львов. Памятник этот датируется VII в. до п. э.

56 Массалийская легенда гласит, что фокейцы прибыли к устью Родана как купцы и подгадали прямо к брачному пиру дочери вождя салиев. Из всех женихов-соискателей принцесса предпочла фокейца Эвксена и собственноручно поднесла ему кубок с вином. После свадьбы она приняла греческое имя Гиптис и вручила Эвксену в виде свадебного дара город Массалию. Финикийцы в этой версии легенды не упоминаются.

57 Утверждение автора о том, что финикийское название «Ал-Фион» превратилось позднее из-за цвета меловых скал в «Альбион», не бесспорно. По-видимому, название «Альбион» — коренное, оно произошло не от латинского «альбус» («белый»), как часто утверждают, ссылаясь на меловые скалы Дувра, а от кельтского «альб» («гора, высота»; отсюда Альпы — «горы»). Этот топоним родился в горной северной части острова, в нынешней Шотландии.

58 Автор полагает, что финикийское «Ба-Алтис» или «Ба-Алат» («Царское море» или «Море бога», то есть Баала) позднее трансформировалось в понятие «Балтика». Это неверно хотя бы потому, что финикийцы не могли столь часто бывать в этом море, чтобы местные жители назвали его их именем, отказавшись от собственного топонима. Лаллеман правильно пишет на с. 139, что пуны получали янтарь непосредственно со сканнских судов, встречаясь с ними где-то в Северном море и вообще не заходя в Балтику. Единой теории относительно «Балтики» не существует. Известно, однако, что на восточных берегах этого моря еще во времена историка Корнелия Тацита (1 в.) обитали финно-угорские племена эстиев, вытесненные впоследствии индоевропейскими народами. Откуда они пришли — неизвестно, но существование по сей день в Северной Индии и Пакистане народности балти наводит на размышления. Термин «Балтийское море» впервые употребил северогерманский хронист Адам Бременский в 1075 г.

59 Плиний называет это море Кронийским, то есть морем Крона, намекая, что там находится загробный мир, где властвует отец Зевса Крон.

60 Лаллеман стремится привязать финикийское «А-баало» к греческому «Базилия» («Царский остров»), имея в виду финикийского Баала — бога войны, плодородия и воды. Вероятно, его навело на эту мысль кельтское слово «аб» («вода»). Однако гораздо больше данных за то, что «А-баало» (у Пифея Абалус) произошло от кельтского слова «авалла», что означает «яблоко». В связи с этим можно вспомнить английскую легенду о короле Артуре, похороненном на волшебном острове Авалун, или Авалон. И тогда не остается сомнений, что А-баало, Абалус, Авалун — все это означает одно и то же «Яблочный остров». Так в древности называли Острова Блаженных, где росли золотые яблоки Гесперид, охраняемые драконом Ладоном (не потому ли так трудно, почти невозможно смертному достичь этого острова?).

61 Здесь явный анахронизм: дромундом в «эпоху викингов» называли византийский дромон («бегун») — прямой потомок античной пентеконтеры, но более высокобортный, длинный и с вдвое большим количеством гребцов. Дромунды упоминаются в скандинавских сагах.

62 Возражение перипатетикам, полагавшим вслед за своим учителем Аристотелем (Пифей мог быть знаком с его «Метеорологикой»), что приливы и отливы вызываются движением воздуха, то есть ветром.

63 По-гречески — краб или жук-рогач. Эти лодки описаны Цезарем.

64 Единственный источник информации об этом — «Историческая библиотека» Диодора Сицилийского.

65 То есть не придают созвездиям форму животных, как это делали греки, чье слово «зодиак» («круг животных») вошло в европейские языки.

66 В поэме Гомера Одиссей (Улисс) со спутниками прибыл на остров волшебницы Кирки, или Цирцеи, и она напоила греков вином, превратившим их в свиней.

67 Об этом сообщают Помпоний Мела и Плиний, называвший этих людей пиктами. По словам средневековых хронистов, пикты были мирным племенем, не знавшим оружия, и жили в Северной Британии (Шотландии) до IX в., когда были полностью истреблены скоттами. Р. Л. Стивенсон посвятил этому событию стихотворение «Вересковый мед», а Р. Киплинг сочинил «Песнь пиктов». Однако вопреки утверждениям хронистов пикты не только знали оружие, но и отменно им владели. Для вящего устрашения врагов они раскрашивали тело узорами из краски синильника, поэтому север острова нередко называли Страной Раскрашенных — по-кимрски «придайн», по-кельтски «бритайн» («брит» — раскрашенный, «тайн» — страна), а пиктов-британиками или бриттами. Позднее это имя перешло на весь остров, нынешнюю Великобританию.

68 Для одеяния вождей (они же обычно были и жрецами), как правило, использовались шкуры тотемных животных-родоначальников, принесенных в жертву или умерших естественной смертью.

69 То есть более 400 лет назад. Счет годов по олимпиадам предложил сицилийский историк Тимей из Тавромения примерно в 264 г. до н. э., а введен он был еще позднее.

70 Должно быть, Аритм припомнил рассказанную Геродотом историю о певце Арионе. Отплыв из Сицилии в Коринф, Арион был ограблен корабельщиками и выброшен за борт, однако его спас Аполлон в образе большого дельфина в награду за редкостный поэтический дар.

71 То есть соответственно южное побережье — примерно 1387 км, восточное — 2774 км, западное — 3700 км, а общая длина — около 7861 км. На самом деле эти числа должны выглядеть следующим образом: 971, 2600, 4458 и 8029 км.

72 В это действительно трудно поверить, ибо 40-метровой высоты приливы достигать не могут. Сообщение это автор заимствовал у Плиния, и в латинском тексте в самом деле стоит цифра LXXX. Однако вряд ли стоит сомневаться, что первый компонент этого числа попал в текст по ошибке и что следует читать XXX. Тридцать римских локтей (кубитов) — это 13,32 м. В Ла-Манше, как известно, приливы достигают 15 м, а в Бристольском заливе — 12 м.

73 Приближаясь к южному берегу Исландии, Пифей видит два айсберга, а за ними — вершину вулкана Эйяфьядлайёкюдль высотой 1665 м, чьи склоны представляют собой гигантский ледник с тем же названием. Именно это и пытается ему втолковать лоцман: «йокулль» или, правильнее, «ёкюдль» означает по-исландски «ледник», «файер» — огонь.

74 Видно, и Пифей заразился нервозностью от своих гребцов: он забыл, что в случае столкновения с чем-нибудь удар примет на себя таран, как оно и случилось впоследствии.

75 Этого не могло быть, так как стрела находится в заплечном колчане и отлита вместе с ним и с рукой в единой форме (см. рис. на с. 210–211). От удара могла покоситься только вся статуя, но и это сомнительно, если судно шло малым ходом. Тут Великий Лжец действительно преувеличивает.

76 Многие детали этого описания (змеиные головы на корабельных носах, щиты на фальшбортах, Страна блаженного счастья — Валгалла, обряд похорон и др.) присущи значительно более поздней «эпохе викингов». О Европе IV в. до н. э. мы мало знаем достоверного.

77 Бергский — от местности Берги, упомянутой, по словам Плиния, Пифеем в его перипле. Надежной локализации не имеет.

78 Это имя было широко распространено в Скандинавии, оно неоднократно упоминается в сагах.

79 По мнению автора, страх перед карфагенянами был столь же велик у греков, как и уважение к ним; даже у берегов Скандинавии, где все топонимы выводятся почему-то из финикийского языка, Пифей опасается встречи с ними, хотя это чужое море должно было пугать их не меньше, чем греков.

80 Еще в древности существовали мнения о возвращении аргонавтов из Колхиды и Одиссея из-под Трои северным путем по Океану. Версий придумано очень много, но, увы, ни одной убедительной.

81 Может быть, имеется в виду древний проход в лагуну Этан-де-Бер, на месте нынешнего канала Каронт.

82 Тюленя, священного животного-покровителя Фокеи («фок» по-гречески «тюлень»), а следовательно, и массалиотов как переселенцев из этого города.

83 В приливе эмоций Пифей забывает, что облик змея имел Кадм, основатель беотийских Фив, откуда был родом его дед. В виде змея изображался также Асклепий и некоторые другие боги.

84 Пирит (железный колчедан), его аалежи есть в Норвегии.

85 По мнению некоторых ученых, «Мен Тунум» означает на древнескандинавском «морской проход». В таком случае речь могла идти только о проливах между Балтийским и Северным морями. Однако Плиний упоминает в связи с путешествием Пифея море (не пролив!) Ментономон. Это название не поддается точному переводу. Большинство согласно в том, что это слово правильнее читать «Метуонис», его можно перевести с латинского как «Море Страха». Возможно, здесь наблюдается «этимология по созвучию»: Мен Тунум Ментоном — Метуо («метуонис» — родительный падеж этого слова). См. также примечание 58.

86 Металл, упоминаемый Платоном в рассказе об Атлантиде. Предположительно — самородная желтая медь. Иногда считают, что это сплав золота с медью.

87 Античные и средневековые ученые считали Скандинавию островом вплоть до XI в., это закрепилось и в ее названии: Остров скандиев («ави» остров). Впервые назвал Скандинавию полуостровом Адам Бременский.

88 Здесь у автора, пытающегося примирить разные (и взаимоисключающие) версии обратного маршрута «Арго» (см. примечание 80), очень сложный «географический букет» — далеко не бесспорный и построенный на созвучиях названий Даугава (или Двина, Западная), где, как известно, проходил путь «из варяг в греки», Танаис (см. примечание 3) и Дунай, где, согласно Аполлонию Родосскому, прошли аргонавты. Напомним, что Дунай (это чешский вариант названия) по-венгерски и по-румынски звучит Дуна, по-болгарски и по-сербски — Дунав, по-немецки — Донау. Все эти топонимы произошли от римского «Данувий»: так называлась эта река в верхнем и среднем течении (низовья Дуная назывались Истром).

89 См. примечание 2.

90 Здесь под Священным островом понимается не Ирландия, устойчиво носившая это название, а остров Хелигеланд, или Гельголанд, в Северном море.

91 Здесь нет ошибки: светлокожие египтяне, единственные во всей Африке, считаются пришельцами из Азии, хотя это и не доказано.

92 Точное местонахождение этой гавани не установлено. Финикийское слово «миноя» означает «отдых», но Пифей не мог назвать его «варварским», потому что точно такое же слово было и в греческом языке: оно означало, по-видимому, «город минойцев», то есть критян, потомков Миноса. В Средиземном море было несколько критских Миной — на самом Крите, в Сицилии, Спарте, Мегариде и др.

93 Реминисценция из «Государства» Платона: человек — житель темной пещеры и принимает за истину тени, отбрасываемые подлинной жизнью (божественной), протекающей снаружи, о которой он ничего не знает.

94 Свитки («книги») хранили в металлических цилиндрах с крышечками, наподобие тубусов.

95 Раковины Средиземного моря, содержащие пурпурный краситель феник. Их открыли тирийцы, сделавшие этот промысел своей монополией и получившие впоследствии новое имя по цвету тканей, окрашенных этим красителем, финикийцы.

96 Алалия в это время не была ни колонией, ни факторией Массалии.

97 Сильный, холодный и порывистый ветер северных направлений при ясной погоде.

98 Автор придерживается не доказанной до сих пор версии о том, что упоминаемый Пифеем Берги — это Берген, Скандия — Скандинавия и т. д.

99 Карту из этого двухтомника без исправления «досадной ошибки» поместил и сам Лаллеман в своей книге. Для данного издания карта выверена заново.

100 Шнеккер («змея») и дракар («дракон») — основные типы судов викингов. Они достигали в длину 24–25 м, а численность экипажа могла колебаться от 40 до 70 человек. Древнейшие изображения скандинавских судов сохранились на скалах и надгробных памятниках, особенно много — у Бохуслена и Танума, в районе Осло-фьорда. Несколько судов поднято с морского дна и восстановлено полностью — корабли из Гокстада, Квальзунда, Нидама, Скулелева, Усеберга, Хьертпринга. От других остались лишь фрагменты например, неплохо сохранившийся мидель-шпангоут из Туне и др. См. также примечание 76.

101 Между Ирландией и Англией.

СЛОВАРЬ

Абалус — см. Базилия.

Абила — см. Геракловы Столпы.

Абринки — кельтское племя в районе Авранша.

Авеннион — ныне город Авиньон.

Агата — «Добрый город», ныне Агд (Эро). В его музее представлены материальные памятники древней массалийской колонии.

Агора — рыночная площадь греческих городов, которая считалась главной.

Аид — брат Зевса и Посейдона (см.), владыка подземного мира, носящего его имя. Другое имя Аида — Гадес, так греки переосмыслили название финикийского города за Столпами Геракла (см.), ныне- Кадис.

Акростолий — оконечность корабельного носа, обычно украшенная головами животных или рыб, орнаментальной резьбой и т. п. Акростолием назывался также планширь (см.).

Алалия — фокейская, а затем финикийская колония на восточном побережье Корсики, ныне — Алерия.

Алет — город кельтов, ныне — Сен-Мало.

Амфитрита — морская богиня, супруга Посейдона (см.).

Антестерии — праздник, посвященный богине Афине и отмечавшийся в месяце, носившем то же название (примерно 15 февраля — 14 марта).

Антиполь — «Противолежащий город», массалийская колония, ныне — Антиб.

Апория — «безвыходное положение», в античной философии — термин, означающий трудноразрешимую или вовсе неразрешимую проблему, содержащую в себе скрытое противоречие.

Аргонавты — греческие герои, отправившиеся во главе с Ясоном на корабле «Арго» в Колхиду (Черноморское побережье Грузии) за Золотым руном шкурой волшебного златошерстного барана.

Ариовист — вождь свебов (см.), перешедший с войском Рейн в 72 г. до н. э. и 14 лет спустя разбитый Цезарем у города Везонтия, ныне — Безансон.

Аристарх — легендарный основатель Массалии (ойкист).

Аристархия — жрица Артемиды, сопровождавшая первых фокейских переселенцев в будущую Массалию.

Артемида — дочь Зевса, богиня-девственница. Как боги ня Луны, сестра-близнец своего «светоносного брата» Аполлона — Солнца. Владычица зверей, покровительница охоты, растительности и плодородия. Е;е атрибуты лань и лук с колчаном. Считалась патронессой Массалии, где ей были посвящены храм и священная роща.

Асклепий — бог врачевания; в жертву ему приносили петуха.

Аутриггер — выносной брус, повторяющий очертания корпуса судна и укрепленный на расстоянии в среднем примерно полуметра от него. На нем размещались колки (уключины) для весел. Удаленность аутриггера от корпуса регулировала угол наклона весел к поверхности воды и силу гребка.

Афинополь — «Город Афины», массалийская колония, ныне — Сен-Тропез.

Афродита Пандемия — Афродита Всенародная, или Аф-родита-для-всех, богиня случайной любви, особенно чтимая в портовых городах. Учение о двух Афродитах — Урании (Небесной) и Пандемии — изложено Платоном в диалоге «Пир».

Базилия — «Царский остров». Местоположение неизвестно, обычно отождествляется с Гельголандом, Эбеле, Земландским полуостровом и др., а также с «Янтарным островом» Пифея — Абалусом.

Белерион — мыс Лендс-Энд («Край Земли») на юго-западной оконечности Великобритании.

Бергантий — массалийская колония, располагавшаяся на нынешнем острове Брегансон недалеко от мыса Кап-Блан. Возможно, этот островок включался греками в состав Стойхад (см.).

Берги — так автор называет народность, обитавшую в упоминаемой Пифеем местности Берги.

Бизантии — греческий город в Босфоре, ныне — Стамбул.

Бимс — поперечная балка, соединяющая шпангоуты (см.) и поддерживающая палубу.

Брас — снасть бегучего такелажа (см.) для поворачивания рея в горизонтальной плоскости.

Веллавы — кельтское племя, жившее к западу от Лигера (см.) в его верховьях, примерно в нынешнем департаменте Алье.

Венеты — кельтское племя, обитавшее на южном побережье Бретани.

Внутреннее море — Средиземное.

Гадес — см. Аид.

Гадиры (Гадейры) — то же, что Гадес.

Гамелии — праздник бракосочетания с торжественным жертвоприношением и пиршеством, на который приглашались все родственники жениха. Отмечался в «брачном месяце» — Гамелионе (примерно 15 января — 14 февраля).

Ганнон — карфагенский мореплаватель, отправившийся около 525 г. до н. э. в плавание вокруг Африки и достигший примерно широты Зеленого мыса. См. предисловие.

Гардель — снасть бегучего такелажа (см.), перемещающая рей по мачте в вертикальной плоскости. Судя по рисункам на вазах, употреблялась еще на корабле Одиссея.

Гарон — рыбный соус или уха.

Гарумна — река Гаронна.

Геката — греческая богиня «родом» из Малой Азии. Как повелительница призраков и духов, близка к Персефоне (см.), как повелительница Луны и зверей — к Артемиде (см.).

Гела — греческая колония в Сицилии, ныне — Джела.

Гельветы — кельтское племя, жившее в нынешней Романской Швейцарии.

Гемероскопий — «Дневной страж», массалийская колония на восточном побережье Иберии, недалеко от устья Эбро. Ныне — Пеньискола. Некоторые ученые считают, что это нынешний Ифач.

Гемы, Гемоды, Гемброды — Гебридские острова.

Гераклея — массалийская колония, ныне — Сент-Блез.

Геракловы Столпы — так назывался пролив Гибралтар, расположенный между двумя «столпами» — скалой Кальпой на европейском берегу и Абилой на африканском. Греки считали, что эти «столпы» воздвиг прославленный в мифах греческий герой Геракл как знак края Ойкумены (см.) и последнего предела для бега кораблей. Это мнение укрепилось у них после того, как пролив был блокирован карфагенянами, называвшими его Столпами Мелькарта (см.).

Герд — в скандинавской мифологии дочь морского великана Гюмира и супруга бога Фрейра, или Ингви.

Гермес — сын Зевса, бог скотоводов и торговцев, покровитель воров, путешественников и мошенников (в этом отразилось понимание греками сущности торгового ремесла).

Гефест — бог-кузнец в греческой мифологии, выковавший молнии для Зевса.

Гиераполь — «Священный город», массалийская колония, ныне — Йер.

Гиметт — горная цепь к югу от Афин, славившаяся диким медом.

Гимилькон — карфагенский мореплаватель, вышедший в Атлантику вместе с Ганноном (см.), но поплывший на север и первым доставивший морским путем олово с Касситерид (см.). Плиний называет его Мидакритом, быть может намекая на его критское происхождение. См. предисловие.

Гиперборейцы — так еще со времен Гомера называли всех, кто обитал к северу от исследованной части Ойкумены (см.), то есть «за Бореем» северным ветром.

Гипея — «Последний» остров Средиземного моря по пути из Греции на запад, ныне — Иф на Марсельском рейде.

Гитов — снасть бегучего такелажа (см.), подтягивающая нижние (шкотовые) углы паруса к середине рея.

Гномон — стержень солнечных часов и сами часы.

Гоплит — тяжеловооруженный воин.

Гордень — снасть бегучего такелажа (см.), подтягивающая парус к рею.

Гукельна — кельто-лигурийское название небольшой мелководной речки Ивон близ Марселя.

Гутоны-готы. Назывались также гуйонами. Обитали на южном побережье Балтики к востоку от Ютландии.

Дидаскалий — училище, школа.

Дидона — «Доблестная», так римляне называли Элиссу, основательницу Карфагена (см.).

Диоген — см. предисловие, а также Пифос.

Дионис — сын Зевса, бог растительности, вина и веселья. Известен также под именем Вакх или Бахус. Посвященные ему празднества Дионисии (Вакханалии) особенно почитались в Греции, где в праздничных шествиях участвовали его земные служительницы — менады, или вакханки.

Долон — малый передний парус и наклонная носовая мачта, на которой он устанавливался. Аналог позднейшего кливера или стакселя, но имевший четырехугольную форму.

Друенция — река в южной Кельтике, левый приток Родана (см.), ныне Дюранс.

Звезда Артемиды — Луна.

Иберия — Испания, в древности населенная племенами иберов. Иберийский полуостров — Пиренейский.

Иерна — «Священный остров», по мнению греков. Вероятно, подлинное название — Ирна или что-нибудь похожее. Остров назван так по имени населявшего его племени иров. Ныне — Ирландия.

Иктис — остров Уайт («Белый») возле английского побережья.

Иммадрас — остров Малых Стойхад (см.). Ино — воспитательница Диониса (см.), морская богиня, покровительница плавающих. Другое ее имя — Левкотея («Белеющая»), по цвету гребней волн. Ирида — богиня радуги.

Истр — массалийская колония на западном берегу лагуны Этан-де-Бер западнее Марселя. Город сохранил свое название.

Кабайон — нынешняя бухта Дуарнене в Бретани, ограниченная с юга мысом Ра, называвшимся греками Кабайоном, а римлянами Гобеем. На этом побережье обитали осисмии (см.).

Кабелион — массалийская колония, ныне — Кавайон на реке Дюранс.

Кальпа — см. Геракловы Столпы.

Кантий — ныне Норт-Форленд, южный входной мыс устья Темзы. Древний топоним сохранился в названии графства Кент.

Кардухи — народность в гористой области Западного Курдистана, Страбон называет их гордиеями.

Карр — массалийская колония на мысе Кифарист (см.).

Карфаген — столица одноименной державы в Северной Африке, основанная выходцами из финикийского города Тир (ныне-Сур). Отсюда и его название Карт-Хадашт («Новый город»), переиначенное греками в Кархедон, а римлянами в Картаго. Располагался на мысе нынешнего города Тунис, стерт с лица земли римлянами в 146 г. до н. э.

Кархедон — см. Карфаген.

Кархерия — ныне селение Каркеранн близ Тулона.

Касситериды — «Оловянные острова», ныне острова Силли у юго-западной оконечности Британии.

Кекилистрий — «Гора вод» по-кельтски, ныне — горная цепь Нерт между лагуной Этан-де-Бер и Марсельским заливом.

Келевст — начальник гребцов на греческих судах, примерно то же, что боцман.

Керна — остров, упоминаемый в перипле Ганнона (см.), где-то у западных берегов Африки.

Кильсон — продольный брус, идущий внутри судна поверх шпангоутов (см.) над килем и увеличивающий продольную прочность судового набора.

Кимры — жители Уэльса. Массалиоты путают их с кимврами, обитавшими на южном побережье Балтики, и с киммерийцами — жителями причерноморских степей.

Кирн — Корсика.

Кифара — струнный щипковый музыкальный инструмент.

Кифарист — высокий мыс Кап-Блан («Белый») восточное Тулона, приметный по белым утесам. На нем располагалась массалийская колония Кифариста.

Кносс — столица древнекритского царства примерно с XVII в. по 470 г. до н. э.

Колон — «Столп», ныне Куронн, холмистый мыс, отделяющий Марсельский залив от залива Фос. На этом мысе сохранился шестиарочный виадук римского времени.

Корбилон — город намнетов (см.), возможно зависимый от Массалии. Располагался в устье Луары западнее Нанта, примерно в районе Куэрона.

Ксенофонт — афинянин, ученик Сократа, философ, историк и полководец. Жил изгнанником в Персии при дворе Кира. После разгрома персидской армии возглавил остатки войска греческих наемников и вывел его через Малую Азию и Фракию в Грецию.

Лагин — сосуд в форме бутыли емкостью 3,29 л, служил мерой объема.

Ливийские горы — Атлас, горный хребет в северо-западной части Африки.

Ливия — так греки называли всю Северную Африку, кроме Египта.

Лигер — река Луара.

Лигии — общее название кельтских племен, обитавших в районе Лионского залива. Позднее стали называться салиями. Римляне называли их лигурами, это имя сохранилось до нашего времени в названиях Лигурийского моря, Лигурийских Альп и Апеннин, а также Лигурии — области Северной Италии. Лугдун — город в Кельтике, ныне Лион. Лузитания — прежнее название Португалии. Льяло — место в судовом трюме, где скапливается трюмная вода и откуда ее откачивают за борт.

Майнака — фокейская, а затем массалийская колония на южном побережье Испании, разрушенная карфагенянами в середине IV в. до и. а., ныне Торредель-Мар близ Малаги.

Малака — финикийская колония в Иберии (см.), ныне — Малага.

Манжета — кожаное кольцеобразное уплотнение в корпусе судна для предотвращения попадания в него воды вследствие разницы давлений. По существу — невозвратный клапан.

Марс — площадка на верхушке мачты в месте соединения ее со стеньгой (вторым деревом, продолжением мачты). На ней размещались марсовые матросы, работавшие с парусами или наблюдавшие за морем. На древних кораблях не было стеньг, а следовательно, не было и марсов.

Мастрабале — см. Местрамале.

Медведица — так называли созвездие и Большой, и Малой Медведицы. Во времена Пифея нынешняя Полярная звезда была хорошо известна, и греки считали, что она указывает местоположение Северного полюса. На самом же деле она вместе с бетой Малой Медведицы и альфой Дракона обозначала один из углов четырехугольника, четвертый угол которого был пуст (именно там, как установил Пифей, находился беззвездный полюс).

Мелькарт — морской бог Карфагена, соединявший в себе черты греческих Посейдона и Геракла.

Менада — см. Дионис.

Местрамале — город лигиев (см.) севернее нынешнего Калиссаяа на побережье лагуны Этан-де-Бер, тоже называвшейся в древности Местрамалой. Известен и другой, менее употребительный вариант этого топонима Мастрабале. До сих пор в тех местах видны остатки мощных крепостных стен.

Микены — столица одного из древнегреческих государств примерно с XVII в. по 470 г. до н. э.

Мойры — три дочери Зевса: Клото, прядущая нить человеческой жизни, Лахесис, проводящая, ее через все превратности судьбы, и Атропа, перерезающая эту нить.

Молох — финикийско-карфагенский бог, требовавший человеческих жертвоприношений.

Мона — остров между Британией и Иерной (см.), ныне — Мэн.

Монера — судно с одним рядом весел. Пентеконтера — тоже монера.

Монойк — финикийская, а затем массалийская колония, ныне — Монако.

Наварх — флотоводец.

Намнеты — кельтское племя, обитавшее в районе нынешнего Нанта.

Наше море — Средиземное.

Неаполь- «Новый город», массалийская колония, ныне — селение Ла-Напуль близ города Канн на побережье залива Напуль.

Некрополь — «город мертвых», кладбище.

Немврод — легендарный основатель Вавилона, непревзойденный стрелок из лука.

Никея — массалийская колония, ныне — Ницца.

Ойкумена — общее название всего известного грекам обитаемого мира (необитаемый мир для них просто не существовал).

Океан — так древние называли все моря, в виде замкнутой реки опоясывавшие Ойкумену (см.). В Океан впадали, по их мнению, все крупные реки, связывавшие между собой и моря. Таким образом, из одного моря в другое можно было попасть либо непосредственно по рекам, либо обходным путем через Океан, игравший, если можно так выразиться, роль кольцевой линии метро. Идея реки Океан возникла, вероятно, в Вавилоне, а само слово, скорее всего, финикийское.

Ольбия — «Счастливая», колония Массалии напротив Стойхад (см.).

Оракул — пророчество, предсказание судьбы.

Оркады — Шетландские и Оркнейские острова, считавшиеся одним архипелагом и названные римлянами по имени Орка — бога загробного мира. Иногда к Оркадам причисляли и Фарерские острова.

Острова Блаженных — по верованиям греков, а за ними и римлян, это архипелаг в Океане (см.) за Геракло-выми Столпами (см.), где души праведников вечно ведут безмятежный образ жизни. Позднее отождествлялись с Канарскими островами или с Мадейрой (по мере их открытия).

Парфенон — храм в Афинах, посвященный Афине Деве (Парфенос). Был воздвигнут в V в. до н. э. по инициативе Перикла.

Пентеконтера — пятидесятивесельное судно.

Перипл — описание путешествия с указанием ориентиров и наблюдений. Предшественник лоции.

Персефона — супруга Аида (см.), похищенная им и увезенная в подземное царство. Подательница земного плодородия.

Пифос — яйцевидный глиняный сосуд (бочка) с крышкой для хранения вина, масла или зерна, высотой до 2 м, обычно зарывавшийся в землю. Философу Диогену (см.) пифос, установленый на афинской агоре (см.) около храма Матери богов, служил жилищем.

Планширь — толстый брус, идущий по краю палубы вдоль бортов или поверх фальшборта (см.).

Полуденное море — Средиземное.

Понт Эвксинский — «Гостеприимное море», Черное. До его освоения греками называлось Аксинским («Негостеприимным»).

Посейдон — брат Зевса и Аида (см.), бог моря, покровитель мореплавателей и коневодов.

Пракситель — выдающийся греческий скульптор, живший примерно в 390–330 гг. до н. э.

Привальный брус — брус, идущий снаружи по борту судна для предупреждения его повреждения при причаливании к пристани или борту другого судна.

Пунические войны — три войны Рима с Карфагеном в 264–146 гг. до н. э.

Пуны, пунийцы — «мстители», так называли римляне карфагенян. Когда легендарный предок римлян Эней тайком покинул полюбившую его Дидону (см.), она поклялась отомстить не только ему, но и всем его потомкам, то есть римлянам. Этой легендой, приведенной римским поэтом Вергилием, римляне обосновывали свое право на «защиту» от карфагенян и справедливость Пунических войн (см.).

Путарга — прессованная, высушенная с приправами кефалевая икра.

Рангоут — совокупность деревянных брусьев, предназначенных для несения парусов (мачты, реи и т. д.).

Риф — ряд продетых сквозь парус завязок для уменьшения его площади. Взять риф — уменьшить площадь паруса.

Рода-массалийская колония близ Эмпория (см.). Предположительно нынешний Росас в Испании.

Родан — река Рона, игравшая исключительно важную роль в массалийской торговле с Кельтикой. После блокирования карфагенянами Гибралтара «Роданский коридор» стал единственной ниточкой, связывавшей страны западного Средиземноморья с севером Европы.

Роданусия — массалийская колония, ныне — Бокер.

Родский залив — бухта Росас. См. Рода.

Ротомаг — нынешний Руая.

Рым — массивное металлическое или деревянное кольцо разнообразного назначения.

Салона — массалийская колония, ныне — Салон-де-Прованс. Свебы — общее название германских племен, обитавших между Эльбой и Одером.

Светоносные острова — см. Стойхады.

Священный мыс — нынешний Сан-Висенти в Португалии.

Священный остров — см. Иерна.

Сег — река севернее Марселя, ныне — Арк.

Сегарс — деревянный обруч, удерживающий у мачты переднюю шкаторину (кромку) паруса.

Секвана — река в Кельтике, ныне — Сена.

Сеноны — кельтское племя, обитавшее на Адриатическом побережье Италии между современными городами Римини и Анкона.

Симплегады — «Сталкивающиеся скалы», располагавшиеся, согласно мифам, у входа в Босфор и расплющивавшие проходившие между ними корабли. Пройти между Симплегадами удалось аргонавтам, после чего скалы перестали «блуждать» и застыли на тех местах, где они находились в момент прохода «Арго».

Сирены — три сладкоголосые нимфы, жившие на острове в Тирренском море и завлекавшие к себе пением корабли, чтобы их погубить. Единственный, кто слышал их песни, — Одиссей, приказавший привязать себя к мачте, а своим спутникам — залепить уши воском.

Сканны — общее название скандинавских и североевропейских народов, обитавших на побережье Балтики. Другое название — скандии.

Скирофории — «несение солнечного зонта», праздник, посвященный Афине. В этот день (в день летнего солнцестояния) религиозная процессия торжественно несла белый зонт Афины (скирон), отсюда и название месяца Скирофориона (примерно с 15 июня по 14 июля).

Смирна — город в Ионии, ныне — Измир.

Стапель — специальное строение или площадка с необходимыми приспособлениями для постройки и ремонта судов.

Стойхады — Стойхадские острова, ныне — Йерские близ Тулона. Состоят из двух групп — восточной (Большие Стойхады) и западной (Малые Стойхады). Назывались также Светоносными островами, так как массалиоты могли любоваться восходящим из-за них солнцем.

Стойхады Внутренние — острова в районе Марсельского залива: Ближние (Планье, Помег, Ратонио, Иф) и Дальние (Риу, Гран-Конглуэ, Пти-Конглуэ, Муайяд, Кальсерень, Жарр). В каждой из этих групп много также скал и рифов, безымянных или имеющих местные названия.

Стома Лимнес — «Устье залива», ныне — лагуна Этан-де-Эстомак близ города Фос.

Стронгиле — остров севернее Сицилии, ныне — Стромболи.

Тавроент — колония Массалии в южной Кельтике, ныне — Ла-Сьота.

Тавромений — город в Сицилии, ныне — Таормина. Такелаж — совокупность снастей, предназначенных для подкрепления (стоячий такелаж) и обслуживания (бегучий такелаж) парусного вооружения. Тамбурин — барабан. Считался греками варварским инструментом, применялся очень редко. На некоторых флотах мерными ударами в тамбурин задавали темп гребцам. Греки обычно использовали для этой цели флейту, и в составе их корабельных команд была должность флейтиста (авлета). Тамесис — река в Британии, ныне — Темза. Танаис — река Дон и одноименный греческий город в ее устье, в районе нынешнего поселка Недвиговка. Тартесс — мощная держава с одноименной столицей в нижнем течении испанской реки Гвадалквивир. Примерно на исходе VI в. до н. э. завоеван и разрушен карфагенянами.

Телина — массалийская колония, ныне — Арль. Телон — массалийская колония между Тавроентием (см.) и Ольбией (см.), ныне — Тулон. Тингис финикийская колония, ныне — Танжер. Тирийцы — жители финикийского города Тир. Тирийцами называли также карфагенян. См. Карфаген и Пуны.

Топенант — снасть бегучего такелажа (см.), поддерживающая ноки (оконечности) рея.

Top — бог грома, бури и плодородия в скандинавской мифологии.

Трезен — массалийская колония, ныне — Тре.

Тригла — средиземноморская рыба из отряда панцирно-щеких. Высоко ценилась античными гурманами. Известна также под названиями «барвена», «мулл», «краснобородка», «морская ласточка».

Троянский конь — Гомер рассказывает в «Илиаде», как греки, не в состоянии овладеть неприступной Троей, поставили ночью у ее ворот пустотелого деревянного коня — символ Посейдона, покровителя этого города. Когда благочестивые троянцы втащили коня через ворота, из него вышли вооруженные греки, и вскоре Троя была взята. Символ коварства и хитрости.

Туле — по мнению немецкого филолога И. К. Аделунга (1732–1806), название происходит от местного Ту-Ал («Северная земля»). Отождествляется разными учеными с Исландией, Фарерскими островами, островом Ян-Майен, различными районами Норвегии (особенно с Тронхеймс-фьордом) и др. Надежной привязки не имеет.

Уксисама — остров у северных берегов Кельтики, ныне — Уэссан.

Фал — снасть для подъема и спуска паруса, флага, сигнального знака.

Фалес — философ Милетской школы, живший примерно в 625–547 гг. до н. э. Много путешествовал, особенно по странам Востока, был учеником египетских и вавилонских жрецов, предсказал солнечное затмение 28 мая 585 г. до н. э., считался магом и включался иногда в состав семерки греческих мудрецов.

Фальшборт — продолжение бортовой обшивки над палубой, служит ограждением.

Харон — перевозчик душ через подземную реку Ахеронт в Аид (см.), его обычной платой был один обол, клавшийся покойнику за щеку.

Харсис — дружественное Массалии селение в горном массиве, носившем то же название, ныне — хребет Мор у мыса Кап-Блан.

Хламида — короткий греческий-плащ.

Шкот — снасть для управления парусом за его нижние (шкотовые) углы.

Шпангоут — поперечное «ребро» корабля, идущее от киля и предназначенное для придания судовому набору поперечной прочности, а также для крепления бортовой обшивки.

Эврип — узкий и коварный пролив между островом Эвбея и Беотией.

Эвтимен — массалийский мореплаватель, примерно в 530 г. до н. э. обследовавший северные берега Европы и западное побережье Африки. См. предисловие.

Эгина — остров напротив Пирея (гавани Афин) — очень долгое время находилась в натянутых отношениях с Афинами, на ней получали надежное убежище изгнанники этого города, например Демосфен в 323 г. до н. э., уже после путешествия Пифея.

Эгитнии — пиратское племя лигиев (см.).

Элафеболии — охотничий праздник в честь Артемиды (см.), справлявшийся в Элафеболионе (примерно с 15 марта по 14 апреля). «Гвоздем» праздника была охота на оленей.

Эмпорий — колония Массалии в Иберии, ныне — Кастельон-де-Ампурьяс (Испания).

Эритрея — топоним, не имевший четкой привязки. Так называли обычно побережье Красного и Аравийского морей и Персидского залива от Сокотры до Карачи, в зависимости от вкуса и эрудиции писателей.

Янтарный остров — см. Базилия. Ясон — см. Аргонавты.

СНОСКИ

1

См. комментарий, помещенный в конце книги. — Здесь и далее примечания редактора.

2

См. словарь, помещенный в конце книги.

3

Для данного издания греческие и латинские тексты переведены на русский язык.

4

Примерно 15 июля 330 года до н. э.

5

Сходство лишь по созвучию: по-гречески «пифан» — умеющий убеждать, убедительно говорящий.

6

То есть знания.

7

К середине ноября.

8

Одно из прозвищ Зевса.

9

То есть в Скирофорионе.

10

Красный.

11

Эвритм — «ритмичный, размеренный, хорошо сидящий», Аритм «неритмичный, нескладный, нестройный».

12

Это имя означает «старый».

13

Поскольку его родной город стоит на реке Роне.

14

В Боспоре Фракийском, нынешнем Босфоре.

15

Артемида.

16

Пифей вспоминает дельту Роны, а не Нила.

17

Янтарем.

18

Это название созвучно греческому слову «белонэ», означающему «острие, игла».

19

Примерно 15 мая.

20

Здесь — командир пентеконтеры.

21

Это название созвучно греческому слову «кантос», означающему «угол глаза» или просто «глаз».

22

Треска.

23

Белым.

24

Примерно 26 июня.

25

Такая песня могла быть сочинена для согласования усилий при медленном, но утомительном ритме гребли.

26

Параллелью.

27

То есть «Белого» на «Красного».

28

Магнит.

29

Лось.

30

Примерно 10 ноября.

31

Примерно 15 ноября.

32

Примерно 29 декабря.

33

Черная, то есть грязнуля.

34

Имеется в виду философ Эвгемер из сицилийского города Мессены, долго живший при дворе македонского царя Деметрия Полиоркета (рубеж IV и III веков до н. э.). Для популяризации своего учения Эвгемер сочинил «Священную грамоту», в ней он отстаивает исторические корни мифов и рассказывает о своем путешествии на утопический остров Пангея («Вся Земля»), где воочию видел столб из чистого золота с начертанной на нем родословной Зевса и другие чудеса. «Священная грамота» известна в пересказах историка Диодора Сицилийского и римского поэта Энния.

35

Плиний Старший: «В середине лета, когда небесный свод поворачивается влево, солнце весь день непрерывно освещает низины, тогда как зимой, совершив полукруг, делает ужасно холодной ночь: об этом узнал, по его словам, Пифей из Массалии на острове Туле». (Естественная история, IV.)

36

«Пришел ко мне Пифей, снискавший и любовь Отечества, и благосклонность-Граждан тем, что отправился на север, подобно тому как Эвтимен — на юг, по Атлантическому океану: рассказать о виденных им землях, вплоть до самых отдаленных. И не без пользы, ибо подобно тому как Сенека оклеветал Эвтимена, так и Страбон вслед за Полибием на редкость лживо изобразил Пифея: разумеется, он был и философом, а следовательно, поборником истины; что же касается его наблюдений за небом, то он был сведущ в Математике, а значит, и весьма искусен в Астрономии» (Р. Gassendi. Observation gnomonique. — «Opuscula philosophyca», t. IV. Lyon, 1658, p. 530).

37

Этот портрет не найден.

38

«Пифей — один из древнейших писателей, известных в нашей стране, а может быть, и на всем Западе. Умелый астроном, хитроумный физик, дотошный географ, отважный путешественник, он отдал все свои таланты на службу родине; его путешествия, открывшие новые торговые пути, обогатили естественную историю и помогли совершенствованию знаний, касающихся земного шара» (Bougainville. Memoires de l'Acad. des Inscr., t. XIX, p. 146).

Content

Ф. Лаллеман
ПИФЕЙ
БОРТОВОЙ ДНЕВНИК АНТИЧНОГО МОРЕПЛАВАТЕЛЯ

«ВЕЛИКИЙ ЛЖЕЦ» ИЗ МАССАЛИИ

ОТ АВТОРА

ПИФЕЙ ИЗ МАССАЛИИ

ПОДГОТОВКА

ХЛОПОТЫ

ВЕРФЬ

ИСПЫТАНИЯ

ПО ОКЕАНУ

БОРТОВОЙ ДНЕВНИК

ВОЗВРАЩЕНИЕ В МАССАЛИЮ

ПРИЛОЖЕНИЯ

I. УПРАВЛЕНИЕ И ТОРГОВЛЯ МАССАЛИИ

II. МАРСЕЛЬСКАЯ АРХЕОЛОГИЯ

III. ЯНТАРЬ И ОЛОВО

IV. ПИФЕЙ

1. ЛЖЕЦ

2. ПРАВДИВЕЦ

V. ГРЕЧЕСКИЕ МЕРЫ И МОНЕТЫ

ГРЕЧЕСКИЕ МЕРЫ

ГРЕЧЕСКИЕ МОНЕТЫ

КОММЕНТАРИЙ

СЛОВАРЬ

СНОСКИ