Энтони Гилберт

Профессиональное убийство. Не входи в эту дверь!

(Сборник)

Профессиональное убийство

Эмми Уэбб с любовью.

Нищий, я беден даже на благодарности.

У. Шекспир. Гамлет

Глава первая

В девятнадцати случаях из двадцати причина бед – женщина.

Э. Гилберт

1

Один известен с рождения, другой сам добивается славы, к кому-то она приходит помимо его воли. Я принадлежу к последним из-за общения с незабвенной Фэнни Прайс. Познакомился я с этим ослепительным созданием в аукционном зале. Лучшего окружения для ее красоты невозможно придумать. Все прекрасные, окутанные тайной произведения искусства, более ста лет радующие там глаз, не затмевали ее утонченности, остроумия и обаяния.

Лондон, как и все большие города, может похвастаться десятками тысяч изысканно одетых молодых женщин, разукрашенных, словно пасхальные яйца, однако опытный мужчина не причислил бы Фэнни к одной с ними легкомысленной категории: это не означает, что она неловко себя чувствовала бы в баре на Бродвее или в придорожных закусочных, уродующих ландшафт от кингстонского поворота до брайтонского пляжа. Только все эти женщины выглядели бы похожими друг на друга, как оловянные солдатики из одной коробки, а Фэнни обладала той неповторимостью, которая является главным человеческим достоинством. Сами по себе красота или жизнерадостность создать этой неповторимости не могут. И вместе с тем у нее было кое-что, пожалуй, менее благородное, но для меня неодолимо привлекательное – природная беззаботность, присущая любителям риска во всем мире. У меня не было причин полагать с первого взгляда, что Фэнни окажется смелой или предприимчивой, хотя события показали, что ей присуще то и другое, но она не просто шла на риск, она наслаждалась им. Опасность являлась для нее насущным хлебом; Фэнни двигалась навстречу ей так же легко, как осторожные люди берут дешевые билеты на автобус. Никогда не уклонялась от встречи, не убегала от дела, если оно могло повлечь неприятные последствия. Биография ее, как я узнал позд-нее, представляла собой калейдоскоп разнообразных приключений, блестящих возможностей, странных и оригинальных происшествий. Красивая, неотразимая, она выросла из своего темного прошлого, как цветок из засохшего семени. Даже в тот первый день, когда я стоял в стороне, слушая ее разговор знатока со знатоками о том, что в течение многих лет было моей темой, я ощутил мгновенное сближение и сопутствующую ему симпатию, которые убедили меня, что эта встреча стала одной из важнейших в жизни.

Я вернулся после двадцати пяти лет нелегкой жизни почти во всех частях мира, и в первое же утро в Лондоне интуиция повела меня в аукционный зал, эту несравненную сокровищницу красоты, так же властно, как пьяницу манит дверь с надписью «Бар». В юности я предпочитал философов мистикам; увлекался в искусстве стилем барокко и хотел окончить свои дни в одном из красивых домов эпохи Регентства. Но когда мне было тридцать шесть лет, из-за стечения обстоятельств, не имеющих отношения к данной истории, я влюбился в китайское искусство и с тех пор ни разу не изменял ему. В аукционном зале в тот день как нарочно велась продажа китайских сокровищ. В частности, там был китайский халат, старинный, бесценный, сияющий расцветкой, мягкий, как шелк. Когда я вошел, перед ним стоял человек, невысокий, похожий на китайца, с приятным, умным желтым лицом, на котором было выражение ревностного поклонника. Я узнал его. Выдало выражение его лица. Я видел его с таким же увлеченным видом перед парой китайских гравюр в Шанхае десять лет назад. Звали его Сэмпсон Рубин-штейн, в то время он только что превратил свой знаменитый антикварный бизнес в компанию с ограниченной ответственностью, ушел на покой с доходами, которые по-трясли бы довоенного владельца угольной шахты, и начал собирать коллекцию китайских древностей. Она, как теперь известно всем, является лучшей в мире.

Я подошел к нему. Рубинштейн рассеянно поднял голову, как человек, ощутивший кого-то поблизости. К моему удивлению, он сразу узнал меня.

– Кертис! – воскликнул он. – Господи, видел ты когда-нибудь что-то более прекрасное?

Не дожидаясь ответа, Рубинштейн принялся негромко, благоговейно расхваливать халат, его стоимость, красоту, отделку, что мне стало ясно – он одержимый. Естественно, его слова произвели на меня сильное впечатление. Такими страстными эмоциями невозможно не заразиться. Этот маленький еврей с глазами навыкате в ту минуту заслонил весь остальной мир. Точно так же мы могли бы стоять вдвоем в пустыне. Его бурный восторг словно воссоздавал мир древнего Китая.

Вскоре появилась Фэнни. Подошла и встала рядом с нами, молча глядя на халат. Позади нее толпились люди, но никого из них я не видел. Ее молчание электризовало воздух; одета она была в черное – и окрашивала весь мир.

Рубинштейн увидел Фэнни через секунду после меня. Вероятно, я отвлекся. Не знаю. Но он резко повернул голову и заметил ее, высокую, элегантную, ее красивое лицо было серьезным, зеленые глаза авантюристки яркими, как стекло под лучами солнца.

– Ты здесь, – сказал Рубинштейн. – А Грэм?

– Я его не видела, – восторженно ответила Фэнни, не сводя с халата глаз.

– Может, и нет, раз ты работаешь на него, – продолжил Рубинштейн. – Какая цель намечена у тебя сегодня?

– Та же, что всегда, – сдержанно произнесла Фэнни. – Зарабатывать на жизнь. – Она равнодушно указала на китайское одеяние. – Замечательный халат, правда? Устоять невозможно.

Рубинштейн не ответил, взгляд его вновь обратился к халату, словно направляемый какой-то силой.

– Он стоит того, что тебе придется за него заплатить, – согласилась Фэнни. – В конце концов, зачем нужны деньги, если не покупать то, что хочешь? Не будь у тебя денег, – она пожала плечами, – пришлось бы добывать халат другими способами.

Фэнни увидела кого-то из знакомых и ушла, а Рубинштейн проводил ее взглядом. Внезапно показалось, будто в зале стало темнее.

– Не хочется говорить, в какую сумму за год обходится мне эта молодая женщина, – угрюмо заметил Рубинштейн.

Я слышал их недолгий разговор и не ожидал ничего подобного. Мои брови предательски поползли вверх и выдали меня, потому что я не полностью владел собой. Рубинштейн, заметив мое удивление, раздраженно воскликнул:

– Нет-нет, ничего подобного! Теперь я женатый человек. Тебе нужно познакомиться с Лал. Эта молодая женщина орудие в руках Грэма. Любопытно, сколько он ей платит? Думаю, она знает не меньше его, даже не меньше меня. И внешность ее очень обманчива.

– Кто такой Грэм? – спросил я.

– Деловой человек, – ответил Рубинштейн. – Все, что имеет стоимость, рано или поздно оказывается в руках Грэма. Если бы можно было купить пропуск в рай, Грэм продал бы тебе свой. Для него не существовало бы небесного блаженства, если бы он думал, что ты мучаешься в аду с тысячей фунтов в своем чулке, которые могли находиться в его бумажнике. Нюх у него, как у крысы, нрав, как у хорька. Я ловок, но он время от времени побеждает меня в моей игре. Посмотри на эту вещь. – Рубинштейн указал на халат. – Кому она принадлежит? Грэму. И он продает халат. Знает, что я хочу его заполучить. Знает, что какую цену ни запросит, я ее выложу. Я не могу отказаться от этого халата. А в Америке есть люди, которые отдадут все до последнего цента, но не остановятся ни перед чем, чтобы увести халат у меня из-под носа. Вот для чего Фэнни здесь – задирать цену, чтобы Грэм мог получить наибольшую выгоду.

– Он никогда не зарывается?

Рубинштейн покачал головой.

– Со мной – нет, – простодушно ответил он. – Я сколотил состояние, избегая рисков. Никогда не поддавался на обман и не обманывал клиентов. Это, Кертис, самая лучшая политика. А сейчас я полагаю, что Грэм отправит халат в Америку.

– Там он может не получить своей цены.

– Да, но нельзя быть в этом уверенным. И даже если не получит, он может держать ее в течение года, и я буду каждый день терпеть муки утраты, задаваться вопросом, нашел ли Грэм покупателя, что собирается делать дальше. К счастью, он не может вынести мысли об уплывающих деньгах, иначе оставил бы халат себе. Грэм один из признанных знатоков в мире китайского искусства – через его руки постоянно проходят сокровища огромной ценности, а он живет в маленькой квартирке по дальнюю сторону парка и занимается чеканкой по металлу в виде хобби. Но Грэм умный, – добавил Рубинштейн с таким долгим вздохом, что он прозвучал как стон. – Из него вышел бы превосходный палач. Я отказался бы от тысячи фунтов в день за беспокойство, в котором он меня держит.

– И он, к сожалению, знает об этом?

– Разумеется, да.

– Он шотландец?

– И еврей. Грэм не забывает о том, что шотландец, но что до еврея – уверяю тебя, никто не бросится открывать окно в бродвейском клубе, чтобы выпустить дурной запах при упоминании о еврее, быстрее Грэма. Думаю, мы увидим его скоро.

И действительно, Грэм подошел к нам перед самым началом торгов. Это был высокий, худощавый человек с костистым носом, торчащим под плоским лбом. Поверх рыжеватых волос у него была шляпа-котелок, верхняя фаланга на безымянном пальце правой руки отсутствовала.

– Значит, снова идешь по следу, мой дорогой Рубинштейн, – вкрадчиво произнес он. – Тебя не собьешь с него. Кстати, вчера я видел очень хорошую пару нефритовых браслетов у одного торговца. Они могут тебя заинтересовать.

Грэм улыбнулся, и еврей затмил шотландца.

Вскоре начались торги.

2

Рубинштейн купил халат за такую цену, что у меня по коже побежали мурашки. Соперничество чуть ли не с самого начала шло между ним и этой женщиной, Фэнни Прайс. Халат был не из тех, что можно повесить в гостиной, и ни одно правительство не боролось за обладание им. Рубинштейна ничто больше не интересовало. Вскоре он пригласил меня на обед для знакомства с женой. Когда мы медленно пробирались к выходу, длинная прохладная рука Фэнни, блистающая перстнем с зеленым камнем в древней когтевой оправе, коснулась его ладони.

– Надеюсь, ты проявишь великодушие и пригласишь меня в Плендерс, когда будешь обновлять халат, – сказала Фэнни.

Из-за ее плеча выглянуло лицо Грэма, похожее на морду громадного голодного кота.

– Как я завидую вам, богатым, – усмехнулся он. – Будь мне по карману оставлять себе эти вещи…

Торги возобновились, и он поспешил обратно.

– Лал – испанка, – сообщил Рубинштейн, когда мы вышли на мокрую от дождя улицу и стали ждать автобус. Как многие богатые люди, он терпеть не мог брать такси. – Когда мы встречались в прошлый раз, женат я не был.

Вот и все, что он сказал о своей жене. Остальной путь до дома Рубинштейн говорил о Фэнни.

– Я так и не смог выяснить, где Грэм нашел ее, – произнес он, – и где она приобрела свои поразительные по-знания. Восточной крови в ней нет, и Китай не обычная тема беседы среди молодых женщин ее типа.

– Можно ли сказать, что она относится к какому-то типу? – спросил я.

– Пожалуй, нет. – Рубинштейн не интересовался Фэнни как личностью. – Кстати, будь добр, не говори о ней при моей жене. Лал терпеть ее не может. Утверждает, что она темная личность. Думает, будто я влюблен в нее. Никак не заставишь женщин понять, что наступает время, когда мужчине уже не до этого.

Однако тогда я сочувствовал его жене, с которой не был знаком. Фэнни, считал я, заставит любую женщину опасаться за свою безопасность.

Миссис Рубинштейн была замечательным созданием, высокой, смуглой, с бархатистым голосом, темными глазами и дьявольской ревностью. В девичестве она, наверное, блистала красотой; теперь начинала толстеть. Избежать разговора о Фэнни я не сумел. Лал сама завела о ней речь.

– Купил халат? – спросила она мужа.

Тот кивнул.

– А Грэм – он, конечно, был там?

– Да.

– Ненавижу этого человека! – воскликнула Лал. – Как он смотрит на тебя – словно прикидывает, сколько бы ты стоил для него на рынке. И Фэнни Прайс, эта…

Выражение, которое она употребила, совершенно невозможно перевести. По-испански оно звучало не так оскорбительно.

Рубинштейн не обращал на нее особого внимания, и посоветовал мне тоже не делать этого. Совершенно не считаясь с нами обоими, миссис Рубинштейн продолжила поносить эту загадочную молодую особу, обвиняя ее во всех преступлениях, какие могут прийти женщине на ум. Предостерегла, чтобы я не замечал Фэнни, если встречу снова.

– Она не узнает меня, – возразил я.

Лал засмеялась. Смех был неприятным.

– Фэнни узнает любого мужчину, только что вернувшегося к цивилизации через двадцать лет. Она коварна, как тигрица.

– Она очень умна, – спокойно заметил Рубинштейн и наконец смог перевести разговор на другую тему.

На прощание он пригласил меня приехать в Плендерс, когда привезет туда халат, чтобы прибавить к своей коллекции.

Это был первый шаг в трагедии.

Глава вторая

Отсюда что-то появится; надеюсь, не человеческая кровь.

С. Тэппертит

Визит в Плендерс состоялся только после Рождества. А после той сентябрьской встречи я часто виделся с Фэнни, тратил на нее кой-какие деньги, терпеливо сопровождал ее от галереи к галерее, рассказал ей значительную часть своей биографии и в результате оказался почти на том же месте, откуда мы начали. Это походило на сумасшедшие гонки Алисы и Красной Королевы. Если бежать со всех ног, то ухитряешься оставаться на месте; будь я чуть менее увлеченным, выбыл бы из этих гонок окончательно.

То Рождество выдалось бесснежным, и я ехал в Плендерс по сельской местности с мокрыми палыми листьями, залитыми водой пастбищами и мрачным дымом из труб, уносимым сильным ветром почти под прямым углом. Небо было затянуто тучами, но я, как обычно, думал о Фэнни и почти не замечал пейзажа за окном вагона. Припоминал все, что узнал об этой женщине за три месяца знакомства. Она была необычной, как пьеса Бернарда Шоу, и яркой, как свет. Походила на огонь, греться возле которого можно, но касаться опасно. Родных у нее не было, зато друзей не счесть. На жизнь Фэнни зарабатывала разными способами. Трудилась на Грэма, позировала для поразительного набора посеребренных фотографий юному Норману Брайди, работы которого в этой сфере и в цветной фотографии потрясали город; ее лицо с насмешливыми зелеными глазами, с опущенным на сплетенные пальцы подбородком смотрело на вас из-под фантастических, непомерно дорогих шляпок с рекламных листов самых дорогих журналов мод. Фэнни подвизалась манекенщицей в загородных домах, пела в кабаре Лондона и Парижа. Ей словно было безразлично, куда ты ее ведешь; она могла приспособиться к любому окружению, и в итоге ты знал о ней так же мало, как при первой встрече. Я даже не мог понять, какая у нее репутация. Лал, наверное, была права: возможно, Фэнни авантюристка, спокойно обделывавшая свои делишки, получала то, что удавалось, выходила из игры, когда не видела выгоды, переходила от одного эксперимента к другому. Обычно я предоставлял ей выбирать клубы, где мы танцевали, кабаре, где смотрели эстрадные выступления. Ее всегда почтительно узнавали, официанты вытягивались в струнку, метрдотели подходили и бормотали льстивые слова, пока я просматривал карту вин. Скорее всего Фэнни получала комиссионные за каждый мой заказ. Мне сообщили, что она бывала профессиональной партнершей на платных танцах, когда ей требовалось. Это могло означать что угодно. Я признавал, что Фэнни способна на все это. Если бы мне сказали, что она шельмует в карточной игре и ей это сходит с рук, я бы поверил. Если бы заявили, что Фэнни отбывала строк за кражи в магазинах, я бы усомнился – но лишь потому, что не мог представить ее попавшейся. Она, ведя такую опасную жизнь, в разговорах бывала осмотрительной. Я никогда не знал, известен ли ей тот или иной человек, слышала ли она уже о нем. Порой бывал почти уверен, что у Фэнни есть любовники, но она не давала мне возможности проверить свои подозрения.

Я был влюблен в нее, и это выводило меня из себя. Я смутно подумывал о женитьбе и хотел найти какую-нибудь непритязательную женщину лет сорока, любящую домашний уют. Считал, что скитаний и приключений мне хватит на всю жизнь. Но дело обстоит так, что невозможно годами вести такую жизнь, какую вел я – и Фэнни, – а потом уныло забиться в какую-то дыру и оставаться там до смерти. Если механизм заведен, то он работает, и его не остановить. И я не считал, что мне нужно особенно беспокоиться о Фэнни. Она была одной из немногих известных мне людей, создававших впечатление, будто могут обмануть судьбу. Тогда я не понимал, что это и ее слабость.

Мне выпал шанс оценить, насколько Фэнни надежна в профессиональном смысле. Однажды вечером мы шли по Рочестер-роу, окна темных магазинов светились, над ними поднимались бастионы мглы. Лимонного цвета небо обрамляло крыши, придавая мрачный вид даже проезжающим машинам. Фэнни, невосприимчивая к природной красоте, оживленно говорила. Вскоре мы остановились у яркой магазинной витрины.

– Здесь иногда бывают очень неплохие вещи, – сказала Фэнни, указав на пару нефритовых браслетов старинной китайской работы.

Я прижался носом к стеклу.

– Они подлинные? – спросил я.

Она пожала плечами:

– Сквозь стекло не разобрать.

– Давай войдем.

Мы вошли. Появился высокий мрачный человек, взял с витрины браслеты и молча положил перед нами. Мы взяли по одному и стали рассматривать. Торговец наблюдал за нами, бесстрастный, как судьба.

– Они превосходные, – негромко сказал я, бросив взгляд на Фэнни.

Она держалась так, словно меня там не было. Не знаю, к каким проверкам Фэнни прибегала, но вскоре обратилась к тому человеку:

– Очень искусные, правда? Но не настоящие.

На его пергаментном лице появилась невольная восхищенная улыбка.

– Очень искусные, – согласился он, – но, как вы говорите, не подлинные.

Интерес Фэнни исчез. Она положила браслеты.

– Саймон, я готова.

Я взял свои перчатки и пошел следом за ней из магазина. Остановился у прилавка.

– Много таких вещей продается?

– Точно таких? – Торговец взял браслеты и стал укладывать их снова в футляр. – Сомневаюсь. Их явно делали вручную. Если они и не подлинные, то очень ценные.

– Но с подлинными несравнимые?

– Да, сэр.

Он повернулся к витрине. Интересовала его только Фэнни.

– Ты много знаешь, – сказал я с легкой завистью, присоединясь к ней на тротуаре. – Я бы мог обмануться.

– Это моя работа, – равнодушно произнесла Фэнни.

Желтое зарево на небе погасло, улица была темной, безлюдной. Я спросил Фэнни, чего ей хочется.

– Посмотреть «Нерво и Нокса» в «Палладиуме», – ответила она.

Мы отправились в кино, а потом заглянули в ресторан на Дин-стрит, где можно недорого получить превосходную еду и потанцевать. За весь вечер Фэнни ни разу не вспомнила о браслетах.

Я оставался в таком же недоумении, как и прежде. Даже если бы Лал оказалась права, я защищал бы Фэнни от всего мира. Она могла бы получить мое последнее слово и последнее пенни. Фэнни была кокеткой, ведьмой, очаровательницей. Она вошла мне в душу солнечным светом, и я понимал, что уже не выйдет. А Фэнни, видимо, не вспоминала о моем существовании, когда меня с ней не было.

Я ехал в Плендерс с двумя другими приглашенными. Один из них – Норман Брайди, фотограф, о котором уже упоминал, приятный мужчина, лет тридцати, с мрачным, чисто выбритым лицом, крупным носом, высокой переносицей и пухлыми губами. У него были темные, очень глубоко посаженные глаза и черные волосы, поднимающиеся над высоким лбом. Пытаться представить, что происходит у него в тайниках сознания, было все равно, что читать текст на санскрите.

Девушка тоже была мрачной, маленькой и бледной, с пристальным взглядом. Она казалась очень юной, но потом я узнал, что ей двадцать шесть лет. Было ясно, что она влюблена в Брайди, однако, как и в случае с Фэнни, догадаться, как он относится к этому, было невозможно.

– Ты видел уже это место? – спросил меня Брайди. – О, его следует посмотреть. Это просто чудо. Я еду туда с профессиональной целью. Рубинштейн позволил мне сделать в галерее несколько цветных фотографий. Я давно мечтал о подобной возможности.

Девушка, звали ее Роуз Пейджет, неожиданно сказала:

– Не нравится мне эта галерея. Хорошо, что жить рядом с этими фигурами приходится мистеру Рубинштейну, а не мне. Я бы пугалась.

– Они же сделаны из воска, – усмехнулся Брайди.

– При определенном освещении они выглядят живыми. – Роуз повернулась ко мне. – Рубинштейн заказал восковые фигуры почти для всех халатов, свадебных, церемониальных, погребальных, и они стоят группами. Смотрят на тебя, негодуют. – Она поежилась. – Помните рассказ мистера Честертона о человеке, который исчез? У него был механический слуга, и люди думали, будто этот слуга убил его? В галерее я всегда вспоминаю этот рассказ, кажется, вот-вот толпа из другой эпохи и цивилизации, ненавидящих нас за то, что выставили их напоказ, набросится на зрителей.

– Роуз, твое воображение делает тебе честь, – сухо заметил Брайди.

– Ты не испытываешь этого. Но Лал тоже терпеть не может галерею. Видимо, нужно быть профессионалом, чтобы высоко ценить это место. Одна я ни за что не поднялась бы туда.

– Думаешь, эти фигуры разгневаются на меня за то, что я имею наглость фотографировать их, а потом показывать? Полагаю, ты ошибаешься.

Брайди засмеялся и предложил ей сигарету. Беря ее, Роуз улыбнулась, но я заметил, что ее глаза были по-прежнему очень серьезны.

Плендерс – усадьба времен Тюдоров, которую Рубинштейн превратил в нечто похожее на уютный загородный дом. Летом он проводил там много времени, а Лал принимала подруг в большом холле и в огромной двойной гостиной с обшитыми панелями стенами и паркетным полом, но в дополнение к своим причудам вскоре решила, что это место унылое, и приезжала туда неохотно. Рубинштейн изредка выбирался туда один. Общительная по натуре Лал не могла понять страсти, которой одиночество нужно по той же причине, что человечеству воздух – чтобы не умереть от удушья, – и тут же заподозрила какую-то интрижку. Подозрения Лал всегда были настолько безосновательны, что такой умный человек, как Рубинштейн, мог лишь отмахиваться от них, поэтому ее брак, который с любым другим мужчиной давно бы рухнул, сохранялся, несмотря на бури, создаваемые ее безумной ревностью.

Когда мы подошли к двери, я ощутил внезапную слабость. Услышал, как мужской голос произнес: «Фэнни», и та ответила холодным, бодрым, спокойным тоном. Зная навязчивую идею Лал, я не думал встретить Фэнни здесь, и решительно поспешил вперед. Ее собеседником оказался высокий молодой человек с копной вьющихся золотистых длинных волос и приятным, веселым лицом. Впоследствии я выяснил, что он был на войне, но, подобно Роуз Пейджет, выглядел значительно моложе своих лет.

– Не ожидал найти тебя тут, – бестактно заметил я Фэнни.

– Я приехала с профессиональной целью, – сказала она, подавая мне руку. – Как Норман. Он – фотографировать, а я – любоваться. – Фэнни оглянулась, когда Рубинштейн, отойдя от Роуз Пейджет, приблизился к нам. – Сэмми, у тебя много новых вещей. Мне не терпится их увидеть. С тех пор как я была здесь, прошло больше года.

– И, если б это от меня зависело, прошло бы сто лет, – доверительно шепнула мне Лал. – Это дом Сэмми, и он приглашает, кого хочет. Но в мою лондонскую квартиру она не войдет, пусть не надеется. Сэмми не разбирается ни в чем, кроме китайского искусства и антиквариата. Думает, она здесь, потому что интересуется тем, что он ей покажет. Она тут для того, чтобы завладеть тем, что может. А на сей раз ей нужен Норман Брайди.

Я взглянул на этого молодого человека, тот хмуро смотрел на хозяина, сунув руку в карман. Он не походил на мужчину, которого даже такая женщина, как Фэнни, может обвести вокруг пальца, как бы ни старалась.

– И он нужен ей не навсегда, – продолжила Лал. – У него недостаточно денег или влияния, но у нее, у этой девки, склад ума подлый. Стоит ей увидеть что-нибудь нужное кому-то, так она старается это отхватить. Знает, что Роуз Пейджет помолвлена с Норманом. Если бы она не совалась, они, может, поженились бы в эти выходные. Но ей это испортило бы настроение. За Норманом сейчас гоняются, вот она и решила быть самой быстрой сучкой в стае. Ты, наверное, видел ее фотографии, которые сделал он. Сущая рисовка, вот что это такое. Мисс Фэнни Прайс в вуали, с венком из весенних цветов, прислоняется к хрустальному обручу. О чем ей нужно подумать, так это о своих делах с Грэмом. Тот не любит делить свой обед с кем бы то ни было.

Ее скабрезная вульгарность раздражала. Я не мог не заметить оживленности и радости Фэнни, когда Брайди подошел к ней. Они были замечательной парой, и у меня мелькнула мысль, что, вероятно, это единственный человек, какого я пока встретил, который может оказаться ее любовником. Это заставило меня относиться к нему с уважением, но симпатии не прибавило.

– Грэм здесь? – воскликнул я.

– Напросился, – досадливо произнес Рубинштейн. – Естественно, я не мог ему отказать. Он по-настоящему любит эти мои вещи, и если бы они не стоили денег, приобретал бы их сам. Если бы он мог украсть их, то ухватился бы за такую возможность, потом бы увидел предлагаемое вознаграждение и разрывался бы надвое, не зная, как поступить.

– Какой ты дурак, Сэмми! – крикнула его жена. – Приписываешь всем наилучшие мотивы. Грэм здесь из-за Фэнни. Она работает на него, и тот не хочет, чтобы Фэнни раздавала товары в его отсутствие.

– Когда-нибудь я попаду из-за тебя под суд по обвинению в оскорбительной клевете, – добродушно произнес Рубинштейн. – Грэм даже не знал, что здесь будет Фэнни. И они не обменялись и десятком слов.

– Потому что она уже начала соблазнять Руперта. Раньше она его не знала, для нее он более привлекателен. А поскольку ты здесь, – добавила она, обращаясь ко мне, – у нее будет просто замечательный отдых.

– Руперт Паркинсон – удачная находка Лал, – объяснил Рубинштейн. – Он невесть откуда взялся. Она считает его безупречным.

– Ты сам говорил, что лучшего секретаря не хотел бы! – вспыхнула Лал.

– Да, секретарь он хороший, – согласился он. – И тактичный. Знает, когда отойти в сторону. Но у Лал все метлы чисто метут.

Рубинштейн, сильно любивший вспыльчивую жену, ласково накрыл ладонью ее руку.

– Ты не держал бы его девять месяцев, если не считал, что от него есть толк, – упорствовала она.

Но Рубинштейн засмеялся и произнес:

– Да, он справляется со своими обязанностями. Знающий парень.

После этого мы поднялись в свои комнаты, чтобы отдохнуть, а когда снова спустились вниз, слуги зажигали лампы и расставляли их по холлу.

– Со светом что-то случилось, – раздраженно сказал Рубинштейн. – Руперт только что звонил в деревню, но монтера до утра не будет. Придется потерпеть сельские неудобства.

– Они согласны работать здесь в воскресенье? – удивился Грэм.

– Они представят это одолжением. Что ж, очень жаль. Халат у нас здесь, и я хотел, чтобы вы осмотрели галерею сегодня вечером. Однако придется подождать до завтра.

Вечером ветер стих, но ночью усилился, и дождь барабанил по окнам. Это напомнило мне обо всех вечерах, какие я был вынужден проводить под открытым небом, ночах в условиях позиционной войны, редких ночевках на ничейной земле, даже ночах в своей стране, когда в незнакомой местности, сбившись с дороги, я прятался под живой изгородью до рассвета. Тем приятнее было сидеть у камина в тепле, в золотистом свете ламп. Роуз выразила то, что многие из нас чувствовали, негромко сказав:

– Должно быть, ужасно спать в такую ночь на набережной Виктории. – И поежилась.

– Если там кто спит, то по собственному желанию, – заметил Норман Брайди. – Для паломников к могиле Кристины Россетти и для нищих коек в приюте достаточно.

Тем вечером мы играли в бридж. Фэнни была на высоте; я поймал себя на мысли: «Господи, хоть бы она проигрывала». Моей партнершей оказалась Лал, и ее внимание было так пристально сосредоточено на Фэнни, что она дважды объявляла ренонс, и мы проиграли восемь шиллингов и шесть пенсов. Брайди стал партнером Фэнни, а за соседним столом Грэм, Рубинштейн, Паркинсон и Роуз Пейджет вели гораздо более спокойную и вдумчивую игру. Субботний вечер закончился приятно, с перспективой осмотра галереи на другой день, а проснувшись, мы увидели ясное небо и бледный солнечный свет. Над плоским ландшафтом стелилась легкая дымка, и после завтрака Брайди, меня и обеих женщин повезли играть в гольф. Рубинштейн, очевидно, полагал, что мы жаждем осмотреть галерею, и хотя его сокровищами можно было любоваться при дневном свете, красоту их и производимое ими впечатление значительно усиливал искусственный свет. То утреннее хождение по полю для гольфа, на сей раз в партнерстве с Фэнни, стало у меня единственным светлым воспоминанием о тех днях.

После обеда Рубинштейн дал нам возможность по-спать, а потом повел нас наверх, с видом человека, приближающегося к святая святых. Его расположение духа было таким заразительным, что мне казалось – меня по-просят надеть шлепанцы, как в Потсдамском дворце, чтобы гвозди в сапогах не царапали натертые полы. Но когда мы увидели выставку, я понял, что любое его отношение к ней было оправданным. Она была больше, чем впечатляющей, она казалась, как выразилась Роуз Пейджет, тревожной. Большинство халатов было надето на восковые фигуры, однако несколько висело на стенах. Сама бесстрастность этих восковых фигур, презирающих нашу цивилизацию, создавала неописуемый эффект. Их чары подействовали на Рубинштейна сразу же. Он медленно ходил от группы к группе, погружаясь в задумчивость. Брайди зорко осматривался, отмечая расположение ламп. Грэм кружил по галерее, будто стервятник над падалью, приближался к цели, насколько смел, склонял лысеющую голову, чтобы прочесть надпись, разглядеть какую-то резную вещицу или вышивку. Кроме этих фигур там находились застекленные ящики с орнаментами, маленькими, изукрашенными резьбой ножами и кинжалами, расшитыми шарфами и церемониальными поясами. Зрители, глядя на расцветки, раскрывали от изумления рот. Сама галерея представляла собой длинную комнату, тянущуюся от фасада к задней части дома. Передние окна были опечатаны и завешены гобеленами. В дальнем конце окна открывались на лужайки, переходящие в террасы разного уровня, они спускались к густому лесу и плодовому саду, под густой зеленью деревьев журчал невидимый сверху ручей.

Я подошел к ящикам и неожиданно с удивлением увидел знакомую пару браслетов.

– Вот оригиналы тех запястий с Рочестер-роу, – сказал я Фэнни.

– Конечно, они у Сэмми! – воскликнула она. – Знаешь, там были очень хорошие копии.

– Они ввели меня в заблуждение, – признался я. – Завидую уверенности знатоков. Думаю, Рубинштейн никогда не ошибается.

Бесцеремонная Фэнни крикнула:

– Сэмми, Саймон хочет знать, ошибаешься ли ты когда-нибудь?

– Если сможешь показать мне хоть одну подделку в моей коллекции, – заявил Рубинштейн, – даю тебе тысячу фунтов.

Грэм вскинул голову.

– Как ты искушаешь богов, мой дорогой Рубин-штейн, – усмехнулся он.

Тот уже застыдился своего предложения. Повинен в этой внезапной вспышке был восточный темперамент, которому он, как правило, не давал воли.

– Я не боюсь завершить этот день более бедным, чем начал, – произнес он.

Фэнни взяла меня за локоть.

– Смотри, – прошептала она, и ее взгляд стал настороженным, – Грэм ходит, будто роющаяся в мусорном ящике собака, в тщетной надежде выиграть эту тысячу фунтов.

И действительно, Грэм, слегка раскрасневшийся, что придавало его лицу сходство с раскрашенным пергаментом, склонялся над каждым ящиком, над каждым одеянием в безумной надежде отыскать какой-нибудь изъян.

Глава третья

Появляются кровожадные мысли.

Лал устала и села в кресло возле двери, наблюдая, как Брайди устанавливает свой аппарат. Роуз Пейджет, знавшая о китайском искусстве примерно столько же, сколько о методах Брайди, стояла возле него. Красота и таинственность окружающего, халаты и оружие, носимые на церемониях тысячелетней давности, значили для нее не больше, чем маскарадные костюмы в магазине Селфриджа. Роуз не сводила взгляда с Брайди, и я увидел в глазах Лал странное выражение, словно она тоже находила гораздо больше ценности в живых людях, чем в старинных, вызывающих благоговение вещах.

Она поймала мой взгляд, когда Фэнни пошла посмотреть, чем занят Брайди.

– Я замерзла, – пожаловалась она. – Нам не нужно оставаться здесь. Чай, наверное, готов.

Она открыла дверь галереи, и я вышел следом за ней. Остальные даже не взглянули в нашу сторону. Грэм все пытался заработать тысячу фунтов. Фэнни и Роуз наблюдали за Брайди. Паркинсон внизу занимался повседневными секретарскими делами. Чуть поколебавшись, я закрыл дверь, и мы с Лал стали спускаться по лестнице.

Она не скрывала своего настроения. Просто кипела от злости.

– Ну и мерзавка! – воскликнула Лал. – Это отвратительно. Он, конечно же, нужен ей. Роуз Пейджет для нее ничто.

– Брайди тоже, – заметил я.

Лал стремительно повернулась и схватила меня за руку.

– Ты прав, Саймон. Совершенно прав. Она хочет поймать в свои сети Сэмми, всегда хотела. Как же, будет Фэнни постоянно интересоваться небогатым человеком! Кроме того, Брайди честен, а для нее это слово ненавистно. Она будет торчать наверху, провоцировать Сэмми говорить о своих сокровищах, пока все не уйдут, и они останутся вдвоем. Этой молодой особе нужно действовать очень поспешно. Знает, что когда мы вернемся в Лондон, она не сможет встретиться с Сэмми под его крышей.

Я понимал: доводы, уговоры, смех сейчас бессильны. Нужно ждать, когда Лал успокоится. Я попытался завести легкую беседу, когда мы вошли в большой холл, где никакое освещение не могло рассеять атмосферу подавленности. Там было множество углов, где люди могли бы прятаться, и массивная красивая антикварная мебель заслоняла свисающие с потолка люстры.

Стараясь отвлечь Лал от мужа и Фэнни, я заговорил о стоявшей у стены старой монашеской скамье с высокой спинкой. Она была сильно опалена огнем и исцарапана, но резьба на ней была превосходной.

– Старые монастыри существовали не напрасно! – воскликнул я. – Они представляли собой кладезь мастерства и образовательные центры. Ты видела когда-нибудь что-либо более красивое, чем эта панель?

– Да не пытайся ты копировать Сэмми, – раздраженно поморщилась Лал. – Это просто старая скамья. Она не становится ценнее из-за того, что на ней когда-то сидели паршивые монахи. Сэмми считает ее антиквариатом и возмущается, что я не понимаю этого. Вот чем Фэнни восхищает его. Она всегда знает, что сказать ему о вещах, которые он покупает. Дело в том, – она оглядела величественные пропорции холла, которые, вполне естественно, принижали людей, сидевших у камина, – что, выходя замуж, я не собиралась обставлять свой дом подержанными вещами из магазина.

Я засмеялся; удержаться было свыше моих сил. Лал постоянно употребляла это принижающее выражение о месте, куда американцы мчались, едва сойдя с судна, в надежде приобрести антикварную вещь, которая без всякого ярлыка была подлинной.

– Ну а чем еще это может быть? – усмехнулась Лал. – Да, Бенсон, мы будем пить чай. Остальные, наблюдая за этим молодым человеком, говорят ерунду. Они выбьют его из колеи.

– Сомневаюсь, что кто-нибудь способен это сделать, – сухо заметил я.

– Тогда сделают еще более тщеславным. Все они просто невыносимые.

К счастью, появился Паркинсон, и Лал сразу же обратилась к нему:

– Руперт, позови всех вниз. Они разгуливают по галерее, будто это один из тех храмов, где сорок раз пробормочешь молитву и избавишь себя от сорока лет чистилища. Сэмми помешан на этом.

– Сейчас позову, – кивнул Паркинсон, державший в руках бумаги. – Только положу письма на подпись мистеру Рубинштейну.

Он вошел в библиотеку, а Лал вновь принялась обсуждать Фэнни:

– Она здесь лишь для того, чтобы шпионить. Знаешь, я не удивлюсь, если в Скотленд-Ярде есть отпечатки ее пальцев.

– Ты могла бы признать за ней кое-какой ум, – произнес я, и Лал, к моему удивлению, побледнела.

– Ты имеешь в виду, она слишком умна, чтобы попасться?

– Попадаются только неловкие, – напомнил я.

Внезапно мне представилась Фэнни, прячущая в рукав брошки с бриллиантами, кладущая в карман булавки для галстука, видя в этом рискованную, щекочущую нервы игру. Точно так же она поставила бы все до последнего пенни и даже себя на один бросок при игре в кости. Но я не мог вообразить себе Фэнни действующей так неумело, что ее уведут в подвал и станут допрашивать как подозреваемую.

Разговор наш прервало появление Роуз Пейджет, Брайди и Грэма.

– Прошу прощения, – улыбнулась Роуз. – Это было очень невежливо, но я забыла о времени… Поразилась, когда мистер Паркинсон сообщил, который час. Мы с таким интересом смотрели, чем занимается Норман.

Брайди нахмурился.

– Я не совсем удовлетворен. Мне хотелось бы сделать еще один снимок.

Он взял бутерброд и съел его, похоже, не поняв, что это такое.

– Почему вы не взяли с собой Фэнни? – спросила Лал.

– Она разговаривала с мистером Рубинштейном, – простодушно ответила Роуз.

Лал открыла рот, собираясь заговорить, но тут вернулся Паркинсон. Это был замечательный молодой человек; через несколько минут атмосфера стала умиротворенной, веселой, искрящейся. Не помню, чтобы он говорил о чем-то, кроме погоды, местного поля для гольфа, намеченного на вечер концерта по радио. Но сразу же представилось нелепым раздражаться из-за того, что Фэнни проведет несколько минут наедине с Рубинштейном, или хотя бы вообразить, будто она хочет отбить Брайди у девушки, которая не сводила с него глаз, если он отходил хотя бы к камину, чтобы стряхнуть пепел с сигареты.

Фэнни и Рубинштейн не спустились к чаю. Остальные покончили с чаепитием и занялись своими делами. Лал пробормотала что-то невразумительное и ушла. Роуз сказала: «Утром мне нужно уезжать чуть свет; пожалуй, пойду собираться», – и я только тут понял, как подействовали на нее эти выходные. Я остался у камина; Грэм направился в столовую и принялся рассматривать ее. Брайди молча ушел, а Паркинсон вернулся в библиотеку. Я остался в холле один.

Я находился там довольно долго, глядя на угли и размышляя о Фэнни, когда услышал откуда-то сверху ее голос. Над залом располагалась площадка между пролетами лестницы, там был глубокий альков с окном, выходящим на тот ландшафт, что был виден из галереи. В тусклом освещении дома – Плендерс, в частности, запомнился мне огромными помещениями с маленькими лампочками – можно было ходить по лестнице, не замечая людей в алькове.

Фэнни сказала: «Таковы мои условия, Норман», – а он ответил твердым тоном: «Фэнни, я отказываюсь их рассматривать».

– Тогда это тупик, – заявила она.

– Не думай, что больше об этом не услышишь, – заверил Норман.

Над площадкой послышались шаги, и из-за поворота появилась Лал.

– В галерее никого из них нет! – сообщила она, задыхаясь от ярости. – Не знаю, где они. Ужас. В этом доме…

– На месте Рубинштейна, – сказал я, – я либо добился бы раздельного жительства с тобой по решению суда, либо отделал бы тебя палкой. Ты несносна, Лал. Не знаю, где твой муж, но Фэнни разговаривает с юным Брайди. Можешь взглянуть на огоньки их сигарет.

Я указал вверх, и в темноте, заполнявшей дом, она увидела две тлеющие красные точки.

– Если нет пирожного, ешь хлеб с маслом, – злобно перефразировала Лал Марию Антуанетту. – Саймон, почему ты сам ничего не сделаешь с ней, раз уж решил быть жертвой? Роуз, бедное дитя, плачет наверху, а Норман Брайди весь день не мог связать двух слов. Разумеется, она играет наверняка. Живет за счет Грэма, а тот человек богатый. Если хочешь знать мое мнение, то он приехал сюда следить за Фэнни.

С площадки послышался какой-то звук, и Брайди спустился к нам. Мне показалось, у него такой вид, словно он только что получил неприятное известие и скорее умрет, чем признается в этом. Фэнни, очевидно, отправилась наверх. У нас завязался разговор, как обычно бывает в таких случаях, а потом Лал, сказав что-то о Роуз, ушла, и мы остались вдвоем. Думаю, единственный общий интерес для нас представляла Фэнни, но говорить о ней нам было неловко. Через минуту Брайди двинулся в курительную, вход туда открывался из холла, я последовал за ним.

– Ночь будет отвратительная, – заметил Брайди, подойдя к окну и выглянув наружу. – Поднимается туман.

Отойдя от окна, он рассказал о случае с туманом в море, которому был очевидцем; рассказывал хорошо, немногословно, с неповторимым своеобразием, присущим его работе и жестам.

– Я пробовал фотографировать в тумане, – сказал он. – Можно получить впечатляющие результаты. Ограду из полудюжины жердей перед одним из тех высоких стандартных домов, какие можно встретить повсюду в Лондоне, жерди очень толстые, свет за ними представляет собой тонкую, еле видимую завесу, люди движутся, словно тени…

Из холла донесся голос Паркинсона, в нем звучало удивление:

– Как, ты уезжаешь? Что случилось?

– Мне позвонили по телефону, – объяснила Фэнни. – Я должна вернуться сегодня вечером.

И сразу же показалось, будто вся жизнь, все возбуждение и романтика покидают этот дом. Члены нашей компании стали такими же неотличимыми друг от друга, как листья одного дерева. Яркость и живость мира уйдут в непроглядную ночь вместе с Фэнни. Но сейчас она стояла в холле возле камина и застегивала пальто. Шляпу держала в руке.

– Сегодня вечером уехать нельзя, – возразил Брайди. – Видела, какая погода?

– Сэмми отвезет меня, – сказала Фэнни, казалось, растерявшая все крупицы совести, какие у нее были.

– Это рискованно, – заметил Брайди.

Паркинсон пожал плечами и направился в библиотеку. Не ему было спорить с причудами работодателя. Я подошел к овальному столу, за которым мы пили чай, и остановился. В ту минуту главной моей эмоцией был гнев. Лал, Брайди, Роуз, да и я, разумеется, нервничали, а Фэнни было наплевать. Она даже не ставила себе целью вывести нас из себя. Просто делала то, что ей нужно.

– Найти работу наперсника Лал – большая удача? – пренебрежительно спросила она, натягивая толстую перчатку с крагами.

– Ты совершенно бесцеремонна, Фэнни! – воскликнул я.

Фэнни не обиделась, лишь пожала плечами.

– Почему ты хочешь испортить отношения между Брайди и Роуз Пейджет? – продолжил я. – Ты ведь не собираешься за него замуж?

– Нет, – подтвердила Фэнни.

– Тогда ради соблюдения приличий могла бы оставить их в покое. Но приличия тебя никогда не заботили. Будь ты моей женой, Фэнни, я бы избил тебя. Кстати, ты согласишься? Я имею в виду – стать моей женой?

Эти слова не могли удивить Фэнни больше, чем меня самого. Их не было у меня ни на уме, ни в воображении. Ничто не могло быть дальше от того типа жены, какую я хотел бы иметь, если только женюсь, чем эта будоражащая, ненадежная, недосягаемая Фэнни. Мужчинам в сорок восемь лет нужно немного покоя; женитьба на ней походила бы на бурю в обнесенном стеной саду. Это все равно, что жениться на электрическом угре. Не успела Фэнни ответить, как я произнес:

– Разумеется, я шучу. Тебе хотелось бы этого не больше, чем мне.

Фэнни наклонилась, чтобы прикурить сигарету, и наши взгляды встретились.

– «Не следует играть с чужими душами. Важно спасать свою», – процитировала она. – А если б я сразу же ответила «да»?

– Я поймал бы тебя на слове, – улыбнулся я, – и по крайней мере заслужил бы сочувствие большинства людей в этом доме. А ты не поехала бы обратно в город вечером.

Фэнни засмеялась.

– Я не собираюсь замуж, – заявила она. – Я давно уже спланировала свою жизнь.

– И мне в этом плане места нет?

– Ни малейшего, дорогой Саймон. Сэмми заставляет себя ждать.

– Рубинштейн повезет тебя в город? – воскликнул я. – Он сломает себе шею. Видела, какая ночь?

– Он довезет меня только до Кингс-Бенион. В шесть двадцать восемь оттуда отходит поезд.

– На который тебе не успеть, – угрюмо предупредил я.

– Очевидно, ты ни разу не ездил с Сэмми. Для него умеренная скорость – около восьмидесяти миль в час. Однако если не поторопится, ему придется развивать девяносто.

– А что скажет Лал?

– Видимо, будет довольна мной впервые за время нашего знакомства.

Вернулся Паркинсон и сообщил:

– Лал спускается сюда. Ты уверена, что поступаешь разумно?

Он опасливо взглянул на Фэнни.

– Ничуть. Но у всякого игрока свои пределы риска.

Фэнни улыбнулась. Я восхищался тем, как она ухитряется не выдать нам совершенно ничего. Я не знал, дей-ствительно ли ей звонили или нет. Во всяком случае, желания вдаваться в подробные объяснения у нее не было.

Тут вошла Лал.

– Фэнни, что это значит? – спросила она. – Руперт говорит, сегодня вечером ты едешь в город?

– Мне позвонили по телефону, – ответила та равнодушно. – Нужно ехать.

Лицо Лал застыло.

– Мне очень жаль. Я не могла этого предвидеть и дала Уинтону на этот вечер выходной.

– Ничего. Сэмми отвезет меня в Кингс-Бенион. Он сказал, мы успеем к поезду, отходящему в шесть двадцать восемь.

– Только с риском для жизни. Вам на него никак не успеть.

– Тогда можно ехать медленно и успеть на восемь ноль три. Поезд этот неудобный, надо делать пересадку в Мидморе, но придется ехать на нем, раз нет выбора.

Фэнни была поистине несносной, но и Лал не лучше. Она стояла у стола, и глаза ее пылали яростью.

– Сэмми не повезет тебя, – заявила она. – В такую ночь я не позволю ему даже пойти в деревню. Рискованно отправлять человека в такую погоду. И он никогда не умел водить машину в темноте. Если тебе нужно ехать, то тебя отвезет Руперт.

Паркинсон сразу выразил согласие. В холл торопливо вошел Рубинштейн в двубортном пальто и кепке. Увидев Лал, он воскликнул:

– О, ты здесь! Я думал, ты у себя в комнате. Твоя горничная Рита сказала. Послушай, Лал, нужно срочно вернуться в город, и я отвезу Фэнни к поезду в шесть два-дцать восемь. Вернусь к ужину.

– Ты не поедешь, – сказала Лал. – Сам знаешь, что не можешь водить машину в темноте. Чего доброго, угробишь ее и себя. Если ей надо ехать, пусть ее везет Руперт.

Рубинштейн был все еще в хорошем настроении; он покачал головой и нагнулся за чемоданом Фэнни. При всех своих деньгах в душе он был простым человеком и даже решал те проблемы, для выполнения которых у него были наняты люди.

– Сэмми, поставь чемодан! – крикнула Лал, и мы все обернулись на ее голос. Она походила на женщину в маске: лицо было белым, как мел, глаза горели. Была непреклонна, как одна из троянок в театральных постановках. – Ты никуда не повезешь Фэнни.

Сделать худшего хода Лал не могла. Лицо Рубинштейна побледнело, во взгляде мелькнул гнев.

– Мы едем немедленно, – сказал он и поднял чемодан. – Иначе я наверняка опоздаю к ужину. Придется торчать в Кингс-Бенион до восьми часов.

– Фэнни будет этим довольна, – мягко промолвила Лал.

Сцена эта была прямо-таки фантастичной; мы просто не верили своим глазам и ушам. Однажды я видел, как пламя поднялось в кустарнике с неожиданностью фокусов Маскелайна и Деванта. Несколько минут я стоял и смотрел на него, потом до меня дошло, что эта реальность – трагичная. И тем вечером я стоял, переводя взгляд с одной женщины на другую, воспринимая происходящее не всерьез, скорее, как человек, смотрящий мело-драму из партера и ждущий развязки. Она не заставила себя долго ждать и оказалась до нелепости неожиданной. Казалось, даже Рубинштейн не сразу ее понял.

– Сэмми, если повезешь Фэнни на станцию, можешь не возвращаться. Возможно, ты и не собираешься. О, я знаю, у тебя нет багажа, но в данных обстоятельствах тебе это не помешает.

Фэнни стояла в холодном молчании. Казалось, она играла роль театрального зрителя, как и я. Мне вспомнилось, что однажды сказал один американский торговец: «В бизнесе ни в коем случае не позволяй себе оскорбляться. Пусть другой говорит все, что хочет, а когда выплеснет свою злобу, принимайся за дело. Тебе нужны не комплименты из его уст, а деньги из его кармана».

Рубинштейн бросил взгляд через плечо:

– Руперт, машина готова? Отлично. Тогда мы едем.

Он взял Фэнни за локоть. Лал бросилась вперед и схватила Фэнни за руку. Несколько секунд длилась борьба, потом, впервые в жизни применив силу против жены, Рубинштейн оттолкнул ее и вышел вместе с Фэнни.

Я мельком увидел лицо Лал и начал подниматься по лестнице. Эта сцена сама по себе была скверной; по-следствия будут невыносимыми. Обогнув поворот лестницы, я наклонился, чтобы поднять недокуренную сигарету, может, ту, что Фэнни курила, когда разговаривала с Брайди, и услышал, как Лал произнесла:

– Он уехал, уехал насовсем.

– Он вернется до ужина, – сказал Паркинсон. – Принести таблицы для бриджа?

И занялся поиском карт и таблиц для подсчета очков.

Глава четвертая

В общем, погода очень скверная,

И весьма неприятная ночь.

Т. Инголдсби

Тот вечер стал для меня одним из самых тревожных и беспокойных. К игрокам в бридж я не присоединился, сказал, что мне нужно писать письма. Услышал, что Грэм произнес ту же отговорку. Около семи часов я спустился вниз и увидел Паркинсона, Брайди и Роуз Пейджет, играющих в бридж. Атмосфера оставалась все такой же напряженной, и когда я появился в холле, они положили карты.

– Который час? – спросил Брайди.

– Семь часов, – ответил я. – Рубинштейн должен скоро вернуться.

От Плендерс было всего полчаса езды до Кингс-Бенион, это означало, что если Фэнни села на поезд в шесть двадцать восемь, а Рубинштейн и она, судя по выражению их лиц, ставили себе такую цель, то он должен был появиться с минуты на минуту. С любым другим водителем нужно было бы сделать поправки на погоду, но Рубинштейн в таком состоянии забывал об осторожности и здравом смысле. Игроки, положив карты, встали с облегченным видом.

– Наверное, почти пора одеваться к ужину, – сказала Роуз. – Где миссис Рубинштейн?

– У себя в комнате, – резко ответил Паркинсон. – Вместе с горничной. Горничная живет ради подобных сцен. Для нее они не только хлеб, но и мед. Она испанка и презирает Рубинштейна за то, что он не только неверующий, но еще и еврей. – Он глубоко вздохнул. – Ох уж эти две женщины, – пробормотал Паркинсон, кивнул нам и вышел.

– Думаю, – спокойно произнес Брайди, – если Рубинштейн в здравом уме, то не попытается вернуться этим вечером.

– Из-за того, что Лал сказала ему? – спросил я.

– Нет, из-за погоды.

Он подошел к окну и отдернул штору. С моря пришел туман и затянул небо, на котором уже не было звезд. Мы сошлись во мнении, что водительских навыков Рубин-штейна недостаточно для лавирования на скользких от грязи дорогах и опасных поворотах. Я очень надеялся, что он догадается не ехать по дороге над обрывом; эта дорога считалась кратчайшим путем, но из-за оползней во время недавних штормов представляла собой кратчайший путь на тот свет даже для хорошего водителя. А назвать Рубинштейна хорошим было нельзя.

Я оставил Брайди у окна и поднялся наверх; услышал звук, похожий на кошачьи шаги, и мельком увидел Грэма, входящего в один из коридоров. У себя в комнате я распахнул окно и выглянул из него. Почти ничего не было видно. Послышался шум машины, но она проехала мимо в темноте. Вскоре я услышал треск мотоцикла. Спустился я за несколько минут до восьми часов и увидел Паркинсона, сбивающего коктейли. Волосы его были взъерошены, на плече лежал палый лист.

– Лал очень беспокоится, – сказал он. – Я спускался к воротам, прислушивался, не раздастся ли шум мотора. Она уже думает, что Рубинштейн мог разбиться. Что, – угрюмо добавил Паркинсон, – не исключено.

– Какая-то машина только что проехала, – произнес я.

– Знаю. Я разговаривал с водителем. Американский турист заблудился в тумане. Наверняка замерз. – Он налил в бокал коктейль и протянул мне. – Я не посмел пригласить его выпить. Лал говорит, ждать не будем. И да поможет Бог тому, кто первым упомянет о Рубинштейне. Это имение уже на полпути к тому, чтобы стать сумасшедшим домом, а если к утру оно не превратится в морг, будем считать, что нам повезло.

Дом казался мне похожим на мавзолей. Отчасти из-за отсутствия Фэнни – для меня она была бы ярким светом в загробном мире, – но отчасти из-за беспокойства, вызванного нашим положением гостей человека, который скрылся в ночи, и возвращение его казалось сомнительным. Я поймал себя на мысли, что Фэнни как солнце. Жить без него можно, но, Боже, как по нему тоскуешь.

Грэм спустился, нервно поправляя галстук, посмотрел на нас с Паркинсоном и торопливо заговорил:

– Где Рубинштейн? Еще не вернулся? Господи, надеюсь, с ним ничего не случилось. Сумасшедшая ночь. Но все-таки он мог бы позвонить. Да, конечно, ему следовало бы позвонить. Совершенно не считается с другими.

Он взял коктейль и стоял, недоверчиво глядя на него.

– У него могла случиться какая-то поломка, – заметил Паркинсон, подавая мне второй бокал с коктейлем.

– Или он ловит Лал на слове, – вставил я.

Паркинсон покачал головой.

– Думаю, он не сделал бы этого, ведь у него в доме гости. Если бы вы приехали по приглашению Лал, другое дело. И все-таки, – он поднял свой бокал, – кто знает. У них что здесь, что в Лондоне словно бы вечный день Гая Фокса [1]. Неизвестно, когда взорвется очередная ракета.

Вскоре спустился Брайди, выглядел он бойким, деловитым и обеспокоенным отсутствием хозяина не больше, чем бродячий кот. Взяв коктейль, он посмотрел на лестницу и спросил:

– Миссис Рубинштейн спускается? Или мы ждем Рубинштейна? О, ну, конечно же, он не станет возвращаться в такую погоду. – Потом, не дав никому из нас возможности ответить, оживленно продолжил: – Можно ли будет завтра утром сделать несколько снимков до отъезда? Сегодняшним экспериментом я не особенно доволен. Но мне нужно успеть на какой-то из ранних поездов.

Паркинсон сухо предупредил его:

– Придется ждать разрешения Рубинштейна. В ту комнату никто не входит без его ведома. Да и все равно, ключей у меня нет. Существует только один набор, он носит его с собой.

Брайди согласился и взялся решать кроссворд, составитель которого подписывался псевдонимом «Торквемада». Роуз Пейджет спустилась и спросила:

– Он вернулся?

Паркинсон предложил ей коктейль.

– Нет, спасибо, я терпеть их не могу, – ответила она.

Грэм раздраженно отвернулся от окна:

– Готов держать пари на все свое состояние, что Рубинштейн поймал на слове свою жену и ужинает вместе с Фэнни.

– Не в таком поезде, какой выходит из Кингс-Бенион воскресным вечером в январе, – возразил я. – Им повезет, если они найдут открытый буфет и получат пару бутербродов с ветчиной.

Грэму было безразлично, что они едят; казалось, он мучительно представляет их в интимном общении. Уверен, в ту минуту ему хотелось схватить Рубинштейна за горло.

Паркинсон подошел ко мне и сказал:

– Лал сейчас спускается. Ради Бога, постарайся отвлечь ее за едой от разговоров о муже. Она считает, что он поймал ее на слове и, вероятно, лежит где-нибудь под своей машиной в кювете.

– Что он преднамеренно устроил аварию? – спросил я. – Лал наверняка знает, что ее муж на это не способен.

– Может, она права, – угрюмо произнес Паркинсон. – Я не поблагодарил бы тебя за возможность вести машину самому в такую ночь. И прошу, – он огляделся по сторонам и понизил голос, – постарайся как-то отвлечь ее. Настроение у нее становится все хуже и хуже. В чем дело, не знаю, но, кажется, она вот-вот обезумеет.

В двадцать минут девятого, на двадцать минут позже, чем обычно, Лал появилась в великолепном платье из белого бархата. В волосах у нее сверкали бриллианты, на туфлях были пряжки тоже с бриллиантами. Выглядела она так, словно собиралась к королевскому двору.

– Ждать Сэмми не станем, – объявила она. – Если он в своем уме, то ехать обратно не попытается.

За едой все молчали. После ужина Лал сразу же по-шла к себе в комнату вместе с горничной, чтобы та сидела с ней и, угрюмо подумал я, доводила ее до истерики. Это была сильная, смуглолицая брюнетка. По словам Лал, способная нагнать жуткого страху на слуг-мужчин и на торговцев. Для меня лично любезничать с ней было бы то же самое, что с ядовитой змеей, но, должен признать, она могла быть очень успешной в делах такого рода. Я выдумал предлог, чтобы подняться наверх. Объяснил, что мне нужно писать письма. Роуз была более честной. Она сказала: «У меня ужасно болит голова, и я лягу в постель». Брайди, Паркинсон и Грэм отправились в бильярдную. Я слышал стук шаров, но вскоре около моей двери раздались шаги. Я узнал эту крадущуюся, кошачью походку. Грэм шел к себе в комнату, чтобы вновь изводить себя мыслями о вероломной, бессердечной Фэнни. Вскоре ко мне зашел Паркинсон. Сообщил, что оставил Брайди катать шары в одиночестве.

– Похоже, эта история действует всем на нервы, – сказал он. – Брайди обезумел, а ведь он совершенно бесчувственный. Знаешь, странно, что Рубинштейн не по-звонил. Похоже…

– Что он поймал Лал на слове? – предположил я.

– Нет. Хотелось бы верить, что это так. Меня гораздо больше тревожит мысль, что он лежит раздавленный где-то в темноте. Искать его бессмысленно; он мог выбрать одну из многих дорог. На шоссе, если бы там произошла авария, его бы кто-нибудь нашел, фамилия его написана повсюду. Я видел, как Лал пришивала ему нашивки к брюкам. Не знаю, что для нее было бы лучшим объяснением. Она вполне способна убить его, если он уехал в Лондон вместе с Фэнни, и покончить с собой, если Рубинштейн погиб на дороге. Что за несносное существо эта дамочка!

Я не мог сказать ни слова в защиту Фэнни. К этому времени я был уже полностью на стороне людей, которых она оставила в тревоге. Внизу часы пробили одиннадцать. Паркинсон сказал:

– Пойду сделаю обход вместе с Бенсоном; запру ворота. Рубинштейн вряд ли вернется в это время. Сам посижу еще немного. Лал помешана на мысли, что в лесу полно головорезов, только и ждущих, когда она заснет, чтобы разрядить в нее свои пистолеты. Хотя запоров здесь столько, что можно хранить королевские регалии.

Я положил ручку и сказал:

– Согласен с тобой. Очень странно.

Однако мое замечание осталось без ответа. Паркинсон кивнул и отправился выполнять свою работу. Встав у окна, я едва видел тень с фонарем в руке, огибающую круглую клумбу на подъездной аллее по пути к передним воротам. Она постояла там, светя в разные стороны, хотя почти ничего не было видно. Примерно через минуту тень повернула обратно. Это был Паркинсон, все еще не оставлявший надежды, что Рубинштейн все-таки по-явится.

Когда он вернулся в дом, я спустился выпить виски с содовой. Услышав наши голоса, Брайди вышел из бильярдной и присоединился к нам.

– Как миссис Рубинштейн? – поинтересовался он.

– Хорошо, если к утру ей не потребуется смирительная рубашка, – вздохнул Паркинсон. – Я поднялся к ней спросить, не позвонить ли в полицейский участок и в больницы, справиться относительно несчастного случая. Она была словно пьяная. Сама открыла мне дверь. Эта служанка изводила ее весь вечер. Зловредная чертовка, готовая на все, чтобы разрушить их брак. Рубинштейн терпеть ее не может, но Лал твердит, будто ей необходима компаньонка. Когда Лал слушала меня, лицо ее ничего не выражало. Похоже, после ужина она непрерывно курила. Платье ее было серым от табачного пепла; ковер был усыпан им. Она сказала – не нужно. Сэмми, мол, не дурак и не поблагодарит нас за то, что мы выставим его дураком. Если станет известно, что он уехал в ночь с женщиной, полицейские сделают его посмешищем на всю страну; а если произошел несчастный случай, нас бы известили. Она хотела позвонить в отели в Кингс-Бенион, но сомневалась, что в этом есть смысл. Будь Сэмми там, он наверняка дал бы нам знать.

– Может, он отправил телеграмму из города, – предположил Брайди, – а мы ее не получили?

– В таком случае мы не получим ее этой ночью. Почтовое отделение нас не обслуживает, а ближайшая телеграфная станция находится в Кингс-Бенион.

– Неужели не передали бы телеграмму?

– В это время – нет. Она открывается всего на два-три часа. Можно надеяться лишь на какое-то сообщение. Мне не нравится Лал в новой роли лотовой жены. Я нервничаю, как мисс Пейджет.

Внезапно раздался голос Грэма:

– Никаких новостей?

Мы заверили его, что нет.

– Это вина Фэнни, – произнес Грэм дрожащим голосом. – Она стерва. Мне ли не знать.

Брайди стряхнул пепел с сигареты.

– Разве она не поступает с вами справедливо, сэр? – вкрадчиво осведомился он.

– Если да, то лишь потому, что знает свою выгоду.

Брайди покачал головой:

– Не только. Тут еще кое-что, истинно художественный порыв – бог весть, откуда он у нее…

«Господи! – подумал я. – Тщеславные идиоты. Фэнни солгала бы архангелу, будь ей это на руку». Поставил стакан и отправился наверх. Проходя мимо комнаты Лал, увидел, что свет там все еще горит. Остановившись, чтобы зажечь спичку, я услышал, как она ходит, словно пантера или дьявол из Священного Писания, от двери к стене и обратно. Думаю, так продолжалось почти до утра.

Глава пятая

Так осторожна будь; страх – лучшее спасенье.

Гамлет

1

Я и сам провел беспокойную ночь. Утром, спустившись в холл, я увидел Паркинсона, разбиравшего только что пришедшую почту.

– Есть что-то от Рубинштейна? – с надеждой спросил я.

Паркинсон поднял голову. Казалось, в этом доме бессонница в течение последних двенадцати часов стала заразительной.

– Чего ты ожидал? – произнес он.

Я не ответил. Нелепо было говорить, что погода могла вынудить Рубинштейна провести ночь в гостинице «Олень», в таком случае оправдания его молчанию не было.

– Можно сделать вот что, – предложил я, – позвонить Фэнни и выяснить, поехал он вместе с ней в город или нет.

Паркинсон поглядел на меня с сожалением.

– Насколько хорошо ты знаешь эту дамочку? – спросил он. – Она могла бы сказать нам правду, но не скажет, если ей это невыгодно. Конечно, позвони ей, только не жди, что добьешься от нее правды.

Его слова казались ударом в лицо. Как ни мучительно было сознавать это, Паркинсон был прав. Фэнни не остановилась бы перед таким пустяком, как ложь, если неправда была ей на руку; кроме того, в ней было достаточно зловредности, чтобы возбудить подозрение в пику Лал. И если бы пришлось становиться на чью-то сторону, она наверняка поддержала бы Рубинштейна, которому, очевидно, не очень хотелось, чтобы кто-нибудь узнал, как он провел ночь.

– Ей приятно будет помучить Лал, – согласился я, недоумевая, почему вижу Фэнни насквозь, однако никак не могу порвать с ней.

– Вот именно, – кивнул Паркинсон. – Итак, что дальше? Я готов признать, что беспокоюсь о Рубинштейне, не хочу давать мисс Фэнни Прайс возможности дурачить нас всех, и не представляю, как поступить. Интересно, случалось ли нечто подобное с моим предшественником, и если да, что он делал?

– Кто он? – спросил я.

– Я не знал его, но, насколько могу судить, он не вынес этой атмосферы. Что ж, мне это понятно. Она истреплет нервы кому угодно. Вот Грэм, держится так, будто увидел призрака, думает, не лежит ли Рубинштейн где-нибудь со сломанной шеей, а если да, каковы его шансы купить коллекцию за бесценок. Мисс Пейджет выглядит сущей тенью, а тут нам, видимо, если ничего не узнаем в течение ближайшего часа, потребуется смирительная рубашка для Лал.

Какой-то животный инстинкт, неопределимый порыв к самосохранению заставил меня оглянуться, и я увидел горничную Лал, наблюдавшую за нами около лестницы. Глаза ее блестели злобно, такой же блеск я видел в глазах у змей. Я не знал, долго ли она стояла там, много ли слышала, но почувствовал эгоистичное облегчение, что иметь дело с этой сумасшедшей парой приходится Паркинсону, а не мне. Собственно, я был рад, что готов предложить себя в качестве эскорта печальной Роуз, хотя никогда не завидовал священникам с их обязанностью выслушивать женские горести, и, разумеется, подумал, что вот Фэнни могла бы разбить себе сердце, если оно у нее есть, и об этом бы никто не догадался.

– Письма мадам, – сказала Рита.

Паркинсон взял два конверта. Лал была не из тех женщин, кто получает много писем. Она никогда не писала, если могла позвонить по телефону, ее подруги были такими же. Паркинсон говорил мне, что иногда задается вопросом, как Рубинштейн выносит звук модного белого телефона в комнате Лал, звонящего в течение четырнадцати часов из двадцати четырех.

– Спроси миссис Рубинштейн, можно ли мне зайти к ней на несколько минут, – грубо сказал Паркинсон.

Рита неохотно задала вопрос:

– Мистер Рубинштейн?

– Я не получил указаний, – лаконично ответил Паркинсон, и эта женщина ушла, зло покосившись на нас напоследок. Обута она была в испанские туфли на веревочной подошве, наверное, поэтому мы не слышали ее шагов.

– Вот тебе и луч солнца в доме, – устало заметил Паркинсон. – Думаю, она подозревает нас в неприличных занятиях и хотела бы видеть всех в кипящем масле. Не знаю, как Лал ухитряется держать ее при всех законах против иностранцев, но эту особу ни разу не беспокоили.

– Такое часто случается? – поинтересовался я.

– На мой взгляд, слишком уж часто. Знаешь, Лал по-своему любит подобные сцены. Любила бы еще больше, если бы Сэмми ставил ей фонари под глазом. Но Рубинштейн ни за что этого не сделает и не ответит ей ее выражениями. Когда-нибудь она зайдет слишком далеко, и дело закончится громким разводом. К тому времени я и сам буду кандидатом на смирительную рубашку.

Продолжая говорить, Паркинсон сортировал конверты.

– Черт возьми, даже не знаю, как мне сейчас поступить, – признался он. – Когда происходит что-нибудь важное, Рубинштейн не остается в стороне. А эти люди, – Паркинсон постучал по конверту указательным пальцем, – находятся на распутье. Рубинштейна это затрагивает. Дело касается примерно ста пятидесяти тысяч фунтов, и в течение ближайших суток что-то должно быть предпринято. Он собирался увидеться с ними сегодня во второй половине дня. Что ж, вероятно, явится на эту встречу, не связываясь со мной. Остается лишь ждать возвращения моего повелителя. Если он не вернется, это станет веским доказательством, что произошло что-то серьезное.

Наверху хлопнула дверь, и вниз спустился Брайди с чемоданом в руке. Увидев наши серьезные лица, он обратился к Паркинсону:

– Никаких новостей? Похоже, дело плохо. Послушай, тебе ни к чему, чтобы мы болтались здесь все время, а мне нужно успеть на поезд в девять пятьдесят семь. Жаль, что не удалось сделать снимок, но я могу приехать снова, если Рубинштейн разрешит. Сегодня у меня множество дел.

– Как насчет завтрака? – спросил Паркинсон и потянулся к звонку.

– Большое спасибо, я поел у себя в комнате и выпил кофе. Как миссис Рубинштейн?

– Я передам, что ты интересовался ее состоянием, – сухо ответил тот. – Пытаться увидеть ее лично не со-ветую.

– Наверное, ты прав. Что ж, надеюсь, все будет хорошо.

Однако было видно, что его слова – просто дань вежливости. Доехав до города, Брайди забудет о существовании Рубинштейна в этом или еще каком-то мире. Возможно, с сожалением вспомнит о снимке, которым был недоволен, но Рубинштейн как человек будет для Брайди лишь владельцем такой-то собственности, единственной его ценностью в глазах фотографа станут сокровища, которые он накопил. Я сомневался, что даже вопрос о Роуз Пейджет беспокоил его. А что до Фэнни, он не упомянул ее имени, я так и не выяснил, что произошло между ними, и явилось ли это подлинной причиной ее внезапного отъезда.

Уинтон отвез Брайди в большом «роллс-ройсе». Рубинштейн повез Фэнни в маленьком «крайслере», и эта машина пока не вернулась. Уинтон болтался возле нас, стараясь получить информацию.

– Мистер Рубинштейн сказал, чтобы я доставил его утром в Данстер, – сказал он.

– Я не знаю планов мистера Рубинштейна, – произнес Паркинсон. – Если ты все еще нужен ему для этой цели, то узнаешь об этом.

Уинтон задал еще вопрос, получил такой же лаконичный ответ и ушел, недовольный не самим фактом тайны, а своей неудачей выведать хоть какие-нибудь сведения. Я услышал шум, когда он открыл дверь для слуг в глубине зала, и разочарованный голос Уинтона.

– Я могу позвонить в его лондонскую квартиру. Вероятно, он поехал туда. Или в клуб. В городе он всегда бывает в одном из этих мест, – сказал Паркинсон.

Но я понял по его тону, что он не надеется получить новости о Рубинштейне. И не получил. В квартире ответивший по телефону слуга сообщил, что мистер Рубинштейн вернется в лучшем случае в понедельник вечером. Передать ему что-то? И от кого?

– Слава Богу, Трейл не узнал моего голоса, – сказал Паркинсон. – Не хочу, чтобы эту историю повторяли по всему Лондону. Теперь звоню в клуб.

Но и в клубе о Рубинштейне давно не слышали.

– Пожалуй, поднимусь, увижусь с Лал, – решил он. – Знаешь, не жди меня; иди завтракай. Мне нужно будет сделать несколько телефонных звонков, потом найду время для всего прочего. Если разойдется весть, что Рубинштейн исчез, найдутся всякие объяснения, кроме истинного. Никто не поверит, что ожесточенная ссора с женой, особенно с таким легковозбудимым существом, как Лал, заставит человека вредить себе в делах. Скорее сочтут, что тут есть нечто странное, и возникает паника на Лондонской фондовой бирже. Слово Рубинштейна считается таким же надежным, как Английский банк, но нашу историю никто не станет слушать. Фэнни? Сделай попытку. Тебе заявят, что ни один человек, обладающий богатством и общественным положением Рубинштейна, не станет рисковать ради такой женщины. И думаю, будут правы.

Паркинсон ушел, раздраженный и встревоженный, а я принялся за бекон и почки. Пока он отсутствовал, ко мне подсел Грэм, желтый, как лимон, и нервный.

– Никаких новостей? – спросил он. – Господи, Кертис, это серьезно.

Я холодно заметил, что, по-моему, мы напрасно паникуем.

– Это все, что ты знаешь? – воскликнул Грэм. – Да ведь Рубинштейн один из тех, по кому можно сверять часы. И он не оставил бы гостей, большинство которых едва знает его жену, на попечение ее и секретаря, если бы не случилось чего-то плохое. Паркинсон не собирается позвонить в полицию?

Я ответил, что пока не звонил. Потом спросил его, каким поездом он собирается уезжать, и Грэм стал что-то мямлить о расписании и медленных поездах. Я взял расписание и сказал ему, что мы едем поездом в десять сорок восемь. Что делает Роуз Пейджет я не знал; подумал, что мы составим странное трио. Единственным моим желанием было сразу же поехать к Фэнни и как-нибудь вытрясти из нее правду.

Паркинсон вернулся с сообщениями от Лал и извинениями за ее отсутствие. Я сообщил ему о нашем плане отъезда и спросил о мисс Пейджет.

– Она останется на какое-то время. У нее сильно болит голова. Мы уложим ее в постель после обеда. Беспокойства она никакого не причинит. Я должен позвонить Фэнни, – добавил он. – Поручения есть поручения, однако я предпочел бы, чтобы это сделал кто-то другой. Что может Фэнни сказать мне?

Оказалось, задаваться этим вопросом ему не было нужды. Хотя гудки в трубке раздавались долго, ответа не последовало. Фэнни, видимо, уже ушла.

Вскоре после этого мы с Грэмом уехали вместе. Лал я не видел, но при выезде из ворот оглянулся на дом и увидел в окне испанку горничную, Риту, провожающую нас взглядом. От выражения ее свирепого смуглого лица у меня кровь застыла в жилах. Я предпочел бы – заметьте, я знаю, что говорю: мне довелось жить в странах, где змеи со смертельным ядом так же обычны, как далматинские доги в Лондоне, – встретиться с одной из этих змей, чем с такой женщиной, если она решила причинить зло.

2

Приехав в город, я сразу отправился на квартиру Фэнни. Швейцара в холле не было, домовладелица занимала апартаменты в цокольном этаже в задней части дома. Я поднялся на третий этаж по лестнице с тускло-коричневой ковровой дорожкой, с темными обоями на стенах, с гладкими липкими перилами, мимо раскрашенных под древесину дверей, размышляя о том, до чего это окружение уныло для такого яркого, живого существа, как наша очаровательная Фэнни. Раньше я ни разу не замечал мрачности этого дома, но тогда я приходил вместе с самой Фэнни. Люди, знавшие только адрес, думали, в какой дорогой части Лондона живет Фэнни; лишь входя в здание, человек осознавал, что квартплата должна быть сравнительно низкой. Квартира была явно второго класса, но Фэнни однажды объяснила мне: «Я все равно никогда не ем в этой паршивой дыре, а мне очень важно иметь приличный адрес».

Я постучал в дверь, но ответа не получил. Подождал минуту, постучал снова и услышал, как зазвонил телефон. Он звонил и звонил с тем приводящим в бешенство упорством телефонов, на звонки которых никто не отвечает. Я ждал, чтобы он умолк, но всякий раз, когда наступала тишина, голос на другом конце провода, видимо, просил телефонистку на коммутаторе сделать еще попытку, потому что телефон снова начинал звонить, бодро, бессмысленно, приводя меня в ярость. Вскоре я спустился по лестнице и отыскал домовладелицу.

Фамилия ее была Верити, это была напыщенная, беспокойного вида женщина с оживленными манерами и привычкой внезапно принимать отрешенное выражение лица. Мол то, как содержатся квартиры, не ее дело.

– Мисс Прайс? – произнесла она. – О да. Она была здесь сегодня утром.

– Сейчас ее нет, – сказал я в попытке побудить мисс Верити выдать мне небольшую информацию.

– О да, сейчас ее нет, – кивнула она.

– Она сообщила, когда вернется?

– Нет. Думаю, больше мы ее не увидим.

– То есть мисс Прайс съехала?

– Да. Со всеми вещами.

Эта неожиданная новость почему-то расстроила меня больше, чем исчезновение Рубинштейна.

– Назвала она какую-то причину? Дело в том, что… я ожидал встречи с ней.

Мисс Верити манерно засмеялась.

– В том, что касается мисс Прайс, ничего ожидать не следует, – заявила она. – Она из тех, кто сегодня здесь, завтра там.

– Адреса не оставила?

– Сказала, что позвонит по поводу писем. Она их почти не получает. Но этот ее треклятый телефон звонил все утро.

У меня возникла безумная идея самому снять эту квартиру, чтобы быть на месте, если вдруг Фэнни вернется, но я отказался от нее. Делать там мне было больше нечего, и через минуту я ушел. Однако не забыл спросить, в котором часу Фэнни вернулась накануне вечером.

Мисс Верити заломила руки и с улыбкой покачала головой.

– Вот уж не знаю. Это дом с современными квартирами и со всеми удобствами, а не тюрьма. Наши жильцы приходят и уходят, когда захотят. За ними никто не шпионит. У нас даже швейцара нет.

– Вы или кто-нибудь другой видел мисс Прайс вчера вечером?

– Нет, я ее не видела. Может, ее кто-нибудь встретил на лестнице. Может, ночью ее вообще не было здесь. Знаю только, что в девять часов она прислала уведомление, что эта квартира ей больше не понадобится. Вместо предупреждения о намерении съехать внесла недельную плату – квартиры меблированы, снимают их на неделю, удобно для людей из сельской местности или из-за границы – и уехала.

– Наверное, на такси? – высказал я предположение, не особенно надеясь на ответ.

Мисс Верити хихикнула.

– Никто не видел, чтобы мисс Прайс ходила пешком, разве что по этой лестнице, – ответила она. – Да, она уехала на такси. Но если вы собираетесь устраивать мне допрос, как полицейские в детективных романах, спрашивать, знаю ли я водителя, не доводится ли он мне племянником, и узнаю ли я его, если увижу снова, – нет, не узнаю. Я случайно увидела, что она села в такси, вот и все.

Несмотря на ее колкости, я последовал примеру всех лучших детективов-любителей и отправился на стоянку такси. Служащий сказал мне, что вызов из того дома был, но больше он не помнил. И я, несмотря на все усилия, не смог узнать ничего. Никто не помнил Фэнни, и я вынужден был сделать вывод, что либо того водителя на этой стоянке нет, либо она, в своей легкомысленной манере, стояла на ступеньках, и провидение послало ей проезжающее такси, а вызов из того дома был просто совпадением. Я оставил свою фамилию и адрес на случай, если водитель вернется позднее, и ушел. Надеялся увидеть объявления, выходящие с крупными заголовками «Исчезновение миллионера», но когда в полдень зашел в свой клуб по-обедать, ничего подобного не заметил. Позвонил Паркинсону, но он не располагал никакими сведениями. Сказал ему о Фэнни и услышал его протяжный, тревожный свист.

– На нее это не похоже, – усмехнулся тот. – Фэнни, судя по всему, любит держать ответ. Не думаю, что кому-то больше, чем ей, нравится общаться с полицейскими. Кертис, это весьма странно.

Я согласился. Обсуждать Фэнни даже с ним мне не хотелось. Повесив трубку, я принялся уныло расхаживать. Этот неожиданный ход Фэнни беспокоил меня больше, чем я хотел бы признаться даже себе. Если Рубинштейн вскоре не появится или как-то даст знать о том, что жив, то я не видел иного выхода, как передать дело в руки полиции. Все равно, предотвратить утечку этих сведений невозможно. Рубинштейн был не только известным человеком среди знатоков антиквариата – он являлся чрезвычайно богатым человеком, а богачи, как и женщины, всегда находятся в центре внимания. Паркинсон высказался так:

– Я не боюсь приходящей в ярость миссис Рубин-штейн, но был бы рад оказаться подальше от ее мужа, когда тот недоволен.

– Рубинштейн должен винить только себя, – попытался я утешить его, на что он сказал с неприятным смешком:

– Прошу прощения, но ты знаешь его хуже, чем я. Он постоянно твердит, что провидение может отказать человеку в разуме, но осторожность доступна всем.

Я искал объяснение тому, почему Фэнни предприняла столь неожиданный шаг, но, даже делая скидку на ветреную и порывистую натуру, мог найти лишь один ответ: она боялась. А представление о Фэнни, действующей из страха, заставило меня содрогнуться. Я долго пытался найти какое-нибудь сочетание обстоятельств, способное сломить ее. А при мысли о ее бесследном исчезновении в связи с исчезновением Рубинштейна похолодел от недоброго предчувствия. Но даже в худшую минуту я не представлял ни длинного пути трагедии и насилия, на который мы ступали, ни ужасного конца всего этого. Невоздержанный язык Лал, перефразируя Евангелие, воспалял круг жизни, будучи сам воспаляем от геенны. Только ни она, ни мы не знали о печи, какую зажгли те злобные слова.

После звонка Паркинсону я вышел из клуба и бродил по городу, пока не стемнело. Нет смысла слоняться по жилым районам Лондона, когда ты сам не свой от беспокойства. Отдаленные живописные площади, которые Эрнест Шеппард воспроизводит в рисунках для журнала «Панч», таят в себе обиды и разбитые сердца; этот город бурлит суровой жизнью. Акции и облигации понять несложно; люди же представляют собой массу пугающих противоречий. Я встретил нескольких знакомых и останавливался поговорить с ними, но постоянно думал о Фэнни. И был далек от мысли, что она, в каком бы состоянии ни находилась, решит предпринять что-либо безрассудное. Фэнни не из тех, кому газовые плиты сулят какую-то перспективу безопасности.

Проснувшись от кошмарного сна в три часа ночи, я сразу подумал, не связано ли каким-то образом ее исчезновение с полицией.

Глава шестая

Существует пристрастие искать то, что глубоко сокрыто в человеческом сердце.

О. Твист

Утром Паркинсон позвонил мне из Лондона. Лал уехала из Плендерс ранним вечером в понедельник, никаких вестей о Рубинштейне по-прежнему не было, и Паркинсон занимался большим коммерческим предприятием, в котором участвовал Рубинштейн.

– Если он не вылезет из своего укрытия через несколько часов, то окажется гораздо беднее, чем ожидает, – добавил он. – Люди начинают нервничать из-за богачей, исчезающих в критические минуты. Я не хочу, чтобы акции упали примерно на дюжину пунктов, однако это наверняка произойдет. Мне кажется, следует обратиться в полицию.

Я спросил, как Лал.

– О, приняла худшее из возможных решений. Рубинштейн мертв, и она только ждет, чтобы ее об этом известили. Она вдова, это ясно. Можно сказать, облачилась в траур, и удивительно, как она может заказывать заупокойную мессу по его душе, Рубинштейну это не понравилось бы, пусть он и не ортодоксальный еврей, но к ее вере определенно не присоединялся. Убеждать ее бессмысленно, однако я был бы признателен, если бы ты сделал попытку.

– Каким станет очередной шаг?

– Обращением в полицию. Больше откладывать нельзя. Мне жаль, потому что страх усилится. Но существуют времена, когда нужно подумать о себе. Если в конце концов где-нибудь обнаружат гниющий труп Рубинштейна, я не хочу портить себе карьеру предположением, что утаивал его исчезновение до последней минуты.

– Что ты сам думаешь? – спросил я, и он без промедления ответил:

– Все это подозрительно, и рад возможности переложить на кого-то ответственность. Вестей о Фэнни, очевидно, нет?

Я ответил: «Нет», – повесил трубку и подумал – как странно, что двое весьма значительных людей могли бесследно исчезнуть. Мне казалось, что Фэнни, куда бы ни отправилась, должна была оставить за собой сверкающий след, уведомляющий мир о ее местопребывании. Однако же она скрылась, и никто из нас не знал куда. Разумеется, в ее случае обращение в полицию было неоправданно, но полицейские должны были вскоре начать ее поиски. Фэнни станет первой, кого они захотят допросить.

Естественно, полицейские не рассматривали это дело как уголовное; это было очередное исчезновение человека из дома. Они выслушали показания Паркинсона и принялись опрашивать Лал. Та обострила их интерес, мело-драматично заявив, что уверена в его смерти, вероятно, самоубийстве. Она уже изображала трагическую убийцу. Человек, руководивший ведением данного дела, невысокий, коренастый мужчина по фамилии Берджесс, выбритый до синевы и похожий на спаниеля, только не с такими длинными ушами, счел ее истеричкой и громко выразил удивление, что Рубинштейн давно не запланировал бегства. Узнав, что Фэнни исчезла тоже, он сообразил, что к чему, и сделал блистательный вывод. Несколько дней исчезновение Рубинштейна никто не воспринимал всерьез. Навели справки в местных больницах и полицейских участках, опросили кое-кого из местных, но никого из нас не беспокоили вопросами, и газеты не поднимали шум. Местный начальник станции сказал, что знает Рубинштейна в лицо, и уверен, что он не брал билета в воскресенье вечером; проводник и контролер подтвердили его показания. Как правило, поезд, выходящий в шесть двадцать восемь из Кингс-Бенион, по воскресным вечерам бывает полон, но погода в те выходные загнала людей в города. Все трое были уверены, что узнали бы Рубинштейна, если бы увидели. Потом на четвертый день в дело вмешалась Би-би-си и объявила: «Перед началом вечерних новостей передаем сообщение полиции: „С воскресенья не появлялся дома…“». Компания Рубинштейна перенесла сильное потрясение, и акции ее значительно упали. Поднялась паника, но все же никто не предполагал чего-то ужасного, кроме потери памяти. Лишь несколько неприятных личностей злобно твердили, что дело темное и нужно поставить в известность полицию других стран. Тем временем я не терял из поля зрения Лал. Она ударилась в религию, к которой до сих пор относилась безразлично. Они с Ритой постоянно ходили на мессу и на исповедь; говели и учредили девятидневное моление по Рубинштейну. Я узнал об этом от Паркинсона. Тот едва не сходил с ума от их глупостей.

– Господи, хоть бы Рубинштейн дал нам знак, где находится, или полиция добилась каких-то результатов! – воскликнул он. – Я вынужден бездельничать. Есть вещи, срочно требующие внимания Рубинштейна, а он даже не подумал передать Филпоттсу, своему адвокату, доверенность на ведение дел, так что мне остается лишь сидеть и смотреть, как уплывают его деньги. Я вижу по крайней мере три важных капиталовложения, которые он изменил бы, находясь здесь, но, кажется, никто не вправе сделать за него какой-то шаг. Это убеждает меня, что произошло нечто серьезное. Если бы Рубинштейн просто уехал с Фэнни, то передал бы по телеграфу инструкции. Он не из тех, для кого женщина, даже если это мисс Прайс, дороже ценных бумаг.

Между тем полиция выясняла, не произошло ли несчастного случая. Не нашлось никого, кто помнил бы, что видел эту машину, хотя двое или трое водителей заметили несколько автомобилей неустановленной марки на дороге, по которой Рубинштейн ехал в ту ночь. Вероятность того, что он мог сделать попытку вернуться по опасной дороге вдоль обрыва, тоже обсуждалась, но там были такие сильные оползни, что никаких следов не было видно, поэтому сочли чересчур опрометчивым рисковать жизнью человека, проводя осмотр с верха обрыва. Черный Джек – суровый обрыв, нависающий над камнями, почти недоступными даже в хорошую погоду и совершенно недосягаемыми во время штормов, бушевавших всю неделю. Мало кто мог припомнить такой период бурь; в парках валило деревья, и машины едва не сдувало с дорог. Неподалеку от Ричмонда двух человек снесло с пешеходных дорожек в реку, и оба утонули. Произошла серь-езная авиакатастрофа, три человека были убиты падающим шифером. На одном заводе в Ист-Энде рухнула большая труба, к счастью, ночью, когда никого поблизости не было, но потом у множества людей рабочий день несколько недель был сокращенным. В открытом море случались разные невзгоды; один траулер вместе со всей командой пошел ко дну. Страховые компании только и занимались тем, что оплачивали полисы. А на восьмой день в загадке Рубинштейна появился первый просвет.

Полицейские, к тому времени встревоженные продолжительным молчанием Рубинштейна, нетерпеливо ждали благоприятного случая. Они допустили возможность того, что автомобиль, несшийся с высокой скоростью вдоль обрыва в такую погоду, мог либо съехать за край, либо попасть в оползень. В предыдущие недели опасных оползней там было много, и жителей того района предупредили об опасности приближаться к краю. Однако Рубинштейн, редко бывавший там, вполне мог не знать этого. И если автомобиль рухнул с обрыва в ту ночь, последующие осыпи мела и известняка уничтожили бы все следы катастрофы. Обрывы в том месте нависают над камнями, словно насупленные брови. В общем, расследование требовалось вести с моря. В первую неделю попытка отплыть от берега была бы самоубийством, поэтому Лал и все заинтересованные лица провели несколько дней в мучительной неопределенности, гадая – вдруг по какой-то ужасной случайности под тоннами упавшей земли лежит все, что осталось от Сэмпсона Рубинштейна.

На восьмой день ветер прекратился, сгустились тучи, несшиеся по свинцовому небу, но даже эта перемена была приятной. Любая погода лучше разрушительных ветров. Полицейские отправились в лодке на разведку, и того, что смогли обнаружить, глядя из океана, было достаточно для начала работ у подножия обрыва. Там лежали обломки легковой машины. Откапывать их было опасно, но полицейские взялись за дело. Вызванный специалист сказал, что больше оползней не будет, пока нет штормов; и после долгих рискованных раскопок полицейские обнаружили автомобиль, в котором Рубинштейн уехал из дома вечером в воскресенье шестого января. Машина была разбита вдребезги, однако номерной знак остался цел.

Я спросил Паркинсона, удалось ли найти какой-то след Рубинштейна.

– Мучительно думать об этом бедняге, лежавшем столько дней раздавленным под такой тяжестью земли, – сказал я. – Еще мучительнее то, что нельзя быть уверенным, что его смерть была мгновенной. Вероятно, он лежал там до утра и слышал грохот приближающегося обвала. Жутко представить.

– Не нашли ничего, – произнес Паркинсон. – Однако продолжают копать. Они еще не отрыли всей машины. И, само собой, Рубинштейн мог выпрыгнуть, почувствовав, что автомобиль валится. Только он все равно бы упал вместе с оползнем вниз. Ужасно, правда?

– Как там Лал?

– Ни разу не видел, чтобы женщина производила на полицейских худшего впечатления. Она закатила истерику, раскричалась о своих чувствах к бедняге. Берджесс выглядел так, будто вот-вот его вырвет, а уж он определенно повидал всякого.

– Может кто-нибудь предположить, почему он в такую погоду возвращался вдоль обрыва?

– Думаю, это форменное сумасбродство. Долгая дорога в такую ночь не особенно приятна. А когда Рубинштейн приходит в неистовство, его не удержать. Я помню случаи, когда он срывал злость, делая совершенно неоправданные риски в игре на бирже. Лал ведь выводила его из себя, а он был к ней очень привязан. Люди удивлялись почему, но у Рубинштейна в полной мере были развиты еврейские семейные чувства, и женился он поздно по той причине, которая заставляет людей вступать в брак в двадцать с небольшим. По-моему, он слабо разбирался в женщинах, – добавил Паркинсон. – Видимо, надеялся, что со временем Лал станет соответствовать его представлению о жене. А она, разумеется, не могла полностью разделять его взгляды. Беда в том, что Лал любила его по-настоящему, но выбрала такой странный способ демонстрировать свои чувства.

– Будь это и вся загадка, она была бы довольно скверной, – заметил я, – но тут есть еще кое-что. Я до сих пор не могу определить место Фэнни в этой истории. Почему она скрылась? Сначала я решил, что раз машина не вернулась, то они оба могли погибнуть, но мы знаем, что в понедельник утром Фэнни была жива. В случае аварии у нее хватило бы ловкости выпрыгнуть, но не могу поверить, что она исчезла бы невесть куда и предоставила нам разгадывать эту загадку в меру наших способностей. Но Фэнни невозможно оставить в стороне. Какую-то роль в этой истории она играет.

Паркинсон задумался.

– Вероятно, она сильно поссорилась с Рубинштейном, а потом, когда они попали в аварию, испугалась обвинения в убийстве. Хотя нет, это я зря. Фэнни может совершить много сомнительных поступков, но не таких. Да, ты прав, она у нас – недостающее звено. Филпоттс говорит, мы не добьемся презумпции смерти, пока у нас нет хотя бы частички трупа, и не можем действовать, пока не получим разрешения суда, а делается это не в один день. Лал мечтает вернуться в свою любимую Испанию, где сможет разгуливать в полном трауре и совершать покаяние до конца своих дней. Кажется, она не понимает, когда я предупреждаю ее, что уже не будет такой богатой. Эта женщина не знает цены деньгам. В общем, нам остается только ждать. Полицейские теперь старательно ищут Фэнни.

Может, искали они старательно, но найти ее не сумели. Рубинштейна тоже. Через четыре дня бережного копания, которому помешал, несмотря на мнение специалиста, еще один оползень, полицейским удалось обнаружить разбитую машину. Извлечь ее полностью было невозможно, поэтому сделали фотографии автомобиля под всевозможными ракурсами и поверхности обрыва с моря и с камней. Полицейские предприняли опасные попытки осмотреть его поверхность на тот случай, если Рубинштейн выпрыгнул и тело его осталось на каком-то выступе, но, конечно же, ничего не нашли. Если бы он выпрыгнул, труп снесло бы вниз последующими оползнями.

– Рубинштейн скорее всего выпрыгнул бы, если бы почувствовал, что машина покачнулась. Головы он никогда не терял. Но подобной возможности ему, видимо, не представилось, а то, что осталось от него после падения на камни, – Паркинсон содрогнулся, – давным-давно унесло в море. При таких обстоятельствах неизвестно, когда вы обнаружите тело, а если и обнаружите, много ли для вас будет в этом проку. Какова надежда, что кто-то сумеет опознать его после удара о камни и долгого пребывания в воде? Я уж не говорю об отвратительных морских тварях.

Тем временем, разумеется, вести расследование было невозможно, и Паркинсона сковывали по рукам и ногам приводящие в бешенство юридические ограничения. Он не мог найти другую работу, было множество возмутительных осложнений из-за таких пустяков, как выплата ему жалованья, проводившаяся четырнадцатого числа, и оплата домашних счетов.

– Я пытаюсь выяснить у Филпоттса, когда можно будет добиться презумпции смерти, – признался он. – Из-за промедления мои дела идут прахом. Человек, уезжающий менее, чем через месяц, в Америку, предлагает мне отличную работу, но я не могу ожидать, что он будет бесконечно держать для меня эту вакансию, и не хочу оставлять Лал в затруднительном положении. Она была очень добра ко мне.

Я спросил, есть ли у нее какие-то планы, и Паркинсон ответил:

– О, Лал вернется в свою любимую Испанию, если получится. Она требовала от Рубинштейна уехать из Лондона с тех пор, как они поженились.

– Значит, придется продавать квартиру и Плендерс. Ты ведь можешь предоставить это Филпоттсу? Адвокаты для того и существуют.

– Продать квартиру будет легко. Плендерс – другое дело. К тому же я не знаю, что делать с мебелью. Среди нее много ценных вещей, а Лал продала бы все любому старьевщику, лишь бы от нее избавиться. Она всегда была недовольна тем, что муж занимается бизнесом. Не понимаю, почему Грэму или другим стервятникам его породы не скупить все за бесценок, а потом продать заокеанским миллионерам с прибылью в сто пятьдесят процентов. И потом еще Китайская комната. Я не хочу видеть эту коллекцию разошедшейся по частям.

– Рубинштейн не оставил в завещании указаний относительно нее?

– Завещания я не видел. Оно у Филпоттса, а он и пальцем не шевельнет, пока не получит определенного вердикта. Ждет, чтобы первый ход сделали полицейские. Он воображает, будто Рубинштейн скрывается где-то в Западном Кенсингтоне или в Клапам-Коммон и чертовски радуется этому скандалу.

Паркинсон, как и я, уже не верил, что Рубинштейн жив.

– А от Фэнни по-прежнему ничего нет? – спросил он.

Я лишь развел руками.

– Такая же большая загадка, – продолжил Паркинсон, нахмурясь. – Конечно, может, она больна.

Он произнес это таким тоном, каким говорят: «Конечно, может, эта птичка высиживает птенцов».

– Фэнни не покинула бы квартиру, если бы заболела, – заметил я.

– Да. И можно не сомневаться, у нее имелась какая-то причина. Фэнни исчезла со сцены так же бесследно, как в дни моего детства леди в зале Святого Георгия. В определенном смысле она представляет собой чуть ли не большую загадку, чем Рубинштейн. Очевидно, он, бедняга, погребен так глубоко под всей этой свалившейся грязью, что его пока просто не удалось откопать. Кстати, вчера вечером был еще один оползень, довольно сильный. Рыть землю сейчас, вне всякого сомнения, опасно, и потом, – он пожал плечами, и лицо его было бледным, – сомневаюсь, что его будет возможно опознать через столько дней. Одна куча изломанных, окровавленных костей, должно быть, почти не отличается от другой.

Паркинсон отвернулся и сгорбился, прижавшись к каминной полке, плечи его касались гравированного оленя и молодых женщин в ночных сорочках, резвящихся среди завитков. Братья Адамс создали все это для лучших людей, чем те, которые сейчас не обращали внимания на их труды.

Глава седьмая

Добрые пожелания этому трупу.

Куолити-стрит

Помимо прочих трудов Паркинсон всеми силами старался положить конец настойчивым слухам, будто Рубинштейн устроил собственное исчезновение, желая избежать ответственности за мошенничество в связи с горной компанией, где был директором и крупным держателем акций. Подтверждений этому не существовало, и Паркинсон ломал голову, как опровергнуть надуманные обвинения, пока не произошел случай, заткнувший рты всем охваченным паникой болтунам. На скалы неподалеку от Черного Джека волной выбросило ботинок, и его доставили в полицию, поскольку он, возможно, был как-то связан с загадкой Рубинштейна. Ботинок пропитался водой, потерял форму, но все-таки было хорошо видно, что он маленький, искусно стачанный вручную и явно был по ноге тому, кто его некогда носил. Внутри была отпечатана фамилия изготовителя – Расселл. И тот признал в ботинке один из пары, изготовленной несколько месяцев назад для Рубинштейна.

– Думаю, теперь стало все ясно, – произнес, облегченно вздохнув, Паркинсон. Я тоже испытывал облегчение, такое сильное, что говорить о нем было неловко. – Эти болтуны никак не смогут утверждать, будто ботинок сошел с обрыва сам по себе. Надеюсь, теперь смолкнет брань в адрес бедняги, продолжавшаяся в течение двух недель. И Лал вскоре уедет. Она покончила с ролью безутешной вдовы, и пребывание убийцей по небрежности оказалось не таким уж развлекательным; поэтому теперь она femme fatal [2], женщина, перед которой не могут устоять мужчины. Что ж, пусть играет эту роль в Испании. Там она подойдет ей больше.

Говорил он с неоправданной грубостью, и я внезапно увидел еще один аспект данного дела. Лал была как раз из тех женщин, изображающих жену Потифара. Я согласился с Паркинсоном, что чем скорее он избавится от нее, тем лучше.

Однако Филпоттс продолжал колебаться до шестнадцатого дня со времени находки машины. Тогда мы получили то, что представлялось последним звеном в цепи доказательств. Полицейские явились к Паркинсону примерно в сто сороковой раз и сообщили, что в миле от Черного Джека на берег выброшен труп. Он сильно изуродован, но его сложение соответствует комплекции исчезнувшего человека. Действие приливов и отливов в то штормовое время и бесконечное биение тела о камни придали ему такой ужасный вид, какой я только видел на поле боя. Все решили, что показывать его Лал нельзя. Обычные методы опознания применять было невозможно. Исследовать зубы, хотя эксперт сказал, что у покойного, очевидно, были вставные, мы не могли, они исчезли изо рта. Собственно, и большая часть рта отсутствовала. Лицо представляло собой жуткое зрелище, расплывшиеся черты были распухшими, гнилыми. В настоящее время, увы, нельзя идентифицировать лицо по черепу, хотя со временем, надеюсь, такой метод появится. А обычные родинки, по которым можно безошибочно опознать человека, были так повреждены долгим пребыванием в бурном море, что просто не существовали. Одной ступни не было, ее оторвало воздействием воды, череп был проломлен, как определил полицейский врач, после смерти. Причиной этого вполне могли стать камни. Или труп прибило к бакену.

– Насколько нам известно, это может быть кто угодно, – произнес Паркинсон. – Правда, уцелевшая ступня примерно того же размера, что у Рубинштейна, но таким образом человека не опознать.

Вода сорвала с утопленника одежду, вероятность, что ее выбросит на берег, была ничтожной, и, основываясь на этой совершенно неудовлетворительной физической улике, местный коронер, Уолпол, совещался с семерыми присяжными, стараясь установить личность покойного и причину его смерти. О том, что век чудес миновал, говорят много, но чего, кроме чуда, ждал этот коронер от своих семи местных присяжных, не представляю.

Ту ночь я проводил в Кингс-Бенион, не столько потому, что был лично озабочен смертью Рубинштейна – полицейские даже не допрашивали меня, – сколько по просьбе Лал.

– Я не могла пойти, – прошептала она, – да и Руперт говорит, что это было бы дурно. Но ты знаешь, чего ждать от людей. Для них все найденные утопленники одинаковы. И бедный Руперт очень устал. Ему хотелось бы, чтобы там кто-нибудь находился.

Паркинсон должен был приехать утром, а вечером часов в шесть накануне коронерского расследования я получил телеграмму от Брайди. Он сообщил, что тоже хочет присутствовать и приедет к ужину в восемь часов.

– Ты, видимо, недоумеваешь, почему мой интерес к данному делу неожиданно возобновился, – угрюмо заметил Брайди. Тени вокруг его глаз были черны, как сажа, лицо обросло щетиной. – Только на сей раз Фэнни не скрыться. Ее непременно будут спрашивать вновь и вновь, почему она исчезла.

– Кому-нибудь это известно? – спросил я.

– Мне. Я получил от нее письмо на следующий день. До наступления вечера.

Я в изумлении воззрился на него:

– Ты все время знал это и молчал?

– Она не сообщила мне, что намерена делать.

– Но написала.

Брайди загасил сигарету.

– Знаешь, я сделал Фэнни предложение, а она отказалась. Не объяснила почему. Относится ко мне хорошо – но отказалась. На сожительство она бы согласилась, но подобные отношения никогда не привлекали меня. Я не считаю, что проще прогнать надоевшую тебе женщину, если ты не венчался с ней. Кроме того, Фэнни не надоела бы мне. Обратное могло бы произойти.

– Осталась бы она с надоевшим мужчиной, будь он ей мужем или нет?

– Фэнни – странное существо. Помню, мы обсуждали убийство в Кенте, которое совершил Эпплтон. Жена выдала его полиции. Обращался с ней он ужасно, и ей представилась возможность вырваться из его когтей. Это был совершенно убедительный довод, но Фэнни держалась иного мнения. Она сказала – что бы мужчина ни сделал, женщина должна быть на его стороне. Женщина могла уйти, но не имела права вставать на сторону общества против него. О, логика у Фэнни хромает, но в ней есть что-то неотразимое. Если сможешь склонить ее выйти за тебя замуж, она никогда тебя не предаст. Трудность в том, – он закурил еще одну сигарету, – чтобы склонить ее сделать первый шаг.

– И потому она скрылась?

– Из Плендерс? Думаю, да.

– Я имел в виду – из Лондона.

– Определенно она не говорит, просто пишет, что ненадолго уезжает.

– Не приводя никакой причины?

– В свете ее письма понимаешь поступок Фэнни.

– Тебя спросят, что содержалось в письме.

– Вспоминать подробности мне будет неловко. Я вот что скажу тебе, Кертис: письмо касалось только сугубо личных дел. Рубинштейн там не упоминается, оно никак не связано с ним. Я помалкивал о нем до последней минуты. И не стану упоминать о нем завтра в суде, если этого удастся избежать. Там будет около сорока репортеров и целая вереница любознательных, вытянувшаяся до пристани в три ряда. Американский гриф – спокойное, воспитанное существо по сравнению с людской толпой в таких ужасных случаях, как эти.

Подали котлеты, мы ели и болтали, но долго избежать разговора о Фэнни не смогли.

– Хотел бы я знать, где она, – признался Брайди. – Эта переделка может оказаться жестче, чем ей представляется.

– А я хотел бы, чтобы она сию минуту появилась здесь, – произнес я. – Я устроил бы ей допрос с пристрастием.

Отворилась дверь, и неожиданно вошла Фэнни. Это походило на сцену в пантомиме. Мы с Брайди поднялись и молча уставились на нее, словно увидев призрак. Вечер был бурным, дождливым, и золотистые волосы Фэнни блестели от дождя. Она сняла меховую шубу и бросила ее на стул.

– Саймон, купишь мне выпить? – обратилась Фэнни ко мне. – У меня совершенно нет денег.

Брайди нажал кнопку звонка и сделал заказ. Я все еще не мог прийти в себя от внезапного появления Фэнни. В первую минуту даже не задавал вопросов. Я принял Фэнни, радуясь одному ее присутствию. Не сознавал, каким блестящим существом она была даже в такой вечер и в такой ситуации.

Брайди, видимо, был потрясен не меньше меня, но не выказывал своих эмоций. Взяв для нее виски с горячей водой, он велел официанту, несмотря на возражения Фэнни, принести еще котлету и заметил с каким-то злобным восхищением:

– Ты любишь театральные эффекты, Фэнни! Скрывалась, пока не увидела свою фамилию во всех газетных заголовках, а потом вдруг появилась в последнюю минуту.

Она небрежно ответила, снимая мокрый берет:

– Я ничего не знала. Была больна.

– Так больна, что даже не слышала о смерти Рубинштейна?

– Он мертв? Я слышала, что он исчез и полиция обнаружила чей-то труп.

– Завтра в это время присяжные будут решать, его это тело или нет. До тех пор мы имеем полное право сомневаться. Надеюсь, ты не прячешь его в том таинственном месте, где скрывалась сама?

– Я находилась в Париже, – сказала Фэнни. – И даже ты при всем своем уме вряд ли можешь предположить, что найдешь Сэмми там. Хотя, думаю, Лал отпустила бы на эту тему блестящие шутки.

– Ты болела? – поспешно вмешался я, но Брайди не дал мне продолжить.

– Очень любезно с твоей стороны, что ты вообще появилась, – произнес он, – это избавляет меня от необходимости искать какое-то подходящее объяснение для суда твоему длительному отсутствию. Кстати, почему ты отправилась в Париж в такой сильный шторм, способный повалить судно на борт?

– Я отправилась в Париж, чтобы скрыться от тебя, – спокойно ответила Фэнни. – И из-за этого шторма у меня началась пневмония. Мне надо бы сейчас лежать в постели.

– Ляжешь, если у тебя действительно пневмония, – согласился Брайди. – Ты приехала для того, чтобы дать показания? Помочь суду? Правда?

– Да, – кивнула Фэнни. Она была худой, изможденной, но даже в таком состоянии свет ее незабываемой личности сверкал в ее бледном лице. – Кажется, я последняя, кто признает, что видела его. Вероятно, он встретил кого-нибудь на обратном пути из Кингс-Бенион, но никто не откликнулся, да и вообще, кто ходит гулять в тумане?

– И поэтому ты решила, что никуда не годный водитель повезет тебя по такой погоде за двадцать миль из-за твоей прихоти?

Голос Брайди был едким от злобы. Мне стало еще более любопытно, что говорилось в ее письме; я думал, что могу догадаться о многом. Нет, Лал была права. Эти двое никак не подходили друг другу. В душе у Брайди, как у многих художников, таилась суровая нетерпимость; очевидно, любить Фэнни он не перестал, но не переставал и возмущаться ею, а это не основа для счастья.

– Кертис, завтра наши фамилии появятся в новостях, – продолжил Брайди, повернувшись ко мне. – Надеюсь, у тебя есть хорошая, недавно сделанная фотография. Толпа прозовет нас фокусниками, достающими кролика из шляпы после того, как убедили всех, что она пуста. И, Господи, какого кролика!

Брайди осуждающе-злобно посмотрел на Фэнни. Он не мог простить ее за то, что она была такой, какая есть, и притом порабощала его так, что он не мог ее и забыть.

– Если кто-нибудь надеется, что я сумею помочь, то ошибается, – заметила Фэнни, потягивая виски с горячей водой. – Рубинштейн простился со мной у въезда в Кингс-Бенион. Знаете дорогу к рыночной площади со станцией в дальнем конце? Мы застряли там, произошла авария, я очень боялась опоздать на поезд, а Сэмми был в таком отвратительном настроении, что мне хотелось уйти от него. Он находился в таком же напряжении, как я; захлопнул дверцу машины, едва я успела вылезти, я спрыгнула с подножки и побежала, как заяц. Еле-еле успела на поезд.

– Тебя будут спрашивать, что он говорил тебе по пути. Не помышлял ли Рубинштейн о самоубийстве?

– Нет, разумеется. Кончают с собой только дураки и трусы. Сэмми не был ни тем, ни другим. Кроме того, он поистине души не чаял в Лал – неизвестно почему. Если бы я знала, что он исчез, то посоветовала бы полицей-ским искать у Черного Джека.

– Он говорил, что будет возвращаться этим путем?

– Он хотел везти меня этим путем. Я сказала, что скорее выскочу из машины с риском сломать ногу. Полагаю, в ту минуту он не предполагал о том, что весь выступ может рухнуть в море. Как, видимо, и произошло. Что думает об этом Лал?

– Она заявила полицейским, что повинна в его смерти… – начал я.

– Ну конечно! – воскликнула Фэнни. – И возможно, впервые за несколько лет сказала правду. Она ужасно вела себя по отношению к нему.

– Похоже, ему не особенно везло с женщинами, – заметил Брайди. – Кстати, если собираешься излагать какую-то подробную историю о том, почему отправилась в Париж, то, пожалуй, сначала введи в курс дела меня. Хорошо, когда благожелательный свидетель подтверждает твои слова.

– Я неожиданно получила приглашение от подруги и возможность получить работу, – сообщила Фэнни. – Это правда. Но спасибо, что предупредил. О, это моя котлета? – Она поднялась, и я придвинул ей стул.

– Полицейские могут предложить другие причины, – сказал Брайди.

– И могут их получить. К примеру, там был ты. И ты.

Она повернулась и взглянула на меня, словно большая рыжая кошка.

– Беспокоиться из-за меня тебе не нужно, – усмехнулся Брайди. – Лондон достаточно велик для нас двоих.

– А у меня иная точка зрения.

– И что привело тебя обратно?

– Весть о Сэмми. Мне сообщила девушка, которая ухаживала за мной. Он мертв?

– Я же сказал тебе, мы официально узнаем это на завтрашнем коронерском расследовании. Может, позвонишь в полицию?

– Зачем?

– Неужели собираешься появиться завтра на расследовании так же внезапно, как появилась здесь? Как-никак, ты главная свидетельница.

– Мы вызовем сюда Берджесса, – произнес я. – Фэнни не в состоянии идти в полицейский участок. Хозяин гостиницы предоставит нам номер.

– И будет рад такой возможности, – подхватил Брайди. – Фэнни, ты для него дар судьбы. Приятно сделать добро бедняге.

Берджесс появился через несколько минут после нашего звонка. Его общение с Фэнни было, в лучшем случае, корректным. Скрыть враждебного отношения он не пытался. И все спрашивал, почему она не уведомила полицию о том, где находится.

– Говорю вам, я была больна. И наверное, не вспомнила бы фамилию Рубинштейна, если бы услышала. Могу дать вам адрес врача – или, смотрите, – она полезла в свою плоскую сумочку из алой кожи, – вот его расписка в получении денег. Свяжитесь с ним. А это адрес дома, где я останавливалась; можете дать домовладелице телеграмму.

– А адрес вашей подруги?

Фэнни назвала и его. После этого Берджесс подверг ее долгому допросу относительно мотива поездки в Париж. Фэнни повторила ту же историю.

– У вас были обязательства в Лондоне, – сказал Берджесс, надеясь получить хоть крупицы сведений.

– Из Парижа можно вернуться за несколько часов, – заметила Фэнни. – Я не предполагала, что заболею пневмонией. И в Париже для меня было много работы, только вышло так, что я не работала. Поняла я, что случилась какая-то беда, когда подруга сказала мне: «Ты знаешь, что английская полиция ищет тебя по всей стране?» Принесла мне газеты. И я вернулась.

Берджесс продолжал допрашивать Фэнни, но больше ничего от нее не добился.

– Жаль, ты не была с ним более сдержанной, – сказал я после того, как Фэнни дала ему резкий отпор. – Этот человек может причинить тебе уйму неприятностей.

– Даже полиция не может выдумать несуществующего положения дел, – возразила она. – Сэмми чуть ли не единственный из знакомых мужчин, никогда не пытавшийся заняться со мной любовью. Только дура вроде Лал воображает, будто это возможно. Саймон, эта женщина сущая ведьма. Ты знал, что у Сэмми была любимая кошка? Лал заставила его избавиться от нее. Заявила – от животного дурно пахнет. Но дело заключалось в другом. Это была кошка, а не кот. Как в истории о женском монастыре и любимом ягненке, который был барашком, а не овечкой. До чего все это отвратительно!

Фэнни откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Теперь, когда она замерла, все ее сияние словно бы выключилось, как электрический ток при нажиме кнопки выключателя. Казалось, в кресле сидит ее восковая копия. Но я, хоть уверил себя, что сочувствую усталости Фэнни, не мог оставить ее одну. Брайди поднялся наверх, и как только дверь за ним закрылась, я неожиданно для нее и для себя произнес:

– Фэнни, скажи мне правду. Зачем ты уезжала в Париж?

Она открыла глаза.

– Потому что вы все мне надоели, – ответила Фэнни. – Надоели до смерти.

Больше вопросов я не задавал. Воспоминание о ее несчастном, волнующе-красивом лице сохранялось у меня на протяжении всей бессонной ночи.

Коронер был разумным человеком. Он не собирался допускать, чтобы расследование превратилось в рекламный трюк. Осадил одного из присяжных, казалось, собиравшегося предположить какие-то темные мотивы за смертью Рубинштейна.

– Это старая теория Честертона, – прошептал Паркинсон. – В жизни находишь то, что ожидаешь найти. Не ищешь ни змей в шкафу, ни убийц в форме почтальона. Машина Рубинштейна упала в море, следовательно, Рубинштейн упал вместе с ней. Море выбросило на берег тело, значит, это труп Рубинштейна.

Дело заняло гораздо меньше времени, чем кто-либо из нас ожидал, и с точки зрения газет оказалось разочаровывающим.

Были затребованы свидетельства, что Рубинштейн находился в безрассудном состоянии, когда выходил из дома, этим объяснялось его безумное решение возвращаться по дороге вдоль обрыва. Вызвали Фэнни, но вопроса о ее отсутствии лишь коснулись. Объяснение приняли сразу же, рассказ о поездке в Кингс-Бенион почти не вызвал вопросов. Результат был очевиден с самого начала. Рубинштейн совершил глупость и тяжко за нее поплатился. Коронер и присяжные не могли никого винить. Семейные ссоры не являлись подходящей темой для открытых дебатов, если не влекли за собой уголовного обвинения. Люди могли верить на слово Лал и считать ее морально виновной; могли косо смотреть на вновь ставшую румяной Фэнни, не выказывающую никаких эмоций. Но вынесенный вердикт гласил: «Найден утонувшим», без всякого намека на самоубийство. В легких была обнаружена вода, хотя состояние разложения не позволяло говорить с уверенностью о причине смерти. Уже одного падения с обрыва могло быть достаточно.

– Ну что ж, я рад за Паркинсона, – заметил Брайди, когда мы уходили. – Ему не хотелось бы торчать здесь из-за этого злополучного дела еще три месяца. И думаю, Рубинштейну будет безразлично, что кто-то, кого он, вероятно, в глаза не видел, лежит в его могиле.

– Что ты имеешь в виду? – воскликнул я. – Мы не можем ничего доказать.

– Мы не можем установить, кто этот бедняга. Но знаем, что не Рубинштейн. Ты обратил внимание на уцелевшую ступню? Уверяю тебя, она была распухшей, представляла собой не особенно приятное зрелище, но этот человек не заказывал обувь у Расселла. Он носил готовую и недорогую обувь. Ступня была деформированной, мозолистой, как почти у всех рабочих и бедняков. По себе это знаю. Что до головы и торса, я могу одеваться лучшим образом, но вот ступни становятся сдавленными, потертыми, искривленными – и обычно причина в обуви. Но как я говорю, это не имеет значения. Очевидно, Рубинштейн упал с обрыва и лежит там, где его не найдут, пока море не отдаст своих мертвецов.

Брайди и Фэнни уехали вместе. Я удивился ее решению, но она холодно отнеслась к моей попытке уберечь ее от неприятностей.

– Для Нормана я мираж, нечто такое, что он в течение краткого времени будто бы видел, но теперь считает иллюзией, – заявила Фэнни. – А через год совсем забудет меня, и когда удачно женится, станет морщиться, если кто-нибудь упомянет мое имя. Что до меня, то позаботиться о себе я могу.

Итак, они вместе уехали в город, а я ненадолго остался с Паркинсоном в Кингс-Бенион, где ему, бедняге, предстояло организовать уложение тронутых тлением останков в гроб и отправку их в Лондон. Лал хотела похоронить их на кладбище Кенсел-Грин со всеми подобающими обрядами.

По ее приглашению я приехал на похороны. Шел проливной дождь, и мы стояли среди надгробий, крестов, сломанных колонн, якорей, мраморных ангелов и лежащих херувимов, пока священник читал нараспев панихиду, а затем предали земле тело человека, имени которого до сих пор никто из нас не знает.

Глава восьмая

Кровный родич славы – незаконнорожденное убийство.

Макбет

1

На другой день после похорон Паркинсон позвонил мне и сказал:

– Я наконец прочел завещание. Филпоттс может заняться большей частью его пунктов. Но Рубинштейн, рад сообщить, оставил китайскую коллекцию Британскому музею. Оттуда посылают человека осмотреть ее, сделать список, и мне потребуется находиться там для проформы. Филпоттс толковый адвокат, но понимает в китайском искусстве меньше, чем я в штопаных носках.

– Грэм слышал об этом? – спросил я.

– Не знаю. Да это и не важно. Если бы Рубинштейн не сделал этого, дом мог быть закрыт на несколько месяцев. Лал носилась с идеей рассматривать его как святыню, своего рода второй Фотерингей [3], а себя как самую набожную из шотландских католиков. Как только эта небольшая работа завершится, я буду свободен. Я уже телеграфировал Сэндману, что отплыву на будущей неделе.

Но он не отплыл.

Неожиданно я оказался в этой компании, когда из Британского музея прибыл человек с подходящей фамилией Тестер и начал осмотры. Лал попросила меня приехать.

– Руперт так озабочен из-за своего нового места, что не может уделять времени делам Сэмми, – заявила она. – А я никак не могу появиться в том доме, по крайней мере сейчас. Но я не доверяю экспертам. Сэмми доверял, и, думаю, они часто обманывали его. Я не могу не отдать им вещи из Китайской комнаты, но хочу быть уверенной, что в доме они больше никуда не сунутся.

Казалось бы, Филпоттс вполне мог оградить ее интересы, но Лал любила всевозможные обряды. А поскольку Фэнни избегала меня, отказывалась от моих приглашений, и Лондон без нее походил на пустыню, я согласился на просьбу Лал и отправился в Плендерс вместе с остальными.

Когда мы приехали, возникло нелепое затруднение. Никто не посещал Плендерс после исчезновения Рубинштейна, и хотя у Паркинсона имелись ключи от парадной двери и жилых комнат, никому из нас не приходило на ум, что единственные ключи от Китайской комнаты были на кольце у Рубинштейна и теперь, предположительно, находились на морском дне. Замок защелкивался автоматически, но отпереть его снаружи можно было только ключом. Паркинсон отправился за слесарем, мы с Филпоттсом разговаривали, а сотрудник Британского музея рыскал по холлу и разглядывал музейные экспонаты.

– Если у тебя есть какое-то влияние на миссис Рубинштейн, – сказал Филпоттс, – то ты окажешь ей услугу, убедив ее, что нескончаемая клевета на мисс Прайс принесет ей немалые убытки, если та возбудит дело в суде.

– Вряд ли она на это пойдет, – возразил я.

Я мог представить Фэнни делающей деньги многими сомнительными способами, но не тем, который был бы вполне законным. Злой она не была.

– Полагаю, миссис Рубинштейн считает мисс Прайс частично ответственной в смерти своего мужа, – пробормотал я.

– Чушь! – воскликнул Филпоттс с видом адвоката в суде, которого очень напоминал густыми вьющимися седыми волосами, осанкой и булавкой с бриллиантом для галстука. – Если кто-то и повинен в его смерти, то, судя по всему, сама несчастная вдова. Во всяком случае, обвинения сейчас совершенно неуместны.

После того как заговорили о личностях, опускаться до замечаний о погоде казалось нелепым, и мы стояли молча, пока Паркинсон не вернулся из деревни со слесарем. Был промозглый февральский день, казалось, какие-то миазмы нависают над всем домом и сосредотачиваются на запертой галерее. Замок оказался сложным, и с ним пришлось повозиться; сотрудник Британского музея несколько раз демонстративно поглядывал на часы. Когда дверь наконец открылась, на нас неприятно пахнуло гниением. Гобелены на переднем окне заслоняли свет с того конца галереи, а из высокого окна, выходящего на лужайки, виднелась только спокойная пелена легкого дождя. В этом призрачном полумраке восковые фигуры обретали какую-то странную новую жизнь. Богатым воображением я не одарен, но мог бы поклясться, что несколько голов с непроницаемыми китайскими лицами поворачивались, наблюдая за нашими движениями. Доносился шелест шелков и шорох одежды.

Филпоттс, казалось, испытывал те же чувства. Паркинсон сказал:

– Аж мурашки бегут, правда, в этой полутьме?

Сотрудник Британского музея доставил нам небольшое удовольствие тем, что был явно ошеломлен богатством и редкостью коллекции. Он начал медленно переходить от группы к группе, нагибаясь, чтобы осмотреть халаты, справляться по книжке, которую держал в руке, делать записи. Один раз повернулся к нам со словами: «Джентльмены, я понятия не имел – это будет поистине ценным приобретением…» В другое время я бы с радостью наблюдал за этой безраздельной поглощенностью. Теперь же возмущался, что столько внимания уделяется реликтам былых веков.

– Он собирается делать список всех предметов в этой комнате? – обратился я к Паркинсону.

Тот пожал плечами и ответил:

– Таков порядок. Думаю…

Но чем он думал, я так и не узнал. Из дальнего конца комнаты, где эксперт рассматривал очень красивый халат, раздался пронзительный, тонкий крик. Встревоженные, мы повернулись и увидели причину его ужаса. Этот крик не был выражением благоговейного восторга, слишком сильного волнения, чтобы переносить его молча. То был дикий крик, исполненный страха и удивления. А когда мы приблизились к нему, из горла у каждого тоже вырвались звуки изумления и ужаса. Звуки эти взлетали и разбивались о высокий потолок. Минуту мы стояли там, онемевшие, потому что поняли: то, что сказал Норман Брайди, когда мы шли с коронерского расследования на станцию, было правдой. Погребение на кладбище Кенсел-Грин являлось фарсом, а здесь перед нашими глазами лежало съежившееся, наводящее ужас тело того, кто был некогда Сэмпсоном Рубинштейном.

2

В жизни бывают случаи, когда действительность кажется до смешного невероятной. Этот случай стал одним из таких. Лицо джентльмена из Британского музея, несчастный вид Филпоттса, который был искренне привязан к покойному, контраст между выражением его лица и внешностью франта прошлых времен, негромкие слова Паркинсона: «Тогда кого же мы похоронили на Кенсел-Грин?» – ощущение напряженности составляло столь нелепый фон отвратительным останкам, с каких мы не сводили глаз, что я ощутил истерическое желание захихикать. Эксперт напыжился и вскинул голову, отказавшись делать вид, будто привык находить в пустых домах полуразложившиеся трупы в бесценных китайских халатах. Филпоттс прикрыл ладонью глаза.

– Нужно вызвать полицию, – пробормотал он. – Господи, это убийство – или, возможно, убийство.

Его привычная осторожность дала себя знать даже в такую минуту, и это тоже казалось нелепым.

Паркинсон проявил свои бесценные качества секретаря и помощника, снова закрыв обесцвеченное лицо полой халата и сказав:

– Думаю, нам лучше отсюда уйти. Черт возьми, как теперь определить причину смерти?

3

Это было самое настоящее убийство. Рубинштейна закололи тонким ножом или кинжалом – в застекленных ящиках их было достаточно. Лезвие с силой всадили ему в бок, и хотя ткань была обесцвеченной, гнилой – право, находка выглядела настолько отвратительной, что даже то тело из моря вызывало меньше омерзения – неровные края раны были еще различимы. Полицейский врач предположил, что смерть наступила почти мгновенно, и было невероятно, чтобы Рубинштейн с такой раной оставался в сознании. Паркинсон, осмотрев коллекцию, заявил, что все ножи на месте, и при самом тщательном исследовании ни на одном лезвии следов крови не обнаружено.

– Убийца вытер нож об одежду жертвы, – произнес Берджесс. – Вот это наверняка след крови. И все-таки нужно произвести анализ. Эта задержка очень затруднит работу полиции.

До тех пор полицейские не причиняли мне особых неудобств, но теперь каждому из нас требовалось отчитаться подробно о своих передвижениях в тот роковой вечер. Вспомнить последовательность событий было трудно, определить их точное время почти невозможно, но мы старались. Мне казалось, что полицейские окажутся очень умными, если немедленно найдут преступника. Все нити наверняка были уничтожены, и никто в здравом уме не показал бы в суде под присягой, что помнит ту или иную подробность, имевшую место полтора месяца назад.

Мы провели – скорее потратили – много времени, пытаясь воссоздать обстоятельства этого убийства. По словам Фэнни, она простилась с Рубинштейном в половине седьмого. Мы полагали, что он вернется в семь или чуть позже. Примерно в десять минут восьмого игра в бридж закончилась, участники игры разошлись и собрались снова примерно в восемь часов. Тогда казалось, что Рубинштейн встретил свою смерть в этот промежуток времени. Он мог вернуться почти неслышно. Когда он впервые поехал в Плендерс, Лал развлекалась вовсю, и всякий раз, выходя из библиотеки, бедняга оказывался в компании ее приятельниц. В характере Рубинштейна была аскетическая черта; он искренне хотел избавиться от роскоши и суеты, а подобная возможность имелась у него только в Плендерс. Лал была привлекательной, но глуповатой. Одиночества она не любила, видела в нем хандру и либо устраивала истерику, либо из кожи лезла, уговаривая Сэмми «быть ласковым». Бедный Рубинштейн, очевидно, он иногда завидовал тибетским монахам и их суровому уединению. В Плендерс он держал минимум слуг и, когда мог, ездил туда один. Но поскольку ему это позволялось нечасто, он сделал для себя потайной вход и выход, открыв древнюю дверь в боковой стене дома, ведущую в узкий коридор, откуда узкая лестница тянулась в галерею. Распорядился сделать вторую дверь в стене библиотеки, чтобы иметь возможность без помех входить в дом и выходить из него, подниматься в галерею и в свою комнату. Видимо, в последний вечер своей жизни он тайком вошел в эту потайную дверь, ключи от которой были только у него, и поднялся по лестнице либо в свою комнату, маленькую и холодную, как тюремная камера – резко отличавшуюся от комнаты Лал, огромной, с паровым отоплением, роскошной и утепленной, с многочисленными подушками и коврами – или, что вероятнее, прямо на галерею. Когда Рубинштейн находился в неладах с окружающим миром, то приходить в себя, проводя безмолвные часы среди своих особых богов, предпочитал там. У человека это первобытный инстинкт, его обнаруживаешь на протяжении всей истории у святых и художников. Здесь, наверное, убийца и нашел его. Первую загадку, с которой сталкивался каждый, представлял собой мотив. С какой стати кому-то убивать Рубинштейна? Причиной могла стать внезапная ссора, ревность или взаимные обвинения. Никто, кроме убийцы, этого не знал. Можно было лишь строить предположения. Требовалось проанализировать поведение всех обитателей дома, чтобы сделать выводы для установления личности преступника.

Полицейские не делились с нами информацией. Думаю, это расследование стояло у них костью в горле. Берджесс проверял и перепроверял все наши неуверенные показания.

– Черт возьми, – воскликнул я, – нельзя ожидать, чтобы мы помнили все с точностью до минуты и секунды!

– Кто-то один по крайней мере помнит, – угрюмо заметил один из полицейских, – он-то мне и нужен.

– У вас нет никаких улик? – спросил я.

Он посмотрел на меня с подозрением:

– Интересуетесь, да?

– Конечно, интересуюсь! – запальчиво подтвердил я. – Меня или любого из моих друзей могут обвинить в любую минуту. Думаю, мы имеем право знать кое-что.

– Продолжайте, – усмехнулся Берджесс. – Теперь произнесите расхожую фразу о невиновном человеке, не понимающем, как он может быть объектом подозрения полиции.

– О, я не сомневаюсь, что все мы находимся под подозрением, – резко заметил я. – Только, полагаю, нам следует знать, какую линию вы разрабатываете.

– Хорошо, – неожиданно произнес Берджесс, внимательно посмотрев на меня. – Вы видели когда-нибудь голову, на которой росла эта штука? – Он разжал руку и показал мне длинный рыжий волос.

Я взглянул на эту улику.

– Нет, насколько мне известно, таких не было ни у кого из находившихся в доме.

– Может, и не было, – согласился он. – Но если тут замешан посторонний человек, то его впустил кто-то, знающий расположение дома, скорее всего живущий здесь. А теперь – что скажете об этом?

Он показал мне вторую улику, и голова у меня закружилась. Это была деревянная зеленая пуговица своеобразной формы. Одна из тех, что были на зеленом пальто Фэнни, когда она покидала Плендерс воскресным вечером шестого января. К счастью, жизненный опыт дал мне немало возможностей обрести важнейшую добродетель, известную как сохранение лица. Я даже не моргнул глазом.

– О ней? – недоуменно спросил я. – Вроде бы я не видел таких.

– Не очень наблюдательны, да? – весело откликнулся Берджесс. – К счастью, у меня есть другие свидетели. По меньшей мере четверо готовы присягнуть, что это пуговица с зеленого пальто, в котором была мисс Прайс в тот вечер, когда покинула дом. Нашли мы ее в руке покойного.

– Даже если так, у мисс Прайс нет монополии на подобные пуговицы! – воскликнул я, но, видит Бог, уверенности у меня почти не было.

– Мы это знаем. – Голос Берджесса звучал сурово. – И не собираемся делать опрометчивых шагов. Мы лишь хотим найти обладательницу этой пуговицы.

Полицейские справились с этой задачей, поскольку через тридцать шесть часов арестовали Фэнни Прайс как причастную к убийству Сэмпсона Рубинштейна.

Глава девятая

У Фокси было правило – всегда подозревай всех.

«Лавка древностей»

Я не поддался первому порыву – мчаться в тюрьму, где сидела Фэнни, предлагать помощь и яростно возмущаться ее положением. Знал, что впечатления на нее это не произведет, она даже в таких обстоятельствах не потеряет головы. Фэнни привели к судье, официально обвинили в преступлении, а она в своей спокойной деловой манере заявила, что невиновна, но сохраняет за собой право на защиту. Узнав об этом, я сразу отправился к своему другу Артуру Круку, адвокату с толстым брюхом, большим круглым лицом и хитрыми глазами. У него была похожая на крепость контора – но конторой он ее не называл, хоть она находилась в Темпле. Крук страдал подагрой и вынужден был ходить с тростью. Язык у него был язвительный, но голос бархатный.

– Кертис? – произнес он. – С чем пожаловал? Если с шантажом, то не трать ни пенни. Отправляйся в полицию. На кой черт мы ее содержим?

– Тут не шантаж, – сказал я, – а убийство.

– Не употребляй этого слова, – произнес Крук. – Несчастный случай, если угодно. Смерть, если необходимо. Только не убийство. Оно карается виселицей.

– Именно этого я и боюсь.

Крук поднял большие веснушчатые руки и плотно обхватил толстую шею, будто воротником.

– Ощущение не из приятных, – заметил он. – Оно тебе не понравится, Кертис. В действительности оно может длиться недолго, но в воображении не прекращается.

– Я беспокоюсь не о своей шее, – объяснил я. – О женщине.

На его лице отразилось сомнение.

– Не люблю я эти женские дела. Кто она?

– Ее арестовали за убийство Рубинштейна.

– Дерзкая особа, – усмехнулся Крук. – Какое отношение она имеет к тебе?

– Если она выпутается из этого дела, то, надеюсь, выйдет за меня замуж.

Он покачал головой.

– Мой дорогой мальчик, не надо жениться на таких!

– В конечном счете это дешевле, – цинично заметил я.

– Тебе виднее. Ладно, продолжим. Ты считаешь, что она невиновата? Или знаешь, что она совершила это убийство, и хочешь выручить ее из беды?

– Я уверен, что она не убивала его, – заявил я. – С какой стати?

– Об этом спроси у полицейских. Кстати, какая у них версия?

– Думаю, полицейские будут утверждать, что у них была интрижка.

– А она была? – спросил Крук, обрезав кончик сигары.

– Фэнни говорит, что нет. Мол, Рубинштейн один из немногих мужчин, никогда не хотевших заняться с ней любовью.

– Если она мой клиент, то, надеюсь, в суде этого не скажет. Это весьма опасное признание. Сразу же предоставляет мотив. По общественному мнению ничего, как тебе известно, не стоящему, ничто так не оскорбляет женщину, как невнимание. Что она представляет собой?

Я пытался объяснить ему, но через минуту он велел мне замолчать.

– Ты не безучастный свидетель, – сказал Крук. – Что думает о ней жена Рубинштейна?

– Она будет цитировать тебе фразы из Ветхого Завета.

– И возможно, это подтвердится. Ладно, ладно. Не спорь. Я должен сам повидать эту женщину и составить мнение о ней. Что-нибудь пропало? Деньги, например?

– Насколько мне известно, нет. Я, разумеется, не полицейский.

Потом он спросил меня, встречался ли я с Фэнни после ареста.

– Нет, – ответил я. – Вряд ли я был бы persona grata [4] в тюрьме. Слава Богу, волосы у меня не рыжие, иначе бы меня могли посадить в соседнюю камеру как сообщника.

– Даже тебе, – строго заметил Крук, – следует по-мнить, что в этой стране, служащей для всего мира символом нравственности, мы не сажаем в соседние камеры мужчин и женщин. С какой стати полицейские ополчились на тебя?

– Потому, что с их нынешним вердиктом я не согласен.

– Можешь предложить альтернативу?

– По-моему, в доме было с полдюжины людей, имевших для убийства более сильные мотивы, чем Фэнни. Мы все видели, как она уходила, и раз шесть слышали ее вполне убедительный рассказ о своих передвижениях. Я думал, ты мог бы поехать, повидаться с ней.

Крук пыхнул сигарой.

– Мне нет смысла туда ехать, пока не наведу справки, не ознакомлюсь с положением дел. Дай мне сутки. Возле дома не видели никаких подозрительных незнакомцев?

– В тот вечер поблизости проехали две машины. Туман был такой густой, что человек мог бы подойти к парадной двери незаметно.

– И ему было бы еще проще подойти к боковой двери, куда его впустил бы сообщник. Как твоя прелестная Фэнни объясняет ту пуговицу?

– Она говорит, что объяснить не может. По моей версии, это часть подстроенного дела.

– На ней было это пальто, когда она уходила?

– Да.

– И она больше не вернулась в Плендерс?

– Нет.

– Во время коронерского дознания на ней было это пальто?

– Нет, меховая шуба.

– Куда же делось зеленое пальто?

– Придется тебе спросить у нее.

– Ей будет достаточно объяснить, каким образом эта пуговица оказалась в руке у покойного, если она не возвращалась в Китайскую комнату после того, как вышла из парадной двери. Как-никак, дом до следующего дня был закрыт. – Крук задумался. – Вот еще одно соображение. Знаешь, не следует отбрасывать версию полицейских. Может, Фэнни виновна в том смысле, что знала об убийстве Рубинштейна, что являлась невольной в нем соучастницей. Полиция, очевидно, утверждает, что Рубинштейн не ездил в Кингс-Бенион. Он вышел из машины и вернулся в дом через боковую дверь. Судя по тому, что я слышал, этого не мог видеть никто. Вероятно, он поднялся в Китайскую комнату, где его и убили. Может, обнаружил, что кто-то покушается на его сокровища…

– Нет, – возразил я. – Ключи были только у него, уходя из галереи, он всегда запирал ее. Без него туда ни-кто не входил, а выходил оттуда он всегда последним. Да и на днях, когда мы поднялись туда, пришлось ждать слесаря, чтобы тот отпер дверь.

– Двери не единственные входы в комнату, – заметил Крук. – Там нет окон?

– Есть высокие, от пола до потолка, выходящие в сад.

– Думаю, ловкий человек мог бы влезть в них. Как они запираются?

– На замок с внутренней стороны, – угрюмо ответил я. – Открыть их снаружи невозможно.

– А стекла? Бывали случаи, когда их вынимали.

– Сколько на это ушло бы времени?

– Время тут значения не имеет. Этот человек знал, что ночь туманная, его невозможно увидеть, ему никто не помешает – разве что сам Рубинштейн. Войти туда не мог больше никто.

– Да, – вынужден был признать я. – И проникнуть в сад нетрудно.

– Мог бы человек подняться к этим окнам?

– Галерея находится над верандой. По этим столбам мог бы взобраться ребенок. С веранды есть вход в бильярдную, но, как я случайно обратил внимание в тот вечер, там темные шторы и очень толстые портьеры, которые отодвигают утром. Вряд ли в бильярдной был слышен какой-то звук.

– В таком случае вот одна линия защиты. Преступник влезает в галерею с целью поживиться вещами, которые наверняка сможет продать – думаю, не в этой стране – но Англия не весь мир, несмотря на то что нам преподавали в Итоне лет тридцать назад. Его застает Рубинштейн, естественно, намеренный поднять тревогу. Преступник наносит удар ножом, например, с целью самозащиты, а твоя молодая женщина, устав ждать и понимая, что не успевает на поезд, взбегает по лестнице, врывается в галерею и обнаруживает убитого Рубинштейна и стоящего над ним убийцу.

– Почему она не поднимает тревоги?

– Поднял бы ты тревогу, когда в грудь тебе упирается нож? Она совершенно беспомощна. Вынуждена либо согласиться на условия убийцы, либо тоже стать трупом. Преступник в полной безопасности. Никто не знает его личности, никто не знает, что он находился в том доме, он может уйти тем же путем, что вошел, через окно, или выскользнуть через заднюю дверь. Скорее всего он вылезает через окно.

– И Фэнни выходит в дверь, направляется к машине, прихватив с собой обувь – в этот час никто из слуг не может ее увидеть, – спускает машину с обрыва и идет пешком в Кингс-Бенион?

– Какое там расстояние? Может она успеть к следующему поезду?

– Вполне. Конечно, Фэнни могли принудить поступить так, но не думаю, чтобы она стала молчать об этом.

– Не будь дураком, – грубо сказал Крук. – Как теперь ей говорить правду? Она стала в лучшем случае недоносительницей. И какая у нее гарантия, что кто-то поверит ее словам? Этот человек скрылся, она не знает ни его имени, ни где его искать. Самая правдоподобная версия для изложения полицейским, так ведь? Они многое знают об исчезающих убийцах. Он связал ее, как курицу, и она это понимает. Проявляет здравомыслие, заявляя, что сохраняет за собой право на защиту.

– И это объяснит, почему Фэнни внезапно исчезла, – признал я. – Конечно, с ее точки зрения, чем позже будет обнаружен труп, тем лучше. Через несколько недель никто не вспомнит свои передвижения с точностью до минуты.

– Полицейские сразу прижали бы того, кто вспомнил, – кивнул Крук. – Ну вот, это одно объяснение. Существуют и другие.

– Могу их озвучить, – предложил я, поскольку по-дробно изучал эту тему. – Рубинштейна убили не в шесть часов, а между семью и восемью. Он незаметно вернулся и поставил машину на дорожке. Уинтон в тот вечер получил выходной, а он единственный, кто мог бы пойти по той дорожке. В доме находились трое слуг и Рита, горничная Лал. Рубинштейн поднимается к себе в комнату, понимает, что у него есть несколько минут, и идет, чтобы успокоиться или под влиянием настроения в Китайскую галерею. Там его обнаруживает жена и поднимает скандал из-за Фэнни. Кричит, чтобы он убирался. Рубин-штейн возмущается, Лал приходит в ярость, и заметь, в нервозном состоянии она невменяема. Вспыхивает ссора. Лал хватает кинжал и кричит: «Либо ты клянешься оставить Фэнни, либо я прикончу тебя». Понимаю, звучит мелодраматично, но ты не присутствовал при их скандалах. Лал запускала в мужа всем, что попадалось под руку, обзывала такими словечками, от которых покраснел бы древний пророк. Женщина она физически сильная, и, разумеется, ярость придала бы ей еще сил. Достаточно безумная, чтобы совершить нечто подобное, не отдавая отчета в своих действиях. Она терпеть не могла все его увлечения, ревновала его даже к Китайской галерее. Если бы вспыхнул пожар и уничтожил ее, я бы не сомневался, кто поджег пролитый струйкой бензин.

– Ей бы потребовался сообщник, – заметил Крук.

– У Лал была сообщница: горничная Рита. Она ненавидела Рубинштейна. И, что еще важнее, обожает Лал. Жителей Англии, особенно английских евреев, не считает настоящими людьми. Я могу представить ее стоящей над телом бедняги Рубинштейна, обсуждая, как от него избавиться. Уверен, что идею одеть его, словно куклу, подала она.

– Рана была заткнута ватой, – сказал Крук. – Откуда она взялась?

– Полицейские нашли рулон в комнате Рубинштейна. Это еще один довод виновности Лал. Никто из гостей не знал, где искать вату.

– Запаниковав, она могла забежать в первую попавшуюся комнату. Чью, например?

– Рубинштейна. Он спал рядом с галереей.

– С той же целью, что верный раб на пороге комнаты своего господина?

– Не думаю. Правда, Паркинсон сказал мне, что когда Рубинштейн не мог заснуть, а последние два-три года он страдал от бессонницы, то тихо входил в галерею и оставался там до утра.

– Что ж, chacun a son gout [5]. Я бы не хотел проводить так ночь. Однако речь идет не о моем трупе. Вернемся к вопросу о вате. Не бросился бы убийца машинально в ближайшую комнату?

– Скорее остановил бы кровь своим носовым платком, а потом бы сжег его, как поступают девяносто девять процентов преступников в детективных романах. Однако если преступление совершила женщина, ее платочек будет мал для этой цели.

На лице Крука появилось уважительное выражение.

– Это мысль, – произнес он, – хотя, уверен, обвинение разнесет ее в пух и прах. Но все-таки следует иметь в виду. Кто столкнул автомобиль с обрыва?

– Рита, конечно. И вот еще что. Паркинсон пошел наверх спросить Лал – это было часов в десять – не попытаться ли связаться с какой-то из больниц – думаю, больница там только одна – на случай аварии, и она сама подошла к двери своей комнаты. А Бенсон заявил потом, что Рита провела весь вечер в комнате Лал. Тогда почему она не пошла на стук Паркинсона?

– Не могу сказать. Она умеет водить машину?

– Не знаю, – пришлось признаться мне, – но выясню. У нее есть и смелость, и сила.

– Могла Рита незаметно уйти и вернуться?

– В тот вечер никто не видел ее в доме. Она ухаживала за Лал. Коридором, в который открывается потайная дверь, пользуются только слуги. Ей требовалось немного подождать, а потом выскользнуть из дома. Освещение в том коридоре скверное, дверь открывается бесшумно, поэтому никто не знает, когда Рубинштейн вышел. Из-за жены ему приходилось часто ходить этим путем. Тем вечером по ту сторону дома никого не было; было бы легко завести мотор машины и уехать. Рита сильна, как лошадь. Нравственность у нее примерно такая же, как у кота. Если б ее увидели крадущейся в темноте, никто не придал бы этому значения. Если бы ее туфли утром оказались в засохшей грязи, никто не удивился бы. Думаю, они чаще бывают грязными, чем чистыми. Она могла войти в боковую дверь и направиться прямо в комнату Лал, не приближаясь к главной части дома. Если бы Рита встретила кого-нибудь, то объяснила бы, что подходила к воротам посмотреть, не едет ли Рубинштейн.

– Правдоподобно, – согласился Крук. – Думаю, ты понимаешь, что нравственные качества Риты сомнительные. Если ее тогда видели выходящей поздно вечером, она вполне может сказать, будто встречалась с любовником. И ей не составит труда представить любовника, если понадобится. Будь она из тех женщин, кто боится тумана, ее выход в туман помог бы нам гораздо больше.

– Будь она такой, то Лал бы ее не держала, или она бы не оставалась с Лал, и ей явно не хватило бы смелости вести машину к Черному Джеку. Все знают, что это опасно.

– Я не говорю, что это объяснение не является возможным, – произнес Крук. – Но не знаю, что решит полиция.

– Вот тебе еще одно объяснение: Рубинштейн вернулся, зашел в галерею, Паркинсон увидел его там и убил.

– Зачем?

– Потому что Паркинсон совершал махинации с его счетами – подделывал его подпись на чеках, – завел интрижку с Лал – не знаю. Рубинштейн прознал об этом, и любой поступок из этих трех он бы не простил. Кстати, Филпоттс подскажет нам. Паркинсон знал бы, где искать вату; ему бы пришла мысль обрядить тело в халат; в тот вечер у него была возможность отвести автомобиль в безопасное место, когда он подходил к воротам и разговаривал с заблудившимся автомобилистом-американцем; он мог спустить машину с обрыва среди ночи, выйдя в незапирающуюся боковую дверь. Рубинштейн мог возвращаться в позднее время и не хотел будить весь дом. Паркинсон человек бедный и весьма честолюбивый.

– Он счел нужным оставаться в этой стране, пока труп не обнаружат.

– Блеф, чистейший блеф. Можно откровенно блефовать, как только вздумается, и в половине случаев быть правым.

– А внезапный религиозный пыл миссис Рубин-штейн? Тебе он не кажется подозрительным?

– Нет. Лал из тех женщин, которые рады были бы встать на рыночной площади и каяться в грехах. Однако если Паркинсон тебя не устраивает, то что скажешь о Грэме? Он безумно завидует коллекции Рубинштейна.

– Он прокрался в Китайскую комнату и заколол Рубинштейна… Зачем?

– Ради возможности выкупить эти вещи за десятую часть номинальной стоимости и сколотить огромное состояние. Разумеется, я ничего не утверждаю, но если бы Грэм увидел, как Рубинштейн радуется и, вероятно, дразнит его… Произошла бы ссора. Рубинштейн несколько лет пытался откупить у него Фэнни, но ни он, ни она не поддались. Да, вражда между ними существовала. Вопрос в том, если Грэм виновен, кто его сообщник?

– Твоя распрекрасная мисс Прайс, – усмехнулся Крук.

– В этом деле ты упускаешь один момент, – заметил я. – Как Грэм проник в галерею? Я не представляю его влезающим по столбу веранды.

– Значит, Грэм, видимо, исключается.

Я нахмурился.

– Кто бы ни был в этом замешан, я утверждаю, что действовали там двое. Если в окно влез незнакомец, значит, кто-то отпер окно изнутри. Полиция сумеет выяснить, кто именно.

– Она не станет этим заниматься, – возразил Крук. – У полицейских своя версия. Твоя Фэнни побудила старого Рубинштейна подняться в Китайскую комнату, двинулась следом за ним, завладела его вниманием, ее сообщник вошел и совершил убийство. Между прочим, чем она объясняет свой отъезд в такой вечер, когда у водителя был выходной? Кстати, она знала об этом?

– Думаю, да, – вынужден был признать я. – Лал что-то сказала об этом еще днем. Фэнни, кажется, была там.

– Еще один довод в пользу полицейской версии. В конце концов, не очень разумно ехать в такой вечер с хозяином дома, заведомо скверным водителем, если нет какой-либо важной причины. Как Фэнни объясняет свой отъезд?

– Говорит, ей позвонили по телефону.

– Из Лондона? Полиция это проверит.

– О, я не верил ей с самого начала. Дело в том, что… – я заколебался, – она хотела скрыться от человека, находившегося в доме.

– Это ей ничего не даст, – усмехнулся Крук. – Обвинение будет доказывать, что она могла уехать рано утром и лечь в постель, сославшись на головную боль, если ей так не хотелось видеть того человека. Но я подозреваю, что лежать в постели в восемь часов не слишком приятно этой молодой женщине. Насколько я понимаю, ее единственная надежда – доказать, что в девять часов воскресного вечера она находилась в городе. Это решит исход дела, потому что Фэнни не могла участвовать в убийстве Соломона и успеть на поезд в шесть двадцать восемь. В противном случае да поможет ей небо!

– Через тебя, – угрюмо напомнил я.

– «Пути Господни неисповедимы» – так мы пели в воскресной школе. А что говорит она сама?

Не знаю, но уверен, и она ничего не может доказать.

– Ты проанализировал почти все, – одобрительно произнес Крук. – Но кое-что упустил. Рыжий волос. Водитель, случайно, не рыжий?

– Темноволосый, как итальянец. Кроме того, на Рубинштейне было запахивающееся пальто. В машине этот волос не пристал бы к нему.

– Значит, проблема с волосом зашла в тупик. Нужно вернуться к твоему таинственному незнакомцу. Надеюсь, ты выяснишь, кто он. А пуговица? Это очень важно.

– Вероятно, она оторвалась в автомобиле. Рубин-штейн нашел ее и вошел в галерею, держа в руке, – неуверенно предположил я.

Крук подался вперед и похлопал меня по плечу.

– Твои чувства делают тебе честь, мой дорогой, – сказал он, – только не говори в суде подобной ерунды. Вспомни, пуговица была оторвана «с мясом». Нет, я предпочитаю нашу изначальную версию, как ни трудно будет найти этого человека. Необходимо тщательно осмотреть столбы веранды и рамы окон, хотя после таких дождей вряд ли что-либо обнаружим. На следы ног, естественно, нет никакой надежды, но толку от них было бы мало. Теперь умный преступник не идет на дело в собственной обуви. Он надевает веревочные шлепанцы или покупает примечательные ботинки, следы которых бросаются в глаза, и, как только выполнит свою задачу, избавляется от них.

– Нужно обойти соседей. Выяснить, не видел ли кто поблизости рыжеволосого мужчину.

– Если хочешь, побеседуй с ними. Но имей в виду, что это сделают полицейские. Никогда не берись за работу, которую может выполнить специалист. Во всяком случае, они скорее раздобудут факты.

– А если я найду того человека?

– Они предположат, что ты его выдумал. Однако желаю удачи. Я поработаю день над этим делом, а потом мы с тобой отправимся повидать эту молодую леди.

Глава десятая

Сначала раздобудь факты, а потом искажай их, как угодно.

М. Твен

Крук оказался прав. В результате своего визита я не узнал ничего нового, хотя сначала подумал, что мне улыбнулась удача. Я зашел в пивную и спросил, не видел ли кто рыжеволосого мужчину, который предположительно прикончил еврея. Происходило это в Кингс-Бенион, где у меня нет знакомых, и я не боялся, что меня могут узнать. Правда, я оставался там на время дознания, но жил не в этой гостинице, а один человек внешне мало чем отличается от другого. Зато о рыжих мужчинах они знали много. Несколько рыжеволосых жили поблизости, а когда люди узнали об убийстве, те перестали заходить в «Карету и упряжку». Признанный местный остряк вставал, указывал пивной кружкой на рыжего и громко спрашивал: «Как, тебя еще не забрали?», а другой шутник торжественно подносил ко рту оловянную кружку и говорил: «Это пиво находится там, где по справедливости место тебе, Генри Фостер, за крепкими стенами». Бедняга Фостер густо краснел, потому что действительно был на подозрении несколько дней, после того как стало известно, что его видели у того дома незадолго до убийства Рубинштейна. Но в конце концов он сконфуженно признался, что его привлекала Рита, ради встреч с ней научился лгать и обманывать свою крикливую черноволосую жену. Рита на допросе, не стесняясь, подтвердила его показания. Фостер был у нее одним из многих. То, что у него есть семья и маленькие дети, которых ему приходится кормить на скромную зарплату сельскохозяйственного рабочего, ее ничуть не заботило. Там у нее было много кавалеров, но все остальные, потирая потные руки, благодарили богов, что волосы у них не рыжие.

Крук предупредил меня, что бессмысленно запрашивать разрешение осмотреть Плендерс снаружи или внутри. Для этого он найдет частного детектива – и рекомендовал одного из них по фамилии Маркс. Но прежде всего он хотел выслушать версию Фэнни.

Мы встретились неподалеку от тюрьмы в Робертстауне, где Фэнни содержали до суда, и по пути Крук интересовался, можно ли устроить ей перевод в Центральный уголовный суд, если дело зайдет так далеко.

– Скорее всего власти предержащие сочтут, что у нас недостаточно оснований, и, пожалуй, так оно и есть. Но мне нужен Центральный суд. Я спас там немало убийц. Тамошняя атмосфера меня устраивает, – беспечно сказал он.

– Кого ты думаешь пригласить на роль главного адвоката? – спросил я. – Полагаю, обвинителями будут Рубенс или О’Мэлли.

– И хочешь для защиты кого-нибудь того же калибра? Знаешь, это будет стоить немалых денег. Если на то пошло, я и сам чертовски дорогой.

– А какие у тебя первые впечатления от данного дела?

– Пока никаких. Подожди, пока я не увижусь с этой женщиной. Все будет зависеть от ее показаний. Учти, я думаю, что она может быть вовлеченной – преступно вовлеченной в дело. По опыту знаю, что женщины такого типа почти всегда ненадежны.

– Нельзя так говорить, пока ты не познакомился с ней, – заявил я.

– И вот еще что – скрывай от суда свою заинтересованность. Кто ты? Просто гость в том доме. Имей это в виду.

– Можешь на меня положиться.

После окончания школы я побывал в стольких дипломатических затруднениях, говорил столько потрясающей лжи, выпутывался из стольких компрометирующих ситуаций, что возмутился его предположением, будто могу сдуру испортить все дело.

– Как долго ты ее знаешь? Четыре месяца? Срок небольшой. Кстати, между нами, на тот случай, если тебя спросят – какие у вас отношения?

– Насколько это касается меня, она кандидатка в весталки.

Крук усмехнулся.

– Мой друг, у тебя есть истинно поэтическая жилка, – заметил он. – Однако чья это заслуга? Ну вот мы и пришли.

Фэнни, как всегда, выглядела одетой с иголочки: в черном платье, с прической. Я представил ей Крука, и она протянула ему руку для пожатия.

– Рада вас видеть, – сказала она. – Мне нужен профессиональный совет.

– Раньше прийти не мог, – непринужденно произнес Крук. – Нужно было ознакомиться с версией полиции. Бессмысленно тратить время на пустые разговоры, пока я не узнал, от чего нам защищаться. А теперь, дорогая моя, давайте выслушаем вашу версию. Скажу сразу, я знаю, какие показания вы дали полиции. Хотите что-нибудь добавить или убрать?

– Нет, – спокойно ответила Фэнни. – Там все правда.

– Все, что там содержится, – кивнул Крук. – Но вы уверены, что ничто больше не может нам помочь?

– Нет.

– В таком случае давайте заполним несколько пробелов, – вкрадчиво проговорил Крук. – Начнем с письма, которое вы написали Брайди. Что там было такое, о чем он не мог сразу сказать?

– Он не мог сказать о том, чего там не было, и это ни в кой мере не могло пролить свет на данную загадку. Это было личное письмо.

– Брайди помог бы установить истину.

– Хорошо. – Смутить Фэнни было очень трудно. – Он предложил мне выйти за него замуж. Саймон это знает. – Она бросила на меня взгляд. – Я не могла. Во-первых, у нас не получилось бы семьи, во-вторых, я не та женщина, на какой ему следует жениться. Я слишком… опытна. Не знаю, многое ли из моей прошлой жизни всплывет в суде, но если все, что происходило со мной с шестнадцатилетнего возраста, станет известно, то заранее повешусь. Я пробивала себе путь в жизни четырнадцать лет, с тех пор как мне осточертело подавать мороженое с содовой первокурсникам из Принстона. Вела нелегкую жизнь и добивалась своего. Нужно сразу же ставить себе цель. Я стремилась к обеспеченности – да, Саймон, это так, и тот, кто начинал, как я, делал бы то же самое, если он не слабоумный. Ты, – она повернулась ко мне, – однажды назвал меня авантюристкой.

– Не нужно рассказывать это в суде, – заметил Крук. – Ну и что? Вы думали, этот молодой человек – как его фамилия? Брайди? – рыцарь Галахад?

– Дело не в этом. Важно было то, что я хотела бы выйти за него замуж – и, естественно, не могла. Написала ему письмо, изложила свою историю – разумеется, в смягченном виде – и отправила. Мне следовало скрыться к тому времени, когда он его получит, я считала, что это важно.

Она вела свой рассказ, не пытаясь ничего объяснять, и мы принимали его за чистую монету. Но я видел, что Круку не нравится эта история.

– Конечно, существовала вероятность, что он больше не захочет вас видеть, – грубовато сказал Крук, – и это было бы мучительно. Я знаю, каково сидеть, глядя в окно, и чувствовать, что уши у тебя вырастают такими длинными, как нос у принцессы в сказке, прислушиваться, не раздадутся ли шаги почтальона, а затем обнаружить, что в почтовом ящике опять реклама.

Фэнни слабо улыбнулась.

– Да. Вы не нуждаетесь в моих объяснениях. А потом существует еще Роуз Пейджет. Она действительно любит Брайди, стала бы для него хорошей женой. Право, во взглядах Нормана есть нечто восточное. Ему нужна не жена-товарищ, а просто женщина. Понимаете, что я имею в виду? Роуз это вполне устроило бы. И я решила уехать. В Париже у меня есть друзья, я нашла бы там работу. День-ги можно занять где угодно. Нового адреса я не оставляла, не хотела, чтобы мисс Верити писала мне о том, кто звонил, а кто нет. Не желала знать, насколько заинтересован Норман и заинтересован ли вообще. Полицейским я сказала правду, что заболела пневмонией, это не входило в мои планы, я лежала, ничего не зная о Сэмми, пока Дорис не сообщила мне.

– У вас, конечно, есть доказательства?

– Да, в полиции.

– Они должны будут предоставить его в суде. Теперь расскажите, что произошло тем вечером, когда вы и Рубинштейн вышли из дома.

– Мы помчались в Кингс-Бенион. Боялись опоздать к поезду. Сэмми был багровым от ярости; в таком состоянии ему не следовало садиться за руль. Я постоянно дер-жалась за ручку дверцы, чтобы выскочить в случае опасности. Он отчаянно гнал машину. Мы не обменялись и десятком слов. Сэмми только спросил, не боюсь ли я езды по Черному Джеку. В хорошую погоду так можно сэкономить целых десять минут, а я не хотела оказаться в Кингс-Бенион в шесть тридцать пять и полтора часа дожидаться следующего поезда в обществе одного Сэмми. Но все-таки предпочла этот вариант насильственной смерти в той же компании. Сэмми не стал спорить. Сказал: «Думаю, там очень опасно в такую погоду», – и мы понеслись дальше. Может, нам встретилось несколько автомобилей, но я их не заметила. Помните того водителя, который спросил у своего друга, мимо какого кладбища они проезжают, там было много памятников, и услышал в ответ, что это каменные столбы с указанием расстояния в милях? Мне вспомнилась эта история. Когда мы въехали в Кингс-Бенион, произошла небольшая авария, и рыночная площадь была закрыта. Станция находится прямо за ней. Я сказала Сэмми, чтобы он не беспокоился обо мне, и выскочила из машины. На поезд едва успела. В такую туманную погоду пассажиров было меньше, чем обычно; в моем вагоне сидели две женщины и мужчина в шляпе-котелке. Я не смогу узнать никого из них, и, уверена, они не узнают меня. Мы сидели по углам, одна женщина подняла ноги на сиденье; но в суде об этом не рассказывают. На вокзал поезд пришел с опозданием. Мы должны были прибыть туда в восемь двадцать, а прибыли около девяти. Мне очень хотелось есть, а в квартире у меня не было никакой еды. Я зашла в закусочную «Парнас» и там поела. Об этом тоже сообщила полицейским. Они спросили, помню ли, в каком из двух залов я сидела. Я ответила – в переднем. Там было много посетителей. За столиком я сидела одна. Заказала шотландского вальдшнепа и кружку светлого пива. Как выглядел официант, не обратила внимания. И не замечала времени.

– Полицейские ожидали всех этих подробностей?

– Очевидно. Еще их насторожило, что я, выйдя из вагона, не заметила на вокзале ничего странного. Я сказала, что вокзал выглядел как всегда темным, серым, унылым, и самые непривлекательные на свете люди встречали знакомых или ждали поездов. Берджесс уговаривал меня вспомнить какое-нибудь необычное происшествие, но я ответила, что ничего не случилось. Кстати, было там что-то?

– Кажется, один парень путешествовал с обезьянкой, зверек освободился от своей цепочки и принялся носиться по станции. Там был газетный фотограф, собралась толпа, чтобы посмотреть на это зрелище. Подобное обычно замечают, – сухо произнес Крук.

– Если бы я и увидела обезьяну, думаю, для меня она не особенно отличалась бы от прочих двуногих на вокзале в туманный воскресный вечер. Но я не видела ее. И она не могла находиться одновременно на всех четырнадцати платформах.

– К какой платформе прибыл поезд?

– Не помню. Я не обращаю внимания на номера.

– И вы отправились прямо в закусочную?

– Да. Она расположена рядом с кинотеатром.

– Тогда, наверное, вы вышли на пятнадцатую платформу?

– Вероятно, – рассеянно ответила Фэнни. – Это имеет значение?

– Это может оказаться очень важным. Не хочу создавать у вас предвзятое мнение, и не мое дело освежать вашу память, но если бы вы вспомнили, что вышли на платформу номер двенадцать, это бы нам очень помогло.

– Почему?

– Потому что поезд в шесть двадцать восемь пришел на двенадцатую платформу, а в восемь три – на пятнадцатую. Хорошо, продолжим. Выйдя из «Парнаса», вы отправились домой?

– Нет, в кинотеатр «Принц Эдуард» на Воксхолл-Бридж-роуд. Показывали фильм «Всего лишь ребенок» – очень сентиментальный. Там снималась эта восходящая звезда Топси Баррет – меня тошнит от нее. В общем, я не хотела возвращаться в квартиру. Понимала, что это невозможно, но мне казалось, что Норман может позвонить. А если не он, то другие. Поэтому оставалась в темноте. Кинотеатр – хорошее место для случайного знакомства, а в ту ночь я была бы рада любой компании, лишь бы отвлечься от мыслей о Нормане.

– Вы познакомились с кем-нибудь? – спросил Крук.

– Да. С неотесанным типом из пригорода – одним из тех, кто считает себя ловеласом, если возьмет девушку у стойки бутербродов с требухой за восемь пенсов. Он заговорил со мной, как только зажегся свет. О, это был мелкий крысенок, но что из того? Он сказал: «Как насчет того, чтобы поужинать?» Ужин в его представлении состоял из двух бутербродов с колбасой и чашки кофе. За это мне пришлось выслушивать, что он был женат, но разошелся с женой, поскольку она холодная женщина. Я долго не задерживалась. Вернулась домой до двенадцати.

– Двенадцать часов – время, не имеющее особого значения, – заметил Крук. – Если, как обвинение будет утверждать, вы выехали не в шесть двадцать восемь, а в восемь три, к двенадцати вы вполне могли быть дома. Поезд должен был прийти в десять пятьдесят, но опоздал на сорок минут. Кстати, что за паршивая станция Мидмор?

– Паршивая? – удивилась Фэнни. – Я ни разу не выходила там.

– Берджесс задавал вам этот вопрос?

– Он старался запутать меня. Потом мог бы спросить: «Если не делали там пересадку, то откуда знаете что-то о ней?»

– Могли бы ответить, что проезжали ее год назад.

– Год назад эта станция не была открыта. Она находится на одной из новых веток.

Крук кивнул.

– Так, и после того, как простились со своим другом – надеюсь, вы не сменили адреса?

Фэнни покачала головой.

– Он спросил у меня адрес, но я ответила, что утром уезжаю из города. Добиралась домой я на такси. Если бы села в автобус, он мог бы поехать со мной, а я не хотела приводить этого типа к себе в квартиру.

– Узнали бы его, увидев снова?

Фэнни хохотнула.

– Вы отличите одну вошь от другой?

Но Крук не знал, как выглядят вши. Это было заметно по выражению его лица.

– Если он прочтет это сообщение в газете, то может объявиться.

– Об осторожности можно сказать многое, – насмешливо произнесла Фэнни. – Но у него было достаточно времени это обдумать.

– Когда дело будет широко обсуждаться, заголовок в газете привлечет много свидетелей, – предупредил Крук. – На свете полно тщеславных психопатов, мечтающих об известности. Десятки мужчин, которых вы в глаза не видели, явятся показать под присягой, что в тот вечер угощали вас яичницей с беконом во всех гостиницах от «Баркли» до «Звезды» в Ист-Энде.

– На присяжных это произведет сильное впечатление, – презрительно сказала Фэнни. – Они сразу же спросят, почему свидетелю запомнился какой-то конкретный вечер? Из-за тумана? Так в январе у нас половина вечеров либо туманная, либо дождливая. И сочтут, что вы с Саймоном сунули ему пять фунтов.

– Отправляйте всех этих заявителей ко мне, – пробормотал Крук. – Я буду внимательно изучать их. Если окажется такой, что поможет нам, он заслужит свои пять фунтов. Ну как?

– Сказать вам мне больше нечего. Утром я позвонила мисс Верити и сообщила, что получила письмо. Это правда. Мне пришло письмо из Франции с предложением приехать.

– Вы его сохранили?

– Берегла до Парижа, потому что в нем был адрес, где можно дешево снять комнату. Вероятно, оно среди моих бумаг. Бумаги у меня в чемодане.

– Ты могла бы выставить свидетелем автора письма, – предложил я.

– Это далеко не так ценно, как само письмо, – возразил Крук. – Итак, это ваша версия происходящего?

– Если вы не собираетесь натаскать меня, – спокойно ответила Фэнни. – Я пока даже не знаю, в чем проблема, разумеется, кроме пуговицы.

– Давайте помогу вам. Прежде всего – авария на дороге в Кингс-Бенион, задержавшая, по вашим словам, машину Рубинштейна. Местные полицейские показали под присягой, как и очевидцы-свидетели, что авария произошла только в шесть тридцать, так что если вы сели в поезд в шесть двадцать восемь, то не могли видеть разбитого автомобиля.

– То был не автомобиль, – возразила Фэнни, – а конный фургон. Говоря об аварии, я только имею в виду, что лошадь упала. Думаю, это не так впечаляюще, как две машины, но тоже преграждает дорогу.

– Вы продумали все, так ведь? – восхищенно воскликнул Крук. Я никак не мог понять, верит он ей или нет. – Сейчас ваша главная проблема – пуговица.

– Вы же здесь как раз для этого, разве нет? Я не знаю, как это объяснить, могу заметить лишь, что такие же пуговицы есть у других людей.

– К сожалению, тогда в доме больше не было никого с такими пуговицами. При обвинении в убийстве возможность – это практически все, а мотив остается на втором месте.

– Нелогично! – горячо запротестовал я.

– Ссылаюсь на дело «Рекс против Хирн», – объяснил Крук. – Обвинитель указал присяжным: раз они пришли к твердому выводу, что миссис Хирн умышленно подсыпала яд, приведший к смерти обеих жертв, это не обязывает их сомневаться, если не удалось установить мотив. Не существует мотива, который подтверждает факт убийства. Самое неприятное, – сухо добавил он, – что эта пуговица, мисс Прайс, была обнаружена в руке Рубинштейна. Постарайтесь припомнить, все ли пуговицы были на пальто, когда вы вышли из дома?

– Полицейские расспрашивали меня об этом, – ответила Фэнни. – Все пуговицы находились на месте.

– А я помню, что наблюдал за тобой, – вставил я.

– А когда пальто оказалось в руках у полицейских, они потребовали, чтобы я объяснил, как оторвалась пуговица. Кроме того, что мы с Сэмми сцепились в машине, я ничего придумать не смогла.

– Вы заметили в тот вечер, когда вернулись в свою квартиру, что пуговица отсутствует?

– Нет, я просто сняла пальто. И не думала о нем, пока не явилась полиция. Я брала пальто на палубу, но лишь набросила его поверх дорожного костюма. И понятия не имела, что там нет одной пуговицы, пока полицейские не указали.

– Как проходил допрос?

– О! – воскликнула Фэнни. – Они делали все, что полагается. Как комические детективы на сцене. «Должен предупредить, все, что вы скажете…» Я словно смотрела пьесу. Мне никогда не верилось, что полицейские действительно такие. Они сказали, что будут рассматривать любое объяснение, какое я смогу дать, но застали меня врасплох, и я ничего не сумела придумать.

– А дальше?

– Я лишь развела руками. Что еще оставалось делать? Господи! Хоть бы мне разрешили курить.

Крук нахмурился.

– Это вам почти ничего не даст, – заметил он. – Не можете придумать что-нибудь получше?

– Я вообще ничего не могу придумать, – ответила Фэнни. – Будь у меня готовы убедительные ответы на все неожиданные вопросы, разве это не усилило бы их подозрения? Не следует объяснять все уличающие обстоятельства, это делают адвокаты, защищая тебя. Такая у них работа. Если не можете предложить никакого совета, то даете своему подзащитному хороший шанс. Он не должен ничего объяснять немедленно. А если лжете, найдется кто-то достаточно умный, чтобы уличить вас. Во всяком случае, когда на карту поставлена моя жизнь, я хочу быть защищенной от опасности.

Крук с восхищением посмотрел на нее.

– Сейчас считаете себя защищенной?

– Когда мне нужно платье, я не покупаю выкройку за шесть пенсов, потом кладу ткань на пол, вырезаю по краям, затем сшиваю и надеюсь, что оно будет выглядеть как от Виктора Штибеля. Я иду к портному и делаю заказ. Здесь то же самое.

– Только идете к портному со своим материалом, – заметил Крук.

– Я рассказала вам обо всем, – произнесла Фэнни.

Я понимал, что Крук не знает, верить ей или нет.

– Из этого выйдет лишь купальник, притом укороченный, – предупредил он, – если мы не сможем найти еще материала. Что скажете о письме Брайди, которое писали в поезде? Почему отправили его только в двенадцатом часу, если приехали в город в девять?

– Потому что не хотела, чтобы Норман получил его, пока я не покину страну. Он не должен был получить его до полудня, а я собиралась успеть на согласованный с пароходным расписанием поезд в одиннадцать с минутами.

– Это похоже на игру моего детства: мы ходим, ходим, ходим вокруг тутового дерева и никуда не приходим. У вас есть ответы на все, и ни с одним из ответов мы не продвигаемся ни на шаг. Но если вы собирались ехать в Париж, почему вспомнили о письме в понедельник утром?

– Я получила письмо в понедельник утром.

– Но не оно подвигло вас уехать.

– В нем был адрес, где можно остановиться.

– Что содержалось в письме? То есть можно убедить присяжных, что оно представляло собой соблазн?

– Я сказала вам, что, кажется, не уничтожила письмо. Там говорилось: «Если у тебя нет ничего особенного в твоем городе, почему не приехать в наш? Тут всегда есть шанс подзаработать».

– И все?

– Почти все, что я помню.

– Не особенно настойчивое приглашение?

– Дорис не настаивает. Просто сообщает что-нибудь, а ты поступай как хочешь.

– Что значит «подзаработать»?

– На стороне, – объяснила Фэнни, но ни Крук, ни я ничего не поняли. – В Лондоне можно заработать те же деньги, что и в Париже, – продолжила она, – только там зарабатываешь их элегантнее.

Крук махнул рукой.

– Не имеет никакого отношения к нашему делу, – заметил он. – В общем, вы признаете, что все равно собирались за границу. Для присяжных это прозвучит не очень убедительно.

– Присяжные станут утверждать, что будь у меня совесть чиста, я бы с места не двинулась, – возразила Фэнни. – Внезапный отъезд – признание вины.

– Разумеется, – кивнул Крук. – Только не думайте, что они сочтут, будто у вас достаточно ума, чтобы сознавать это.

– Не будь у меня ума, как бы я дожила до тридцати лет? – усмехнулась Фэнни.

– Задайте этот вопрос присяжным, – сердито сказал Крук, недовольный, что с ним обращаются как с недоумком. – Ответ их не затруднит.

– Ну и ладно. – Фэнни была благодушной, как всегда. – Судить меня станут за нарушение только шестой заповеди.

– Помните это, и помните еще, что окажетесь не в исповедальне, а на скамье подсудимых. Вам следует взывать к сердцам присяжных, а не к их разуму. Нужно добиться, чтобы они сказали: «Такая женщина не могла убить Рубинштейна». Вот ваша задача.

Фэнни покачала головой.

– Моя задача отвечать на вопросы. Вызволить меня – работа моего адвоката.

– Знаете, – заметил Крук, – этот адвокат, кто бы он ни был, вполне заслужит свой гонорар. Теперь слушайте. Вы изложили одну версию, полицейские будут излагать другую. Я предлагаю третью.

И с множеством подробностей выдвинул тот вариант, что ранее озвучил мне: Фэнни стала невольной сообщницей преступления.

Она покачала головой.

– Я могу солгать так, что мне поверят, – заявила она. – Но не хочу лгать на протяжении четырех-пяти дней, когда никто не будет подсказывать мне ответы, если меня прижмут. Никогда не знаешь, какую новую каверзу они могут устроить, и у меня не может быть заготовленных объяснений. Лучше стану держаться тех фактов, которые знаю. Это не так сбивает с толку.

– Как хотите, – сказал Крук, слегка раздраженный. – Я здесь лишь для того, чтобы получать указания. Я не могу написать для вас все ответы, чтобы вы заучили их наизусть. Но надеюсь спасти вас от петли, если удастся.

– Ясно, – кивнула Фэнни. – Но вряд ли я помогу себе, представляясь сообщницей человека, которого не могу или не желаю выдать. Кстати, первое или второе?

– Это будет зависеть от ваших показаний.

Крук выглядел добившимся наконец победы, но Фэнни словно не замечала этого. Она спокойно продолжила:

– Хорошо, допустим, я изложила вашу версию. Теперь слушайте версию присяжных: в смерти Сэмми нет ничего случайного. Я заманила его в машину, подготовив сцену с Лал, чтобы подозрение пало на нее. Потом напомнила ему, что он не запер галерею. Рубинштейн вернулся. Преступник поджидал его и заколол. Я поднялась следом – мы обрядили труп в халат… Как, по-вашему, какая версия будет более приемлемой? О, тут не нужно колебаться. Это одна из тех совершенно надежных ставок, где невозможно проиграть.

Крук задумчиво кивнул. Его большие, сильные пальцы поглаживали синий от бритья подбородок.

– Соображаете вы отлично, – признал он. – Только вам нужно иметь в виду, что бремя доказательств лежит на обвинении. Обвинители могут не поверить вашей версии; но я не представляю, как они сумеют опровергнуть ее…

– Не забывайте о моем сообщнике. Он может не согласиться на повешение лишь ради того, чтобы вызволить меня из тюрьмы. На сей раз это повод для торжества моралистов. Убедитесь, что ваш грех найдет вас. Если будете одеты первоклассными портными, счета которых не можете оплатить, вас может выдать даже пуговица. Если бы я покупала одежду в Кенсингтоне, в отделе уцененных товаров, меня бы никто не сумел выследить.

– Вы отвергли мои идеи, – вздохнул Крук. – Можете предложить что-нибудь новое?

– Буду держаться своей первоначальной версии. Она представляет собой часть обмана. Нет, не просите меня объяснить, как моя пуговица оказалась в руке Сэмми. Это часть вашей работы – объяснить так, чтобы меня не повесили. Это даст простор вашей фантазии. Вам просто нужно будет придумать еще одну правдоподобную версию, и присяжные оправдают меня за недостаточностью улик. Я не читаю детективов, но помешана на преступлениях.

– Если она убийца, – задумчиво сказал мне Крук, когда мы вышли из тюрьмы, – то заслуживает того, чтобы избежать наказания. Жаль, что не хочет слушать советов. Наивно полагать, будто кто-то оторвал пуговицу с ее пальто и спрятал в Китайской комнате, чтобы бросить на нее подозрение. Каков был ее мотив? Не говори, что деньги. Такая женщина может иметь много денег, не совершая ради них убийства. Я не вижу никакого просвета. Послушай, насколько хорошо ты ее знаешь? Кто из той компании имеет над ней какую-то власть?

– Я выясню, – ответил я.

– Каким образом?

– Обычным. Наводя справки.

– Для этого можно нанять частного детектива, – заметил Крук.

– У меня это получится лучше. Не думай, что я буду неловко действовать или упускать возможности. В свое время я совершил много сомнительных поступков. И к твоему сведению, служил в управлении связи – то есть фактически был шпионом во время войны.

– Действуй, – сказал Крук. – Когда выяснишь что-нибудь, дай мне знать. Думаю, – добавил он, когда мы зашли в пивную, – ты понимаешь, что наш главный враг в этом деле не полицейские, не настоящий убийца, даже не пуговица, которая потребует множества объяснений. Это сама молодая женщина. Против нее все – манеры, внешность, способ, каким она зарабатывает на жизнь. Такие независимые женщины всегда на подозрении у достопочтенных обывателей, из которых набирают пустоголовых присяжных – и ее уверенность, и то, что она повинна в непристойном преступлении – разлучении мужа с женой. Я люблю подобных клиентов. – он положил ладонь мне на руку и доверительно продолжил: – которые ничего не скрывают; и не оценивают меня должным образом. Так что можешь понять, как это дело меня заинтересовало. Повторяю: клиенты, которые мне нравятся, – это дрожащие бедняги, не смеющие скрыть ни одной мелочи. А эта женщина может попытаться одурачить не только меня, но и судью.

– И избежать наказания?

– Вероятно. В этой стране пристрастно относятся к человеческим типам, а суд будет полон людей, начитавшихся детективных романов и знающих, что тот, кто не закатывает истерики на скамье подсудимых, – виновен. Все старые гарантии уничтожены, – добавил он, приканчивая пиво. – Не смей смотреть человеку в глаза, иметь алиби или быть сильным и молчаливым – сейчас время ноющих крыс и хорьков. Пса, верного британского надежного пса, просто нигде нет.

И Крук заказал еще пива.

Глава одиннадцатая

Я только прошу сведений.

Р. Дартл

Крук сказал, что наймет частного детектива – бесценного Маркса, если удастся, – чтобы тщательно обследовать дом внутри и снаружи.

– Только, – предупредил он, – это просто формальность. Полиция не упускает ничего.

Кроме того, Марксу предстояло зайти в «Парнас», закусочную, где, по словам Фэнни, ее неважно угощал безымянный крысенок.

– И это вопрос удачи, – заметил Крук. – Никогда не знаешь, повезет тебе или нет.

Будучи игроком, он так считал и надеялся обнаружить там нечто важное. Я сказал, что буду проверять свои подозрения, и он лукаво улыбнулся, отчего я почувствовал себя дилетантом, хорошо знакомым любителям кино, который в промежутках между ведением бизнеса, содержанием дома, поддержкой парламента и соперничества с поэтом-лауреатом в лучших еженедельниках умудряется выслеживать изворотливых и умных преступников.

– Зачем? – усмехнулся он. – Это не наша забота. Нам нужно только возбудить достаточно сомнений, чтобы твою прелестную Фэнни признали невиновной. Ты не должен предъявлять готовое дело против лица или лиц, в настоящее время неизвестных. Зачем выполнять за полицейских их работу? Кстати, скорее всего они ее сделают гораздо лучше.

– Хотелось бы мне знать, что скрывает Фэнни.

Крук засмеялся:

– Придется тебе полагаться на свою сообразительность. Это происходит ежедневно. Люди скупо рассказывают половину истории, думают, что могут ввести тебя в заблуждение и ложь будет лучше всего способствовать их делу. Твоя Фэнни одна из них. Заметь, я не утверждаю, что она не говорит правду; я лишь хочу сказать, что Фэнни не остановится перед ложью, если сочтет, что она ей выгодна. Это плохо, поскольку затягивает и затрудняет нашу работу. Нам нужно отсеять зерно от мякины перед тем, как сможем начать работу, а операция это тонкая и небыстрая.

Я сделал нетерпеливый жест, и Крук, увидев его, пояснил:

– Ты почти ничего не смыслишь в судебной процедуре. Предварительные действия – обычное дело, и мы даже удивляемся, когда в них нет нужды.

Однако ничто не могло убедить Фэнни добавить что-то к своим показаниям или хоть что-нибудь в них уточнить. Она ничего не знала. Поэтому, в сущности, ничего не знали и мы. Оттуда я и начал свои поиски.

Передо мной немедленно возникла проблема, с которой прежде всего столкнулась полиция. Все зависело от времени смерти Рубинштейна, а пока не было достаточно веских свидетельств, чтобы установить это время наверняка. Если его убили до семи часов, из этого следовало, что Фэнни, если и не принимала участия в убийстве, по крайней мере должна была знать о нем. Но если убий-ство произошло позже, после возвращения Рубинштейна из Кингс-Бенион, под подозрением оказывались почти все находившиеся в доме, и только Фэнни была непричастной к преступлению.

Я стал рассматривать вторую версию. Загвоздкой здесь являлась пуговица Фэнни. Невозможно было отмахнуться от факта, что она станет первой уликой, застрявшей в голове присяжного, и так и будет там сидеть. Нельзя сказать небрежным тоном, как я Круку, что на пуговицу могут не обратить особого внимания, потому что она не удовлетворит чувство справедливости присяжных. Я просмотрел список гостей и нашел лишь одно возможное объяснение: когда Лал тигрицей накинулась на Фэнни, спокойно ждущую, чтобы Рубинштейн взял ее чемодан и спустился к машине, оторвала это пуговицу, чего Фэнни не заметила. А Лал позднее обнаружила ее и воспользовалась для собственной цели. Данная версия определенно выставляла Лал убийцей, и существовало несколько фактов, подтверждающих это. Одним из них, хотя это вряд ли было бы доказуемо в суде, стал ее религиозный пыл после исчезновения Рубинштейна. Очевидно, таким образом Лал пускала всем пыль в глаза, а может, испытала настоящий ужас перед последствиями своего поступка. Я не верил, что это было предумышленное преступление. Мог представить, как Лал, возмущенная поведением Рубинштейна, ворвалась в галерею, увидев под дверью свет, обвиняла его в самых нелепых поступках в связи с Фэнни, довела мужа до приступа ярости, а потом схватила кинжал и вонзила ему в бок. Она физически сильная и хотя обычно медлительная, гнев мог довести ее до бешенства. У Рубинштейна была манера сосредоточиться на одном предмете своей коллекции, брать его в руки, даже нежно поглаживать. Видимо, злая судьба заставила его в тот вечер выбрать кинжал. Он вполне мог любоваться лежавшими рядом браслетами.

Разумеется, если Лал была замешана в преступлении, то Рита являлась ее сообщницей. Я представлял Лал по-трясенную, подавленную, однако сохраняющую ясность ума, заметную почти у всех, совершивших насильственные деяния. Это осторожный, обычно нерешительный человек устраивает на месте преступления беспорядок; вспыльчивый преступник держится хвастливо до конца, от его преступлений почти всегда страдают только жертва и ее родные. А здесь две женщины склонялись над трупом, затыкали рану, снимали со стены халат, обряжали труп – и, наверное, Лал пришла блестящая идея относительно пуговицы. Рита предложила представить виновной другую женщину, и обе, думаю, были бы рады видеть Фэнни за решеткой. Возможно, Лал сказала о пуговице Рите, и той сразу же пришла в голову мысль о ее наилучшем использовании.

Весь вечер Лал была рассеянной; она поздно спустилась к ужину и, как только он закончился, вернулась в свою комнату вместе с Ритой. В ту ночь она больше не показывалась, но спать не могла. Отказалась навести справки в округе – она с самого начала предполагала, что Рубинштейн не вернется. Утром Лал заперла дом и отправилась в город. Я вспомнил слова Филпоттса, что Плендерс не национальная святыня, как бы ни хотелось вдове думать обратное. Но если Лал являлась убийцей, понять ее цель было нетрудно. Дом будет оставаться запертым как можно дольше, если ей удастся это устроить. Во всяком случае, достаточно долго, чтобы тело Рубинштейна превратилось в скелет и отдалило возможность ареста.

Лал могла даже вернуться в Испанию и оставить эту комнату постоянно запертой, если бы не пункт в завещании Рубинштейна относительно содержимого комнаты. Я не видел ни единого изъяна в версии о виновности этих двух женщин. Мне вспомнилось, что когда Паркинсон тем вечером пошел поговорить с Лал, дверь ему открыла она сама, а не горничная, Рита, как следовало ожидать. Риты не было в комнате. Тогда где она находилась? У меня была возможность спросить слуг, Бенсона и миссис Раттер, и если они не знали, можно было предположить, что Рита спускала с обрыва машину. Ее можно было бы оставить на обычном месте, на дорожке, примерно до одиннадцати часов, до возвращения Уинтона. Поэтому, решил я, автомобиль убрали именно в это время. Рита способна на все, к тому же обладает большой физической силой. Обратный путь от Черного Джека даже в густом тумане не испугал бы ее. Вряд ли ей присуща какая-то чувствительность, если не считать ненасытной животной страсти, которая нарушала покой многих людей.

Вот такой была моя версия. Я добавил к ней и стремление Лал признать неизвестного утопленника Рубин-штейном и поскорее похоронить его, и ее желание вернуться в свою любимую Испанию, где в богатом вдовьем трауре она могла жить так, как хотела.

Теперь мне требовалось найти какое-то доказательство. Действуя напрямик, я не узнал бы ничего нового о передвижениях Лал. Нужно было попытаться подтвердить свою версию с помощью Риты. Я увиделся с Бенсоном, он был ужасно расстроен вестью о странной смерти Рубинштейна и хотел не меньше самой Лал, чтобы она отправилась в Испанию, или в Тимбукту, или в ад, если на то пошло, и предоставила ему возможность искать приличную, достойную службу. Он, миссис Раттер и весь штат прислуги, кроме Риты, являлись слугами Рубин-штейна и теперь ждали перемен. Лал обходилась с ними не по-людски; она уволила бы всех без предупреждения, не заботясь, готовы они к этому или нет, если бы это ее устраивало и если бы дозволялось законом. Было нетрудно вызвать Бенсона на разговор о том роковом вечере.

– У нас, у слуг, возникло предчувствие чего-то плохого, – признался Бенсон. – Миссис Раттер вроде ясновидящей, и она сказала: «Если этим вечером не случится несчастья, то я удивлюсь».

– Но ведь подобные сцены происходили и раньше? – заметил я.

– Вот почему то, что сказала миссис Раттер, показалось таким странным, сэр. В тот вечер все мы в кухне очень беспокоились.

– И Рита тоже?

Бенсон скривил такую гримасу, будто откусил чего-то гнилого.

– Ее с нами не было. Весь вечер она находилась с миссис Рубинштейн.

– Вы ее совсем не видели?

– Только когда она спускалась за чем-нибудь.

Я поинтересовался, за чем спускалась Рита, и Бенсон ответил:

– За чашкой чаю, за грелкой, за углями для камина, за горячим молоком. – Он замялся, а потом вдруг воскликнул: – И все это делалось не для миссис Рубин-штейн. Рита просто играла роль. Она встречалась со своим дружком как всегда около одиннадцати часов.

У меня екнуло сердце. Наведение справок показало, что Уинтон вернулся в одиннадцать пятнадцать. Если Рита выдумала какой-то предлог, чтобы выйти в одиннадцать часов, похоже, моя версия окажется правильной.

– С кем же? – спросил я.

– Не могу сказать.

– Может, миссис Раттер знает?

– В темноте все кошки серые.

– Это очень важно, – произнес я.

Бенсон заупрямился.

– Не могу сказать, – повторил он. – Если на то по-шло, Рита могла делать все, что угодно. Могла даже зарезать хозяина.

– У тебя нет доказательств, что она причастна к преступлению.

– Да, – угрюмо согласился Бенсон. – Она была слишком занята с этим деревенским парнем.

В конце концов я выпытал у Бенсона, кто он. Это был длинноногий, сероглазый, хитрый тип по фамилии Мастерс. Я нашел его дома. Он хмуро посмотрел на меня.

– Это мое дело, – заявил Мастерс.

– Если не ответишь сейчас, то отвечать придется в суде, – предостерег я.

– Когда?

– Когда Рите предложат отчитаться за тот вечер. Если она не была с тобой, как утверждает, допроса не избежать.

Ответ Мастерса разрушил мои надежды. Рита вышла тайком на встречу с ним в одиннадцать. Расстались они в час. И у нее, и у него было алиби на более позднее время. Рита украдкой шла в комнату своей госпожи; брат Мастерса не спал – это был больной человек, раздражительный и завистливый к возможностям других. Я очень тщательно проверил показания и ни к чему не смог придраться. С сожалением я отбросил эту версию и вернулся ко второй, неизбежно включавшей в себя Фэнни.

Данная версия касалась и кого-то еще из находившихся в доме. Человека, которого Фэнни не могла или не хотела выдать. Я просмотрел свой список подозреваемых. Она могла отказаться выдать Брайди, но тот, на мой взгляд, не мог быть убийцей. Во-первых, ни при каких условиях он не всадил бы кинжал в бок человеку, у которого находился в гостях. Во-вторых, если бы и сделал это, то сам бы поднял тревогу. В-третьих, даже если бы не поднял, то не допустил бы ареста Фэнни из-за своего молчания. В-четвертых, у Брайди не было мотива. С Паркинсоном она познакомилась только в тот выходной; таким образом, оставался лишь Грэм, а основания подозревать его имелись. Они знакомы с Фэнни несколько лет, хотя насколько близко, не известно. Не знал я и какая связь существует между ними, или располагал ли он сведениями, вынуждающими его молчать. Грэм безумно завидовал Рубинштейну, мог в критическую минуту потерять голову и выразить свою зависть самым неосторожным образом. Он вполне мог шантажом заставить Фэнни молчать, допустить ее арест и даже повешение, держась в стороне. Я с горечью осознал, что ничего не знаю о жизни Фэнни до знакомства с ней, однако работать в этом направлении следовало.

Разумеется, источником сведений была Лал, но она и слышать не захотела бы о Фэнни, поэтому я обратился к Паркинсону. Конечно, Грэм знал Фэнни гораздо дольше, но я видел в нем подозреваемого и решил пока не трогать его. К счастью для меня – потому что Паркинсон оказался полезнее, чем я поначалу думал, – человек, который хотел нанять его, Сэндман, отложил на несколько недель отъезд в Штаты, и Паркинсон находился рядом, готовый оказать помощь.

– Лал убеждена, что это Фэнни, – заявил он. – В тот день, когда полицейские ее арестовали, Лал заявила, что более успешного дела у них еще не было. Интересно, насколько она проницательна?

– Не настолько, чтобы понимать, как опасна может быть проницательность, – сказал я.

– Да, очевидно. Что ж, думаю, нам повезло, что Лал не назвала никого из нас. Кстати, ты представлял себя на скамье подсудимых?

– Нет, – ответил я. – Не представлял. У меня не было мотива для убийства.

– А Фэнни Прайс?

– Что, ревность? – Я уставился на него. – Вздор! Рубинштейн никогда не был любовником Фэнни.

– Я уверен в этом. Ты не ревновал. У тебя не было причины. Но доказать это очень трудно. – Он смахнул муху, севшую на край его тарелки. – Разумеется, я еще больше подвержен подозрениям, чем ты. Поэтому еще больше хочу, чтобы ты выяснил истину. С чего думаешь начать?

– Мне нужны кое-какие сведения о Фэнни. Как Рубинштейн познакомился с ней?

– Вероятно, Грэм мог бы тебе сказать, но если начнешь задавать вопросы, его хватит удар. Ему вдруг пришло в голову, что его могут подозревать, и он постоянно твердит, что ни в чем не виновен.

– Кстати, никто точно не знает, в котором часу убили Рубинштейна. Это только в детективных романах сыщик чертит план дома и аккуратно ставит точки, указывающие передвижения каждого члена компании в данную минуту.

– Позвони Грэму и скажи это, – попросил Паркинсон. – А то он все придумывает новые причины, по которым никто не должен его подозревать. Если телефонистки подслушивают, то, наверное, могут написать целую книгу. Никому не нужно бояться за свою шкуру, если он невиновен. Признаю, это кажется невероятным, но в преступлении возможно все. Думаю, поэтому авторы психологических романов, писавшие о брачных проблемах, теперь обратились к убийству и насилию. Когда можно сочетать одно с другим, писатели получают больше простора.

Я отправился к Грэму, жившему в доме с меблированными комнатами «Рейвенсвуд меншнс». Квартиры там были никудышные; я жил в таких, когда вернулся из Южной Африки, но Грэма всегда привлекали низкая квартплата и близость недорогих столовых.

Этот человек мне не нравился, а то, что я только что услышал о его стремлении спасти свою шкуру, усилило мою неприязнь, но я не мог позволить себе быть слишком разборчивым в источниках сведений, поэтому подавил свои чувства и поехал к нему. Увидев меня, Грэм подскочил на шесть дюймов и двинулся мне навстречу неуклюжим широким шагом. Его громадный нос выступал вперед, как скала, когда он протянул мне холодную руку.

– Привез новости? – выпалил Грэм. – Господи, Кертис, это скверное дело!

– Скверное для Фэнни Прайс, – заметил я. – Я пришел в связи с ней.

– Я не могу помочь тебе.

– Ты знал ее дольше, чем каждый из нас…

– Нельзя винить меня в том, что она сделала. Я не думал, что она на это способна. Знал, что Фэнни, как говорится, авантюристка, но убийство…

– Ее друзья считают, что она не убивала Рубин-штейна.

– А полиция полагает, что убила.

– Лично я на стороне Фэнни.

– Хорошо, но чем, по-твоему, я могу тебе помочь?

– Ты мог бы рассказать о ней кое-что. Например, где ты познакомился с ней?

– Зачем тебе это? С тех пор прошли годы. Да и все равно, тот человек давно умер.

– Нет ли какого-нибудь члена семьи, который может помнить Фэнни, знать о ее прошлом?

– Ну, даже если она может – я говорю о миссис Хэммонд, – какое отношение это имеет к Рубинштейну?

– История убийства начинается не с преступления, – объяснил я. – Иногда она тянется из прошлого. Так может быть и в данном случае. Вот это я и хочу выяснить. Говоришь, ее фамилия Хэммонд?

– Да – эта женщина взяла девичью фамилию после смерти мужа. Он был наполовину китайцем – отец китаец, мать англичанка. Поразительный человек – очень умный. Но у людей бывают странности. Подруги убеждали Лейлу Хэммонд не выходить за него замуж, но она не послушалась. Детей у них не было. Однако Лейла отказалась от фамилии Ван и теперь снова живет под фамилией Хэммонд. Она занимается социальными вопросами, а китайская фамилия может произвести неблагоприятное впечатление. Правда, я не думаю, что она знает что-нибудь о Фэнни. Та никогда ей не нравилась.

– Откуда ее знала миссис Хэммонд?

– Фэнни была секретаршей Вана. Все, что она знает о Китае и китайском искусстве, а познания у нее обширны, Фэнни почерпнула у него. Ван писал книгу на эту тему; когда он умер, осталось множество записей. Вряд ли он когда-нибудь приводил их в порядок. Его слабостью была нетерпеливость. Когда он знал что-нибудь, то спешил перейти к чему-то, чего не знал. И не мог до-ждаться возможности рассказать об этом другим. Полагаю, его записи хранятся у миссис Хэммонд, но сомневаюсь, что кто-нибудь сумеет разобраться в них. Ван был еще и лектором. Фэнни обычно ездила с ним. Так я и познакомился с ней. При его жизни пользы от нее мне почти не было, он загружал ее работой. Но после смерти Вана около трех лет назад я встретился с ней снова – миссис Хэммонд продавала большинство его вещей, и я купил кое-что – Фэнни оказалась там, и с тех пор приносила мне много пользы. Фэнни – специалист в этой области, – неохотно добавил он. – Такая же, как Рубинштейн. Не помню, чтобы она хоть раз ошиблась. Эта способность врожденная; ее невозможно обнаружить, ее можно только развить.

Банальные размышления Грэма не интересовали меня, и я спросил у него адрес миссис Хэммонд. Он предупредил меня, что она могла переехать, он не поддерживал с ней отношений, но раньше миссис Хэммонд снимала квартиру в Хэмпстеде. Я навел его на разговор о том вечере, когда исчез Рубинштейн, но Грэм оказался несловоохотливым. Сказал только, что писал письма.

– Как ты помнишь, – добавил он.

– Я тоже писал письма, – заметил я. – Ручаться ни за кого из вас не могу.

Приехав в Хэмпстед по указанному адресу, я узнал, что миссис Хэммонд там больше не живет. Остаток дня я потратил на поиски ее нового адреса и когда наконец нашел нужный дом, она оказалась на собрании и должна была вернуться поздно. Я оставил ей записку с сообщением, что позвоню на следующее утро. Миссис Хэммонд сказала, что сможет уделить мне несколько минут. Я должен быть в доме ровно в одиннадцать тридцать. Приехал я в одиннадцать двадцать пять, и когда часы пробили полчаса, дверь открылась, и вошла миссис Хэммонд. Шляпка, украшенная птичьим пером, и волосы с проседью придавали ей очень официальный вид. Рукопожатие у нее было крепким, голос звонким. Она носила очки без оправы, глаза ее были карими. Миссис Хэммонд сразу же сказала, что ее время очень ограничено и она не может брать на себя какие-то новые обязательства или пожертвования. Подробно описала свою работу, требования, налагаемые на нее этой работой, и, истратив на это большую часть отведенного мне времени, стала ждать моих объяснений. Я назвал имя Фэнни, и она сразу же бросила на меня подозрительный взгляд.

– Я не видела мисс Прайс после смерти своего мужа, – произнесла она. – И в любом случае о ее личных делах ничего не знаю.

Годы общения с шантажистами, негодяями, беглыми мужьями и отцами внебрачных детей сделали ее замкнутой и недоверчивой.

– Мистер Грэм, живущий в «Рейвенсвуд меншнс», назвал мне вашу фамилию. Сказал, что, вероятно, вы мне поможете.

– Я понятия не имею, где она, – заявила миссис Хэммонд.

Я удивился. Подумал, не имею ли дело с сумасшедшей. Когда вопрос для тебя чрезвычайно важен, кажется невероятным, чтобы кто-то даже не подозревал об этом.

– Мисс Прайс в тюрьме, ожидает суда за убийство.

– Вот как? – Не могу передать холодный тон, каким это было сказано. – Ничего удивительного.

Для большинства людей весть о том, что твой знакомый обвиняется в преступлении, караемом смертной казнью, – потрясение, но миссис Хэммонд, очевидно, встречалась с женщинами-убийцами или подозреваемыми в убийстве постоянно.

– Я никогда не считала ее заслуживающей доверия, и, само собой, если ведешь себя вольно с мужчинами, рано или поздно попадешь в беду.

– С какими мужчинами? – спросил я.

– Она вечно встречалась со всякими мужчинами. Казалось, для нее не существовало никакого различия. То отправлялась в «Баркли» с человеком во фраке, то в дешевый танцзал с кем-то в повседневном костюме от дешевого портного. Была просто помешана на удовольствиях.

– Она долго работала у вашего мужа?

– Около двух с половиной лет.

– А почему ушла от него?

– Он умер.

– Иначе могла бы работать до сих пор?

– Наверное. Муж был высокого мнения о ее работе.

– В таком случае не думаете ли, что опасно называть ее не заслуживающей доверия?

– Я не имела в виду работу. Свое дело Фэнни знала. Но… я всегда замечала у нее склонность к авантюрам. Какое-то время такие особы живут блестяще, однако кончают жизнь плохо.

– Дело в том, – вежливо объяснил я, – что мы, ее друзья, не считаем, что она виновна.

– В таком случае зачем было приезжать ко мне? Помочь вам я не могу. Меня там не было. Об этом деле я ничего не знаю. Неужели вы ожидаете, что я приду в суд и скажу: «Я уверена в ее невиновности, потому что она два с половиной года была секретаршей моего мужа и она не из тех молодых женщин, что прибегают к насилию?» Если на то пошло, я уверена, что как раз из тех.

– Мы не хотим, чтобы вы приходили в суд и говорили это, – сухо заметил я. – Я прошу сообщить, где ваш муж встретил ее.

– Я не знаю фамилии этого человека. У нас с мужем были разные интересы, и мы их разграничивали. Ни он, ни я не заводили разговоры на профессиональные темы. У него были свои дела, а у меня свои. Я много работаю в социальной сфере и в комиссиях, а исследования мужа – накануне смерти он писал книгу о восточном искусстве – зачастую не давали ему спать до утра. Однажды он сказал мне, что в доме у одного друга познакомился с девушкой, из которой, казалось ему, получится хорошая секретарша. Она ничего не знала о его специфической теме, но он думал, что она изучит ее. Девушка владела стенографией, а он как будто был поражен ее умом. Да, бесспорно, она была умной. Если бы у меня попросили отзыв о ней, я бы сказала, что она хорошо справлялась со своей работой.

– Вашему мужу легко было угодить?

– Нет. Он сильно страдал от боли после несчастного случая в юности, был из-за этого раздражительным, требовательным.

– Но на Фэнни не жаловался?

– Нет, он всегда очень высоко отзывался о ней. Но я, разумеется, хорошо знаю по опыту, что женщина может быть очень хорошей работницей и очень скверным человеком.

– Вы руководствуетесь только интуицией, – возразил я.

– И знанием человеческой натуры, – самодовольно заявила миссис Хэммонд. – Имейте в виду, большую часть жизни я работала с людьми, в частности с молодыми женщинами.

Этот разговор не приносил никаких результатов. Я спросил, не может ли она сказать мне, где жила Фэнни, когда работала у ее мужа, и она назвала мне дом на Фосетт-стрит.

– Разумеется, женщина, получавшая такие деньги, какие платил ей мой муж, не могла позволить себе квартиру в той части Лондона, если у нее не имелось других доходов. А я знаю, сколько времени Фэнни проводила с ним. Она не могла работать где-то еще.

Намек миссис Хэммонд был понятен.

– Вы не принимаете во внимание частные средства? – поинтересовался я.

– Пожалуй, мне следует сообщить вам еще кое-что, – продолжила она. – Пока мисс Прайс была здесь, произошел очень неприятный случай. У меня пропала драгоценность, застрахованная, разумеется. Мисс Прайс старательно помогала советами и наведением справок, однако драгоценность так и не нашлась.

– И вы хотите сказать, что Фэнни была причастна к ее… пропаже?

– Это было бы клеветой в устной форме. Но полицейские заявили, что похитил ее явно кто-то из находившихся в доме. А слуги работали у меня много лет. – Она взглянула на часы. – Прошу прощения, больше я ничем не могу вам помочь.

И миссис Хэммонд нажала кнопку звонка.

Глава двенадцатая

И сердце буду я носить на рукаве,

Чтоб расклевали его галки.

Отелло

На этом мы расстались, и я отправился на Фосетт-стрит. Снова подумал, что у Фэнни хватает ума выбирать хороший адрес и мириться с посредственными удобствами. Фасад дома выглядел впечатляющим, даже красивым, но интерьер был убогим. Свисающие занавеси скрывали выпуклости стен, квартиры были дешевыми. Швейцара там не было, и когда я приехал, домоправительницы на месте не оказалось. Я поднялся к квартире номер восемь, где некогда жила Фэнни. Дверь открыла приветливая молодая женщина.

– Если вам нужен Билл, – сказала она, – то он пошел забрать из ремонта ботинки. Неожиданно получил утром несколько гиней и наконец может заплатить за новые подметки. Можете зайти, подождать его. Я как раз жарю рыбу.

Я объяснил, что Билл мне не нужен.

– Мне дали этот адрес, сказали, что года два назад здесь жила мисс Прайс.

– Эта красавица? Вы знали ее? Наверное, теперь не общаетесь?

Неосведомленность этой женщины изумила меня больше, чем незнание миссис Хэммонд.

– Она в тюрьме, – сообщил я.

– Неужели это она? Господи! Какие скверные в газетах фотографии. Плохо, что Билл не написал ее портрет. Знаете, Билл помешанный, – доверительно добавила она. – Мечтает о ней с тех пор, как увидел ее. Хотел написать портрет. Мы видели ее всего два раза. Эта квартира была передана в субаренду, а у нее имелись подсвечники, которые мы думали приобрести. Когда заговорили о цене, разумной из нас троих оставалась только я. Фэнни Прайс готова была согласиться на любую цену – сказала, что все равно терпеть их не может, – а Билл готов был дать ей, не торгуясь, сколько она запросит. Отдал бы ради этого в заклад все, кроме своего мольберта. Он был от нее без ума. Забросил все, пытался сделать ее зарисовки пастелью. Заходил разговор о портрете маслом, но ничего не вышло. Будь у него этот портрет, он мог бы теперь запросить за него любую цену.

– Вы не поддерживали отношений с ней?

– Мы были беднее ее. После того как она съехала, я делала уборку и нашла закладную. Бриллиантовая брошь – двадцать пять фунтов. Сами знаете, что за народ эти владельцы ломбардов. Если не можешь предъявить закладную, они присваивают твои вещи. Однажды я чуть не по-ставила одному такому фонарь под глазом, потому что он не хотел отдать мне из заклада единственный приличный костюм Билла. А Биллу нужно было идти на встречу с предполагаемым клиентом. Ну, я подумала о несчастной Фэнни Прайс, ищущей эту закладную и теряющей два-дцать пять фунтов. Потому что если владелец ломбарда дает тебе за брошь такие деньги, она наверняка стоит раза в четыре дороже.

– Вы так и не смогли связаться с ней?

– Нет. Я спрашивала домоправительницу, интересовалась в конторе по сдаче жилья – эти квартиры снимаешь сроком на год, без мебели, – но там о ней больше не слышали. Что ж, может, она нашла мужчину, для которого бриллиантовая брошь и двадцать пять фунтов сущая мелочь.

– Что сталось с закладной?

– О, мы долго хранили ее в конверте, еще несколько месяцев после того, как истек срок, а потом, наверное, выбросили – она уже ничего не стоила.

Неожиданно лицо женщины покраснело.

– Вы думаете, мы выкупили эту брошь? Прежде всего у нас никогда не было двадцати пяти фунтов, да и все равно, – она засмеялась, – я всегда скажу, что не следует попадать в ад за такие деньги. Будь сумма шестизначной, еще можно соблазниться. Но двадцати пяти фунтов не хватит на оплату наших счетов, стоит ли губить душу ради платы кредиторам?

Эта женщина ничем больше не могла мне помочь, поэтому я спустился вниз и на сей раз оказался столь удачлив, что застал домоправительницу дома. Мне не понравилась эта история с брошью после рассказа миссис Хэммонд об украденной драгоценности. Одной из черт Фэнни, которые привлекали меня, являлась та склонность к авантюрам, о чем говорила миссис Хэммонд. Скажи мне Фэнни, смеясь и вскинув голову, что это похищение организовала она, я бы ей поверил. Я мог представить ее крадущей брошь и даже гордящейся тем, что сделала это умно и не попалась. Но убивающей Рубинштейна вообразить не мог.

Домоправительница была болезненной, озлобленной, утомленной, женщиной без всяких претензий на образованность, подгоняющей подчиненных и подгоняемой, в свою очередь, людьми, возможно, получающими очень неплохой доход с этих жалких квартир. Она сообщила, что помнит Фэнни. Молодая женщина жила в восьмой квартире и съехала неожиданно. Нет, она не может сказать почему, но не удивилась бы, узнав, что причиной тому был мужчина. К ней иногда приходил молодой человек с рыжеватой бородой. Однажды они устроили скандал. Нет, она не знает, кто он, но было ясно, что Фэнни живет за счет мужчин. Если путаешься с мужчинами, это может закончиться чем угодно. В общем, Фэнни быстро нашла другую квартиру, отдала свою мебель и скрылась. Куда? Не известно.

– Раз Фэнни переехала сюда, значит, жизнь у нее наладилась, – сказала моя собеседница. – Раньше она жила на Рейлтон-стрит. Ну, мы знаем, что это такое. В квартире одна жилая комната – спальня вместе с гостиной, – и говорят, в некоторых домах за ночь столько денег переходит из рук в руки, что не поверишь. Чего там только нет.

Я сумел узнать номер дома и поехал на Рейлтон-стрит. Она представляла собой ряд мрачных, обезображенных домов с шелушащимися портиками и убогими фасадами. В окнах висели грязные кружевные шторы, перед полуподвальным окном поднимал голову закопченный лавровый куст. Я насчитал девять кустов перед двенадцатью домами; остальным кустам даже не хватало предприимчивости создать горсточку покрытых сажей листьев и расщепляющийся ствол. Это был до того явный шаг вниз, что я удивился: как обладавший такой культурой Ван взял в секретарши девушку из этого района? Но вспомнил Фэнни и подумал, что она преобразила бы даже это невыносимое окружение. Домовладелица сказала сразу же: «Если вы пришли к ней, то ошиблись адресом» – и захлопнула бы дверь у меня перед носом, не сунь я ногу между дверью и косяком.

– Я навожу справки для полиции, – солгал я.

Дверь открылась пошире; сморщенное лицо домовладелицы выразило что-то похожее на любезность.

– И меня это не удивляет. Знала бы я, что это за девица, ни за что не позволила бы ей жить в моем доме. Никто не скажет, что я нетерпима, но когда доходит до шашней с желтокожими, это переходит всякие границы. – Она развела пухлыми руками, широкое обручальное кольцо глубоко врезалось в бледную плоть. – Я не хотела иметь с ней никаких дел после того, как она связалась с этим китаезой.

– Этот китаеза, как вы его называете, был очень известным человеком, – отчеканил я, напрягая голос, как напрягают ремни катапульты для придания выстрелу наи-большей силы. – Мисс Прайс работала у него секретаршей.

– По мне будь он хоть китайским принцем, – упрямо заявила эта особа. – Хочу только сказать, что есть достаточно белых мужчин, у которых девушка может найти работу. Я всегда терпеть не могла иностранцев. Когда он однажды пришел и сказал: «Я подожду у нее в комнате, раз ее нет дома» – я его сразу выпроводила. Заявила, что в комнатах у моих жильцов не бывает мужчин. Это приличный дом, и пока он принадлежит мне, он будет приличным. А когда она вернулась – в три часа ночи, можете поверить, – я сразу же сказала: «Если хочешь играть в свои грязные игры с желтокожими, то играй не в моем доме». И это был у нее не единственный китаеза. Я собственными глазами видела ее сидящей в кино с другим. Так вот, мне нужно зарабатывать на жизнь, заботиться о других постояльцах. «Убирайтесь отсюда, – сказала я ей. – И не думайте о плате за неделю. Если останетесь тут, я потеряю больше».

– И она съехала? – спросил я, недоумевая, что могло привести мою красавицу Фэнни в этой мерзкий дом.

– Конечно. Я за этим проследила. Куда? Не знаю. Если ищете ее, я бы на вашем месте отправилась на Джермин-стрит в вечернее время.

Этот разговор не дал мне ничего, кроме портрета такой Фэнни, о существовании которой я и не подозревал. Однако же я утешался мыслью, что она поднялась по общественной лестнице, когда перебралась на Фосетт-стрит.

Теперь моей задачей было выяснить имя того рыжебородого, который явно вынудил Фэнни уехать с Фосетт-стрит, и время, когда он вошел в ее жизнь. Это могло стать простым совпадением, он мог не иметь ни малейшего отношения к Рубинштейну, но это была первая нить, какую я нашел. И почему у Фэнни с ним разразился скандал? На ее тактику это было совсем не похоже. Мне начинало казаться, что этот человек имел над ней какую-то власть. Я вернулся к своей линии расследования, как ищейка к трупу.

Миссис Хэммонд сказала, что не знает фамилии человека, в доме которого ее муж познакомился с Фэнни, но добавила, что тот был известным англичанином-китаеведом. Написал книгу о Китае для серии «Древние цивилизации». Я отправился в книжный клуб «Таймс» и навел там справки. Сотрудники выяснили, что данную книгу написал человек по фамилии Эллисон, и назвали издательство. Издатели, осторожные люди, обещали известить меня письмом. Через несколько дней я отправился в Брайтон расспрашивать этого человека в одном из тех прекрасных старых домов времен Регентства, где некогда обитали щеголи, видевшие в Брайтоне курорт, а с их исчезновением потускнело и очарование этого города. Я думал о них, с трудом шагая по набережной. Погода была плохой, набережную обдавало водяной пылью, и город казался населенным странными карликами, потому что прохожие пополам сгибались от ветра.

Эллисон находился дома и ждал меня. Это был худощавый, аскетичный, рассеянный человек. Он сказал, что хорошо помнит Фэнни.

– Очень интересная женщина, – заметил он. – Полагаю, в прошлом у нее было очень тяжелое время. Я слышал, мерзавец-муж. Или сожитель. Так или иначе, обращался он с ней отвратительно, бросил ее и тянул с нее деньги при любой возможности. Об этом она почти не говорила. Я узнал, что она пела – французские песенки в национальном французском костюме – в одном из ночных притонов Лондона. Замечательное создание; казалось, ей плевать на все это представление, непристойные слова и паршивую публику. Потом я пригласил ее к себе за столик – о, это было нетрудно в таком заведении; за бутылку шампанского к тебе подсела бы любая девушка. Она рассказала мне кое-что, упомянув, что умеет стенографировать. В общем, производила впечатление умной. Я знал, что моему другу Вану нужна секретарша, и решил помочь ей. Попросил ее приехать ко мне домой и устроил ей встречу с Ваном. Тот сразу же дал ей работу, и она работала у него, пока он не умер. В то время я иногда виделся с ней, но слишком редко, чтобы сблизиться. Да она и не была моим типом женщины. Я никогда не чувствовал себя с ней свободно. Таких женщин я просто не понимаю. Иногда я задавался вопросом о ее происхождении.

– Вы больше ничего не слышали о ее личной жизни?

– Ничего. Справок, естественно, не наводил, а Ван не стал бы интересоваться.

Мне казалось, что эти поиски ведут меня все дальше и дальше в прошлое. Этот муж или сожитель, видимо, играл в жизни Фэнни важную роль. Я начал задаваться вопросом, не из-за него ли она отвергла Брайди. Правды ему не сказала потому, что он цитировал ее письмо. Но я представлял этого негодяя, сидящего у Фэнни на шее, пока она не бросила второпях квартиру на Фосетт-стрит и перебралась на Армитидж-роуд, а затем в тот дом, где жила, когда я познакомился с ней. Мисс Верити тоже не помогла мне. Она снова напомнила, что это дом с современными квартирами, а не тюрьма, и заявила, что никто не следит за приходом и уходом жильцов. О рыжеголовом человеке она не помнила, хотя охотно добавила, что у мисс Прайс могло быть много таких друзей. Обращаться к Фэнни напрямик я пока не решался; это упрямое создание могло заупрямиться и поклясться, что у нее не было мужа.

Эллисон сказал мне, как называется кабаре, где он впервые увидел Фэнни. «Только, – добавил он, чуть покраснев, – не нужно упоминать там моей фамилии. Я зашел туда случайно».

Фамилия его мне была совершенно ни к чему, так что я охотно пообещал ему это; а в том ночном клубе – на самом деле это был ночной клуб – мне удалось получить адрес другой женщины, выступавшей на эстраде в одно время с Фэнни. Я стал следить за ней и выяснил, что теперь она выступает в мюзик-холлах в пригородах и в Хаммерсмите, Чизуике и в Хендон-парке. Я отправился на представление в Хаммерсмит, а потом терпеливо ждал в ее гардеробной. Этой заурядной, невысокой женщине было присуще простонародное обаяние и оживленность. Я пригласил ее поужинать и купил бутылку шампанского. Она охотнее пила бы имбирное пиво, но знала, что шампанское – хороший тон, поэтому выпила два бокала и стала очень болтливой. Навести ее на разговор о Фэнни оказалось нетрудно.

– Когда я развернула газету, – начала она, – у меня глаза на лоб полезли. Не скажу, что считала Фэн совершенно на это неспособной. Безрассудства ей не занимать. И конечно, этот человек был богачом. Да, мы все понимали, что она не останется неизвестной, как суждено нам. Стоит только посмотреть на нее – она всегда была другой. Даже мистер Полити, какой бы ни была его настоящая фамилия, обращался с ней по-особому.

Я спросил, хорошо ли она знала Фэнни, имела ли с ней какие-то дела за пределами ночного клуба.

– Я могу рассказать вам очень многое, – оживленно произнесла мисс Аллен. – Это я привела Фэнни в «Сдобный кекс». Мы снимали квартиры в одном доме, она работала в Юстоне, мыла посуду в столовой. Десять шиллингов в неделю, еда – что оставят клиенты. Сначала у нее была комната на Юстон-роуд, двери там без ключей, так что если хочешь, чтобы ночью никто не вошел, на всякий случай придвигай к двери туалетный столик. Во всяком случае, Фэнни всегда делала так. И совершенно правильно. Мужчины, каких встречаешь в меблирашках на Юстон-роуд, девушке ни к чему. Мне понравился ее вид, и я поговорила о ней с боссом – мы ведь с Фэнни иногда общались, – и он, то есть мистер Полити, послал за ней и сразу же принял ее на работу. «Будь осторожной, – предупредила я, видя, что у Фэнни это первая работа такого рода. – „Сдобный кекс“ не церковь». Фэнни засмеялась. Думаю, о кабаре она знала больше, чем о церквах. Чего ей осторожничать? Она была создана для риска. Все мужчины стали увиваться за ней с первого вечера, когда она пела там. При желании она могла бы скромно обеспечить себя на всю жизнь, за первый же месяц работы. Но Фэнни метила высоко. Использовала многие шансы, от которых мы бы все отказались. Если джентльмен, который Фэнни нравился, приглашал ее на обед, она соглашалась. «Не боишься своего успеха?» – спросила я ее, а она засмеялась и ответила: «Кто знает, что такое успех? Сегодня он есть, завтра нет. Я больше боюсь остаться здесь на всю жизнь». И не осталась. Стала работать у китайца, очень представительного, женатого на белой женщине. Жила в шикарной квартире в Хэмпстеде. Я, конечно, не ездила к ней туда, но слух такой был. Никакой косы у китайца не было, и одевался как европеец. Ну что ж, в этом мире нужно заботиться о себе. Никто за тебя этого не сделает. Увидела я Фэнни только года через три. Она шла по улице с приличным джентльменом с рыжей бородкой. Знаете, это странно. Тут не веселый Париж, где бородки на каждом углу. Здесь они больше бросаются в глаза. Помню, там был тогда один из этих уличных фотографов, крутил свою маленькую ручку, и когда Фэнни прошла, я сказала ему: «Я знала эту леди и хотела бы иметь ее фотографию». Он оказался нахальным.

Я наполнил ее бокал, глаза мисс Аллен заблестели, и она продолжала:

– Что вы скажете об этой наглости? Он спросил: «Небось хочешь заработать легкие деньги?» Но фотографию я все равно получила. Хотя мне было безразлично, с кем Фэнни шла или что делала. Я ведь толком и не знала ее. Нет, конечно, я не пыталась заговорить с ней. Она всегда считала себя выше меня, даже когда мыла посуду, а к тому времени возвысилась вовсе.

– Ты, наверное, не сохранила ту фотографию?

– Она вам очень нужна? Так вот, сохранила. Наткнулась на нее только вчера, когда наводила порядок в коробке. Помню, я как-то показала ее своему другу. Он заметил: «Эта женщина родилась для чего-то высокого». «Может, ей уготована судьба королевы?» – засмеялась я, а он ответил: «Да. Или виселица. Заранее не угадаешь». Странно, правда?

Я поехал с этой женщиной к ней на квартиру, и она нашла для меня ту фотографию.

Фотография была пожелтевшей от времени, но я узнал бы Фэнни где угодно. У мужчины была бородка и очки в роговой оправе. Прежде я его никогда не видел.

Глава тринадцатая

Во всем есть мораль, если только сумеешь найти ее.

«Алиса в Стране чудес»

Мы никак не могли разыскать рыжебородого, и Фэнни не помогала нам. Не могу сказать, что мы предоставили ей много возможностей – Крук позаботился об этом, – но она даже не пользовалась той свободой действий, которую мы оплатили. Когда я приехал к Круку с той малостью слухов и фактов, какие удалось собрать, он вздохнул и сказал:

– Будь у меня все дела такими, я бы уехал в деревню и стал выращивать картофель. Мы с первого дня проверяли все, что нам известно, и не продвинулись ни на шаг. Пытались найти того человека в кинотеатре, среди станционных служащих и получили то, что я предвидел – множество стремящихся к известности придурков, и ни-кто из них не смог даже узнать ее по фотографии.

– Почему Фэнни сама не сказала нам об этом человеке? – спросил я.

– Потому, что он не имеет никакого отношения к убийству, а она не из тех молодых женщин, которые тратят твое время для забавы или из-за своей причастности к преступлению.

– Откуда она может знать?

– Например, потому, что связана с ним. Возможно, она его подельница с тех пор, как они поженились. Эта история с драгоценностью миссис Хэммонд… Я не удивлюсь, если Фэнни замешана в ней. Вместе с рыжим джентльменом.

– Может, спросить ее напрямик – я имею в виду о муже?

– Сейчас не имеет смысла расспрашивать Фэнни Прайс о ее сомнительном муже, – возразил Крук. – Если он виновен, то она, вне всякого сомнения, причастна к убийству, а наша задача доказать, что нет. Мы будем вести осторожную игру, и пусть эта леди делает как можно меньше признаний.

Я согласился, что не следует создавать у Фэнни впечатления, будто мы хотим втянуть в дело этого человека.

Крук покачал головой.

– Мы никого не втягиваем, – заявил он. – Но вероятность существует. Нам требуется только ее раскрыть. Кажется очевидным, что брак нашей прелестной Фэнни оставлял желать лучшего. Похоже, этот человек тянул с нее деньги при любой возможности.

– Я понятия не имел, что у нее был муж, – смущенно признался я.

– Вряд ли она относится к тем женщинам, которые рассказывают о себе все. Но вот отрывочные сведения об этом человеке из нескольких источников. – Крук начал делать какие-то записи. – Мисс Аллен видела их вместе в тридцать первом году. Та женщина на Фосетт-стрит говорит о рыжебородом мужчине в конце того года. Похоже, он нагнал страху на Фэнни. Она поспешила съехать, не оставив нового адреса. Помнишь ту закладную? Видимо, Фэнни сбежала из-за нее. Возможно, заложена была брошь миссис Хэммонд. Не знаю – и это не имеет никакого отношения к данному делу. Затем мы проследили ее до Армитидж-стрит. Либо он не нашел ее там, либо напал на другой источник содержания. В общем, после тридцать второго года мы не имеем о нем никаких сведений. Конечно, может, Фэнни посылала ему деньги, или ей удалось избавиться от него. Примечательно, что он не по-явился с какими-то предложениями, а она не упоминает о нем.

– Мы не знаем, почему она молчит.

– Да, – Крук ненадолго задумался, – и пока я не хочу их знать. Необходимо выяснить, кто он.

– Если не узнаешь этого у Фэнни.

– О, я просто загляну в тюрьму, увижусь с ней и скажу, мол, говорят, она замужем, и суд захочет узнать ее гражданское состояние по формальным причинам. Таким образом, я должен выяснить фамилию этого человека, и тогда мы сможем действовать.

– Тактичность, – пробормотал я, чувствуя себя так, будто вижу, как неопытный врач кромсает беспомощного пациента на операционном столе.

Но тактичности у Крука было не больше, чем у рака, который сначала хватает тебя клешней, а потом выясняет, кто ты. Я не поехал с ним в тюрьму, однако нетерпеливо ждал его возвращения.

– Фамилия этого человека Рэнделл, они поженились в двадцать седьмом или двадцать восьмом году – подробности неизвестны, – но мы легко сможем их разузнать. Фэнни не очень любезно отзывается о нем. Насколько я понял, они прожили вместе всего несколько месяцев, а потом она пряталась от него. О его нынешнем местопребывании нет никаких сведений.

У Маркса ушло немало времени, чтобы добыть эту информацию, и даже располагая его, мы по-прежнему оставались в начале своих поисков.

Фэнни вышла замуж за Рэнделла в двадцать седьмом году в Лондоне. Через три месяца они оказались в Париже, где, видимо, пробыли недолго, а потом вернулись в Лондон. Неизвестно, как они добывали средства к существованию, или Фэнни работала одна за двоих. Невозможно представить, чтобы какие-то обстоятельства сломили ее; даже плохого мужа она воспринимала бы спокойно. Рэнделл как будто именовал себя состоятельным чело-веком.

– Знаю я эти состояния, – усмехнулся Крук.

Судя по всем отзывам, он бывал в приличной компании, пил, хорошо одевался и покупал жене дорогие подарки. Во всяком случае, свидетели утверждали, что Фэнни носила драгоценности, роскошные меха и шелковые чулки.

– Было ли хоть что-то из этого куплено – другой вопрос, – заметил Крук.

Ему начинало нравиться это дело. После возвращения из Парижа история этой пары становится более отрывочной; очередным достоверным сведением о Фэнни был период ее работы посудомойкой, длившийся, правда, недолго, а затем работа в «Сдобном кексе». Тут у нас были точные даты. В двадцать восьмом году Фэнни трудилась в столовой, в двадцать девятом пела в ночном клубе. Осенью получила место секретарши у Вана, умершего в начале тридцать второго года. В конце тридцать первого года Фэнни неожиданно съехала с Фосетт-стрит, вероятно, из-за того, что муж появился снова. С тридцать второго года вела независимый образ жизни, и хотя ее видели с разными мужчинами, у нас не было сведений о мужчине с рыжей бородкой.

– Только это ничего не означает, – заявил Крук. – Он мог сбрить бороду; они могли встречаться там, где их вряд ли узнают. Во всяком случае, у нас нет ни единого свидетеля, который опознал бы его.

Где он находился в течение трех лет? – задумчиво произнес Крук. – Жил с какой-то другой женщиной за ее счет, был в работном доме, за границей, в тюрьме – право, Кертис, у нас есть одна зацепка. Полицейские ведут регистрацию – шанс невелик, но если повезет, нам это поможет.

Я был менее оптимистичен.

– При условии, что он был арестован под своей фамилией или продолжает ее носить. Даже если у полицейских есть его отпечатки пальцев, чем это нам поможет?

Крук похлопал меня по плечу.

– Не перескакивай через ступеньки. Ты не профессиональный спортсмен, так ведь?

Я сказал, что Берджесс мог бы оказать нам помощь в этом деле, но Крук возразил, что не намерен раскрывать все карты оппоненту. В Скотленд-Ярде есть и другие люди. Я не стал настаивать.

Вечером Крук позвонил и сообщил:

– Рэнделла арестовали за групповое мошенничество в октябре двадцать восьмого года. Он получил три года и попал в Кингстон. Дело было серьезным. Подлог помимо всего прочего. Теперь нам можно двигаться дальше.

Я встретился в кингстонской тюрьме с капелланом – рослым, рыжеволосым, веселым человеком с большим крючковатым носом и выпирающей челюстью.

– Рэнделл? – переспросил он. – Воспитанный, вежливый. Я его помню. Такие не нравятся мне больше всего.

– Неуживчивый? – уточнил я.

– Долгое время хандрил. Один раз пытался бежать. Потом стал тихим. Не люблю я этих благовоспитанных, вежливых заключенных.

– Он рассказывал что-нибудь о своей жизни?

– Ни слова. От него ничего нельзя было добиться. Но я готов был держать пари, что не пройдет и трех месяцев на воле, как он снова возьмется за старое. Может, тут вина тюремной системы. Обращаться с каждым заключенным как с неповторимой личностью, требующей особого подхода, нельзя. Иначе тебя обвинят в предпочтительном поведении, и прежде всего пострадают тихие, прилично ведущие себя парни, не создающие проблем. Им не нужно особого внимания. Парни вроде Рэнделла не учатся в тюрьме ничему, кроме того, что в следующий раз нужно быть более осторожным.

– Доходили до вас вести о нем после того, как он освободился?

– Мы дали ему обычное письмо в Ассоциацию освобожденных заключенных. Я разговаривал с ним перед выходом, и Рэнделл сказал: «Большое спасибо». Он не собирался оповещать весь мир, что провел три года в кутузке. Наказания ему не смягчили. Из-за почти удавшейся попытки побега. Да я и не ожидал, что он примет какую-то помощь. Существуют две причины, – капеллан достал табачный кисет, и я вспомнил рекламу табака «Три монахини», – по которым человек отказывается от помощи, выходя отсюда. Первая: он озлоблен, не хочет афишировать себя как бывшего заключенного – он будет жить честно, но прошлое постарается скрыть. Вторая: к этой группе принадлежал наш Рэнделл – он не имеет ни малейшего желания становиться на честный путь. Если бы я мог заглянуть в сознание этого человека, когда он смертельно скучал на моих утренних воскресных проповедях, то увидел бы, что он хитрит, строит планы отплатить обществу за тюрьму, за потерянное время. Если в первый раз он пытался надуть людей на две тысячи фунтов, то в следующий захочет обжулить на сотню тысяч.

– На скамье подсудимых он был один? – спросил я.

– У него были двое сообщников. Один получил восемь лет и должен освободиться со дня на день. Другой умер в тюрьме. Рэнделл не стал бы дожидаться их, да и не пошел бы снова на преступление с двумя бестолковыми жуликами. Принцип поведения Рэнделла заключается в том, чтобы не попадаться. Однажды он сказал мне: его вина в том, что попался. Не знаю, где Рэнделл сейчас, но если он жив, можете поверить мне, что богат и планирует, как стать еще богаче. Последняя весть, какую я о нем получил, – он работал в Девоншире секретарем у какого-то толстосума. Его видел один из моих подопечных, хороший парень, он был каменщиком, пытался застрелить парня, сошедшегося с его женой. Пишет мне каждые три месяца, сообщает, как идут у него дела.

– Давно это было?

– Года два назад. Во всяком случае, менее чем через год после освобождения Рэнделла.

– Адрес его знаете?

– Нет. Но Беннетт, наверное, знает. Несколько дней назад я получил от него письмо. Навестите его.

Капеллан нашел письмо с адресом в Попларе.

– Чарли можете доверять, – добавил он. – Если что случится, сообщите. Мне Рэнделл не нравился, но он любопытный тип, интереснее людей вроде Беннетта. В грехе самое худшее то, что он привлекателен и требует гораздо больше ловкости, чем добродетель. Очень мало у кого из добродетельных людей хватает ума осознать свои возможности. Эти люди просты, как голуби, но они не могут сочетать свою простоту с мудростью змия, как учит Священное Писание.

Капеллан пожал мне на прощание руку, и я ушел. Тюрьма представляла собой большое серое здание, создающее ощущение безнадежности. Я подумал о Рэнделле – энергичном, изобретательном человеке, который строил планы все три года заключения. И согласился с капелланом. Он был любопытным типом. И в нем должно было быть нечто такое, что заставило Фэнни выйти за него замуж. Нечто глубокое, сильное, неповторимое. Одни только деньги не соблазнили бы ее. И я решил отправиться в Поплар. Было четыре часа, лондонские фонари казались золотыми шарами на широких улицах и стрелами света в тесных переулках.

Поплар, если не считать широкой центральной улицы с трамваями и автобусами, – это сеть дорог, иные из них лишь чуть длиннее внутренних двориков. Некогда романтичный Лаймхаус представляет собой жалкий улей переулков и улочек с обшарпанными домами и разломанными оконными рамами. Я спросил дорогу на Роланд-стрит, и мне указали на север. Дом Беннетта определенно походил на загородный; там были чистые шторы, красивая серая кошка, растянувшаяся на застеленном бархатом канапе, замысловатые часы на каминной полке, ворсистый коврик у камина. В общем, Беннетт жил неплохо. На открывшей мне дверь миссис Беннетт было красное шелковое платье и жемчужное ожерелье явно не из шестипенсового магазина. Беннетт оказался невысоким, бойким человеком с бледно-голубыми глазами и длинными сильными руками.

В нашем разговоре смущался только я. Беннетт, наверное, думал, что гораздо постыднее подавать в суд на жену и ее любовника, чем самому рассчитаться с ними и получить за это срок. Каждый человек, сказал он мне хвастливо, вправе свести счеты с тем, кто соблазнил его жену. Я посмотрел на миссис Беннетт. Как она восприняла его слова? Но она лишь молча шила, не поднимая головы. Беннетт заметил направление моего взгляда и поспешно объяснил, что та жена умерла, пока он сидел в тюрьме, – тактичная женщина, несмотря на дурное поведение, – а это другая жена. Тот, в кого он стрелял, добавил Беннетт, станет хромать всю жизнь, никогда не сможет работать в доке.

– Рэнделл? – произнес он. – Он всегда был не таким, как остальные. Настоящим, знаете ли, джентльменом. Сторонился нас, хотя угодил в тюрьму за воровство. Выходя на волю, не взял никаких документов. Наверняка имел влиятельных друзей. В общем, год назад я работал в Ромертоне каменщиком и увидел его: идет с наглым видом по деревне. Опять настоящий джентльмен. Не догадаешься, что он сидел в тюрьме. Остановился поговорить со сквайром. Я прошел мимо, глядя ему прямо в лицо, но он меня не узнал. Никто не подумал бы, что мы хлебали одну баланду. Я, конечно, промолчал, но, когда увидел его снова, подошел и сказал: «Привет, Рэнделл. Делаешь успехи, да?» Он разозлился. В конце концов, может, он родился джентльменом, только это не дает права обходиться с человеком по-свински. Он посмотрел на меня, когда я сказал: «Снова встал на ноги, что ли?», и, клянусь, никогда я не был так близок к смерти, как в ту минуту. Ни разу не видел в человеке такого желания убить.

– Что он там делал? – спросил я.

– Устроился работать секретарем в большом доме у джентльмена-инвалида по фамилии Керби. Я не завидовал его удаче, и с какой стороны ни взгляни, работа эта хорошая, нетрудная, только я не понимал, с какой стати из-за этого так задирать нос.

– Долго вы пробыли в Ромертоне?

– Около двух месяцев.

– И когда уходили, Рэнделл жил там?

– Конечно. Для него это было теплое местечко. Я иногда думал: «Хорошо тебе, но если твой хозяин узнает правду…»

– Вы не говорили это Рэнделлу?

Беннетт густо покраснел.

– За кого вы меня принимаете? – возмутился он. – За паршивого шантажиста?

Люди так не вспыхивают, если для подобного предположения нет никаких оснований. Мне стало любопытно, сколько Рэнделл платил Беннетту после их встречи в Ромертоне. Прежде всего каменщик не может позволить себе жить на такую широкую ногу, как Беннетт, без какого-то дополнительного дохода. Я втянул его в беседу. На войне он не был, так что никакой речи о военной пенсии не могло быть; он говорил о скверной погоде, в которую класть кирпичи нельзя; сетовал на безработицу, мол, она и его коснулась, хотя, когда работа была, она хорошо оплачивалась. В настоящее время, сказал Беннетт, работы нет.

– Хозяева, видимо, думают, что семейный человек может в любую минуту сняться с места, – пожаловался он, – и ехать куда угодно. Холостякам это годится. А оставлять жену на несколько недель нельзя. Я знаю. Пробовал. Поэтому когда мне говорят, что в Рединге есть дело для каменщика – новая церковь или еще что, – я не соглашаюсь. Через неделю-другую работа будет на месте разрушенной канатной фабрики, прораб обещал мне.

– А пока живете на капитал?

– Нет уж, никаких квартирантов, – заявил Беннетт. – Говорю же вам, квартиранты у меня уже были.

Он сказал, что арендная плата за дом составляет двадцать семь шиллингов в неделю. Пожалуй, дом того стоил. Но человек, у которого средняя зарплата шестьдесят шиллингов, не может платить столько и жить на широкую ногу, как жил Беннетт. Кроме того, одежда миссис Беннетт шилась не бесплатно, и они упоминали о помощи какой-то девушке. На мой взгляд, все это свидетельствовало о постоянном получении дохода из другого источника, и этим источником, казалось мне, являлся Рэнделл. Несмотря на все, что говорил оптимистичный капеллан, я не доверял ни тому, ни другому из бывших заключенных. Оба они стремились к успеху и, по-моему, так сильно, что могли хватить через край.

Я отказался от чашки чаю и направился к станции. В конце улицы встретил рабочего, остановил его и спросил, не знает ли он, где живет Беннетт.

– Чарли Беннетт?

– Он самый.

Тот назвал мне номер дома.

– Только его может там не оказаться, – предупредил он. – Чарли пять вечеров в неделю не бывает дома. Кое-кто из нас не отказался бы от его успеха.

– Преуспевает? – небрежно произнес я.

– Достаточно, чтобы купить жене шелковое платье и оставлять десять шиллингов за вечер в «Порту захода».

– Наверное, у него хорошая работа, – заметил я.

– Не только у него. И все-таки сейчас положение дел скверное, как во время недавней забастовки. Собственно, плохо приходилось большинству из нас. Тем, у кого есть дети, повезло, они работали. Только черные дни не волновали Чарли, хотя его жене ни разу не приходилось надевать фартук и выходить с ведром и метлой, как другим женщинам на этой улице, когда дела идут плохо. Говорит, ему везет на собачьих бегах. Что ж, бывает.

Я понял, что мой собеседник брюзга. Таких людей выдает тон голоса и долгое, гнусавое произношение согласных. Угостил его выпивкой и выслушал его рассказ о невезении, зависти, обманщиках-прорабах – ничему из этого не веря. Я был готов отбросить сорок процентов того, что он говорил о Беннетте, но шестьдесят все-таки оставалось, а это вкупе с моими подозрениями составляло весьма впечатляющую сумму на дебетовой стороне беннеттовского гроссбуха. Возвращался я в сильном беспокойстве. Казалось, я слишком удалился от Плендерса, от тюремного заключения моей красавицы Фэнни и мог лишь надеяться, что потратил время не зря. Но иначе мне пришлось бы сидеть на месте, дожидаясь новостей, и, во всяком случае, я мог утешаться тем, что все-таки что-то делал. Кроме того, мне поднимало настроение воспоминание о рыжем волосе на одежде Рубинштейна. Пока ни-кто не сумел объяснить, откуда он взялся. И хотя знаю, что случайность существует, однако не представлял, откуда взялся волос, когда единственным рыжим, отдаленно связанным с данным делом, был тот таинственный Рэнделл, по следу которого я шел.

Глава четырнадцатая

Бард при народе, историк в тиши,

Овладев мастерством витийства,

Восхищались безмерно от всей души

Благородным искусством убийства.

У.М. Теккерей

Когда я вернулся, меня уже ждал Крук. Он сказал, что его эксперт тщательно осмотрел Плендерс. Царапин, которые непременно остались бы при открывании окон инструментом снаружи, не было; отметин, свидетельствующих о том, что дверь открывали не ключом, не оказалось. Но имелась относительно свежая царапина на одной из колонн веранды. Ее мог бы оставить сапогом мужчина.

– Если окно было открыто изнутри… – предположил я.

– Весь вопрос в том, кто это сделал.

– Такая возможность была практически у всех. Мы все находились наверху, наблюдали за Брайди и осматривали выставку.

– И пока все наблюдали за Брайди, любой, знавший, как действует запор, мог открыть его и оставить окно в таком положении, что его легко было распахнуть снаружи?

– Вероятно, это половина ответа, – сказал я, чувствуя, как холодеют руки. А потом рассказал Круку, что узнал о Рэнделле.

– Думаю, это вторая половина, – заметил он.

– Как ты собираешься действовать? – спросил я.

– Когда мы узнаем правду, и окажется, что наша арестантка виновна, вот тогда тебе потребуется адвокат. Благодаря нашим дурацким законам обычно удается вызволить жену, если она действовала с мужем, даже если все замыслы исходили от нее, а он являлся просто орудием. Одна из привилегий мужчин. Не принимай такой мрачный вид, – добавил Крук, похлопав меня по плечу. – Если узнаем, что это правда, могу предложить по меньшей мере два объяснения, которые избавят Фэнни от нежелательного мужа и двух мешков негашеной извести. Трудность в подобных делах заключается в том, чтобы выяснить истину. Дай мне ее, и я придам ей любую желательную форму.

Он подмигнул мне и ушел. Мне этот человек не нравился, но я был доволен, что охотится он не за мной, и глубоко благодарен ему, что он на нашей стороне.

На следующее утро я выехал первым поездом в Ромертон, графство Сомерсет. Джонатан Керби, прежний наниматель Рэнделла, жил в большом каменном доме в верхней части города. Беннетт описал его подробно. Но когда я сказал таксисту, чтобы он вез меня туда, тот вытаращил глаза и заявил:

– В доме нет ни души. Уже давно. Ключи у квартирных агентов. Это Саммертаун и Блисс.

– Тогда везите меня к Саммертауну и Блиссу, – велел я.

Если Керби не продал дом, они предположительно должны поддерживать с ним связь, а я готов был ехать даже в Африку, если придется, чтобы пообщаться с ним и отложить судебное разбирательство до моего возвращения.

– Мистер Керби умер три года назад, – сообщил Саммертаун, с которым я встретился лично после того, как объяснил свое дело клерку в правлении фирмы. – Скончался он скоропостижно – насколько мне известно, во сне. С тех пор дом сдается.

– Все это время там кто-нибудь жил?

– Дом снял на год американский джентльмен, но счел его слишком отдаленным. Для американца в этой деревне почти ничего не происходит. Они привыкли к бурной жизни.

– Совершенно верно, – сказал я. – Собственно, меня интересует не дом, а мистер Керби. Я не знал, что он умер. Несколько лет провел за границей и не получал известий.

– Какой удар, – сочувственно произнес мистер Саммертаун. – Он был вашим другом?

– Да, хотя был старше меня.

– Он умер почти в семьдесят лет.

– Я помню его с детства. Они с моим отцом… Но мистер Керби был очень добр ко мне…

– Он был добр к очень многим, – печально согласился Саммертаун. – Смерть мистера Керби большая утрата для деревни. Церкви, больнице, здешним старикам его очень недостает. Богатых людей осталось не так уж много.

– Не стану отнимать у вас время, – сказал я. – Наверняка у него есть родные, которые могут рассказать…

– Родных у него, по-моему, нет. Видите ли, он был единственным ребенком, – я со знающим видом кивнул, – и своих детей не имел…

– Значит, он находился в доме один, когда умер?

– У мистера Керби был секретарь, приятный человек из Лондона. Очень компетентный человек, несколько артистичный, рыжеволосый, с бородкой. Финансовые дела были слегка запутаны, он привел их в норму. Помню, он пришел поговорить со мной относительно дома. Спросил, не могу ли я найти кого-то, кто взял бы на себя ответственность.

– Не было ли родственника, пусть очень дальнего, который мог бы сделать кое-что? Никто не явился по-требовать наследства? Вы сказали, он был богат?

– Годами жил как отшельник. О делах заботился его секретарь, Рэнделл. Мистер Керби почти не выходил из дома. Здоровье его всегда было слабым. Правда, доктор Мейклджон заявил после его смерти, что не настолько слабым, как он сам считал, не в такой мере, чтобы оправдать его пессимистичный взгляд на жизнь. Но вы знаете, как бывает с пожилыми людьми, которые долго живут в одиночестве, – вобьют себе что-то в голову, и никак их не разубедишь.

– Ну ладно, – произнес я, взяв со стола шляпу, – не буду отнимать у вас время. Но для меня это стало потрясением. Когда уезжаешь, то совершенно отрываешься от здешней жизни, особенно если покидаешь не только свою страну, но и вообще цивилизацию, как я почти на пять лет. Многие ушли из жизни. Люди, казавшиеся молодыми и здоровыми, неожиданно превратились в стариков или сменили образ жизни, и сказать тебе им уже нечего. Начинает создаваться впечатление, – тут я взял перчатки, – что ты просто один из путешественников, которым нужны только благодарные слушатели и лучшее место у камина, чтобы докучать людям.

Саммертаун печально кивнул.

– Скверно, когда напоминают, что моложе мы не становимся, – заметил он. – В Библии справедливо сказано: плохо быть человеку одному. Если бы мистер Керби женился снова, то мог бы справиться со своей меланхолией.

Он покачал головой и вздохнул. У меня оставался к нему только один вопрос:

– Вы, наверное, понятия не имеете, где теперь этот Рэнделл?

– Насколько я знаю, вернулся в Лондон. Однажды он написал мне из лондонского отеля. Жаловался, что трудно преуспеть в такой перенаселенной стране, как эта. Действительно, в тридцать втором году произошел резкий экономический спад, даже в тридцать третьем дела все еще шли неважно. Нет, я не знаю, что произошло с ним, но уверен: он не из тех, кто бедствует.

Я вышел из конторы и спросил, где живет доктор Мейклджон. Врач еще не вернулся с утреннего обхода, но меня пригласили подождать в его кабинете. Я сидел там, глядя на книги, выбранные сельским врачом – медицинские журналы, Джоррокс, «Записки Пиквикского клуба», Айзек Уолтон, Генри Филдинг и современные детективы, – пока не вернулся хозяин. Это был коренастый крепыш, он с любопытством посмотрел на меня и спросил:

– Чем могу быть полезен?

– Я здесь не как пациент, – ответил я. – Приехал утром, чтобы увидеться с Джонатаном Керби. Только что вернулся из-за границы и не знал, что он умер. Мне об этом сообщил квартирный агент. Упомянул, что вы лечили его.

Мейклджон кивнул, потрогав свой длинный подбородок.

– Скверная история, – произнес он. – Очень скверная. Одна женщина сказала мне сегодня утром: «Не понимаю, доктор, как вы можете жить среди мучений и страданий». Я мог бы ответить ей, что больше всего нам выматывают душу все эти созданные фантазией болезни и трагедии, с которыми мы сталкиваемся. Взять, к примеру, бедного Джонатана Керби. Причин для смерти у него было не больше, чем у вас или у меня. Думаю, даже меньше, ему было по средствам жить на широкую ногу. Но он вбил себе в голову, будто у него туберкулез, и отравлял себя одним из этих треклятых дрянных романов, которые сочиняют сейчас все молодые женщины вместо того, чтобы ухаживать за детьми. Эта книга упоминалась на до-знании. Часть ее я прочел. Меня попросил коронер, славный человек, фамилия его Беллэйрз. «Зачем эти дамочки выливают свои отвратительные помои на публику?» – спросил он. Так вот, я думаю, они бы этого не делали, если б им за это не платили. Винить нужно издателей. В общем, в той книге было несколько глав о каком-то человеке, умиравшем от туберкулеза. Керби перенес все это на себя, был убежден, что болен и вскоре расстанется с жизнью.

– У него был туберкулез? – удивился я.

– Разумеется, нет. У него было не в порядке одно легкое, но, Господи, в этой стране полно людей с нарушениями подобного рода. Но Керби предавался и предавался скорби, пока душевное здоровье не нарушилось. На суде это, разумеется, признали временным помешательством. В общем, его все любили, он был очень щедрым, хотя кое-кому из нас кажется, он мог бы сделать что-нибудь для своего секретаря. Секретарь был по горло занят в течение всего года, пока находился здесь, а Керби не оставил ему ни пенса. Все пошло на благотворительность, в основном участникам войны.

– У Керби совсем не было родственников?

– Видимо, нет. Знаете, это не такая редкость, как можно предположить. Одиноких встречаешь постоянно. Много людей исчезло, и о них никто не наводит справки. А тот человек, сгоревший в машине? Его никто не хватился. По сей день никто точно не знает, кто он. И меня время от времени вызывают взглянуть на мертвое тело, найденное в море или в лесу. Если убийца потрудился срезать нашивку с фамилией покойного с пальто и очистить его карманы, выяснить что-либо о покойнике очень трудно. Разумеется, Керби не требовалось опознавать, но он постоянно размышлял и об этом. Как вам известно, Керби овдовел, когда родился ребенок, а потом этот мальчик, Йен, погиб на войне. Я часто думал, что после этого бедный старый Джонатан просто помешался, и невозможно было вызвать у него интерес к окружающему миру. Помню, он написал в предсмертной записке: «Я не оставляю никого, кто заметит мое отсутствие». Очень печальное признание.

– Он покончил с собой? – воскликнул я.

– Вы не поняли этого? Простите. Да. В то время я лечил его. Керби мучительно страдал от бессонницы, как зачастую бывает с погруженными в мрачные раздумья людьми, и я дал ему снотворную микстуру. Однажды ночью он принял двойную дозу. Во время расследования спрашивали об этом. Вы, конечно, знаете, что его отец тоже покончил с собой – застрелился воскресным утром в собственной оружейной комнате. Понимая, что он страдал от меланхолии, почти от мании, мог ли я оставлять средство самоубийства у него под рукой? Присяжные любят задавать подобные глупые вопросы. Будто можно помешать человеку лишить себя жизни, если он вознамерился это сделать. Ему достаточно шагнуть с утеса, купить пузырек таблеток аспирина или проглотить какое-то дезинфицирующее средство из чулана уборщицы. Если хотите устранить от него опасность, уберите газовые плиты, перекройте трубы, герметически закройте окна. Дело в том, что нельзя помешать людям совершить то, что они решили сделать любой ценой. Джонатан хотел умереть, считал, что ему незачем жить, и боялся того, что ждало его в будущем. Легко обвинить человека в трусости, но – не нужно. – Мейклджон развел руками. – Древние говорили: Nil nisi bonum mortui [6]. И знаете, что написали на его надгробном камне? «Возлюбленному Своему Он дает сон». Никогда не слышал ничего столь кощунственного о самоубийце. Но Рейнс никого не слушал. Не было никаких родных, имеющих право вмешаться, и Рейнсу приятно думать, что все под Богом возложено на него.

– Рейнс был адвокатом Керби?

– Да. Он местный. Человек неплохой, но, кажется, устроил из дел Джонатана пир на весь мир. Позволял ему вкладывать деньги во всевозможные необдуманные планы. Хорошо, что Керби не оставил множества находившихся на иждивении родственников. Пострадали лишь благотворительные учреждения.

– Он занимался этим несколько лет – я имею в виду игрой на бирже?

– В основном последний год. Раньше Керби жил в Швейцарии. Вернулся из-за сообщения Саммертауна, что дом разваливается, ему следует приехать и позаботиться о нем. Уверен, останься Керби там, у него было бы все в порядке. А этот дом – гиблое место; осенью дожди заливают нижние комнаты, десяток печей не смог бы его согреть. Но Керби был упрямым. Бродил по коридору, разглядывая портреты своих предков. Полагаю, мысли о них сыграли роль в его помешательстве.

– Что представлял собой секретарь?

– Приятный человек с рыжеватой бородкой. Культурный. Не знаю, где нашел его Керби, но ему повезло.

– Имеете в виду – Джонатану?

– Да. Думаю, платил Керби ему хорошо. Ничто больше не могло удерживать здесь этого человека. Занятие было скучным.

– Может, романтическая причина? – предположил я.

– Однажды я спросил его; он был из тех людей, разговаривать с которыми можно запросто. Он ответил, что несколько лет назад был женат, но развелся с женой. И больше ничего не сказал. Что ж, не та тема, на какую приличный человек захочет распространяться.

Я согласился. На языке у меня вертелся десяток вопросов, но Мейклджон явно спешил, поэтому я ушел. Отправился в редакцию местной газеты и снова озвучил свою выдумку. Начальник архива охотно нашел газету с протоколом расследования. Похоже, он был не прочь просветить незнакомца. То самоубийство он помнил прекрасно. Особого удивления оно не вызвало; все знали о меланхолии и скверном здоровье старого Керби. Денег у него хватало, но какая польза была ему от них? Он сидел дома, хандрил, не принимал гостей. Я обратился к газете. Оказалось, что обнаружил Керби мертвым слуга по фамилии Беллами.

– Я всегда приносил хозяину чашку чаю, – показал он в суде. – Тем утром я принес чай, как обычно, отдернул шторы и заметил, что погода дождливая. Хозяин промолчал, но меня это не удивило. Бывали дни, когда он вообще не раскрывал рта, разве что приказывал мистеру Рэнделлу: сделайте это или то. Я принес ему местную газету и сказал: «Сэр, вас огорчит известие, что леди Уэббер вчера вечером скончалась», – а он даже не взглянул на меня. Я наклонился к нему. Казалось, он спит.

– Принимая во внимание, что у него была снотворная микстура – и вы об этом знали, – почему вас это удивило?

– Он никогда так долго не спал. Вставал около шести часов, а было уже четверть восьмого.

– И вы встревожились?

– У мистера Керби был какой-то странный вид. Не просто бледность; он был обмякшим и не дышал. Кроме того, сон у него всегда был очень легким. Он говорил, что проснется через несколько секунд, если кто-то встанет возле него. Какое-то шестое чувство подсказывало мистеру Керби, что на него смотрят. Я осмелился коснуться его рукой: он был холодный.

– Как лед?

– Нет, сэр, не окоченевшим, но достаточно холодным, чтобы вызвать у меня дрожь. Я побежал в комнату мистера Рэнделла, сообщил ему, и он тут же пошел туда вместе со мной. Увидев мистера Керби, сказал: «Вызови доктора Мейклджона». На столе лежало письмо, адресованное коронеру. Я его не касался. Доктор явился через несколько минут и заявил, что хозяин мертв.

Мейклджон на свидетельском месте показал, что Керби умер от чрезмерной дозы стрихнина. Он (свидетель) прописал покойному снотворную микстуру, в которой стрихнин был ингредиентом. Три дня назад врач виделся с Керби, тот пожаловался, что микстура не действует. Попросил более сильное средство. Мейклджон отказал: «Не могу дать вам ничего более сильного, если не хочу оказаться на скамье подсудимых с перспективой виселицы». Керби разозлился и заявил, что обратится к другому врачу. Мейклджон заметил, что он имеет на это полное право. Однако последующие свидетельства показали, что Керби не выполнил своей угрозы.

Мейклджону задали несколько вопросов относительно ингредиентов снотворной микстуры, и аптекарь, Бауэрс, представил выписанный рецепт. Микстура была обычной для человека, обладающего здоровьем Керби.

Один из присяжных заметил, что последний свидетель, к сожалению, уведомил покойного, что двойная доза микстуры окажется роковой, но его тут же осадил коронер, сказав: «На мой взгляд, доктор Мейклджон не исполнил бы своего долга перед пациентом, если бы не предупредил его».

Вскоре зачитали предсмертную записку покойного:

«Я не прошу прощения за то, что собираюсь сделать, потому что ни к кому не питаю родственных чувств. Моя жизнь оказалась несостоятельной, и я не вижу смысла продолжать ее. Мне не для чего жить, и чтобы не быть своим знакомым и слугам обузой, а своим наследникам статьей расходов, я выбираю такой уход».

– Не знаю, как отнесутся к ней присяжные, – сказал коронер, – но эта записка, видимо, указывает, что покойный потерял интерес к жизни. Похоже, у него было скверное мнение о состоянии своего здоровья и о финансовых делах. Предлагаю ознакомиться с ними подробнее.

Затем на свидетельское место вышел Рэнделл и подтвердил, что последние двенадцать месяцев работал у Керби секретарем. Они познакомились в Лондоне. В начале его работы Керби был бодрым, много читал, дважды в неделю получал из Лондона бандероль с книгами. Однако потом стал одержим беспокойством о своем здоровье. На свою беду, Керби прочел книгу, представляющую в ярких подробностях ход болезни туберкулезного больного, кончающуюся красочным описанием сцены смерти, и это подействовало на него угнетающе. Он настоятельно требовал обсуждения своего состояния и, можно сказать, жил с градусником во рту. Время от времени заводил речь о личных делах и часами обсуждал свое финансовое положение. Деньги его были вложены в надежные предприятия и компании, но он считал, что постоянно осторожничать не следует, и начал играть на бирже.

– Однако же Керби был богатым. Вы знали об этом?

– Да. Я спросил, зачем ему столько денег. Керби ответил, что деньги нужны ему не для себя, но он должен думать о тех, кто придет после него. Это меня удивило, я знал, что у него нет родных, но он сказал, что хочет оставить деньги инвалидам войны, и если он будет играть смело и успешно, то сумеет создать благотворительный фонд. У меня создалось впечатление, что в этом отношении он болезненно честолюбив. Что, получая три процента и не рискуя восемью, Керби ставит себя на один уровень с человеком, который зарывает свой талант из страха лишиться его, если пойдет на риск.

– Вы знали что-нибудь о предприятиях, куда Керби вкладывал деньги, большая часть которых, судя по всему, утрачена?

– У него был адвокат, который, вероятно, советовал ему. Собственно, Керби дошел до того, что больше полагался на свою интуицию – наитие, как он выражался, – чем на здравый смысл. Он сказал: Рейнс хочет, чтобы я осторожничал. Я слишком долго был осторожным и теперь могу позволить себе рисковать. Дело не в том, что я хочу разбогатеть.

– У вас создалось впечатление, что он был – скажем так – помешанным на этом пункте?

– Несомненно. Все его внимание поглощали игра на бирже и собственное здоровье. Керби выписывал много газет и выискивал в них сам или заставлял меня их просматривать и подчеркивать синим карандашом всякое упоминание о смерти от туберкулеза. Это стало предметом разговоров в доме. Помню, экономка, миссис Марплз, как-то спросила меня, почему я потворствую ему. Я не потворствовал, но не мог не выполнять его указаний. Я не был близким ему человеком или другом семьи.

– То есть вы ощущали свою ответственность?

– Да. Я несколько раз предлагал ему пригласить жить вместе с собой компаньона. Думал, это отвлечет его. Но он всегда отвечал, что никого не знает. Цитировал Генри Вогана: «Все ушли в мир света, и я один влачу здесь жалкое существование». Не мог я уговорить его и выходить из дому. Он говорил, что человек с его состоянием здоровья не может позволить себе рисковать. А если он окажется среди людей, то всегда есть возможность заразиться. Однажды я спросил мистера Рейнса, нельзя ли пригласить кого-нибудь, но он ответил мне то же самое. Мол, у мистера Керби нет ни родственников, ни близких друзей.

– Он никого не принимал в доме?

– Нет. Утверждал, что туберкулез очень заразный. В ту зиму он заболел бронхитом и решил, что это туберкулез. Я осмелился предложить, что ему нужно поговорить с доктором Мейклджоном о поездке в город к специалисту. Иногда незнакомый человек и громкое имя способны творить чудеса. Мистер Керби спросил, не считаю ли я его симулянтом. Заявил, что если я хоть раз еще об этом заикнусь, то могу увольняться.

– У вас никогда не было причин полагать, что он подумывает о самоубийстве?

– Никогда. Разумеется, у него возникали приступы меланхолии, когда он говорил, что жизнь не стоит того, чтобы жить, но я не придавал этому особого значения. Не знал, почему он беспокоится о деньгах, которые теряет. Конечно, я предостерегал его, но ничего не добился. Однажды мистер Керби спросил, почему я так беспокоюсь о его делах. Не хочется, чтобы тебя обвиняли в корыстных интересах…

– Но ведь для вас это не имело никакого значения – в финансовом смысле?

– Он мог подумать, будто я жду от него какого-то отказа в завещании, если буду у него на службе во время его смерти.

– И вы не припоминаете ничего, произошедшего в тот день, что пролило бы какой-то свет на его внезапное решение?

– Но я не видел мистера Керби после обеда. Не знаю, как он провел вторую половину дня. Он сказал, что я могу уезжать. Я вернулся последним поездом, в половине двенадцатого выпил виски и лег в постель. Проходя мимо его двери, заглянул под нее, света не было, поэтому я решил, что он принял снотворное и заснул.

– В какое время Керби обычно принимал лекарство?

– Как правило, я давал ему снотворное около одиннадцати. Обычно он ложился в постель очень рано, около девяти, в десять звонил, и я поднимался к нему. Мистер Керби любил пить чай перед сном и за чаем сообщал мне о своих планах на будущий день. Около одиннадцати засыпал. Завтракал всегда в половине девятого, вставал около половины восьмого, как только напьется чаю.

– Вы не давали ему снотворное в тот вечер?

– Нет. Насколько понимаю, это сделал слуга.

(Данное показание подтвердил впоследствии Беллами).

– Вы, случайно, не помните, какое количество микстуры оставалось в бутылке?

– У меня в дневнике есть запись заказать еще лекарства на другой день, то есть на сегодня. Думаю, дозы две.

Тут неожиданное вмешательство создало тот сенсационный элемент, которого часто недостает на расследовании самоубийств. Раздался голос Мейклджона: «Прошу прощения; две дозы не стали бы роковыми. Да, знаю, я умышленно создал у мистера Керби такое впечатление, но для нашей общей безопасности».

Все повернулись и уставились на него, в том числе и Рэнделл.

– Нет? В таком случае…

Он умолк.

Коронер спросил его, уверен ли он, что там было не более двух доз, и Рэнделл ответил:

– Честно говоря, я не был уверен, что там больше одной. Не говорю, что, уходя, не оставил бы роковой дозы, но мне следовало подумать об этом.

– А вы не подумали?

– Нет, к сожалению. Похоже, это осложняет положение дел.

Так и вышло. Это задержало расследование для наведения новых справок. Мейклджон в ответ на вопрос коронера сообщил, что три дозы были бы роковыми, и когда казалось полностью доказанным, что никто из домашних стрихнина не покупал, члены суда сочли, что Рэнделл, видимо, ошибся и в бутылке было больше микстуры.

Я прекратил чтение и попытался представить, как мог Рэнделл раздобыть стрихнин и добавить его в бутылку, но если он сумел это сделать, то был дьявольски умен. Несмотря на самые тщательные исследования, против него не было ни одной улики. Слуга показал, что мистер Керби хранил микстуру под замком и ключ держал при себе. Можно было предположить, что стрихнин имелся у Рэнделла уже давно, и он просто выжидал время. Но доказать это было невозможно. Я продолжил читать протокол расследования.

Миссис Марплз, экономка покойного, сообщила, что хозяин в течение нескольких недель вызывал у нее беспокойство. Он становился все более больным. И все более странным в отношении финансовых дел. Забрал все деньги из фирмы по производству вооружений, потому что не хотел наживаться на крови сыновей других отцов.

– Откуда вы это узнали?

– Он мне сам сказал, сэр. Очень странным он был, белым, как полотно, сидел в кресле и махал руками. Мистер Рэнделл стоял позади него. Он посмотрел на меня так, словно хотел сказать: «Не обращайте внимания», но хозяин обернулся и произнес: «Разве вы не это сказали? Не согласны?», и мистер Рэнделл ответил: «Да, сэр, конечно». Потом я заметила: «Нехорошо, сэр, поощрять хозяина», а он усмехнулся: «Знаете какой-нибудь способ остановить его?»

– Мистер Керби всегда был таким?

– Он постоянно читал книги по медицине. Последние несколько недель мы ничего не могли с ним поделать. И стал привередливым в еде. Не хотел того, не хотел этого. Говорил: «Для меня это яд» – и показывал какой-то журнал. Мистер Рэнделл часто спрашивал меня, нет ли у него друзей. Очень беспокоился о нем.

Адвокат покойного, Рейнс, тоже дал показания. Сообщил, что долгое время заботился о его делах, уделял ему личное внимание после смерти Симпсона, своего партнера, около четырех лет назад. До последнего года жизни мистер Керби не проявлял особого интереса к тому, куда вкладываются его деньги, раз они приносят хороший доход, оставляя деловую сторону профессионалам. Однако в последний год начал проявлять беспокойство. «Другие получают восемь процентов, – говорил он, – почему не получать и мне? Мой секретарь читал мне вслух финансовые новости и называл одну за другой компании, которые выплачивают гораздо более высокие дивиденды, чем я получал когда-нибудь». «Мистер Керби, он говорил вам, что нужно платить за безопасность?» – спросил я. «Думаю, я потратил на безопасность слишком много, – ответил он. – И пожалуй, начну рисковать. Возможно, я всего лишь управляющий всем тем, что имею, но не вижу причин быть робким управляющим». Он выпустил много биржевых проспектов, по его словам, для города. Большинство их представляло собой рискованную биржевую игру, и я сказал ему об этом. Разумеется, он был одним из тех, кто может рисковать. Мистеру Керби было не о ком заботиться, кроме себя. Он слегка разволновался, когда я говорил об опасностях биржевой игры, и спросил, как может что-либо процветать, не будь людей, всегда готовых рискнуть. Задал вопрос, понимаю ли я, как создавалась автомобильная промышленность. Не теми, кто осторожничал, сказал он, а биржевыми игроками, которых вы осуждаете. Спорить с таким человеком невозможно, раз он вбил себе что-то в голову, например, что быстро умирает от туберкулеза и ничто, кроме Судного дня, его не спасет. Я позволил ему сделать кое-какие вложения; рекомендовать другие не мог. У этих фирм была дурная репутация. Мистер Керби вспылил и решительно вышел из кабинета. На следующий день ко мне явился его секретарь, мистер Рэнделл. «Послушайте, – сказал он, – не могли бы вы повлиять на мистера Керби? Он, видимо, решил выбросить свои деньги на ветер. Я, разумеется, влиять на него не могу, но вы его советник. Я не хочу, чтобы мистер Керби уволил меня, а он уволит, если я буду много говорить, но не могли бы вы убедить его, что это никакая не благотворительность – перекачивать свои деньги в карманы жуликам?» Я немного удивился, но пообещал сделать все, что сумею. Вскоре я отправился к мистеру Керби, но он заявил, что поскольку я веду его дела очень осторожно, то он записался на акции нескольких компаний, рекламирующих высокие дивиденды, и вложил в конверты чеки на требуемые суммы. «Когда вы это сделали?» – поинтересовался я, и Керби сообщил: «В тот вечер, когда приходил к вам». Я спросил: «Эти письма писал Рэнделл?», и он ответил: «Нет, Рэнделл такой же пугливый, как вы. Я написал их собственноручно, и Беллами отнес на почту». Я лишь развел руками.

Я контролировал остальные его вложения, но все-таки дела его принимали скверный оборот. Я договорился о встрече с ним на то самое утро. Он вбил себе в голову, будто ему нельзя выходить. Заявил по телефону: «Наверное, попытаетесь испугать меня». Я заверил, что об этом не может быть и речи.

– Что он ответил?

– «Если предпочитаете нерешительных людей, то ведите дела с ними». И повесил трубку.

– Он не казался встревоженным?

– Нет. Пожалуй, рассерженным. Конечно, это могло быть блефом. Я недоумевал. Не мог понять его внезапного стремления загрести побольше денег и, между прочим, рисковать тем, что он имел. Мистер Керби не собирался жениться или обеспечивать кого-либо, ничего подобного.

– Насколько я понимаю, он не разорился?

– Нет, однако понес большие убытки. Во всяком случае, я предупреждал, что ему может не понравиться все, что я сообщал ему о вложениях. Человек с моим опытом знает, что иногда необходимо предупреждать клиентов заранее о неприятных новостях.

– Совершенно верно. И разумеется, вам не приходило в голову, что у него могут возникнуть мысли о самоубийстве? Вы ни разу не слышали от него такой угрозы?

– Нет. И ожидал, что мистер Керби встретится со мной, как мы условились.

На этом свидетельские показания завершились, и после короткой паузы присяжные решили, что Рэнделла подвела память относительно количества снотворного, которое осталось в бутылке и привело к самоубийству человека с расстроенной психикой.

Глава пятнадцатая

Некоторые косвенные улики очень важны – например, когда находишь в молоке форель.

Торо

– Помните эту историю? – спросил я молодого человека, закрыв газету.

– В свое время она произвела большую сенсацию. Мистер Керби был известным человеком, и его отец тоже покончил с собой. Сами знаете, как люди болтают.

– Что они говорили?

Я достал портсигар и предложил ему сигарету.

– О, ничего особенного. Что, видимо, для Рэнделла это явилось ударом.

– Что сталось с ним?

– Думаю, вернулся в Лондон. Он не местный. Но вот дом опустел. В нем жил чуть менее года один американский джентльмен, но ему там не понравилось.

– Привидения? – пренебрежительно произнес я.

– Вряд ли. Американцы не верят в них. Но когда ходят такие слухи, дом называют несчастливым. Во всяком случае, этот назвали. Недавно приезжал взглянуть на него один джентльмен, насколько я понимаю, представитель благотворительного общества, получающего деньги по завещанию Керби. Кажется, обратился к мистеру Саммертауну по поводу покупки дома, но, кажется, в завещании есть пункт, запрещающий продажу.

– Интересно, запрещение умышленное?

– Не вижу причин для этого. Раз нет семьи, которая может вернуться туда, казалось бы, всем будет безразлично. Просто завещание написано так. Вряд ли кому захочется иметь такой дом, однако земля стоит денег.

Я отправился в контору Рейнса и снова изложил ему свою версию.

– Просмотрел протокол расследования, – добавил я. – Странно, Керби никогда не производил впечатления такого человека.

– Никто из нас этого не предполагал, – заметил Рейнс. – Да и вообще я ожидал, что мы встретимся, как условились. Я мог бы отговорить его. Рэнделлу пришлось нелегко. На его плечи свалилось много дел. Ему хватало забот со стариком, он вечно пытался прятать от него газеты и книги из-за его болезненной одержимости. Однажды сказал мне, что боится оставить медицинский журнал у себя в комнате, потому что старик может его взять. Читая ему газеты, старался пропускать разделы рецензий на медицинские книги, но, конечно же, в половине случаев неожиданно попадаешь впросак. Обычно Рэнделл просматривал газеты заранее и старался кое-что утаить, но Керби был очень проницателен. Задавал вопрос: «Что вы пропускаете?» И спрашивал: «Вы знали кого-нибудь, кто умер от туберкулеза?» Собственно, от него умерла мать Рэнделла, и Керби постепенно вытянул из него всю эту историю. Если, когда они составляли список книг, Рэнделл говорил: «Ну, эту я не стал бы включать, она вам не понравится. Рецензия на нее была неважной», Керби подозревал, будто его обманывают, и сразу прочитывал эту книгу. Такое случалось не раз. Иногда Рэнделл прятал газеты, но Керби следил за ним и находил их. Их отношения стали натянутыми. Рэнделл даже решил бросить эту работу. Пришел ко мне, просил совета. Я уговорил его остаться.

– Ответственность на Рэнделле лежала большая, – согласился я. – Давно он знал Керби?

– Не думаю. Я посоветовал ему не спешить с увольнением, подождать, не изменится ли ситуация к лучшему. Я надеялся осенью убедить старика уехать на зиму за границу. Когда мы условились, что я приду к нему в то утро, я хотел сообщить ему, что он не справится с расходами на этот громадный дом – он прямо-таки сжирал уголь и электричество, – зарплатами слугам, жалованьем Рэнделлу.

– Вы ничего не сказали ему?

– У меня не было возможности. Я только договорился с ним о встрече в день его смерти.

– Вы ему звонили?

– Нет, он мне. Заявил, что это важно.

– Не объяснил почему?

– Нет. Само собой, это было связано с деньгами. Керби выглядел встревоженным. Видимо, понял, что придется снизить расходы, говорил об отъезде.

– Странная история с этой снотворной микстурой, – заметил я.

– Ну, не знаю. Ошибку совершить легко. Две дозы или три, разница невелика.

Я не согласился. Существовали подробные описания этой снотворной микстуры, и когда человек решает, что пора заказать еще, он прекрасно знает положение дел. К тому же такой осторожный человек, как Рэнделл, привыкший отмерять дозы сам, не ошибается. И Мейклджон подтвердил, что две дозы не стали бы роковыми. Когда я принялся просматривать сделанные записи, мне на ум пришли другие соображения. Например, упорство Рэнделла в объяснении, как трудно было прятать от Керби газеты и книги, которые влияли на его настроение. Рэнделлу наверняка не было необходимости оставлять медицинские журналы, касавшиеся навязчивой идеи Керби. И чем дальше я размышлял, тем больше сомневался в том, что Керби входил в спальню своего секретаря и уносил оттуда чужой журнал. Вероятно, Рэнделл специально оставлял журнал там, где Керби должен был его найти. И я понимал, что демонстрация нерешительности служила привлечению внимания больного к самой опасной для него теме. Я представлял, как Рэнделл просматривает эти треклятые газеты, пока не найдет подходящего книжного обозрения, начинает с интересом читать его, потом вроде бы приходит в замешательство, запинается, краснеет, обрывает чтение, пока не привлечет внимание хозяина. О, этот мистер Рэнделл хитроумный человек. И он создавал нужное ему впечатление – звонил Мейклджону, заходил к Рейнсу – где говорил об озабоченности Керби своим здоровьем.

Однако я вынужден был признать, что это лишь доказательство косвенного убийства. Ребенка можно убить и голодом, и удушением, точно так же можно убить человека доведением до самоубийства – как делают шантажисты – или до безумия, что определенно пытался сделать Рэнделл – и не отвечать в уголовном суде по обвинению в преступлении, наказуемом смертной казнью. Я не удивился бы, узнав, что Рэнделл виновен. Только не представлял, как можно обвинить его в отравлении своего работодателя, если он отсутствовал всю вторую половину дня. Я сделал несколько предположений. Рэнделл мог незаметно проникнуть в дом, поговорить, как обычно, с Керби и дать ему тройную дозу. Потом вспомнил, что Рэнделл не наливал ему лекарства – это сделал слуга. Он, по собственному признанию, не знал нужной дозы, но сказал, что микстуры в бутылке осталось мало. Нельзя было предположить, что после ухода слуги Керби добавил себе еще этого снадобья, потому что бутылка оказалась пуста. Проблема была сложной, и я был менее склонен, чем присяжные, принять версию, что слуга, не привыкший наливать микстуру, по оплошности отравил хозяина.

Я рассматривал это дело со всех сторон и не мог найти в нем слабого места. Конечно, хотя договоренность о встрече была заключена после отъезда Рэнделла в середине дня, тот вполне мог знать, что такая встреча должна быть назначена. И можно было доказать, что Рэнделл просто не отваживался позволить Керби осознать свое финансовое положение. Трудно поверить, что какой-нибудь человек вложит большие деньги в те предприятия, которые Керби с энтузиазмом решил поддержать. А если он ничего подобного не делал? А если существовала система мошенничества, даже подлога – я вспомнил, что на суде подлог был одним из пунктов, по которым осудили Рэнделла – и Рэнделл не мог позволить Керби узнать правду? Если дело обстояло так, существовал только один выход. Керби требовалось как-то убрать с пути. И его убрали. Его обнаружили умершим от яда, очевидно, покончившим с собой. Я понимал, что бремя доказательств лежит на мне. В протоколе расследования не содержалось ни единого замечания, что Рэнделл может быть виновен. Он не наливал роковой дозы. Свидетель показал, что у Рэнделла в тот день не было доступа к бутылке (Керби держал ее под замком); если бы он добавил стрихнина накануне, Керби умер бы от предыдущей дозы. Кроме того, когда он мог получить доступ к бутылке без присутствия своего работодателя? Даже допуская, что Рэнделл как-то раздобыл стрихнин, я не мог найти ответа, который довел бы Рэнделла до виселицы. Тем не менее я не отказывался от своей версии, что Рэнделл виновен. Взяв карандаш, я бегло записал все, что сумел припомнить. И вот какая получилась картина.

Несколько дней после начала приема микстуры Керби жаловался, что она не оказывает на него никого воздействия. Вскоре он принимает последнюю дозу, и воздействие оказывается слишком сильным. Я изучил рецепт, который зачитывали во время дознания. Главным компонентом в нем являлся стрихнин. Я твердил себе это снова и снова. Главный компонент – стрихнин. А потом я сообразил, в чем дело, и мысленно зааплодировал хитрости и ловкости Рэнделла. Я был убежден, что он повинен в смерти Рубинштейна, и задавался вопросом, сойдет ли ему с рук это убийство, как сошло предыдущее.

Стрихнин в микстуре опускается на дно бутылки. Микстуру нужно всякий раз встряхивать. А если не делать этого? Стрихнин останется на дне бутылки и с последней дозой попадает в организм. Все очень просто. Да, Рэнделл специально отсутствовал, когда Керби получил последнюю дозу. Он не оставил в бутылке достаточно микстуры, чтобы отравить старика. Это был надежный способ снять с себя все подозрения. Я снова зааплодировал хитрости Рэнделла. Вряд ли кто-нибудь додумается до подобного объяснения, и даже если додумается, то не сумеет обвинить этого человека в преступлении. И как легко было Рэнделлу вернуться в полночь, тайком войти в комнату хозяина, убедиться, что роковая доза принята, и оставить записку… Я видел в газете факсимиле той записки. Подделать почерк было легко. И ему это сошло бы с рук. Безупречно совершенное преступление. Заподозрить этого человека было нельзя. Более того, он уехал оттуда, вызвав сочувствие у всех, кто знал его. А теперь, через два года, его безопасность оказалась под вопросом, не в связи с новым подозрением, а потому что, как многие ловкие преступники, этот человек не мог удовольствоваться одним преступлением. Ему требовалось совершить очередное.

Вернувшись в Лондон, я немедленно отправился к Круку. Надеялся, что у него появились какие-то новости, но их не было. Он не смог подтвердить версию Фэнни.

– Вопрос везения, – пробасил Крук, потирая руки. – Ну-ну, не нужно расстраиваться. Как с везением у тебя? Сейчас ты – надежда защиты.

Я изложил ему свою версию.

– Хотелось бы, чтобы эта твоя молодая женщина была искреннее, – проворчал он, выслушав меня. – Я отдал бы многое, чтобы узнать, насколько она втянута во все это. Знает Фэнни что-нибудь о деле Керби? Или подозревает? Если знает, то она недоносительница и из страха за себя – я бы не счел мисс Фэнни альтруисткой – боится говорить. С другой стороны, возможно, – он сделал на этом слове легкое неприятное ударение, – что она невиновна, как новорожденный младенец.

– Ничто из этого не доказывает, что ей что-нибудь известно о деле Рубинштейна, – возразил я.

– Совершенно не доказывает, – согласился Крук. – Однако нам требуется установить связь между Рэнделлом и этим делом. Я готов рисковать, дорогой мой Кертис, но не хочу выглядеть дураком во время судебного процесса.

Я заметил, что если Рэнделл причастен к убийству Рубинштейна, значит, в доме у него имелся сообщник, и нетрудно догадаться, кто он. Даже сочувствующим Фэнни людям трудно будет отказаться от вывода, на который наводит ее пуговица в руке покойного.

– Совершенно верно, – спокойно произнес Крук. – Есть какие-то соображения, куда отправился Рэнделл, покинув Ромертон?

– Вернулся в Лондон, – адрес, уверяю тебя, неизвестен. И с тех пор прошло два года. Я отправил человека по его следу. И по адресам нескольких компаний, в которые Керби якобы вложил значительную часть своего состояния. Интересно узнать, под своим или под чужим именем был связан с ними Рэнделл?

– Веришь в чудеса? – удивился Крук. – Что ж, успеха твоей охоте, только мне кажется, что лиса может по-прежнему находиться вне досягаемости. В том, что касается улик, мы нисколько не продвинулись дальше оригинальной версии – оригинальной для полиции, – что Рубинштейн не ездил в Кингс-Бенион. Дело у обвинения пока что вполне основательное. Я вовсе не уверен, что твоя Фэнни не совершает глупости, пытаясь морочить голову адвокату, не говоря уж о судье. Эти люди воспринимают себя всерьез.

– Если сумеешь убедить Фэнни изменить сейчас свои показания, я съем судейский парик, – пообещал я.

Крук заметил, что мне незачем об этом беспокоиться. С пищеварением у меня все будет в порядке.

– Обрати внимание вот на что, – вдруг сказал он, когда я уже собрался уходить. – Похоже, этот твой преступник внезапно явился к Фэнни сразу же после смерти Керби, но вскоре оставил ее в покое. Ты можешь возразить, что он уехал из Ромертона без денег. Но если он находился на мели, почему не обратился к Фэнни снова? Разумеется, сразу по завершении расследования Рэнделл не мог добраться до денег, даже если фальсифицировал счета или подделывал подписи, но впоследствии сумел бы получить добытые преступным путем суммы и жить в свое удовольствие до конца дней – или пока не разорится. Фэнни могла догадаться об этом, или он мог сказать ей, и она испугалась. Фэнни сразу поспешно съехала. Как правило, люди, которые ни перед чем не останавливаются, побаиваются совершать убийства.

– Только не Рэнделл, – возразил я. – Опыт, кажется, подсказал ему, что убийство – дело доходное.

– Не забывай одного, – произнес Крук. – Если он убил старика, то каким, черт возьми, был его мотив?

Глава шестнадцатая

Нам нужны только факты, сэр, ничего, кроме фактов.

Т. Грэдграйнд

Вечером я вышел из конторы Крука, размышлял о нашем разговоре. Цвет неба над крышами был шафранным. Прохожие казались плоскими, будто фигуры из черного картона. Я не мог разглядеть в них ничего реального. Реальной была только Фэнни и наша проблема с Рэнделлом, с пугливым рыжеголовым призраком, то выходящим из мрака, то снова прячущимся, таким же неосязаемым, как привидения. Дома я не нашел сообщений от Стокса, человека, который обещал разузнать относительно капиталовложений Керби. Он позвонил через час.

– Компании были в основном подставными, – сообщил Стокс. – Вы это предвидели? Я мог бы сказать вам это через четверть часа с начала расследования. Сложно выяснить, кто их создает. Большинство этих компаний ведет операции из одной комнаты на Блэк-Лайон-сквер. Знаете это место? Маленькое, подозрительное, главным образом адрес для приема чьей-либо корреспонденции. Еще один адрес – Силвер-сквер, Финчли. Разумеется, официально у каждой компании есть другое помещение и другие директора, но большинство фамилий вымышленные. Я вышел на след нескольких реальных людей. Под некоторыми фамилиями скрывался некто Мариотт. Он счел за благо покинуть страну год назад. Были, разумеется, и другие, но в большинстве своем они застенчиво прятались за псевдонимами и не желали известности.

– Фамилия Рэнделл не встречалась? – спросил я без особой надежды, и Стокс покачал головой. Но он продолжит расследование.

Сидя допоздна с незадернутыми шторами перед камином, наблюдая за игрой ветвей на фоне тусклого неба, я продолжал размышлять над тем, какой мотив имелся у Рэнделла для этого убийства. Я все больше и больше склонялся к выводу, что оно было незапланированным. Если собираешься убить человека, то готовишь свое оружие, а в данном случае было схвачено то, что оказалось под рукой. Мое представление о случившемся было таким: преступник проник в дом через окно, оставленное для него незапертым, с целью похитить что-нибудь ценное. Открыть замки витрин оказалось более долгим делом, чем он предполагал. То, что отсутствовали следы грубого обращения с ними, меня не удивляло. В свое время я знал людей, которые могли открыть самый сложный замок, не оставив ни малейшего следа, и Рэнделл вполне мог обладать подобным мастерством.

Рубинштейн вернулся рано и отправился в Китай-скую комнату. Возможно, увидел свет под дверью; услышать он ничего не мог, поскольку комната была звуконепроницаемой. Рубинштейн вошел, предупредив преступника о своем приходе поворотом ключа в замке, и, не успел поднять тревогу, как получил удар кинжалом. Остальную часть сцены преступник мог организовать сам и вылезти обратно через окно, правда, против этого свидетельствует комок ваты. Вату наверняка принес знавший дом сообщник. Это дело казалось мне одним из тех, где можно ходить вокруг да около и ни к чему не прийти. Каждая выдвигаемая мной версия указывала на Фэнни как на сообщницу.

Однако оставался вопрос о мотиве. Я вскоре взял телефонный справочник и начал поиски. Людей с фамилией Тестер оказалось больше, чем я предполагал, и хотя некоторых я смог исключить, оставалось несколько, и каждый из них мог быть моим другом из Британского музея. Инициалов его, к сожалению, я не знал. Но я набрался терпения и на четвертом звонке связался с тем, кто был мне нужен.

– Как твоя загадка? – поинтересовался мой приятель.

– Пока никак, – ответил я и спросил, можем ли мы увидеться вечером.

Он очень заинтересовался и приехал ко мне на поздний обед. Выглядел Тестер бледнее, чем обычно. Он относился к тем людям, что молчат, когда нельзя упоминать о профессиональных делах. К счастью, я хотел, чтобы Тестер не говорил ни о чем ином.

– Не завидую ни тебе, ни полиции, – заявил он, пробуя суп.

– Думаю, у тебя тоже есть свои трудности, – заметил я.

Услышав это, Тестер вскинулся, как голубь Ноя, вылетевший за свежим масличным листом.

– Конечно, – кивнул он. – Существуют предосторожности, в связи с завещаниями вроде того, что сделал мистер Рубинштейн. Ответственности избежать невозможно. У нас возникли затруднения сразу же после обнаружения тела.

Я усмехнулся. Мне это начинало доставлять удовольствие. Нравились сдержанность моего друга, его спокойное достоинство.

– Газеты, естественно, создавали нам большую рекламу, привлекая тем самым внимание примерно восьми тысяч воров к стоимости коллекции, которую, кстати, нам не позволили сразу забрать. В конце концов, что такое два года тюрьмы за кражу со взломом по сравнению с возможностью получить пятнадцать тысяч фунтов за награбленное добро? Нам приходилось держать там своих людей, пока мы не сможем перевезти коллекцию – и тщательно закрыть окна и двери.

– Но вы уже получили разрешение на ее вывоз?

– Да. Но мы очень беспокоились. Может, – губы его растянулись в вымученной улыбке, – полиция предвидела, что преступник вернется, как раскаивающийся злодей в ранневикторианских романах, на место преступления?

– Вы проверяли коллекцию?

Тестер бросил на меня суровый взгляд:

– Почему ты об этом спрашиваешь?

– Мне интересно, была ли она полной. Вы, разумеется, получили опись?

– Да, получили.

– И все было в порядке?

Тестер отодвинулся назад вместе со стулом.

– Ты пригласил меня сюда с какой-то целью?

– Да. Я действую в интересах защиты. Хочу знать, не рылся ли кто в коллекции.

Он внимательно посмотрел, но не ответил.

– Мою версию ты не получишь ни из какого другого источника, – предупредил я. – А я могу обратиться в полицию, задать свой вопрос, и тебя официально допросят в интересах правосудия…

Тестер придвинул к себе тарелку с супом.

– Это одно объяснение, – сказал он, вновь принимаясь за еду.

– А другое?

– Например, Рубинштейн иногда ошибался, бывал введен в заблуждение или давал неверную оценку.

– Вряд ли, – заметил я.

– В коллекции была пара нефритовых браслетов… – Тестер сделал паузу, заметив, что я побледнел.

Разумеется, речь шла именно о тех браслетах. Тестер продолжал описывать их, но я не слушал. Я знал, какие они. Это браслеты, которые мы с Фэнни видели на Рочестер-роу, и теперь они лежали среди подлинных сокровищ коллекции Рубинштейна в Британском музее.

Я позвонил Паркинсону и спросил:

– Ты знаешь, где купил Рубинштейн эти браслеты?

Тот ответил, что сообщит мне подробности, если я подожду несколько часов. Ему нужно порыться в бумагах. Вскоре Паркинсон позвонил. Браслеты были куплены в аукционном зале, где иногда придерживали для Рубинштейна первоклассные вещи. Такой громкой была его репутация. Я поехал туда. У меня не было сомнений, что браслеты, которые Рубинштейн купил, были подлинными, а другие попали в коллекцию с Рочестер-роу, но в подобных делах нельзя полагаться на единственный шанс. И копий могло быть две.

Я встретился с человеком по фамилии Байуотерс, он поинтересовался, не подвергаю ли я сомнению подлинность браслетов.

– Нет, – ответил я, – однако браслеты, найденные в коллекции Рубинштейна, не оригиналы, а очень искусные копии. Их предъявили нескольким экспертам, – я достал список с их фамилиями, – и все они подтвердили это.

– И все эксперты, за исключением одного, были приглашены для консультации по поводу браслетов, которые купил мистер Рубинштейн. Они единодушно признали, что браслеты подлинные.

– Это дает нам два объяснения. Либо Рубинштейн продал оригиналы и заменил копиями, что совершенно немыслимо, либо их подменили без его ведома до или после его смерти.

– Разумеется, мистер Рубинштейн волен распоряжаться, как угодно, своими вещами, – напыщенно произнес Байуотерс, – но, как вы говорите, немыслимо, чтобы он умышленно совершил мошенничество. Потом существует вопрос страховки. Он платил большие страховые взносы за каждую купленную вещь.

– Можно навести об этом справки, – заметил я, – но лишь для того, чтобы подтвердить подозрения, которые, в сущности, представляют собой уверенность.

– Откуда взялась вторая пара браслетов?

– Если не ошибаюсь, с Рочестер-роу. Поеду туда, может, удастся выяснить что-нибудь там.

Я позвонил Круку, и мы поехали на такси. Магазин нисколько не изменился; мне казалось, что тот же китайский дракон царствует на той же консоли, те же антикварные серебряные ложечки и сахарница располагаются в витрине вокруг прекрасных древних серебряных чайника и кофейников. За витриной висел персидский ковер, одну ее сторону окаймлял старый английский фарфор, которым я никогда не восхищался. Не было лишь браслетов. На их месте лежали прекрасные нефритовые ожерелья китайской работы. В магазине было темно, как в пещере, редкие маленькие лампочки, отбрасывающие небольшие озерца света, только усиливали общую мрачность. Человек, вышедший из-за прилавка, походил на джинна. Когда он заговорил, мышцы лица остались неподвижными.

– В ноябре, – заговорил я, – я увидел у вас в витрине китайские браслеты. Подумал, что они могут быть подлинными. Зашел осмотреть их.

– С женщиной, – сразу же произнес торговец. Голос его, казалось, был лишен глубины и звука. Казалось, я смотрю представление театра теней. – Она поняла, что браслеты лишь очень хорошая копия.

– А потом эти браслеты оказались в коллекции Рубинштейна.

Торговец протянул руку и снял с полки резного хрустального слона.

– С ведома мистера Рубинштейна?

– Полагаю, что нет. Но эти ваши браслеты – вы продали их?

– Несколько недель назад.

– Знаете фамилию человека, который их купил?

– Не могу вам сказать.

– Почему?

– Было бы неэтично открывать фамилию покупателя, – вежливо ответил он.

В голове у меня ярко вспыхнула догадка.

– На тот случай, если я профессиональный вор и собираю сведения? Так вот, я не вор. Но эти подделки обнаружены в коллекции Рубинштейна.

Кое-кто выражает настроение изгибом губ, а опускание века передает полную перемену мысли. Мой собеседник воспользовался бровями: они поднялись двумя вершинами, выражая неверие, потрясение, замешательство.

– Сомнений в точности данного сообщения нет? – отважился спросить он.

– Ни малейших.

Он немного помолчал, а потом проговорил:

– Я знал мистера Рубинштейна. Пару раз помогал ему. Он был по преимуществу художником. И ни за что не позволил бы положить браслеты, которые я продал, в свою коллекцию. Кстати, как случайно мне стало известно, у него имелись оригиналы.

– Кто еще это знал?

Торговец пожал плечами.

– Каждый, кто интересуется подобным вопросом, мог бы ответить, где находятся качественные вещи. Дом Рубинштейна рассматривался чуть ли не как общественная собственность, нечто вроде музея.

– И вы все равно не хотите сообщить, кто купил браслеты?

Торговец заколебался.

– А если я не скажу?

– Естественно, этим заинтересуется полиция. Подмена означает для Британского музея тяжелую финансовую утрату, помимо художественного аспекта данной проблемы.

– Да, – согласился мой собеседник, потирая нос. – Верно. Я не знал того человека. В таком месте, как это, начинаешь быстро различать людей, которые хотят купить что-то необычное, возможно, для перепродажи, и настоящих коллекционеров. Тот человек принадлежал к первому типу. Он вошел и попросил показать браслеты. Сказал мне: «Они не подлинные, так ведь?» Но в их подлинности поклялся бы кто угодно. Я заметил, что для обнаружения разницы нужно быть специалистом, а он усмехнулся: «Да, но каков процент специалистов среди населения?»

– Вы сказали ему, что оригиналы находятся в коллекции Рубинштейна?

– Нет, сэр, это сказал он. Спросил, видел ли я их, и я ответил, что не удостоился такой привилегии. Конечно, фотографии лучших экземпляров появлялись время от времени в таких журналах, как «Конесер» и «Арт коллектор». Он произнес: «Этот человек, Рубинштейн, очень счастливый. Мало кто может позволить себе потакать своим увлечениям в таком масштабе». У меня мелькнула мысль, что мало у кого есть увлечения, стоящие потакания.

– И он купил браслеты?

– Да.

Торговец назвал сумму.

– Расплатился чеком?

– Нет, сэр. Наличными.

– Вам не показалось это странным?

– Он говорил как американец. Они часто платят купюрами.

– Вы, конечно, не сохранили эти купюры?

– Они были однофунтовыми. Во всей пачке не было хотя бы одной пятифунтовой.

– И это не вызвало у вас подозрения?

– Я торговец, сэр, а не полицейский, – ответил он.

Я улыбнулся, но он походил на распустившего иглы дикобраза. Потребовалось время, чтобы привести его снова в спокойное расположение духа.

– Это слишком крупная сумма, чтобы носить ее при себе, – произнес я, – но, вероятно, он принимал участие в заговоре. Вас, конечно, уже спрашивали о браслетах?

– Несколько раз.

– Значит, он знал цену. Это важно. Раньше вы не видели его?

– Нет. Не могу даже назвать вам его фамилию. Небольшая лысина, рыжеватые волосы и рыжая бородка. Лет тридцати. Да, вот еще что. Он не снимал перчатку с правой руки.

Когда я повернулся к двери, Крук вспомнил, что следует спросить о дате продажи. Она состоялась через два дня после того, как мы с Фэнни осматривали браслеты.

– Плохи наши дела, – мрачно заметил Крук, останавливая такси, платить за которое предстояло мне. – Теперь – как нам обмануть суд? Это нужно каким-то образом сделать.

Глава семнадцатая

Опасность есть в едином волоске.

Таких скверных ночей у меня давно не было. Я лежал без сна, пил бренди, курил сигары, строил версии и всякий раз приходил к одному и тому же выводу. Кто еще знал, где находятся оригиналы браслетов? Десятки людей, по словам Филда, торговца на Рочестер-роу. Кто знал, где находятся эти копии? Многие, в том числе Фэнни. У кого имелась возможность подменить их? Ответ, казалось, был написан на каждой стене, к которой я поворачивался. Часов в пять я перестал ломать голову и отправился на прогулку. Утро было прохладное, пасмурное, мир казался прозрачным, как пузырек воздуха. Я двинулся к одной из тихих лондонских площадей. Сквозь черную железную изгородь видел сухие стебли цветов на темных клумбах и обшарпанные зеленые скамьи, которые весной окрасят заново. Такса, нескладное животное с как будто бы неправильно приставленными задними лапами, смотрела на меня с балкона второго этажа, где мертвые лозы дикого винограда создавали природный барьер. Возле пивной лежала, свернувшись клубком, белая кошка.

Я кружил и кружил по площади, пытаясь сложить кусочки своей головоломки в какой-то иной рисунок. Человеком с рыжей бородкой почти наверняка был Рэнделл, и если это он, то Фэнни не спастись. Все будут утверждать, что Рэнделл получал сведения непосредственно от нее. Когда он узнал о китайских украшениях? Видимо, какой-то знаток просветил его. Я представлял свою встречу с Рэнделлом, как вытяну из него признание под дулом пистолета и застрелю, если он попытается втянуть сюда Фэнни. Смелых намерений у меня было множество. Только я не знал, как их осуществить. Я проходил под окнами гаражей, под зелеными, белыми и синими ставнями живописных домиков, осторожно огибал спящую кошку и вдруг сообразил, что привлек внимание полицейского. Тот стоял на углу площади, разглаживая черные усы, и оценивающе глядел на меня. До меня наконец дошло, что веду я себя подозрительно. Пройдя в очередной раз мимо него, я заколебался, не свернуть ли на тихое шоссе, где первые грузовики направлялись к рынку. Для первых омнибусов было еще рано, но вскоре должны были появиться и они. Я все еще колебался, когда полицейский приблизился ко мне.

– Потеряли что-нибудь, сэр? – спросил он.

– Ничего такого, что можно найти на этой площади, – ответил я.

– Если знаете, где потеряли это…

– В том-то и беда.

– А давно?

– Года два назад.

Он напрягся.

– Не понимаю, сэр.

– Это не вещь, – объяснил я, – а человек.

Полицейский прикрыл рукой рот, чтобы спрятать улыбку.

– Женщина, сэр?

– Нет, бывший заключенный.

– Обращались в Скотленд-Ярд?

Я не могу передать всех интонаций, прозвучавших в его голосе.

– Как мне обращаться туда и спрашивать о человеке, нынешней фамилии которого я не знаю?

– Сложное дело, сэр.

Я понял, что он считает меня пьяным.

– Я такой же трезвый, как вы! – возмущенно воскликнул я.

– Конечно, сэр. Если знаете кого-то, кто общался с этим человеком…

И тут меня осенило.

– Чарли Беннетт, – пробормотал я.

– Прощу прощения, сэр?

Давать на чай полицейским нельзя, но я постарался выглядеть таким благодарным, словно даю ему полкроны, а у него был такой довольный вид, будто он получил ее. Я быстро ушел с площади, размышляя, как скоро мне удастся встретиться с Беннеттом и как, найдя предлог, вытянуть у него адрес Рэнделла.

Я не знал, встречается Беннетт с Рэнделлом или получает деньги по почте. Последнее осложнило бы мою задачу. Я стал обдумывать разные способы проникнуть к нему в дом под видом торговца пылесосами или изготовителя щеток, но отверг их. Я заехал к Круку, и мы связались с Марксом, который уже собирал для нас информацию по данному вопросу. Но сейчас он был занят делом о разводе, а подобные дела и для частных детективов, и для адвокатов очень выгодны.

– Можно нанять кого-нибудь другого, – предложил Крук, но я отказался.

Я мог сам справиться с этим делом. Увидев сомнение на лице Крука, я спросил, понимает ли он, что мне приходилось мгновенно притворяться другим человеком. Я научился писать разными почерками, говорить разными голосами. Даже, что было труднее всего, научился ходить двумя совершенно разными походками. Человека чаще всего выдает походка; я уже узнавал преступника сзади, хотя его лицо и манеры обманывали меня.

Крук усмехнулся:

– Да-да, я забыл про шпиона. Ну и отлично.

Тем вечером, двадцать седьмого февраля, в баре по-явился незнакомец. Он дважды угостил всех выпивкой, потом объяснил, что прибыл из Карлайла и всю дорогу шел пешком.

– Зачем? – спросил кто-то.

– Ради работы, разумеется. На севере делать нечего.

– Здесь тоже нечего, – заверили его посетители. – Хорошо, если три дня работаешь в доке, три дня получаешь пособие.

– А то два и четыре, – заметил кто-то.

Незнакомец как будто был поражен и расстроен.

– По логике вещей, на юге должно быть больше работы, – заявил он.

– На всех не хватает!

– Ну, денег здесь, похоже, много, – сказал незнакомец с сильным ланкаширским акцентом. – Судя по тому, как они текут на ту сторону стойки.

– А, это Чарли. – Настроение толпы изменилось. – Он миллионер, так ведь, Чарли-малыш?

– Я везучий с собаками, – сказал Чарли-малыш.

– Да, только с четвероногими или с двуногими? – уточнил кто-то, и все засмеялись.

Чарли казался невозмутимым.

– Он же один из этих чертовых капиталистов, – объявил один посетитель. – Верно, Чарли?

– Что там, в тех конвертах, что приходят первого числа каждого месяца? Дивиденды, да?

Подшучивание продолжалось. Беннетт, казалось, был им доволен. Он подмигивал, кивал и постепенно накачивался пивом, но не обижался, что все прохаживаются по его адресу. Видно было, что он мнит себя замечательным парнем, способным швыряться деньгами, когда половина его товарищей стоит в очереди за пособием. Мне он все больше и больше не нравился. Жаль, что капеллан из кингстонской тюрьмы не видел его. Может, тогда бы он изменил свое представление о том, что значит быть хорошим парнем.

Беннетт начал хвастаться. У него были, признался он, свои беды, но умный человек учится чему-то даже на невзгодах. Один знакомый священник (я узнал капеллана) как-то сказал – ничто не должно пропадать попусту, и он был прав. Держи ухо востро и сможешь обратить что угодно себе на пользу.

После этого оставалось лишь ждать первого числа и надеяться, что в шутках посетителей бара была правда. Первого марта, помню, это была пятница, почтальон отправился на утреннюю доставку по Аргайл-роуд, как обычно, в семь сорок пять. Он дважды постучал в дом номер четыре, и миссис Беннетт, видимо, ждавшая его, приблизилась к двери и взяла заказной пакет. Человек, который просматривал на противоположной стороне улицы бюллетень скачек, ясно видел продолговатый конверт с красными печатями и синим пастельным крестом. В восемь пятнадцать человек в форме почтового служащего подошел к двери дома номер четыре и спросил миссис Беннетт, получила ли она сегодня утром заказной пакет. Та ответила, что да.

– И содержимое было в порядке? – уточнил служащий.

– Знаете, пакет предназначался не мне, а мужу. Он сейчас на работе. К обеду не вернется, но вечером будет дома. С пакетом же все в порядке.

– Мы получили жалобы от нескольких людей в этом районе по поводу того, что в заказные пакеты кто-то запускает руку. Вы не заметили на своем следов вскрытия?

Миссис Беннетт принесла пакет и показала ему.

– По-моему, все нормально, – сказала она. – Надеюсь, в него никто не совался. Если что-нибудь окажется не в порядке, Чарли поднимет скандал.

Служащий задумчиво покачал пакет на ладони и спросил:

– Вы знаете, что должно находиться в нем?

– Ну… наверно, деньги, – ответила миссис Беннетт.

– В котором часу ваш муж вернется домой?

– В начале шестого. Обычно по первым числам он спешит домой.

– Из-за этого? – Служащий продолжал покачивать пакет на ладони.

– Да.

– Нужно будет прийти, увидеться с ним. Вам не следует открывать его и смотреть, что в нем.

Миссис Беннетт кивнула:

– Не хочу жариться в аду раньше времени.

– Будьте добры, передайте мужу, что я приду между пятью и шестью часами, и попросите его не вскрывать пакет до моего возвращения. У нас много неприятностей, и не исключено, что преступник – один из наших работников.

Миссис Беннетт пообещала это сделать, и служащий ушел. Вскоре он переоделся в обычный костюм, побродил по улицам Лондона, подавил внезапное желание повидать Фэнни под любым предлогом и в конце концов отправился в кино на один из худших голливудских фильмов, которые, если верить слухам, покупают за четверть миллиона фунтов. Половину сеанса он проспал, а потом настало время ехать в Поплар.

Беннетт был дома, состояние его выдавало тревогу и недоумение.

– Что все это значит? – воскликнул он. – Что плохого в моих деньгах?

– Надеюсь, ничего, – ответил служащий. – Просто мы хотим удостовериться, что все в порядке. Знаете, сколько денег должно находиться в пакете?

– Двадцать пять фунтов.

– Так было всегда?

– Да.

– А по времени?

– Пакет приносят первого числа каждого месяца. По-ступи он ко мне с запозданием, были бы неприятности.

– Вы получаете их давно?

– Более двух лет.

– Сумма всякий раз одна и та же?

– Началось с десяти фунтов, потом сумма повысилась…

– И может повыситься снова?

Беннетт задумчиво вскрыл конверт и бросил на стол. Он был адресован мистеру Чарльзу Беннетту. Буквы высокие, наклонные. Почерк озадачил бы любых экспертов. Я вспомнил, что Рэнделл занимался подделкой документов.

– Сумма может повыситься? – повторил я свой вопрос.

– В зависимости от обстоятельств, – произнес Беннетт, старательно пересчитывая тонкую пачку фунтовых купюр.

– От мистера Рэнделла?

Он был так потрясен, что утратил дар речи. Он крепко сжал купюры и перестал считать. Наконец Беннетт поднял голову.

– Какого черта…

– Спокойно, – произнес я. – Всем известно, что мистер Рэнделл ежемесячно посылает вам деньги за молчание с тех пор, как вы обнаружили, что он работает у мистера Керби. Он опасается, что его планы могут провалиться, если старик узнает, что Рэнделл недавно освободился из кингстонской тюрьмы. Это ваше частное соглашение с мистером Рэнделлом. Если он думает, что ваше молчание стоит двадцати пяти фунтов в месяц, это его дело. Если сумеете убедить его, что оно стоит больше, это дело ваше.

– Я знаю, кто вы! – крикнул Беннетт. – Ищете мистера Рэнделла?

Его поведение стало угрожающим.

– Я не хитрил, – сказал я, – и не нужно искать взглядом хлебный нож, ведь убийц вешают. И никто не усомнится, что убийца вы, потому что едва не прикончили другого человека несколько лет назад. Шантаж – плохое занятие. Люди не сочувствуют шантажистам.

– Вы называете меня шантажистом?

– Я приехал не для обмена комплиментами.

– Тогда за каким чертом вы явились?

– Выяснить, где находится мистер Рэнделл.

– Не знаю, – угрюмо буркнул Беннетт.

Я покачал головой.

– Мистер Беннетт, так где же мистер Рэнделл?

– Почему бы вам не обратиться в полицию?

– Спасибо за совет, – усмехнулся я. – Только удивляюсь, что он исходит от вас.

– Полицейские меня не тронут! – крикнул он.

– Не представляю, как вы сможете остаться в стороне. Они обязательно придут к вам за информацией.

– Говорю вам, я не знаю, где Рэнделл.

– Он ускользнул от вас?

– Нет… – Беннетт замолчал и закусил губу.

– Хотите убедить меня в том, что вы дурак? Если бы вы не знали, где он, то не могли бы рассчитывать на ежемесячные дивиденды. Я не жду, что Рэнделл станет писать свой адрес на полоске бумаги, которой обернуты деньги, и от штемпеля на конверте проку мало – из юго-западного округа ежедневно отправляются тысячи заказных писем, – но вам известно, где его можно найти, если не получите денег вовремя.

– Я не знаю, где он живет. И не вижусь с ним…

– Думаю, он не хотел бы этого, – заметил я. – Но адрес у вас есть.

Нехотя Беннетт дал мне адрес Рэнделла: Финчли, Силвер-сквер. Наконец-то, подумал я, мы немного продвинулись вперед. Я плохо знал этот район: маленькие, жалкие лавки и конторские здания, небольшие, уютные загородные дома с портиками, плюшевыми шторами и статуями на крохотных передних газонах.

Было шесть часов, и я решил поехать в Финчли, пока Беннетт не успел предупредить никого, что я направляюсь туда.

В тот вечер я двинулся на Силвер-сквер, но все-таки не поднялся в контору Рэнделла, хотя это было бы просто. Я ужинал у Крука и объяснил причину своего внезапного ухода, стараясь представить осторожность единственной разумной линией поведения. Крук удивленно посмотрел на меня.

– Признавайся, Кертис, – сказал он, – ты уехал оттуда, не пытаясь увидеть этого человека потому, что опасался за собственную шкуру?

– Толку Фэнни от меня мертвого было бы мало, – заметил я.

Крук усмехнулся и предложил мне сигару.

– Какой ты способный. Мог бы овладеть многими профессиями – дипломата, политика, писателя… и из тебя получился бы превосходный журналист.

– Что ты имеешь в виду?

– Что на твоем месте я бы тоже остался в рыбной закусочной. Когда ты начал рассказ, я ждал чего-то необычного. Но ты переубедил меня. Переубеждать – основное мастерство журналиста. – Он хлопнул меня по плечу.

Вот история, которую я рассказал Круку.

От Беннетта я поехал в Финчли и легко нашел Силвер-сквер. Контора Рэнделла располагалась в одном из унылых кварталов, как я и предполагал. Несколько мрачных, напоминающих крольчатник комнатушек сдавались под конторы, в цокольном этаже находился общий туалет, где странного вида женщины мыли чашки и вытирали грязные подносы. Я понял, что для поиска конторы Рэнделла никаких тонкостей не потребуется, поскольку едва ли не первым, что увидел, была блестящая металлическая табличка:

«Мистер Рэнделл – частный детектив.

Третий этаж».

– Существовала вероятность, – сказал я Круку, – что это занятие подлинное. Рэнделла бы оно вполне устраивало. Этот человек прирожденный плут и шантажист. Если бы ему удалось разузнать несколько семейных тайн, он бы не знал нужды до конца своих дней.

– Такому человеку мало просто не знать нужды, – заметил Крук.

– Да, но и это кое-что. Кроме того, он входит в частные дома, устанавливает своеобразную близость с клиентами. Я подумал, что скорее всего это действующее предприятие.

– Но не поднялся, чтобы выяснить?

– Нет. Хотел, но сообразил, что веду себя безрассудно. Подобное поведение раздражает меня в детективных фильмах и книгах, где необузданный герой бросается в туман по звонку героини, не подумав проверить его подлинность. Я спешно приехал из Поплара на Силвер-сквер, не поставив никого в известность о своих планах. Я был безоружен. Мне казалось вполне вероятным, что у Рэнделла в конторе есть револьвер и он поджидает меня.

– Верный Беннетт позвонил ему, как только ты ушел?

– Вот именно. И такой хитроумный преступник наверняка имел бы какое-то убедительное объяснение для полиции, если бы застрелил человека, вставшего у него на пути.

– И что ты сделал? Ушел, даже не выяснив, напал ли на верный след?

– Нет, кое-что я выяснил. Знаешь, как построены эти конторы? Ряд маленьких лавочек, три этажа над ними конторы, иногда на верхнем этаже частные квартиры. Почти весь первый этаж занят лавочками. Я зашел в писчебумажную, спросил ненужных мне открыток и нужных чернил. Продавщиц канцтоваров разговорить нелегко – в этом отношении лучше всего продавцы в табачных лавках, – но я сумел разговорить ее. Я попросил черных чернил, а у нее были только синие. Я заправил ими авторучку, немного почеркал в маленьком блокноте, выразил недовольство цветом чернил. Она заметила, что местные жители предпочитают синие. Разговор перешел на людей, и вскоре я упомянул Рэнделла. Он снял там комнату совсем недавно. Женщина не знает его, даже в лицо. Я спросил адрес домовладельцев, мол, хочу снять контору в этом районе. К счастью, домовладельцы жили близко, и я отправился к ним. Они лишь подтвердили то, что сказала мне та женщина. Рэнделл снял комнату неделю назад. Я поинтересовался, на каких условиях снимают комнаты, и они ответили, что в основном помесячно. Я спросил, есть ли там еще какой-то Рэнделл, они ответили, что нет и никогда не было. Я попросил их просмотреть книги, это доказало, что он не пользовался своей фамилией во время смерти Керби и впоследствии, когда были разосланы сообщения об организации акционерных обществ.

– В общем, – добавил я, – думаю, я поступил правильно, что не пошел к нему один и без оружия. Напротив газетного киоска располагалась рыбная закусочная, я заказал там еду. Мне было видно окно конторы Рэнделла. Оно было совершенно темным, это могло означать, что либо его там нет, либо он поджидает меня в темноте. У меня было несколько случаев подобного рода. Суще-ствует такой действенный трюк. Ты привязываешь веревку к дверной ручке и оставляешь дверь чуть приоткрытой. Когда появляется любознательный посетитель, он мягко толкает дверь, видит, что в комнате темно, распахивает дверь, медлит на пороге и получает пулю в сердце. Даже если не умирает сразу, то оказывается в очень неприятном положении и, разумеется, не может спорить с каким-нибудь внушающим доверие Рэнделлом в присутствии полицейского. У хозяина на руках почти все козыри. Ему достаточно сказать, что он подвергался угрозе, и достать из твоего кармана другой револьвер, который только что туда сунул, чтобы оправдаться. Рэнделл знает все уловки подобной игры.

– Но он был там?

– Да, сидел тихо, как кот у мышиной норки. Я съел две порции рыбы и думал, долго ли еще смогу выносить противный запах жарящегося ската, когда увидел в окне движущийся огонек. Тот был слабым, круглым, луч электрического фонарика двигался осторожно. Потом штора поднялась, и появилась человеческая фигура. Я смог разглядеть лишь клинышек бороды и темный костюм. У меня создалось впечатление, что лицо его закрывает шляпа. Этот человек посмотрел на улицу, оставался он у окна с полминуты. Вскоре штора опустилась снова.

– Он догадался, что ты в рыбной закусочной?

– Не известно. Конечно, у него громадное преимущество передо мной: он знает, как я выгляжу, а я толком не знаю, кто мне нужен. Я не могу останавливать всех рыжебородых в Лондоне.

– Ты видел, как он вышел?

– Нет. Он может находиться там до сих пор.

Крук внимательно посмотрел на меня.

– На тебя это произвело сильное впечатление.

Я почувствовал, что краснею.

– Глупею с годами, – усмехнулся я. – Пять лет назад я был бы разумнее. Но даю слово, до этого случая я считал себя в положении человека, раскладывающего пасьянс. Если бы видел их, как я, то поразился бы поглощенностью этих людей своим занятием. Остальной мир может идти своим путем, петь, плакать, любить, ненавидеть или умирать. Раскладывающему пасьянс это безразлично. Я забыл, что почти каждая игра существует для двух или более игроков; пока я старательно выслеживал Рэнделла, он наблюдал за мной. Хуже всего, что я похож на потерявшего компас человека. Я нахожусь в неопределенности. Много ли я разузнал о его прошлом? О чем догадываюсь? Много ли Фэнни сказала или не сказала нам? Откровенно признаюсь, это дело меня пугает. Увидев в дверном проеме того дома полицейского, я едва не поднялся и не пошел к нему просить защиты.

На лице невозмутимого Крука появилось встревоженное выражение.

– Ты не сделал этой чудовищной глупости? – воскликнул он.

– Нет. Я знаю лондонскую полицию. Дела нужно делать грамотно. Нельзя обвинять человека, потому что подозреваешь его в двух убийствах.

Крук задумчиво произнес:

– Я согласен с тобой. Пока что не будем соваться в эту комнату. Рано или поздно Рэнделл должен открыться. Я склонен предоставить следующий ход ему.

Он хотел вызвать такси, когда я уходил, но я возразил, что мне будет безопаснее в общественном транспорте.

– Для человека, не знающего, следят за ним или нет, – сказал я, – поездка в ночном такси с выключенным светом и стеклянной перегородкой между ним и водителем может быть опасной. Кроме того, за рулем такси может сидеть Рэнделл. Мой жизненный опыт предостерегает меня от поездки в такси.

Я отправился домой в ярко освещенном автобусе. Впервые после возвращения тщательно запер квартиру на все замки и даже достал маленький револьвер, которым давно не пользовался, и положил рядом с подушкой.

И для пущей безопасности не спал всю ночь.

Ход Рэнделла не заставил себя долго ждать. Утром, встав, я обнаружил в почтовом ящике письмо в простом белом конверте. Адрес был написан наклонным почерком, как на заказном пакете. Внутри лежала половинка листа глянцевой писчей бумаги, на которой было написано тем же тонким, неразборчивым почерком:

«Если хочешь сохранить шкуру целой, держись подальше от этого».

В сложенной вдвое половинке листа лежал длинный рыжий волос. Штемпель был поставлен в Финчли.

Глава восемнадцатая

Он будет красивым трупом.

Миссис Гамп

Теперь, как заметил Крук, мне, возможно, осталось жить несколько часов, если я не воспользуюсь советом, содержавшимся в анонимном письме. Человек, совершивший по меньшей мере одно убийство, не остановится перед другим. Убийство похоже на все остальные преступления. Однажды ты успешно совершил его и не видишь причин, мешающих успешно совершать его всякий раз, когда тебе это необходимо.

– И можешь не сомневаться: Рэнделл намерен убрать тебя, – сказал Крук. – Есть риски, на которые идут только дураки.

– И есть риски, на которые должны идти даже разумные люди, – возразил я.

Я чувствовал себя растерянным щенком, брошенным на улице и не знающим, как войти в дом. Испробовал все пути, сулившие хоть какую-то зацепку. Пустил за Беннеттом слежку в надежде, что он встретится с Рэнделлом, но они не встречались; даже отправился в ту комнату на Силвер-сквер, но лишь тщетно подергал дверную ручку: там никого не было. Спросил соседа, когда мистер Рэнделл был у себя. Тот ответил, что не знает. Сосед ни разу не видел этого человека. Я снова отправился к агентам по сдаче недвижимости, спросил фамилию последнего человека, снимавшего ту комнату. Агент ответил – Рассел. Я поинтересовался, как этот Рассел выглядел. Агент припомнил, что это белокурый моложавый человек. Я отверг мысль, что Рэнделл после смерти Керби снимал ту комнату, называясь разными фамилиями, и вернулся к Круку в унынии, чуть ли не в отчаянии.

– Успокойся, – посоветовал он. – Есть один путь, который, видимо, ты упустил из виду. Вряд ли он даст ответ на наш вопрос, но испытать его стоит.

– Какой же?

– Ты не задавался вопросом, где находятся браслеты?

– Скажу тебе, где их нет. Их нет в руках убийцы.

– Точно так же их нет на дне Темзы. Человек не совершает убийства просто так.

– Тот, у кого браслеты, должен сознавать их ценность, – заявил я.

– Где тут логика? Если хочешь знать мое мнение, я скажу, что тот, у кого они, понятия не имеет об их ценности. А когда шумиха утихнет, убийца выкупит их за скромную цену, за которую скорее всего их заложил. Проверять нужно не коллекционеров, а ломбарды, где пока платишь проценты твои вещи могут лежать спрятанными из месяца в месяц.

– А если тот человек не знает, кто оставил их?

– Вряд ли убийца назвал свою фамилию, но, вероятно, мы сумеем выследить его. Как-никак, он должен оставить какую-то фамилию и адрес – ему нужно платить проценты, – и мы наведем обычные справки.

– Тогда эта история просочится в газеты, – заметил я.

– Ну и что? – удивился Крук. – Большинству людей нравится небольшая бесплатная реклама.

Я от всей души проклял прессу.

– Не бросайся так легко проклятиями, – упрекнул меня Крук. – А если браслеты у коллекционера? Как только станет известно, что они исчезли, этот человек у тебя в руках. Это всего лишь вопрос времени.

– Значит, если они выставлены для обозрения, ни-кто в здравом уме не посмеет их убрать, опасаясь пересудов? А если уберет, то кое-кто сообразит, что к чему.

Крук хлопнул меня по плечу:

– Все правильно.

– Но ведь, когда начнутся поиски, тот, у кого они, объявится?

– Глупости, – язвительно усмехнулся Крук. – Ты что, с луны свалился, мой мальчик? Никогда не встречался с коллекционерами? Не знаешь этих людей? Они же маньяки, совесть у них не такая, как у обычных людей. Они не сделают того, что, судя по фактам, сделал Рубин-штейн – подменил подлинные вещи подделкой, – но ухватятся за возможность приобрести антиквариат и не станут задавать вопросов.

– И конечно же, преступник не ожидает, что дело будет раскрыто в ближайшие месяцы.

– Полагаю, под преступлением ты имеешь в виду подмену браслетов, а не убийство?

– Совершенно верно. Видишь ли, это особый вид преступления. Многие люди способны совершить убийство, но, уверяю тебя, не все. Есть такие, что не могли бы отнять жизнь даже в самом сильном гневе. Но убийцы не редкость. Не нужно особых знаний, чтобы выстрелить человеку в голову или добавить синильной кислоты ему в кофе. Когда преодолел начальную трудность раздобыть оружие или яд…

– Ничто из этого не представляет особой трудности, если знаешь ходы и выходы, – усмехнулся Крук. – Оружие можно купить так же легко, как граммофонные пластинки, разве что не в стольких торговых точках. И могу назвать тебе дюжину притонов между моей конторой и Трафальгар-сквер, где можно купить достаточно морфия или кокаина, чтобы отправить на тот свет десяток людей.

– Значит, когда найдем браслеты, мы должны суметь проследить их путь после того, как они покинули Плендерс…

– И когда мы это сделаем, путь вора к виселице станет таким же прямым, как путь праведников в рай. А теперь я примусь за работу.

Как я и предполагал, Крук навел обычные справки в торговле, не давшие нам ничего. Пресса жадно ухватилась за эту историю, поскольку в данное время никакими сенсациями не располагала. В газете я прочитал:

«Новая загадка в убийстве Рубинштейна

Тайна смерти коллекционера в Плендерс

Установлено, что знаменитая китайская коллекция, завещанная Британскому музею покойным Сэмпсоном Рубинштейном, обстоятельства трагической смерти которого полиция продолжает расследовать, лишилась нескольких ценных предметов. Исчезли два китайских нефритовых браслета, очень старых и значительной ценности».

Я почему-то ждал немедленных новостей, но дни шли, и ничего не происходило. Я не мог спать ночами из-за мыслей о Фэнни в камере, не осмеливался навестить ее без свежих новостей и свежей надежды. Надоедал Круку, пока он меня не прогнал. Я вспомнил, как один человек на Борнео сказал мне: «Терпеть медлительность Господа трудно, но терпеть медлительность адвоката невыносимо». О Круке этого сказать было нельзя: он делал все, что мог. Вряд ли существует человек, знающий больше Крука о норах, где прячутся крысы в человеческом облике, то есть доносчики. У него в этом деле было задействовано много людей, в основном бывшие заключенные, которые посещали притоны. В Нью-Йорк и на континент были отправлены каблограммы; были у нас и респектабельные информаторы. Однако первую путеводную нить нашел один из бывших заключенных.

Через десять дней после того, что Крук именовал нашей интенсивной операцией, он позвонил мне и сообщил:

– В шесть часов ко мне явится один малый. Говорит, у него есть новости. Приезжай.

Я приехал. Когда часы пробили шесть, вошел невысокий человек с бледным лицом. Это был немецкий еврей из северного Лондона, пожилой, с залысинами и густыми темными волосами. Его черные, очень глубоко посаженные глаза отрывались от лица Крука лишь для того, чтобы посмотреть на меня. Он ни разу не улыбнулся, стоял как статуя. Но мое внимание привлекли его руки. Они были выразительнее лица. Длинные, тонкие пальцы сжимали поношенную шляпу-котелок. Этот человек мог говорить руками, а лицо его походило на застывшую маску.

Он сообщил, что его фамилия Герман; у него есть небольшая ювелирная лавка и ломбард на Хай-стрит. Десятого января пришел какой-то человек с парой резных нефритовых браслетов, чтобы отдать их в залог. Попросил за оба восемь фунтов.

– Они у вас? – спросил я.

Герман печально посмотрел на меня.

– Нет, сэр. Их у меня забрали.

– Тогда почему вы решили, что это браслеты, которые мы ищем? – удивился Крук.

– В газетах есть фотографии, сэр.

Мы оба застонали.

– Вы хоть представляете, сколько торговцев приносили нам браслеты, похожие, по их мнению, на пропавшие?

Герман ответил: «Нет, сэр» – произнес он это так почтительно, что я смутился. Крука вряд ли смутит и Судный день.

– Так вот, – грубо сказал он этому человеку, – их были сотни.

– Я только подумал, что явлюсь в самое время, – виновато произнес посетитель.

Меня осенила новая мысль.

– Вы сказали, браслеты были отданы в залог?

– Да, сэр.

– Помните фамилию того человека?

– Робинсон, сэр.

Разумеется, нельзя было ожидать, что он назовется собственной фамилией.

– Адрес?

– Какой-то отель. Помню, что это был отель, так как подумал, что больше не увижу своих денег. Решил, что эти браслеты никому не нужны.

– Если они те, что мы ищем, то стоят небольшое состояние, – сухо заверил я. – Вы сказали, тот человек просил всего восемь фунтов?

– Да. Восемь. Но разумеется, я не мог дать ему так много.

– Считали, что они дешевые?

Герман положил руки на стол.

– Адресом был отель, – объяснил он. – Мы всегда ссужаем в отели меньше.

– Сколько вы ему дали? – спросил Крук.

– Половину того, что он просил. Я тогда не знал, что браслеты обладают большой ценностью.

– Когда вы догадались?

– Когда пришел полицейский.

Я вздрогнул.

– Полицейский?

– Да. Он сказал, что браслеты краденые.

– Какой он был?

Герман сделал непонятный жест.

– Обыкновенный, – ответил он. – Он сказал: «По-близости произошло ограбление. Я хочу узнать, нет ли у вас…» – и стал зачитывать список ювелирных украшений. Назвал два нефритовых браслета, и я остановил его. «Тут был человек с рыжей бородой». Полицейский спросил, что еще приносил тот человек, я ответил – ничего. Он потребовал браслеты, заявил, что они очень ценные; поинтересовался, сколько я заплатил за них. Я ответил – четыре фунта. Он сказал: «Я полицейский. Эти браслеты – краденая собственность». Я заметил, что не знал этого. Он был суровым, браслеты забрал и оставил мне четыре фунта. Добавил: «Когда рыжебородый вернется, пусть зайдет в полицию».

– И он вернулся? – осведомился Крук.

– Нет, сэр. Не появлялся. Я ждал и ждал – но, конечно, если браслеты краденые, он не вернется. Вероятно, он уже в тюрьме.

Я покачал головой:

– Нет, к сожалению.

Мы попытались получить описание внешности этого человека, но Герман не мог сказать ничего определенного. Он запомнил лишь рыжую бородку. Оказывать на него нажим не имело смысла, пришлось его отпустить. В мест-ном полицейском участке, разумеется, ничего не знали ни о браслетах, ни о вымышленном ограблении. Как я и предвидел.

Я вернулся, ругая себя последними словами. Это снова была идея Г.К. Честертона. Полицейский разговаривал со мной на площади и получил от меня сообщение, что я собираюсь к Беннетту. Полицейский спустился по лестнице и остановился в дверном проеме конторского дома, где Рэнделл снимал квартиру.

– Значительно мы продвинулись? – обратился я к Круку.

– Нам известен один из его образов, но он не знает этого.

Однако он знал. Когда я вернулся домой, мне сообщили, что меня дожидается какой-то джентльмен. Я забеспокоился. Незнакомые джентльмены начинали представлять угрозу моей безопасности. Я поднялся, открыл дверь и отошел в сторону, чтобы, если навстречу мне вылетит пуля, она нашла более подходящую цель. Но ничего не произошло. По ту сторону двери послышалось какое-то движение, затем прозвучал голос Паркинсона:

– Привет! Что так…

– А, это ты, – с облегчением вздохнул я.

– Да. Я уж начал бояться, что он прикончил тебя.

– Он?

– Я принес показать тебе кое-что, – произнес мой гость и сунул руку в карман.

Я сразу же догадался, что он мне покажет: белый конверт с написанным тонкими черными буквами адресом и длинным рыжим волосом внутри. Я замер, глядя на него.

– Но почему волос прислан тебе? – удивился я.

– Очевидно, владельцу не нравится моя деятельность в этой истории с браслетами. Может, это слегка опрометчиво в данных обстоятельствах, раз он уже показал нам свой характер. Но, как ни дорожу жизнью, я не мог отказаться, когда Крук попросил меня…

– Крук попросил тебя? – изумился я.

Паркинсон, казалось, был ошеломлен, даже слегка расстроен.

– Да. Почему нет?

Я взял себя в руки.

– Извини. Действительно, почему нет? От тебя ему гораздо больше пользы, чем от меня. Я просто не понимаю, с какой стати тебе рисковать жизнью…

– Ты получал такой волос?

– Да, черт возьми. Наверное, меня где-то ждет целый сноп таких же. Видимо, этот джентльмен настроен серьезно.

– Похоже, Крук считает, что если мы будем искушать и дальше этого типа, он может выдать себя из одного лишь тщеславия, как Нейл Крим, которому так хотелось показать полицейским, где они оплошали, что сам сунул голову в петлю.

– У тебя в конверте была какая-то записка? – спросил я.

– «Держись подальше от этого, если дорожишь жизнью».

– Нельзя сказать, что этот джентльмен бросает слова на ветер, – заметил я.

– Или что он не предупреждал нас. Нужно передать дело в полицию. По-моему, этот человек опасен.

– Полицейские тоже опасны, – возразил я. – Их слишком много.

Паркинсон вопросительно посмотрел на меня из-под светлых бровей:

– Что ты имеешь в виду?

– То, что сказал. Меня бы вполне устроило, если бы в данном деле было бы меньше хотя бы одним полицейским.

Он кивнул:

– Ты прав. В общем, мы опоздали. Нам противостоит враг, знающий основной закон ведения войны: «Атакуй первым».

– Как это понять?

– Если я не ошибаюсь, то мы уже под наблюдением полиции. Во всяком случае, я.

Я вздрогнул.

– Как он выглядит?

– Обыкновенный полицейский. Конечно, может, это галлюцинация, но когда я вышел из телефонной будки после звонка тебе, какой-то полицейский наблюдал за мной. Когда я спускался в метро, он шел следом. Когда переходил улицу, видел его или очень похожего, слонявшегося на противоположной стороне дороги. А когда выглянул из твоего окна, какой-то констебль небрежно прохаживался мимо.

Вспыхнув от гнева, я бросился к окну. Моя комната находилась в цокольном этаже в задней стороне дома, окно выходило в темный двор, где на фоне вечернего неба чернели густые кусты. Я взялся за раму, но едва поднял ее, как услышал крик, в котором не узнал голоса Паркинсона, и тут же повернулся. Возможно, этот поворот спас мне жизнь. Раздался приглушенный звук, и я ощутил удар, а не боль. Услышал крик ужаса, который издал Паркинсон, ощутил, как его рука сжала мне плечо, а потом на минуту потерял сознание. Когда очнулся, Паркинсон зажимал мне платком рану, из которой шла кровь слишком обильно, на мой взгляд и, как оказалось потом, на взгляд домовладельца.

– Ты чудом остался в живых, – прошептал бледный как полотно Паркинсон. – Пуля могла угодить в сердце. – Он шагнул к телефону. – Ну, что скажешь о полиции? – продолжил он, повесив трубку.

– Я убежден, что полицейских вокруг нас больше, чем нам нужно, – сурово ответил я. – Кстати, что с ним?

Паркинсон приблизился к окну.

– Господи, я и думать о нем забыл. Ну конечно, он скрылся. Наверное, думает, что убил тебя. Очевидно, он охотится за тобой. Я какое-то время стоял у окна, и он не пытался в меня стрелять, разве что, – вежливо добавил Паркинсон, – оставил меня на потом. Я ведь могу узнать его, пользуюсь твоим доверием, так что, вероятно, он со-чтет нужным убрать и меня.

– Он не пытался убить нас обоих, – заметил я.

– Он подождет, выяснит, убил ли тебя. Нет смысла впустую тратить патроны. Это наш рыжий друг в полицейском мундире?

Я лишь пожал плечами.

– Дело осложняется, потому что у этого человека не было бороды. Значит, обычно он чисто выбрит. Жаль. В Лондоне таких полно.

Мы сочувственно улыбнулись друг другу, и тут по-явился врач. Держался он небрежно, ободряюще.

– Кость не задета, – сообщил он. – Как это случилось? – И пристально поглядел на нас обоих.

– Я возился с револьвером, не зная, что он заряжен, – произнес я.

Врач положил руку мне на здоровое плечо.

– Примите совет опытного человека относительно лжи, – сказал он. – Не совершайте ошибки, считая собеседника глупым. Вы не могли нанести себе такую рану.

– Кертис пытается спасти мою репутацию, – объяснил Паркинсон. – Револьвер его, но возился с ним я. Мы оба не знали, что он заряжен.

– Сумасшедший дом самое место для таких, как вы, – пробурчал врач. – Я знал человека, которого судили за непредумышленное убийство из-за похожего дурачества.

Он собрал свои вещи, велел мне лечь в постель, сказал, что зайдет утром, и ушел.

– Можешь подождать несколько минут? – спросил Паркинсон. – Хочу убедиться, что тот человек исчез.

Вернулся он минуты через две.

– Никаких следов. Я разговаривал с настоящим полицейским. Он здесь уже долго, и сменят его через несколько часов. Этот прятавшийся тип такой же фальшивый, как браслеты, которые получил Британский музей. Давай посмотрим на пулю.

Она прошла через мое плечо и угодила в край мраморной облицовки камина, отчего сильно сплющилась. Это была обычная пуля тридцать второго калибра.

– Не представляю, сколько таких пистолетов в Лондоне, – заметил я. У меня у самого был такой. – Достаточно лишь читать газеты, чтобы понять, сколько людей владеет оружием, явно не для того, чтобы бить пулями мух.

– Иногда для того, чтобы убирать своих врагов. Что ж, если не хочешь участия полиции…

– Как могу я хотеть этого? – воскликнул я. – Они думают: «Перед нами загадка убийства. Мы разрешили ее. Если эти дилетанты попытаются расстроить наше дело, то они заслуживают смерти».

Паркинсон засмеялся:

– Хочешь действовать самостоятельно? Как знаешь, но я надеюсь, что Крук тебя образумит. Лично я категорически против того, чтобы этим преступникам позволяли разгуливать по улицам. Нет, это не альтруизм, а эгоистичный интерес. В конце концов, возможно, я намечен очередной мишенью.

– Убийца скоро потеряет осторожность. Проблема большинства преступников в том, что они считают себя умными.

– Если хочешь утешить себя тем, что моя смерть будет средством отправить негодяя под суд, позволь мне снова напомнить, что я не альтруист. Я был бы гораздо счастливее в открытом море.

– А я нет, черт возьми! Он сам себя выдаст. Тот факт, что он начал раздавать свои сувениры, свидетельствует о многом. Он начинает паниковать и хочет отпугнуть нас.

Паркинсон усмехнулся.

– Проявляешь рвение? – спросил он, и я нехотя признался, что да.

– Конец этого дела близок, я уверен в этом, – добавил я. – Да, можешь сказать, что я проявляю рвение.

– То есть не только хочешь видеть Фэнни на свободе, но и стать ее освободителем?

– Да! – воскликнул я. – Ты знаешь не хуже меня, что она будет обо мне невысокого мнения, если я сдамся.

– Ты прав, – кивнул Паркинсон. – Но прислушайся к моему совету: не выходи на улицу после наступления темноты. В следующий раз получишь пулю в голову или нож под лопатку. Человек, которого ждет петля, не будет испытывать угрызений совести из-за еще одного трупа. Я поговорю с полицейским, с настоящим, – добавил он, подходя к двери. – Скажу, что мы несколько минут назад слышали у окна подозрительные звуки – наверное, на том стволе был глушитель, иначе шума было бы гораздо больше, – и попрошу поддержки. Утром позвоню, проверю, жив ли ты.

Четыре дня я был hors de combat [7]. Отчаянно раздражался из-за того, что нахожусь не у дел, и врач угрожал мне двумя неделями изоляции. Даже завел речь о частной лечебнице, но я попросил его уйти. Подолгу разговаривал по телефону с Круком, его помощники продолжали заниматься делом, и под вечер четвертого дня появились новости. Крук сам приехал ко мне, чтобы сообщить их.

– Хочу показать тебе кое-что, – сказал он. – Ты видел их раньше? – И бросил мне на постель исчезнувшие китайские браслеты.

Сначала я не поверил своим глазам: подумал, что это первоклассная подделка, но это было не так. Вскоре мы узнали мнение Тестера, он пригласил нескольких экспертов, и все они согласились, что браслеты подлинные.

– Откуда они взялись? – воскликнул я.

– Их принесла женщина по фамилии Харпер. Объяснила, что купила их в лавке китайских товаров возле Бонд-стрит. Я знаю эту лавку. То есть, – он усмехнулся и ткнул пальцами в постель, – знает кое-кто из моих помощников. Много художественных поделок, изредка первоклассные вещи вроде этих.

Крук любовно погладил браслеты. Но не потому, что они для него что-либо значили как произведение искусства, просто он видел в них средство для успешного, может быть, сенсационного завершения расследования.

– Когда она купила их? – спросил я.

– Месяц назад. Разумеется, женщина понятия не имела об их истинной ценности. Красивые нефритовые браслеты, прекрасно подходящие к вечернему платью, которое она только что приобрела.

– А кому принадлежит лавка?

– Одной паре с утонченными замыслами. Иногда это столовая, порой художественный салон – но обычно одно из тех бестолковых предприятий, где бухгалтерские книги вечно не в порядке и убытки следуют за убытками.

– Откуда эта пара взяла их?

– Явился какой-то человек, сказал, что только что вернулся из Китая, предложил им слоников из кости, браслеты и ожерелья, вышитые скатерти. В общем, базарный хлам, и среди него браслеты. Они, заявил этот человек, самые ценные в его коллекции. Молодые люди сказали мне – браслеты так им понравились, что они дали за них сорок фунтов. Когда они сообщили это мне, рты у них раскрылись, как пивные кружки. Сорок фунтов! Господи!

Он запрокинул голову и презрительно захохотал.

– Надо же, – произнес я, надеясь выразить тоном, что до начала этого дела он сам счел бы сорок фунтов за эти браслеты непомерной ценой. – Как, должно быть, Рэнделл ненавидит нас. Сорок фунтов!

– Свою жизнь я ценю дороже.

Крук покачал браслеты на своей огромной ладони и свистнул.

– Почему они сразу же не пришли к нам? – спросил я. – Эта парочка, владеющая лавкой китайских товаров? Или они настолько утонченные, что не читают газет?

– Ограниченные люди. – Крук беспечно махнул рукой. – Им было невдомек, владельцами чего они стали. Какой-нибудь покупатель увидел браслеты и сказал: «А это не те самые, которые ищут по всей стране?» Тут они переглянулись и подумали, что, может, да.

– Ты получил описание внешности человека, который представился вернувшимся из Китая?

– Довольно высокий, с черными усами и забинтованным безымянным пальцем на правой руке. Мало данных. А в чем дело?

Я сел; рана заживала хорошо, да и в ту минуту мне было не до таких мелочей.

– Черные усы? Любопытно, – произнес я.

– Если это все, чем ты располагаешь, – насмешливо сказал Крук. – Черные усы стоят дешево. Их можно купить за четыре с половиной пенса.

– Вот-вот. Больше ничто не привлекло твоего внимания? Тогда слушай. У этого человека был забинтован безымянный палец правой руки. Человек, купивший браслеты на Рочестер-роу, не снимал с правой руки перчатку. Почему? Чтобы скрыть какой-то изъян. И что? У кого нет верхней фаланги на этом пальце среди тех, кто может быть причастен к убийству? Что скажешь о коллекционерах, которых ты упоминал несколько дней назад, о людях без совести?

Крук с трудом распрямился и проговорил:

– Грэм?

– Кто же еще? Когда я мысленно перебирал находившихся в доме, то остановился на нем. Он ужасно боялся, что его обвинят в преступлении. Виновный уверен, что его подозревает весь мир. И он так старательно дистанцировался от Фэнни.

– Подожди! – воскликнул Крук. – Какая же роль у твоей Фэнни? Она сообщница Грэма? Добровольная или нет?

Я уставился на него, открыв рот.

– Невольная, – сказал я через минуту.

– Почему Рубинштейн пригласил этого человека?

– Объяснил, что Грэм напросился.

– Из-за Фэнни?

– Я… не знаю. Нет, вряд ли.

– Грэма легко заподозрить, если держаться версии, что преступление совершили два человека. Он мучительно завидовал Рубинштейну – безумно завидовал. Грэм знал о браслетах?

– Помню, когда я впервые увидел его, он сказал Рубинштейну что-то ехидное по поводу каких-то браслетов – не знаю, имелась ли в виду эта пара.

– То есть о них знали и он, и Фэнни. Знали, где находятся оригиналы.

– Вряд ли Фэнни знала. Она не говорила этого.

– Думаешь, она сказала бы? – усмехнулся Крук.

– Я отказываюсь верить, что она причастна, – заявил я.

– Тогда давай сосредоточимся на Грэме, подумаем, какое дело можно против него создать. Он находился в том доме, мучительно завидовал, напросился на приезд, хотя не считал себя желанным гостем. Грэм соответствует описанию, которое дал торговец с Рочестер-роу покупателю поддельных браслетов. Он помешан на деньгах… Что Грэм делал в тот вечер?

– До ужина? По-моему, пошел писать письма. Он отправил несколько писем. В бридж не играл. Но не могу поручиться за него, потому что меня там не было.

– И потом Грэм очень нервничал. Вероятно, это и есть объяснение. Он был единственным, кто мог знать о Рэнделле и воспользоваться этим. Но все это лишь предположения, а никаких доказательств у нас нет.

– Предоставь это мне, – произнес я. – Я добьюсь признания от Грэма, даже если придется приставить к его голове дуло пистолета.

Глава девятнадцатая

Это луч лучей, солнце солнц,

луна лун, звезда звезд.

Это свет истины.

Доктор Чедбэнд

Позднее Крук вспомнил об этом непродуманном заявлении. Менее, чем через сутки, когда по Лондону прошел слух, что кто-то, предположительно сам Грэм, приставил дуло пистолета к его голове и вышиб мозги на полированный стол и на дешевый, грязный эксминстерский ковер на полу. Я обнаружил труп и поднял тревогу. Дело было так. Я провел бессонную ночь, строя планы, размышлял, как заманить в западню этого человека. Это было в десять двадцать, а Грэм просил меня приехать в одиннадцать. На всякий случай я позвонил ему за десять минут до назначенного часа и сказал, куда еду.

– Это ловушка, – сразу же сказал Крук. – Если он приглашает тебя, значит, почуял опасность. Он уже покушался на твою жизнь, но неудачно. Он в таком отчаянии, что попытается снова. Ехать – это самоубийство.

– Но как вызволить Фэнни из тюремной камеры? Крук, я должен ехать. Я уже говорил тебе, что нужно рисковать.

– Тогда возьми с собой двух человек…

– Не могу. Моя единственная надежда – запутать Грэма, заставить его признаться, вытянуть из него правду. Я засыплю его вопросами…

Крук вздохнул:

– Ты что, спятил? Забыл, что он уже стрелял в тебя и выстрелит снова?

– С целью самозащиты?

– Он объяснит это так.

– Ты расскажешь, что я звонил тебе и сообщил о его приглашении.

– Ты подходишь на многие роли, безмозглого идиота в том числе, – усмехнулся Крук, – но ты не юрист. Неужели не понимаешь, что я твой адвокат, адвокат Фэнни? А для чего нужен адвокат, кроме того, чтобы фабриковать доказательства, лгать, воровать и при необходимости совершить убийство в интересах своего клиента?

– Грэм не станет стрелять сразу же, – возразил я. – Он захочет узнать, о чем я догадываюсь, что доказал, сколько еще людей участвует в расследовании. Сейчас я для него основной источник информации. Грэм постарается вытянуть у меня все сведения, а затем нашпигует свинцом. Я знаю подобный тип людей.

– И ты намереваешься ехать туда, чтобы стать мишенью для пуль?

– Нет, тут на сцену выходишь ты. Дай мне четверть часа, а потом входи. Я позабочусь, чтобы дверь осталась незапертой. Это дешевый особняк, вывести замок из строя будет нетрудно. У меня есть опыт. Я постараюсь выманить у Грэма признание. Когда услышу тебя – или когда стрелки часов покажут четверть двенадцатого, я заставлю его повторить признание, и ты будешь свидетелем.

– Совсем как в дрянном фильме. Ты спятил, Кертис. Надеюсь, у тебя хватит денег, чтобы оплатить расходы. Они уже на двести пятьдесят процентов выше обычных. Из-за нервного напряжения, в которое ты привел меня. Я привык делать все возможное для обвиняемых в убийстве, но не ожидаю, что защита моего клиента пополнит список преступлений. Господи, приятель, неужели тебе кажется, что пролито мало крови?

Это было нечестно. Поскольку в нашем деле были три трупа и попытка убийства, количество пролитой крови было весьма умеренным. Однако в ближайшем будущем ему предстояло увеличиться.

Когда часы пробили одиннадцать, я вошел в лифт в «Рейвенсвуд меншнс» вместе с женщиной в пальто с меховым воротником и поднялся на четвертый этаж. Дверь квартиры Грэма была на запоре, и на звонок никто не отвечал. Крук сказал бы, что это очередная ловушка, и я принял обычную предосторожность. Распахнул дверь и спрятался за стену, но ничего не последовало. Я вошел. Грэм находился там, но приветствовать меня не мог. Он сидел, привалившись к столу грудью, безжизненный, как камень, только не такой холодный. В комнате было жарко.

На мой первый телефонный звонок ответил не полицейский, а какая-то женщина. Она спросила:

– Вам нужна миссис Солтер?

– Нет, черт возьми! – отчаянно закричал я. – Я звоню из «Рейвенсвуд меншнс». Застрелился человек. Мне нужна полиция.

Едва я объяснил полицейским, в чем дело, как на лестничную площадку поднялся Крук. Он распахнул дверь, встал на пороге и воскликнул:

– Вот те на! Господи, Кертис, что это…

– Не видишь, что ли? – воскликнул я, швырнув трубку. Я не испытывал и не изображал ни малейшего почтения к мертвому, которое считается обычным в подобных случаях.

– Вижу кровь, – угрюмо произнес Крук.

– Что ж, ты хотел этого, так ведь? Снова пролита кровь. Неужели ты не удовлетворен даже теперь? – Нер-вы у меня были на пределе. – Господи, когда же прибудет полиция?

– Что произошло? – спросил Крук.

– Не знаю. Там на столе есть письма. Я ничего не трогал. Коротая в бесконечных путешествиях время с детективными романами, я узнал, что разумный человек оставляет все в идеальном порядке для полиции.

Крук содрогнулся.

– В идеальном порядке? Ну и выражения ты выбираешь.

Он стоял, глядя с какой-то потрясенной жадностью на эту рухнувшую, обезображенную тушу, у которой было снесено полголовы. Капли крови были даже на одном из конвертов, у локтя мертвого лежала авторучка.

– Эй! – окликнул меня Крук. – Одно из писем адресовано тебе.

– Видимо, так проявилось его эстетическое чувство.

– То есть он знал, что обречен, и решил избавить государство от расходов и неприятностей вешать его. Не знаю, будут ли довольны полицейские. Они любят брать преступников живыми.

Крук положил ладонь на плечо мертвеца.

– Еще теплый, – произнес он. – Когда ты приехал?

– В одиннадцать. Грэм назначил это время.

– Слышал что-нибудь?

– Нет. Но если он воспользовался тем оружием, из которого хотел застрелить меня, то оно было с глушителем. Я мог что-то услышать, только находясь у самой двери.

– Государство сбережет два мешка негашеной извести, – заметил Крук. – А вот и они.

Наконец появились сержант Флетчер и коренастый крепыш с выбритым до синевы подбородком по фамилии Брайс, полицейский врач. Флетчер посмотрел на Грэма, потом на меня, затем на Крука. Брайс глядел только на труп.

– Что у вас тут произошло? – обратился Флетчер к Круку.

Тот указал на меня:

– Сержант, это мистер Кертис. Он обнаружил труп и позвонил вам.

Флетчер задал обычные вопросы о времени прихода, цели свидания, моем отношении к покойному, возможной причине самоубийства.

– Он оставил письма, сержант, – произнес Крук.

Флетчер посмотрел на него с подозрением.

– Я адвокат мистера Кертиса, – пояснил Крук.

– Ему потребовался адвокат для этой встречи?

– Я подозревал, что нам придется иметь дело с трупом – но не с этим.

– С трупом мистера Кертиса?

– Совершенно верно.

– Тогда почему…

– Думаю, вам помогут эти письма, – сказал Крук. Он был из тех людей, кого не запугать никаким сержантам полиции.

Потребовалось соблюсти несколько формальностей, но вскоре мне разрешили вскрыть мое письмо. Это был весьма объемный документ, настолько мелодраматичный, насколько читатели воскресных газет могли бы надеяться. Другое письмо, адресованное коронеру, было факсимильной копией моего – оба письма отпечатали на пишущей машинке.

Вот что содержалось в документе, который был вложен в конверт:

«Что ж, мистер Кертис, значит, последний козырь у вас на руках, и надеюсь, вы довольны. Даже теперь я не понимаю, как вы вышли на мой след. Я думал, что обезопасил себя; вероятно, судьба сыграла со мной злую шутку. Но я дошел до последней черты. Жизнь моя близится к концу, и я предпочитаю сам шагнуть в небытие. Но перед этим должен сделать два заявления. Первое – Фэнни невиновна; она ничего не могла поделать; она не была убийцей, и это письмо должно послужить ее немедленному освобождению. Что она будет освобождена для вас – мысль горькая, но, во всяком случае, меня уже не будет здесь, чтобы волноваться об этом. Второе – Рубинштейн с моральной точки зрения сам повинен в своей смерти. Если кто и напрашивался, чтобы его убили, то это он. Он был надменным, богатым, а подобные грехи никому не прощаются. Объясню, что имею в виду.

Я знаю, что Рубинштейн думал обо мне; знаю шутки, которые он отпускал по моему адресу – посредник, спекулянт, человек, боящийся рисков, человек, бог которого золото, человек, достойный осмеяния, глумления, издевки. Он обладал умом и даже в какой-то мере чувствительностью – в том, что касалось его работы, – но был лишен мудрости. Только глупец делает врагов из таких людей, как я. Думаю, он говорил вам, что я люблю те же вещи, что и он, что он тратит свое состояние на покупку этих вещей, а меня больше интересуют деньги. Рубин-штейн сделал из меня притчу во языцех. Такое трудно простить. Но он повинен в еще худшем. Рубинштейн покупал за деньги, которые якобы презирал, те вещи, на поиски и спасение которых я тратил жизнь. Купив, прятал их под замок, называл своими, не допускал к ним остальных. Они мои, говорил он. Глупец! Красота не покупается. Человек может получить привилегию хранить ее у себя, дорожить ею, но кем он был, этот маленький серый человек, чтобы владеть сокровищами былых веков? Думаю, он был помешанным, ценности многих сводили с ума. Важничал. Последний халат, который купил Рубинштейн, нашел я, но завладел им он. Я сказал, что хочу видеть его в подобающем месте, в галерее Рубинштейна, и мне пришлось просить о приглашении. Это привело меня в ярость. Я думал, что за это нужно как-то отомстить. Но не убийством. Ни в коем случае. Какая польза мне в его смерти? Но он мнил себя чуть ли не Богом, а когда человек доходит до этой черты, он становится сумасшедшим. Рубинштейн и меня сводил с ума. Я хотел отомстить за себя. Строил планы мести. А потом увидел свой шанс. Когда нашел эти браслеты на Рочестер-роу. Рубинштейн всегда был чрезмерно уверен в себе, убежден, что не оплошает. Я купил эти браслеты и привез в Плендерс. Знал, что оригиналы там, и думал, что буду ждать, когда представится возможность, подменю их теми, что я купил, и Рубин-штейн, этот гордец, будет хранить среди своих сокровищ подделку. Я не собирался говорить ему, и он ни за что бы не догадался. Только эксперт, внимательно рассматривая их, понял бы, что они не подлинные, а когда вещь принадлежит тебе, ты не уделяешь ей особого внимания. Он бы разглядывал их, но как любитель, как владелец, не как эксперт. А я – я хранил бы подлинные браслеты, иногда доставал бы их, смотрел и радовался, что наконец свел с ним счеты.

Я не хотел их продавать. Люди могут не поверить, но это правда. Денег у меня было достаточно, и я не продал бы эти сокровища ни за какие деньги. Всякий раз, беря их в руки, я видел бы в них доказательство падения Рубинштейна, его глупости – он, наивный, с подделками в своей коллекции мнит себя непревзойденным. О, это казалось мне замечательной шуткой, до того замечательной, что я не боялся возможных последствий. У меня не было времени думать о последствиях.

Я тщательно все спланировал. Наклоняясь над драгоценностями, я разглядывал замки застекленных ящиков. Я подошел к Рубинштейну и спросил: „Можно посмотреть то-то и то-то?“, и он дал мне ключи. „Потом запри ящики, – сказал он. – Эти вещи бесценны“. Богач, еврей, торговец, считающий, что за его паршивые деньги можно купить вечную жизнь. Я открыл ящик, но совершить подмену не сумел, было слишком опасно, вокруг находились люди. К тому же Рубинштейн мог наблюдать. Но когда я снова повернул ключ, замок не заперся. Я позаботился об этом. Потом подошел к окну. Тем утром я выходил в сад; видел окна и веранду под окнами. Спросил Паркинсона, не опасно ли это, он рассмеялся и ответил: „Скажите это Рубинштейну. Любому человеку небезопасно говорить ему, что он плохо заботится о своей галерее. Окна заперты изнутри. Замки, по-моему, надежно защищены от взлома“. Я тоже засмеялся.

Во второй половине дня в галерее я открыл замок одного из окон. Рубинштейн, это высокомерное ничтоже-ство, показывал нам, как они действуют после того, как вы, дорогой мистер Кертис, сопроводили нашу хозяйку вниз. Было совсем просто, когда он отвернулся, незаметно снова открыть замок. Вскоре все мы спустились вниз. Итак, нужное окно отперто, ящик тоже. Фэнни помогла мне ссорой с хозяйкой и тем, что убрала Рубинштейна с моей дороги. Такой удачи я не ожидал. Галерея, как я знал, была заперта. Ключ находился у Рубинштейна. Он должен был вернуться по крайней мере через час. Мне требовалось быть осмотрительным, осторожным. Я сказал, что мне нужно писать письма, и поднялся наверх. Но не к себе в комнату. До того, как присутствующие в доме разойдутся, мне требовалось выполнить свою задачу.

Я спустился вниз по задней лестнице. Никого не встретил. Вышел в незапертую дверь, ведущую в сад. Встал под окном галереи. Ночь была темной, но я видел отблеск света на высоких стеклах. Шторы в бильярдной были задернуты, стук шаров и голоса игроков заглушали звуки. Я совершенно не боялся – мне странно это вспоминать, поскольку после той ночи я постоянно пребывал в страхе. Проникнуть в галерею было легко; я захватил с собой фонарик и светил вниз, чтобы, если кто-нибудь пройдет мимо, не увидел отблеска. Я нашел тот ящик, совершил подмену. Запереть его снова я, конечно, не мог, но знал, что, заметив это, Рубинштейн лишь обругает своих гостей. Он ничего не заподозрит. Он ведь даже не знал о существовании копий этих браслетов. А потом, когда ящик тихо закрылся под моими осторожными пальцами, я услышал то, от чего сердце у меня замерло. Я услышал шаги, но не придал им особого значения. Ключ был только у Рубинштейна, а он ехал по опасной дороге в Кингс-Бенион. Но шаги стихли, послышалось щелканье ключа в замке, дверь распахнулась, и Рубинштейн появился на пороге. Он пристально смотрел – Господи, как он смотрел! Казалось, потом я постоянно находился под его взглядом. Куда ни повернусь, мне видится это лицо – в темноте, в узорах ковров и штор, оно смотрит на меня в поездах, в толпе, поднимается и спускается вместе со мной по лестнице, заглядывает мне в окна. Наверное, даже в могиле оно будет смотреть на меня сквозь холмик.

Рубинштейн смотрел. А я отвечал взглядом. Такое мне даже не приходило в голову. Он произнес: „Я забыл…“, но я никогда не узнаю, что он забыл. У меня вырвался какой-то крик. Рубинштейн подошел поближе. Сказал: „Ты вор“. Я не мог объясниться. Стоял с его браслетами в кармане, а браслеты с Рочестер-роу лежали в ящике. Кажется, даже в ту минуту я с радостью помнил об этом. Пусть это был час моего унижения, но мое торжество было впереди. „Ты хотел меня обокрасть“. Я ответил: „Посмотри на свой ящик. Ничто не тронуто“. Рубин-штейн повторил: „Ты хотел меня обокрасть“. Я ненавидел его, но убивать не собирался. Что проку мне от его смерти? Он сказал: „Это твой конец“ – и приблизился на шаг. Тут я испугался. Спросил: „Что у тебя на уме? Что ты собираешься делать?“ Он ответил: „Об этом узнает весь Лондон“. И опять назвал меня вором. Я сделал попытку объясниться. Заявил, что он надменный, тщеславный, жадный. Рубинштейн не слушал. Стоял, будто статуя; глаза у него горели. Сказал: „Если я не забыл…“, и внезапно на него нахлынула ярость. Такая сильная, что он даже пошатнулся. А затем пошел вперед, крикнув, что уничтожит меня. Я ощутил страх и ненависть. Под рукой у меня лежал нож, тот, что стал орудием убийства. Помню, какой холодной была рукоять, когда я схватил его; она скользила в моей потной ладони. Я сказал: „Отойди. Я не вор“. А Рубинштейн подходил все ближе. Заявил: „Весь Лондон…“ и „Уничтожу“… а потом стал корчиться у моих ног, корчиться с ножом в боку. Я тупо смотрел на него. Я взглянул на свою руку, она была пуста. Я взглянул на Рубинштейна, и нож торчал у него в боку.

Появилась Фэнни. Я понимал, что мне нужно подойти и закрыть дверь – замок защелкивался автоматически; отпереть ее можно было только снаружи. Но я не мог двинуться с места, все смотрел на Рубинштейна. Фэнни молча остановилась в дверном проеме. Потом приблизилась и склонилась над ним. Он хотел ухватиться за нее. Попытался говорить, но на губах лишь выступила кровавая пена. Она пыталась поднять его, но Рубинштейн умер и растянулся у ее ног. Наверное, тогда он оторвал пуговицу с ее пальто, но мы оба об этом не подумали. Она была бледной, но спокойной.

„Ты убил его?“ – спросила Фэнни.

„Я не хотел его убийства“.

Она увидела открытый ящик.

„Ты хотел обокрасть его?“

„Ничто не тронуто“, – ответил я.

„Да, он появился слишком быстро“.

„Что мы будем делать?“

„Мы должны кого-нибудь позвать. В жизни можно скрыть многое, но не убийство“.

„Я не пойду из-за него на виселицу. Я не хотел его убивать. Это случайность“.

„Можешь сказать это судье, – усмехнулась Фэнни и добавила: – Дурак, не мог подождать?“

„Почему Рубинштейн вернулся?“

„Подумал, что оставил окно незапертым. Эта коллекция была его жизнью“.

Меня вдруг снова охватил гнев. Будь у меня нож, я мог бы сто раз вонзить его в это неподвижное тело. Я понимал того маньяка, который, стоя в лунном свете, рубил саблей труп своего врага. Я сказал Фэнни: „И его смертью. Ты замешана в этом. Тебе не оправдаться“.

„Я здесь ни при чем“, – возразила она.

„Кому это известно?“

„Ты не станешь лгать“.

„Не стану делать тебя своей сообщницей? Почему бы нет? Мне поверят. Все удивились, что ты уехала так неожиданно“.

„У меня была причина, – ответила Фэнни. – Не связанная ни с тобой, ни с Рубинштейном“.

„Расскажешь это судье, – усмехнулся я. – Вопрос в том, кому из нас он поверит“.

„О чем ты говоришь?“

„Кто знал о браслетах на Рочестер-роу? Фэнни Прайс. Кто сотрудничал со мной несколько лет? Кто бывал здесь раньше, знает расположение дома? Кто хитростью убрал с пути Рубинштейна? Звони, оповести весь мир о том, как провалился наш план. Тебя не повесят, красотка Фэнни. Только упрячут в тюрьму на годы – лет на двадцать. Тебе будет пятьдесят, когда выйдешь на волю. Тогда ты станешь спокойнее. Не будешь сводить мужчин с ума“.

Фэнни вызывающе запрокинула голову. Я ни разу не видел ее испуганной. Видел побитой жизнью, оскорбленной и униженной. Знал о ее муже. Однажды он едва не убил ее, но не смог сломить ее дух, хотя сломал ей руку, когда был пьян. Она посмотрела на меня – глаза у нее как у змеи – и сказала: „Оповести весь мир. Я рискну“.

„Как хочешь, – сказал я. – Но сначала послушай, что я скажу. А я скажу, что находился у себя в комнате и услышал шаги. Сообразил, как отперли дверь в Китайскую комнату. Меня это не интересовало. Я не двинулся с места. Потом услышал шаги, голоса. Я вошел туда и обнаружил тебя стоящей над Рубинштейном. Понимаешь, красотка Фэнни, чему все поверят? Ты выманила его из дома для своих целей. Когда он должен был выехать, ты убедила его вернуться. Вспомнила, что видела открытое окно. Рубинштейн вернулся, ты следом за ним. Ты была воровкой. Я вошел и увидел тебя“.

Я думал, что Фэнни бросит мне вызов даже тут, но она этого не сделала. Она сказала: „Твоя взяла“, – и потом мы обсудили сложившуюся ситуацию. Спрятать Рубинштейна в китайский халат предложила Фэнни: „Пройдут дни, может, недели, пока его обнаружат. Сочтут, что он поймал Лал на слове. Искать здесь его не станут“. И напомнила, чтобы я стер кровь с ножа. Рана не очень кровоточила. Фэнни пошла к нему в комнату, принесла вату, вытерла лужицу крови на полу. Затем все привели в порядок. Времени у нас было мало, но мы боролись за свои жизни. И снова Фэнни предложила столкнуть машину с обрыва. Сказала: „Это безумно, дурно, но это наш единственный шанс. Не вижу, с какой стати мне умирать из-за того, что Сэмми убит“. Она подумала и о следах ног. Затем заперла окно, я вернулся к себе в комнату, а Фэнни спустилась вниз и уехала. В общем, это цепь случайностей, и никто, кроме вас, не узнал бы правды. Говорю – кроме вас, но это не так. Дело в проклятой пуговице, зажатой в руке покойного. Почему никто из нас не заметил ее? Наверное, мы очень нервничали. Из-за этой пуговицы и арестовали Фэнни. Она помалкивала, я знал, что она меня не выдаст. Расскажи она все, кто бы ей поверил? У нее не было против меня никаких улик. Мне достаточно было просто отрицать все, и ни один юрист не посмел бы явиться в суд с обвинением. Я бы признаваться не стал, будьте уверены. Какой смысл страдать обоим? Вы действовали в интересах Фэнни – я знал это, – но считал, что вы не доберетесь до меня. Учтите, я не хотел, чтобы ее повесили. Я делал все, что мог. Знал о ее бесчест-ном муже. Надеялся, что мы свалим вину на него – во всяком случае, мы могли возбудить достаточно сомнений, чтобы признать Фэнни невиновной. Я не думал, что ее оправдают полностью – этого не могло быть. Но общественность громко восхищалась бы ею, решив, что она защищала мужа. Чувство все еще важнее риторики, и они важнее холодных фактов. Но вы все-таки вышли на мой след. Выдал я себя анонимными предупреждениями, которые посылал вам и Паркинсону, когда он стал вмешиваться. Кто сказал, что стремление к безопасности пред-отвращает часть убийств? Я собирался уничтожить вас в тот вечер. На мое несчастье с вами находился Паркинсон, он оттащил вас в сторону. Я бы попытался снова, но после того, как браслеты были обнаружены, у меня не оставалось шансов. Вы хотели разоблачить меня? Я надеялся, что вы сосредоточитесь на Рэнделле… Что ж, вы одержали верх, и хотя я ненавижу смерть и боюсь ее, больше всего ненавистно мне ожидание той смерти, на которую вы отправили бы меня».

Внизу Грэм написал тонкими черными буквами: «По крайней мере поставьте мне в заслугу, что я спас для вас Фэнни».

Чтение этого поразительного письма заняло много времени. Я не ощущал ничего, кроме облегчения. До этой минуты я боялся, что дело примет плохой оборот, несмотря на все мои усилия.

– Теперь Фэнни должны освободить! – воскликнул я.

Сержант отрывисто произнес:

– Возможно.

– Возьми себя в руки, приятель, – сказал Крук. – Вот наконец труп, от которого тебе будет какая-то польза.

Вскоре мы расстались: Круку требовалось встретиться с кем-то еще.

– Ты такой же, как все остальные, – с усмешкой произнес он. – Удивляешься, что у меня есть и другие клиенты.

Я отправился домой и стал бродить по комнате. По-звонил Паркинсону, сообщил ему новости.

– Господи! Грэм! – крикнул он. – Вот на кого никак нельзя было подумать. – А потом добавил со смешком: – Хотел бы я посмотреть, как он взбирается по столбу веранды.

Я не мог думать ни о ком, кроме Фэнни. Задавался вопросом, когда ее выпустят. И около шести часов после бесконечно тянувшегося дня позвонил Круку.

– Ее выпустят сегодня вечером? – спросил я.

– Не будь наивным, – ответил тот. – Она совершила преступление.

Я был потрясен. Мне это не приходило в голову.

– Она соучастница в убийстве, – напомнил Крук. – Это ей не сойдет с рук.

– Значит, ее все равно будут судить?

– Да.

– И какой приговор ей вынесут?

– Спроси судью. Честно говоря, я не знаю. Жизнь у нее была не сахар – думаю, она легко отделается.

Я возмущенно сказал:

– В суде сочтут, что она была любовницей Грэма.

– Сомневаюсь, что это ее очень обеспокоит.

Через час Крук позвонил мне.

– Знаешь, – произнес он, – ситуация изменилась. Полагаю, ты не убивал Грэма и не писал письма от его имени?

– Нет, – ответил я. – И Рубинштейна не убивал тоже. А что случилось?

– Я только что встречался с человеком, угощавшим твою красотку Фэнни кофе и бутербродами с колбасой вечером шестого января в десять сорок.

Глава двадцатая

Я поражен – точнее выразиться не могу.

Мистер Пегготти

Древние, изображавшие судьбу женщиной, были правы. Она изобретательна, ужасна, насмешлива и совершенно бессовестна. Мы трудились не одну неделю, чтобы избавить Фэнни от страшного обвинения в убийстве. Наконец преуспели в этом, и через несколько часов судьба выкладывает козырь, который прятала все эти недели в рукаве, в лице мелкого круглолицего ничтожества по фамилии Блай. Тот накануне выписался из больницы и впервые осознал значительность собственного существования.

Едва расставшись с Фэнни, Блай ухитрился попасть под грузовик, и «очень жаль, что остался в живых», злоб-но заметил я. Этот тип был сильно покалечен – он застенчиво объяснял, что разум его был переполнен воспоминаниями о Фэнни, и он забыл, что каждая лондонская улица может представлять собой смертельную угрозу даже в воскресный вечер. Поэтому ринулся под колеса грузовика, и то, что от него осталось, отправили в Вестминстерскую больницу. Там он долгое время не проявлял никакого интереса к жизни и напрочь забыл о Фэнни, но сообщение в вечерней прессе о самоубийстве Грэма пробудило в нем воспоминание. Видимо, Блай позвонил в редакцию газеты, из которой узнал эту новость; в течение нескольких дней он был самым популярным человеком у полицейских и газетчиков. Те предлагали ему интервью и выступления в мюзик-холле, хотя, вероятно, он не мог стоять на одной ноге более пяти секунд. Несчастный случай придал показаниям Блая такую ценность, какой иначе они не могли получить. Полицейские донесения свидетельствовали, что машина сбила его в одинна-дцать без одной минуты, то есть за четыре минуты до того, как второй поезд, на котором могла ехать Фэнни, прибыл на вокзал.

Теперь у нас имелись две неоспоримые альтернативы, согласовать которые было невозможно. Если сообщения Блая достоверны, то Фэнни никак не могла сесть на поезд в шесть двадцать восемь, и в таком случае Блай не мог ее угощать. И наоборот, если Блай угощал ее, она не могла быть причастна к смерти Рубинштейна. Грэм был мертв и оставил такое признание, что на Блае лежало бремя доказывания правдивости его показаний.

– И я очень надеюсь, что он сможет доказать, – сказал мне Крук. – Иначе создастся впечатление, что мы подкупили его, чтобы помочь Фэнни.

Но Блай полностью доказал их правдивость. Полицейские работали над его показаниями; он почему-то не особенно нравился им; мне он тоже не нравился, если на то пошло. Это был хвастливый, важничающий, ничтожный тип, преисполненный сознания собственной значимости и совершенно равнодушный к тому, повесят Фэнни или нет. Ему заявили: то, что он помнит название фильма, который смотрел, имя главного персонажа, даже тот факт, что он потом угощал молодую женщину, не доказывает, что он находился в кино именно в это время и женщина, которую он угощал, была Фэнни.

– А что скажете об этом? – протянул Блай и показал серьгу с круглой жемчужиной, вставленной в своеобразный золотой зажим. – В тот вечер, когда эта женщина ушла, я нашел сережку под ее стулом. Обратил внимание, что в ушах у нее серьги с крупными жемчужинами, и хотел догнать ее, спросить: неужели ей эта сережка больше не нужна? Но меня остановил бармен, он желал получить деньги. Когда я оплатил счет, эта женщина скрылась. Я вышел на улицу и увидел ее на противоположном тротуаре. Двинулся к ней, попал под грузовик, вот и все.

Полицейские холодно заметили, что серьги с большими жемчужинами так же обычны, как мухи в июле, но это им не помогло. Такая же сережка была обнаружена среди украшений Фэнни, и она опознала пропавшую, как только увидела. Оправу она описала так скрупулезно, что полицейские смогли лишь возразить, что это не единственная жемчужная сережка в Лондоне. Однако ювелир, оправлявший жемчужины, хорошо их помнил. Оправа была очень необычной, и он сделал особое изменение по просьбе Фэнни, которая жаловалась, что они не очень удобные. Он был готов явиться в суд и дать показания. Полицейские нехотя приняли его версию, что тут же заставило их задуматься над версией Грэма. Если Фэнни не имела никакого отношения к смерти Рубинштейна, с какой стати Грэму лгать? Если у него имелся сообщник, то почему не назвать его? Он определенно дал нам понять, что загадочный Рэнделл не был причастен к убийству. Все, что Грэм писал, не могло повредить ему, он уходил из жизни до того, как это признание стало достоянием общества. Существовал лишь один ответ, не противоречащий фактам, и вскоре его давали все мы.

– Надеюсь, ты доволен, – сказал я Круку. – Наконец-то получил загадочное убийство.

– Убийство не убийство, пока оно не доказано, – возразил он.

Я заметил, что доказательство не заставит себя долго ждать.

Полицейские приходили ко мне снова и снова. Казалось, они винили меня за то, что я не мог сообщить им большего.

– Очень сожалею, – сказал я, – но я не слышал выстрела, не встретил в лифте никого, кроме пожилой женщины, поднимавшейся на шестой этаж, которая подтвердила мои показания.

– И вы не видели никого на лестнице?

– Нет. Но это ничего не доказывает. Если бы я убил человека на четвертом этаже, я бы сразу двинулся вверх, а не вниз. Таким образом, мог бы создать впечатление, что приходил к кому-то на верхнем этаже.

– Ты получаешь отличную практику, – усмехнулся Крук. – В общении с полицейскими, в умении скрывать следы на тот случай, если они станут преследовать тебя.

– Вы уверены, что, когда приехали, в квартире не было никого? – продолжил Флетчер.

– Нет, конечно, – ответил я. – Я никого не видел, но там не одна комната. Есть дверь в спальню, есть открывающаяся в коридор, ведущая к жилищу слуг. Я это знаю, потому что, когда искал квартиру несколько месяцев назад, осматривал одну в этом доме.

Полицейские жадно ухватились за это; исследовали ковер, полированный пол коридора, мебель, засыпали швейцара вопросами о приходивших в дом тем утром, но ничего не добились. Швейцар объяснил, что в это время он обычно бывает занят в других местах; электрическим лифтом управляют сами жильцы, и было бы чистой случайностью, если бы он увидел кого-нибудь. Когда обратились ко мне, я должен был признать, что швейцар меня не видел и что кто угодно мог войти незамеченным.

– Да, но если бы он вышел через черную лестницу, как предполагали, его бы заметили, – утверждали полицейские.

Черная лестница вела в подсобные помещения, в это время многие торговцы должны были принимать или доставлять заказы. Скольких удалось, допросили, но помочь не смог ни один. Они никого не заметили; утром люди всегда толпились во дворе. Обращались к жильцам: не помнит ли кто незнакомца на лестнице или в лифте? Но лишь на второй или третий день некая миссис Фрейзер с верхнего этажа призналась, что видела полицейского у двери мистера Рамболда, но думает, что он здесь ни при чем. Как-никак, полицейские – приличные люди.

Я с досады ударил себя по колену.

– Я не достоин вызволять Фэнни из тюрьмы! Почему я не подумал об этом сразу? Вбил в свою тупую голову, что этим полицейским был сам Грэм, и совершенно забыл, сколько наших соображений оказалось отброшено, когда появился мистер Блай и нарушил нашу версию. Конечно же, полицейского никогда не рассматривают как посетителя. Если он встретится на лестнице, никто не обратит на него внимания. Если он покажется во дворе, в этом нет ничего необычного. Если нет иного пути ухода, он мог притвориться полицейским и улизнуть у нас из-под носа. Господи! – воскликнул я, – по меньшей мере я дважды находился рядом с ним и позволил ему уйти.

Миссис Фрейзер спросили, разговаривала ли она с этим человеком, и она ответила: «Да». Это был высокий мужчина с густыми усами; он стоял у двери мистера Рамболда, стучал и звонил. Она подошла к двери в свою квартиру и, увидев его, сообщила, что мистера Рамболда в этот час обычно не бывает дома. Полицейский спросил, когда он вернется, и ушел, сказав, что придет снова.

Мистер Рамболд, невысокий осторожный человек, заявил, что это все вздор. Он не ожидал полицейских, они могут рыться в своих архивах до самого Рождества и фамилии его не найдут, что оказалось правдой. Вскоре появление там полицейского подтвердил мальчишка-посыльный, тот предупредил его, чтобы он не оставлял заказы жильцов на книги вместе с деньгами в своей корзине у двери. «Не вводи в искушение других ребят», – произнес полицейский. На внешность этого человека он не обратил внимания.

Затем требовалось установить время появления полицейского. Миссис Фрейзер, к сожалению, не могла сказать ничего более определенного, чем «между без двадцати одиннадцать и одиннадцатью часами». Адвокат покойного, Вудс, показал, что покойный звонил ему в десять сорок пять, спрашивал о возможности возбуждения дела о клевете. Его фамилию упоминали в связи с нашумевшим преступлением. Он намеревался предпринять шаги, чтобы сразу же это прекратить. Он был последним, кто сообщил о том, что слышал голос Грэма. Следующим эпизодом стало мое обнаружение Грэма в одиннадцать часов, мертвым и, как любили выражаться злодеи в мелодрамах, лежащим в луже собственной крови.

– Если предположить, что письмо подложное, – произнес Крук, – кто, по-твоему, мог его изготовить?

Машинку, на которой было напечатано письмо, нашли в квартире Грэма. Экспертиза подтвердила, что это действительно та самая машинка.

Кроме того, в одном из ящиков письменного стола нашли пачку писчей бумаги и коробку копирки. Использованная копирка лежала в мусорной корзине.

– Что будет с нашим рыжеволосым другом? – спросил я. – Это наверняка была его последняя попытка обрести безопасность. Он не мог предвидеть появления Перси Блая, двадцати трех лет, проживающего по адресу Станстед-Виллас, клерка у адвоката, получающего двести фунтов в год, очень неприятного человека.

– Побеспокойся о себе, – усмехнулся Крук. – Этот человек не будет питать к тебе симпатии.

– Ему нет смысла убивать меня, – возразил я. – Теперь полиция взяла это дело в свои руки.

– И все же, хотя это может показаться бессмысленным, человеку, который ждет виселицы, зачастую хочется иметь компаньона – другого в камере смертников. Кстати, тебе нравятся цветы на крышке гроба, или предпочитаешь денежный перевод в больницу?

Был затронут вопрос и об оружии. Оно оказалось тем же, из какого несколько дней назад я получил пулю. На револьвере не было никаких отметин, чтобы установить его принадлежность или выделить среди тысячи таких же в Лондоне. Однако изучение и сравнение пуль доказало, что это тот же револьвер, который использовался в предыдущем случае.

– Что ж, раз наш друг расстался с ним, возможно, он безоружен, – заметил я. Как я уже отмечал раньше, несмотря на бюрократизм, опутывающий нас всех, раздобыть оружие особого труда не составляет.

– Слышал ли кто-нибудь, что у Грэма есть револьвер? – задал вопрос Крук.

Когда мы отправились к Фэнни, способной, как нам представлялось, ответить на данный вопрос, она ответила:

– Как неоригинально все вы мыслите. Полицейские – настоящие, а не дилетанты – только что ушли, задав именно этот вопрос. Естественно, я не могу положить руку на сердце и поклясться – личная жизнь Грэма не соприкасалась с моей, и я ни разу не была у него в квартире, – но тем не менее уверена, что револьвера у него не было. Он испытывал страх перед огнестрельным оружием. Не ходил даже на военно-морской и армейский турнир в Олимпии; терпеть не мог звуков стрельбы. Помню, однажды спросила его, не боится ли он носить в кармане большие деньги. Грэм ответил, что трость у него с утяжеленным набалдашником и он не поколеблется пустить ее в ход. Правда, не думаю, что хоть раз пускал.

Я был склонен считать убийцей Рэнделла, а Грэма его сообщником. Указание в письме на сведение счетов с Рубинштейном, сказал я Круку, похоже на правду.

И кто мог знать о яде в душе Грэма, кроме его сообщника? Кто еще, настаивал я, так старался бы опровергнуть существование рыжебородого? Мы знали, что Рэнделл жив, потому что он по-прежнему платил деньги шантажисту Беннетту. Знали, что некто, снимавший комнату на имя Рэнделла, одевался в полицейский мундир. Ни-кто, имеющий отношение к данному делу, за исключением Фэнни и Грэма, не мог знать о его существовании или прошлой истории. Оба преступника надеялись, что их ни в коем случае не заподозрят. Когда арестовали Фэнни, они вздохнули с облегчением. Потом я разворошил эту навозную кучу, очень осложнил им жизнь, и возникла новая проблема. Наконец перед угрозой разоблачения Рэнделл пошел на большой риск, убил сообщника и взвалил вину на его плечи. Грэм являлся отличным козлом отпущения; и что стоило Рэнделлу притянуть сюда Фэнни? Вероятно, он считал, что поступил по отношению к ней благородно. Ему повезло, что в руке у Рубинштейна была зажата ее пуговица.

– Все это замечательно, – проворчал Крук, – но не больше, чем предположения. У нас нет никаких доказательств, какие можно предъявить суду, свидетельствующих о том, что Рэнделл хоть как-то связан с этим делом. Не говори мне о рыжих волосах. Каждый, кто знал этого человека, помнит, что у него рыжие волосы. Кстати, существуют ведь и парики.

– Сошлюсь на авторитет, – произнес я. – Шерлок Холмс утверждал, что когда отсеются все, кто никак не может быть виновен, тот, кто останется, как бы ни казалось это невероятным, и есть преступник. Признаю, что Рэнделл – ответ, притянутый за уши, но какие у нас еще?

Тогда никакого ответа не было ни у меня, ни у Крука. Однако утром я понял, что Рэнделл отнюдь не покончил с этим делом. Почтальон принес мне письма, и я увидел, что верхний конверт белый, гладкий, адрес написан уже знакомыми черными буквами. В конверте лежал такой же знакомый рыжий волос и записка:

«Тебя предупреждали».

Глава двадцать первая

Надеюсь, что кого-нибудь казнят… в назидание прочим… гораздо лучше повесить не того, кого надо, чем никого.

Изнемогающий кузен

Через четверть часа, когда я завтракал, представляя, что из стен высунутся дула револьверов или нарисованный над каминной полкой судья спустится, как в рассказе Брэма Стокера, с веревкой в руке, раздался звонок в дверь, и вошел Паркинсон.

– Послушай, – начал он с возмущением, чего я от него ожидал, – это уже не шутка.

– Грэм понял это раньше тебя, – произнес я.

– Я получил еще одно из этих треклятых писем… – Тут взгляд его упал на мой конверт, и он вздрогнул. – И ты тоже? Как думаешь, где это закончится?

– В морге, насколько это касается меня. Что в твоем письме?

Паркинсон показал его мне.

«Если хочешь узнать правду, приезжай на Силвер-сквер, 72б».

– Квартира Рэнделла, контора, называй, как хочешь! – воскликнул я. – Так вот, это самая настоящая западня!

– Да, но за ней что-то должно быть. Я еще не встречал более ясного предупреждения «не суйся». И поэтому считаю, что нужно ехать туда.

– Чтобы погибнуть? Вряд ли мертвыми мы принесем Фэнни много пользы.

– Знаешь, я не думаю, что мы приносим ей много пользы, оставаясь живыми. И если, как намекает твое письмо, нас все равно убьют, мы хоть выясним, кто это сделает.

– Большое спасибо, – усмехнулся я. – Рэнделл от меня уже несколько раз уходил. Кажется, он меняет внеш-ность в зависимости от обстоятельств.

– Чувствуешь себя здесь в большей безопасности? Ты наверняка прав. Но я все равно еду на Силвер-сквер.

– С полицейскими?

– Нет. Я хочу, чтобы он выдал себя.

– Смотри, чтобы он не выдал тебя. Я отправился к Грэму именно с этой целью, и смотри, что получилось. Позаботься, чтобы Рэнделл не понял, что игре конец, и не решил прихватить тебя в морг за компанию.

Однако ни насмешки, ни доводы не могли поколебать уверенность Паркинсона.

– Ты как хочешь, – заявил он, – а я еду.

– Ладно, тогда еду с тобой. Я всегда презирал людей, которые дочитывают книгу только до последней главы и сдают ее в библиотеку, не узнав развязки, потому что боятся страшного конца.

По крайней мере, сказал я себе, можно взять с собой оружие, но, выдвинув ящик стола, обнаружил, что револьвер исчез. Я стоял, глядя на то место, где он был – я никогда не запирал ящика, – а потом с довольно глупым видом перевел взгляд на Паркинсона.

– Что ж, – сказал я, – похоже, Рэнделл следил за моими передвижениями пристальнее, чем я предполагал.

– У меня есть револьвер, – произнес Паркинсон. – Новенький. – Достал его и покачал на ладони. – После того как он выстрелил в тебя через окно, я решил, что нужно позаботиться о своей безопасности.

Вскоре мы отправились туда. Поднимаясь по лестнице, никого не встретили – я сообщил Круку по телефону о наших намерениях – и когда нажали кнопку звонка у двери, никто не открыл ее.

– Проверь, заперта ли она, – прошептал я.

Паркинсон подергал ручку. Дверь легко открылась, и мы заглянули в комнату. Однако едва мы переступили порог, я остановился и ахнул. Паркинсон взглянул на меня. Окно было завешено темными шторами, из промежутка между ними на нас смотрело, не мигая, какое-то лицо. Страшное, загадочное, гипсово-белое, с громадными блестящими глазами и раздвоенной рыжей бородкой.

– Осторожнее! – воскликнул я, но Паркинсон уже не раз рисковал в жизни.

Он молча вскинул револьвер, и выстрел расколол тишину и лицо, раскрошившееся, как гипс, на который походило.

– Только так и нужно поступать с подобными джентльменами, – угрюмо проговорил Паркинсон, смертельно бледный, с дымящимся револьвером в руке. – Давай сядем.

Я двинулся вперед; рыжая бородка отделилась от маски и лежала на полу, нелепая и зловещая. За моей спиной раздался голос Паркинсона:

– Думаю, это последняя партия. Кертис, ты ведь любишь иметь на руках выигрышные карты? Ну что ж, они у тебя были. Однако теперь игра кончена. Настал час расплаты.

Я оглянулся и ощутил прижатое к пояснице ледяное дуло револьвера.

– Сядь, – сказал Паркинсон, – и я выложу тебе правду. Если будет желание, можешь заполнить пробелы.

Мы сели лицом друг к другу, он держал револьвер, зловеще наведенный на меня.

– Ты очень умный, – начал Паркинсон, – и, похоже, чертовски опытный. Разумеется, это новый метод – совершить преступление, а потом вместо того, чтобы затаиться, находиться в центре внимания, общаться с полицией и юристами – кстати, Крук причастен к этому? Нет? Конечно, у данного метода есть свои достоинства. Никто не может знать этого лучше тебя. Тот, кто прячется от дневного света, живет во мраке. Он понятия не имеет, каким станет очередной ход полиции. Но если у тебя добрые отношения с властями, об их планах ты знаешь все; можешь открыто идти по их следу, знать положение вещей, совершать необходимые тонкие уловки, это очень важно для того, чтобы тебя не вздернули за твое преступление, и все это, заметь, в атмосфере симпатии и сочув-ствия. Как все тебя жалели, когда ты старался освободить Фэнни. Каким мужественным ты казался, когда время от времени совал голову в львиную пасть! Взять этого рыжего злодея! Разве Крук не советовал тебе держаться подальше от этой комнаты, если дорожишь жизнью? А когда приходили письма, разве не думали все, что ты отважный человек, потому что не обращаешь внимания на угрозы и продолжаешь рисковать своей шкурой ради дорогой Фэнни? Держу пари, что ты просто упивался этим. И всегда мог ответить на вопросы полицейских, давал им подробную информацию относительно точного времени, когда Рубинштейн был убит – ты и твоя любовница Фэнни Прайс поехали туда, чтобы убить Рубинштейна, хотя, надо отдать вам должное, вряд ли в ваши планы входило убийство.

Паркинсон закурил.

– Больший дурак, чем ты, или, скажем, – тут он негромко засмеялся, но в этом звуке, несмотря на его вкрадчивость, было что-то раздражающее, злобное, – не такой хитрый сидел бы себе тихо, предоставив полиции найти своего зайца и гоняться за ним. Ты предпринял смелый шаг, дал им зайца, о котором они не слышали, – того беднягу, что женился на Фэнни и, готов поклясться, до сих пор жалеет об этом. Думаю, – добавил Паркинсон, стряхнув с сигареты пепел, – если бы его арестовали за это убийство, вас бы это нисколько не тронуло. Пусть его повесят! Для чего существует козел отпущения? А потом, когда стало ясно, что его не найти и тень виселицы замаячила пугающе близко, ты выбрал беднягу Грэма и взвалил убийство на него.

Все это время я сидел неподвижно; я считал себя довольно умным, но теперь не был в этом уверен. Казалось, несмотря на все свое планирование, я еще мог умереть. Я слышал какие-то звуки вокруг, но не смел повернуть головы. Думал, что у Паркинсона за шторами стоят люди, ждущие, чтобы я сдался, выдал себя… В голове у меня яростно бились мысли, я слышал, как интуиция твердит мне: «Он привел тебя сюда, надеясь сломить твою волю. У него есть аргументация по делу, но неполная. Иначе он не продолжал бы этот тщательно продуманный фарс. Пусть говорит; все, что ты скажешь, он может опровергнуть или считает, что сможет». Я словно бы шел по осыпающемуся краю пропасти, где малейший неверный шаг означал мгновенную жуткую смерть. Я спросил, можно ли закурить. Табачный дым прочищает мозг.

Паркинсон подался вперед, вставил мне в рот сигарету и зажег спичку.

– Не бойся, – сказал я. – Я безоружен.

– Знаю, – кивнул он. – Знаю, где твой револьвер.

– Как хорошо ты осведомлен, – усмехнулся я. Даже теперь я не представлял, как спасти свою шкуру.

– Он у полицейских, они нашли его в квартире Грэма окрашенным его кровью. Господи, как подумаю, что мог бы спасти его, если бы не стремился дать тебе веревку, чтобы повеситься! Да, я давно слежу за тобой, с тех пор как узнал о подмене браслетов. Помню, как ты подозвал Фэнни в галерее, сообщив, что в ящике лежат оригиналы. Кто еще знал, где находятся копии? Это было хорошим замечанием в письме Грэма. С твоей стороны было разумно, – завистливо добавил он, – сказать столько правды. Это твой метод опытного преступника. Говорить правду до определенного момента, а потом исказить ее. У тебя уже существовала репутация откровенного человека. Это главный секрет дипломатии; ты заслуживаешь репутацию по двум пунктам – надежности и государственной деятельности.

– Это все предположения, – заметил я как можно спокойнее.

Паркинсон покачал головой:

– Не совсем. Я не настолько глуп. Устроить покушение на свою жизнь при свидетеле – ход умного преступника. До тех пор у меня были подозрения, но отсутствовали доказательства, и когда тебя ранили, я пришел к выводу, что нахожусь на неверном пути. Но было что-то странное в том, как ты бросился к окну, полагая, будто во дворе человек, который охотится за тобой. В сущности, ты стал для него мишенью, черным силуэтом на фоне освещенной комнаты. Ты осторожничал, входя в комнату Грэма, подозревал, что там западня, а тут подставился. А когда я искал врага и никого не нашел, но обнаружил револьвер, привязанный к кустам. Длинная черная веревка была одним концом привязана к спусковому крючку, другим к скобе в нижней части оконной створки. Как только окно открылось, револьвер выстрелил. Знал бы я, что у тебя на уме, я бы взял оружие и тут же пошел бы в полицию, но я не был уверен…

– Что я убил Рубинштейна?

– О, в этом я был уверен. – Паркинсон бросил окурок в камин. – Я не был уверен, что даже та подготовленная сцена станет достаточным доказательством. Ты можешь сказать, что план подготовил кто-то другой – поэтому я ждал.

– Целых двадцать минут, – произнес я.

– Ты имеешь в виду это объяснение? О, я считал, что обязан дать его тебе. Как-никак, ты проявил немалое мастерство, и никто не застрахован от случайностей. Ты не мог знать о мистере Блае. Думал, что спас от виселицы вас обоих, притянув сюда Фэнни, и он, должно быть, явился для тебя неприятным сюрпризом. Понимаешь, это полностью исключает причастность Фэнни и разрушает твою версию. Я пытался найти объяснение и нашел приблизительное. По некоторым пунктам можешь по-править меня. Наверное, Рубинштейн вернулся раньше, чем ты ожидал, и застал тебя на месте преступления. К сожалению, любые присяжные сочтут Фэнни причастной. Я считаю ее невиновной с начала до конца и не могу доказать этого. Ей чертовски не повезло с пуговицей.

– Да, – кивнул я, – и как ты собираешься это объяснить?

– Я бы сказал, что поскольку Фэнни в безумной спешке выпрыгивала из машины, когда она захлопывала дверцу, пуговица застряла в дверной петле. Рубинштейн потом нашел ее и привез. Иного объяснения придумать не могу.

Я пожал плечами.

– Если считаешь, что присяжные примут его…

Мой разум работал, как ласка, способная выбраться почти из любой ловушки.

– Что касается машины… Ты помчался к воротам, решив, будто Рубинштейн возвращается. Вошел ты в грязной обуви. Автомобиль нужно было отогнать от задних ворот, а в туманную ночь никто не нашел бы ее на дорожке за домом.

– Говоришь ты очень убедительно, – заметил я, – но даже тебе будет трудно доказать, что я убил Грэма. Как ты сумеешь убедить кого-то, что такое письмо было написано за десять минут? В дом я вошел в одиннадцать часов, а в полицию позвонил в десять минут двенадцатого.

– Я не думаю, что оно было написано так быстро, – спокойно ответил Паркинсон. – Предположу, что он был убит до того, как ты вошел в квартиру – во второй раз. Нет, не спорь. Ты ловко создал свое алиби с помощью женщины с пятого этажа. При необходимости она может показать, что ты вошел в одиннадцать часов. Но кто открыл тебе дверь? Грэм? Нет, потому что он был мертв. Заявишь, что Грэм оставил дверь незапертой, чтобы ты нашел его? Это могло бы не вызвать сомнений, если бы не было установлено, что Грэм не покончил с собой, а его убили. Когда он позвонил тебе?

– В десять двадцать, – медленно произнес я.

– А когда ты позвонил Круку?

– В десять пятьдесят.

– Вот-вот. Интересно, почему ты звонил из телефонной будки возле дома, где Грэм снимал квартиру, а не по своему аппарату?

– Потому что до последней минуты не хотел сообщать ему, где нахожусь.

– Понятно. Что ж, присяжные могут истолковать это как угодно. У тебя есть алиби на время от десяти двадцати до десяти пятидесяти?

– Я вышел из квартиры.

– Я сказал – алиби.

– Со мной никого не было, если ты это имеешь в виду. Для человека на улице что один прохожий, что другой.

– Вот ведь незадача, – усмехнулся Паркинсон. – Давай, расскажу, как я представляю это. Ты поговорил с Грэмом по телефону, сразу же вышел, осознав опасность, застрелил Грэма, а потом отпечатал признание на его машинке, используя его копирку и бумагу. Ты предусмотрел почти все, даже позвонил адвокату Грэма, чтобы установить тот факт, что в десять сорок пять он был жив. Если бы кто-нибудь проходил мимо двери и услышал стук пишущей машинки, то решил бы, что это работает сам Грэм. Вскоре ты спустился вниз, позвонил Круку из телефонной будки, а когда пробило одиннадцать, вошел в лифт и сделал свое сенсационное открытие.

Он бросил второй окурок в камин.

– Можно сказать, – продолжил Паркинсон с каким-то завистливым восхищением, – ты заслуживал выигрыша. Сделал мастерский ход, позвонив сначала по неверному номеру перед тем, как связаться с полицией, чтобы тверже установить свое алиби. И сообщил все данные, адрес и прочее? Ты был прав: говорил мне, что убийца зарвется, так оно и вышло.

Движение за моей спиной стало более заметным. Я увидел на фоне темной стены лицо Берджесса, напоминавшее морду спаниеля.

– Игра окончена, мистер Кертис, – произнес он. – То письмо при вас?

Оно было при мне. Я достал его из кармана и подал ему. Берджесс подошел к Паркинсону.

– Смотрите, мистер Паркинсон! – Он быстро перелистал страницы. – Чернила, какими сделана подпись. Это стало завершающим штрихом. Потому что, видите… – Берджесс снова обратился ко мне: – Ваша авторучка при вас? Будьте добры, распишитесь на этом листе. Спасибо. Теперь вы, мистер Паркинсон. Теперь я.

Берджесс достал из кармана авторучку и склонился над листом. Я не понимал, к чему он клонит. Оказалось, что ручка не пишет. Поводив ею по бумаге, он отложил ее.

– Видите? Это авторучка мистера Грэма. Ручки с чернильницей в его квартире не было. Заметили, мистер Кертис? Значит, если он не расписывался этой авторучкой, то чем он, черт возьми, расписался?

– Он не расписывался, – проговорил Паркинсон. – Мы это установили.

Берджесс сурово посмотрел на него.

– В нашей работе мы не употребляем слово «установили», пока это не установлено. Догадок, чистой дедукции для нас недостаточно. Итак, если Грэм не расписывался, тот, кто подписал письмо, был его автором. Согласны?

– Конечно.

– Тогда, – он поднял лист бумаги, – как вы это объясните? Мистер Кертис расписался синими чернилами. Письмо подписано черными. Ваши соображения?

Паркинсон вскочил, но по обе его стороны стояли люди Берджесса. Револьвер со стуком упал на пол. Берджесс нагнулся и поднял его.

– Вы были правы, мистер Паркинсон, – сказал он. – Самый умный преступник иногда зарывается. Что ж, думаю, у нас наконец есть все улики, какие нам нужны.

– Я хотел бы узнать еще кое-что, – произнес знакомый мягкий голос у моего плеча. – Может, инспектор, вы позволите задать мистеру Паркинсону последний вопрос? Мистер Паркинсон, как вы узнали, что мистер Кертис позвонил по неверному номеру перед тем, как связаться с полицией? В газетах об этом не сообщалось. Я не представляю, как об этом мог узнать кто-то, если не находился там. Разумеется, если мистер Паркинсон может убедить нас в каких-то добрых намерениях, заставлявших его прятаться за шторой… Нет? Тогда позвольте мне сделать предположение. Он находился там, зная, что игра окончена и мы идем по его следу. Мы должны были представить доказательства, для чего задействовали всю свою агентуру, что он не только убийца Рубинштейна, но и что он Артур Рэнделл, убийца Джеймса Керби и потенциальный убийца Саймона Кертиса.

Крук подался вперед и неожиданно сорвал с головы Паркинсона толстый золотистый парик, открыв совершенно новую личность: человека лет на пятнадцать старше того Паркинсона, к какому я привык. Его бледное лицо искажалось яростью и унижением.

– Разумеется, Рэнделл, вам нужно было остаться, – продолжил Крук. – Существовала вероятность, что кто-нибудь позвонит Грэму, и если он не ответит, могут возникнуть вопросы. Кто-то мог даже ворваться в квартиру через дверь, которую вы предусмотрительно оставили незапертой. А следовало сделать вид, будто он жив, до того времени, когда должен был приехать Кертис. Эта квартира идеальное укрытие для убийцы; нужно только встать за дверь смежной комнаты, а когда явится полиция и поднимется суматоха, ускользнуть через черный ход. Вы очень о многом подумали, Рэнделл. И как умно было выставить главным подозреваемым того, кто и совершил убийство. Как вы только что сказали Кертису, это новый метод. Более надежного способа сбить погоню со следа не существует.

Глава двадцать вторая

Давайте быть нравственными.

Давайте созерцать существование.

Мистер Пексниф

– Всякий раз их губит тщеславие, – серьезно сказал мне Крук на другой день, – или страх. Паркинсона сгубило и то и другое. Случайно, а подобное всегда происходит случайно – несмотря на предостережение Джона Китса, который, как большинство поэтов, вовсю пользовался поэтической вольностью – он совершил безупречное убийство. Я не вижу никаких причин подозревать его; даже если бы его фамилия была упомянута в связи с этим преступлением, против него не существовало ни малейшей улики. Никто не думал о том, чтобы связать его с Рэнделлом – никто даже не слышал о Рэнделле. Ему нужно было просто спокойно ждать, предоставляя полиции двигаться ощупью. Обнаружение пуговицы Фэнни снимало с него все подозрения. Пуговица, естественно, доказывала, что Рубинштейна убили не после возвращения, а до того, в сущности, как он покинул дом и что Фэнни была причастна к его гибели.

– А если бы Фэнни заговорила, сказала, что он Рэнделл?

– Для него это могло закончиться неприятностью, но дела не завели бы. Он работал у Рубинштейна почти год и не вызывал никаких нареканий; в худшем случае его бы сочли человеком, который ступил на кривую дорожку и теперь хочет вести честную жизнь. Ему бы все сочувствовали. Заявили бы, что такой жены, как Фэнни, достаточно, чтобы сбиться с пути истинного. У Паркинсона было превосходное алиби до семи часов. Он играл в бридж, это могли подтвердить по крайней мере двое свидетелей. Неожиданный уход Фэнни стал для него счастливым случаем. Это означало, что Рубинштейна не будет в доме примерно до семи пятнадцати, и тем временем Паркинсон собирался подменить браслеты. Он знал рынки, знал, где у него купят их, не задавая лишних вопросов. А деньги, видимо, были Паркинсону очень нужны. Рубинштейн вряд ли платил ему очень щедро, а Беннетт присосался к нему, словно голодный клоп.

– А Грэм? Он принимал в этом участие? И погиб, по-скольку был слабаком, а Паркинсон опасался предательства?

– Я бы не сказал. У него бы не хватило духу. Об убийстве говорят напыщенно, но не все его совершают.

– Думаешь, Паркинсон замышлял убийство?

– Нет, – ответил Крук. – Честно говоря, сомневаюсь. Не вижу смысла в нем. Паркинсон был бы последним, кого заподозрил Рубинштейн, если бы подмена открылась. Поскольку в доме находились Грэм, Фэнни и ты, он бы оставался в стороне. Только – Рубинштейн вернулся слишком рано. Видимо, проехал мимо Черного Джека и застал Паркинсона на месте преступления. Что оставалось Паркинсону? Его ждала тюрьма, и он понимал это. Но не терял головы. Он сделал все возможное, чтобы скрыть следы преступления, на время спрятал машину, пока вы все одевались, и ночью спустил ее с обрыва. И при этом не оставил никаких следов, кроме рыжего волоса на пальто Рубинштейна. Не случись этого, он вряд ли стал бы волноваться и был бы сейчас в такой же безопасности, как до убийства Рубинштейна. Но с обнаружением этого рыжего волоса ты начал действовать, став для него опасным. В конце концов ты узнал о существовании Рэнделла, и осведомители стали тебе уже не нужны. Ты упорно искал его – и Паркинсон потерял присутствие духа. Когда сам знаешь что-то, трудно поверить, что этого не знают другие. Паркинсон, разумеется, следил за каждым твоим шагом. Винить его за это нельзя, от этого зависела его жизнь. И тут ему пришла в голову блестящая мысль. Этот навязчивый тип ищет Рэнделла как убийцу? Дадим ему Рэнделла. Вот тогда и началась кампания с рыжими волосами. Он посылал их себе, чтобы сбить со следа. Это тоже часть нового метода. Разумеется, это Паркинсон привязал револьвер перед твоим окном и явился к тебе, желая удостовериться, что ты убит. Ему просто не повезло, что ты уцелел. Если бы ты погиб, он позвонил бы в полицию, вылез в окно, отвязал револьвер, выбросил его – или, еще лучше, стер бы с него отпечатки пальцев и вернул в тот ящик письменного стола, где нашел его.

– Он рисковал? Я мог войти в любую минуту.

– Вспомни, Паркинсон позвонил тебе домой и узнал, когда ты должен вернуться. Он продумал почти все. Когда это не сработало, сделал последний отчаянный ход. Грэм находился под подозрением; в какой-то мере я бы считал себя виновным в его гибели, будь у меня совесть, но адвокат быстро теряет ее по ходу деятельности. По-этому Грэму предстояло стать козлом отпущения, и если бы не мистер Блай, шкура мистера Паркинсона была бы в безопасности. Когда об этом стало известно, он, очевидно, решил, что дошел до точки. Его последней надеждой стал ты. Он не предполагал, что в нем кто-то может увидеть Рэнделла. Это было скверной стратегией. Либо Рэнделл был мертв, а мы доказали, что это не так, либо играл во всем этом такую значительную и очевидную роль, что мы его проглядели. Если бы он не старался так обвинить тебя, нам бы не удалось схватить его. Потому что Паркинсон умен. Собственно говоря, я склонен думать, что он был опьянен своим успехом. Смотри, он убил Керби, и его не заподозрил никто. Он убил Рубинштейна, и никто не заподозрил этого. Он пытался убить тебя, и этого никто не подозревал. Он убил Грэма и все-таки оставался на свободе. Но Паркинсон не знал, долго ли будет в безопасности. Оставался ты. И пока был жив, представлял для него угрозу. Тебя требовалось убрать, и Паркинсон подошел к этому очень искусно. Это был наглядный урок того, как легко создать дело против невиновного человека, хотя тебе не вынесли бы вердикта «виновен», если адвокатом был бы я, – самодовольно продолжил Крук. – Он споткнулся на пустяке – синих чернилах – за что его почти можно простить. Почти все пишут черными. Однако начав хвастаться, Паркинсон потерял осторожность. В остальном он продумал все, и ты помогал ему на каждом шагу. Ты помог ему, позвонив мне в последнюю минуту, а не из своей квартиры.

Разумеется, эта пуговица стала для него сущей удачей. Твое пребывание там тоже. Эти факты при умелом их извращении могли бы представить тебя в очень неприглядном виде. Паркинсон умело извращал их – и выдал себя какой-то нелепой глупостью.

– Ты имеешь в виду его замечание насчет неверного телефонного номера? Это не очень убедительно – и авторучка тоже. Если его будет защищать адвокат вроде Рубенса…

– Рубенсу его не спасти. Такой возможности у него не будет. Существуют отпечатки пальцев. Они решат исход дела. Потому-то тебе и позволили рисковать жизнью. Нужно было, чтобы он уличил себя сам. Полицейские проверили конверт, в котором содержалась поддельная исповедь, на отпечатки пальцев. Отпечатки нашлись, но они принадлежали не Грэму. И не тебе. Они принадлежали Рэнделлу – Рэнделлу, заметь, – не Паркинсону. Тогда у полицейских не было отпечатков пальцев Паркинсона. Они не знали, что это один и тот же человек. Но когда пригласили эксперта, он вывел этого типа на чистую воду…

– Экспертом был ты? – предположил я.

Крук усмехнулся.

– Угадал. Ну вот оно, твое дело. И серьезное предостережение от безрассудства хитрости. Это еще одно из открытий нового века.

– То же самое говорила и Фэнни! – воскликнул я. – Она сказала, что слово «хитрость» можно написать четырьмя буквами – КРАХ.

– Она совершенно права. Эта женщина разбирается в подобных делах, надо отдать ей должное. Странное она создание, Кертис. Преспокойно заводит любовников, но соверши ты преступления, так она будет оказывать тебе поддержку до самой смерти. И в конце будет смерть. Избежать ее очень трудно. Это еще одно из открытий нового века.

– Фэнни не знала, что Паркинсон виновен, – возразил я.

Крук похлопал меня по плечу.

– Эта женщина может сообразить, что к чему, не хуже кого бы то ни было. Что ж, желаю удачи. Будь я моложе, я мог бы тебе позавидовать, но в моем возрасте хочется чего-то поспокойнее.

И он самодовольно погладил себя по выпирающему животу перед тем, как выйти из такси у своего дома.

Не входи в эту дверь!

Глава I

После трех часов пополудни легкий туман стал быстро сгущаться и к вечеру плотным серым покрывалом укутал Лондон и его окрестности.

Было около одиннадцати вечера, когда известный сыщик Артур Крук, сидя за столом в своем офисе на улице Блумсбери, 123, взглянул в окно, увидел сплошную мглу и подумал, что природа перестаралась, желая, чтобы город скорее уснул и успокоился. Он распахнул окошко и высунул руку. Пальцы сразу погрузились словно бы в темную сырую вату и стали невидимыми. Снаружи – ни огонька, слышалось только шарканье одинокого прохожего, вслепую бредущего по улице, да испуганный голос женщины, окликавшей ребенка в темноте.

Крука не волновало, что ему придется добираться домой в Ипс-Курт и с полкилометра шагать до станции метро. Во тьме он видел не хуже кошки. Его занимала другая мысль: такие вот туманные мрачные ночи, вроде этой, всегда доставляют ему массу хлопот.

– Туман – дело хитрое, – разговаривал толстяк Крук с самим собой. – Для одного это несчастье, для другого – прямая выгода. Какой-нибудь бедняга, попавший под колеса машины, разразится проклятиями в адрес мерз-кой погоды (если, конечно, успеет), а другой, ворюга, свистнет с десяток кошельков да еще Бога поблагодарит за подарочки.

Круку, стоявшему возле окна, подумалось также, что в такие непроглядные ночи не спят убийцы и преступники. За любым углом они могут подкараулить свою жертву, тенью следовать за ней по пятам, прихлопнуть где-нибудь втихомолку и призраком раствориться в тумане.

Далекий и печальный пароходный гудок напомнил Круку, что особенно страшно и опасно сейчас на реке, на Темзе. Слава Богу, большинство людей сидят в эту пору дома, на мягком диване и думают: «Какая тишина и какой покой!» И люди включают телевизор, чтобы отогнать невольные мрачные мысли и убедиться, что жизнь на земле продолжается, где-то светит солнце и гремит джаз.

Крук захлопнул окно, шагнул к столу и снова остановился, задумчиво почесав лоб.

– Не припомню такого плотного тумана, как сегодня.

И ему снова представилось, как люди пробираются ощупью по улицам, где за полшага ничего не видно – ни столба, ни дома, ни обочины тротуара.

– Да, скоро найдется работенка для врачей, для бандитов, для полицейских, для могильщиков и для таких, как я, охотников за преступниками.

Впрочем, Артур Крук работал сыщиком только ради собственного удовольствия: ему очень нравилось раскрывать запутанные преступления. А вообще-то он был адвокатом и ему приходилось защищать в суде как раз тех, кто нарушил закон. Но толстый Крук потому и любил сам докапываться до сути преступления, что нередко его подопечный (чаще всего – малолетний преступник) бывал не таким уж закоренелым злодеем, как думали судьи и присяжные заседатели.

Крук еще раз взглянул на темное окно, взял карандаш и написал в записной книжке: «понедельник – туман». Такие дни не обходятся без происшествий, работы для него будет много! Он застегнул на все пуговицы песочно-желтый пиджак, надвинул по самые брови шляпу горохового цвета, накинул плащ и сунул в карман перчатки.

– Если идешь в одиночку по пустынным улицам в таком зверском тумане, лучше ничего не держать в руках, кроме палки, – вслух сказал себе Крук, взял свою огромную палку с набалдашником и вышел из конторы.

Едва за ним закрылась внизу тяжелая входная дверь дома, как на третьем этаже в его офисе зазвонил телефон. Гудки были протяжные и настойчивые, аппарат долго и печально дребезжал, словно жалуясь, что никто не берет трубку. Потом наконец он затих.

Крук доехал до дома без всяких приключений. Взял письма из почтового ящика. Заварил крепкий чай и с наслаждением выпил большую чашку. Затем сел в кресло, включил телевизор, но мысленно все еще брел по ночным улицам в сыром густейшем тумане. Ему невольно подумалось: а ведь для кого-нибудь эта ночь может оказаться последней в жизни.

Когда маленькая Нора Дин вышла из электропоезда на платформу в Чарлбери – одном из небогатых предместий Лондона, – она растерянно огляделась: в таком тумане да таким поздним вечером ничего не стоит заблудиться. Собственно говоря, Нора отнюдь не была маленькой девочкой. Ей недавно исполнилось пятнадцать, она успела поступить в лондонский колледж медицинских сестер, но из-за невысокого роста все ее принимали чуть ли не за ученицу начальных классов школы, а подруги прозвали малышкой. Нора снова оглянулась: куда же теперь идти в этом незнакомом месте и как найти нужный адрес в такую темень? Однако надо было поторапливаться, ведь ее ждали. В этот день утром в колледж позвонили по телефону и спросили, не может ли кто-либо из девушек со второго или третьего курса срочно приехать по вызову и за хорошую плату два-три дня посидеть с больной. Но все девочки уже разъехались на двухнедельные каникулы, и в пансионате-общежитии директриса колледжа застала только Нору. Норе ехать было некуда, у нее в провинции недавно умерла последняя тетка, и она охотно согласилась на предложение директрисы. Требовалась сиделка для миссис Ньюстед в местечке Чарлбери под Лондоном, дом номер двенадцать на Аскью-стрит.

– Перед станцией – небольшой пустырь, – напутствовала ее директриса. – За пустырем начинается главная улица с большими коттеджами. Аскью-стрит будет третьей направо. Мистер Ньюстед сказал, что от станции до его дома около десяти минут ходьбы, а чтобы скорее дойти, не надо брать с собой лишних вещей, кроме небольшого чемодана.

Но директриса не знала, что к вечеру на землю опустится кромешный туман, она не могла предвидеть, что любой шорох, на который не обращаешь внимания днем, в ночной темноте нагоняет страх и что на незнакомых улицах не будет видно никаких указателей и вообще ничего. Директриса не думала, что поезд из-за тумана опоздает на целых три часа и прибудет в Чарлбери к одиннадцати вечера и что Нора совсем не знает Чарлбери.

«Страшновато пускаться в путь, – с опаской подумала Нора. – Любая машина, хоть она и тихо ползет в тумане, может двинуть меня в бок».

Держась за перила, Нора на ощупь спустилась с платформы на тротуар и снова остановилась. Надо бы по телефону предупредить пациентку о своей задержке. Наверное, сиделку уже и не ждут в такой поздний час. Но с другой стороны, нельзя зря тратить время. Директриса сказала, что ее никто не будет встречать на станции.

– Мистер Ньюстед предупредил, что живет с женой, – говорила директриса. – И хотя в обязанности сиделки входят лишь заботы о больной, я думаю, что тебе там придется немного помочь ему и в домашних делах. Мистер Ньюстед, кажется, очень обеспокоен состоянием своей супруги…

Проявление заботы мужа о жене всегда очень трогало директрису. Достаточно было дрожащему мужскому голосу попросить по телефону о помощи, чтобы она, добрая душа, наобещала ему все на свете. Конечно, сказала, что пришлет самую услужливую и старательную девушку, хотя, кроме Норы, у нее в тот час никого под рукой не было.

О болезни пациентки тот, кто звонил по телефону, предпочел не распространяться. Кажется, что-то не в порядке с нервами.

«Может, полоумная какая-нибудь. Набросится на меня с кулаками за опоздание…» – подумала Нора, со-всем напуганная темнотой и все сильнее ощущая свое одиночество.

– Потеряла что-нибудь или заблудилась? – раздался вдруг голос за ее спиной.

Нора вздрогнула и так быстро обернулась, что толкнула того, кто ее окликнул. Разглядеть его при всем желании было невозможно, но ростом он был очень высок, голос доносился откуда-то сверху и звучал насмешливо, по-мальчишески.

– Ой! Вы меня напугали. Я не думала, что тут кто-то есть.

– А я сошел с поезда и смотрю: не то столбик стоит, не то человек… – рассмеялся незнакомец.

Нора нервно усмехнулась и сказала:

– Да, стою, набираюсь храбрости, чтобы нырнуть в туман. Ненавижу тьму. Так и чудится, что кругом бродят привидения.

– Я не привидение. Тебе куда надо?

– За пустырь, на Аскью-стрит.

– Это вроде бы недалеко.

– Мне сказали, что минутах в десяти от станции, но в такой мути мне и за час не добраться. – Нора уже пришла в себя, по-настоящему она боялась только призраков. – Самое плохое, что я не знаю дороги. Никогда тут не бывала. Хотя бы такси поймать!..

– В такую-то ночь? – Голос звучал все так же насмешливо… а может быть, с издевкой? – Во всяком случае, тебе до этой улицы ближе, чем до Лондона. Я покажу дорогу. Этот чемодан – все, что у тебя есть?

– Да. Я сюда ненадолго. Пригласили к больной.

– Так. Значит, ты что-то вроде медсестры? И хочешь вмиг вылечить или уморить свою пациентку? Может, ты не темноты, а своих черных мыслей боишься? Ладно, давай сюда твой чемоданишко.

Он так быстро и ловко выхватил у нее чемодан, что Нора не успела опомниться.

– Нет, нет, не надо… Я сама…

– Если я не отведу тебя куда следует, ты наверняка простоишь тут, на тротуаре, до самого утра.

– Но… Я сама могу нести свой чемодан, он легкий.

– Я очень рад, что он легкий. Моя мать учит меня быть джентльменом, а джентльменам всегда приходится навьючивать на себя всякие тяжести. Хорошо, что ты сообразила не захватить с собой бабушкин сундук. Ну, пошли?

Нора колебалась, не зная, как поступить. Сначала она обрадовалась, что с ней кто-то заговорил, но теперь ей уже казалось, что рядом с этим незнакомцем еще больше усиливается чувство страха, который рождала окружавшая обстановка.

Прежде чем она успела на что-то решиться, незнакомый парень схватил ее за руку и потащил вперед, говоря:

– Идем, идем, не бойся, на улице машин нет.

Он уверенно вел Нору по тротуару в полнейшей тьме и время от времени задавал вопросы:

– Значит, идешь в гости? Ох, я забыл, что к больным торопишься. А ты уверена, что тебя там еще ждут? Наверняка дом уже заперли на ночь.

– Тогда я пропала. Придется стучать и кричать, пока не откроют. Но все-таки я думаю, что меня еще ждут.

– Ты, значит, из тех, кого называют оптимистами? А я был уверен, что эти идиоты уже перевелись на земле.

– Дело в том, что был срочный вызов, – объясняла девушка, слегка запыхавшись от быстрой ходьбы. – В доме только больная и ее муж. Иначе я поехала бы к ним утром.

– Небось когда ты отправилась в путь, про туман и не думала?

– Нет, конечно. Туман как-то сразу обрушился… – Она споткнулась, едва не потеряв туфлю, и пробормотала: – Ой, не беги…

– Может, мне тебя вместе с чемоданчиком под левую руку подхватить? – добродушно пошутил он.

– А ты сам откуда?

– Из Лондона. Здесь на каникулах.

– А вот я по делу. Мне надо деньги зарабатывать…

– Ты, значит, одна? А друзей у тебя много?

– Нет… Немного. И то не в Лондоне.

– Зря. Не мешало бы обзавестись…

Нора промолчала, но, почувствовав, что он ждет ответа, сказала:

– Я в Лондоне недавно. Я – сирота. В Шотландии этой весной последняя тетушка умерла.

– И ты сюда приехала искать счастья?

– Я приехала учиться и работать.

– Я про то и говорю. Чего ты вырываешь руку?

– А ты не жми мне пальцы так сильно…

– Нам надо через улицу перейти.

– Понимаю… – и с некоторым напряжением в голосе добавила: – Спасибо, что показал мне дорогу.

– Знаю, знаю, ты хочешь, чтобы я сейчас отдал тебе чемоданчик и провалился сквозь землю. Вполне тебя понимаю. Хотя ты помалкиваешь и храбришься. Но и ты пойми, что в такую ночь девчонки в одиночку по улицам не бегают. Так уж получилось, что я – твой ангел-хранитель… только на сегодня, конечно.

Нора не знала, как себя вести со своим неожиданным попутчиком. Он, похоже, не старше ее, хотя и высоченный, как жираф. Даже лица в тумане не разглядеть, только длинную рыжую прядь волос можно было приметить, когда он склонял набок голову. Что он задумал? Или просто сжалился над ней?

– Большое тебе спасибо, – робко проговорила она. – По правде сказать, сама я не решилась бы отойти от станции.

– Я не сомневаюсь. Как тебя зовут?

– Нора.

– Интересно бы на тебя поглядеть Нора. Хотя примерно я представляю: маленькая, волосы темные… А глаза у тебя какого цвета?

– Говорят… голубые.

– Надеюсь, веснушек нет? Могу одолжить… – Он звонко захохотал. Нора вздрогнула, но вдруг почему-то успокоилась. Он на ходу продолжал допрос: – Ты, конечно, очень решительная и независимая особа. Сколько тебе лет?

– Уже пятнадцать. Но скажи что-нибудь и о себе.

– Что же тебе сказать?

– Например, свое имя.

Словно не расслышав вопроса, парень продолжал шагать молча. Потом, не то в шутку, не то всерьез, сказал:

– Ну, можешь называть меня Сэмом, если нравится.

– Если нравится? – невольно повторила Нора в удивлении.

– А чем плохое имя? Твоих друзей как зовут? Да, я забыл, что их у тебя нет! Это очень глупо – не иметь друзей. Впрочем, дело поправимое. И вообще, друзья нужны и в беде, и в деле, и в тумане…

– А ты чем занимаешься? – спросила Нора, которой снова стало жутковато. Про себя она не переставала повторять: «Господи, хоть бы скорей прийти! Хоть бы следующая улица оказалась Аскью-стрит!»

– Разве надо спрашивать? Или не видишь, чем я занимаюсь? – снова насмешливо заговорил он. – Я занимаюсь тем, что сопровождаю девчонок, заблудившихся на темных улицах. Я – поводырь. А может быть – бродяга или разбойник.

– Я тебя не понимаю.

– И не надо. Сколько раз, по-твоему, надо повернуть направо, чтобы попасть на твою улицу?

– Понятия не имею… Я думала, ты сам знаешь.

– Я? Да я тут никогда в жизни не был.

Нора в испуге остановилась, но, увидев, что фигура спутника начинает растворяться в тумане, взмолилась:

– Ой, не уходи, пожалуйста! Ты забыл отдать мне чемодан!

– Мне некогда стоять и разговаривать тут с тобой всю ночь, – отозвался он. – Можно умереть от холода.

– Но ведь… Мне надо на Аскью-стрит! Меня ждут, я и так уже опоздала. – Нора едва не плакала. Она с трудом сдержалась и сказала: – Подожди! У меня в чемодане есть фонарик!

Он в ответ рассмеялся:

– Не поможет тебе твой фонарик в такой мгле.

– Мы сможем разглядеть хотя бы названия улиц!

– Это не спасет положения. Мы, наверное, уже прошли Аскью-стрит.

– Тогда зачем ты взялся мне помогать, если сам не знаешь, куда идти! И чего ты привязался ко мне! – в отчаянии закричала Нора.

– Я тебе уже сказал… Меня тебе послало небо. Я твой ангел-хранитель. Хотя уже сомневаюсь, стоит ли тебя охранять. Как фамилия этой семейки, которая тебя ждет?

– Ньюстед. И не болтай ерунду, никакой ты не ангел-хранитель. И опасностей тут нет никаких.

– Этого ты знать не можешь. Зато я знаю, – в голосе парня опять зазвучала насмешка, – я очень хорошо знаю лондонские туманы, знаю, как они могут людей околдовать и закружить. Даже если находишься в знакомом месте, можешь потеряться, как в дремучем лесу.

– Я ненавижу эти ваши туманы, – твердо проговорила Нора. – Мне они кажутся сообщниками смерти.

– Это ты неплохо придумала. Сама додумалась?

Сэм шагал рядом, а Нора старалась не отставать.

– Просто я вспомнила о пароходиках на Темзе… И о людях, сбитых автомашинами или…

– Если бы я захотел кого-нибудь убить, – пробурчал Сэм, – я выбрал бы именно такую ночь. Кто бы меня потом признал? Никто нас не видит. И мы ни одной живой души не встретили от самой станции. Даже свет в окнах не разглядишь. Да и из домов на улицу никто не выглянет.

Нора снова немного струхнула и сказала:

– На станции контролер отмечает билеты приезжих.

– Все равно неизвестно, кто откуда приехал. Ты, например, из Лондона, а другой пассажир из другого города. Никто ничего не докажет. Никто нас вместе не видел.

– А может быть, нас кто-нибудь заметил, – пробормотала Нора.

– Нет. Ты сдала билет и одна спустилась с платформы. Никто на нас и не глядел. Ты исчезла бы в темноте, как человек-невидимка. Никто о тебе ничего не узнал бы.

В этот миг, когда ноги у Норы едва не подломились от волнения, она невольно протянула руку и оперлась об угол какого-то дома. Другой рукой быстро нащупала свой чемодан, который держал Сэм, вытащила фонарик и осветила табличку с названием улицы.

– Аскью! Аскью-стрит! – радостно выдохнула Нора. – Теперь я сама найду дорогу. Большое спасибо за то, что ты меня проводил и тащил мою поклажу.

– Эта прогулка доставила мне большое удовольствие, – заметил Сэм. – Когда тебе дадут свободный день?

– Я… я не знаю.

– Только не говори, что тебе не дадут выходной. Я знаю, что у всех сиделок есть на это право.

– О каком выходном ты говоришь, если я еще в дом не попала. – Нора была и благодарна Сэму, и злилась на него.

– Ну, обеденный перерыв-то тебе положен. Я должен увидеть, кого я спас от верной гибели, – сказал Сэм и раскатисто захохотал, но на этот раз без всякой издевки.

– Я думаю, что буду свободна с двух до четырех, – сказала Нора и улыбнулась в первый раз за весь вечер. – А возможно, с четырех до шести, если к ним придут гости. Но миссис Ньюстед, кажется, очень больна, и гостей, наверное, у них не будет. Видишь, я сама точно не знаю.

– Все равно я приду к тебе завтра ровно в два.

– В первый день не вздумай являться! Слышишь?

– Нет. Все равно приду, – твердо сказал Сэм. – Ровно в два. Я забыл номер дома…

– Двенадцать.

– Значит, следующий, по правой стороне. Запомни: завтра в два.

Сэм распахнул железную калитку и отдал девушке чемодан.

– Спасибо, – еще раз проговорила Нора. – Я очень благодарна.

Ей ужасно хотелось поскорей вырваться из этой промозглой ночной тьмы, где хочешь не хочешь надо слушаться незнакомых парней, которые несут всякую чушь. Так хотелось к свету и к теплой печке, в уютный дом, к радушным людям.

Нора быстро побежала по дорожке к дому и впотьмах наскочила на большую ель, которая росла возле самого входа. Вырвавшись из еловых лап, не обращая внимания на зеленые иголки, впившиеся в волосы, она нащупала ногой ступени крыльца и поднялась к двери. Пошарила по стене рукой и нажала кнопку звонка.

Она вдруг почувствовала, как у этой заветной двери ее стала бить дрожь. Конечно, было очень холодно. В такую сырую туманную ночь всегда холодно. Ей подумалось, что она не слышала, как ушел Сэм. Может быть, он еще стоит за оградой, чтобы убедиться, что ее впустили в дом.

Нора снова нажала на кнопку и внутри расслышала тихий приглушенный звонок. Ничто не говорило об угрожавшей ей опасности. Она не прислушивалась к сво-ему внутреннему голосу, который ее предупреждал: «Еще есть время вернуться. Не бойся ни тумана, ни незнакомых и опасных улиц. Не входи в этот дом! Беги отсюда! Беги! Беги!»

В отчаянии Нора нажала на кнопку еще раз. Ей хотелось только одного: попасть в теплую комнату, вырваться из ненавистного тумана.

Она не знала, что ее «ангел-хранитель» уже давно ушел, что теперь она была беззащитна, как малый ребенок, изо всех сил стучащий в дверь, которая ведет в страшный мир. Нора этого не знала. Она рвалась к свету, теплу и к обретенной работе.

Глава II

Нора снова подняла руку к звонку и только собралась в очередной раз нажать кнопку, как вдруг услышала за дверью легкие шаги. Она замерла, затаила дыхание и лихорадочно соображала, какие слова следует сказать в свое оправдание.

Дверь чуть-чуть приоткрылась.

– Кто там? – спросил кто-то зло и настороженно.

У Норы сердце упало в пятки.

– Я… я сиделка, которую вы ждете. Я никак не могла приехать раньше.

– Вы явились слишком поздно, – ответил недовольный голос.

– Поезд опоздал на три часа из-за тумана. Я знаю, что вам срочно нужна сиделка. Но я не винова… – Голос у Норы сорвался, она не могла говорить. Ей вдруг показалось, что от ее услуг откажутся, потому что дверь захлопнулась. Но тут же она услышала бряцание цепочки, и дверь открылась.

– Входите, сиделка, – пригласил ее ворчливый голос. – Постарайтесь не шуметь. Больная спит. Если она проснется, то не заснет до утра. Поставьте чемодан на пол, пока я буду запирать дверь.

Человек довольно долго возился у двери, а у Норы на душе было неуютно и тревожно, почти так же, как снаружи, у стен этого дома. Ей вдруг захотелось отказаться от всего и убежать.

Прихожая освещалась только свечой в руках у мужчины, бросавшей слабый свет на стулья, столик и вешалку. Язычок пламени колебался, и черные тени плясали по стенам, подпрыгивая до потолка. На столике лежали письма, адресованные Альфреду Ньюстеду, эсквайру. Человек быстро сгреб письма и сунул в карман, словно боясь, что Нора их возьмет.

– У меня столько хлопот с больной, что я забросил все свои дела, – заметил он, усмехнувшись. – Сейчас, как я вам уже сказал, больная спит и не будет нуждаться в уходе всю ночь. Я не ждал вас так поздно и уже обо всем позаботился. Возьмите свой чемодан. Я покажу вам вашу комнату. Вы, думаю, устали и хотите спать.

– Я готова выполнять свои обязанности, – тихо сказала Нора, с трудом скрывая разочарование довольно странным приемом.

Она продрогла от ночной сырости, не ела с самого утра, а мрачная обстановка этого дома совсем испортила ей настроение. Здесь царил могильный холод, не было ни огня в очаге, ни света в комнатах. Ей подумалось, что нет тепла и в сердцах людей, которые здесь живут.

Может быть, утром ей все покажется иначе, но в те минуты тишина и холод этого, казалось, необитаемого дома действовали на нее угнетающе.

– Вы очень молоды, совсем девочка, – сказал Ньюстед, прерывая мысли Норы.

Она быстро обернулась и ответила:

– Во-первых, вы не просили направить вам старушку, а во-вторых, кроме меня, некого было послать.

– Ладно, не обижайтесь. Я только опасаюсь, что уход за такой больной, как моя жена, не по силам столь юной сиделке, как вы.

Он приблизился к ней со свечой, и Нора смогла его рассмотреть. Лет ему было под сорок, лицо скуластое, бледное, чисто выбритое. Рот небольшой, губы лиловые. Голова почти лысая, брови тонкие, глаза сверкающие. Свечу сжимали большие костлявые пальцы. Взгляд Норы скользнул по его крупной мохнатой руке, и она невольно поежилась, а мужчина спросил:

– Вам холодно?

– Нельзя ли… попросить чашечку чаю? Я сама приготовлю, вы только скажите, где это можно сделать. В поезде мне не удалось поесть.

Немного поколебавшись, он ответил:

– Хорошо. К ужину вы опоздали, а чай – пожалуй. Но сначала я покажу вам вашу комнату. Потом пойдете на кухню пить чай. Там удобнее всего. Иначе можно разбудить Эдель.

Ньюстед повернулся спиной к Норе и стал подниматься по лестнице, ступая легко и бесшумно, как на резиновых подошвах. Поднявшись на второй этаж, он пошел на цыпочках, всем своим видом показывая, что надо соблюдать абсолютную тишину.

Нору удивило, что он отвел ей комнату на самом верху, а не внизу, ближе к больной. Словно угадав ее мысли, он сказал:

– Я хочу, чтобы вы спокойно отдыхали в те часы, когда больная не нуждается в медицинском обслуживании. Если вы поселитесь рядом с ней, она вам не даст покоя. Конечно, не нарочно, не для того, чтобы вам досадить… – Его голос постепенно становился мягче и естественнее. – Вы поймите, она – нервнобольная… Надеюсь, ваша директриса предупредила вас об этом.

– Да, она сказала, что у нее не в порядке нервы.

– Поэтому я и удивился, что ко мне направили такую юную сиделку. Нужен опыт, чтобы ухаживать за такой пациенткой, как моя жена.

Постояв на втором этаже, они поднялись по лестнице еще выше, к мансарде. Ньюстед продолжал говорить на ходу:

– Я хочу вам кое-что объяснить… Врач затрудняется поставить диагноз и точно определить болезнь моей жены. Говорит, что, кроме сердца, ей не на что жаловаться. Но она все время находится в подавленном состоянии. Хотя для этого нет никаких причин. Войну она пережила без потрясений, детей у нас нет, в деньгах недостатка не испытываем… – Тут он поспешно добавил: – Конечно, приходится экономить, ведь болезнь Эдель требует больших расходов. Смешно сказать, но ее раздражает все на свете, она томится от скуки… Эдель не опасно больна, но постоянно сама себя терзает. Ее самая большая беда в том, что она постоянно о чем-то думает. Это – худшее, что может делать женщина. Достаточно того, что думать приходится мужчинам, которые правят жизнью. Если женщина слишком много думает, она может сойти с ума. Она начинает вспоминать прошлое, перебирает каждую мелочь, и в результате ей в голову лезут всякие небылицы и во всем видится что-то подозрительное. Нечто подобное, мне кажется, и происходит с моей бедной женой.

Наконец они остановились перед какой-то дверью, и Ньюстед вставил ключ в замочную скважину. Эта каморка предназначалась, вероятно, для прислуги в те времена, когда строился дом, – лет сто назад. Потолком служил скат крыши, а в глубине узкой комнатушки виднелось круглое окно.

Утром Нора разглядела свое убогое, заваленное хламом жилище со старыми обшарпанными стульями и кроватью.

– Думаю, здесь вам будет удобно, – сказал Ньюстед, зажег керосиновую лампу и поглядел на стены, оклеенные обоями в розовых цветочках. – Мы живем небогато. Да и кто позволяет себе жить в роскоши после войны? К сожалению, моя жена не хочет смириться с таким положением вещей. У Эдели странные представления о жизни и о наших материальных возможностях, я с ней не согласен и не понимаю, чего она хочет. Вы тоже не обращайте внимания на ее россказни и выдумки. Если требовать от жизни больше того, что жизнь может дать, рано или поздно почувствуешь себя несчастным человеком и захочешь обвинить в своей беде другого человека… который вовсе не виноват. Я надеюсь, вы меня понимаете.

– Нет, не совсем, – медленно ответила Нора. – Вы хотите сказать, что ваша жена сумасшедшая?

– Нет, нет, вовсе нет. Просто ее губит черная меланхолия. В прошлом году она хотела кончить жизнь самоубийством. Никаких поводов для этого не было, но всякий пустяк приводил ее в отчаяние, самая маленькая неприятность представлялась ей трагедией. Если, например, сосед с ней на улице не поздоровается, она уже считает, что он ее ненавидит и презирает. Если ей хочется иметь какую-то вещь, которую я не в состоянии купить, она говорит, что я над ней издеваюсь. Она вбила себе в голову, что этот дом ее подавляет и угнетает. Но вы же видите, что у нас самый обычный дом. А она ничего не видит и ничего не хочет понимать. Пишет письма людям, которых и в живых уже нет; звонит по телефону чужим людям, которых называет друзьями… Сплошной бред!

– К ней никто не приходит в гости? Ей, наверно, очень скучно и страшно сидеть здесь одной.

– Она отпугнула всех приятельниц и знакомых. Ей все время казалось, что они против нее что-то замышляют, и не стеснялась им об этом говорить. Понятно, что все ее оставили. То же самое случилось и с прислугой. Если Эдель замечала хоть пылинку в комнатах, если серебряная посуда не была начищена до блеска, она ругала прислугу на чем свет стоит. Конечно, служанки у нас не задерживались. Меня она сделала своим домашним рабом… А мне ведь надо еще и деньги зарабатывать. Знаете, я все-таки доволен, что вы пришли. Даже неплохо, что вы так молоды. Вы, думаю, сумеете развлечь Эдель. Недавно ее навестила соседка, мисс Форбс, но жена наговорила ей дерзостей и выгнала.

– Кто знает, может быть, я ей тоже не понравлюсь, – сказала Нора.

– Но вас ведь учат в медицинском колледже, как надо обращаться с пациентами. Разве что… Эдель взбредет в голову какая-нибудь новая причуда… Она вообще-то предпочитает общаться со старухами… Но вы не обращайте внимания на ее выходки. Если вам удастся убедить ее, что она не так больна, как ей кажется, и заставить ее встать с постели, вы сделаете больше, чем самый лучший врач со всеми его лекарствами.

– У вашей жены есть родственники? – поинтересовалась Нора.

– Эдель никого не любит, – хмуро ответил Ньюстед. – Но вместе с тем ей нравится каждому что-нибудь обещать за счет другого. И она бывает очень рада, если ей удается поссорить своих близких… Я не зря предупреждаю вас обо всем этом. Будьте начеку. И вот еще о чем я вас попрошу. Вы сами знаете, что не все люди богаты. Постарайтесь внушить ей, что она не должна считать себя несчастной, если у нас нет лишнего фунта стерлингов. Я буду и дальше стараться убедить Эдель, что далеко не у всех женщин есть такой муж, как я, который зарабатывает, в общем, неплохие деньги. А вы попробуйте уверить ее, что ей живется гораздо лучше, чем многим женщинам, и тогда мы поможем ей сделать первый шаг к выздоровлению.

Когда Нора стояла у станции в ночном тумане, ей было неприятно и жутковато; когда ее вел по пустынным улицам таинственный Сэм, ей иногда становилось страшно и хотелось скорее укрыться в гостеприимном доме, но теперь ее душу вдруг охватил такой панический страх, что ей чудились впереди самые немыслимые опасности. Этот мрачный, промозглый дом внушал ужас, этот непонятный говорливый человек был страшен, но больная, которую она еще не видела, почему-то заранее вызывала у нее жалость.

Нора готова была думать, что миссис Ньюстед в самом деле сумасшедшая и даже может поджечь дом. Но что-то подсказывало девушке, что мистер Ньюстед мог сам довести свою жену до помешательства.

Нора вспомнила о Сэме и обрадовалась, что он придет сюда на следующий день. Она его, правда, совсем не знала, но по крайней мере он был вполне нормальным человеком.

В этом сумрачном доме, где обязательно должны были жить летучие мыши, обитали какие-то странные люди. Норе казалось, что и жена, и муж – оба не совсем в своем уме. Она невольно вздрогнула.

– Тебе холодно? – спросил Ньюстед, вдруг обратившись к ней на ты и бросив взгляд на камин, где не было ни одного поленца. – Выпьешь горячего чая и согреешься. Надеюсь, ты захватила с собой пачку чаю? Чего молчишь? Ну ладно. Я дам тебе на заварку. И сам попью с тобой чайку. Пойду поставлю чайник.

Он шагнул к двери и снова обернулся к молчавшей Норе.

– Не забывай гасить свет, – протянул ей маленькую электрическую лампочку в двадцать пять свечей. – С тех пор как моя жена заболела, я сам веду хозяйство. Хорошо еще, что иногда соседка помогает. Не задерживайся здесь и быстрее спускайся вниз. Понятно? Этажом ниже есть ванная комната. Но лучше иди прямо на кухню. Ни в коем случае не разбуди Эдель. Надень свои ночные туфли. Да, обязательно надень туфли…

Он криво усмехнулся, кивнул Норе и тихо прикрыл за собой дверь. Ей почему-то подумалось, что этот человек не очень-то обеспокоен болезнью жены, хотя и заботится о ее спокойном сне.

Нора минут пять стояла, не двигаясь с места, и разглядывала голые стены каморки. Потом взглянула на свой чемодан. Ее так обескуражил этот неласковый прием, что она достала из чемодана только самое необходимое: зубную щетку, мыло и расческу.

У стены стоял большой мраморный умывальник. Подойдя ближе. Нора увидела, что умывальник покрыт паутиной и толстым слоем пыли.

– Интересно. Он ждал сиделку, а ни о чем не позаботился. В этой комнате, наверное, сто лет никто не убирался, – пробурчала Нора. – Впрочем, служанки-то у них нет, а больная, как он говорит, не встает с постели…

Она стащила с головы вязаную шапочку, сняла пальто, разгладила руками белое форменное платье, в котором приехала, и направилась на поиски ванной комнаты.

Вспомнив слова Ньюстеда, она спустилась по лестнице на этаж ниже и вдруг остановилась как вкопанная: откуда-то доносились тихие жалобные стоны. Нора прислушалась. Ведь Ньюстед сказал, что его жена спит и ее нельзя тревожить.

«Наверное, она стонет во сне», – подумала Нора. Однако любопытство взяло верх, она тихонько подошла к комнате больной и приоткрыла дверь.

Перед ней была большая, заполненная тяжелой старинной мебелью комната, тускло освещенная синей лампочкой под абажуром. Окна были наглухо задернуты тяжелыми занавесями. У одного из окон стоял широкий письменный стол. Рядом с массивной деревянной кроватью, где лежала Эдель Ньюстед, находился ночной столик, сплошь уставленный пузырьками с лекарствами.

Несмотря на царивший в комнате полумрак, Нора сразу же поняла, что женщина страдает не выдуманной, а самой настоящей болезнью. У нее были бледные впалые щеки, дыхание тяжелое, пульс неровный (Нора инстинктивно тотчас взяла ее за руку), широко раскрытые глаза горели.

Норе показалось, что больная пытается произнести какие-то слова, но язык ей не повинуется. Будто бы женщина крепко спала после дозы снотворного, а теперь не может прийти в себя. Нора оглядела ночной столик с лекарствами и нашла флакончик с этикеткой, где значилось «Снотворное в таблетках». На этикетке также было написано, что надо принимать по одной таблетке на ночь. Нора поставила флакон на место и обернулась к больной.

Взгляд миссис Ньюстед стал уже более осмысленным, тихий голос с трудом произнес:

– Вы кто? Я вас… никогда не видела.

– Я только что приехала. Опоздала из-за тумана. Вам что-нибудь нужно?

Темные глаза Эдель Ньюстед оглядели комнату.

– А где другая? – спросила она. – Вы знаете, о ком я говорю.

Нора не знала, о ком речь, но ответила, чтобы успокоить свою пациентку:

– Она ушла и больше не вернется.

Больная повернула голову на подушке и сказала:

– Вернется. Как только я уйду, она вернется.

– Нет, успокойтесь, здесь только я, – говорила девушка. – Вы чего-нибудь хотите?

Глаза больной раскрылись во всю ширь.

– Да, да. – Она схватила Нору за руку. – Я хочу видеть Герберта. – она судорожно вздохнула. – Я должна увидеть Герберта…

Больная задыхалась. Нора пообещала:

– Я его обязательно позову. – Она вспомнила, что на письмах, лежавших на столике в прихожей, стояло имя «Альфред Ньюстед». Значит, Эдель звала не мужа, а кого-то другого.

Миссис Ньюстед отпустила руку Норы и, слабо махнув в сторону письменного стола, пробормотала:

– Там…

Нора подошла к столу, выдвинула средний ящик и спросила:

– Вы хотите, чтобы я отсюда что-то взяла?

Обернувшись, она увидела, что миссис Ньюстед возбужденно машет рукой:

– Да, да… Только осторожно… Иначе мой муж…

– Я понимаю.

Значит, Альфред Ньюстед о чем-то не должен был знать. Смутная мысль о том, что в этом доме творится нечто странное, еще более укрепилась в сознании Норы.

– Записная книжка… С адресами… в верхнем ящике, – глухо проговорила больная. – Ему… не… говорите.

Нора нашла записную книжечку в темно-красном кожаном переплете и снова подошла к постели, не задвинув ящик стола.

– Герберт… – совсем тихо прошептала больная. – Найдите его… Прошу вас…

– Я постараюсь, – сказала Нора, сунув книжечку в карман своего белого передника.

Лицо больной вдруг исказилось в гримасе, и прерывающимся шепотом она попросила:

– Воды…

Казалось, она вот-вот потеряет сознание.

Нора схватила стакан и графин с водой, стоявшие на столике у кровати. Стакан был такой грязный, что ей стало тошно. Воду в графине тоже, должно быть, давно не меняли. Нора всегда думала, что комната, где лежит больной, должна содержаться в абсолютной чистоте, даже если в остальных комнатах беспорядок. Ее первым желанием было сполоснуть стакан и налить свежей воды в графин, но больная, наверное, очень хотела пить, и потому Нора поспешила к постели и поднесла стакан с мутной водой к губам Эдель Ньюстед.

В этот миг дверь за спиной Норы распахнулась и по-слышался визгливый голос:

– Это еще что такое? – Альфред Ньюстед вошел в комнату и зло уставился на Нору. – Сиделка, я не велел тебе входить к больной и будить ее. Теперь она всю ночь не даст нам спать.

– Она сама проснулась и заговорила, – стала оправдываться Нора, стараясь держаться спокойно. – Ей захотелось пить.

– Просто она разговаривала во сне, как обычно, – сказал Ньюстед, скользя взглядом по комнате. – Кто открыл стол? – вдруг крикнул он.

– Ваша жена попросила меня взять оттуда одну вещь.

– Какую вещь? – угрожающе прошипел Ньюстед.

Нора взглянула на испуганное лицо больной и ответила:

– Я не поняла. Надо у нее узнать. – И, обернувшись к миссис Ньюстед, спросила: – Вы можете мне сказать, что вам нужно?

Ньюстед поспешно подошел к столу, захлопнул и запер ящик. Ключ положил в карман.

– Девочка, я тебя предупреждал: моей жене каждую минуту что-то нужно. Она сама не знает, чего хочет. К ней надо относиться как к ненормальной. – Он говорил громко и раздраженно, совсем не заботясь о том, какое впечатление произведут на больную его слова. – Она просит всякую ерунду или вещь, которую давным-давно сама выбросила.

Нора опустила руку в карман передника и успокаивающе взглянула на Эдель. Немного помолчав, добавила:

– Извините, пожалуйста, мистер Ньюстед. Но может быть, мне все-таки остаться с ней на ночь?

– Если ты останешься, она тебя замучит бесконечными просьбами. Да и ей лучше быть одной. Если ей не с кем говорить и некому приказывать, она успокаивается. Я сам посижу с ней, пока она не заснет… Она, кажется, уже засыпает… Мы можем вместе уйти. – Ньюстед положил свою волосатую руку на плечо растерявшейся Норы и добавил: – Вот что, сиделка. Тебе надо меньше суетиться, если хочешь мне помочь. Нечего волноваться. Моя жена сейчас сладко уснет… Она всегда что-нибудь просит, а потом оказывается, это ей вовсе не нужно. Пойдем. Выпьешь чаю и ляжешь спать. Я немного посижу с ней. Если надо будет, я тебя позову. Не спорь со мной. Ты не можешь дежурить по двадцать четыре часа в сутки. Завтра утром приступишь к работе. Посидишь с ней несколько часов подряд, сама будешь рада поспать и отдохнуть.

Он вытолкнул Нору за дверь, а сам вернулся к кровати послушать, о чем шепчет жена, которая что-то бормотала в полузабытьи. Скоро он вышел из комнаты и присоединился к Норе, которая ждала его у лестницы.

– Не беспокойся, если не поймешь болтовню моей жены, – говорил он. – Эдель несет всякую чушь. О чем она тебя просила?

– Чтобы я что-то взяла из стола.

– Она сказала – что?

– Нет, – твердо ответила Нора.

– Хорошо, что я запер стол на ключ. В следующий раз моя супруга заставит тебя искать что-нибудь под ковром на полу. Ну вот, еще несколько ступенек, и ты сможешь выпить чашечку чаю. Я заварил свежий, крепкий чай, тебе понравится.

На столе в кухне стояли чайник и две чашки.

– Я тоже выпью, – сказал Ньюстед. – Подай мне вон ту чашку, сама устраивайся поудобнее. Располагайся как дома.

Нора, однако, чувствовала себя очень неуютно и не могла отделаться от смутной тревоги. Она подала ему чашку, придвинула к себе вторую и с удовольствием отхлебнула горячей желтоватой воды. Ей почему-то было очень жаль несчастную больную, которая одиноко лежала в комнате на втором этаже. Пусть Ньюстед сколько угодно говорит о сумасшествии своей жены, но за всем этим кроется что-то непонятное, о чем неведомо ни док-торам, ни сиделкам. Кто этот Герберт, которого так ждет больная?

– Хочешь еще чашечку? – предложил Ньюстед.

Нора отрицательно качнула головой.

– Не хочешь? Ну, тогда отправляйся спать. И больше не входи в комнату моей жены. Она заснула, и я запрещаю ее будить.

Нора сполоснула чашку и блюдце, поблагодарила за чай и стала взбираться по лестнице в свою каморку.

Она с трудом поднималась со ступеньки на ступеньку, ноги у нее подкашивались от слабости, ей было непонятно, откуда вдруг взялась такая смертельная усталость. Ведь всего несколько часов назад директриса дала ей этот адрес в Чарлбери, а в поезде она удобно устроилась, сидела и смотрела в окно…

Когда Нора поднялась на второй этаж, она инстинктивно оглянулась и посмотрела вниз. Ей почудилось, что кто-то за ней наблюдает. В самом деле, из темноты прихожей выглядывало бледное скуластое лицо мистера Ньюстеда. Нора внутренне содрогнулась. Она вообще не выносила, чтобы за ней шпионили или ее в чем-то обманывали. И тут же решила завтра попросить директрису, чтобы та нашла ей замену. Хорошо, она пробудет здесь дня два-три, но не больше – ни за что на свете.

Из комнаты миссис Ньюстед на втором этаже не доносилось ни звука, и Нора, с трудом передвигая ноги, стала взбираться выше, к своей комнатушке. Девушка решила не смыкать глаз всю ночь и прислушиваться ко всем шумам и шорохам, которые могут нарушить тишину этого таинственного, наводящего страх дома. Тут явно творилось что-то непонятное.

«Даже к бедным людям, – рассуждала Нора, – приходят работницы и помогают убраться в комнатах. А этот домище, наверное, никогда не видел ни воды, ни тряпки…»

Она села на край кровати (в комнатке не было даже стула) и, чувствуя себя совсем разбитой, уткнулась головой в подушку, чтобы отдохнуть минут пять, а потом всю ночь быть настороже.

Однако она, наверное, переутомилась сильнее, чем думала. Сон одолевал ее, накатываясь тяжелой волной, устоять перед которой не было сил. Свет лампочки становился все тусклее, из углов выползали черные тени и окутывали каморку. Нора отгоняла их руками, задыхаясь, пыталась кричать, бороться с дремотой, которая склеивала веки, но ничего не могла сделать.

Запертый чемодан ждал своего часа на столе, рядом лежали мыло, зубная щетка и расческа, а Нора, как была – в платье и туфлях, лежала на кровати и спала непробудным сном.

Когда Ньюстед, минут через двадцать подобравшись к двери комнатки, тихо постучал, ему никто не ответил. Он приоткрыл дверь, заглянул внутрь и увидел крепко спящую девушку.

«Как мертвая…» – сказал он про себя.

Быстро и внимательно оглядев ее, он удалился. Но тут же вернулся, снова приоткрыл дверь, дотянулся волосатой ручищей до выключателя и погасил лампочку.

Глава III

Еще не совсем очнувшись от сна, Нора подняла голову и стала растерянно озираться. Откуда доносится этот грохот? Совсем как в детстве, когда во время войны оглушающе рвались бомбы и завывала сирена.

Она протерла глаза, снова огляделась и прислушалась. Дверь ее комнаты сотрясалась от мощных ударов.

– Сиделка! Сиделка! – визгливо кричал Ньюстед.

Нора вскочила и стала поспешно приглаживать волосы и расправлять складки на платье. Схватила передник и быстро завязала тесемки за спиной. Хороша сиделка, заснула и забыла обо всем на свете. Который мог быть час? За окошком было еще совсем темно.

– Я сейчас, сейчас! – наконец отозвалась она, напяливая на голову белую шапочку и кое-как натянув на рукава белые манжеты. За дверью стоял в помятой пижаме Ньюстед и в волнении махал руками:

– Я уже пять минут колочу в дверь и не могу тебя разбудить! Быстро! Идем со мной!

– Что случилось? Ей хуже? – спросила девушка, с трудом подавляя зевоту. Тяжелый сон еще не выпускал ее из плена, голова слегка кружилась. Никогда она не чувствовала после отдыха такую слабость и сонливость.

– Меня тревожит состояние моей жены, – сказал Ньюстед. – И я не хотел бы оставлять ее одну, пока буду звонить доктору Ленгтону.

– Что случилось-то? – продолжала допытываться Нора, следуя за ним по пятам и на ходу застегивая воротничок.

– Я сам не знаю. Когда ночью, без четверти два, я ушел от нее, она чувствовала себя нормально.

– Вы ушли от нее? – спросила Нора.

– Да, она крепко спала, и мне нечего было делать возле нее. Я пошел к себе…

– Вам надо было позвать меня.

– Я тебя звал, но не мог дозваться.

– Я ничего не слышала, – смущенно ответила девушка.

– А я что говорю? Я и сейчас не мог тебя разбудить! Ты небось заметила, что свет в твоей комнате выключен? Когда я приходил будить тебя, лампочка горела.

– Я свалилась с ног от усталости, – тихо призналась Нора. – Наверное, слишком долго бродила в тумане.

– Ладно, я сам послал тебя отдыхать, чтобы ты с утра принялась за дело. А жена спала, в общем, спокойно. Но теперь тебе надо побыть с ней. Может, придется в чем-то помочь… Я пойду вызову доктора.

Комната больной была слабо освещена маленькой синей лампочкой. Нора в полумраке увидела на кровати фигуру Эдель, голова которой покоилась на высоких подушках. Лицо было мертвенно бледным, как гипсовая маска. Нора в испуге поспешила к постели. Ей пришло в голову, что зря она послушалась Ньюстеда и пошла спать. Если случилось что-то страшное, любой доктор вправе обвинить сиделку в том, что она оставила свой пост.

Лампочка светила очень тускло, и Нора взяла в руки ночник, чтобы посмотреть на лицо больной. Однако из этой затеи ничего не вышло. Ночник либо был испорчен, либо из него вывернули лампочку. Нора бросилась к окну и раздвинула тяжелые занавеси. За окном пробивалось невеселое серое утро, но из оконных щелей повеяло холодком, и свежий воздух проник в затхлую атмосферу комнаты. В камине Нора заметила несколько раскаленных угольков, но не могла припомнить, видела она их накануне вечером или нет.

Когда Нора склонилась над Эдель Ньюстед, она сразу поняла: женщина мертва. Будущая медицинская сестричка уже успела повидать немало трупов и знала, чем они похожи друг на друга: пепельный цвет лица, заострившийся нос…

Эдель Ньюстед, должно быть, была когда-то красивой женщиной, но теперь ее восковое лицо искажала гримаса страдания. Казалось, смерть не пожелала наградить больную миром и покоем.

Нора выскочила из комнаты и помчалась вниз по лестнице с криком:

– Мистер Ньюстед! Мистер Ньюстед!

Никто не отвечал. Девушка распахнула какую-то дверь и увидела грязную захламленную комнату, куда, наверное, давно не ступала нога человека. В щели между шторами едва просачивался дневной свет. Нора бросилась в прихожую и открыла дверь в другую комнату, где на столике у окна стоял запыленный телефонный аппарат. Ни-кто до него не дотрагивался.

«Хоть бы он только не ушел… – подумалось Норе. – Господи, что это за дом? Я готова поклясться, тут творится что-то неладное… Конечно, муж знает, что его жена мертва там, наверху в спальне. Я уверена, что этот человек и не подумал вызвать доктора. Но не может же он меня тут бросить!»

Машинально Нора вернулась в комнату умершей, где с вечера ничего не изменилось. Потом подумала, что следует сменить белый передник на черный, и поднялась на третий этаж. Тихо открыв дверь своей комнатушки, она с изумлением увидела, что Ньюстед самозабвенно роется в ее чемодане. Он так низко нагнул голову, копаясь в вещах, что был виден лишь его багровый загривок. Норе он показался каким-то огромным диковинным пауком. Услышав ее шаги, Ньюстед мгновенно выпрямился и немного смущенно проговорил:

– Ты почему оставила больную? Я тебе сказал…

– Теперь я ей уже не нужна, – прервала его маленькая сиделка. – Когда придет доктор?

– Ты хочешь сказать, что моя жена… Не говори глупости! Она прекрасно чувствовала себя вечером, когда я уходил от нее. И без четверти два…

– Доктор подтвердит мои слова.

– Тогда его надо предупредить. А ты в этом уверена?

– Да, – ответила девушка и сердито добавила: – А что вы ищете в моей комнате?

Глаза Ньюстеда сверкнули. Он со злостью захлопнул чемодан и с видимым спокойствием, но с угрозой в голосе заговорил:

– Послушай, сиделка, я хочу кое о чем спросить у тебя, и не дай Бог, если ты мне соврешь. Тебе не поздоровится.

– Я не знаю, о чем вы говорите, и врать не собираюсь.

– Тогда скажи: что ты вытащила вчера вечером из письменного стола, чтобы передать моей жене?

– Ничего я ей не передавала. Я уже вам говорила.

– Слышал, слышал, – пробурчал Ньюстед. – Но хочу тебя еще раз спросить: что ты дала моей жене?

– Я вам повторяю: я ничего ей не давала. – Нора прямо смотрела ему в глаза, потом перевела взгляд на свой чемодан: – А что вы искали в моих вещах?

– Да так, ничего… Из любопытства… – Он не нашелся с ответом и продолжал бормотать себе под нос: – Вот не ожидал… Отчего бы это она умерла… Нервы, тоска, недовольство… Но ведь от недовольства не умирают…

Девушка молча слушала, скривив губы от отвращения. Ее фиалковые глаза потемнели от гнева и с открытой неприязнью глядели на Ньюстеда.

– Во всяком случае, – продолжал он, – если доктор будет меня расспрашивать, я ему скажу, что моя жена просила тебя что-то взять для нее из стола.

– Не знаю, что вы замышляете, – ответила Нора, – но могу сказать одно: в столе не было ничего такого, что могло бы убить миссис Ньюстед. Кажется, ей… ей…

– Видишь ли, я действительно ничего не могу понять, – перебил Альфред Ньюстед. – Я никак не ждал ее скорой кончины. Мне было известно, что сердце у нее слабое, но доктор не выражал по этому поводу никаких опасений. В общем, если ты в самом деле ничего не давала моей жене, может быть, она все-таки скончалась от сердечного приступа. Я только хочу предупредить тебя, что доктору надо обязательно установить причину смерти…

– Ну и что? При чем здесь я? – спросила Нора.

Он прокашлялся, перед тем как ответить. А затем проговорил, растягивая слова:

– Вчера вечером, когда я вошел в комнату больной, ты подавала ей стакан воды.

– Она попросила дать ей воды.

– Ты уверена, что она просила дать только одной воды? – допытывался Ньюстед.

– Да. И знаю, что два глотка воды еще никого не убивали, – сердито проговорила Нора.

– Конечно, конечно. Вода не убивает, – согласился он. – Ну ладно. Если тебе не в чем признаться… Я просто хотел помочь тебе… Ты еще так молода, у тебя такая долгая жизнь впереди… А теперь надо сообщить доктору о случившемся. Тебе следует его дождаться. Не бойся, тебя не будут ругать…

– Не за что меня ругать, – угрюмо буркнула Нора.

– Да, поскольку всю ночь больная спала спокойно…

Ньюстед пошел вниз по лестнице, а Нора молча направилась в комнату умершей. В ушах у нее звучали его последние слова, и от них на душе становилось нехорошо и тревожно.

«Да, правда. Вечером я крепко заснула, – думалось ей. – После чая я совсем с ног валилась… – Тут Нора отогнала нелепые мысли, лезшие в голову, и даже улыбнулась. – Чего только не придумаешь в этом мрачном доме! Я словно кинофильм ужасов сочиняю, а на самом деле – обычная житейская история. И чай, который я выпила, это самый обыкновенный жидкий чай… Какой ему смысл усыплять сиделку, которая пришла ухаживать за его женой? Это было бы глупо. Но с другой стороны, он все время старался отдалить меня от больной. Если бы я оставалась с ней, я бы заметила, что ей стало хуже, помогла бы, успокоила бы ее». Нора никак не могла отделаться от тревожных мыслей.

Она вспомнила слова умершей: «Герберт… Найдите его…» Больная дала ей понять, что адрес этого Герберта есть в записной книжке. Нора совсем забыла о книжечке и теперь нащупала ее в кармане передника. А что, если эту книжечку и искал с таким рвением Ньюстед в чемодане?… Или действительно он сам не знал, что ищет, но, чего-то опасаясь, хотел проверить содержимое чемодана?

«А кто такой этот Герберт? – продолжала размышлять Нора. – Друг дома или родственник? Фамилия его неизвестна, и сейчас не время листать записную книжку. Но эту книжечку надо припрятать. Ньюстед может снова сунуть нос в чемодан, но обыскивать меня он не посмеет».

Нора снова вышла из комнаты, где лежала покойная, и приблизилась к лестнице.

Дверь в столовую, которая находилась внизу, была открыта, и можно было слышать, как Ньюстед быстро и взволнованно говорил по телефону:

– Да, это произошло неожиданно. Дело в том, что вы не предупредили меня, что так может случиться… Я полагаю, что смерть наступила во сне. Да, она приехала вчера вечером, но слишком поздно, чтобы чем-то помочь… Да, конечно, она еще здесь, но боюсь, она нам мало поможет. Хорошо, посмотрим.

Ньюстед повесил трубку, и Нора вернулась в комнату Эдель. Как она и предполагала, Ньюстед не очень-то спешил сообщить доктору о смерти жены. Сначала под этим предлогом он отправился обыскивать каморку и чемодан сиделки. Значит, он в чем-то ее подозревал, а она была убеждена, что не сделала ничего дурного.

«Что я могу ему сделать плохого? – говорила Нора сама с собой. – Может, он боится, что я найду этого Герберта, которого он почему-то опасается? Ох, я совсем растерялась, как вчера в тумане. Но теперь мне не выбраться из этой заварухи. Доктор станет меня расспрашивать… Лучше бы я не искала этот дом и вернулась в Лондон. Тут одни тайны и загадки! Странная болезнь миссис Ньюстед, ее внезапная смерть, какой-то Герберт…»

Желая отвлечься от тревожных мыслей, Нора стала наводить чистоту и порядок в комнате покойницы. Нашла тряпку за шкафом и вытерла пыль. Перебрала все пузырьки и флаконы на ночном столике, аккуратно разложила лекарства в стенном шкафу. Она закрывала дверцы шкафа, когда в комнату вошел Ньюстед.

– Я здесь немного прибралась, – сказала Нора.

– Что ты взяла из шкафа? – быстро проговорил он.

– Ничего.

– Ты чересчур усердна, моя милая, – прошипел он сквозь зубы.

Нора взглянула на него с удивлением. Чем он может быть недоволен?

– Каждая сиделка обязана содержать пациента в чистоте, – недовольно заметила Нора. – А здесь, наверное, сто лет не…

Ньюстед шагнул к шкафу и распахнул дверцы. Он внимательно оглядел все пузырьки, словно опасался, что девушка спрятала какой-нибудь из них. Нора, глядя на него, чувствовала, что он относится к ней не только с подозрением, но и враждебно. В этот момент зазвенел звонок входной двери, и Ньюстед сухо заметил:

– Должно быть, доктор.

Он пошел открывать дверь – поднимать щеколду, отпирать замок, освобождать цепочку, – и не прошло пяти минут, как в дом вошел доктор, не слишком довольный тем, что так долго ждал у входа. Он прямо направился в спальню умершей. Это был высокий, слегка сгорбленный пожилой человек с длинными седыми волосами.

Нора, стоявшая у окна, обернулась, заслышав шаги в комнате. Доктор подошел к постели Эдель Ньюстед, нагнулся над ней и снова выпрямился.

– Когда наступила смерть, сиделка? – спросил он.

– Она не сможет вам сказать, – ответил за Нору Ньюстед. – Ее тут не было.

– Но вы мне сказали, что сиделка приехала вчера вечером.

– Да, в одиннадцать, но так как моя жена уже спала, приняв снотворное, которое я ей дал…

– Хм! Значит, вы не видели ее в состоянии бодрствования, сиделка?

– Нет, видела! – поспешила ответить Нора, боясь, как бы Ньюстед ее не опередил. – Вчера вечером я была с ней несколько минут. Она хотела что-то попросить.

– И вы ей дали?

– Она попросила воды, и я дала. Потом она успокоилась, и я пошла на кухню выпить чашку чаю. После этого мистер Ньюстед велел мне идти спать и сказал, что я не понадоблюсь до утра.

– Потому-то вы и не знаете, в котором часу она скончалась?

– В два часа без четверти она чувствовала себя нормально, – вмешался Ньюстед. – Именно поэтому я ее оставил и пошел спать. А сиделка пришла очень усталая… Она заблудилась в тумане и с трудом отыскала наш дом. Кроме того, в такое позднее время ей нечего было делать у постели больной. Так я полагал.

– В котором часу вы снова вернулись к больной? – спросил доктор Ньюстеда.

– Около шести утра. Меня испугал ее вид, я позвал сиделку и позвонил вам по телефону.

– Со мной вы говорили в половине седьмого, – холодно заметил доктор.

– Я звонил вам раньше, но не мог дозвониться: что-то случилось на линии, – стал объяснять Ньюстед. – А позже, когда сиделка сказала мне, что моя жена умерла, я снова позвонил вам.

– Мой телефон был в полном порядке, насколько я знаю, – заметил доктор. – В котором часу больная приняла снотворное?

– В десять вечера, как обычно.

– Сколько таблеток вы ей дали?

– Одну, как вы назначили. Вспомните…

– Я прекрасно помню, сколько я назначил, – прервал врач. – А где эти таблетки? Я предупредил, что больше одной давать ни в коем случае нельзя.

– Кажется, сиделка вынула их из шкафа… К вашему приходу она все привела в идеальный порядок.

Нора подошла к шкафчику и, оглядев пузырьки, взяла один, на который обратила внимание еще вечером.

– Этот?

И протянула лекарство доктору, который не удосужился поблагодарить ее.

– Что-то странное, – пробормотал задумчиво старый доктор. И тут же обратился к Ньюстеду: – Когда я дал вам этот флакон?

– Видите ли… Кажется, в пятницу.

– А сегодня вторник. Вы начали давать ей таблетки с пятницы?

– Да. И ни одна не потерялась.

– Значит, она приняла четыре таблетки; каждый вечер по одной. Во флаконе их было четырнадцать, доза на полмесяца, ей вполне достаточно. Здесь должно остаться десять таблеток.

Доктор поднял свои строгие глаза и в упор посмотрел на Ньюстеда, который выглядел растерянным и удивленным.

– Да, десять.

– Но во флаконе не десять таблеток, – заявил доктор. – А только семь. Не хватает трех… Куда они делись?

– Я… не знаю. Когда я вчера вечером давал ей снотворное, я не считал, сколько там оставалось.

– Напрасно. Надо было посчитать. Нам бы сейчас очень пригодилось ваше свидетельство.

– Доктор, я не могу понять, как это…

– Вы должны были быть очень внимательны. Вы один распоряжались этим лекарством. Ведь, кажется, вы – единственный человек, который все эти дни был с больной.

– Нет. Вчера вечером приехала сиделка.

– Не хотите ли вы сказать, что сиделка дала вашей жене тройную дозу? – Доктор обернулся к Норе и спросил: – Вы давали ей таблетки?

– Нет, что вы! – возмутилась Нора. – Я подала ей только воду. Но я видела этот пузырек на ее столике, когда подошла к постели. И знаете, мне показалось, что там было столько же таблеток, сколько сейчас.

– Вы их считали?

– Нет, сэр.

Ньюстед, едва сдерживаясь, сказал:

– Я не знаю, доктор, что вы хотите сказать своими предположениями. Уж не думаете ли вы…

– Я ничего не хочу доказывать. Я только вижу, что не хватает трех таблеток – дозы, которая может убить вполне здорового человека. И мне надо знать, куда делись эти три таблетки снотворного.

– Не знаю, – ответил Ньюстед упавшим голосом. – Могу только поклясться, что дал жене столько, сколько вы прописали. А о пропавших таблетках ничего не знаю.

– Никто, кроме вас, не может о них знать, – настаивал доктор. – Судье придется вас основательно допросить.

– При чем тут судья? – жалобно воскликнул Ньюстед.

– Дело в том, что в данном случае я не имею права выдать вам свидетельство о причинах смерти жены, – объяснил доктор и, обратившись к Норе, спросил: – Еще раз спрашиваю: вы давали вчера вечером пациентке какие-нибудь таблетки?

– Нет, сэр. Я подала только воду. Я бы не осмелилась дать ей наркотик, не прочитав ваш рецепт.

– Хм! Тогда остается предположить, что миссис Ньюстед сама приняла три таблетки вместо одной, не зная, что такая доза смертельна, или… может быть, она хотела покончить с собой? Подумайте, прежде чем ответить. Это серьезный вопрос!

– Я понимаю, – тихо проговорил Ньюстед.

– Но прежде ответьте: было ли это лекарство под рукой у больной? – продолжал допытываться доктор. – Сиделка взяла пузырек из шкафчика. Всегда ли он там стоял?

– Вчера вечером флакон стоял на ночном столике, – признался Ньюстед. – Я сидел у постели жены и ждал, пока она заснет, а в это время зазвенел дверной звонок. Я пошел открывать. Время было позднее, на улице стоял густой туман, и я, понятное дело, уже не ждал сиделку. Мне пришлось оставить больную и на некоторое время отлучиться. Сиделка это подтвердит. (Нора кивнула.) Я провел ее в верхнюю комнату и там вкратце рассказал о болезни моей жены. Потом я спустился в кухню и приготовил чай. Когда позже я пошел за сиделкой, я нашел ее в комнате Эдели, которая в этот момент не спала.

– Могла ваша супруга сама принять лекарство, пока находилась одна?

– Не исключено, – медленно подтвердил Ньюстед. – Однако не думаю, что она хотела кончить жизнь самоубийством.

– А я припоминаю, что вы как-то рассказывали о ее попытке лишить себя жизни.

– Да, год назад она пыталась отравиться газом. К счастью, я подоспел вовремя.

– Значит, теперь вам следовало бы лучше за ней присматривать.

– Я согласен, – сказал Ньюстед, опасливо улыбнувшись. – Вы хотите упрекнуть меня в том, что я не спрятал наркотик от жены. Но я не ждал визитеров и должен был пойти открыть дверь. Кроме того, она дремала. А до этого я каждую ночь убирал лекарства в шкафчик, она не могла их достать оттуда.

– Понимаю, – пробормотал доктор, задумчиво потирая ладонью щеку. – Запутанная история. Конечно, то, что ваша жена когда-то хотела отравиться газом, еще не доказывает, что она хотела покончить с жизнью сейчас.

– Должен сказать, – снова заговорил Ньюстед, – Эдель вела себя странно последнее время. Я даже сказал пришедшей сиделке, что такая юная девочка, как она, не сумеет справиться с душевнобольной. Здесь нужна женщина постарше, с опытом.

– Если всех пациентов, которые говорят «Лучше бы мне умереть», считать потенциальными самоубийцами, то на кладбище давно не было бы свободных мест, – ядовито заметил доктор. – Имейте в виду, мистер Ньюстед, что судья потребует прямых доказательств.

– Разумеется. Но и сиделка несет ответственность за происшедшее. Положение осложняется для всех нас. Если вы считаете, что дело надо передавать в суд, я не имею права возражать, но добавлю, что нет прямых доказательств ни самоубийства, ни моей вины.

– Смерть вашей жены наступила в результате отравления чрезмерной дозой наркотического снотворного. Мне нужно знать одно: кто дал ей таблетки? – Обратившись к Норе, доктор спросил: – Как выглядела пациент-ка, когда вы ее увидели в первый раз?

– Она была очень возбуждена, даже взволнована, – ответила Нора, которую все больше охватывало непонятное беспокойство. – Она меня спросила, «новенькая» ли я и куда ушла другая и когда она вернется. Мне показалось, что миссис Ньюстед серьезно больна. Она попросила меня открыть стол, а когда я открыла, она совсем слабым голосом попросила дать воды. Когда я подавала ей стакан, вошел мистер Ньюстед.

Доктор подумал, помолчал с минуту и сказал:

– Я хотел бы побольше узнать о вас, юная мисс. Кстати, мне хотелось бы немного подкрепиться горячим чаем. Вы не могли бы предложить мне чашечку? – обратился доктор к хозяину дома.

Ньюстед понял, что ему надо удалиться, многозначительно взглянул на Нору и пошел к двери, сказав:

– Я сейчас приготовлю чай.

После того как Ньюстед вышел, доктор с неожиданной для его лет живостью вскочил со стула, подошел к двери, распахнул ее и бросил взгляд на лестницу. Потом вернулся в комнату и сказал:

– Ладно, он сейчас на кухне, и я могу свободно с вами поговорить, девочка. Скажите мне, не забыта ли какая-нибудь мелочь, которая могла бы пролить свет на случившееся? Меня все это очень беспокоит. Я не сомневаюсь, что бедная женщина скончалась от трех сильных снотворных таблеток. Я верю, что не вы ей их дали. Уверен, что, если бы больная попросила лекарство, вы дали бы ей одну таблетку, как предписано в рецепте, наклеенном на пузырьке. Таким образом, остаются два действующих лица: мистер Ньюстед и его несчастная жена. Не заметили ли вы чего-нибудь такого, что могло бы указать на причину смерти? Может быть, вы знаете нечто такое, о чем боялись сообщить в его присутствии? Я имею в виду факты, а не предположения и подозрения. Мне не важно, какого вы мнения о мистере Ньюстеде, нравится он вам или нет. Скажите, не говорила ли вам, например, миссис Ньюстед чего-нибудь такого, что помогло бы нам решить эту загадку?

– Она в большой тревоге спросила меня, где «другая», – ответила Нора, немного подумав.

– Какая «другая»?

– Может быть, она говорила о другой сиделке?

– Здесь не было другой сиделки, – сказал доктор.

– Тогда я не знаю, на кого она намекала. Я хотела ее успокоить и стала убеждать, что никакой «другой» тут нет, но миссис Ньюстед очень разволновалась и сказала: «Она вернется, как только я уйду».

– И больше она ничего не говорила?

– Я ее не спрашивала. Еще мне показалось… что она уже была одурманена снотворным. Но в то же время я не заметила, чтобы она хотела умереть или предчувствовала смерть…

– Она не сразу попросила воды?

– Нет, немного погодя. Но она была очень возбуждена.

– Не нравится мне все это, – резко проговорил доктор. – Очень не нравится! Вы больше ничего не можете добавить?

– Она как будто чего-то страшилась.

– Мы не знаем – чего. Это ни о чем не говорит, девочка.

– Но она хотела повидать какого-то человека, друга или родственника. Она как будто ждала от него помощи и… – Нора запнулась на слове.

– Я повторяю, меня не интересуют ваши домыслы, – нетерпеливо проговорил доктор. – Мне нужны факты, доказательства. Это – трудный случай. Я уверен, что моя пациентка умерла от передозировки снотворного, и не имею понятия, кто в этом виноват. Если я передам дело в суд, судья будет в такой же растерянности, как я. Нет никаких прямых доказательств ничьей вины… У миссис Ньюстед были сильно расстроены нервы. Кроме того, она считала себя несчастной. Но ведь на земле великое множество несчастных жен, и никто из них себя не убивает…

– Может быть, супруги не ладили друг с другом? – задала вопрос Нора.

– Мне ничего не известно о семейной жизни Ньюстедов. Конечно, суд может заинтересоваться их отношениями, если сочтет нужным, но это дело тонкое, деликатное, я бы сказал – рискованное. Вы хоть и молоды, но, наверное, понимаете, как трудно чужим людям разобраться во взаимоотношениях мужа и жены…

«Чего там трудного, – подумала Нора, слушая доктора. – Сразу видно, что этот Ньюстед рад был бы отделаться от такой больной жены…»

– Бывает, что подозрение переходит в прямое обвинение, не слишком доказанное, и тогда может случиться беда. Я не придумываю. На моих глазах повесился муж, которого бездоказательно обвинили в смерти жены. Да, это был случай из моей практики, – продолжал доктор. – Смерть моей пациентки мне показалась весьма подозрительной, и я сообщил судье. К тому же все соседи были уверены в виновности мужа. Но я не считал его причастным к смерти жены – не было никаких улик, и присяжные заседатели его оправдали. Действительно, этот человек оказался чист, как архангел Гавриил. Однако соседи знали, что он даже бил жену, и были уверены, что этот человек виноват. В конечном итоге он не выдержал общей ненависти и повесился. При этом его самоубийство люди сочли за веское доказательство его вины… Хотя именно сами эти люди довели его до самоубийства…

«Ньюстед никогда не повесился бы – ни из-за людей, ни от раскаяния…» – с невольной досадой подумала Нора.

– …вот к чему приводят поспешные и не подкрепленные фактами обвинения, – рассуждал доктор. – Но если предположить, что наша пациентка намеренно приняла три таблетки, мы и это не сможем доказать. Очень сложный случай. – Он снова взглянул на Нору. – Скажите, могла ли миссис Ньюстед открыть пузырек и проглотить таблетки, пока вы возились у стола?

– Да, она могла взять флакончик, открыть его, потом закрыть, положить таблетки в рот… и, может быть, даже проглотить их, – сказала Нора.

– Такое случается. Но эта больная не смогла бы проглотить столько таблеток без воды, – заметил доктор.

– Без воды? Ой, вы думаете… – Нора даже побледнела. – Правда! Ведь она попросила воды, когда я ото-шла от стола.

– Вы мне об этом говорили, девочка. Но все-таки это еще не доказательство. Да, ничего не поделаешь. Я не следователь и не сыщик… – Доктор Ленгтон, казалось, говорил сам с собой. – С одной стороны, любое преступление должно быть наказано; с другой – нельзя губить невинного человека. Если какой-нибудь родственник умершей усмотрит что-то подозрительное в ее смерти и заявит в суд, пусть судьи сами разбираются во всех деталях. Я не думаю, что это происшествие получит широкую огласку. Ведь больная женщина уже однажды покушалась на свою жизнь, могла покуситься и второй раз.

В эту минуту Норе захотелось рассказать, какой тяжелый странный сон сразил ее этой ночью; какой свинцовой тяжестью налились ее веки и ноги. Она была почти уверена, что Ньюстед подсыпал ей какую-то отраву в чай. Но чашку она потом сама вымыла, никаких улик нет, и потому было бы глупо об этом вспоминать. В суде тоже не поверили бы ее словам и сочли бы ее полуобморочный сон результатом сильной усталости.

Когда доктор, прервав ее тревожные мысли, сказал, что выдаст свидетельство о причинах смерти, Нора немного успокоилась. Хотя Ньюстед внушал ей недоверие и антипатию, внутренне она согласилась с решением доктора Ленгтона. Доказательств никаких не было, а подозревать можно кого угодно: и Ньюстеда, и умершую, и сиделку… Да и самого доктора суд не оставил бы в покое. А врачи не очень любят иметь дело с судом и следствием. К тому же Ленгтон уже попадал однажды в подобную историю и у него не было охоты портить себе нервы вторично.

– Я выдам свидетельство, – повторил доктор Ленгтон. – Пусть мистер Ньюстед займется похоронами. Вы, юная сиделка, помогите ему. Прислать вам санитара?

Нора отрицательно качнула головой. Она уже не раз имела дело со смертью. И не боялась мертвых. С той секунды, когда перестает биться сердце, безжизненное тело не может никому причинить вреда. Нора опасалась только живых людей.

– Когда вы уйдете, оставьте на всякий случай свой адрес, – сказал доктор. – Надеюсь, что этим дело и закончится. Но если будет продолжение, понадобится ваше присутствие. Мистер Ньюстед должен знать, где вас найти. Ну, хорошо. Желаю, чтобы ваши будущие пациенты не доставляли вам таких хлопот.

В это время вошел Ньюстед, приглашая к чаю, и доктор поспешил в столовую.

Глава IV

Как только доктор Ленгтон покинул дом, Ньюстед стал допытываться у Норы, о чем она говорила с доктором.

– Я только повторила то, что сообщила вам, – неприязненно ответила Нора. – Доктор хотел, чтобы я подтвердила, что не давала никаких наркотических таблеток вашей жене.

– И мне бы очень хотелось в это верить, хотя мысль о ее самоубийстве тоже не утешает, – мрачно проговорил Ньюстед. – Какой муж будет рад тому, что его жена отравлена.

– Значит, вы все-таки осмеливаетесь думать, что я ее отравила? – воскликнула Нора.

– А ты сама разве не думаешь, что ее убил я? – сквозь зубы проговорил он. – Все люди подозревают друг друга. Наверное, только я один верю в собственную невиновность. Ты, конечно, в ее гибели винишь меня… И врач не скрывал своих подозрений… Но увы, мы все под подозрением, и лучше поменьше говорить об этой истории. Люди должны знать одно: доктор Ленгтон выдал свидетельство о смерти с диагнозом «обширный инфаркт». И не надо болтать о всяких мелочах.

Голос Ньюстеда теперь звучал мягко и просительно. У Норы не было сомнений, что он побаивается, как бы она не выдала кому-нибудь «секрет», который могла ей доверить покойная Эдель.

«Ладно, пусть никто не узнает о ее поручении, – думала Нора. – Если я проболтаюсь, это еще больше запутает дело…»

Однако внутреннее беспокойство заглушало голос разума. Нора считала, что все же надо выполнить последнее желание умершей. Ей так и виделись умоляющие глаза Эдели. Правда, она не клялась непременно разыскать этого Герберта… Да если он и отыщется, о чем с ним говорить? Но в любом случае Нора решила внимательно перелистать записную книжку Эдели. Если там не найдутся его адрес и фамилия, она со спокойной душой забудет о таинственном Герберте.

Без особой охоты, но подчинившись просьбе доктора, Нора оставила адрес пансионата, где жили ученицы медицинского колледжа: округ Майда Вейл, улица Куннингхем. Она собиралась на следующий же день отправиться по какому-нибудь другому вызову, но письмо или телеграмма, отправленные по этому адресу, обязательно найдут ее. Она словно предчувствовала, что история с домом Ньюстедов на этом не кончится.

До отъезда Нора хотела зайти в комнату покойницы, чтобы исполнить свои последние обязанности, но Альфред Ньюстед сказал ей, что она может считать себя свободной, так как придут санитары из похоронного бюро, и девушка, вздохнув с облегчением, поспешно покинула этот страшный дом.

В десять утра Нора уже была в Лондоне. Оставив чемодан в камере хранения, она с удовольствием села за столик в вокзальном кафе и заказала две чашки кофе и полдюжины пирожков. Подкрепившись, она почувствовала такой прилив сил, что была готова на самые смелые действия. Скряга Ньюстед угостил ее только чаем с сухарями, твердыми, как камень. Уплетая пирожки с яблочным джемом, Нора внимательно просматривала записную книжечку, втайне надеясь, что там не окажется «Герберта». Чем больше она думала обо всем происшедшем, тем сильнее ей хотелось как можно скорее забыть о странной и неприятной истории.

Когда Нора перелистала несколько страничек, не обнаружив среди адресатов «Герберта», она немного приободрилась. Но спустя минуту на страничке с буквой «В» прочитала: «Герберт Вэбстер». Рядом стояли его номер телефона и адрес в Лондоне.

Нора расплатилась за завтрак и пошла к телефонной будке. Набрав номер, она попросила мистера Вэбстера. Женский голос ответил, что он только что ушел в свой офис.

– Не могли бы вы дать мне его служебный номер телефона? – попросила Нора.

– Для чего вам это нужно? – спросил недовольный женский голос.

– Мне надо сообщить ему кое-что о миссис Ньюстед из Чарлбери, Аскью-стрит.

Голос в трубке смягчился.

– О! Надеюсь, его сестра здорова? Кто говорит?

– Сиделка. Миссис Ньюстед поручила мне поговорить с мистером Гербертом Вэбстером.

– Его телефон – Беркли-4708, – сказала женщина и повесила трубку.

Нора бросила вторую двухпенсовую монету в щель автомата. Снова ответила на вопрос, кто она и зачем ей нужен мистер Вэбстер.

– Я вас слушаю, – ответил наконец негромкий резкий голос. – Вы – сиделка? Сестра просила мне что-то передать?

– Да… В общем, нет. Она назвала ваше имя вчера вечером, и я ей обещала найти вас. Но…

– Ей стало хуже?

– Нет… Дело в том… – Нора поперхнулась, и Вэбстер сказал:

– Вы хотите сообщить мне, что моя сестра умерла?

– Да. Совсем неожиданно. Во сне.

После долгого молчания голос спросил:

– Вы сейчас говорите из дома моей сестры?

– Нет, уже с вокзала. Там мне нечего делать.

– Что сказал врач?

– Мне трудно вам объяснить…

– Я плохо вас слышу, – нетерпеливо произнес Вэбстер. – Вы можете приехать ко мне в контору? Меня удивляет, что мой зять не позвонил мне сам.

– Хорошо. Я к вам приеду, – согласилась Нора. – По телефону всего не объяснишь. Я, к сожалению, ничем не смогла помочь. – Она вдруг вспомнила, что решила никому и ничего не рассказывать о происшествиях прошлой ночи. – Только…

– Поговорим, когда приедете, – прервал ее Вэбстер. – Моя контора находится в здании Беркхемпстед, на площади Беркли. Вэбстер и Смит, адвокаты. Четвертый этаж. Надеюсь, минут через тридцать доберетесь.

Разговор резко оборвался. «Неприятный у него голос, – подумала Нора. – Куда же мне деть чемодан?» Она медленно повесила трубку на рычажок и решила оставить вещи в камере хранения. Потом не спеша пошла к метро.

Вэбстер ждал ее. Это был моложавый высокий человек с небольшой лысиной и маленькими острыми глазками. «Такой же противный, как Ньюстед», – подумалось Норе. И, подобно Ньюстеду, увидев Нору, он сказал:

– Да вы совсем девчонка. Кто вас послал ухаживать за больной?

– Тот, кого попросили, – хмуро ответила Нора. – Попробуйте найдите летом сиделку по вкусу.

– Ну ладно. Так что же произошло? Рассказывайте с самого начала.

Нора, вдруг разозлившись, решила выложить все, что знала и о чем догадывалась. Она начала с того, что опоздала и как плохо ее встретил Ньюстед.

– Это не то, что доктор называет фактом, но я уверена, что Ньюстеда рассердило мое появление в такой позд-ний час.

– Был туман, вы не виноваты.

– Понятное дело. Но наверное, он ждал меня только на следующий день, а я спутала какие-то его планы. Он не хотел, чтобы я сидела с больной. Когда я подошла к ней, он просто разъярился.

Нора поделилась своими подозрениями по поводу чая, которым ее угостил Ньюстед.

– У меня нет прямых доказательств, но я хорошо помню, что, наливая мне чай, он в то же время попросил меня достать из шкафа вторую чашку.

– Не нравится мне все это, – пробурчал Вэбстер. – Я всегда был против их союза и отговаривал сестру от брака с Ньюстедом. Вы слышали, что моя сестра в прошлом году покушалась на свою жизнь? Счастливая женщина не думает о самоубийстве. Я ей советовал уйти от мужа, но она чего-то боялась. Я не знаю – чего. Все деньги принадлежали ей. Вы мне кажетесь смышленой девушкой, хотя еще почти девчонка, и вы понимаете, что, если доктор решился выдать свидетельство о причинах смерти, мое обращение в суд ни к чему не привело бы и выглядело бы просто глупо. Кроме того, мне не хочется верить, что моя сестра была отравлена. Конечно, я постараюсь разузнать подробности. Да, мой зять постарается убедить меня, что Эдель покончила с собой. Но я не слишком доверяю словам Ньюстеда. И не боюсь никакого суда и следствия: я холост, одинок, о семье мне не надо заботиться. Правда, приходится часто выезжать за границу по служебным делам. Поэтому я редко виделся с сестрой. Как раз недавно я вернулся из трехмесячной командировки, улаживал дела моего коллеги Смита, который погиб в автомобильной катастрофе. Завтра мне опять надо уехать на несколько дней. Хорошо, что вы сегодня меня предупредили… Кстати сказать, в котором часу был зафиксирован факт ее смерти?

– Около шести утра. – Нора с некоторым удивлением смотрела на него. Она никак не ожидала, что он окажется вдруг таким разговорчивым.

– Сейчас – одиннадцать. Да, подозрительные происходят дела. Альфред уже должен был поставить меня в известность. Я – единственный родственник Эдели и первым должен был получить печальную весть. Видимо, он хочет избежать всяких расспросов, пока все не утрясется. Постарается поскорее похоронить ее, а потом скажет, что не нашел меня в Лондоне. А если позже я потребую что-либо выяснить или изменить в документах о наследовании, будет чрезвычайно сложно получить разрешение на эксгумацию от министерства внутренних дел. Скорее всего там ответят отказом… Да, представляю себе, как доволен Альфред. Но благодаря вам, малышка, я испорчу ему настроение, его козни не пройдут. – Вэбстер ударил кулаком по столу.

– Я обещала покойнице найти вас. – Нора не знала, что еще сказать, ее немного пугал этот большой грубый человек с квадратным подбородком. И она опять стала ругать себя за то, что разыскала в тумане дом № 12 на Аскью-стрит, а теперь еще и эту контору.

– Да, к счастью, вы вмешались в эту историю, – повторил, немного успокоившись, Вэбстер. – Вам, понятно, было бы меньше хлопот с другой пациенткой, но что поделать. Ладно. Как мне вас разыскать при необходимости?

– Я живу в пансионате на улице Куннингхем. – Нора машинально назвала и свой номер телефона.

– Сколько дней вы там пробудете?

– Не знаю. Если поступит новое приглашение…

– Вы – штатная сиделка?

– Нет. Я учусь в колледже медицинских сестер. Если есть возможность, подрабатываю, ухаживая за больными. Летом работы больше. А в общем, ищите меня в пансионате.

– Вы обязательно должны докладывать о своем возвращении директрисе?

– Да.

Адвокат Вэбстер на минуту задумался и затем сказал:

– Наверное, вам сейчас не надо спешить к своей директрисе, а? Это можно сделать и вечером.

– Нет, мне надо сообщить, что я освободилась.

– И если подвернется случай, вы отправитесь к другому больному?

– Думаю, да.

– И поедете по любому предложенному адресу?

– Ну, не по любому. Но в общем…

– …Туда, где мне будет трудно вас отыскать. – Он нетерпеливо постучал пальцами по письменному столу. – Вот что. Подождите, пока я увижусь со своим зятем Ньюстедом. Как только я с ним поговорю, я вам позвоню по телефону… Примерно часа в два или раньше, если удаст-ся. Тогда я уже буду знать, понадобится ли мне ваше содействие или нет. Вы можете подождать до двух?

– Хорошо, подожду, – ответила Нора, поколебавшись.

– Куда вы сейчас пойдете?

– На вокзал за чемоданом, а потом прямо в пансионат.

Вэбстер что-то записал в блокноте и распорядился:

– Возьмите такси, заберите чемодан и возвращайтесь на улицу Куннингхем. До двух часов ни с кем не говорите по телефону, понятно?

– Ни с кем? Ладно, – тихо сказала Нора, не осмеливаясь возражать своему напористому собеседнику.

– Прекрасно. Вот дверь. Вызовите лифт. Ни на прогулку, ни в бассейн ни с кем не ходите до моего звонка. Думаю, я позвоню вам в условленное время. Если я сообщу, что все в порядке, мы распрощаемся. В ином случае условимся – где и когда нам надо встретиться.

Нора обещала сделать все так, как он сказал, и вышла из комнаты, раздумывая, что могут означать все эти предупреждения и наказы Вэбстера. От свидания с ним у нее на душе легче не стало.

Вэбстер остался сидеть за письменным столом, тоже задумавшись. История со смертью сестры принимала странный оборот. Сиделка сообщила любопытные подробности; по всей видимости, она сказала правду.

Он решил заявить о своих сомнениях в полицию. Но прежде чем сделать такой шаг, стоило лично поговорить с доктором.

Маленькой сиделке, кажется, можно верить, думалось адвокату, если вообще можно верить чужим людям. В то же время ему не хотелось совершить опрометчивый по-ступок и стать посмешищем в глазах полицейских и журналистов.

«Не сомневаюсь, – рассуждал Герберт Вэбстер, – что если этот хитрец Альфред и пойдет на преступление, то сделает это тихо, без крови и без шума. Я знал, что ему срочно требуются деньги. И никогда не доверял этому лжецу и проныре. Он на Эдели женился из-за денег. Сестрица моя ни умом, ни красотой не отличалась. Да и характер у нее был строптивый и своевольный. Своим тихим упрямством она могла вывести из терпения даже не такого злого и желчного типа, как Альфред Ньюстед».

Вэбстер знал, что Ньюстед играет на скачках и проиграл много денег. Он не раз советовал сестре уйти от мужа, который может ее полностью разорить. Но она не слушала советов брата и все еще верила Альфреду, который сто раз обещал заработать деньги на спокойную старость и ухитрялся успокаивать жену, принося домой свои редкие выигрыши.

«Но даже такому ловкому и подлому типу, как мой родственник, – продолжал размышлять Вэбстер, уже поглядывая на часы, – нелегко решиться на преступление. Может быть, он убедился, что Эдель готова его выгнать. Тогда он остался бы без гроша в кармане и без надежды на наследство. Судя по рассказу девчонки, он предусмотрительно готовил убийство. Но не учел, что вмешаемся мы – сиделка и я».

Больше всего Вэбстера возмущало то, с какой легкостью Ньюстед смог бы присвоить двенадцать тысяч фунтов стерлингов, принадлежавших жене, и теперь жить в свое удовольствие.

«Увы, только приговоренный за убийство лишается права наследовать», – невесело усмехнулся Герберт Вэбстер.

Поразмышляв еще минут десять, он позвонил по телефону адвокату Крэдоку, с которым собирался создать новую, более солидную адвокатскую контору после недавней смерти своего коллеги, адвоката Смита, но не застал Крэдока на месте. Потом отказался еще от одной встречи, нашел документы с описанием всего имущества своей сестры, Эдели Ньюстед, и предупредил секретаршу, что уходит по делам.

– Если мне будут звонить, – распорядился Вэбстер, – попросите клиентов прийти ко мне завтра.

Затем надел черную шляпу, взял кожаный портфель и направился к ближайшей станции метро. Ему предстояло решить серьезный вопрос, от которого зависело финансовое благополучие всей его дальнейшей жизни.

Глава V

В то время как мистер Вэбстер шел к станции метро, Нора уже подходила к своему пансионату. Настроение у нее было прескверное.

Несмотря на то что она старалась разыскать Герберта Вэбстера, чтобы рассказать о своих сомнениях и подо-зрениях, ей не верилось, что он серьезно отнесся к ее словам. После состоявшегося малоприятного разговора она чувствовала себя так же неуверенно, как прошлой ночью в сплошном тумане. Когда Нора входила в пансионат на улице Куннингхем, в ее мыслях и чувствах царил полнейший хаос.

Сестра-хозяйка дала ей ключи от свободной комнаты и сказала:

– Как тебе повезло, что ты смогла отделаться от своих больных до уик-энда.

Нора мимоходом спросила о директрисе, но хозяйка, толстая смешливая женщина с лошадиными зубами, уже ушла в свою комнату и не расслышала вопроса.

Нора не очень симпатизировала ей и решила не посвящать ее в свои дела и заботы. Если Вэбстер решит пойти в суд, тогда волей-неволей история получит огласку. Но если каким-то чудом тревога окажется ложной или же если он убедится, что нет никакой возможности найти виноватого, то вообще незачем кому-то рассказывать о случившемся и надо спокойно ждать другой возможности подработать.

Сестра-хозяйка высунула голову из дверей и крикнула Норе вдогонку:

– Если захочешь поехать по вызову, не уходи до вечера. Сейчас, после обеда, к одному больному согласилась поехать Грейс Веймут, а если еще будет вызов, я тебе скажу!

В зале пансионата – скромной комнатке с несколькими креслами – сидела у холодного камина высокая худая девочка и шила юбку с бретельками из красно-синей полосатой материи.

– Эй, Дин! – окликнула она вошедшую Нору. – Я тоже нанялась к больному! Ужасно не хочется портить каникулы, да деньги нужны. Но если бы ты раньше пришла, я бы тебе уступила это удовольствие… Представляешь, ноги у старика болят, подагра разыгралась! Подагрики такие капризные! Сама знаешь. Принесешь белые розы в голубой вазе, а им подай голубые розы в белом бокале. Если внуки крутят тяжелый рок, старичкам обязательно нужно слушать легкую музыку, а включишь легкую музыку, подавай им оперу! Когда только медики научатся менять старым людям руки и ноги? Вот молодым теперь можно даже новое сердце вставить. Но это опасно. Знаешь, однажды я…

Нора, как и остальные ученицы, не раз слышала от болтушки Грейс эту историю. Какой-то молокосос из муниципальной школы решил подарить Грейс свое сердце, а она отказалась: «Вдруг оно не настоящее, а протез?» Рассказывая эту мелодраматичную историю, Грейс всякий раз сама громко хохотала.

– Сначала надо проверить, верно? Ха-ха-ха!

– Пойду распакую чемодан, – прервала ее Нора и направилась к двери: у нее не было сейчас ни малейшей охоты слушать глупости.

Грейс Веймут, не переставая хихикать, вдруг высказала толковую мысль:

– Зачем тебе возиться с чемоданом? Ты ведь не откажешься от следующего вызова? А он будет, скоро будет: ждет тебя не дождется какая-нибудь старушка – божий одуванчик.

Нора заставила себя улыбнуться и открыла дверь в коридор.

– Ты придешь в столовую? – спросила Грейс.

– Да… Может быть.

– Или забыла о голоде? – хитро засмеялась Грейс.

– Я жду звонка, – сказала Нора.

– А!.. Теперь все понятно.

Позже Грейс Веймут сообщила двум девочкам, что в уик-энд их всех, наверное, ждут потрясающие новости. Она это сразу поняла, как только увидела малышку Дин с подозрительно мрачным лицом.

– Ты хочешь сказать, с ней случилось что-то неприятное? – спросила кудрявая Келли.

– Не знаю, но она чем-то ужасно взволнована, – рассказывала Грейс. – За завтраком почти ничего не ела, только чуть-чуть овсяной каши. Если бы она мне доверилась, я бы ей посоветовала: «Беги в полицию и выложи свои заботы. Каждый должен заниматься своим делом». Но ведь Нора очень скрытная, лишний раз рта не раскроет.

– Не преувеличивай, – сказала Келли. – Она просто устала.

Убедившись, что Грейс ничего интересного рассказать не может, девочки разошлись. Если бы в самом деле приключилось нечто невероятное и удивительное, то уже все газеты написали бы о Норе, поместили бы ее портрет, а знаменитый сыщик, мистер Крук, обязательно поспешил бы ей на помощь. Но до всего этого еще должны были произойти некоторые события.

Итак, Нора ждала в пансионате назначенного часа и сидела в своей комнате, напоминающей келью. Тут было мрачновато и неуютно, но она предпочитала сидеть здесь, лишь бы не слушать пустую болтовню Грейс Веймут. Норе также не хотелось, чтобы из нее вытянули хоть слово о том, что случилось этой ночью.

Вскоре кто-то постучал в дверь и сообщил, что ее просят к телефону.

– Какой-то Вэбстер… – добавил женский голос.

У Норы перехватило дыхание, она со всех ног бросилась к аппарату, но, на беду, столкнулась с Грейс, которая ехидно заметила:

– Звоночек, которого ждешь? Желаю приятной беседы…

Нора схватила трубку, забыв о том, что телефонный аппарат стоит в коридоре на самом видном и очень неудобном для разговоров месте.

– Это мистер Вэбстер? – спросила она.

– Мисс Дин? Говорит Вэбстер, – ответил голос, звучавший немного глуше, но так же энергично и властно. – Вы никому не сообщали о том, о чем мы говорили сего-дня утром?

– Нет, конечно.

– Прекрасно. Не знаю, как вы на это посмотрите, но я кое-что разузнал, взвесил, подумал и решил не ворошить это дело. Да, есть много подозрительных моментов, но прямых доказательств нет.

– Доктор тоже так говорил, – пробормотала Нора.

– Вот именно. Я думаю, что не следует трубить на весь свет о загадочной смерти моей бедной сестры, не имея неопровержимых улик. Как адвокат могу сказать, что еще неизвестно, каков был бы приговор суда присяжных. Возможно, мое решение не вмешиваться в эту историю вас разочарует, но думаю, что судебное разбирательство может повредить вам самой. Вас могут обвинить в том, что вы не оставались все время с больной, как это обязана делать сиделка.

– Я тоже об этом думала, – тихо сказала Нора, оглядываясь по сторонам в уверенности, что Грейс Веймут подслушивает за дверью. – Я заснула, потому что мне подсыпали в чай какую-то гадость.

– Но это не доказано, не так ли? – Голос в трубке зазвучал резче.

– Да…

– И следствие может прийти к выводу, что это ваша выдумка, чтобы оправдать собственный промах. Ясно одно: вы бросили больную и отправились спать.

– Да, я понимаю. Так можно подумать.

– Я тоже оказываюсь в неприятном положении. Можно предположить, что я хочу обвинить своего родственника с целью присвоить наследство моей сестры.

– Ой! Правда? Я не сообразила…

– В этом вся загвоздка. – Вэбстер теперь произносил слова зло и отрывисто, словно раскаиваясь, что наговорил лишнего. – В общем, любое официальное заявление, с моей или с вашей стороны, нам только навредит. Самое лучшее – поменьше вспоминать и говорить о случившемся.

– Можете не беспокоиться, – ответила Нора, немного обескураженная твердым, напористым голосом Вэбстера.

– Хочу еще раз вас предупредить: постарайтесь избегать всех разговоров на эту тему. Если начнется следствие – вы можете оказаться на скамье подсудимых. К тому же вы почему-то не заявили о своих подозрениях немедленно, сразу же. Понимаете? Это тоже бросает на вас тень. Или вы намеренно так поступили?

– Я? Нет, что вы… – уныло возразила Нора. Ей почему-то подумалось, что Эдель правильно сделала, навсегда покинув этих жестокосердных и себялюбивых мужчин – мужа и брата. – Теперь, наверное, мне надо известить директрису, – добавила она задумчиво.

– О чем известить?

– Вы просили меня не говорить ей, что я освободилась, пока не будете знать, не понадоблюсь ли я вам. Теперь уже нет смысла об этом умалчивать.

– Конечно, конечно! – небрежно подтвердил голос в трубке. – Сообщите, что вы вернулись, а если она будет спрашивать, отчего умерла миссис Ньюстед, скажите – от сердечного приступа.

– Она больше ни о чем и не спросит.

«Слава Богу, – думала Нора, – что теперь можно не вспоминать о жутких событиях последних суток». Она исполнила свой человеческий долг перед Эделью, нашла этого Герберта Вэбстера, но перспектива участвовать в судебном процессе, хотя бы в качестве свидетельницы, ее, по правде сказать, очень волновала.

– Вот и прекрасно.

И Нора услышала, как ее собеседник повесил трубку. Она тоже медленно положила трубку на рычажки. Вэбстер не попрощался с ней и вообще разговаривал не очень любезно. Может быть, в глубине души он считает ее более виноватой, чем хотел сказать? А смерть сестры, кажется, его не очень печалит. Нора с облегчением вздохнула: да, слава Богу, все кончилось. Может быть, завтра-послезавтра придет приглашение с другого конца Англии, она поедет далеко-далеко к какому-нибудь больному и не вспомнит ни фамилию Ньюстед, ни их мрачный темный дом.

Еще не совсем очнувшись от разговора, Нора медленно побрела в столовую – подошло время обеда.

Грейс Веймут энергично расправлялась с котлетой под луковым соусом.

– Привет! – сказала она Норе. – Идешь обедать?

Нора промолчала. «Не для того же, чтобы тут с тобой разговаривать». Грейс, продолжая жевать, подняла брови: она-то знает, в чем дело. У малышки Норы Дин неприятности с пациентом, ей, наверное, ничего не заплатили, а может, еще и выгнали. «Вот она и сидит как пришибленная», – рассуждала про себя Грейс, глядя, как Нора без всякой охоты ковыряет вилкой горячую котлетку. Полный рот до поры до времени не позволял мыслям догадливой Грейс вырываться наружу, и она была очень удивлена, когда Нора заговорила первой:

– Мне очень грустно. Не люблю, когда умирают мои больные, – сказала Нора.

– Это не твоя вина, душечка. Ты за это не отвечаешь.

– Конечно, не отвечаю. Ну разве я виновата, если больной умирает!

Грейс Веймут обмакнула кусок котлеты в луковый соус и взглянула на Нору так, как смотрят в колледже ученицы второго курса на первокурсниц.

– Надо верить в судьбу, – сказала она, намазывая котлету горчицей. – Люди умирают, когда им положено умереть, и никогда не укоряй себя за то, что ты не смогла кого-то спасти. Может быть, умерев, они сами спасаются от неприятной жизни. – И она положила кусок котлеты в рот.

– Звучит утешительно, – буркнула Нора.

Быстро покончив с обедом, она пошла звонить директрисе по телефону.

– Умерла? В котором часу? – спокойно спросила директриса.

– Сегодня рано утром.

– Однако ты не спешила сообщить мне об этом.

– Да. Но… я задержалась у них… Вдовец нуждался в помощи…

– Видишь ли, бывают случаи, когда сиделки больше нужны живым, чем мертвым. Ты ведь сама ищешь работу? Так вот: поступил срочный вызов. Требуется сиделка к одной старухе после операции.

– Она – тяжелобольная? – спросила Нора с замиранием сердца. Не хватает только одну свою пациентку за другой отправлять на кладбище.

– Думается, эта леди переживет всех своих внуков, – сказала директриса и дала Норе адрес.

– Мне надо ехать сегодня же вечером?

– Да. Так было бы лучше. У больной, правда, есть сиделка, но тоже преклонного возраста, а старуха с ней не ладит и предпочитает, чтобы за ней ухаживала молоденькая сестра. Поэтому родственники пациентки обратились в наш колледж. Если ты согласна, я пошлю им телеграмму.

Нора записала имя и адрес больной старушки, поинтересовалась оплатой и повесила трубку.

В своей комнате она подумала, что, к счастью, не вытряхнула вещи из чемодана. Ехать Нора решила тотчас же. Недавний горький опыт подсказывал ей, что лучше постараться приехать вовремя, не нарушая заведенный в доме порядок и вовремя поспевая к столу, чтобы не довольствоваться чашкой холодного чая.

«Хорошо, что туман рассеялся», – подумала она с радостью.

Когда Нора спустилась в зал с чемоданом в руке, Грейс Веймут не смогла сдержаться:

– Уже отправляешься? Кто – мужчина или женщина? О! Ты, я смотрю, выбираешь старушек. К чему бы это? – Она ухмыльнулась и насмешливо добавила: – В любом случае не теряйся, Дин.

Такими словами Грейс обычно напутствовала своих подруг, уезжавших дежурить у постели больных стариков, у которых за внимание и заботу обязательно надо было, по ее мнению, урвать хотя бы частичку наследства.

– Ты старухам не верь. Они всегда врут и прибедняются… Старики щедрее, – прибавила Грейс. Нора, не слушая ее, поспешила к выходу.

Выйдя из дверей пансионата, «малышка Дин» снова потащилась со своим чемоданом к станции метро. Ни с того ни с сего ей подумалось, что если вдруг она сама сейчас умрет и окажется «там, наверху», то, наверное, первым делом спросит у ангела, который ее встретит у ворот, где находится ближайшая станция метро.

– И ангел поймет, что профессия медицинской сестры, особенно если ты еще пока только сиделка, – очень нелегкая, – вслух сказала Нора.

Туман в самом деле рассеялся, и стал моросить дождик.

Нора Дин, накинув плащ, отправилась к своей второй пациентке.

Глава VI

В то самое время, когда Нора разговаривала в Лондоне по телефону с директрисой, юный джентльмен по имени Сэм бежал в пригороде Чарлбери по Аскью-стрит. Он остановился возле дома № 12 и нажал кнопку звонка: было уже почти два часа, а опаздывать он ни за что не хотел.

Прошло минуты две, никто не появлялся, и он снова позвонил. Никакого ответа. Тогда Сэм вплотную подошел к двери, прислушался и поднял голову, чтобы удостовериться, действительно ли никого нет дома или кто-то слишком долго разглядывает посетителя из окна.

Он увидел, что все окна на втором этаже плотно закрыты шторами, и пробормотал:

– Не умер ли там кто-нибудь? Может, уже вчера случилась беда? Не везет же мне!..

Он в третий раз нажал на звонок. Неудача только подогревала его упрямство: не может быть, нельзя же просто уйти отсюда и не взглянуть на эту самую Нору Дин, не рассказать ей о…

– Наверное, возятся с покойницей, – решил Сэм. – А я с места не сойду, пока мне не откроют и пока не узнаю, в чем там дело. Пока ее не увижу…

Сэм не имел обыкновения отступать перед препятствием и в бейсболе пробивал любую живую стенку из игроков. Стена дома, увы, непробиваема, но тогда, значит, надо ждать: дверь должна же открыться когда-нибудь.

Если в самом деле домашние заняты покойницей, придется запастись терпением, рассуждал Сэм, покусывая губы. Стал накрапывать дождик, и он укрылся под ветвями ели, росшей у входа. Но каждые пять минут вылезал из своего укрытия и с завидным упорством и тайной ненавистью нажимал на кнопку звонка, словно давил какое-то вредное насекомое.

После отъезда Норы на Ньюстеда обрушилась масса неотложных дел. Он не предполагал, что смерть жены доставит ему столько хлопот. Слава Богу, что уехала эта не в меру любопытная девчонка и что врач выдал наконец свидетельство о смерти. Эти неприятности уже позади, но осталось еще немало забот, связанных с похоронами и с вводом во владение имуществом.

Как только и с этим будет покончено, он тотчас отсюда уедет. И никто, конечно, не удивится, что муж покинул дом и городок, где скончалась его жена. Он скажет, что отправляется работать за границу, подобно многим англичанам после войны.

Здесь, где все его знают, ему не дадут спокойно жить. Прежде всего явится брат жены, Герберт Вэбстер, как только пронюхает о том, что случилось. Хорошо бы успеть скрыться от него. Герберт знал, что Альфред проигрывает на скачках крупные суммы из состояния жены, он с самого начала невзлюбил Альфреда, не доверял ему и восстанавливал против него Эдель. Под влиянием брата Эдель в последнее время тоже перестала доверять мужу. Когда Альфред Ньюстед предлагал ей вложить деньги в какое-нибудь дело или приобрести имущество, она всегда отвечала мягко, но непреклонно:

– Надо посоветоваться с Гербертом. Он знает, что делать с деньгами…

– А я, по-твоему, не знаю? – ворчал Ньюстед.

– Тебе не везет. Ни в делах, ни в игре. Герберт говорит, что некоторые люди рождаются неудачниками. Они – совсем не похожи на царя Мидаса, который каждую вещь мог превратить в золото…

С каждым днем Ньюстеду становилось все труднее управлять финансами жены, все чаще она отказывалась давать ему даже не слишком крупные суммы, когда ему позарез были нужны деньги. Эдель, конечно, рассказала Герберту о том, что Ньюстед фактически живет на ее средства, а брюзга Герберт всегда был против брака своей дорогой сестры с Альфредом Ньюстедом, которого считал лодырем и нахлебником. Но даже если это так, капризная Эдель тоже была не подарок…

Кроме Герберта, была еще одна особа, которая могла ему, Альфреду, отравить жизнь. Неподалеку от его дома в Чарлбери стоял дом мисс Гарриет Форбс, соседки, у которой он часто брал деньги в долг. Веселая и хитрая толстушка Гарриет никогда ему не отказывала и иногда даже помогала по хозяйству.

«Нет, надо бежать отсюда, – почти со страхом думал Ньюстед. – Эта ловкая мисс Гарриет Форбс за долги приберет к рукам и мой дом, и вещи, и наследство. А жениться еще раз – лучше в петлю. Эдель преподала мне хороший урок».

Когда миссис Ньюстед совсем слегла в постель, мисс Форбс стала проявлять особое внимание к соседям и не раз заходила в спальню к Эдель, угощая ее домашними пудингами. Эдель ей, однако, не симпатизировала и просила мужа не пускать соседку в дом.

Гарриет Форбс не обижалась и снова проникала в жилище Ньюстедов с яблочным пирогом или хрустящими вафлями.

– Вы – несчастный человек, – говорила она с добродушной улыбкой Альфреду. – Я не удивляюсь тому, что вы такой худой и бледный. С вашей сварливой нерасторопной женой вообще можно свихнуться или отдать Богу душу. Но я постараюсь научить вас жить…

Нет, Альфред Ньюстед решил как можно скорее убраться из Чарлбери. После похорон он тут же уедет, даже мебель не станет пока продавать. Позже можно будет распорядиться, чтобы диваны, столы и кровати перевезли на склад, если дом поспешат сдать в аренду. Сюда возвращаться нельзя.

Ньюстед с удовольствием расправил плечи. Еще два-три денечка надо потерпеть и быть начеку, а потом наступит спокойная и безмятежная жизнь.

Да, ему пришлось пережить трудные часы: неожиданное появление уже ненужной сиделки, сомнения врача… Слава Богу, неприятности позади. Но не все. Ему на память пришли слова из Евангелия, что-то вроде: «Надо перейти реку, только одну реку, и мы окажемся на земле обетованной».

Такой «рекой» для Альфреда Ньюстеда были похороны Эдель, но он надеялся преодолеть и эту трудность… если только не появится Герберт Вэбстер и не станет вставлять ему палки в колеса. Правда, у шурина не могло быть никаких улик против него, все обвинения будут основываться только на подозрениях, а одних подозрений недостаточно, чтобы суд лишил наследства и засадил человека в тюрьму.

Впрочем, даже если ты так же чист, как сам архангел Гавриил, неприятно оказываться под подозрением и оправдываться в суде на виду у публики: это очень подрывает престиж.

Ньюстеду вспомнились такие вошедшие в историю Англии лица, обвиненные в убийстве своих жен, как Гринвуд и Уоллес. Хотя их оправдали, они все равно потеряли общее уважение и авторитет. Англичане не склонны доверять мужьям, чьи довольно старые и мало привлекательные, но богатые жены вдруг ни с того ни с сего умирают во сне.

Альфред твердо решил, что похороны состоятся в четверг и что надо договориться об этом с похоронным бюро. Ему пришло на ум, что не мешало бы еще раз обыскать письменный стол Эдели… Кто знает, нет ли там бумаг, которые следует уничтожить. А в пятницу обязательно надо уехать. Остальные распоряжения можно послать по почте своему адвокату, доверенному лицу. Получить наследство и жить припеваючи за границей – об этом можно было только мечтать.

Альфред Ньюстед ждал ближайшую пятницу, как человек, который вот-вот взлетит от радости на седьмое небо.

Итак, со свидетельством о смерти он отправился утром во вторник в фирму погребальных услуг «Джевис-и-Джевис», находившуюся на улице Олт. Младший Джевис с привычной любезной улыбкой обещал тотчас направить в дом умершей сотрудника фирмы Хантера, чтобы составить список всего, что требуется для погребения.

Внимание и обходительность мистера Джевиса были так искренни и неподдельны, что Ньюстеду казалось, что хозяин фирмы готов преподнести и ему самому букет роскошных бумажных цветов и предложить бесплатно заказать для себя один из этих прелестных лакированных гробов.

Около одиннадцати утра Ньюстед уже вернулся домой. Открывая дверь, он услышал телефонный звонок. Это была Гарриет Форбс, которая сказала, что пять минут назад узнала о смерти Эдели.

– Сколько дел и забот свалилось на вашу голову, дорогой мистер Ньюстед. Хотя, с другой стороны, ваша жизнь станет теперь легче и беззаботнее. Для вас, пожалуй, это самый лучший выход из затруднительного положения. Не так ли?

– Видите ли, мисс Форбс… – Ньюстед не знал, что сказать.

– Я прекрасно все понимаю, мистер Ньюстед. Я хорошо знала вашу жену и даже не далее чем вчера навещала ее, хотя особой симпатии к ней не питала. Поблагодарите небо и займитесь делами. Мои деньги можете отдать мне немного позже. От чего она скончалась?

– От инфаркта, – ответил Ньюстед. – Доктор сказал, что от сердечных больных всегда можно ждать такие сюрпризы.

– Подробности меня не слишком интересуют, – небрежно заметила мисс Форбс. – Если хотите, я помогу вам…

– Нет, нет, – пробормотал Ньюстед. – Лучше потом, после похорон…

– Возможно, вы правы. Мне лучше не вмешиваться. Люди злы и подозрительны. Могут обвинить меня в корыстных намерениях или, того хуже, в смерти вашей супруги. – и Гарриет Форбс звонко расхохоталась.

– Извините, я сейчас очень занят, – сказал Ньюстед. – Мне надо разобраться в делах и посмотреть некоторые бумаги Эдели…

– А почему этим не займется ваш адвокат? Это его прямая обязанность. До скорого свидания, желаю удачи.

Ньюстеда охватило беспокойство. Не так-то легко отделаться от этой Гарриет Форбс. Хорошо еще, что сейчас удалось ее отвадить. Хотя, конечно, скоро она собственной персоной явится за деньгами.

Внезапно опять зазвонил телефон. Еще один сосед захотел выразить свое соболезнование. Альфреду Ньюстеду вспомнилась современная поговорка: «Телефон – самое гнусное человеческое изобретение». В данный момент он с этим полностью был согласен.

– Вам чем-нибудь помочь? – спрашивал сосед сладким голосом.

Ньюстед и не подозревал, что у этого здоровенного парня может быть такой медоточивый голос.

– Я сочувствую вашей беде, – продолжал сосед, – и подумал, что, может быть, вы захотите переночевать у нас? Бетси велела мне сказать, что вы нас нисколько не стесните. Она думает, что вам одному страшно ночевать в таком большом доме.

– Нет, нет. Спасибо за приглашение, мне совсем не страшно, – поспешил ответить вдовец и быстро повесил трубку.

Сосед Дженкинс – неплохой малый, но жена у него настоящая ехидна. Она вдалбливала Эдели, что хотя женщины не могут соперничать с мужчинами во многих областях, но управляют делами и ведут хозяйство гораздо лучше. (Ньюстед, понятно, горячо протестовал против такого мнения.) Бетси Дженкинс, конечно, хотела высказаться по поводу внезапной смерти Эдели. И так же как Гарриет, станет утверждать, что смерть для «бедняжки Эдели» стала спасением от мук.

Ньюстед после долгих раздумий все же решил позвонить Вэбстеру, чтобы сообщить о смерти Эдели, но, поколебавшись, отложил звонок до вечера.

Он поднялся на второй этаж и направился к письменному столу Эдели, когда внизу в дверь постучали. Еще один сосед пришел проявить свое сочувствие, пришлось и с ним поговорить. Затем надо было ответить на два телефонных звонка. Потом приходили почтальон с письмами и мальчишка, предлагавший наколоть дров. Альфред Ньюстед совсем разнервничался и обозлился: казалось, люди сговорились доконать его своим вниманием.

Ему не захотелось обедать в доме, где лежала покойница, и он пошел в кафе «Синица в руках», где выпил двойное виски и закусил бутербродом. Посетители поглядывали на него с жалостью, но, слава Богу, об Эдели никто не спрашивал.

Возвращаясь домой, Ньюстед покосился на окна в доме мисс Форбс и, заметив, как шевелятся занавески, ускорил шаги. Не дай Бог, она опять заговорит с ним.

Наконец Ньюстед добрался до своего дома. Но, увидав возле дверей высокого незнакомого юношу, который явно ждал его, остановился в некотором удивлении и даже в страхе. Он никогда раньше не видел Сэма и не мог понять, почему этот рыжеволосый долговязый юнец с таким нетерпением шагает вокруг елки, растущей у двери, и о чем хочет говорить с ним.

Может быть, доктор Ленгтон передумал и изменил диагноз?… Опять неприятности?… Нет, не может быть… Не должно быть, чтобы в последний момент все рухнуло! Неужто обвинят в убийстве и упекут в тюрьму?

Ньюстеда вдруг охватил ужас. Неужели он не преду-смотрел какую-то мелочь? Вспомнил, что еще не успел поговорить с Гербертом, и мысленно упрекнул себя за то, что не позвонил ему часом раньше. Но ни один человек на свете не может делать в одно и то же время тысячу разных дел и не допустить ни одной ошибки. Если бы такое случалось, не раскрывалось бы ни одно преступление, а все преступники были бы гениями.

Ньюстед медленно пошел по дорожке палисадника к дому и сказал, стараясь казаться спокойным:

– Ты кого-нибудь ждешь?

– Наверное, вас. Вы – хозяин этого дома? – спросил Сэм, подтянув джинсы.

– Я арендую дом… А тебе… тебе сказали, что я собираюсь уехать?

– Какое мне дело. Я домами не интересуюсь. Мне надо повидать одну девушку… такую маленькую. – и Сэм ребром ладони коснулся своей груди.

– Маленькую? – повторил с облегчением Ньюстед. Страх сменился холодным спокойствием.

– Да. Ее зовут Нора. Мы договорились, что я приду ровно в два.

– Вот как? – пробормотал Ньюстед, и в сердце снова шевельнулось беспокойство. – Я не знаю, где сейчас сиделка. Ей здесь нечего было делать, и она уехала.

– Вы не могли бы дать мне ее адрес?

– У меня нет ее адреса, – быстро ответил Ньюстед.

Он опасался, как бы маленькая сиделка не нарушила его планы, так как не знал ни о ее намерениях, ни о ее мнении по поводу всего случившегося; к тому же она видела, с какой неохотой доктор выдал свидетельство о смерти. На скачках, особенно на скачках с препятствиями, которые Ньюстед так любил, нельзя до преодоления последнего барьера узнать, какая лошадь принесет победу. В этот миг Ньюстед чувствовал себя жокеем и понимал, что еще не все барьеры взяты.

– У меня нет ее адреса, – повторил он. – И вообще, сейчас не самый подходящий момент беспокоить меня поисками своей подруги.

– Во-первых, она мне не подруга и вообще никто, – вспылил Сэм и зло взглянул в глаза Ньюстеду, с которым был одного роста. Затем тряхнул своей рыжей гривой и добавил тише: – Извините, конечно, но мне очень надо поговорить с мисс Норой.

– Сколько раз тебе говорить: я не знаю, где она живет, – устало сказал Ньюстед.

– А кто и по какому номеру телефона вызывал сиделку к больной? – допытывался парень.

Ньюстед вдруг вспомнил, что еще не позвонил директрисе колледжа и не сообщил, что сиделка ушла утром, что ее услуги он оплатит только за ночное время и в половинном размере…

– На эти вопросы вам ответит доктор, – сказал Ньюстед, пытаясь отделаться от Сэма, который стоял между ним и дверью как каменное изваяние.

– Спасибо. А где он, этот доктор? Как его зовут?

Ньюстеду снова стало не по себе. С какой стати какой-то чужой мальчишка сует свой нос в его дела? И без того хватает забот.

– Сиделка поехала к другому больному. Так она сказала перед уходом. Ей нужны деньги. А сюда она явилась вчера поздно вечером, к сожалению, слишком поздно, чтобы оказать помощь…

– Да, вечерок был малоприятный. – Сэм не двигался с места. – Мы с ней…

– Значит, это она из-за тебя опоздала?

– Как раз наоборот. Если бы я не проводил ее до вашей двери, она сломала бы себе шею в тумане.

Ньюстед втайне пожалел, что этого не случилось.

– Я пришел узнать, как она себя чувствует и как она выглядит, – с нарочитым пафосом заявил Сэм.

Ньюстед в недоумении взглянул на него:

– Еще раз повторяю: я очень устал и не знаю, куда отправилась эта девица.

В общем, он говорил правду, так как Нора собиралась устроиться к другому пациенту.

– Не беспокойся, она сама тебя разыщет, – прибавил вдовец, переходя на более дружелюбный тон и надеясь таким образом быстрее спровадить навязчивого мальчишку.

– Она не сможет это сделать, она меня не знает, – уныло сказал Сэм. – И не знает, где я живу.

Ньюстед снова вопросительно взглянул на него:

– Но ты же провожал ее до моего дома…

– Ну и что же, – сказал Сэм. – Провожал, потому что живу тут, рядом с вами, у приятельницы моей мамы, у мисс Форбс… Приехал на каникулы…

– Этого еще не хватало, – пробормотал Ньюстед и шагнул к двери, но Сэм тоже сделал шаг вправо и опять преградил ему путь, расправив плечи и сжав кулаки.

– Вы ничего не понимаете и понять не можете! – горячо, почти яростно заговорил Сэм. – Она здесь совсем чужая. И шла одна ночью, в тумане! Да еще в дом к такому пугалу, как вы! Я должен был помочь ей! Но я не успел сказать…

– Вот что, молодой бездельник. Скажи спасибо, что ты гость мисс Форбс. Иначе я вышвырнул бы тебя отсюда. И если бы я даже знал адрес этой девчонки, я не дал бы тебе его, – презрительно сказал мистер Ньюстед, подняв небритый подбородок. – Ты нарочно так долго таскал ее по улицам в тумане, и кто знает, куда бы еще затащил… Нечего ей водить дружбу с такими, как ты… – внезапно вспомнив о мисс Форбс, он резко сбавил тон, – …с такими странными парнями, которые пристают с вопросами, на которые нет ответа. В твои годы пора быть умнее и воспитаннее, уважаемый мистер…

– Паркер, – машинально ответил Сэм, вдруг остыв. – Сэмюель Паркер. Ладно. Вы все равно ничего не понимаете. С вами не договоришься, хотя ее адрес или телефон вы наверняка знаете. Я найду ее. Вам назло. Извините за беспокойство. – И Сэм быстро зашагал к тротуару, решив закончить разговор с этим подонком. Он наверняка ничего не заплатил Норе. Мисс Форбс сказала, что у него нет денег, хотя при этом загадочно улыбалась… «Жаль, что я не предупредил Нору, – вздохнул Сэм. – Ну, ладно…»

Альфред Ньюстед вошел в дом и минуту стоял в промозглой прихожей, размышляя: может, зря он препирался с этим мальчишкой? Человеку в его положении нельзя наживать врагов, особенно среди соседей. Пока не состоятся похороны, нельзя считать себя в полной безопасности. Скорее бы уехать отсюда туда, где его никто не знает и где можно забыть о прошлом.

В любом случае Ньюстеду очень хотелось, чтобы Сэм Паркер не нашел Нору Дин. Доктор Ленгтон, конечно, может и не ответить на его расспросы, но этот настырный парень едва ли прекратит поиски.

Глава VII

У Альфреда Ньюстеда заметно испортилось настроение. Некоторым людям, думалось ему, почему-то страшно не везет в жизни, на каждом шагу какая-нибудь загвоздка. В последние сутки пришлось пережить столько волнений и неприятностей, что незначительная стычка с Сэмом уже представлялась Ньюстеду предвестником новых опасностей и даже провала всей затеи.

Слегка покачиваясь после двойного виски с бутербродом, заменившим обед, он направился в комнату, где лежала Эдель. Там должны были быть документы, которые он хотел найти. Эдель любила хранить письма и всякие бумаги. Она собирала и берегла их, как заядлый коллекционер, всегда записывала, на что потрачен каждый пенс и выплачен ли самый ничтожный долг.

Альфред Ньюстед остановился на лестнице и закурил сигарету; ему очень хотелось среди ее бумаг найти хотя бы несколько записок от Герберта Вэбстера. Он был уверен, что брат и сестра в последние месяцы активно переписывались и что все его попытки изолировать Эдель, оградить от вредного влияния брата не увенчались успехом.

С другой стороны, ему надо было знать содержание писем на тот случай, если Герберт захочет предъявить ему какие-нибудь претензии. Нужно быть начеку.

И он, не без чувства суеверной боязни, перешагнул порог комнаты, где находилась Эдель, хотя пытался подбодрить себя мыслью о том, что мертвец не причиняет вреда, точнее сказать – мертвое окоченевшее тело. Он никак не мог привыкнуть к мысли, что она уже никогда больше не будет вести по телефону долгие секретные переговоры с Гербертом, к которому всегда относилась с нежностью.

После бесед с Эделью Герберт обычно упрекал Альфреда в каком-нибудь проступке, в трате денег. Конечно, это брат внушил сестре мысль, что Гарриет Форбс заинтересована в ее болезни и, может быть, даже в смерти, чтобы вместе с Альфредом завладеть ее богатством. Главным намерением Герберта было, конечно, желание окончательно рассорить Эдель с мужем, чтобы иметь полную возможность распоряжаться ее деньгами. Альфред был в этом уверен, но ему хотелось получить письменные доказательства. Здесь же, в этой комнате, происходили ссоры между Альфредом Ньюстедом и Гербертом Вэбстером.

– Наша жизнь с Эделью превратилась в ад только из-за твоего вмешательства! – кричал Ньюстед. – С самого начала ты стал моим врагом!

– Я этого не отрицаю, но без причины врагами не становятся, – отвечал Вэбстер. – Мне хорошо известно, что тебя интересует не моя сестра, а ее состояние. Всеми правдами, неправдами ты хочешь им завладеть.

– Так же, как и ты, – отрезал Ньюстед. – Из-за тебя Эдель перестала мне доверять. Ты настраиваешь ее против меня.

– Я желаю счастья своей сестре, – угрюмо заявил Герберт Вэбстер.

– Ты желаешь забрать в руки ее двенадцать тысяч фунтов стерлингов, – вопил Ньюстед. – Ты – холостяк и не признаешь, что брак – это своего рода коммерческая фирма, в которой оба супруга имеют равное право распоряжаться капиталом.

– Ишь чего захотел! Каждый основатель коммерческой фирмы вносит свою долю капитала, – возразил Вэбстер. – Я сейчас нашел нового партнера и должен сделать немалый взнос в фонд общего предприятия. А в вашем семействе Эдель одна внесла деньги, она умножает средства с моей помощью, а ты только тратишь их впустую. Я допускаю, что жена может помочь мужу, выручить, если ему не везет в делах, но я не позволю ей спасать тебя, если тебе не везет на скачках!

Лицо Герберта выражало презрение и возмущение, он скрывал ненависть, которую испытывал к своему зятю. Ньюстед был уверен, что от него можно ожидать самого худшего: «Он постарается засадить меня в тюрьму, обвинить в убийстве…»

Ньюстед вдруг опять вспомнил, что до сих пор не сообщил Вэбстеру о смерти Эдели, и поспешил вниз по лестнице. Вошел в столовую и набрал лондонский номер телефона Герберта Вэбстера.

Трубку подняла прислуга и сообщила, что мистер Вэбстер уехал.

– Когда, по-вашему, он может вернуться?

– Не думаю, что он будет сегодня. А кто говорит?

– Его зять Ньюстед. Я должен передать ему кое-что о его сестре.

– Надеюсь, ей не стало хуже? – любезно осведомилась служанка.

– Ничего утешительного сказать не могу. Вы уверены, что он не вернется к ночи?

– Он уехал из Лондона, – объяснила женщина.

– Странно, что он не поставил меня об этом в известность.

– До сегодняшнего утра мистер Вэбстер как будто не собирался уезжать. Он только недавно позвонил мне, что его планы изменились.

– И не объяснил почему?

– Нет, он мне больше ничего не докладывал, – с некоторым нетерпением ответил женский голос.

Ньюстед подумал, что прислуга холостяков разговаривает так же дерзко и вызывающе, как хозяйки некоторых гостиниц.

– Значит, вы не знаете, когда он вернется? – продолжал настаивать Ньюстед. – Я все-таки думаю, что он вам сказал об этом.

– Обычно он сам не знает, когда возвратится из деловой поездки. Пока его нет, я живу у себя дома. Когда он возвращается, тут же меня извещает.

– Хорошо. Я позвоню в контору. Вероятно, там знают, где его отыскать.

В конторе Ньюстеду важным голосом ответила секретарша Вэбстера:

– Мистер Вэбстер отсутствует. Если вам угодно, можете сообщить мне о своем деле. Я постараюсь вам помочь.

– Я – не по делу, а по личному вопросу, – коротко ответил Ньюстед. – Говорит зять мистера Вэбстера, мне надо срочно с ним связаться. Вы не могли бы сказать мне, где его найти?

– Я не в состоянии ответить на ваш вопрос, – еще более церемонно отвечала секретарша. – Мы надеялись, что он вернется сегодня вечером, но он позвонил и предупредил, что его планы изменились и что надо аннулировать заказ на номер в отеле для деловой встречи.

– В каком отеле?

– В «Уолверхемптоне».

– И вы аннулировали заказ?

– Конечно.

– Однако, – продолжал Ньюстед, стараясь говорить любезно, – мистер Вэбстер, может быть, еще что-нибудь сказал? Не уточнил ли, вернется он сегодня к ночи или нет?

– Он торопился и сообщил мне только то, что я вам сказала: вечером не вернется и номер в отеле ему не нужен.

– Где же, черт побери, его разыскивать? – взорвался Ньюстед.

– Позвоните к нему домой, – посоветовала секретарша.

– Я уже звонил. Там тоже ничего не знают.

– Может быть, его пригласили в министерство?

– Как это министерство называется? Я всегда забываю…

– Лесной промышленности… – с удивлением ответила секретарша, не понимая, как можно забыть название такого важного учреждения.

– Постараюсь узнать там, – сказал Ньюстед. – Но неужели у вас в конторе никто не может мне помочь? У моего шурина, кажется, есть партнер. Так ведь?

– Нет, с тех пор как мистер Смит умер, делового партнера у него пока нет. Здесь находится его помощник, мистер Энсли, но ему тоже неизвестно, где мистер Вэбстер.

– Тогда нечего терять время на болтовню, – яростно проговорил Ньюстед.

Повесив трубку, он еще некоторое время стоял возле аппарата и размышлял:

«Почему Герберт никого не уведомил о месте своего пребывания? Хотя это на него очень похоже, однако не думаю, что внезапное изменение его планов вызвано только адвокатскими делами. Почему и куда он вдруг исчез?»

Ньюстед поднялся на второй этаж и подошел к двери в комнату Эдель. Теперь надо ждать прихода некоего Хантера из похоронного бюро «Джевис-и-Джевис», чтобы распорядиться относительно погребения. Он вошел в комнату и огляделся.

Наверное, здесь найдется немало подтверждений того, что Герберт хочет упрятать своего зятя в тюрьму и с завидным терпением выслеживает и поджидает в засаде свою жертву, как удав кролика. С этими невеселыми мыслями Ньюстед осмотрел шкаф и стал рыться в ящиках письменного стола. В глубине одного из них он обнаружил шприц и дозу морфия. «Когда два года назад Эдель предприняла попытку самоубийства, она наверняка кололась морфием, – подумал Ньюстед. – Не исключено, что доктор Ленгтон это знал, хотя и молчал. Этому док-тору тоже не очень-то можно доверять…»

Он положил шприц в карман, чтобы выбросить, но передумал и решил, что эта штука может еще пригодиться.

Громкий звонок у входной двери заставил его вздрогнуть. Кто это может быть? Герберт? Он попытался взять себя в руки и казаться спокойным. Волнение может все испортить и навлечь лишние подозрения. Тем более что волноваться не о чем: свидетельство о смерти у него в кармане. Снова задребезжал звонок, и Ньюстед пошел открывать, злобно ворча:

– А еще говорят, что дом англичанина его крепость… Чушь!

По крайней мере в последние три дня он не мог укрыться в своем доме от людей.

На пороге стоял мистер Хантер, кривя губы в скорбной улыбке. Он был в черном пальто, в черном кашне и в черной шляпе, как и положено служащему похоронного бюро.

«Вырядился в августе, как в ноябре… Он больше похож на вдовца, чем я сам, – усмехнулся Ньюстед. – Со-всем про него забыл…»

– Извините, я, наверное, не вовремя… – тихо сказал мистер Хантер и уставился на пестрый ковер в прихожей, словно удивляясь, почему ковер не черный. Затем, с великой осторожностью, почти на цыпочках, он пробрался в комнату покойной. Там он стал задавать Ньюстеду обычные вопросы:

– Вы желаете ее отпевать?

– Никаких песнопений, – ответил вдовец. – Моя жена не соблюдала церковные обряды. Я хочу, чтобы все было обставлено очень скромно. Достаточно поминальной мессы в кладбищенской часовне. Я уверен, что она была бы довольна.

– Вы желаете кремировать труп? – продолжал Хантер. – Сейчас многие так делают.

Ньюстед тоже предпочел бы кремирование, но для этого нужна была еще одна справка от врача, а это грозило новыми осложнениями и задержкой погребения.

– Моя супруга отрицательно относилась к крематорию, – объяснил он. – Нет, устройте самые обычные похороны. Не надо никаких роскошных памятников. Солидный камень с ее именем и датой смерти. Вот и все.

Хантер отнес Ньюстеда к разряду типичных английских мужей, но несколько более прямолинейных, чем большинство из них.

– На какой день можно назначить похороны? – спросил Ньюстед.

– Я полагаю, к пятнице мы управимся, – сказал мистер Хантер.

– Нет, исключено. Самое позднее – в четверг днем.

– Право же, мистер Ньюстед… – замялся похоронных дел мастер, поглаживая свои черные усы. – Вы немного торопитесь! – В его голосе звучал легкий упрек, поскольку грех спешить в таком важном деле, как погребение.

– Значит, вас не устраивает день, который я назначаю?

– Нет, нет… Мы всегда стараемся угодить клиентам. Я посоветуюсь с хозяевами бюро…

– Если ваше бюро не в состоянии выполнить мое условие, – прервал Хантера Ньюстед, – я обращусь к другой фирме.

Ему было трудно скрыть свою нервозность. Каждый лишний час в этом проклятом доме казался ему кошмаром. Он может находиться тут, рядом с мертвой Эделью, в лучшем случае до четверга. Утром в пятницу навсегда покинет это место, уедет хоть на край света.

«Хорошо бы местные власти пока не интересовались пустующим домом. После войны так много бездомных… Но лучше, если бы подольше не замечали мое отсутствие…» – думал Ньюстед.

А сейчас надо торопиться. Скорее бы разделаться с похоронами. В пятницу начнется новая жизнь. В остающиеся до отъезда часы следует привести в порядок счета и документы, купить небольшой хороший автомобиль: наконец сбудется давняя мечта…

Ньюстед грустно вздохнул и снова погрузился в размышления. Уже давно стоит пустым его большой гараж. Но теперь с бензином стало полегче. Герберту даже в войну удавалось доставать горючее, так как его контора связана с министерством лесной промышленности.

Ньюстед очнулся и вдруг заметил, что рядом с ним стоит Хантер и тихо ждет, когда своенравный клиент обратит на него внимание.

– Я постараюсь сделать так, как вы хотите, – проговорил черный мистер Хантер, увидев, что Ньюстед снова смотрит на него. – Я попытаюсь устроить похороны в четверг. У нас очень много работы… Времена такие тяжелые…

Ньюстед пробормотал в свое оправдание, что он очень подавлен горем. Мистер Хантер посоветовал ему выпить крепкого чайку. Ньюстед сделал вид, что не понял намек, и не пригласил его разделить с ним ужин. Служащему бюро не оставалось ничего иного, как удалиться. И он, не поворачиваясь, попятился к двери, словно находился в присутствии королевской особы. Ньюстед же подумал, что такой странный способ покидать комнату – к двери, – возможно, вызван уважением к усопшей. Но тут же ход его мыслей изменился. «А может, этот человек боится, что я воткну ему нож в спину?» – усмехнулся он.

После ухода Хантера Ньюстед еще долго копался в столе Эдели, не нашел ничего интересного и решил заняться своими шкафами. Надо разобрать свою одежду перед отъездом. Он чувствовал себя усталым и разбитым, но хотел только одного: полностью покончить с прошлым и начать новую жизнь. Свои костюмы, кроме двух-трех самых дорогих, он подарит благотворительной организации, которая раздаст их одиноким старикам и другим бедным людям. Роясь в одежде, он наткнулся на отрез красивой клетчатой шерсти, уже битый молью. Ему вспомнилось, что бывали уютные зимние вечера, когда они вместе с Эделью сидели перед пылающим камином и выбирали по каталогу материю для летних костюмов.

– Да, я не представлял себе тогда, какая жизнь меня ждет, – вздохнул Ньюстед.

В первые годы после женитьбы он и подумать не мог, что когда-нибудь останется один в пустом доме и будет вспоминать свою неудачную семейную жизнь и собираться… куда? Он этого еще не знал. В какой-то миг с горечью позавидовал Эдели: ей-то уже не о чем беспокоиться. Но, подумав об оставшихся от нее деньгах, повеселел и взглянул на свои золотые наручные часы: как медленно идет время. Часы снова вернули его к воспоминаниям, – это был подарок Эдели к первой годовщине их свадьбы.

Покончив с одеждой, Ньюстед пошел в свой кабинет, чтобы сжечь старые письма.

Наступил вечер. Собираясь лечь спать, он отключил в девять часов телефон и запер на задвижку входную дверь.

Перспектива провести еще одну ночь наедине с покойницей в этом мрачном жилище отгоняла сон и даже пугала. Он сел в кресло и сидел, невольно прислушиваясь к мертвой тишине. Не переставая твердил себе, что покойники не ходят и не говорят, но тем не менее раза два вставал, чтобы бросить взгляд на лестницу, ведущую к комнате Эдели. Нервы были напряжены до предела, сердце сдавливало тяжелое предчувствие…

Медленно и тяжело прошла среда. Наконец наступил четверг. После полудня состоялись похороны. Погода была теплая, народу пришло мало, священнослужитель простуженным голосом прочитал молитву, – и все закончилось благополучно.

Вечером в четверг Ньюстед все для себя решил. Утром в пятницу он пошел в банк и взял тысячу фунтов мелкими купюрами. Этого хватит надолго…

Когда он возвращался из банка, навстречу ему попалась мисс Форбс. Чтобы не вызывать подозрений, он остановился поговорить с ней.

– Дорогой мистер Ньюстед, у меня сильно разболелась голова, и я не смогла пойти на кладбище, – сказала мисс Форбс. – Примите мои соболезнования. Я наблюдала за катафалком из окна…

Он кивнул и пробурчал:

– Я не в обиде, мисс Форбс.

– Теперь вы отправитесь отдыхать?

– Да. На короткое время.

– Не забудьте вернуться, – многозначительно сказала Гарриет Форбс.

– Нет, нет. Ровно через месяц я вернусь, вступлю в наследство и с благодарностью отдам долг…

Никогда он не вернется в это злосчастное место, это он твердо решил.

– Вы выглядите очень усталым, вам пора расслабиться, – продолжала словоохотливая соседка.

– Не все дела еще закончены, – отвечал Ньюстед. – Я получил телеграмму от брата жены. Он сейчас приедет ко мне, в десять.

– Вам не кажется, что он навещает вас с некоторым запозданием? Ведь похороны уже состоялись. Видно, не очень-то любящий брат, – заметила мисс Форбс.

– Наверное, он был в отъезде, – сказал Ньюстед.

– Но тогда зачем ему приезжать к вам теперь? Я что-то не замечала, чтобы вы были очень дружны… – продолжала любопытная мисс Форбс.

– Не знаю… Наверное, будет упрекать меня, что я позволил Эдели умереть от сердечного приступа.

– Да, да, бывают такие люди, – заметила мисс Форбс. – А как вам понравился мой милый Сэм? Он, правда, не очень воспитанный мальчик…

Однако мистер Ньюстед откланялся – ему было некогда продолжать никчемный разговор.

Глава VIII

Новой пациенткой Норы Дин стала властная старуха с визгливым голосом, недавно вернувшаяся из больницы. За ней ухаживала опытная сиделка миссис Турнер, которая радостно встретила Нору, сказав:

– Наконец-то я могу уехать. От этой старой сороки можно с ума сойти.

Миссис Турнер была крепкой сорокалетней женщиной с румяными щеками и пышной прической. Пациент-ка, миссис Трентхем, в свою очередь, ее недолюбливала и называла «командиром десантного батальона».

Старой миссис Трентхем было за семьдесят. Жидкие белые волосы, острый длинный нос и морщинистые щеки вовсе не молодили ее, но живостью характера она могла заткнуть за пояс двадцатилетнюю. Старуха встретила Нору словами:

– Слава Богу, что эта Турнер, этот солдафон в юбке отсюда выкатится! Ну и аппетит у этой дылды! И она еще утверждает, что все болезни – от нервов! Я уверена, что от обжорства!

Нора знала, что миссис Трентхем перенесла тяжелую болезнь. Но ее дух явно не был сломлен. Будь она помоложе и покрепче здоровьем, вполне могла бы возглавить какое-нибудь благотворительное учреждение в лондонском Ист-Энде. Теперь же она только постоянно жаловалась на то, что жизнь стала слишком спокойной, благополучной и потому неинтересной. Куда делись опасности, рискованные авантюры, захватывающие дух преступления? Даже война не произвела на миссис Трентхем сильного впечатления.

– Ну и что? – говорила она опешившей от удивления Норе. – Без войны жить стало очень скучно. Сводки боевых действий на фронтах больше не публикуют, врагов не убивают, и дни тянутся ужасно монотонно. Вот бомбежки Лондона я всегда буду вспоминать с волнением: утром встаешь и не знаешь, доживешь ли до вечера!

Старуха любила вспоминать страшные истории и криминальные происшествия из времен своей молодости, случавшиеся в темных закоулках, где полисменам приходилось дежурить по двое, да и то они не были застрахованы от удара ножом, если вмешивались в драку на Ратк-лиф-хайвей.

– От страха и волнения мороз по коже подирал, когда идешь, бывало, на пристань, где швартовались корабли, приходившие из Индии, – говорила она. – В китайском квартале тоже было по-настоящему страшно. Теперь-то все восточные люди одеваются по-европейски, и хотя названия их лавок и магазинов остались китайскими, объявления уже пишутся по-английски: «Чашка чаю за два пенса» или: «Здесь продаются ананасы». А теперешние газеты только и знают, что учат морали, ратуют за новый экономический порядок и публикуют рекламные объявления, – презрительно поджимая губы, продолжала миссис Трентхем.

– Но это лучше, чем публиковать трагические известия с фронтов, – тихо возражала Нора.

– Не знаю, лучше ли. Когда я была молодой, печатали увлекательные криминальные сообщения… Например, про Джека-потрошителя, который прославился в Первую мировую войну. Он голыми руками задушил по очереди шесть своих жен. Такие сенсационные происшествия, – рассказывала с жаром миссис Трентхем, – отвлекали людей от ужасов войны. А ужасов в 1915 году хватало! Но я убеждена, что хотя преступник и опасен для своей жертвы, он своими действиями приковывает внимание тысяч людей и на какое-то время отвлекает их от убийств на полях сражений, заставляет забывать о кошмарных военных поражениях. А у англичан было много потерь и поражений в 1915 году…

Старуха помолчала минуты две и продолжала:

– Мистер Холл, защитник Джека-потрошителя, очень старался, но проиграл дело. И не потому, что был плохой адвокат, а потому, что Джек был действительно страшный человек. Он был смел, коварен и очень красив. Теперь нет преступников такого высокого класса. А если бы и нашелся, власти скрыли бы от публики его преступления, как будто мы малые дети, не знающие жизни. Думаю, что это неправильно – лишать таких старых людей, как я, потрясающе интересных историй.

Миссис Трентхем спала гораздо меньше, чем можно было ожидать от женщины ее возраста, а когда ей надоедало разговаривать, она просила, чтобы сиделка читала ей вслух. Нора старалась выискивать в газетах сенсационные заметки, которые могли бы вызвать у пациентки интерес. Старуха особенно любила уголовную хронику, которую публиковал в газете «Дейли пост» ее племянник, молодой репортер Роджер Трентхем.

Миссис Трентхем обычно говорила, что ее племянник обожает «свою тетю Мэри», но что обожал бы ее еще больше, если бы она оказалась героиней или жертвой какой-нибудь невероятной криминальной истории и даже лишилась бы собственной головы.

– Я очень ценю своего племянника за то, что успех в работе ему дороже всех родственных чувств, – гордо заявляла старая дама. – Ах, как бы мне хотелось помочь ему раскрыть какое-нибудь ужасное преступление… но чтобы при этом моя голова осталась бы на своем месте. Я верю, что он может поймать любого преступника. Роджер говорит, – с довольным видом добавляла миссис Трентхем, – что он посвящал бы мне ежедневно целых две колонки в своей газете, если бы я была замешана в какой-нибудь криминальной истории.

– Вы, наверное, любите слушать страшные рассказы своего племянника, – сказала, улыбнувшись, Нора.

– Да. Особенно когда он сам участвует в расследовании злодеяний. Как жаль, что в нынешнее время не случается ничего интересного. Убивают друг друга грубо и примитивно, в драках и пьяных ссорах. Абсолютно ничего оригинального. Газеты печатают, можно сказать, убий-ственную чепуху.

Каждое утро Нора просматривала множество газет, стараясь отыскать уголовную сенсацию по вкусу старухи, которая с презрением отворачивалась от сообщений о том, что мясник зарубил свою тещу или что страдалица-жена отравила своего мужа стрихнином.

– Многие люди ненавидят убийства, я тоже осуждаю преступников, – говорила миссис Трентхем. – Дело, понятно, не в самом убийстве, а в его загадке и разгадке… Для этого нужны ум и чутье.

Подходила к концу вторая неделя пребывания Норы в доме миссис Трентхем, где она выполняла роль не только медсестры, но и постоянной чтицы газет. Однажды утром в газете «Дейли пост» ей попался на глаза заголовок, набранный крупным шрифтом: «Труп в котловане».

– Кажется, нашлось любопытное сообщение, – сказала Нора.

– Едва ли, – брезгливо отозвалась миссис Трентхем. – Наверняка там раскопали дохлого кролика или мумию доисторической обезьяны. Ну, ладно. Не будем гадать. Прочитай мне. Может быть, речь идет о злодейском убийстве.

Нора принялась читать вслух:

– «Труп мужчины по имени Альфред Ньюстед…» Альфред Ньюстед… – повторила она с удивлением знакомую фамилию.

– Ты что замолкла? Читай дальше, – недовольно сказала старуха.

– Да, да, сейчас.

«Труп мужчины по имени Альфред Ньюстед был обнаружен детьми на дне котлована в местечке „Гиблый пустырь“ близ Чарлбери. Тело находилось там не менее недели, было полузасыпано землей и камнями и почти разложилось в сырой почве. Ссадины и раны, обнаруженные на теле, видимо, получены при падении в эту глубокую яму. Опознать труп позволила фирменная этикетка портного на пиджаке. Кроме того, на запястье мертвеца были золотые часы, на корпусе которых выгравировано: „Альфреду с любовью от Эдели“.

„Гиблый пустырь“, как говорит само название, представлял собой заброшенную площадку, некогда предназначавшуюся для строительства нового авиационного завода. После начальных строительных работ, потребовавших огромных затрат, завод решили не возводить, так как почва оказалась болотистой и непригодной для мощного фундамента. Однако на подготовленной площадке осталось шесть вырытых котлованов. Впоследствии земельный участок был передан местному муниципалитету.

Труп случайно обнаружили дети, которые обычно лазят в такие котлованы. Дети увидели ногу, торчащую из земли. Полиция подняла наверх тело, которое могло пролежать там многие месяцы, поскольку никто не заглядывает в это заброшенное место. Полиция считает, что речь может идти о самоубийстве».

– Полиция, как всегда, говорит глупости! – в волнении воскликнула старуха Трентхем. – Неужели не могли додуматься до чего-нибудь более умного? Неужто они и вправду верят, что человек, который хочет с собой покончить, будет прыгать в яму и зарываться в землю, чтобы его не заметили?… Вот что, моя дорогая, я не удивлюсь, если этот замечательный материал дал в газету мой Роджер. Надо ему позвонить, обязательно надо позвонить!

Миссис Трентхем азартно потирала руки в предвкушении разговора с племянником. Нора, напротив, по-бледнела и притихла. Старуха, взглянув на нее, заметила:

– Что с тобой, малышка? Надеюсь, ты не испугалась? Мы столько времени искали загадочное убийство, а когда оно нашлось, ты чуть ли не падаешь в обморок от страха.

– Правда, очень страшная картина, – пробормотала Нора.

– Ничего подобного. Все люди так или иначе умирают, а этот тип к тому же мог быть отвратительным человеком. Я заметила, что большинство убитых обычно бывают не очень хорошими людьми. Конечно, за исключением государственных деятелей, которых убивают, как правило, их политические противники. А в общем, только тогда, когда человек умрет, можно понять, хорош он или плох. Так говорила моя бабушка, когда слышала комплименты в свой адрес. Да. В газете больше ничего нет об этом убийстве?

– Ничего.

– Убеждена, что побудительная причина – деньги или ревность, – сказала миссис Трентхем. – Знакомый детектив из Скотленд-Ярда сказал мне по секрету, что из-за этого совершаются девяносто девять процентов всех убийств. Если и в самом деле Роджер собирает информацию именно об этом преступлении, я непременно расспрошу его обо всех деталях. Ах, как интересно! Сейчас позвоню ему и разузнаю!

Нора сидела на стуле едва дыша и тихонько теребила газету. Как могло такое случиться? У нее холодели руки от боязни, что ее могут впутать в это дело. Ей ни о чем не хотелось сообщать полиции, которая, опознав труп, конечно, станет искать убийцу.

«Может быть, все-таки надо, – подумала она, – сообщить о своем посещении Герберта Вэбстера и о том, что сказала ему о смерти его сестры. Больше ни о чем. До всего остального пусть, если надо, доискиваются сами сыщики. На то они и сыщики».

Миссис Трентхем, любившая подкрепить слова делами, попыталась связаться по телефону с Роджером, но не застала его дома.

– Он, наверное, собирает материал на месте преступления, – сказала она. – И обязательно разыщет важную улику. Я слышала, что даже самые ловкие преступники всегда что-нибудь да упустят из виду или не предусмотрят. И сами наводят полицию на свой след. Ах, малышка, меня ужасно заинтриговало это дело. Просто не терпится узнать дальнейшие подробности…

Нору тоже разбирало любопытство, но к любопытству примешивалась сильная тревога. Ей казалось, что этот день никогда не кончится. С приходом ночи она забилась в свою комнатку и стала размышлять обо всем том, о чем так хотелось забыть.

Она вспомнила, что Вэбстер сказал ей, что хочет пойти к своему зятю, а затем, если сочтет нужным, заявить в полицию о подозрительной смерти сестры. Но позже он позвонил и настоятельно просил, почти приказывал Норе хранить молчание, поскольку нет никаких оснований кого-то в чем-то обвинять. Сейчас девушку вдруг сильно встревожила мысль о том, почему Вэбстер уговаривал ее молчать.

– Не нравится мне все это… – пробормотала она, мельком взглянув на себя в зеркало.

То, что Нора увидела в зеркале, ей тоже не понравилось: лицо бледное, глаза испуганные. Неудивительно, что наблюдательная миссис Трентхем заметила волнение сиделки и почуяла своим длинным носом неладное.

«Если только она узнает, что я была в доме Ньюстеда, то разболтает всему свету, – думала Нора. – Но почему я должна чего-то бояться? Наверняка в утренних газетах появится сообщение о том, что мистер Вэбстер явился в полицию и заявил о своей непричастности к убийству. Он – адвокат, он понимает, что с полицией нельзя шутить, когда ищут убийцу».

Нора потерла руками щеки и стала себя успокаивать:

– Ничего страшного нет и не будет…

На следующее утро миссис Трентхем с нетерпением ждала свежие газеты.

– Быстро, быстро приготовь мне мою микстуру, – торопила она Нору. – И зачем только я ее пью? Врач прописал эту гадость, чтобы денег побольше сорвать. Я-то знаю, что это вовсе не «чудесный бальзам», а просто подкрашенная содовая вода. Меня не проведешь. Ладно. Что там в газетах?

Нора полистала газеты и на первой полосе «Дейли пост» увидела колонку, посвященную преступлению на «Гиблом пустыре».

Единственной новостью было интервью, взятое репортером Роджером Трентхемом у мисс Гарриет Форбс, которая, кажется, одной из последних видела мистера Ньюстеда живым.

«Я встретила мистера Ньюстеда, – сообщила она журналисту, – в пятницу утром, когда шла домой из магазина. Помнится, накануне он похоронил жену, и потому я не удивилась, увидев его таким мрачным и подавленным. Он сказал, что на месяц поедет отдыхать куда-то далеко, но я уверена, что уезжать из Чарлбери насовсем он не собирался. Он мне также сказал, что идет из банка и спешит домой, так как ждет ровно в десять своего шурина Герберта Вэбстера.

Без сомнения (замечает репортер Роджер Трентхем), свидетельство мисс Форбс является чрезвычайно важным. Но до настоящего времени полиции не удалось встретиться с мистером Вэбстером, известным адвокатом и служащим министерства лесной промышленности.

Одна из официальных версий состоит в том, что мистер Ньюстед убит бандитом, который знал, что после похорон жены убитый взял из банка большую сумму денег. Кассир, мистер Дэви, показал, что Ньюстед взял тысячу фунтов наличными, сказав, что предполагает на месяц уехать за границу.

Полиция разыскивает скромно одетого человека, который вышел из банка вместе с Ньюстедом и пошел вслед за ним».

– Деточка, – важно заявила миссис Трентхем, – полиция опять ничего не хочет делать. Проще простого взять на подозрение бедно одетого человека, который по улице «пошел вслед за жертвой». Лично я подозреваю соседку, которая дала интервью моему Роджеру.

– Но если ей были нужны его деньги, зачем же надо было его убивать? – спросила Нора, недоуменно взглянув на старуху.

– Видишь ли, дружочек, хотя ты еще очень молода, ты не глупа, – сказала старуха, ткнув сухим пальцем в плечо Норы. – Но многого ты еще не понимаешь. Жизнь сложна. По какой-либо причине этот Ньюстед намеревался сбежать от этой женщины… Возможно, она что-то заподозрила, узнав, что он идет из банка, хотя и говорил ей, что уезжает только на месяц…

– Но если вы думаете, что его прикончила эта мисс Форбс, каким образом он очутился на «Гиблом пустыре»?

– Заброшенные стройки часто превращаются в свалки. Доставить туда лишний мешок с мусором не так уж сложно…

Нора подумала, что, конечно, всякое бывает, а Герберт Вэбстер обязательно явится в полицию, чтобы подтвердить свою невиновность. Ведь он – юрист и хорошо понимает, что с полицией шутки плохи, если известно, что он собирался посетить Ньюстеда.

– И вообще, – говорила себе Нора, – почему я должна волноваться? Но все-таки пойду выпью какое-нибудь успокаивающее лекарство…

Большинство знакомых старухи Трентхем тоже были готовы обвинить в убийстве мисс Форбс. Всем уже было известно, что Вэбстер намеревался приехать в Чарлбери навестить своего родственника, но никто не знал, приезжал он или нет.

– Может быть, мистер Вэбстер ничего не знает о случившемся, – рассуждала Нора, но сама себе не верила, потому что если полиция захочет кого-нибудь найти, то обязательно найдет, а кроме того, о происшествии можно услышать по радио, от знакомых или от клиентов. Нет, мистер Вэбстер, конечно, должен знать и об убийстве Ньюстеда, и о том, что ему надо явиться в полицию.

Журналисты тоже так считали, и в газете «Дейли пост» было напечатано крупными буквами на первой полосе: «Где Герберт Вэбстер? Он исчез или скрывается? Его родственник найден мертвым на „Гиблом пустыре“». Были помещены и фотографии их обоих.

Репортер Роджер Трентхем очень походил на свою тетушку и внешне – щуплый, остроносый, – и характером: любопытный, дотошный, упрямый. Он был совсем молодым газетчиком, но уже знал, как и чем привлечь интерес читателей. Например, до того как сообщить в своей заметке об убийстве знаменитой чемпионки по плаванию, он поместил снимок ее обезглавленного трупа, а под снимком дал подпись: «Так могли бы выглядеть и вы». В конце же своего материала он поместил – для контраста – снимки красивых девушек, у которых взял интервью по поводу этого зверского убийства.

– Мой племянник – гениальный журналист, – говорила старая миссис Трентхем, завороженная его детективными россказнями и брызжущими кровью историями. – Он придумал правильный заголовок. Преступник – кто-то из них двоих. А возможно, они оба. Тогда понятно, почему не является в полицию этот Вэбстер. Впрочем, нет, не так. Он скорее всего жив и где-нибудь прячется. Представь себе, Нора, как в темную туманную ночь ты спокойно возвращаешься домой, а на тебя вдруг из-за угла набрасывается здоровенный мужчина с мордой страшной и клыкастой гориллы. Он сжимает твое горлышко своими стальными пальцами… В общем, я уверена, что защищаться тебе было бы трудновато. Вот сиделка Турнер – совсем другое дело, она не позволит себя так легко задушить.

– А почему вы думаете, что кто-то без всякой причины может вдруг убить человека? – простодушно спросила Нора.

– Потому что есть убийцы-маньяки. Если бы ты увидела такого убийцу, сразу бы заметила, как у него бегают глаза, какой у него дьявольский взгляд…

– Нет, ничего такого я не заметила. Самый обыкновенный человек, – невольно вырвалось у Норы.

Она тут же спохватилась и прикусила язык. Миссис Трентхем удивленно и вопросительно взглянула на нее:

– Ты о ком говоришь? Может, ты знаешь убийцу и помалкиваешь? Ну, ты девочка себе на уме! Или ты уже сбегала в полицию, а мне не сказала?

– Нет, ничего я не знаю и ни в чем не могу его обвинять.

– Когда и где ты его видела?

– На следующий день после смерти миссис Ньюстед.

– Ты была знакома с миссис Ньюстед?

– Меня пригласили ухаживать за ней, она была больна. Я попала к ним в дом как раз в тот вечер, когда был сильный туман. Поэтому я приехала очень поздно и только мельком видела больную, перед сном. Но все-таки она успела попросить меня позвонить своему брату. Я обещала это сделать утром на следующий же день. Но назавтра она уже умерла.

Если бы Нора зависела не от директрисы своего колледжа, а непосредственно от миссис Трентхем, она после этих слов сразу же получила бы двойное вознаграждение. Старуха пришла в дикое волнение и неописуемый восторг.

– Почему же ты молчала до сих пор? – набросилась она на Нору.

– Мне не о чем рассказывать. Я ничего интересного не знаю, – уверяла Нора.

– Но может быть, ты была последним человеком, который видел этого исчезнувшего Вэбстера?

– Трудно сказать! Ведь я была у него утром во вторник, а Ньюстеда видели живым еще утром в пятницу.

– Да, правда. Расскажи-ка мне поподробнее об умершей миссис Ньюстед. Эти Ньюстеды были добрые люди, любили друг друга? – хитро прищурив глаза, выведывала старуха Трентхем.

– Я уже вам сказала, что пробыла в доме Ньюстедов очень недолго. Она скончалась на рассвете, а я приехала туда поздно вечером.

– Ее убили? – вдруг спросила старуха.

– Доктор сказал, что она умерла от сердца.

– Если ты сейчас подмешаешь в мой бульон немного стрихнина, мое сердце тоже остановится. Не пытайся меня обмануть. Какова настоящая причина смерти миссис Ньюстед?

– Я же вам сказала, что доктор…

– Меня не интересует мнение доктора. Я хочу знать, что думаешь об этом ты.

– Я ничего не могу сообщить о больной, с которой пробыла несколько минут. Я только подала ей стакан воды, вот и все.

– Стакан чистой воды? – Старуха смотрела на свою сиделку, а глаза у нее вращались, как у собачки из известной английской сказки: словно колеса мчащейся кареты.

– Конечно, чистой воды.

– Ты сама ей дала?

– Да.

– Где ты взяла воду? Из-под крана, из какой-нибудь бутылки или из графина? Кто наполнял этот графин? Милая девочка, у мужа имеется тысяча возможностей убить свою жену. Я всю свою жизнь была начеку, и вот видишь до недавней кончины моего мужа у меня было великолепное здоровье. Вполне возможно, что этот самый Ньюстед дал жене смертоносное зелье.

– Ну, придумать можно все, что угодно, – не очень уверенно возражала Нора.

– Не говори глупостей! – оборвала ее старуха. – Лучше подумай, пошевели мозгами. Ведь это наш самый интересный разговор с момента твоего появления в моем доме. Скажи мне: ты была знакома с Ньюстедом до того, как там оказалась?

– Нет.

– А что тебе удалось о нем узнать?

– Только то, что…

– Ну?

– Кажется, что он и его шурин не очень ладили друг с другом.

– Именно так я и предполагала.

– Да, но разве убивают человека только за то, что он кому-то не нравится?… Разве это повод для убийства?

– Кто знает? Иногда достаточно простой антипатии, чтобы дело кончилось кровью. Несколько лет назад у меня жила прислуга, которая вдруг умерла при загадочных обстоятельствах. Оказалось, что она и кухарка ревновали друг друга к одному вдовцу, который оказывал знаки внимания обеим сразу. И я просто уверена, что кухарка отравила служанку.

– Вам пришлось вызывать полицию?

– Это было бы глупо. Для чего мне вмешиваться в чужую ссору и, кроме того, лишаться прекрасной кухарки? Скажи мне, после смерти миссис Ньюстед проводилось какое-нибудь расследование?

– Нет.

– Доктор счел его ненужным?

– Я… я…

– Да или нет.

– Он сказал, что нет никаких улик.

– Это свидетельствует о том, что он что-то заподозрил. И Герберт Вэбстер тоже. Миссис Ньюстед была богата?

– Я не знаю.

– Основные стимулы всех преступлений – свобода или деньги. Я считаю, что стимул номер один – деньги. Свободных людей много, а богатых – не очень. Посмотрим, что скажет мой племянник, когда услышит всю эту историю.

– Ой!.. Вы хотите ему рассказать? – побледнев, воскликнула Нора.

– Конечно. Что за вопрос? Роджеру представляется прекрасная возможность прославиться и сделать карьеру. Неужели я упущу такой счастливый случай только из-за того, что тебе это может причинить некоторое неудобство? Мой племянник еще молод, и ему надо пробиваться в жизни. Я буду звонить ему хоть сто раз, но дозвонюсь и непременно все расскажу.

Нора молчала, опустив голову, и тоскливо думала: «Как я могла проговориться? Теперь меня затаскают по судам…»

Глава IX

Полиция рьяно принялась за расследование, используя все средства. С пристрастием допрашивали Гарриет Форбс, но из ее показаний не узнали ничего нового.

Детективы побывали в конторе Вэбстера и долго беседовали с его секретаршей, которая им сообщила, что Вэбстер приглашает в деловые партнеры некоего Уильяма Крэдока, они уже договорились, но договор еще не подписан, хотя, видимо, будет подписан дня через три. Вэбстер не появлялся в конторе со дня смерти его сестры. Он ушел в одиннадцать часов утра и обещал вернуться к вечеру. Однако позже он изменил свое решение, о чем сообщил по телефону, а также распорядился аннулировать заказ на номер в отеле «Уолверхемптон». Говорил он отрывисто, очень официально, и потому не время было задавать ему лишние вопросы.

– Вы хотите сказать, что он говорил не совсем обычным тоном? – спросил следователь.

– Казалось, он произносил фразы как бы нехотя, раздраженно, – подумав, ответила секретарша.

Следователь побывал и у служанки Вэбстера, но она тоже не знала, куда запропастился хозяин. Открыли и обыскали дом Ньюстеда, где царили хаос и запустение. Только в спальне Эдели были чистота и порядок. В столовой же на столе громоздились грязные тарелки и чашки, дверцы шкафов были распахнуты, ящики выдвинуты, содержимое валялось на полу. Казалось, тут похозяйничали грабители или хулиганы.

На столике у входа лежало несколько нераспечатанных писем. Возле платяного шкафа полицейские увидели гору одежды Ньюстеда, в том числе черное пальто, но это еще ни о чем не говорило. Однако в ванной нашли зубную щетку и губку, а также две расчески.

Почтовый служащий на вопрос полиции отвечал, что никакого распоряжения о переадресовке корреспонденции от хозяина дома № 12 по Аскью-стрит не поступало.

Молочник же заявил, что ему было приказано не привозить молоко с утра в пятницу. Таким образом, подозрительная батарея молочных бутылок перед входной дверью – деталь, обычно присутствующая в криминальных романах и наводящая на мысль о трагедии, – на сей раз отсутствовала. Занавески в спальне Ньюстеда были опущены, а в столовой, напротив, подняты. Но если Ньюстед намеревался уехать в пятницу утром, то ничего особенного не было в том, что он не позаботился закрыть окна в нежилой комнате.

Были допрошены ближайшие соседи, но не было выявлено никаких дополнительных деталей. Чарлбери – это пригородная зона, населенная в основном рабочим людом, ежедневно отправляющимся на работу в Лондон и мало интересующимся местными происшествиями.

Уильям Крэдок, будущий партнер Вэбстера, тоже удостоился визита полиции. Он сообщил, что в последний раз говорил с Вэбстером по телефону во вторник утром – в этот день умерла его сестра. Вэбстер просил отложить на пару дней их деловую встречу, которая должна была состояться во вторник после обеда.

– Мне показалось, что в его голосе звучала тревога: как бы я не отказался от сотрудничества, – сухо сказал Крэдок. – С другой стороны, Вэбстер сам не очень спешил с решением вопроса – у него были финансовые проблемы. Но я его уже предупреждал, что слишком долго ждать не смогу.

– Вы говорите, что он был обеспокоен вашим возможным отказом от партнерства?

– Он принес тысячу извинений, – сказал Крэдок. – Я сказал, что для решения даю ему срок до конца недели.

– Вы ждете от него телеграмму?

– Телеграмму или посылку – не знаю. Мне все равно, – насмешливо заметил Крэдок.

– Без сомнения, он постарается связаться с вами, – заключил следователь. – Если он в вас заинтересован…

– Но теперь уже я не заинтересован в таком партнере, – вдруг повысил голос Крэдок. – Во-первых, я не привык затягивать решение вопроса, во-вторых (извините за откровенность), говорят, что Вэбстер каким-то образом замешан в деле об убийстве своего зятя… И я более не намерен создавать с ним общую фирму.

– Вы его поставили об этом в известность?

– А каким образом? У меня нет возможности. Я полагаю, что Вэбстер не является в полицию по двум причинам. Или он попал в катастрофу, оказался в больнице и ни о чем не знает. Или он знает об этом деле гораздо больше, чем хотел бы показать. Это мое сугубо личное мнение, а не официальное заявление адвоката. Во всяком случае, я не желаю сотрудничать с ним как с юристом и открывать совместную адвокатскую контору.

Следователь промолчал, в глубине души он был полностью согласен с Крэдоком.

Через некоторое время пришло сообщение, что автомобиль Вэбстера найден в одном из платных гаражей в Мидленде. Там он находился со дня похорон Эдели. Владелец гаража, плотный лысоватый мужчина, сообщил, что машину оставил человек самой непримечательной наружности, обыкновенный человек, каких каждый день сотни проходят мимо его гаража. Поставил машину в гараж и обслужил клиента сын хозяина, приезжавший на двухдневную побывку из армии.

Ни у кого в гараже не было причин в чем-то подозревать владельца машины, и потому никто не обратил на него ни малейшего внимания. Клиент сказал, что с неделю отдохнет в своем коттедже, а потом вернется и заберет автомобиль. Но так и не вернулся.

Полиции не удалось добиться описания особых примет человека, бросившего машину в гараже.

– Самый обычный человек средних лет, – повторял хозяин гаража.

В машине не было ни пятен крови, ни пуговицы, никакой бумажки, ничего такого, что говорило бы об убийстве, совершенном в салоне.

– И все же я думаю, что именно в этой машине отвезли Ньюстеда на «Гиблый пустырь», – с уверенностью сказал Веркер, один из детективов, участвовавших в расследовании. – А потом машину доставили сюда. Очень сомневаюсь, что преступник отдыхает в своем коттедже.

– В окрестностях Мидленда не так уж много загородных домов. Надо их проверить, – сказал его коллега Добби.

Как Веркер и предполагал, никто за последний месяц в этих домах не появлялся: одни люди жили в коттеджах все лето, другие вовсе не приезжали. Можно сказать, что владелец машины испарился.

– Скорее всего он поехал в Манчестер, – сказал Добби. – Оттуда поездом можно отправиться на все четыре стороны. Кроме того, это огромный город и там легко прожить с месяц без всяких забот и хлопот.

– Вполне естественно, что он побоялся вернуться в Лондон, где его многие знают. Преступники обычно отсиживаются в домах друзей или родственников, пока не убедятся, что полиция о них забыла или идет по ложному следу. Тогда они выходят, обзаводятся фальшивыми документами и… найти их почти невозможно. Вэбстер, как адвокат, должен знать все эти уловки…

В общем, после проведенных расследований полиция была твердо уверена лишь в том, что Ньюстед был злодейски убит. С большой долей уверенности можно было предположить, что Вэбстер и его родственник виделись в день гибели последнего. Было только неясно, из-за чего Вэбстер ненавидел Ньюстеда. Этот вопрос прояснила служанка Вэбстера, которая рассказала, что оба невзлюбили друг друга потому, что миссис Ньюстед делилась с братом всеми своими невзгодами и переживаниями. Бывало, мистер Вэбстер говорил ей в возмущении:

– Долго ты будешь терпеть такое безобразие? Почему ты допускаешь, чтобы твой муж тратил в свое удовольствие деньги, которые оставил нам наш отец?

– Значит, речь шла о деньгах?

– Не только. Он советовал сестре развестись с мужем, но она не соглашалась, ее религия ей этого не позволяла. Она хотела расстаться с ним просто так. А брат говорил, что такая разлука ничего не дает; ты, мол, и не замужем, и не свободна. Лучше на что-то решиться, раз и навсегда, – рассказывала служанка. – Я думаю, что мистер Вэбстер знал слабый характер своей сестры и боялся, что если она уедет от мужа, не разведясь с ним, то скоро опять к нему вернется.

– Значит, мистер Вэбстер уговаривал ее потребовать у мужа развод?

– Да. Понятное дело, брат тоже замахивался на деньги сестры. Тут и сомневаться нечего.

– Почему вы так думаете?

– Потому что он был очень скуп и расчетлив, хотя его контора процветала. А мне он лишнего пенса на покупки не давал, да и сам никаких пустых трат не терпел, хотя не женат и живет один-одинешенек. Когда он уезжает из Лондона по делам, он и фунта не истратит на виски или еще на что-нибудь… Я уверена.

– Мне бы вашу уверенность, – заметил Веркер и, обернувшись к коллеге-детективу, сказал: – Если верить ее словам, можно предположить, что Вэбстера прикончил какой-нибудь бродяга, которому тот не пожелал поднести стаканчик виски. В общем, загадка остается загадкой. Но все же исчезновение Вэбстера пока можно объяснить только так: есть какое-то третье лицо, которое заинтересовано в том, чтобы Вэбстер не явился в полицию, и старается этому помешать. Хотя создается впечатление, что Вэбстер не такой человек, который идет на поводу у других…

Получив ордер на обыск дома Вэбстера и его бумаг, Веркер и Добби приступили к делу. Они обнаружили два письма Эдели Ньюстед, в которых сквозило беспокой-ство за свою судьбу.

Первое письмо гласило:

«Мой дорогой Герберт, я обещала тебе, что, если я получу подтверждение моих худших подозрений в отношении Альфреда, я приму определенное решение. Он создает мне невыносимую жизнь. К несчастью, слабое здоровье мешает мне противостоять его капризам и противиться уговорам. А он, получив нужную сумму, тут же бежит из дому. Впрочем, сегодня я чув-ствую прилив сил и постараюсь с ним серьезно поговорить, попытаюсь удержать его дома.

Эдель».

Письмо было датировано июлем этого года. Второе письмо было написано позже, незадолго до описываемых событий.

«Дорогой Герберт,

сегодня я решилась сказать Альфреду, что нам следует расстаться. Он был очень расстроен. Но я убедилась, что он играет не только на бегах, но и в другие азартные игры. Поэтому должна с тобой согласиться, что ему от меня нужны лишь мои деньги. Однако не сердись за то, что я тебе скажу: он – мой муж, я поклялась перед Богом и людьми делить с ним все беды и радости. Считаю, что не должна оставлять его одного, пока он не станет на путь истинный.

Он говорит, что, если я от него уеду, он погибнет, а я не хочу брать на душу такой грех. Поэтому надо дать ему еще один шанс и немного подождать. Совсем немного.

Твоя любящая сестра

Эдель Ньюстед».

В конце письма рукой Вэбстера была сделана приписка:

«Звонил С. Недавно Альфред взял большую сумму взаймы и проиграл. Вопрос надо решать безотлагательно».

– Если бы миссис Ньюстед послушалась брата, ни-кто из троих не пострадал бы, – задумчиво проговорил Веркер. – Тучи сгущались, пока не наступила трагиче-ская развязка. А кому теперь, после смерти Альфреда Ньюстеда, достались бы ее деньги?

– Герберту Вэбстеру, – ответил Добби. – Но кажется, и ему они теперь не понадобятся.

Таково было положение вещей, когда в дело вмешалась старая миссис Трентхем и приложила все усилия, чтобы могло свершиться еще одно преступление.

Старуха Трентхем была из тех женщин, которые критикуют правительство, обвиняют полицию во взяточничестве, а врачей в невежестве и алчности. Понятно, что при таком взгляде на жизнь она доверяла только своему любимому племяннику Роджеру Трентхему, репортеру газеты «Дейли пост». Роджер в эту пору еще не проявлял большого интереса к убийству Ньюстеда, которое, по его мнению, не могло привлечь особого внимания читателей.

В этом преступлении не было ничего интригующего, ничего поразительного, а убитый не вызывал ни ужаса, ни сострадания. Даже если Альфред Ньюстед действительно отравил жену, об этом нельзя писать, пока не найдется хоть одна значительная улика, поскольку публиковать неподтвержденные сведения, которые порочат доброе имя человека, в «Дейли пост» было запрещено. Но даже если бы и нашлись улики, кого может заинтересовать то, что какая-то пожилая женщина отдала Богу душу, приняв лекарство, которое ей преподнес муж, человек, ничем не примечательный и тоже весьма почтенного возраста.

Тут никакой сенсации не выжмешь. Если бы Ньюстеды хотя бы принадлежали к высшему обществу… А про Герберта Вэбстера пока еще тоже писать нечего, он как сквозь землю провалился.

– Меня уже не прельщает труп на «Гиблом пустыре», не вижу продолжения, – заявил Роджер по телефону своей тетушке. – Вот если бы героиней драмы была какая-нибудь мировая знаменитость или по крайней мере красавица, арестованная на месте…

– Помолчи, Роджер, – оборвала его старуха. – Ты хочешь слишком многого! Но должна сказать, что у меня есть для тебя такая героиня. И ее могут арестовать раньше, чем закончится следствие. Признаюсь тебе, я сама поражена своим открытием… – Она захихикала от удовольствия.

– Тетя, мы говорим об уголовном деле, а не фантазируем на криминальную тему, – рассердился Роджер.

– Представь себе, я вовсе не фантазирую. Ты будешь в восторге от этой девочки… Маленькая, нежненькая, с глазами как две фиалки, а кроме того, она…

– Где ты ее раздобыла?

Миссис Трентхем рассказала племяннику, как она по-знакомилась с Норой и что узнала от нее.

– Тетя Мэри, ты настоящая волшебница, ты – Шерлок Холмс в юбке! Надо срочно разузнать, непричастна ли эта девчонка к преступлению на «Гиблом пустыре»! Ну, тетушка, и подарочек же ты мне преподнесла… – Роджер вдруг замолчал и деловым тоном добавил: – А может быть, она уже побывала в полиции?

– Нет. Я сказала ей, что надо пойти в полицию, а она ответила, что ей не о чем заявлять.

– Сначала должен поговорить с ней я, а потом пусть туда бежит, если захочет, – сказал Роджер. – Ты хочешь, чтобы я немедленно приехал к тебе? Нет, не могу, должен закончить срочное дело. Да и добраться до тебя из Лондона не так легко. Я приеду завтра с утренним поездом.

– Я не смогу заснуть до утра, – недовольно протянула старуха, которая уже была готова всю ночь болтать с племянником о предстоящих расследованиях. – Если когда-нибудь мне случится пойти на преступление, я тебе заранее расскажу об авантюре во всех подробностях. Иначе потом обязательно о чем-нибудь забуду.

– Не забудешь, все равно из тебя все вытряхнут, если поймают – голос Роджера в трубке звучал насмешливо, но деловито. – А поймать могут. Даже самый опытный преступник оставляет след, по которому пойдет сыщик. Самое трудное – это связать воедино все концы. В случае на «Гиблом пустыре» убийца, видно, рассчитывал на то, что жертву найдут не скоро, а к этому времени следов не останется. Но господин Случай распорядился по-сво-ему: малые детишки обнаружили тело…

– Журналист – не ребенок, но тоже должен уметь брать след, – заметила старуха Трентхем. – Хорошо, приезжай поскорее. К завтраку получишь жареного цыпленка, Роджер.

– Не возражаю против целой курицы, – заверил племянник и повесил трубку.

– Когда Роджер подключится к расследованию, история получит широкую огласку и все пойдет на лад, – с довольным видом пробормотала старуха Трентхем, ото-двигая телефонный аппарат. – Я не удивлюсь, если Герберт Вэбстер или еще кто-нибудь тоже окажется в яме…

Увы, иной раз шутка оборачивается правдой.

Глава X

Когда на следующее утро старуху Трентхем навестил доктор, он нашел свою капризную пациентку такой жизнерадостной и бодрой, что решил отказаться от услуг юной сиделки мисс Дин. Лицо старухи тотчас помрачнело.

– Нет, доктор. Именно заботы и доброта этой милой девочки воскрешают меня, – заявила она. – Нет и нет. Сиделка мне еще очень нужна, и как раз такая, как Нора Дин. Я с ней не расстанусь.

– Если ты сумела понравиться этой ведьме Трентхем, можешь ехать сниматься в Голливуд, – сказала Норе часом позже кухарка. – Я скоро тоже уеду, хотя и не в Голливуд. Беру расчет. Ей сам Бог не угодит. Ее не хворь, а дурь мучает. Недуг природный и неизлечимый, как сказал один молоденький врач. В общем, я отсюда ухожу.

– Мне бы тоже не хотелось здесь задерживаться, – уныло проговорила Нора. – Сейчас она со мной носится, потому что узнала, что я работала у этого убитого человека. Но когда-нибудь ей надоест обсуждать со мной с утра до вечера это преступление.

– Не думаю, – сказала кухарка. – Кроме того, ты, может быть, еще в каком-нибудь темном деле замешана…

– Ой, что вы! – содрогнулась Нора.

– Я пошутила. Злодеяния – работа тяжелая. Убивать – не бифштексы жарить, – вздохнула кухарка. – Да и причина должна быть. Убийца либо сам соблазняется, либо его натравливают. Вот, говорят, здесь до меня кухарка была. Так ее старуха Трентхем сама на служанку натравила, а потом в полицию донесла… Ну, пойду собирать вещи.

Нора в раздумье посмотрела в затылок кухарке, а потом побрела к входной двери проверить, не принесли ли наконец «Дейли пост». Взяв газету, она вошла в комнату миссис Трентхем.

– О чем вы там так долго шептались? – спросила старуха. – Я слышала ваши голоса.

– Миссис Смит сказала мне, что берет расчет. Больше ни о чем не говорили.

– Хм! Ну, что там в газете? Есть что-нибудь новенькое?

Миссис Трентхем теперь не интересовали ни международные скандалы, ни политические дрязги в стране, ни великосветские сплетни, ни криминальная хроника. Главной и единственной новостью, которую она ждала, было сообщение о дальнейшем расследовании убийства на «Гиблом пустыре». Нора раскрыла газету. Глаза ее остановились на крупном заголовке, щеки побледнели.

– Ты что, меня не слышишь? – прикрикнула на нее старуха. – А я еще хвалила тебя доктору Гранту. Чего ты молчишь?

– Миссис Трентхем, что вы наговорили вчера обо мне своему племяннику по телефону?

Тусклые глаза старухи вспыхнули.

– Неужели уже есть об этом сообщение? Ох молодец Роджер, он всегда был сметливый мальчик, я поняла это, как только он родился… Но ты, кажется, недовольна тем, что напечатано? Может быть, ты не желаешь помочь полиции раскрыть преступление?

– Я не имею ко всему этому никакого отношения, – деревянным голосом ответила Нора.

– А я не знаю такого англичанина или англичанки, которые отказались бы содействовать полиции. Это – прямой долг каждого гражданина. Тебе же, будущей медсестре, надо хорошо знать, что такое долг. Прочитай, что тебя там переполошило!

– Значит, это все-таки вы впутали меня… – Теперь голос Норы звенел.

– Не будь эгоисткой, детка. Роджеру так же надо зарабатывать на жизнь, как и тебе. Он только недавно вернулся с войны на Ближнем Востоке и награжден Военным крестом. Новый материал об этом загадочном убийстве сослужит ему хорошую службу. Он сейчас приедет сюда позавтракать вместе с нами…

– …и выудить из меня еще что-нибудь, – не удержалась Нора.

– Не будь такой самоуверенной. Он приедет навестить свою тетю.

– Значит, я могу быть свободна.

– Как хочешь. Но, – прибавила старуха ласковым голосом, – он очень симпатичный молодой человек. И нравится всем девушкам…

Бледная от волнения, Нора читала глухим голосом газетную статью, помещенную на первой полосе под большим заголовком:

СЕНСАЦИОННОЕ СООБЩЕНИЕ ПО ДЕЛУ ОБ УБИЙСТВЕ НА «ГИБЛОМ ПУСТЫРЕ».

ИСТОРИЯ ТАИНСТВЕННОЙ СИДЕЛКИ.

«Наш специальный корреспондент сделал вчера вечером сенсационное открытие, которое прольет новый свет на дело о загадочном убийстве Альфреда Ньюстеда, биржевого маклера из Чарлбери, чей полуразложившийся труп недавно найден там в заброшенном котловане.

В доме на Аскью-стрит, 12, в ночь смерти миссис Ньюстед находилась сиделка, которой умиравшая дала свое последнее поручение: навестить своего брата Герберта Вэбстера. Как помнят наши читатели, именно мистера Вэбстера безуспешно ищет полиция со дня обнаружения трупа Ньюстеда. Наш корреспондент сегодня встретится с сиделкой и, будем надеяться, сообщит важные подробности, которые облегчат решение трудной задачи, стоящей перед детективами нашей полиции».

– Блестящая заметка, – сказала миссис Трентхем. – Намек на беспомощность сыщиков очень к месту. Надо признать, что полиция ни на шаг не продвинулась в расследовании.

– Теперь полиция будет дневать и ночевать в вашем доме, – закричала Нора. – Как это они до сих пор сюда не явились!

– Они просто не знают, кто эта сиделка и где она живет, – спокойно заметила старуха. – У Роджера хватило ума не сообщать им об этом раньше времени.

– Скоро они все узнают, – сказала девушка. – Во всяком случае, мне нечего сообщать ни полиции, ни газетчикам.

– Роджер приедет к завтраку или к обеду, – сказала миссис Трентхем, не обращая внимания на слова Норы. – Я хочу зажарить цыпленка и попрошу тебя сделать на десерт заварной крем, который ты делала вчера. Мой племянник обожает сладкое, а кухарка не умеет ни пирог с яблоками испечь, ни сливки с клубникой взбить. В последний раз она подала к блинчикам сливовое варенье с косточками, и я ее спросила: не своему ли злейшему врагу она сварила эту замазку с дробью? Но она почему-то обиделась и решила уйти, хотя я совсем не собираюсь с ней расставаться и даже повысила ей жалованье…

Нора согласилась сделать крем к вафлям. Ей надо было хотя бы на полчаса отделаться от старухи, побыть одной и обдумать случившееся. Кухарки в кухне уже не было.

Пока Нора возилась с приготовлением заварного крема, столь высоко оцененного миссис Трентхем, пришла первая телеграмма на ее имя, на имя мисс Норы Дин.

Старуха не постеснялась вскрыть и прочитать телеграмму. В свое оправдание она заявила:

– Я думала, это – мне. Фамилия напечатана не очень разборчиво…

Телеграмма не была подписана и содержала краткое предупреждение:

«Будь осторожна. Тебе грозит большая опасность».

– Совсем как в кино! – радостно воскликнула миссис Трентхем. – Обязательно покажи эту телеграмму Роджеру. Кто бы мог ее прислать?

– Ваш племянник. Это его шуточки, – рассердилась Нора. – Он старается приукрасить свои статейки.

– Нет, он предпочел бы, чтобы его «статейки» украшали свидетели или преступники, – ей в тон ответила старуха.

– Во всяком случае, эта телеграмма ничего не проясняет. Но ваш племянник наверняка захочет поместить ее в завтрашнем номере газеты.

– Я довольна, что ее отправитель читает газету «Дейли пост», и я рада, что Роджер взялся следить за этим делом. Кстати, он и тебя сможет защитить. Ты ведь, кажется, сирота?

– Вы сами знаете, что ваш Роджер будет только рад, если меня, как щенка, утопят, а ему дадут тогда написать лишнюю колонку в «Дейли пост», – заметила Нора.

– Он очень работоспособный человек, ничего не скажешь, – согласилась старуха. – Но я повторяю: я очень довольна, что он сегодня приедет сюда. Он даст хороший совет.

Вторая телеграмма пришла через час. На этот раз миссис Трентхем позволила вскрыть конверт сиделке.

– Ну? Опять предупреждение? – спросила она, не дожидаясь, пока Нора прочтет текст.

– Нет, совсем нет, – пробормотала девушка, вторично пробегая глазами телеграмму, гласившую:

«Нашел тебя. Жду сегодня вместе обедать полдень площадь Холт-Кросс.

Сэм».

Нора невольно улыбнулась, вспомнив о своем поводыре, о котором совершенно забыла в водовороте событий, происшедших с того времени. Сейчас она впервые вспомнила, что Сэм собирался навестить ее на следующий день в два часа дня. Он, конечно, пришел, и Ньюстед дал ему адрес пансионата при колледже.

«Да, конечно, – размышляла она. – А потом он по-просил у директрисы мой здешний адрес. И „Дейли пост“ он, значит, тоже читает».

Ей страшно захотелось увидеть рыжего Сэма. Он – хороший парень, тогда ее выручил и сейчас поможет. И не забыл о ней и о своем обещании, а вот она, дурочка, обо всем забыла.

«Он ждал случая, чтобы напомнить о себе, – думала Нора. – Узнав, что мне грозит опасность, он прислал и ту, первую телеграмму».

Поступки Сэма казались Норе вполне естественными. Он, правда, чудаковатый парень. Сначала запугивал ее тогда, ночью в тумане, а потом вдруг вывел прямо к дому № 12. Так и сейчас.

«Прислал мне сначала пугающую телеграмму, чтобы я не отказалась увидеться с ним». Нора повеселела и даже рассмеялась. Это случилось с ней впервые за последние две недели.

– Еще одно предупреждение? – повторила с нетерпением старуха, прервав ее мысли.

– Нет. Это – приглашение на обед.

– На сегодня? Не может быть. Ты сама все подстроила, чтобы отделаться от моего Роджера. Но я не разрешаю тебе уходить. Ты – моя сиделка и должна быть при мне. Эту телеграмму ты сама себе послала.

– Я не могла ее себе послать, я не выходила из дому и никому не звонила по телефону, – оправдывалась Нора.

– Это сделала кухарка по твоей просьбе.

– Ничего подобного. Телеграмма пришла из Лондона. Вот, посмотрите.

Миссис Трентхем, которую, по правде сказать, прежде всего интересовало содержание телеграммы, быстро ее прочитала.

– Кто такой Сэм? – спросила она.

– Это… один мой знакомый.

– Хорошо еще, что ты не сказала «мой парень», как говорит большинство нынешних вульгарных девчонок. Я и сама знаю, что этот Сэм – не белый медведь из зоопарка. Но кто он? Твой друг детства или ухажер?

– Нет. В общем, я его почти… не видела.

– Как это – «не видела»? Какой он? Красавец или урод? Лилипут или великан?

– Кажется… очень высокий. Мы ведь познакомились в тумане, а потом не виделись. Он, конечно, читает «Дейли пост», вспомнил обо мне и решил пригласить пообедать.

– Ты должна послать ему телеграмму и сообщить, что не можешь прийти.

– Нет… Я не знаю его адреса.

– Но хоть что-нибудь ты о нем знаешь?

– Знаю, что сейчас он уже выехал из Лондона. И мне надо обязательно его повидать… Даже если мне нельзя с ним пообедать.

– А почему этот юнец интересуется преступлением на «Гиблом пустыре»?

– Может, он им совсем не интересуется, а хочет мне что-то сказать… Ведь он тогда был там, той ночью.

– Где?

– В Чарлбери.

– В доме Ньюстедов?

– Нет, в дом он не входил. Обещал вскоре прийти, но я уже уехала оттуда. Теперь он, наверное, узнал мой новый адрес.

– Думаешь, у директрисы твоего колледжа?

– Да скорее всего. Но нельзя же заставлять его ждать меня в Холт-Кроссе целый день. Я повидаю его и скажу, что не смогу с ним обедать.

Миссис Трентхем лихорадочно обдумывала создавшееся положение: «Как отнесется Роджер к такой новости? Конечно, он скажет, что я поступила глупо, если не пущу девчонку повидать этого Сэма, который, видимо, кое-что знает о преступлении. Кроме того, этот молодчик должен быть очень хорош собой (Нора врет, что его не видела), а моему племяннику как раз не хватает романтического мужского персонажа. Ну а если Нора и поговорит с ним, ничего страшного в этом не вижу».

– Я тебе разрешу увидеться с Сэмюелем, если ты вернешься с автобусом в два с четвертью.

– Спасибо. Обязательно.

– Я считаю, что ты можешь пойти, но не будь эгоист-кой и помни, что Роджер тоже должен зарабатывать на жизнь, как и ты. Я тебя отпускаю, потому что вижу, как тебе хочется узнать, о чем расскажет этот юноша.

Несмотря на свои пятнадцать лет, Нора выглядела такой маленькой, беззащитной и наивной девочкой, что старуха нашла нужным добавить:

– Надеюсь, ты будешь осторожна. Я не хочу, чтобы с тобой произошли какие-нибудь неприятности, пока ты живешь в моем доме. Я бы не беспокоилась, если бы речь шла о моей бывшей сиделке Турнер. Напротив, я бы только посочувствовала человеку, который связался бы с такой дылдой. Ты – другое дело, и меня не устроит, если с тобой случится что-то плохое.

– Не бойтесь, он меня не похитит, – улыбнулась Нора и пошла к себе в комнату сменить свое белое форменное платье на синий костюмчик. Чтобы успеть к двенадцати на встречу с Сэмом, у нее оставалось мало времени, особенно если учесть, что автобусы ходили с большими интервалами.

Нора переодевалась, а сама думала: действительно ли Сэм окажется другом, не попадет ли она еще в какую-нибудь беду, откликнувшись на его телеграмму? Она видела, что старуха Трентхем отводит ей роль чуть ли не героини в детективных писаниях Роджера, и понимала, что в таком случае ей не избежать риска и встреч с полицией. Если так, то уж лучше встретиться с Сэмом, чем разговаривать с Роджером и его бойкой тетушкой.

День выдался дождливый, и Нора накинула голубой прозрачный плащ, а на голову надела капюшончик с завязками. В таком одеянии можно обойтись и без зонта.

На автобусной остановке было мало народу, автобус скоро подошел, и Нора заняла одно из передних мест. Но с каждой остановкой в автобус набивалось все больше и больше народу, и ей пришлось уступить место женщине с маленьким мальчиком. Мальчуган поднял к ней курносое лицо и доверительно сказал:

– Селедкам-то хорошо: их запихивают в бочку, когда они уже дохлые… – Пассажиры не могли удержаться от смеха.

Всю дорогу Нора болтала со стоявшей рядом толстой женщиной. На остановке в Холт-Кроссе вышло много людей, так как здесь находился широкоизвестный супермаркет.

Норе вдруг подумалось, что ей нелегко будет узнать Сэма, разве что по рыжим прядям волос, которые она успела приметить, когда он ставил чемодан к ее ногам у дома № 12. А он, наверное, только и знает, что она – маленького роста. Нора решила держать в руке телеграмму и встать на видном месте возле памятника жерт-вам второй мировой войны на площади перед отелем. Там она и будет ждать, пока кто-нибудь ее не окликнет.

Глава XI

Дождь вдруг полил как из ведра. Прохожие спешили укрыться в барах и магазинах. Только продавец цветов и овощей упрямо продолжал стоять под большим тентом на тротуаре перед памятником жертвам войны. Неподалеку от продавца остановилась черная автомашина. Немного оробев в ожидании встречи с загадочным Сэмом, Нора встала рядом с памятником и сквозь струи дождя вглядывалась в каждого из редких прохожих.

Минут через пять в машине открылась задняя дверца и сидевший за рулем человек приветливо поманил ее рукой. Ей почему-то вспомнился текст первой телеграммы: «Будь осторожна. Тебе грозит большая опасность».

– Ты – Сэм? – спросила Нора, подойдя ближе.

– Да. Быстрее садись и помалкивай. Смотри назад, если заметишь, что нас преследуют, скажешь мне, – шепотом приказал человек.

– Преследуют? Значит… мы в опасности?

– Да. Всегда опасно знать то, чего не знают другие. Я надеюсь, что не буду узнан в своем наряде. – Рукой в черной перчатке он поправил темные очки и еще глубже на-двинул на глаза кожаный автомобильный шлем, застегнутый высоко на подбородке. Сзади из-под шлема выбивались рыжие пряди волос. Машина свернула влево на узкую боковую улицу. – Ну, как там? Видишь что-нибудь?

– Никого нет, – сказала девушка.

– Тем лучше. Зря я тебя сразу напугал.

Нора отвернулась от заднего стекла и стала развязывать капюшон, с которого струилась вода.

– Зачем ты послал мне телеграмму? – спросила она.

Человек за рулем расхохотался вдруг так громко и резко, что Нора вздрогнула. В коротком смехе не было ни капли дружелюбия или даже насмешливости. Смешок прозвучал как рычание зверя.

– Сэм, я не… я не понимаю…

Она смотрела ему в черный кожаный затылок, а в душе стал подниматься страх.

– Я тебе объясню, – сказал он все тем же тихим шипящим голосом. – Ты слишком много знаешь… о том, о чем надо молчать. Такие, как ты, девчонки должны поменьше распускать язык. – Заметив, что она пытается открыть дверцу, он предупредил: – Не вздумай выпрыгнуть. Мы идем на большой скорости, и можешь разбиться насмерть.

– Кто сказал, что я знаю слишком много?

– А кто просил тебя совать нос не в свое дело? Ты – сиделка? Ну и сиди помалкивай! – яростно шипел водитель. – В тот поздний вечер, когда ты вылезла из тумана, я почуял, что зря помог тебе, что ты станешь мне поперек дороги. Тайна – это все равно что замочная скважина, ключ от которой принадлежит только одному человеку, единственному, который может открыть и войти… Но ключик попал тебе в руки, и ты захотела открыть дверь… Или непонятно, что надо держать язык за зубами? Говорят, у женщин особое чутье на опасность. Куда делось это самое чутье тогда, в тумане, перед домом Ньюстеда? Почему оно тебе не подсказало: не входи в эту дверь!..

– Но… но ведь… – бормотала Нора, отказываясь верить в то, что перед ней не друг, а враг, в то, что может с ней случиться непоправимое… О жутких преступлениях она читала в книгах, видела в кино, в театре. Но чтобы вот так… чтобы встретиться лицом к лицу со своим возможным убийцей, – этого она не могла себе представить.

Девушка была уверена, что Эдель Ньюстед отравили. Потом труп ее мужа при загадочных обстоятельствах оказался в котловане на «Гиблом пустыре». Но почему эти события должны угрожать ее жизни? Однако в этот момент ей стало ясно, что над ней нависла угроза смерти.

– Я не знаю, зачем вы все это затеяли. – Нора помимо своей воли перешла с ты на вы. – Я, конечно, виню себя, что вошла в этот дом. Но, Сэм… Я называю вас Сэм, потому что не знаю вашей фамилии…

– Не важно. Зови меня Сэмом.

Он еще глубже уткнул подбородок в жесткий воротник куртки, протянул руку и нажатием кнопки запер дверцу, возле которой сидела Нора.

– Предосторожность не помешает, – тихо буркнул он. – А еще надо всегда читать «Дейли пост», верно?

После этого он надолго замолчал, переключив все свое внимание на дорогу, по которой на бешеной скорости почти бесшумно летела черная машина. Позади остались магазины и жилые дома с уже освещенными окнами, потому что день был сумеречным и дождливым. Обитатели городских домов, наверное, читали, шили, писали письма, были заняты обычными повседневными делами. Наверное, многие жаловались на скуку и однообразие жизни, в которой не происходит ничего необычайного и удивительного. Они не подозревали о драме, которая проносилась мимо них в мчащемся автомобиле. Даже если бы люди увидели летевшую мимо машину с девушкой и мужчиной за рулем, никто не заподозрил бы ничего плохого. Напротив, многие позавидовали бы путешественникам. Никому и в голову не пришло бы, что цель поездки – трагедия.

Нора делала громадные усилия, чтобы побороть охвативший ее ужас. Она знала, что опасность возрастает с каждой минутой. Городок уже остался позади. Последний коттедж скрылся за плотной пеленой дождя. Начинается совсем безлюдная местность. А она – одна с этим жутким типом.

«Одна с бандитом», – подумалось ей, и снова стало очень страшно.

– Ты должна понять, – заговорил теперь хриплым полушепотом человек за рулем, – должна понять, что навредила себе сама. Что посеяла, то и пожнешь. А еще – молчание золото.

– Нет, вы не правы, – нашла в себе силы ответить Нора. – Чем я могла навредить вам, если я даже не видела вас, если вы сами собрались войти в тот дом? Я все равно не могла бы донести на вас в полицию, если она вас ищет… Я же не смогла бы опознать вас… Полиция вас никогда не найдет.

– Вот об этом я теперь и позабочусь, – подтвердил он.

– Позаботитесь? – машинально повторила Нора.

– Иначе нельзя, – зло буркнул он.

– Куда мы едем? – спросила Нора, увидев, что ее похититель свернул на проселочную дорогу, где не было и следа человеческого существования.

– В одно надежное место, – ответил он.

– Надежное… Для меня или для вас?

– А ты как думаешь?

– Но… Зачем вы так делаете?

– Угадай.

– Хотите меня убить? – недоверчиво спросила Нора, потому что, несмотря ни на что, не могла в это поверить.

«Нет, этого не может быть, не может, не может…» – твердила она, как заводная кукла.

– А что бы ты сделала на моем месте? – тихо спросил он, ухмыльнувшись.

– Вам нет никакого смысла меня убивать. Полиция начнет меня искать… Миссис Трентхем тоже.

– Ничего не добьются. Ты ей показала телеграмму?

– Миссис Трентхем прочитала обе телеграммы. Она не верит, что они из Лондона.

– Ну и правильно, что показала. Если она заявится в полицию и скажет, что ты пошла к парню и не вернулась, там этому не удивятся. А если репортер из «Дейли пост» приедет тебя раскалывать, а тебя на месте не будет, он подумает, что ты удрала от расспросов.

– Рано или поздно о похищении узнают, – стояла на своем Нора.

– А ты знаешь, – спросил он, – сколько девчонок бесследно исчезает каждый год? Полиция не слишком суетится, хотя каждому случаю находит объяснение.

Нора продолжала настаивать, правда уже не так уверенно:

– Все равно будут расследовать, увидят, что случилось что-то странное, подозрительное. Я не взяла с собой ни багажа, ни даже зубной щетки.

На землю уже опускались сумерки, когда машина опять свернула на какую-то безлюдную дорогу.

Нора опасалась, как бы снова не лег туман, тогда преступление можно легко выдать за автомобильную ката-строфу. Когда в конце концов явится полиция, злоумышленника уже и след простынет.

– Вы сглупили, теперь вас обязательно поймают, – снова твердым голосом заговорила Нора. – Вы себя уже выдали, вы позвали меня на свидание и тем самым подписали свой смертный приговор. Если бы я вас сегодня не встретила, я бы не смогла сказать о вас ничего плохого. А теперь, если меня спросят…

– Уже не спросят, – кратко ответил он.

Нора подалась вперед и бросила на него пытливый взгляд сбоку, стараясь разглядеть в потемках хотя бы профиль. У нее мелькнула мысль: может быть, постараться его разжалобить? Но нет. Он сидит как каменный, рычит полушепотом и крутит руль без устали. И помимо воли она задумчиво проговорила:

– Да. Значит, у вас уже нет другого выхода.

– Дошло наконец?

Нора как-то сразу успокоилась, погрузившись в молчание и почти примирившись со своей страшной участью. Бежать вряд ли удастся. Дверца машины заперта, помощи ждать неоткуда в этих пустынных местах, а такого человека слезами не растрогать.

Ей невольно подумалось о том, как самая незначительная случайность может определить судьбу. В тот темный туманный вечер были минуты, когда Норе хотелось переночевать на станции и только поутру отправиться на розыски дома Ньюстеда, надеясь, что директриса не слишком рассердится. Если бы она тогда решилась на такой шаг, то не оказалась бы теперь в черном автомобиле, который Роджер Трентхем назвал бы «каретой смерти». Но из-за того, что она так хотела вовремя добраться до рокового дома, теперь неизвестно, что ждать от судьбы.

Нора слегка вздрогнула. Действительно ли неизвестно? Нет, она была уже уверена, что едет навстречу смерти. И никто, даже ее похититель, не будет знать, где ее похоронят. Видно, этот бандит продумал все до мельчайших подробностей.

Они ехали уже несколько часов, нигде не останавливаясь. Нора потеряла всякое ощущение времени, она только видела, что близится вечер, небо темнеет, земля окутывается туманом.

Казалось, все играет на руку преступнику. Снова опускается такой же серый плотный туман, как в ту ночь. Как фамилия этого человека, Сэма? Он ей не сказал, потому что уже тогда, наверное, замыслил ее убить. Зачем он хотел прийти в дом Ньюстеда? Едва ли чтобы навестить незнакомку…

И в голове у Норы молоточком стучали слова: «Я скоро умру. Я скоро умру. Не убежать. Не убежать. Я скоро умру».

Вдруг у нее мелькнула мысль: о чем подумает миссис Трентхем, видя, что сиделка не возвращается? Роджер, наверное, уже давно приехал, а старуха решит, что Нора нарочно сбежала, чтобы утаить массу интересных вещей об убийстве Ньюстеда…

А что предпримет Роджер? Сообразит ли, что ее исчезновение связано с этим делом? Что станет делать полиция? В общем-то, конечно, глупо размышлять о том, что произойдет, когда ее уже не будет в жизни.

Под шелест автомобильных шин на мокрой дороге Нора невольно вспомнила, как персонажи некоторых фильмов и романов совершали поистине героические поступки, оставляя в дураках своих тюремщиков и похитителей, или находили хитроумный способ вовремя известить своего спасителя, который появлялся как раз в нужную минуту и освобождал находчивую жертву.

«Если бы теперь меня спросили, кого я могла считать своим спасителем… – подумала она, – я бы ответила…»

Она громко рассмеялась и еще минуты две продолжала улыбаться.

– Истерика начинается, милашка? – спросил водитель грубо и насмешливо.

– Наверное, – ответила Нора. – А вы заметили корову, которая смотрела на нас у дороги? Вы видели выражение ее глаз? К счастью для вас, коровы мычат и не могут сообщить полиции, что мы тут проезжали, и…

– Кончай свои шуточки!

– Не знаю, почему вас удивил мой смех, скоро мне будет не до смеха. А вы бы предпочли, чтобы я залила вашу машину слезами? Так, что ли?

– Что ты хотела наболтать журналисту из «Дейли пост»? – спросил он небрежно. – Какую горячую котлетку сможет выложить репортер дуракам-читателям?

Перед Норой замерцала некоторая надежда на спасение.

– Я вам не скажу, – буркнула она.

– Почему? Все равно больше некому будет рассказывать.

– Это… кое-что о том, что говорил доктор.

Человек за рулем хмыкнул:

– Думаешь, его болтовня кому-то интересна? Полицейское начальство сейчас крутится вокруг убийства на «Гиблом пустыре».

– А тогда зачем вы сами себе вредите, зачем меня увезли? – не удержалась Нора, и страх снова стал сжимать ей горло. – Полиция все равно будет меня искать и найдет…

– Никогда не найдет.

– Значит, у вас есть план?…

– Да, – ответил он с тихой издевкой, – и очень детальный.

– Поменьше бы деталей, поскорее бы конец, – хрипло проговорила Нора и невольно сдавила рукой шею. Она не заметила, как судорожно сжатые пальцы порвали тонкую цепочку, на которой висел старинный серебряный медальон с маленьким сердоликом в центре. Нора опять попыталась преодолеть волнение и пригрозила: – Не одна миссис Трентхем побеспокоится обо мне.

Он захихикал:

– Ее племянник, думаешь, будет волноваться?

– Да, будет. Не сомневайтесь, он тоже станет меня искать.

Автомобиль продолжал свой путь, мотор плавно урчал, за окнами проносилась тьма.

Мысли Норы снова вернулись к тем хитроумным выдумкам, с помощью которых герои полицейских романов спасались от своих врагов. Вспомнился персонаж одного из героев Честертона, который метил свой путь, сначала расплескивая похлебку, а потом рассыпая за собой кусочки оконного стекла.

«В реальной жизни такие трюки не получаются…» – думала она.

Да, едва ли получаются. Хорошие сыщики и без осколков стекла могут пойти по следу. К тому же у нее, кроме заколки в волосах и одной булавки, ничего не было, чтобы метить свой путь.

Нора изо всех сил старалась убедить себя, что Роджер Трентхем будет обеспокоен ее исчезновением и постарается ее найти. Ведь почти всегда находят тех, кого похищают или убивают. Хотя бывает, конечно, их ищут так долго, что трупы успевают сгнить. Да и убийцу никто не арестует раньше, чем он расправится со своей жертвой.

Нора почувствовала, как у нее холодеют руки и ноги.

Глава XII

Незаметно летело время, бег которого для Норы отмечался не движением часовых стрелок, а монотонным стуком мотора. Машина двигалась в тумане, но не остановилась ни разу. Водитель, быстро оглядевшись по сторонам, еле слышно пробормотал:

– Никого и ничего не видно. Похоже, я первый сюда добрался.

Нора напрягла зрение и взглянула на его серебряные ручные часы, чтобы узнать время, но в сумеречном тумане ничего не разглядела. Лишь впереди смутно различалась лента дороги.

– Да, да, уже часов шесть, – угрюмо отозвался водитель, заметив ее движение. – Надо остановиться и закусить.

Нора с удивлением подумала: «Только шесть?» Ей казалось, что она уже целый день едет в этой черной гробнице.

– Остановимся? – прошептала она с некоторым облегчением.

– Эта дрянь, у которой я спер машину, не заправилась бензином. Боюсь, не дотянем до побережья, – больше не таясь, раздраженно сказал он.

– До побережья! – У Норы упало сердце. Теперь она поняла, что он задумал и какую участь ей уготовил.

– Да. А поскольку до моря еще далековато, то и туристов здесь немного.

«Он – сумасшедший, – решила Нора. – Только псих может убивать с шутками и прибаутками. И вообще, ни один нормальный человек не придумал бы такое…»

Она посмотрела наружу через боковое стекло. Настоящий лунный пейзаж. Казалось, со времен первой мировой войны здесь не ступала нога человека.

Машина притормозила и медленно свернула на еще более узкую дорогу. В тумане проступили контуры домиков. Один дом стоял у самой дороги.

– Вроде бы закусочная, – произнес человек за рулем.

Рядом с домом торчали две заправочные колонки.

У Норы заколотилось сердце. Кажется, Небо дает ей последний шанс. Трудно сказать, кто мог бы ее спасти. Не исключено, что колонки обслуживает маленький мальчишка или ко всему безразличный человек, которому начхать даже на чудовище из Лох-Несса. Но кто бы там ни был, в доме находятся живые люди, которые могут ей помочь.

На какой-то миг Норе подумалось, что похититель завяжет ей рот, но он этого не сделал и ограничился тем, что запер на ключ все четыре дверцы машины, а сам пошел к дому. Как гласила вывеска, бар возле колонок назывался «Синий кабан». На выцветшей от непогоды вывеске была изображена голубовато-белесая свинья с клыками.

Нора видела, как похититель постучал и дверь открылась. Хозяин, казалось, был недоволен появлением машины. Туман мешал разглядеть его лицо, но он был явно не в восторге от посетителей. Для Норы же этот человек был последней надеждой на спасение. Надо было во что бы то ни стало привлечь его внимание, показать, что она – пленница. Нора быстро сняла туфлю и металлическим каблуком ударила по стеклу. Удар и треск лопнувшего стекла заставили мужчин подбежать к дороге, где осталась машина.

– Черт побери! – заговорил один из них. Секунду оба озадаченно молчали, затем хозяин взревел:

– Вы что там делаете? Зачем сыплете на дорогу битое стекло? Вы ответите за хулиганство! Это же преступление!

Видя, как оборачивается дело, пытаясь объяснить свой поступок, Нора быстро-быстро заговорила:

– Совсем наоборот… Совсем наоборот… Это здесь – преступление, это – он… – Нора совсем запуталась; очень трудно объяснять и говорить, когда люди к тебе враждебно настроены. Она словно со стороны слышала свой тонкий срывающийся голосок: – Наоборот… Это он…

Хозяин бара и заправочной станции подумал, что она бредит. К тому же водитель машины шепнул ему:

– Я за все заплачу, а на мою спутницу не обращайте внимания. Она не в своем уме, потому-то я и запер ее в машине.

Битое стекло и странные возгласы девушки подтверждали его слова.

– Ладно, пойдем, – сказал хозяин. – А вы там, сидите тихо! – обернулся он к Норе.

– Подождите, послушайте! – кричала Нора. – Этот человек – преступник, он хочет меня убить! Он заманил меня в машину и увез! Он везет меня на побережье, чтобы… чтобы…

– Тише, успокойся, Мойра, – перебил ее водитель. – Нельзя так волноваться и безобразничать. Нормальные люди стекол не бьют.

– Я понимаю, что теперь вы можете обвинить меня в чем угодно, даже в сумасшествии. – голос Норы приобрел твердость. – Но я не сошла с ума. – она обратилась к хозяину: – Он врет. Он считает, что я могу обвинить его в чем-то плохом, и хочет меня убить!

Мужчины обменялись красноречивыми взглядами, смысл которых был ясен даже в тумане.

«Она вконец свихнулась, – говорил один. – Мозги набекрень».

«Да, крыша совсем съехала», – молча отвечал другой.

Сильнейшее душевное напряжение Норы уступило место полной безнадежности.

«Даже если мне удастся убедить хозяина, что я в своем уме, – уныло рассуждала она, – он все равно не будет из-за меня рисковать жизнью и связываться с бандитом».

Хозяин, не глядя на Нору, включил счетчик колонки и наполнял бензином полупустой бак машины. Нет, на него рассчитывать нечего, он не пойдет звонить в полицию и не станет сообщать миссис Трентхем о случившемся.

– Поверьте мне. – Нора предприняла последнюю попытку. – Этот человек – преступник! Преступник…

– Десять литров, мистер, – сказал хозяин, не обращая на нее внимания. – Вам надо вернуться назад, километров пять, и свернуть налево. Лестингхем в пяти километрах оттуда. Не понимаю, как вы могли проскочить поворот.

– Проклятый туман! – проворчал водитель. – Не думал я, что поблизости от побережья бывает такой туман.

– Ну, до побережья еще далеко, а непогода нам часто досаждает.

– Трудно вести машину.

– К концу лета машин тут почти не бывает. В разгар отпусков на дорогах толкучка, а теперь до Рождества будет полное затишье.

Нора прервала их разговор:

– Мне надо позвонить по телефону, миссис Трентхем ждет моего звонка…

– Не дури, Мойра, – устало проговорил похититель. – Нечего звонить людям, которых на свете нет. Телефон – не игрушка…

– Надо слушаться мужа, – заметил хозяин.

– Какого мужа? Этот тип мне не муж!

И она просунула руку в дырку, которую пробила каблуком в стекле. Острый край до крови поранил ей пальцы.

– Вот, смотрите, – крикнула она. – У меня нет обручального кольца!

– Вы порезали руку, – сказал хозяин. – У вас есть платок?

Нора вынула из кармана платок и быстро просунула в отверстие:

– Взгляните на инициалы! Видите – «Н. Д.». А этот тип называет меня Мойра.

– Ты опять взяла чужую вещь? Я тебе сто раз говорил, Мойра: тебя за это арестуют. Сегодня украла платок, завтра стащишь драгоценность, а мне надо выручать тебя из полиции, – насмешливо и тихо говорил похититель. – Где же твой перстень, сестрица? Ты его опять проглотила?

– Никакого кольца у меня нет и не было!

– Не прикидывайся дурочкой. Что там у тебя в руке?

Он отпер и приоткрыл дверцу машины и вырвал у нее из рук медальон.

– Зачем оборвала цепочку?

– Случайно, – растерянно объяснила Нора.

Человек спрятал медальон в карман куртки.

– Ты все рвешь и разбиваешь, – упрекал он ее. – Разбила стекло, теперь простудишься, схватишь бронхит. – Обратившись к хозяину, он попросил: – Не могли бы вы принести моей сестре чашку чаю? В таком тумане до Лестингхема, где нас ждут, скоро не добраться…

– Врет! – закричала Нора. – Он все врет. Ни одного слова правды! Позвольте мне позвонить по телефону!

– Пойду спрошу жену насчет чая, – сказал хозяин бара, будто и не слыша Нору.

– Я не буду пить чай. Мне подмешают яд.

– Не болтайте глупостей, – сказал хозяин, назвавшийся Блэкманом. – Мы клиентам не подаем чай с ядом.

Мужчины вернулись к дому, и Нора поняла, что последний шанс на спасение потерян.

Даже если бы жена хозяина была очень сердобольной женщиной, она не стала бы помогать девушке, которую считают безумной и которая называет своего брата преступником, крадет чужие вещи и бьет стекла в автомобилях.

Через минуту похититель снова подошел к машине и сказал, что сейчас принесут чай.

– Брось думать об отраве, – тихо предупредил он Нору. – Меня бы повесили, если бы я отравил тебя…

– Не повесили бы… – пробормотала Нора, подумав об Эдель Ньюстед. – Я знаю отравителя, который сумел всех обмануть… Но вам до него далеко. Да и я теперь не такая дура. А вас все равно поймают. Когда начнут меня искать, эти люди скажут, кто здесь был…

– Им нечего сказать. Абсолютно. К тому же сейчас такой туман, что завтра утром они не признают ни тебя, ни меня. А потом и вовсе забудут. Кроме того, искать-то будут сиделку…

– Понятное дело – не психопатку, которая заявляет, что ее похитили. Неплохо сочинил, видно, долго думал, – вяло огрызнулась Нора.

В дверях бара появилась чета Блэкманов. Хозяйка, симпатичная женщина лет под сорок, подошла к машине с подносом, на котором стояли чайник, две чашки и блюдо с пончиками.

– Я подам вам чай в машину, – сказал хозяин.

– Я не буду пить чай, – сказала Нора.

Миссис Блэкман поставила на капот машины черный японский поднос с намалеванными красными цветами. Чайник тоже был черный, а чашки – позолоченные, с красными розочками. Хозяйка наполнила чашки и подала одну Норе, другую ее спутнику.

«Что же делать? – тревожно и быстро соображала девушка. – Этот бандит убедил их обоих, что я не в своем уме. Видно, хозяйка думает так же, как и ее муж. Она мне – не подмога. Этот тип опять меня перехитрил. Ладно, будь что будет».

И Нора выпила чай, крепкий и сладкий, и заметно приободрилась.

– Они сбились с пути, – объяснил хозяин своей жене. – Им надо попасть в Лестингхем.

– Я не очень знаю здешние дороги, – объяснил водитель. – Да и туман мешает ориентироваться. Тут у вас он еще гуще, чем в… – и оборвал себя на слове.

– Да, к нам море гонит туманы, – сказала миссис Блэкман. – Дать вашей сестре еще чашечку?

– Нет, нет, спасибо, – сказала Нора.

Она понимала, что никакой возможности спастись больше не представится, но ее одолели апатия и усталость. Не было сил ни спорить, ни даже думать о бегстве. Почему-то припомнилось, что в детстве она читала про лошадей, которые в долгих военных походах падали под седоками и не имели никаких сил подняться.

Норе случалось наблюдать у некоторых больных полный упадок физических и моральных сил. Вместо того чтобы бороться за жизнь, они поддавались болезни, сраженные неодолимой депрессией.

Нечто подобное ощущала теперь и сама Нора, хотя знала, что пощады от бандита не будет. Закрыв глаза и запрокинув голову на спинку сиденья, она слушала слова, которые относились словно не к ней, а к кому-то другому:

– Боюсь, это у нее хронический недуг. Я помню, как странно сестра вела себя в детстве… – Он садился в машину, продолжая говорить: – И теперь она некоторое время ведет себя как нормальная, а затем вдруг начинает страдать манией преследования, обвиняет каждого во всех грехах и даже порой забывает собственное имя.

– Я тоже знаю такой случай, – сказала миссис Блэкман. – Один старик в нашей деревне вообразил, что он царь Давид, и бил всех подряд кнутом, и людей, и скотину, пока бык на рога его не поднял, царствие ему небесное.

– Таких идиотов изолировать надо, – заметил водитель, разворачивая машину, чтобы вернуться назад к перекрестку.

Нора молчала. Тело стало свинцовым, хотелось спать.

– Да, печальный случай, – сказала миссис Блэкман мужу, когда они возвращались домой. – Такая молоденькая и такая больная! Брат-то о ней как беспокоится, да и родители небось горюют. Хорошо, что у нас нет детей. Не бывает худа без добра.

И миссис Блэкман, утешившись этими нехитрыми размышлениями, немного примирившими ее с собственной не очень счастливой судьбой, поднялась в свою комнату и собралась заняться обычными домашними делами. Но вдруг она услышала шум мотора: по дороге медленно двигалась автомашина.

Хозяйка подумала: «Неужто тоже к нам? Вот чудеса, два автомобиля в один вечер». Неожиданно ей пришло на ум, что появление обеих машин связано какой-то общей причиной, одним событием, может быть, даже зловещим и опасным. Впервые после отъезда первой машины миссис Блэкман почуяла что-то неладное и странное в поведении «брата и сестры».

Она подошла к окну и осторожно приоткрыла створку. Туман не рассеялся, но уже не был таким густым. Она увидела, что машина, не заехав на заправку, прибавила скорость и быстро скрылась из виду.

У миссис Блэкман усилилось ощущение того, что должно произойти или уже происходит нечто страшное и трагичное. Даже за ужином у нее из головы не выходили обе эти машины, и она невольно стала размышлять вслух:

– Да, совершенно верно. Вторая ехала с выключенными фарами.

– Ты это о чем? – посмотрел на жену в удивлении Джо Блэкман.

– О машине, которая недавно тут проехала мимо… Нет, не о той, в которой ехала больная девушка, а о другой…

– Не было здесь никакой другой.

– Была. Она проехала немного позже и в том же направлении, в каком ехала первая машина. Как я ее увидела, так и подумала – что-то случилось. Не знаю что. Да. У второй машины фары были потушены.

Джо, который старался не лезть в чужие дела, надеясь на то, что и другие люди дадут ему жить спокойно, твердо заметил:

– Как бы там ни было, это нас не касается.

Но он жестоко ошибался.

Глава XIII

Старуха Трентхем была вне себя от ярости, когда убедилась, что Нора не вернулась с автобусом, который в три часа прибыл из Грин-Вэлли.

– Я думала, что ей можно доверять, – жаловалась она племяннику. – Она же мне обещала…

– Не стоит волноваться, тетушка Мэри, ведь она, как ты говоришь, еще совсем девчонка, легкомысленная…

– В два часа она должна была вернуться. Она обещала. Роджер, может, она сбежала?

– Это была бы грандиозная новость! – Роджер ни на секунду не переставал быть репортером. – Понимаешь, тетя, ее бегство подтвердило бы то, что она опасается давать показания. А этот тип может оказаться ее сообщником!

– У тебя глаз как у ястреба, – сухо заметила старуха. – Мне этот Сэм сразу показался подозрительной личностью. Хорошо еще, если он просто хулиган-мальчишка, а не профессиональный головорез. А она, глупая, его защищала…

– Он ей нравится?

– Откуда я знаю? – воскликнула старуха. – Разве понять теперешнюю молодежь? Говорят одно, думают другое, делают третье… Мы в юности серьезнее относились и к любви, и к дружбе.

– Ты хочешь сказать, что современные девушки никого и ничего не принимают всерьез? – Роджер приготовился к разговору по душам, но миссис Трентхем была слишком взволнована исчезновением Норы.

– Если в четыре ее не будет, я позвоню в полицию.

– Тебя, тетя, поднимут на смех. Если девочки идут гулять с мальчиками и не возвращаются к чаю, это еще не значит, что с ними случилось что-то ужасное.

– Пойду посмотрю, взяла ли она с собой свои вещи. Я никому не верю. Думаю, она просто не пожелала с тобой разговаривать. Как ей не стыдно так поступить со мной, я относилась к ней лучше, чем моя соседка к родной дочери. Неблагодарная девчонка!

– Неблагодарность тоже говорит о том, что девицы теперь ни к чему не относятся серьезно, – продолжал рассуждать Роджер, благодушно поглядывая на тетушку. Однако он встал из-за стола и покорно отправился вместе с ней в комнату Норы. Там они обнаружили, что с собой она взяла только сумочку. Мыло, зубная щетка, ночные туфли и прочие вещи оказались на месте.

– Значит, она не замышляла удирать с Сэмом, – сказала старуха Трентхем. – Не станет же она всем этим снова обзаводиться.

– Как выглядит парень? Опиши мне его, – попросил Роджер.

– Не знаю и никогда о нем не слышала до того, как пришла вторая телеграмма.

– Вторая? – с любопытством переспросил репортер, нацелив на тетю Мэри свой острый нос.

– Да. Сначала пришла первая, без подписи, где сообщалось, что Нора «в опасности».

– И ты только сейчас сообщаешь мне такой важный факт? Тетя Мэри, ты меня просто поражаешь. Я всегда ценил твою энергию.

– Я не считала это особо важным фактом. Меня больше интересует второе послание.

– А все-таки где первое?

– Думаю, в корзине для бумаг.

Роджер стал копаться в корзине с рвением пса, ищущего кость.

– Вот она! – воскликнул он, расправляя смятую бумажку. – «Будь осторожна. Тебе грозит большая опасность», – читал он. – Это находка! А где вторая телеграмма?

– Она ее взяла с собой.

– Жаль! Ладно, поместим вот эту на первой полосе газеты. У тебя есть фотография девушки?

– Да. Она недавно фотографировалась и дала мне одну или две свои фотографии. Там, в ящике справа. Поаккуратнее, пожалуйста.

– Хорошенькая девочка, – заметил Роджер. – Может, она все же сбежала? Вот была бы тема для статьи!

– Ты полагаешь? – заколебалась старуха. – Кто ее знает. В общем-то она слишком доверчива. Она, дурочка, даже не знает фамилию этого Сэма.

– Я хочу сказать, твоя сиделка сбежала от моих расспросов, – рассеянно отвечал Роджер, он уже не столько думал о девушке, сколько о своей новой заметке для утреннего выпуска «Дейли пост».

– А зачем ей убегать от твоих вопросов? Честной девочке нечего утаивать.

– Если только она и вправду честная… – пробурчал Роджер. – Кажется, я представляю, что произошло. Она получила первую телеграмму и испугалась. А тут случайно объявился ее дружок, который решил ее защитить и спасти от грозящих неприятностей. Ну, он ее и увез…

Когда Нора не вернулась и с пятичасовым автобусом, миссис Трентхем разозлилась не на шутку.

– Я сейчас позвоню ее директрисе, откажусь от нее и попрошу прислать мне другую, более аккуратную и обязательную сиделку, – заявила старуха.

– Не делай этого, тетя. Ты все испортишь. Ведь, может быть, впервые мне представляется редкая возможность опубликовать действительно интересный материал. Если все сорвется, я застрелюсь.

– Не застрелишься, придумаешь какую-нибудь дурацкую историю, вроде тех, которые каждый день публикуются в бульварных газетах, – уколола племянника разгневанная миссис Трентхем. – Я так зла, так зла! Никогда не знаешь, что у человека на уме, даже у такого подростка, как Нора. А ведь с виду милая, любезная… Если бы ты ее увидел, подумал бы: сам ангел небесный с голубыми глазками…

– Мне сейчас, тетя, не до ангелов…

– Я и не говорю, что она – ангел. Она может оказаться чертом, так как замешана в странном преступлении… Нет, я ни в чем ее не обвиняю, но многое, если не все, прояснилось бы, если бы она сразу пошла в полицию.

– Если бы ты, тетя Мэри, знала, что такое полиция, ты не удивлялась бы, что туда идут немногие. Понимаешь: от черной оспы, может, и вылечишься, но метки на лице останутся навсегда.

Когда пришел автобус в шесть тридцать, а Нора Дин так и не появилась, Роджер заявил, что ему пора возвращаться в город.

Без четверти семь зазвонил телефон.

– Я возьму трубку, – сказал журналист. – Наверняка звонят мне.

– С чего ты взял? – возмутилась старуха. – Что за самоуверенность? Ведь никто не знает, что ты здесь.

– В газете знают. – Он схватил трубку и спросил: – Кто говорит?

– Это дом миссис Трентхем? – спросил мужской голос. – Я говорю по поручению мисс Дин. Она просила меня позвонить.

– Это – Сэм?

– Да. А я с кем говорю? Вы – журналист?

– Вы угадали. Мисс Дин просила мне что-то сообщить?

– Не вам, а миссис Трентхем.

– Я ей передам.

– Ладно. Нора извиняется за беспокойство, но просит сказать, что вернется только через несколько дней.

– У нее неприятности? Что-нибудь случилось?

– Ей грозит большая опасность.

– Это слова из первой телеграммы, которую Нора получила. Вы, случайно, не знаете, кто ее послал?

– Не знаю, но подозреваю.

– Кто же?

– Человек, который убил Альфреда Ньюстеда. Мисс Дин слишком много знает, и ей сейчас нельзя быть одной.

– И вы ее сопровождаете? Какой галантный кавалер! Но почему мисс Дин не обращается в полицию?

– Со мной ей ничто не угрожает, – сказал голос. – До сего времени она не знала о масштабах опасности, а я ей открыл глаза…

– Вы не могли бы мне дать еще какую-нибудь информацию? – попросил Роджер. – Что-нибудь интересное на первую полосу газеты? У меня есть только одна телеграмма, без подписи.

– Этого, наверное, хватит, чтобы заинтриговать читателей.

– Не вполне, но если вы отказываетесь мне еще что-нибудь сообщить, я сам разыщу материал. Вы откуда со мной говорите?

– Из телефона-автомата. Пожалуйста, сообщите обо всем миссис Трентхем.

– А вы не знаете, сколько времени будет отсутствовать мисс Дин?

– Она вернется, когда я сочту, что она в полной безопасности.

– И когда же это будет?

– Когда полиция арестует Вэбстера.

– Я надеюсь, что девочка не умрет от голода, – заметил Роджер. – Скажите, а за кого вы себя выдаете рядом с ней?

– Я? За брата, конечно. У бедняжки совсем нет друзей, и она надеется только на меня.

– Вы давно ее знаете?

– Достаточно, чтобы позаботиться о ней.

– Вы за словом в карман не лезете. Спасибо за звонок, и, кстати, еще один вопрос…

– Да, слушаю.

– Как ваша фамилия? Сэм, Сэмюель… а дальше?

– Вам очень не терпится узнать? – В трубке послышался саркастический смешок, и связь прервалась.

– Ладно, потерпим, – проворчал Роджер, направляясь к тетушке. – Это был Сэмюель, – сказал он.

– Я догадалась, – ответила старуха. – Но скажи мне, он не передал, когда вернется сиделка?

– Когда она будет в безопасности.

– И когда это произойдет?

– Когда полиция схватит преступника. Он, пожалуй, прав. Девочка могла оказаться в трудной ситуации.

– Не понимаю, о чем ты говоришь? Кто же будет со мной и кто подаст мне лекарство сегодня ночью?

– С тобой будет молитвенник, который ты так усердно читаешь последние годы… И кухарка Смит может побыть с тобой несколько дней. Она еще не уехала, не так ли?

– Я поговорю по телефону с директрисой колледжа медсестер, – заявила старуха тоном, не допускающим возражения.

– А я тебя попрошу никому не разглашать то, что завтра должно появиться в газете. Ты не могла бы перенести на утро разговор с директрисой?

– Конечно, нет.

Миссис Трентхем сняла трубку и набрала номер телефона колледжа.

– Миссис Трентхем? Я вас слушаю, – с удивлением ответила директриса. – Надеюсь, вы довольны Норой Дин?

– Да, я довольна ею, как сиделкой. В этом смысле она безупречна. Но сегодня она ушла из дому неизвестно куда и вернется неизвестно когда.

– Простите, я вас не совсем понимаю…

– Сегодня утром мисс Дин получила телеграмму, быстренько собралась и уехала. Но главное, я осталась одна, без сиделки.

– Она должна была поставить меня в известность, – холодно заметила директриса.

– Возможно, она вам позвонит.

– Как некрасиво получилось! – Теперь в голосе директрисы звучало смущение. – Миссис Трентхем, я приношу вам свои извинения. Надеюсь, что Нора по-хорошему рассталась с вами?

– То есть как – «по-хорошему»? – удивилась старуха.

– Видите ли, сегодня рано утром произошло следующее, – заговорила директриса, четко выговаривая каждое слово. – Я, как обычно, была занята и не придала значения этому инциденту. Мне позвонил по телефону какой-то мужчина и спросил, не мог бы он пригласить мисс Дин подежурить около больной. Я ответила, что Нора Дин недавно приняла предложение другой больной, у которой находится уже несколько дней, то есть у вас. Человек сказал, что Нора Дин однажды уже помогала ухаживать за его больной супругой, которая была в восторге от девочки и хотела бы снова видеть ее в своем доме. Я предложила ему другую кандидатуру, но он спросил: скоро ли Нора сможет освободиться? Я, как вы понимаете, ответила, что не могу ему сообщить ничего определенного.

– Вы назвали ему мое имя?

– Не помню, – ответила, поколебавшись, директриса. – Знаю только, что дала ему ваш адрес, но…

– Вот, значит, как он ее нашел! Теперь все понятно. Я уже слышала про такие трюки.

– Поверьте, я…

– Вы не могли бы, пока эта девочка отсутствует, прислать мне другую сиделку? – сухо и властно прервала ее миссис Трентхем. – Мне хотелось бы видеть у себя молодую симпатичную девушку.

– К сожалению, в данный момент вообще нет никого. Нора Дин не сказала вам, какие у нее планы?

– Она сообщила по телефону, правда, не лично мне, что вернется через несколько дней. Я думаю, скорее – через несколько недель. В общем, если вы завтра возьмете в руки утренний выпуск «Дейли пост», вы подробнее кое о чем узнаете. Я уверена, что мой племянник не ударит лицом в грязь… – и старуха положила трубку, оставив директрису в полной растерянности.

– А теперь, Роджер, – приказала она, – пойди и уведоми кухарку о ее новых обязанностях.

Роджер лениво поднялся и пошел в комнату к кухарке, миссис Смит, которая не очень торопилась окончательно распрощаться со своенравной хозяйкой. В наши времена полуфабрикатов и консервов нелегко найти место кухарки. Вместо вечернего автобуса она решила отправиться в Лондон с первым утренним рейсом. И на просьбу Роджера остаться, да еще получать двойное жалованье за труд сиделки миссис Смит ответила согласием, хотя не подала и виду, что довольна таким решением проблемы.

Роджер вкратце рассказал ей про загадочное исчезновение Норы.

В доме, где она в последний раз сидела с больной, совершено преступление, и кто знает…

– Ну и хорошо, что она ушла отсюда. Хозяйке ни к чему связываться с подозрительными людьми, – буркнула миссис Смит.

– Ты спятила, – возмущенно воскликнула приковылявшая в кухню старуха. – Ты же прекрасно знаешь, что для меня это – одно удовольствие. Я очень расстроена, что Дин ушла и лишила меня волнующего развлечения.

– Не жалейте. Она была девчонка непоседливая и ненадежная, – заметила кухарка.

– Моя тетя жалеет об отсутствии Норы еще и потому, что она была, кажется, великолепная сиделка… – заметил Роджер.

– Ну, я не хуже справлюсь с этим делом, чем ваша вертихвостка, – обиделась Смит. – Дай Бог, чтобы она не вернулась.

– А я уверена, что еще увижу ее, – сказала миссис Трентхем. – Я хочу увидеть и парня, укравшего ее. Меня очень интересует, как недавние школьники становятся преступниками.

– Откуда у тебя такое неистощимое любопытство, тетя Мэри? – рассмеялся Роджер. – Ну, ладно. Я уезжаю. Не забудь позвонить мне, если будут новости. Дело становится действительно увлекательным, и я его распутаю, не будь я Роджер Трентхем.

Когда толстая миссис Смит укладывала хозяйку спать и надевала на нее ночную рубашку, старуха продолжала рассуждать:

– Бегство Норы доказывает… Ой, не тяни меня за волосы, я ведь не в парике!.. То, что девочка сбежала, доказывает, что она очень многое знает. Трудно жить на белом свете, Элен Смит.

– Да, миссис Трентхем, – убежденно сказала кухарка. Она подала старухе ее любимый плед, которым та укрывалась ночью, и подумала, что жизнь в самом деле трудна, но всегда надо уповать на Бога, который – вот ведь чудо! – помог ей остаться в этом доме.

– Девчонка наверняка не ценит того, что ей посылает Небо, – говорила старуха Трентхем. – Я бы полжизни отдала, чтобы быть замешанной в преступлении, хотя бы как свидетель…

– Еще не все потеряно, миссис Трентхем, – сказала Смит. – Но послушайте моего совета: не пускайте обратно эту сиделку. Сиделки да медсестры каждый день кровь видят, им кого-нибудь прирезать или убить – раз плюнуть. А вот я, хоть и кухарка, крови боюсь. Меня в дрожь бросает, когда надо свежий бифштекс отбить и зажарить…

– Ты тут не часто это блюдо готовишь, – недовольно заметила старуха. – Но теперь я понимаю, почему ты вместо бифштекса с кровью жареную подошву на стол подаешь.

Даже «мистер Икс» (незнакомец, похитивший Нору Дин) едва ли смог бы состязаться в находчивости и злоязычии с прыткой старухой Трентхем. Впрочем, и возможности с ней встретиться у него почти не было.

Глава XIV

На следующее утро после исчезновения Норы взволнованная мисс Форбс, потрясая газетой, ворвалась в комнату все еще гостившего у нее Сэма Паркера.

– Сэм, проснись, Сэм! Что ты опять натворил? Все устали от твоих выходок! Недаром твоя мать прислала тебя сюда на каникулы. Зачем тебе надо соваться в это грязное дело?! Сейчас же отпусти девочку!

И она бросила свежий номер «Дейли пост» ему на кровать.

Сэм протер глаза, тряхнул длинными рыжими волосами и, ничего не понимая, потянулся за газетой. Первое, что он увидел, было его собственное имя, напечатанное огромными буквами: «Кто такой Сэм?», а подзаголовок статьи гласил: «Новая сенсация в деле об убийстве на „Гиблом пустыре“».

Роджер Трентхем вложил весь свой журналистский талант в этот материал.

Сэм, никогда и ничего не читавший в газетах, кроме спортивной хроники, впился взглядом в статью из раздела криминальных происшествий. Репортер сообщал:

«Мне не удалось встретиться с юной сиделкой, которая обслуживала Эдель Ньюстед в Чарлбери, чей муж, Альфред, был найден несколько дней назад в заброшенном котловане на „Гиблом пустыре“. Когда я вчера днем приехал в дом, где в настоящее время работает сиделка, мне сообщили, что утром она получила телеграмму, подписанную неким „Сэмом“. Вскоре после этого Нора Дин ушла из дому.

Можно предположить, что молодая девушка знает какие-то важные подробности, которые могли бы помочь полиции раскрыть тайну „Гиблого пустыря“. Улики, видимо, столь значительны, что Сэм отказался назвать свою фамилию и заявил, что похитил девушку, чтобы спасти ей жизнь. Дело в том, что вчера вечером я разговаривал по телефону с „Сэмом“, который сказал мне следующее:

– Мой долг – уберечь Нору Дин от опасности. Я убедил ее, что под моей опекой ей нечего бояться. Она вернется к своей работе, как только полиция схватит убийцу Альфреда Ньюстеда.

Этот новый эпизод может послужить еще одним шагом на пути к раскрытию загадочного преступления, которое до сих пор ставит в тупик лучших агентов нашей полиции.

Я подозреваю, что этот „Сэм“ причастен к убийству, но не исключено, что он хочет оградить от неприятностей юную сиделку».

– Когда я успел наплести репортеру такую ерунду? Да, я хотел ее предупредить, но никуда не утаскивал! – в ярости воскликнул Сэм и хотел отшвырнуть газету, но не удержался и взглянул на фотографию похищенной девушки. – Ох ты, какая симпатичная! Ну погоди, журналист! Себе я устрою веселые каникулы, а тебе – веселую жизнь.

Он решил не терять времени. В газете сказано, что Нора в опасности, но и его самого сильно задел этот репортеришка. Полтора миллиона читателей «Дейли пост» теперь ждут не дождутся, чтобы «Сэма» схватили и осудили. Нет уж, дудки.

– Я сам возьмусь за дело, – решил он, вскакивая с кровати. – И все узнаю. Спасибо, мисс Гарриет, что вы впутали меня в эту грязную историю. Я отмоюсь!

Мисс Форбс узнала от него только то, что «газета наврала» и он хочет «исправить ошибку». За завтраком Сэм быстро и молча жевал яичницу с беконом, а потом помчался вниз по лестнице и схватил первое попавшееся такси.

Он попросил отвезти его на улицу Блумсбери, 123, где известный адвокат и частный сыщик Артур Крук принимал посетителей, среди которых были и такие, кто не хотел вмешивать в свои дела полицию.

Лифт в доме не утруждал себя постоянной работой, и Сэм чуть ли не бегом преодолел сто восемьдесят ступенек наверх.

Мистера Крука в конторе еще не было, посетителей – тоже.

– Где старика черти носят? – злился Сэм, меряя большими шагами маленькую приемную вдоль и поперек.

Через полчаса в дверях появилась огромная фигура Артура Крука, пол в конторе заскрипел под его ногами. Он мельком взглянул на взволнованного, растрепанного Сэма и медленно проговорил:

– Ну-с, молодой человек, что вам надо? Рассказывайте, но коротко и ясно. Я буквально завален срочными делами.

– Мне вас очень жаль, – ответил Сэм, – но и себя тоже. Вы, случайно, не читали сегодняшнюю «Дейли пост»?

– Я стараюсь ничего не делать случайно, – отвечал Крук. – А эту газету я читаю всегда. Мое имя там упоминается регулярно.

– Вот и мое стало упоминаться, – невольно улыбнулся Сэм. – Вы, значит, в курсе этой веселой истории, которую там поместили про меня и мисс Дин? Я – Сэм Паркер.

– Меня всегда интересовали приключенческие повести с молодыми главными героями, – добродушно ухмыльнулся Крук. – Ну, и что прикажете мне делать, мистер Паркер? Спасать вашу милую невесту?

– Мистер Крук, во-первых, она мне не невеста; я ее вообще, можно сказать, не видел. А во-вторых, про эту телеграмму я знаю столько, сколько знаете вы и любой из читателей «Дейли пост».

– О какой телеграмме вы говорите? Их, кажется, было две.

– Я говорю не о первой, которую напечатали в газете, а о той, которая подписана именем «Сэм».

– Ладно, ладно, понимаю, – спокойно заметил Крук. – Совершенно ясно, что ее послал тот, кто знал, что девушка имеет отношение ко всему этому делу. Значит, вы ее все-таки знаете?

– Достаточно, чтобы желать познакомиться с ней по-ближе…

– Все же как долго вы с ней знакомы?

Сэм немного растерялся.

– Ну, говорите…

– Я встречался с ней один-единственный раз, – промолвил парень, – но…

– Понимаю, – сказал Крук, – понимаю… Все же запомните мой совет, юноша. С первого взгляда можно влюбиться, но только со сто первого – жениться…

– Да нет же! Я вам говорил – не было ни первого взгляда, ни второго, если не считать фото в газете. Был туман… Я хотел навестить ее на следующий день, – продолжал Сэм. – Хотел предупредить, что этот Ньюстед очень странный и ненадежный тип… Я обещал прийти в два часа. Но когда подошел к дому, где ей надо было работать, она уже уехала. Ньюстед не захотел дать мне ее адрес, сказал, что не знает. Но мне показалось, что он не хочет, чтобы кто-то получше узнал, каким образом умерла его жена.

– Вполне может быть, юноша, – сказал Крук. – Вполне. А вы не пробовали достать ее адрес в другом месте?

– Доктор тоже сказал, что не знает. Тогда я позвонил в два самых крупных медицинских колледжа, спросил, есть ли у них ученица Нора, ну, с голубыми глазами и приятным голосом, а там меня на смех подняли… Я больше не пытался. Что мне было делать?

– Да, трудный вопрос. Можно ответить только за крупный гонорар, – улыбнулся Крук. – Но должен вам сказать, что если бы я, как вы, всякий раз дрейфил, то до сих пор был бы рядовым безвестным сыщиком на первой ступеньке служебной карьеры.

– Лестница крутая, но я готов лезть. Потому к вам и пришел…

– Значит, вы не знаете, где сейчас находится эта юная сиделка по имени Нора Дин?

– Нет, и едва ли кто знает.

– Очень ценное замечание. Ладно, – сказал Крук и снял с головы шляпу – явный признак того, что дело заинтересовало его. – Хвалю вас за то, что вы бескорыстно бросаетесь спасать незнакомую девушку.

– Ну, не только это. Я хочу разделаться с человеком, который выдает себя за меня. Мне это совсем не нравится, я хочу с ним посчитаться.

– Понятно, – проворчал Артур Крук. Он участвовал в двух мировых войнах и знал, что, как правило, войны начинаются с целью за что-то поквитаться. – Ну, что еще вас беспокоит?

– Я уверен, что у них разработан план. Но в чем он заключается? Кому-то надо было изолировать девушку. С этой целью была послана телеграмма от моего имени…

– И девушку, предположим, похитили…

– Вот именно. С этого они начали.

– Теперь посмотрим на то же самое с другой стороны. Ведь девушка, видно, не очень-то хотела вас видеть. Если бы не так, она оставила бы вам записку в доме на Аскью-стрит.

– Но она не была уверена, что я приду ровно в два, как обещал, – обиделся Сэм. – А потом она, наверное, очень спешила оттуда уехать. Вы сами признаёте, что ее внезапное исчезновение может свидетельствовать о том, что ей грозит опасность.

Крук сел и положил шляпу на стол.

– Должен сказать, что в этой истории много странного, Сэм. Но не советую слепо верить лишь одной избранной вами версии.

– А что вам кажется особенно странным в этой истории, сэр? – Сэм сгорал от нетерпения.

– Мне кажется не совсем понятным, почему девушка, пробывшая с вами каких-то полчаса, не разглядевшая вас во тьме, может быть, даже позабывшая о вас, вдруг, получив телеграмму, летит к вам сломя голову в ненастный, дождливый день?

– Но в предыдущей телеграмме ее предупредили об опасности, – нашелся Сэм.

– Я не забыл о первой телеграмме без подписи. Но попробуйте представить себе, Сэм, что она знала, кто по-слал эту телеграмму.

– Тогда бы она не вышла из дома от миссис Трентхем, – сказал Сэм.

– Кто знает? Исчезновение девушки еще не дает права утверждать, что ее похитили или убили, чтобы потом бросить труп в котлован. Многие исчезают по своей воле, им так нравится. Все факты надо оценивать беспристрастно, без всякой предвзятости. Итак, мисс Нора Дин, видимо, знает нечто, о чем не хочет говорить. Об этом свидетельствует то, что она не колеблясь ушла из дома под проливным дождем по первому зову малознакомого человека. Ведь вы говорите, что совсем ее не знаете и по-знакомились с ней поздним туманным вечером. Кстати, как оказались вы в такой вечер вместе возле станции?

– Совершенно случайно. Я возвращался домой от приятеля.

– Допустим, – усмехнулся Крук. – Я не вникаю в ваши дела. Теперь представьте, что анонимная телеграмма могла быть каким-то условным знаком для них обоих.

– Для обоих? – насторожился Сэм.

– Да, юноша. Не удивляйтесь, – терпеливо пояснял Крук. – Мы знаем, что сиделка пошла на встречу с кем-то, верно? Можно предположить, что этот тип тоже знает тайну «Гиблого пустыря» и намерен помешать расследованию. Девушка может быть причастна к делу, но настоящая, большая опасность, похоже, грозит именно этому типу, который решил обезопасить себя тем, что девушка будет при нем и ни о чем не проболтается, даже невольно. И он посылает ей две телеграммы, чтобы выманить из дома Трентхем.

– А потом прячет ее в надежном месте? На кладбище, например. Надежней не найти.

Крук, не соглашаясь, покачал головой.

– Вы не обладаете воображением преступника, Сэм. Стукнуть человека топором по голове нетрудно. Потом будет труднее доказывать полиции свою полную невиновность. Они использовали ваше имя, чтобы навлечь на вас подозрение и запутать следствие. Все же надо признать, Сэм, что если бы ей нечего было скрывать, она пришла бы в полицию и рассказала обо всем, что видела и слышала.

– Вы так думаете? – недоверчиво спросил Сэм.

– Ну, а если ты прав и эта девочка просто попала в западню по собственной наивности, тогда дело еще больше осложнится. Я хорошо знаю полицию, она не верит в наивность и глупость.

– Но вы все-таки считаете, что она и ее похититель в сговоре?

– Я считаю, что такая версия возможна. Вот и все. Через несколько дней я соберу больше фактов и смогу ответить вам более определенно.

– Как Нора Дин из всего этого выкрутится? – по-скреб в затылке Сэм.

– Зависит от настроения «мистера Икс». Хотя подобные люди не очень склонны к сентиментальностям. Но давай отбросим мысль о том, что они сообщники, и по-смотрим на другие обстоятельства. Нора Дин еще очень молода, она учится и зарабатывает на жизнь. Но сиделки, даже с медицинским образованием, получают очень мало. Единственная возможность сколотить хоть небольшой капиталец – это попасть в дом старого человека, который соблаговолил бы включить добрую сиделку в число своих наследников. Такое, правда, бывает очень и очень редко. И если не повезет, медсестры всю жизнь возятся со своими пациентами, не имея лишнего пенса в кармане. Теперь подумайте. У нее нет ни близких, ни друзей в Лондоне, она тут одна-одинешенька. Можно, конечно, предположить, что она согласилась подежурить у Ньюстедов без всякой задней мысли; просто, чтобы немного подработать и выполнить долг служителя медицины. Но в доме случилась странная вещь. Больная умирает при подозрительных обстоятельствах. Нора не может опровергнуть диагноз врача, если тот твердо стоит на своем. Но у нее могут быть свои наблюдения, которые пригодились бы полиции… Кстати, если она сама как медсестра допустила промах, поставленный диагноз ее вполне оправдывает и устраивает… Меня, однако, интересует такой момент: зачем она побежала к Вэбстеру? Почему вмешалась в эту историю?

– А может, ее попросила миссис Ньюстед? – выпалил Сэм. – Я знаю, вы скажете, что такие благородные поступки редко случаются… Но все же случаются?!

– Хорошо. Предположим, что миссис Ньюстед ее об этом попросила. Но зачем Норе Дин было идти к Вэбстеру, если больная уже умерла? Значит, Вэбстер должен был ей заплатить за какие-то сведения.

– У вас на уме только деньги да выгода… – недовольно пробурчал Сэм.

– Обо всем надо судить объективно и беспристрастно, молодой джентльмен, – добродушно ухмыльнулся Крук, который, кстати сказать, не собирался требовать денежного вознаграждения со своего юного клиента, к которому все больше проникался симпатией: этот открытый горячий парень ему решительно нравился.

– Кроме того, – продолжал Сэм, словно не слыша Артура Крука, – думаю, что ей все равно нельзя было бы бежать в полицию и рассказывать о своих подозрениях. Ньюстед стал бы защищаться и наплел бы против нее столько небылиц, что она совсем запуталась бы. А против него у нее, наверное, не было прямых улик. Он бы ее еще и за решетку упрятал…

– Согласен, – сказал Крук, сцепив пальцы рук на своем толстом животе.

– Может, вы думаете, что Ньюстед ее подкупил?

– Ну, не надо так плохо думать ни о ней, ни обо мне… – серьезно сказал Крук. – Я только напомнил, что бывают разные сиделки и разные способы разбогатеть. А теперь представьте себе, что Герберт Вэбстер замешан в преступлении. Давайте допустим, хотя бы теоретически, такую возможность. Он, понятно, побоялся бы, что ситуация осложнится, если сиделку вызовут на допрос. Что бы вы сделали на его месте? Как бы посоветовали Норе вести себя?

– Во-первых, не ходить в полицию. Во-вторых, на допросе притвориться дурочкой и молчать. Он, наверное, все же рассчитывал, что Нора не захочет связываться с полицией.

– Иметь дело с полицией не очень приятно, однако прикидываться дурочкой, молчать или лгать ей было бы очень нелегко. Да и долг каждого гражданина помогать правосудию… вы это прекрасно знаете, Сэм. К тому же, когда следователь выпучит на тебя глаза, как жаба на мошку, поневоле все выболтаешь. Но это я так, к слову.

– А когда вы думаете взяться за дело, мистер Крук?

– Кто вам сказал, что я берусь за это дело? – проворчал Артур Крук. – Мне надо каждый день на хлеб зарабатывать… Но учтите, если девочка окажется не такой наивной Джульеттой, какой вам представляется, я умою руки. Знайте, что за конечный результат я не отвечаю. Идите-ка примите холодный душ, а я поразмышляю на досуге.

– Все-таки что вы хотите сейчас сделать? – допытывался Сэм.

– Кое-что выяснить. И доказать, что похитили Нору Дин не вы.

– А я вот одного не понимаю. – Сэм явно не собирался уходить. – Не понимаю, почему похититель по-просил ее приехать именно в городок Холт-Кросс? Ведь есть более населенные городки с множеством дорог, расходящихся в разные стороны. Оттуда можно легко и незаметно исчезнуть. А из Холт-Кросса ведет только одна дорога, да и та прямо к побережью, к морским скалам. Если туда ехать, то зачем? Купальный сезон уже кончился. Зачем же?

– Я вам объясню, – насмешливо проговорил Крук. – Если бы речь шла, скажем, обо мне, ничего бы не было удивительного, если бы я увез свою дорогую невесту в самый укромный уголок Англии. А там ищи нас, свищи…

– Вы бы и в Лондоне исчезли, как иголки в стоге сена. Больно нерасторопная, ленивая у нас полиция!

Крук дипломатично промолчал, а Сэм, заметив, что перестарался в оценке государственных сыщиков, немного смутился.

– А вы смогли бы поехать в Грин-Вэлли? – спросил он Крука. – Поезда туда часто ходят.

– Прежде чем туда ехать, надо кое-что разведать здесь.

– Может быть, в полиции уже начали выяснять причину ее исчезновения?

– Если она еще жива, значит, опасность ей не грозит, – заметил Крук. – Если – нет, то уже поздно и выяснять, и что-либо предпринимать. Но я вам обещаю, что помогу ее найти, живую или мертвую. Запомните, Крук всегда идет по верному следу.

Он нажал на кнопку звонка в письменном столе, и тотчас вошел его помощник Билл Персонс.

– Вот мистер Сэм Паркер, – сказал Крук. – Его имя сейчас – во всех газетах… Я хочу сказать, в самых крупных и читаемых газетах страны.

– Тот, который скрывается и спасает девушку? – проворчал Билл. – Интересное у вас положение: ни в полицию нельзя явиться, ни исчезнуть навсегда…

– Я спасаю самого себя. И скрываться не собираюсь, – вспыхнул Сэм. – А девушка, которую похитили…

– Мы знаем, знаем, – прервал его Крук и сделал знак Биллу, чтобы тот проводил Сэма к выходу.

– Но вы все же поедете в Грин-Вэлли? – опять спросил Сэм возле двери.

– Постараюсь, – улыбнулся Крук на прощание. – Надейтесь на дядюшку Артура… и сами не плошайте.

Когда дверь за Сэмом закрылась, Крук несколько минут сидел в раздумье. И чем больше он размышлял, тем мрачнее становилась его добродушная физиономия. Потом он стал изучать подробности всей этой истории и результаты официального полицейского расследования. Ознакомившись с имевшимся материалом и сделав кое-какие предварительные выводы, он снова вызвал Билла.

– Парень растерялся, не знает, что делать, – проговорил он задумчиво.

– Я знал, что вы так скажете, – ответил Билл.

– Все подростки одинаковы. Попадают в самые невероятные истории, а потом не знают, как из них выпутаться. Ради чего я должен делать то, что обязана делать полиция? Кто мне потом скажет спасибо? Но с другой стороны… – Крук помолчал, уткнув подбородок в ладони больших рук, опиравшихся локтями на стол. – Нельзя же оставлять криминал безнаказанным?

Билл озабоченно смотрел в окно. Потом он обернулся и подошел к столу, сильно прихрамывая. В свое время он спасался от полиции, да и теперь лучше полицейских знал, кто скупает и где продает краденые драгоценности. Несколько лет назад он получил пулю в щиколотку и положил конец своим похождениям в уголовном мире. Можно многое скрывать и укрывать, но утаить хромоту невозможно.

– Не надо мне было бежать в ту ночь, – снова и снова повторял, как заклинание, Билл. – Ну, дали бы мне лет пять тюрьмы, а теперь вот: пожизненное наказание.

– А мне повезло, что ты оказался проворнее сторожа, – как всегда, отвечал на воркотню Билла мистер Крук, который понимал, что без содействия Билла ему порой трудно было бы поймать вора и грабителя. – Но все же я рад слышать твое признание. Значит, и ты можешь проиграть… Слушай, Билл, у меня такое предчувствие, что либо нас обведут вокруг пальца, как последних идиотов, либо мы выявим такое, о чем страшно подумать.

– Думаю, скорее всего второе, – сказал Билл. – Не понимаю, почему люди всегда стараются побольше узнать о том, о чем им выгоднее было бы вообще забыть и пеплом посыпать.

Крук выпрямился в кресле и быстро набросал план действий. Он дал Биллу срочные поручения и посетовал, что полиция не доверяет частным детективам, так как в раскрытии этого странного преступления полезнее было бы работать сообща.

– Наверное, полиции тоже не очень приятно, что и вы ей не доверяете, – хмыкнул Билл.

Крук усмехнулся и высказал мысль, что между ним и полицией такое же острое соперничество, как между частными предприятиями и государственными учреждениями.

Он застегнул свой песочного цвета пиджак, напялил на голову гороховую шляпу и направился прямо в гараж к своей маленькой красной машине, известной под именем «Огонек».

Глава XV

В Грин-Вэлли в доме миссис Трентхем все утро стоял трезвон: не умолкая верещал телефон, не переставая дребезжал звонок входной двери, велись нескончаемые разговоры и пересуды.

Как и предполагал Роджер Трентхем, новый эпизод, относящийся к делу на «Гиблом пустыре», разбудил страстное любопытство людей.

Старуха Трентхем, которая вначале испытывала приятное волнение и от души развлекалась своим «участием в деле», вскоре заметно устала и в конце концов разозлилась. Она считала, что право на огласку фактов и на распространение всяких подробностей принадлежит только Роджеру, и поэтому не желала принимать в доме ни знакомых, ни журналистов. Никого, без всякого исключения. Когда кухарка Смит сообщила ей, что мистер Крук хотел бы поговорить с ней, она ответила, что утомилась, больна и никого не желает видеть.

– Или я, или полиция, – ответил голос у дверей.

Когда старуха оглянулась, гость уже стоял на пороге ее комнаты. Высокий грузный человек в костюме песочного цвета держал в руках гороховую шляпу.

– Вы – репортер? – спросила с опаской миссис Трентхем.

– Как вы можете подумать! – с негодованием воскликнул мистер Артур Крук. – Разве я похож на газетчика?

– Кто же вы тогда?

– Я пришел по поручению Сэма… Мистера Сэмюеля Паркера.

– Того типа, который прислал телеграмму?

– Того, который ее не посылал.

– Как вы сказали? – насторожилась старуха.

– Сэмюель, которого я представляю, телеграмму не посылал.

– Но там была его подпись.

– Это ничего не значит. Многие из моих клиентов ставят фальшивую подпись даже на денежных чеках. Дело мастерства.

– Вы пьяны? – спросила миссис Трентхем, начиная злиться.

– В такой ранний час? – с удивлением спросил мистер Крук.

– Скажите, что вам надо?

– Сэмюель просил меня узнать, куда исчезла ваша сиделка.

– Мой племянник Роджер занимается выяснением обстоятельств, – ответила старуха, еще более настораживаясь.

– В Скотленд-Ярде есть прекрасные детективы, но и они пока в полном неведении. Ваш племянник, если он не Шерлок Холмс, в одиночку не сможет разобраться в этом деле.

– Вы думаете, если бы я узнала о местонахождении сиделки, я раструбила бы об этом на весь свет? Нет, я приберегла бы эту новость для газеты моего племянника.

– Эту новость вы прежде всего должны были бы сообщить в полицию, – сказал Крук.

– Вы верите, что мне или вам удалось бы узнать, где находится моя сиделка? Вы думаете, с ней случилось что-то плохое?

– А вы думаете иначе? Молодая девушка ушла из вашего дома на свидание с человеком, который прислал ей телеграмму под чужим именем. Первая телеграмма тоже была довольно странной. Вы полагаете, что это были только чьи-то шутки?

– Я предупреждала Нору, чтобы она не ходила на свидание с этим никому не ведомым Сэмом… – сказала старуха.

– Да, они виделись только раз, и к тому же в тумане, темной ночью… Сэмюель сказал мне, что смог бы узнать девочку только по голосу. Она, видимо, очень торопилась к Ньюстедам.

– Я считала необходимым, чтобы она увиделась и поговорила с Роджером. У меня не вызывает никакого доверия этот Сэм, интересы которого вы представляете и который позволил использовать свое имя для обмана молодой девушки.

– Вы очень проницательны, – миролюбиво сказал Крук. – Если у вашего племянника такой же острый ум, как у вас, он сможет многого добиться.

– Ну, что вам от меня нужно? Что вы хотите знать? – спросила польщенная миссис Трентхем.

– Как выглядит эта юная сиделка? Какое на ней было платье, когда она ушла из дому? Я хотел бы получить ее фотографию.

– Вы видели снимок в газете, но я вам дам другой. Хотя для газеты Роджер взял лучший.

– Роджер когда-нибудь видел эту девушку?

– Нет. Он хотел ее увидеть, но…

– Понимаю, – сказал Крук. – А что значит «лучший снимок»? На нем девушка выглядит более красивой, чем на остальных?

Миссис Трентхем поняла вопрос и принесла еще две фотографии Норы. Из них старуха выбрала одну и передала гостю:

– Мне кажется, здесь она больше всего похожа на себя.

Крук посмотрел на Нору и подумал, что, когда он ее увидит, это милое личико будет, возможно, так обезображено, что вообще потеряет сходство с кем-либо.

Поблагодарив старуху за информацию, Крук ушел от нее все-таки в бодром и приподнятом настроении. Он был доволен визитом и готов хоть сейчас встретиться с любым преступником.

В машине Крук раскрыл карту Южной Англии и нашел Холт-Кросс, который оказался даже не городком, а захолустным поселком. Через него проходило единственное шоссе, которое вело к побережью и пролегало по безлюдной местности. От этого шоссе ответвлялась дорога на Лестингхем, поселок, известный тем, что там находился дом для умалишенных, построенный лет десять назад. Жители сначала противились строительству «дурдома», но муниципалитет, предвидя большие выгоды от такого соседства, настоял на своем и не ошибся. Благодаря этому учреждению Лестингхем стал популярен и известен. В описываемое время это был процветающий городок, который посещали друзья и близкие живущих там больных.

Артур Крук подумал, что лже-Сэмюель мог направиться именно туда, поэтому он решил ненадолго задержаться в Холт-Кроссе и кое-что там разузнать. Может быть, найдется и случайный свидетель, который в тот день был возле памятника жертвам второй мировой войны и видел автомобиль, стоявший на площади. Может, кто-то заприметил и девушку в голубом плаще с капюшоном, которая вышла из автобуса.

Крук верил, что многие преступники попадаются именно благодаря такому стечению обстоятельств, которое они не в силах предвидеть. Свидетелем могла быть, например, женщина, вышедшая погулять с собачкой, инвалид, от скуки глазеющий целый день в окошко, уличный торговец, профессиональный нищий или еще кто-нибудь, кто мог дать ценнейшую информацию и навести на след.

И такой случайный очевидец нашелся. Это был продавец цветов и овощей, расположивший свой лоток на тротуаре близ памятника жертвам войны. Крук подошел к нему и купил пучок спаржи. Пока торговец отсчитывал сдачу, он как бы мимоходом спросил:

– Вы и завтра тут будете? И вчера были?

– Я всегда тут, – ответил торговец. – И в дождь, и в холод. Когда меня здесь не будет, можете считать, что или я отправился на тот свет, или вообще наступил конец света.

– Тогда вы должны были заметить автомобиль, который в полдень остановился здесь, у памятника жертвам войны.

– А вам зачем? – с некоторым подозрением ответил торговец. Он помолчал, завертывая цветы другому покупателю.

– Я объясню, – сказал Крук. – Вчера один парень в автомобиле ждал тут девушку. Они уехали вместе. Я ее родственник и должен их найти, прежде чем будет слишком поздно.

– Вы хотите сказать…

– …нет, не то, о чем вы думаете. Они скрываются не для того, чтобы пожениться. Это – дело семейное, девушка должна вернуться.

– А может, он на ней женится, – примирительно сказал торговец, пересчитывая деньги.

– Едва ли. Девочка сделала глупость, доверившись ему. Но если их не найти и не вернуть, может случиться нечто непоправимое.

– Я помню парня: в кожаной куртке и в гоночном шлеме, – сказал торговец. – Он спросил, можно ли тут припарковаться, и поставил машину за памятником. Там полиция не придерется, тем более что дождь лил как из ведра. Парень сказал, что кого-то ждет с рейсовым автобусом.

– Вот его-то я и ищу! – обрадовался Крук. – Жаль, что вы не заметили номер машины!

– И номер заметил, – ровным голосом ответил торговец. – По крайней мере частично. Мимо как раз шла женщина с мальчишкой, который играл в такую детскую игру, знаете? Он выискивал цифры на номерах машин, чтобы скорее до ста досчитать: один, два, три… Так вот, мальчишка, разглядывая номера машин на площади, вдруг как закричит: «Смотри, на той черной машине – двадцать девять! Вот повезло, теперь буду искать тридцатку!»

– Вам только в военной разведке служить, – сказал Крук. – Я бы купил у вас все цветы, если бы было кому дарить. А эта пара, думаю, поехала на восток, не так ли?

– Совершенно верно.

Выезжая из Холт-Кросса на своем «Огоньке», Крук подумал, что хотя ему и повезло, но не настолько, чтобы ликовать. Вообще он любил говорить, что удача – это своего рода награда. Кто ее заслужил, тот и получает. Обычно ему везло, в большом или в малом. Дорога, которая вела к побережью, была единственной, по которой отсюда могла поехать машина. И едва ли они заедут в Лестингхем. Автомобиль мог быть краденым, и логично предположить, что лже-Сэмюель проедет мимо густонаселенного городка с множеством полицейских постов.

Кроме того, поздно или рано девушка поймет грозящую ей опасность и постарается позвать на помощь… Ведь не такая же она дура. Нора Дин, конечно, поступила глупо, втянув в это дело Герберта Вэбстера, но при этом она проявила известную смелость и принципиальность. Преступник не мог не оценить ее характер.

Крук свернул с шоссе налево, на боковую дорогу.

«Наверное, она ведет к какому-нибудь старому зам-ку», – подумал он и решил остановиться в первой попавшейся гостинице. Там можно навести справки о беглецах. В эту пору года тут бывает мало проезжих.

Крук посмотрел на часы, было уже около семи. Справа показались домик с вывеской «Синий кабан» и заправочные бензоколонки. Он решил тут остановиться. Бывает, что в таких местах можно собрать ценнейшие сведения.

– В сыскном деле нет не важных мест и людей, – часто повторял Билл. – Чего только не узнаешь и не наслушаешься в барах и закусочных!

Миссис Блэкман любила читать газету «Дейли пост». Жила она в безлюдном местечке с угрюмым, неразговорчивым мужем и в этой газете находила утешение и развлечение, которых так не хватало ей в жизни. К тому же издатели газеты знали, что может интересовать таких людей, как Маргит Блэкман.

На следующее утро после посещения заправочной станции странной парочкой миссис Блэкман выглядела озабоченной и задумчивой, но мужу она ничего не говорила о причине своей тревоги. Ночью ей не спалось, она не могла выкинуть из головы мысль о молоденькой девушке, которая кричала в машине за разбитым стеклом: «Этот человек – преступник! Он хочет меня убить!»

Маргит Блэкман стояла за стойкой бара и чем больше думала о вчерашних странных клиентах, тем менее убедительным представлялся ей рассказ человека в кожаной куртке о своей сумасшедшей сестре. А если девушка была нормальной и здоровой, то вообще вся история выглядит очень подозрительно.

– Неспокойно у меня на душе, очень неспокойно, – говорила она себе. – Посмотрим, нет ли каких-нибудь интересных сообщений в «Дейли пост».

Пробежав взглядом первую страницу, миссис Блэкман замерла от ужаса. С фотографии, улыбаясь, на нее смотрела та самая девочка. Миссис Блэкман снова и снова вглядывалась в снимок, не веря своим глазам. Нет, это действительно была вчерашняя девочка, это ее милое и решительное личико, – без всяких сомнений.

– Совершенно точно. Та самая, – сказала хозяйка бара и прочитала подпись: «Мисс Нора Дин, юная сиделка, которая исчезла вчера вместе со своим другом Сэмюелем». Ниже был напечатан текст первой телеграммы. «Никакой это не был друг. И не брат!» – в страхе подумала миссис Блэкман.

Она прекрасно помнила, что человек называл девушку Мойра, а та не отзывалась на это имя и показывала свой носовой платок с вышитыми инициалами «Н. Д.».

«Этот Сэмюель задумал недоброе, – продолжала она размышлять. – Что мне делать? Сказать мужу? Или идти в полицию? Джо про полицию и слышать не хочет. Это, говорит он всегда, не наше дело, нас не касается. Но вчерашний тип вел себя странно и по крайней мере один раз явно соврал: несмотря на туман, он никак не мог проехать мимо Лестингхема».

И тут ей вспомнился автомобиль, который немного позже проехал с потушенными фарами мимо бара в обратном от Лестингхема направлении. Что бы это значило?

Хозяйка еще раздумывала над странными фактами, когда к ней подошел ее муж, Джо Блэкман, и сказал:

– Я на минуту отлучусь. Что ты там читаешь с таким интересом?

– Посмотри, – сказала она.

– Мне сейчас некогда читать газеты. И тем более всякую ерунду, которая тебя так занимает, – добавил он нетерпеливо.

– Ты ничего не понимаешь, Джо, в это дело наверняка вмешается полиция, – сказала она мужу, который направился к двери.

– Тем более это меня не интересует. В хорошие дела полиция не вмешивается, – ответил он угрюмо.

– Вот именно. Тут пахнет преступлением… – пробормотала хозяйка и сунула ему под нос газету.

– Чья это фотография? – спросил Джо Блэкман.

– Той девушки, которая была тут в машине вчера вечером; девочки, которая исчезла без следа…

– Какое нам дело, если девушка сбежала с парнем? – заявил Джо, прочитав подпись под снимком.

– Ты сам видел, что она ни с братом, ни с другом не сбегала. Девочка была так испугана и так волновалась, что мы ее сочли за сумасшедшую, как убеждал нас ее спутник. Сейчас-то я понимаю, что она действительно сходила с ума… от страха.

– Она была сумасшедшая, – стоял на своем Джо.

– Ты бы тоже сошел с ума, если бы тебя насильно увезли и хотели бы прикончить.

– Откуда ты взяла, что он хотел ее прикончить? Мне сдается, ты сегодня тоже умом тронулась.

– Этот человек ее похитил, а девочка нам говорила, что он хочет ее убить!

Хозяин пожал плечами:

– Нечего слушать всякие глупости. Женщины любят сочинять страшные сказки, в которые сами не верят.

– Нет, ты знаешь, что я права, но не хочешь впутываться, как ты говоришь, в чужие дела.

– Если тебе нравится выдумывать всякие небылицы, выдумывай. А у меня хватает своих забот.

Джозефу не повезло на войне. Он был ранен, долго болел и до сих пор не мог оправиться от ранения: нога постоянно ныла, мрачные мысли не давали покоя. Он бегло прочитал уголовную хронику в «Дейли пост», где Роджер Трентхем рассказывал об исчезновении сиделки, и сказал:

– Полиции тут делать нечего. Эта газетная писанина рассчитана на падких до сенсаций читателей, на пустое любопытство публики. Над нами люди смеяться будут, если мы вылезем с каким-нибудь заявлением. Шустрый репортер думает, что он умнее полиции, и успел напечатать что-то вроде интервью с этим парнем. Я не удивлюсь, если он сам окажется в сговоре с ним и с девчонкой, чтобы сочинить занимательную историю. Может, они так и хотели, чтобы мы сообщили в полицию, мол, тут была эта парочка. Думаешь, если бы готовилось настоящее преступление, этот парень со своей «сестрицей» остановился бы здесь у нас?

– У них не было выбора, кончился бензин. А потом при таком тумане, как вчера, мы все равно не разглядели бы их лица.

– Правильно. Я не помню их физиономий.

– А я прекрасно помню лицо девочки и узнаю ее в любом месте и в любое время, – сказала Маргит Блэкман. – Но есть еще один любопытный факт… Их автомобиль отсюда повернул обратно на Лестингхем, однако через какое-то время проехал снова мимо нас в прежнем направлении.

– В прежнем направлении?

– Да, и с выключенными фарами.

– Если фары не горели, как ты можешь знать – тот ли самый автомобиль?

– А много ли здесь проезжает автомобилей под осень, вечером, да еще в тумане? Их тут увидишь не чаще, чем бабочек зимой! Машина пошла к побережью, наша дорога ведет только туда. Этот тип и не собирался ехать в Лестингхем, и никакой он не брат девушке, которую вез.

– Наше дело было заправить машину бензином и подать им чай, – угрюмо отозвался Джозеф.

– Ой, Джо, я забыла сказать тебе самое главное, самое страшное! – воскликнула хозяйка, вдруг сильно побледнев. – Мужчина дал мне таблетку, чтобы я бросила ее в чай. Он сказал мне, что это успокаивающее средство, мол, доктор велел давать ей при сильном возбуждении. Я поверила его словам. А теперь думаю, что это был яд.

– Когда найдут девчонку живой и невредимой, ты убедишься, что с твоими выдумками не сравнятся никакие другие, – сухо заметил Джозеф. – Если бы он хотел ее отравить, то сделал бы это без твоей помощи. У тебя нет ни капли здравого смысла, Маргит. Стыдно в твоем возрасте изобретать нелепые истории.

– Дорога к побережью доходит до самых пещер, – тихо проговорила Маргит Блэкман. – Наверное, эта девочка сейчас находится там… в пещерах.

– Может, ты желаешь, чтобы я поехал за ней на своей машине? – уже сердито спросил Джозеф.

– Слишком поздно, – глухо ответила хозяйка. – Он, конечно, знал дорогу, ведущую к… Скажи, морской прилив уже начался, когда они тут были?

– Да. В Большую пещеру им уже не попасть. А к Малой пещере путь труден; надо знать, как ехать. Но едва ли он там ее оставит.

– А кто будет ее там искать? Туристы сюда не явятся до Рождества. Тогда уже никто не узнает, как она была убита, и никто не сможет ее опознать. Джо, если готовится преступление…

– Даже если так, нечего нам соваться в полицию, – повторял упрямый Джо Блэкман. – Я не желаю привлекать внимание газетчиков. Я хочу жить спокойно.

Он отшвырнул газету и вышел.

Маргит тяжело вздохнула. Переубедить его было невозможно. В то же время она была почти уверена в реальности своих подозрений и в том, что девушка, которую она видела накануне, была Нора Дин.

Когда позже на заправочную станцию заехал молодой человек, вошел в бар и стал задавать вопросы, касающиеся вчерашних клиентов, она еще более убедилась, что в чем-то права и не ошибается.

События развивались быстро, даже слишком быстро и бурно для такого тихого местечка, где был бар «Синий кабан».

Около семи часов кто-то снова окликнул хозяев. Когда Маргит открыла дверь, перед ней стоял высокий грузный человек в песочном костюме и в шляпе горохового цвета, сдвинутой на затылок. За ним виднелся маленький красный автомобиль.

– Не могли бы вы дать мне чашку чаю? – спросил приезжий, желая завоевать расположение хозяйки.

Маргит уже была готова распахнуть перед ним дверь, когда в коридоре появился хозяин и заявил:

– У нас чай не подают.

– Если вы не дадите мне этого подкрепляющего напитка, моя смерть будет на вашей совести, – сказал Крук и готов был поклясться, что женщина вздрогнула, услышав его шутливые слова.

– Я повторяю, что здесь чай не подают, – снова сказал хозяин и спросил: – Это ваш автомобиль? – указав на машину, стоявшую под навесом возле бензоколонок.

– Нет, приехал еще один гость, Джо, – поспешила ответить Маргит. Затем, обратившись к Круку, добавила: – Мой муж говорит правду, но было бы несправедливо не угостить вас чаем, как того клиента, который тоже только что прибыл.

– Вот это уже лучше, – заметил Крук, поспешно войдя в дом.

В небольшой комнате, где помещался бар, пил чай длинноносый щуплый человечек. Крук его никогда не видел, но тотчас узнал, так как в доме миссис Трентхем было полным-полно его фотографий.

Роджер Трентхем тоже узнал Крука и вежливо добавил:

– Моя профессия обязывает меня знать выдающихся людей Англии.

Ожидая, пока подадут чай, Крук спросил Роджера:

– Наверняка ваша тетушка послала вас в это путешествие. Почему вы здесь?

– Как только вы ушли от нее, – смеясь, ответил Роджер, – она тут же сообщила мне о вашем визите. Жаль, что моя тетя Мэри не журналист. Она всегда так рада делиться новостями, что если бы сама кого-нибудь убила, то первая сообщила бы об этом в газету.

– У вас есть интересные новости? – спросил Крук.

– Видите ли, Сэм уверяет, что не посылал телеграмму, – сказал Роджер.

– Он и у вас был, не так ли? Я был уверен, что он побежит к вам.

– Да, этот здоровый рыжий малый чуть не пришиб меня. Он ругал и проклинал всех газетчиков подряд. Чего это он так разволновался из-за этой девочки?

– Должен сказать вам, мистер Трентхем, что мне не очень нравится, когда газетчики считают себя профессиональными сыщиками, – спокойно отвечал Крук. – Не нравится мне, когда в дело суют нос и просто дилетанты, но в данном случае я понимаю добряка Сэма. Он, как всякий нормальный человек, обеспокоен судьбой пропавшей девушки.

– Ладно, ладно, – проворчал Роджер. – Но нам надо спешить. До меня тут уже кто-то побывал сегодня. Пока не могу себе представить, кто бы это мог быть.

– Не можете? – спросил Крук удивленно. – Я думаю, именно тот человек…

– …которого мы ищем.

– С хозяином этого заведения вы беседовали? – спросил Крук, намазывая мармелад на ломтик хлеба.

– Он неразговорчив и нелюдим. Его жена до смерти боится, как бы он не узнал, что она звонила по телефону.

– Кому она звонила?

– Она сообщила в «Дейли пост», что у нее есть важные новости. Не успел я положить трубку после разговора с тетей Мэри, как позвонила хозяйка этого заведения. И я сразу примчался сюда. Правда, в дороге менял колесо и потерял целый час.

– Весьма кстати. Иначе мы здесь не встретились бы, – дружелюбно заметил Крук. – Что же сообщила хозяйка?

– Довольно любопытные вещи. Непохоже, что это ей приснилось.

Крук выслушал Роджера с большим интересом и заметил:

– Жаль, что она не обратила внимания на номер машины.

– Тогда у нее еще не родилось подозрение…

Крук постучал по столу своими толстыми пальцами и проворчал:

– Уже прошло двадцать четыре часа… Значит, хозяйка думает, что мимо них проехал с выключенными фарами тот же самый автомобиль. Вполне возможно, что она права. Машина направлялась к побережью, а маленькая сиделка спала после снотворного, которое он ей дал. Веселенькая история для вашей газеты, мистер Трентхем, но вряд ли она развеселит Сэма. – Немного помолчав, Крук продолжал: – Я знал, что в таких заведениях, как этот бар, можно собрать интересную информацию. Если наши министры хотят знать, о чем думают и чем дышат наши сограждане, им надо не спорить до хрипоты в парламенте, а чаще посещать кафе и закусочные. Ладно, рассказывайте дальше.

– Я вам уже все сказал, что знал, – заявил Роджер. – И хотел бы, чтобы вы разрешили мне опубликовать заметку о вашем участии в этом деле.

– В каком деле?

– Могу ли я сообщить, что вы ловите похитителя девушки?

– Я не полицейский, – отрезал Крук.

– И я не наивный первоклассник. Мне известно, что у вас в кармане нет ордера на арест, хотя вам этот ордер и не нужен. Когда вы охотитесь за преступником, то всегда делаете это из любви к охоте и всегда попадаете в цель. Наверняка и сейчас вы знаете, кто преступник?!

– Да, знаю! Я знаю, кто преступник, – подтвердил Крук.

– Сами узнали, или полиция помогла? – язвительно спросил Роджер, помешивая ложечкой чай.

– Полиция – сама по себе, я – сам по себе. Я никому не докладываю, чем интересуюсь и чем занимаюсь. Самое смешное то, что в этой игре преступник сдал мне козырную карту. Плохо, что я становлюсь стар и не могу действовать так молниеносно, как раньше. Но мое преимущество состоит в том, что бандит не знает, что я его преследую по пятам. Уверяю вас, дружище, он обомлеет, когда я его спрошу: «Еще один труп на твоей совести?»

В этот момент вошла Маргит с горячим чайником, и Крук стал задавать ей вопросы.

Хозяйка пожалела, что не взглянула на номер машины, но сообщила, что это был «остин-10» черного цвета, довольно старая модель.

– Благодарю вас, – любезно сказал Крук. – Вы, кажется, еще ни о чем не заявляли в полицию? Верно?

– Мой муж не любит полицию, – объяснила Маргит.

– А кто ее любит? Но без нее, увы, не обойтись, если у какой-нибудь старой леди вдруг потеряется кошечка или собачка…

– Джозеф не собирается сопровождать нас в погоне за преступником, – сказал Роджер.

– Наш союзник не из числа смельчаков, – презрительно заметил Крук. – А знаете ли вы, что абсолютное большинство преступников теряет над собой контроль? В одной своей пьесе Шекспир назвал их «запойными убийцами». Представьте себе, что десять подобных убийц стоят на развилке шоссе: одна дорога ведет к гибели, другая – к спасению. Из десяти человек девять выбирают ту, что ведет к гибели. Причина их ошибки в том, что они переоценивают себя, свой ум и силу. Им мало того, что они сделали. Они желают еще раз убедиться в своей неуязвимости, еще раз посмеяться над полицией. Если бы тип, за которым мы гонимся, где-нибудь затаился, прекратил свою лихорадочную активность, он бы спокойно прожил до конца своих дней. Но он этого не сделал, и вот теперь…

– Он, наверное, опасается, что вы можете напасть на его след, и хочет себя обезопасить, – заметил Роджер.

– Я не стал бы охотиться за ним, если бы он сидел тихо и не высовывался. А теперь надо прекратить его штучки, и мы его возьмем. Я в этом так же уверен, как в спасении своей души. – Крук любил иногда выразиться красиво, но это означало и то, что он принял какое-то важное решение. Посмотрев в окно, толстяк добавил: – Дай Бог, чтобы туман полностью рассеялся. Эта история началась одним туманным вечером, и кто знает, не разыграется ли и теперь в тумане очередная трагедия. Жаль девочку. Но будем надеяться, что «мистеру убийце» не повезет… а мне судьба поможет.

Тут же, словно упрекнув себя за болтливость, Артур Крук добавил:

– Чем дольше мы будем сидеть за столом, тем меньше шансов на успех. Кто-то сказал: «Самая достойная смерть – в преодолении опасности!»

– Это сказал Гораций, великий римский поэт.

– Да? Молодец римлянин. Вы не возражаете, если мы оставим здесь вашу машину и отправимся в путь на моей? Здешние дороги вдребезги разбивают хорошие автомобили, а мой «Огонек» знает, как тут себя вести.

Роджер не возражал, и они оба влезли в маленький красный автомобиль, тихо скрипнувший пружинами под тяжестью пассажиров. Крук крепко держал в руках руль и обдумывал детали рискованного предприятия. До захода солнца оставалось не более часа, а до цели поездки надо было ехать часа четыре. Роджер в это же время мысленно сочинял статью для газеты с описанием своей неожиданной встречи со знаменитым Артуром Круком.

Глава XVI

Джозеф Блэкман, хозяин бара и бензоколонок, был тем вечером в особенно мрачном настроении.

– Я не удивлюсь, если эти два субъекта, которые только что уехали, доставят нам массу неприятностей, – ворчал он после отъезда Артура Крука и Роджера Трентхема.

А через час к «Синему кабану» подъехал на мотоцикле человек по имени Виллис. Он был очень взволнован и попросил у хозяев разрешения срочно позвонить по телефону. Блэкманы знали, что Виллис руководит ремонтом шоссейных дорог в их округе и горного шоссе, ведущего к побережью. Джозеф Блэкман, словно предчувствуя беду, встретил его недружелюбно.

– Каким ветром тебя сюда занесло? – спросил он.

– Один человек остановил меня на дороге к морю, дал мне денег и попросил срочно позвонить от вас в полицию, сообщить, что с дороги сорвался автомобиль, но не разбился, а застрял при падении между камнями…

– Человек велел тебе позвонить от нас? – переспросил Джозеф.

– Да. И еще сказал, что пива у вас не допросишься, но чай вы даете отличный.

– Не понимаю, что случилось? – спросил Джозеф, провожая Виллиса к телефону. – Кто тебя послал?

– Такой большой, толстый дядюшка в желтом костюме.

– Ладно, но я тебя предупреждаю, что полицию на порог не пущу.

– Напрасно беспокоитесь, Блэкман, я только покажу полицейским место, где торчит автомобиль вверх колесами.

– Они могут сюда войти через боковую дверь, – по-спешила сказать Маргит. – На улице уже темновато, их можно и не заметить.

– Бывает невредно поговорить с полицией, – заметил Виллис. – Даже наоборот: когда люди узнают о катастрофе, к вам набегут любопытные посетители, попить чайку, посудачить. Как говорится, нет худа без добра.

– Не надо мне такого добра, – ответил Джозеф и отправился на бензоколонку.

Виллис поговорил по телефону и вернулся в бар. Маргит спросила:

– Кого-нибудь нашли в упавшем автомобиле, Виллис?

– Не знаю, – ответил тот, растерянно моргая глазами. – Человек, который меня сюда послал, кажется, тоже не знает. Не понимаю, что он сам-то там делает? А может, это его автомобиль?

– Такой маленький, красный? – допытывалась Маргит.

– Нет… не красный, – отвечал Виллис. – Совсем темный.

– Тогда, значит, туда еще кто-то доехал, – пробормотала хозяйка. Она припомнила, что машина, в которой ехала девочка, была черная, и содрогнулась. Неужели именно эта машина свалилась в пропасть?

Газета «Дейли пост» много всего написала об этом деле, и преступник, конечно, мог поторопиться с событиями.

– Да, кто-то доехал. До катастрофы, – отозвался Виллис, не поняв, о чем речь. – Но машине здорово повезло, она не рухнула вниз, а шмякнулась на широкий выступ скалы и почему-то там застряла. Бог хранил.

– Бог ее хранил! – пробормотала Маргит.

– Не знаешь, где подстережет тебя несчастный случай, – продолжал Виллис.

– Это не был несчастный случай.

– Значит, думаете, кто-то…

– Представь, что ты едешь на машине, которую преследует полиция, – сказала Маргит Блэкман. – И вообрази, что ты везешь кого-то, кому хочешь навсегда заткнуть рот…

– Хорошенькая история! – воскликнул Виллис. – Вы, наверное, что-то знаете?

– Была тут у нас вчера одна пара… Только смотри, не проболтайся Джозефу, он меня прибьет… Так вот, мужчина уверял, что девушка, которую он везет, не то его сестра, не то невеста, и убеждал нас, что она – сумасшедшая. А она кричала, что он – преступник, что ее похитил…

– Тогда, значит, она и вправду сумасшедшая, – заметил Виллис. – Девчонкам нравится, когда их похищают.

– Может быть, он в самом деле хотел на ней жениться, а она не соглашалась.

– И он вез ее к скалам, чтобы заставить согласиться? – Виллис был очень удивлен. – Я бы ни за что не повез любимую девушку в такое опасное место и в такую погоду. Но эти парни из Лондона… Они все чокнутые!

– Скорее бы полиция туда добралась, – сказала Маргит. – Я думаю, что водитель подстроил катастрофу, скрылся и, наверное, не знает, что машина не разбилась, не сорвалась вниз.

Хозяйка снова вздрогнула при мысли, что узкая дорога в этом месте проходит по самому краю обрыва, дно которого ощетинилось острыми черными камнями, прозванными в народе «Ведьмины зубы».

– Любая машина, которая туда грохнулась бы, превратилась бы просто в кучу железного хлама, никому не нужного.

– А полиция сможет поднять упавший автомобиль наверх, Виллис?

– Легче сказать, чем сделать, – ответил тот, качнув с сомнением головой. – На дно обрыва спускается тропа, которой пользуются контрабандисты. Но она очень узкая, да и почва там вязкая, глинистая, так что лебедка едва ли сможет туда проехать, да еще вывезти наверх машину. Дело трудное. – и Виллис снова покачал головой, радуясь в глубине души, что решать такую задачу приходится полиции, а не его рабочим из дорожной службы.

Подошедший Джозеф обратился к Виллису:

– Не забивай моей жене голову всякими фантазиями и страхами. Любая машина со слабыми тормозами и стертыми шинами может при повороте запросто соскользнуть с грязного, мокрого шоссе…

– Понятное дело, – поддакнул Виллис. – Но кому придет в голову на такой машине ехать по такой дороге ночью к побережью? Есть более приятные маршруты для прогулок…

Когда прибыла полиция, Виллис рассказал, в каком месте произошла катастрофа, и заверил, что никогда в жизни не видел толстого человека в песочном костюме, который послал его, Виллиса, сообщить в полицию о несчастном случае.

– Без меня вам бы никогда не найти этот автомобиль, застрявший между небом и землей. Скажите мне спасибо, – заключил Виллис.

– Если ты не шутишь, – проворчал сержант.

– Какие там шутки, – обиделся Виллис. – Мне полфунта дали за телефонный звонок.

Когда Крук заметил перевернутую машину, распластавшуюся на каменном уступе метров на шесть ниже шоссе и метров на двадцать над пропастью, где пенился морской прибой, он понял, что это та самая машина, которую он преследовал.

Шоссе на выходе к морю сворачивало налево и раздваивалось: одна дорога шла выше берега, другая – ниже. Крук повел свой автомобиль по нижней дороге, извилистой и каменистой, но он доверял своему «Огоньку». К тому же он увидел, что кто-то его опередил: на верхней дороге уже стояла небольшая голубая машина.

Роджер Трентхем всполошился и спросил прерывающимся голосом:

– Неужели еще какой-то репортер добрался сюда раньше меня?

– Не волнуйтесь. Я уверен, что мы обнаружим здесь нечто такое, что даст вам материал не для одной сенсации.

– А темнота-то какая, скоро ничего не будет видно, – поежился Роджер, оглядываясь.

– Да, темнеет очень быстро. Жаль, что прилив не позволит нам подъехать к самому берегу, – добавил Крук.

Он развернул на коленях карту, осветив ее ручным фонариком.

– Со стороны моря в большой скале есть вход в две пещеры. Во время прилива в Малую пещеру можно проникнуть, в Большую – нет. В Малую, нижнюю, пещеру еще есть вход сверху, хотя власти его закрыли для туристов. Один Бог знает, сколько людей сломали здесь шею! – сурово сказал Крук Роджеру.

– А кто мог приехать вон в той машине? – спросил Роджер, указав на голубой автомобиль на верхней дороге.

– Угадайте… Я не удивлен, что, прочитав сегодня утром вашу заметку, читатель прилетел сюда… Ладно, вылезайте, на машине нам дальше не проехать. Как на войне командир приказывал: «На штурм, ребята!»

Массивная фигура Артура Крука в мешковатом песочном костюме двинулась к месту, где начинался крутой спуск к берегу моря, куда почти перпендикулярно сходилось несколько тропинок.

– Наверное, кто-то остался в свалившемся автомобиле, – робко высказал предположение Роджер.

– А как, по-вашему, сколько было в машине пассажиров в момент падения?

– Не знаю. Один?

– Верно. Один.

– Женщина? – наугад спросил Роджер.

– Женщина, – подтвердил Крук.

– А куда делся водитель?

– Может быть, я ошибаюсь, – скромно заметил Крук, – но вовремя смыться было для него вопросом жизни или смерти.

Роджер с опаской поглядел по сторонам, словно ожидая, что преступник вынырнет из серой ночной дымки, и пробормотал:

– Он еще где-то здесь?

– Я думаю, что он раньше нас исследовал эти козьи тропки.

– Может, он упал в море, – проговорил Роджер, не столько веря в это, сколько утешая себя и в то же время как журналист отнюдь не желая такого простого конца истории.

– Мы тоже вполне можем последовать туда же, – поглядывая вниз, сказал сыщик. – Такие кручи только для лыжников. Один неверный шаг… и конец.

– Вы думаете, что мы не сможем войти в пещеру, пока не начнется отлив? – спросил Роджер, останавливаясь на тропе. Его силуэт уже едва различался в темноте.

– Конечно, не сможем. Но нам и не надо спускаться к пещере. Я думаю, что мы найдем того, кого ищем, в упавшей машине.

Они снова стали осторожно, почти на ощупь, двигаться по тропе. С одной стороны была гладкая каменная стена, с другой – обрыв с выступами и острыми камнями на берегу моря.

Крук почувствовал, что у него начинает кружиться голова. Он с удовольствием направил бы вниз к упавшей машине шустрого репортера Роджера, но для маститого сыщика было вопросом чести самому подтвердить свои догадки. И он, тяжело ступая по каменистой тропке, думал, что каждый шаг действительно может стать последним и что ночные бомбежки Лондона во время войны – детская забава по сравнению с такими рискованными похождениями.

Наконец, отирая вспотевший лоб, Крук догнал Роджера, который первым спустился к перевернутому автомобилю и освещал его ручным фонариком.

– Почти всмятку, – сказал Роджер. – Стекла выбиты, одна дверца покорежена, другая разбита…

– Описанием машины займетесь потом, – оборвал его Крук. – Надо удостовериться, что внутри никого нет. Был ли тут кто-нибудь после того, как она свалилась?

– Я не могу понять… – начал было Роджер, но Крук снова прервал его:

– Вы видите вот это?

И он осветил своим фонариком лоскут, зацепившийся за осколок оконного стекла.

– Обрывок накидки или платка… Откуда это здесь? Разве что… Погодите! Ведь девочка разбила стекло! Верно?

– Именно это стекло?

– Нет, – возразил Крук. – Не это. Когда она разбила стекло, она сидела сзади. Но я уверен, что, когда машина сверзилась вниз, она сидела на месте водителя.

Крук вдруг умолк, быстро сунул в разбитое окошко руку и в темноте незаметно положил что-то в карман пиджака.

– И она сама направила машину под откос? – продолжал Роджер.

– А вы помните, что ее оглушили лекарством?

– Да, правда. Тогда, значит, после того как она упала сюда с машиной, кто-то явился и унес ее?

– Сейчас вы сами увидите. Посмотрите на дверцу. Вы сказали, что она покорежена. А кто оставил на ней грязные следы?

– Следы грязи… Ну и что?

– Свежей грязи, – подчеркнул Крук. – Интересно, очень интересно.

– Да, похоже, совсем недавние следы.

– Теперь посмотрите на тропинку.

Два фонарика одновременно осветили землю.

– Эти отпечатки – не моих и не ваших подошв. Кроме того, следы даже еще не подсохли. Ясно, что кто-то приехал сюда узнать о судьбе жертвы. Подозреваю, что ее хотели вытащить наверх, на шоссе, и увезти. Но не смогли, вернее, кто-то не смог подняться наверх с таким грузом. Я не удивляюсь. Даже Тарзан не смог бы этого сделать.

– Куда же ее унесли?

– Я думаю, в пещеру.

– Ну что же, значит, и нам надо идти туда же, еще ниже, – сказал Роджер. При этом он не знал, что им владело больше – страх или любопытство.

– Мы не сможем туда попасть до отлива.

– Сколько надо ждать?

– Часа два. Однако учтите следующее: да, мы не сможем войти в пещеру, но и они не смогут оттуда выйти. А к нам на подмогу вот-вот прибудут полицейские. Слышите? Пронзительный вой!

– Эхо полицейской сирены в ущелье! – радостно проговорил Роджер. – Вот здорово! Наконец-то!

Круку подумалось, что он и его спутник могут показаться сверху, с шоссе (если их, конечно, различат в полумраке), двумя стервятниками, которые копошатся в скалах, высматривая живую или мертвую жертву.

Пока он предавался размышлениям, неугомонный Роджер продолжал обследовать обломки автомобиля и вслух рассуждать:

– Подло со стороны бандита утверждать, что Нора Дин сумасшедшая. Моя тетя говорит, что Нора Дин сообразительная девушка, а тете можно верить, она проницательная старуха. Ого, здесь что-то есть. Только в такой тьме я не разберу, что это за штука. Кажется, на бампере такой же кусочек ткани, какой мы нашли на стекле. Куда же делась эта Нора? – Роджер посветил фонариком в сторону темной пропасти, содрогнулся и пробурчал: – Ну и история! Не успеешь оглянуться – и мокрое место на острых камнях!..

Он снова направил луч света на землю под ноги и воскликнул:

– Вот еще находка! Перчатка! Тетя Мэри ее наверняка бы узнала.

– Не сомневаюсь, – ответил Крук. – Думаю, что я составил точное представление о вашей тетушке. Если вы ей покажете любой отрубленный палец, она станет уверять, что это палец жертвы, потому что так надо для придуманной ею же самой истории. Если вы скажете, что нашли в автомобиле маленького слона, ваша тетя вспомнит, что Нора Дин любила гулять со слонятами. Давайте оставим хотя бы что-нибудь для полицейских, они тоже люди дотошные и стараются честно отрабатывать свой хлеб. Да вот, кажется, и они!

– Полицейские должны сказать нам спасибо… – начал Роджер, но Крук резко прервал молодого репортера:

– Они работают не за спасибо. Вы должны это знать.

– Но они могли опоздать. Сильный ветер или буря могли сбросить разбитую машину в пропасть.

– Буря нас с вами тоже смахнула бы в пропасть. Не сомневайтесь.

Через несколько минут инспектор полиции со своим помощником, сбежав вниз по тропке, были на месте катастрофы. Они, понятно, не сказали спасибо тем, кто их известил, и набросились с вопросами на Крука и Роджера. Им прежде всего надо было знать, как нашли попавшую в аварию машину в таком уединенном и заброшенном месте.

– Мы ее преследовали, – объяснил Крук.

Инспектор пожелал узнать причину преследования. Крук сказал, что надеется получить за свой труд вознаграждение, возможно, в форме благодарности.

После прочих вопросов инспектор подозвал сержанта и велел ему составить акт осмотра машины.

Инспектор с подозрением и недоверием поглядывал на Крука и на Роджера, который с жаром убеждал его, что если бы они не нашли машину, то преступник – если, конечно, его поймают – говорил бы на суде, что автомобиль с водителем упал в море и что это был обыкновенный несчастный случай.

Крук не захотел делиться с инспектором своими мыслями о водителе автомобиля и лишь сказал, что о похищении узнал от Сэмюеля Паркера, который хочет подать в суд на газету «Дейли пост» за клевету. Роджер, однако, тут же добавил, что газета не виновата, так как он, автор заметки, ссылался лишь на анонимный звонок какого-то Сэмюеля, без указания фамилии.

Инспектор не стал вникать в запутанную информацию этих «ученых попугаев» и только заметил, что если бы девчонка покатилась вниз по скалистому обрыву, то и костей бы не собрать.

Лишь в ясный солнечный день можно было взобраться наверх по этим скалам. Но даже в хорошую погоду на такое могли отважиться лишь преступники, морские птицы и самоубийцы. А внизу в сезон летних отпусков не менее десятка лодок ежегодно разбивалось о прибрежные скалы. Однако, несмотря на запрет властей приближаться с моря к здешней прибрежной полосе, владельцы лодок, рыбаки и молодежь из соседнего Лестингхема пренебрегали опасностью, попадали в сильное течение и часто разбивались о скалы.

Берег был таким пустынным и недоступным, что помощь пострадавшим практически нельзя было оказать. Даже если какой-нибудь храбрый скалолаз рискнул бы спуститься вниз по узкой тропке, он не смог бы подняться наверх с потерпевшим на руках. Полиция не раз строго-настрого запрещала рискованные поездки в особо опасных местах скалистого побережья, но любители сильных ощущений не обращали внимания на предупреждения. Нередко местные жители даже подзадоривали городских туристов, говоря, что те не умеют управлять лодками и ездить вдоль побережья на машинах.

– Не удивлюсь, если мы тут в самом деле столкнемся с обычным несчастным случаем, – заявил сержант, помощник инспектора.

– Местные власти, – сказал инспектор, – до войны вообще закрыли дорогу к побережью, но потом военное министерство сочло это место подходящим для обучения десантников и открыло, даже удлинило шоссейную дорогу.

Инспектор говорил спокойно и небрежно, и было непонятно, хвалил он или порицал действия министерства.

– Война давно в прошлом. Пора бы подумать о безопасности людей, – сухо заметил Крук. – Власти, как всегда, неповоротливы.

Инспектор взглянул на Крука с большей симпатией.

– Как бы там ни было, – продолжал Крук, – я не думаю, что это несчастный случай.

– Почему?

– У меня сложилось впечатление, что это покушение на убийство. При аварии пассажиры должны были бы грохнуться в пропасть вместе с машиной.

– Позже увидим, кто прав, – стоял на своем сержант.

– Давайте оценим факты, – предложил Крук. – Хозяин бара «Синий кабан» сообщил, что водитель взял только десять литров бензина. Что вы об этом скажете? Ясно, что он не собирался ехать далеко или возвращаться. Аварию предусмотреть нельзя, а потому бак в машине должен был быть полон.

– Нельзя исключить и попытку самоубийства, – вступил в разговор сержант. – Это место на шоссе так и называется: «Прыжок самоубийцы». Хотя не понимаю, зачем тащиться сюда, если можно легко и просто отравиться газом у себя в квартире.

Крук заметил, что данный случай не типичен для самоубийства, но инспектор его прервал, сказав, что еще неизвестно, тот ли это автомобиль, который останавливался у колонки «Синего кабана». Он осветил фонариком номер, из темноты проступили цифры: 13–29.

– Это тот самый автомобиль, который стоял на площади Холт-Кросс и в который села Нора Дин, – с уверенностью сказал Крук. – И здесь не проходила никакая другая машина. Кроме того, вполне естественно, что преступнику надо было отделаться от машины, которую он украл. Нет лучшего места для такой цели, чем этот поворот. Но дело было ночью, он не знал всех особенностей обрыва и потому нет ничего удивительного, – хотя само по себе это просто чудо, – что машина свалилась на маленькую платформу между скалами и удержалась, зацепившись багажником за скалу. Я уверен, что теперь ее отсюда не вытащить никакими силами.

– А может, он только этого и хотел – отделаться от машины, – упорствовал инспектор.

– Едва ли. Машина – не труп человеческий, – добродушно возразил Крук. – Ее не похоронишь, она не сгниет до неузнаваемости. Конечно, гниль и ржавчина сделают свое дело, но по обломкам хозяин ее все равно узнал бы.

– Легче оставить ее где-нибудь на стоянке и забыть про нее навеки, – ухмыльнулся сержант.

– Тоже рискованно, – спокойно отвечал Артур Крук. – Кто-то может заметить номер, кто-то запомнит лицо. Если на стоянке или в гараже попадется наблюдательный и аккуратный сторож, он сохранит в памяти многие важные мелочи. Не надо забывать, что хроника преступления включает самые невероятные случайности и совпадения. Я как адвокат это утверждаю и горд тем, что знаю об особенностях преступлений больше любого другого.

Роджер перевел разговор на другую тему:

– Я не могу понять, что сейчас происходит в пещере. Если вода поднялась выше уровня входа, то все, кто там спрятался, должны захлебнуться!

– Контрабандисты не такие дураки, как вы думаете, – заметил Крук. – Вода никогда не заливает пещеру, но на многие метры заливает ведущую туда тропинку, которая в этом месте резко понижается, а затем опять идет вверх. Поэтому, когда наступает время прилива, пещера суха, но туда не попасть никому.

– Откуда вы все это знаете? – не удержался сержант.

– Что поделать. Без знания и умения мне грош цена. Как, впрочем, всякому профессионалу. А еще надо шевелить мозгами.

– Пещера не имеет второго выхода? – спросил Роджер.

«Этот репортеришка вынюхивает сенсации», – с улыбкой подумал Крук.

– Раньше был, но его заложили камнями, – ответил инспектор.

– Сколько же нам сидеть тут без дела? – не унимался Роджер.

– Столько, сколько надо.

– Ну все-таки, как вы думаете, инспектор?

– Думаю, не более часа. Надеюсь, что кого-нибудь еще застанем в пещере, если туда попадем.

– Не волнуйтесь, – посоветовал Крук. – Даже Голиаф не смог бы взобраться вверх по почти отвесным скалам с девушкой на руках. Бывает, конечно, журналисты описывают юных героинь, легких, как пушинка… Не думаю, чтобы даже Нора Дин могла стать героиней такой сказки.

– Невозможно ждать еще целый час, – простонал Роджер. – Будет абсолютно темно, а если девушки нет в пещере, то ее тогда уже не найти. Она или заблудится, или погибнет в скалах на берегу.

– Во всяком случае, этот тип должен быть в пещере.

– Тип, который приехал на другой машине, – уточнил Крук.

– Если он не сумасшедший, он не стал и пытаться лезть вверх, а деться ему больше некуда, – продолжал инспектор, не обратив внимания на слова Крука. – Пещера – его единственный шанс спасти свою жизнь.

– Преступник мне еще ответит, какого черта он оказался в этом проклятом месте, – вдруг разозлился сержант.

– Я догадываюсь, что он вам ответит… – сказал Крук, принимая вызов, брошенный преступнику. – Он скажет, что на минуту вышел из машины осмотреть колесо. Именно в этот момент произошла катастрофа.

– Это не оправдание. К тому же он должен был тотчас известить полицию.

– А он скажет, что машина была краденая и потому он не мог общаться с полицией…

– Но он мог поставить машину на стояночный тормоз, прежде чем осматривать колесо, – холодно заметил инспектор.

– Он ответит, что девочка вдруг рванула с места машину, хотя он думал, что она не умеет водить. Или скажет, что она вроде бы спала, а сама лишь притворялась спящей…

– Этот ответ не годится, – вмешался Роджер. – Тетя Мэри спрашивала Нору, водит ли она машину, и та ответила, что ей очень хотелось бы научиться.

– Значит, тут преступнику не повезло. Сейчас среди молодежи каждый второй умеет крутить руль, – усмехнулся Крук.

– Дело осложняется. Я совсем запутался, – пробормотал Роджер.

Крук, сочувственно взглянув на приунывшего репортера, сказал, что злоумышленник в конце концов непременно отыщется.

– Хотел бы я знать, где в эту минуту находится и как себя чувствует Нора Дин, – проговорил Роджер и, лязг-нув зубами от холода, нащупал в кармане куртки маленькую фляжку рома. – Может быть, нам немножко согреться?

Но Крук заметил, что горячительный напиток может пригодиться для экстренного случая, и Роджер повиновался.

Фантастически выглядела эта четверка на фоне отвесной скалы. Присев на каменные отроги, словно какие-то огромные ночные птицы, они ждали морского отлива в холодную предосеннюю ночь. Разговаривать не хотелось. Каждый был занят собственными мыслями. Роджер пытался представить себе, что будет делать преступник, когда их увидит. Он может их всех пристрелить. «Тогда всему конец, – невольно подумалось Роджеру. – И моей карьере газетчика, и моей шикарной статье, и… жизни?» Репортер с робкой надеждой взглянул на полицейских. Также не исключено, что злодей запрячет где-нибудь в скалах свою жертву и ее не найдут недели и месяцы. А сам доберется до голубого автомобиля на верхней дороге и скроется. Нет, на это у злодея не хватило бы времени – уже начался прилив. Значит, бандит отсиживается в пещере.

«Он, наверное, волнуется, нервничает даже больше, чем мы…» – успокаивал себя Роджер и снова начинал подыскивать эффектные слова для своей статьи. Хорошо бы опубликовать и фотоснимок: наверху черный зубчатый ряд скал, внизу – пенистый морской прибой. Увы, нет фотоаппарата…

Крук тоже думал о человеке в пещере, прекрасно понимая, как тот мечется в поисках выхода.

Инспектор и сержант были относительно спокойны. Первый, предполагая, что человек в пещере вооружен, спрашивал себя: почему Крук их об этом не предупредил? Впрочем, так или иначе долг каждого британского полицейского грудью вставать на защиту гражданских лиц, сказал себе инспектор и тяжело вздохнул.

Сержант в темноте бросал яростные взгляды в сторону Крука.

«Если бы он не совался не в свои дела, – думал он, – не попали бы мы в эту передрягу. Только ненормальный предпочтет сидеть в эту промозглую темную ночь где-то в скалах, а не у теплого родного камина. Ну ладно, полицейские выполняют свой долг и должны терпеть голод и холод, но этот молодой лисенок и этот старый гриб… Им-то чего не хватает?»

Сержант снова взглянул на Крука, который неподвижно сидел на выступе скалы, словно не имел и не собирался иметь никакого отношения к тем опасностям и трудностям, которые их ждали впереди.

Время шло, Роджер с головой погрузился в размышления о своей увлекательной статье.

«Человек, который спустился по этим скалам вниз с девушкой на руках, – думалось ему, – безусловно, отважен и силен. Но сейчас он – в клетке, он злится, он рычит, стервенеет от ярости. Он, как волк, обложен со всех сторон… Что он чувствует? Что чувствовал бы я, будь я на его месте? Может, кинулся бы в море вниз головой? – Роджер метнул взгляд на темные волны и содрогнулся. – Нет, уж лучше пусть посадят в тюрьму. А где эта юная сиделка? Жива или мертва? Трудно сказать. Если она сильно расшиблась при падении автомобиля, то „мистер Икс“ мог просто бросить ее в скалах. Но в таком случае у нее нет шансов одной выбраться отсюда и выжить. И к пещере ей не спуститься. Как узнать, что же произошло на самом деле? Кто скажет? Нора скорее всего погибла и, как говорится, умолкла навеки… Женщины умолкают, когда умирают… Фи, старая острота… А что, если переставить слова? – подумал Роджер. – Женщины умирают, когда умолкают. Здорово! Оригинально! И правдиво. Ведь Нора умерла, оттого что о чем-то умолчала…» – Роджер остался очень доволен концовкой своей статьи.

Ветер становился все резче и холоднее. Из-за скал на небо нехотя вползла луна и, казалось, с презрением взирает на четырех человек, нарушавших таинственный и мрачный ночной пейзаж.

«А напишу я об этом часе ожидания так, – продолжал сочинять Роджер. – Свинцовое море тяжко вздыхало под темным небом. Никто из нас не произносил ни слова. Но наши мысли сливались воедино, все думали об одном и том же…»

Второй сильный порыв ветра заставил людей стряхнуть оцепенение. Крук встал и почувствовал, что судорогой свело ногу. «Уже не тот возраст, не та прыть для таких авантюр», – подумалось ему. Он растер ладонью ногу и сказал:

– Наверное, пора идти к пещере, инспектор?

– Да, время пришло, – мрачно ответил тот.

Крук кивнул и усмехнулся:

– Три рыбака отдохнули на прелестных песчаных пляжах. Таких безумцев, как мы, не отыщешь сейчас во всей Англии.

– Вы забыли о моей тете Мэри, – сказал Роджер. – Она едва не лишила меня наследства, когда узнала, что я отправился сюда один, без нее.

Когда маленький отряд снова начал спуск, инспектор еще раз подумал про себя, что не следовало бы Круку участвовать в этой операции. Уж слишком он толстый и медлительный. Иное дело журналистик: молодой, прыткий, да и полиция не будет в ответе, если с ним что-нибудь случится. Крук же – личность знаменитая, не дай Бог, он оступится и свалится в бездну или шальная пуля его заденет, – неприятностей не оберешься.

Все четверо снова ступили на тропку и продолжили спуск вниз. Остаток пути оказался легче, чем они предполагали, тропа стала шире, сюда, видно, летом чаще поднимались туристы, добиравшиеся до пещер.

– Будьте осторожны, – предупредил инспектор. – Бандит, должно быть, вооружен.

– Не беспокойтесь, – отвечал Крук со своим обычным спокойствием. – Дядюшка Герберт научил всех нас соблюдать осторожность.

Инспектор подумал, что такой странный ответ лучше оставить без комментариев.

Когда они подошли к входу в пещеру, Крук помешал благородному намерению полицейского защитить их собственной грудью и, неожиданно легким и быстрым прыжком опередив всех, оказался впереди процессии.

Они прошли еще с десяток шагов по довольно широкому коридору, который затем резко свернул влево.

Крук обернулся к своим спутникам и прошептал:

– Прошу не издавать никаких звуков, постарайтесь быть даже тише крокодила, который проглотил будильник.

Они снова завернули за угол и оказались в обширной пещере. Напротив темнел второй, замурованный выход. Слева около стены лежало что-то похожее на человеческое тело, завернутое в серо-зеленый клетчатый плед.

Ручные фонарики вырвали из мрака также и фигуру мужчины, сидевшего около тела спиной к вошедшим. Обхватив голову руками, он настолько отдался своим мыслям, что даже не заметил их появления. Но тут же вскочил и выпрямился во весь свой рост, когда Крук громко и отчетливо проговорил:

– Ну вот! Представляю вам мистера Сэмюеля Паркера. – При этом Артур Крук с довольным видом потирал руки, а когда пораженный Роджер, раскрыв рот, взглянул на него, невозмутимо заметил, что «в пещерке довольно прохладно».

Затем Крук вышел на середину пещеры, встал перед Сэмом, который молча и медленно приглаживал ладонью свою рыжую шевелюру, и властно спросил:

– Чего молчишь? Не ждал нас так скоро, Сэм? Или, напротив, заждался нас, парень?

Глава XVII

Сэм стоял, не произнося ни слова. «А он выше, чем казался мне раньше, – успел подумать Крук. – Или пещера такая низкая…»

Инспектор подошел к завернутому в плед телу, лежавшему на земле. Роджер, совсем опешив от неожиданности, то задирал голову, взглядывая на Сэма, то опускал глаза на неподвижное тело. Сержант шагнул к Сэму, деловито гремя наручниками.

Роджер подскочил к инспектору, который освещал фонариком лицо девушки, потерявшей сознание, и спросил:

– Она жива?

Инспектор, не отвечая, приказал сержанту:

– Бери бандита!

– Подождите секунду, – поспешил вмешаться Крук. – Мистер Паркер – честный человек. Он один из моих клиентов.

Инспектор застыл в изумлении, не зная, что сказать.

Тут наконец заговорил Сэм:

– Какого черта вас так долго не было? Как нам вытащить ее отсюда?

– А сюда кто ее притащил? – резко спросил инспектор.

– Я ее принес. Она бы умерла от холода в машине. Вся полиция, наверное, предпочитает дрыхнуть у камина, вместо того чтобы спасать человека.

– Не кипятись, Сэм, – утихомиривал его Крук. – Полиция уже занялась этим делом.

– Так я и поверил. Небось они явились сюда, узнав, что машина разбилась. Или чтобы меня оштрафовать за стоянку на верхней дороге?

– Значит, это вы принесли сюда девушку? – спросил инспектор.

– Я вам сказал. Не знаю, как она жива осталась. У вас нет с собой коньяка или еще чего-нибудь?

Крук кивнул Роджеру:

– Я вас предупреждал, что нам понадобится горячительное.

Журналист достал из кармана фляжку, которую Сэм вырвал у него из рук и бросился к Норе. Она открыла глаза, но тут же снова впала в полуобморочное состояние, лоб у нее был в крови.

– Нам нужен врач и хороший заряд динамита, чтобы пробить второй, заваленный выход! – почти кричал Сэм. – Ведь вы не понесете ее на себе и не полезете на скалы! Даже я не смогу этого сделать.

Инспектор молчал в растерянности. Этот рыжий парень поставил его в тупик. Инспектору хотелось ему сказать: «Притащил ее сюда, сам и выноси», – но мальчишка невольно вызывал у него восхищение, хотя и злил своим неуважением к полицейскому мундиру. Он решил промолчать. Тогда заговорил Крук:

– Ни один врач не пошел бы сюда ночью.

– Если Нора Дин умрет, полиция ответит за убий-ство. Не думайте, что вам все с рук сойдет. Мы с мистером Круком этого не оставим, – грозил Сэм. Его глаза сверкали, рыжие волосы рассыпались по плечам.

Крук благоразумно помалкивал и, хотя разделял волнение парня, понимал, что нет веских оснований для того, чтобы во всем обвинять полицию.

– Здесь можно окоченеть от холода, – пробормотал Роджер. У него были свои заботы. Надо было торопиться со статьей, накопилась масса сногсшибательных новостей, и он стремился скорее попасть в редакцию.

– Ты бы не скулил, а лучше бы отдал свое пальто раненой, – сказал Сэм, не церемонясь со старшим по возрасту, но щуплым и неказистым Роджером.

Роджер с минуту колебался, ежился, но пальто отдал. Конечно, легко было схватить воспаление легких, но до этого можно успеть опубликовать репортаж, а такая деталь, как самопожертвование автора, побывавшего в преисподней, могла принести ему еще большую славу.

Сэм, не глядя, выхватил у него из рук пальто и заботливо укрыл Нору.

– Я предлагаю следующее, – сказал Крук. – По-скольку ни я, ни Роджер Трентхем не можем ничем быть здесь полезны и поскольку доктор не может, как джинн, вылететь из этой фляжки…

– Совершенно верно, сэр, – прервал его Сэм. – Уже давно пора позаботиться о враче.

– Жаль только, что в пещере нет телефона, – насмешливо заметил инспектор.

– Вам, понятно, наплевать, если человек замерзнет в подземелье, – снова взъярился Сэм. – Вы, наверно, думаете, что уже пора катафалк присылать, а не машину «скорой помощи»! Как же!

– Итак, мы с мистером Трентхемом сейчас вернемся на шоссе, – сказал Крук, стараясь не показать, как мало удовольствия доставляет ему такое решение. От одной мысли о том, что надо опять в потемках лезть вверх по горной тропке над бездной, ему становилось плохо, подташнивало, но что делать? – Роджеру надо лететь в редакцию. Ведь пол-Англии ждет вестей об этих происшествиях. А я должен прислать сюда доктора. Инспектор, мы можем воспользоваться услугами полицейского врача?

Крук ждал ответа, но инспектор явно колебался. Он не мог запретить журналисту и частному детективу уйти, его не интересовали сочинения Роджера Трентхема, и, конечно, надо было известить полицейского врача. Но инспектор не знал деталей криминальной драмы, которая разыгрывалась перед ним, и боялся остаться наедине с верзилой Сэмом, угрюмо на него взиравшим, и, может быть, с умирающей девочкой. Сержант должен был сопровождать Крука и Трентхема.

Крук, понявший причину колебаний полицейского, решил разрядить обстановку.

– Сэм, покажи инспектору, что у тебя нет оружия. Гордость – дело хорошее, но иногда ее надо прятать в карман, вместо револьвера, – улыбнулся он.

– Ясное дело, у меня нет оружия, – пробурчал Сэм. – Мне еще не дают разрешения… по возрасту.

– Мистер Паркер всегда подчиняется закону, – обратился Крук к инспектору, затем снова повернулся к Сэму: – Инспектор также еще не знает; почему ты тут очутился и как узнал, где находилась наша юная сиделка.

– Я прочитал в газете, что какой-то подлец под моим именем пригласил Нору Дин в Холт-Кросс. От этого городка отходят только две хорошие дороги. Одна автотрасса ведет в Грин-Вэлли, а другое шоссе – к побережью. Я разузнал, что есть еще и ветка на Лестингхем, но она не в счет: какой дурак, замысливший преступление, поедет в такое людное место? Кроме того, если бандит захотел бы выдать свое преступление за автокатастрофу, он должен был бы поискать такое место, где поблизости нет пунктов «скорой помощи». Так что эту дорожку нетрудно было вычислить.

– Тебе приходило в голову, что преступник может спрятать свою жертву здесь в нижней пещере? – спросил инспектор.

– Если бы преступником был снежный человек, может, и пришло бы… Меня хилым не назовешь, но я бы не отважился на такое.

– Однако ты донес ее сюда с уступа, на который упала машина, – возразил инспектор.

– Да, но повторить этот танец над пропастью не смогу, даже если правительство даст мне орден Подвязки. Просто у меня не было выбора. Если бы я оставил ее в машине, она замерзла бы насмерть… А когда я сюда ехал, я останавливался в баре возле бензоколонки…

– Значит, это ты закидал их вопросами еще до меня? – прервал его Роджер.

– А ты только и думаешь о своей статейке да о своей газетенке? – оглянулся на него Сэм.

Роджер не обиделся. Материала он насобирал предостаточно. Заголовки и подзаголовки огненными стрелами метались у него в голове.

– Когда я сюда подъехал, увидел внизу машину вверх колесами, – продолжал Сэм. – Подумал, что наверняка в ней кто-то остался, и решил спуститься. А потом еле вытащил Нору из машины. Больше всего мне не хотелось свалиться вместе с ней с обрыва вниз, доставить такое удовольствие «мистеру Икс». Ну, вытащил я ее из машины и совсем забыл про морской прилив. Наверх я не мог с ней взобраться, и вот тогда вспомнил про пещеру, тут хотя бы нет ветра. А потом я хотел пойти за помощью, но побоялся, что она может прийти в себя и очень испугаться. Одна, в каком-то темном склепе… Со страху можно умереть.

– Все понятно, – сказал Крук. – Что будем делать, инспектор?

Полицейский не был расположен докладывать гражданским лицам о своих намерениях и ответа не дал. Он подозвал сержанта и приказал ему подняться со своими спутниками на дорогу и съездить в машине за доктором.

Сержант, не тронувшись с места, задумчиво проговорил:

– Вот скоро выйдет луна, тогда будет светлее.

– Распорядись, чтобы по возможности скорее забрали отсюда эту девушку, – сказал инспектор, не глядя на него.

– Если бы она пришла в себя… – начал Роджер, но Сэм не дал ему договорить:

– Ты бы, конечно, сразу взял у нее интервью. Пока она не успела скончаться. Так, что ли?

– Мистер Трентхем хотел сказать, что если бы девочке стало лучше, ее было бы легче вынести отсюда и поднять наверх, – примирительно заметил Крук.

Все это время Нора не пошевелилась, не сказала ни слова, не открыла глаза. Лишь слабое частое дыхание говорило о том, что она жива.

Когда Артур Крук и Роджер Трентхем вышли из пещеры, репортер стучал зубами от предутренней стужи. Крук насмешливо заметил:

– У меня в машине есть толстый плед. Можете кутаться в него до самого Лестингхема.

Обратный путь был не таким тяжким, как предполагал Крук. Полная луна освещала все вокруг, и Крук на этот раз не очень часто спотыкался о камни и отчетливо различал отвесный край тропы. Роджер шел впереди, сержант последним. Круку ни с того ни с сего пришло в голову, что, если бы сержант дал ему подножку, он не покатился бы назад по тропке, а без всяких фокусов грохнулся бы грудью на торчащие внизу «Ведьмины зубы».

Поднявшись на шоссе, они расселись по своим машинам. Роджер сел с Круком, который вдруг спросил:

– А вы вернетесь сюда, на побережье?

– Конечно, вернусь, – ответил Роджер. Маленький пронырливый репортер преодолел с завидной легкостью и спуск и подъем в скалах. – Еще бы мне не вернуться, – продолжал он. – Я в жизни не видел такой криминальной путаницы. – Он предложил Круку сигарету, но тот отказался, так как всегда курил одну и ту же марку. – А вы знали, с кем сиделка оказалась в пещере?

– Предвидел, – скромно ответил Крук. – А кто же еще мог там оказаться?

– Я-то думал, что там был преступник, – наивно проговорил Роджер.

– Разве это возможно? – удивился Крук. – Рассуждая логически, он должен был бросить девочку в море и поскорее удрать. Думается, он сел бы даже на ковер-самолет, чтобы тут же очутиться в каком-нибудь Тимбукту. Только влюбленный отважился бы с риском для собственной жизни ринуться вниз по смертельному спуску. Когда только эта девочка успела заворожить Сэма? Ах да, ведь вы опубликовали ее фотографию в газете!

– Романтик-мальчишка, – пробурчал Роджер. – Надеюсь, Нора поправится?

– Она была бы просто неблагодарной девчонкой, если бы не поправилась после всего, что мы из-за нее пережили: Сэм, вы и я, – полушутливо-полусерьезно сказал Крук. – С другой стороны, полиция теперь ясно видит, что она невиновна. – Крук виртуозно обогнал сразу три машины на своем юрком «Огоньке» и продолжал: – Оба варианта – смерть от ушибов и холода в машине и смерть на дне морском – вполне устраивали убийцу.

– Вы полагаете, он знал о том, что машина застряла на выступе скалы?

– Об этом он нам сам скажет, – ухмыльнулся Крук. – Но, осмелюсь утверждать, он не ожидал, что его жертву найдут так скоро и что так быстро, как говорят писатели, начнет разматываться клубок. Если бы он знал, то повернул бы дело по-другому. Он не мог предвидеть, что люди, которым далеко за пятьдесят, обладают таким чувством юмора, которое увлекает их на козьи тропки в полуночный час.

– Вы бесстрашный человек.

– Я говорю не только о себе. Кстати, вы должны нас поблагодарить за материал для репортажа, который даст вам кучу денег. Какие роскошные темы: покушение на убийство, похищение девушки, опасные поиски в скалах, обнаружение жертвы в пещере, спасение во имя любви… Кроме того, репортер имел счастье действовать рука об руку с самим Артуром Круком… Видите, я, кажется, уже диктую вам вашу статью.

– Единственное, что остается, – найти преступника.

– Совершенно верно, молодой человек.

– Вы будете участвовать в его поимке?

– Нет, конечно, – спокойно ответил Крук. – Это – задача полиции.

– А вы знаете, кто он?

– Безусловно. Вы в этом сомневаетесь?

– И знаете, где он скрывается?

– Да, но не надо лишать полицию ее маленьких радостей.

– Мне бы очень хотелось освещать это дело до самого конца, – просительно сказал Роджер.

– Наблюдайте, не теряйте ничего из виду, – любезно посоветовал адвокат.

– А вы сами не хотите написать несколько слов для моей газеты?

– Зачем терять время? Вы сами все изложите лучше меня.

– Хорошо. Как вы догадались, что Сэм находится в пещере?

– Я уже вам говорил. Во-первых, мне кажется, что Нора пробудила в этом добром парне самые нежные чув-ства. Во-вторых, как мне помнится, Сэм хорошо знает расписание поездов на этой железной дороге, и когда я увидел на верхнем шоссе взятый напрокат голубой автомобиль с местным номером, у меня не осталось сомнений, что это – он.

– Нет, вам обязательно надо писать уголовную хронику для нашей газеты, – восхищенно заметил Роджер, глядя на Крука.

– В любом преступлении есть свои побудительные мотивы. Среди таких мотивов назовем чувство страха, желание избежать опасности. Сэму, например, нечего бояться маленькой сиделки. Но убийца вполне может ее опасаться, убийца… с «Гиблого пустыря». Во всяком случае, он может думать, что девочка способна содейст-вовать раскрытию его преступления, – терпеливо объяснял Крук. – Сэмюель не мог быть похитителем, потому что до того, как я вчера вечером покинул свою контору, я по-звонил по телефону домой к мисс Форбс, где сейчас живет Сэм. Разговорчивая мисс Форбс мне ответила, что Сэма нет дома. «Когда он ушел?» – спросил я. «Мальчишка с утра где-то шатается. У него завелись здесь приятели». «Значит, – продолжаю я, – он и вчера вечером где-нибудь веселился?» – «Нет, он был дома. Правда, позвал к себе таких же шалопаев, как он сам, и до двух ночи они не давали мне спать, слушали свою ужасную музыку…» – Крук усмехнулся, резко крутнул руль влево, обгоняя очередную машину, и продолжал: – Если Сэм поздним вечером сидел дома и наслаждался музыкой, следовательно, он не мог в это же время мчаться к скалам, чтобы прикончить там Нору Дин. Даже если предположить, что он успел к ночи вернуться с побережья, ему, конечно, нельзя было бы идти домой, где полиция стала бы задавать ему неприятные вопросы.

– Сэм приходил к вам просить о помощи? Не так ли? – спросил Роджер. – А не было это просто трюком, для отвода глаз?

– Не думаю. Подобные трюки чаще встречаются в кино, чем в реальной жизни. Кроме того, меня так просто не проведешь. Если убийце не терпится отправиться на тот свет, пусть он лучше запишется наемником в батальон смерти, чем пригласит меня в «союзники»: там он может выжить, а я быстренько отправлю его на виселицу.

Они прибыли наконец в Лестингхем и добрались до телефона. Роджер связался с редакцией газеты. Крук по-звонил своему помощнику Биллу и лишь мимоходом упомянул о похищении Норы Дин. Для него это дело было уже кончено: девочка найдена, Сэм в данном случае действовал даже более оперативно, чем он сам, а потому – «закрыть и забыть». Тем более что знаменитого детектива ждали срочные дела и важные клиенты, о чем ему напомнил Билл.

– Но я не мог не поехать, ты пойми, – сказал Крук своему помощнику.

Немного погодя, когда Роджер подошел к нему, Крук не удержался, чтобы не подтрунить над репортером:

– Вы уже сочинили концовку статьи, мистер Трентхем? Не то я мог бы вам помочь, послушайте: «Молодая девица, таинственно похищенная незнакомцем, была найдена на краю пропасти среди безлюдных скал, едва освещенных тусклой луной. Был густой туман, море тихо плескалось где-то внизу, а я сидел на камне и спокойно ждал, когда смогу без тени колебания спуститься по головокружительной тропинке к пещере, где, по моему твердому убеждению, должна была находиться похищенная Нора Дин, столь подло обманутая…»

– Нет, последнее слово не годится, – серьезно заметил Роджер. – Читатели могут по-разному его истолковать. Я решил вернуться в пещеру. Мне надо взять там свое пальто.

Крук сказал, что возвращается в Лондон, и предложил репортеру подвезти его к «Синему кабану», где тот оставил свой автомобиль. Так они и сделали.

Несколько позже Артур Крук и Роджер Трентхем распрощались, пожелав друг другу успехов в делах и приятного отдыха. Крука действительно ожидал приятный отдых после удачно закончившегося опасного предприятия: почти час сидел он в баре «Синий кабан», не спеша попивая имбирное пиво и сосредоточенно, в полном молчании разглядывая свою пивную кружку. Вообще-то он всегда считал, что цивилизованный человек должен помалкивать, наслаждаясь этим прекрасным напитком.

Глава XVIII

Старуха Трентхем без особого воодушевления встретила свою новую сиделку. И поспешила ей объявить, что она тут – человек временный и как только мисс Нора Дин сможет вернуться, обязанности сиделки будет выполнять мисс Нора Дин.

– Но она, кажется, не скоро вернется? – сказала новая сиделка, мысли которой были больше заняты ее женихом, который служил где-то на Ближнем Востоке, чем непонятной уголовщиной, которая так интересовала миссис Трентхем.

– Нора, конечно, не может вернуться завтра или послезавтра, – отвечала старуха Трентхем. – Однако вся полиция и этот замечательный мистер Крук дни и ночи сидят в больнице возле нее.

– Удивительная больница, куда и ночью и днем пускают гостей и посетителей… – вздохнула новая сиделка.

– Мистер Крук чем-то очень похож на сэра Уинстона Черчилля, – пробормотала старуха.

– Не знаю ни того ни другого. Это люди старого времени, – заметила сиделка, для которой любой человек пожилого возраста не представлял ни малейшего интереса.

– Не понимаю, почему вы так гордитесь тем, что родились позже некоторых других людей, – проворчала миссис Трентхем. – Вы не успели увидеть много хорошего.

– Прежняя жизнь и прежние люди всегда «хорошие», – иронично проронила молодая сиделка.

– А вы, конечно, считаете свое поколение лучше нашего… Но скажите, пожалуйста, чего хочет теперешняя молодежь, грубая, невоспитанная, эгоистичная? Однако Нора Дин моложе вас, – ехидно заметила старуха, – а не похожа на современных девиц, пронырливых и практичных.

– Если бы она была пронырливее и практичнее, то не попала бы в эту криминальную передрягу.

– Напротив, она и умна, и находчива, – с жаром возразила миссис Трентхем. – Она настолько сообразительна, что после катастрофы нарочно лишилась чувств, чтобы не отвечать на дурацкие вопросы полиции. Я в этом не сомневаюсь.

– Слишком много болтают обо всей этой истории, – презрительно сказала сиделка, думая о том, что ее жених подвергается на Востоке несравнимо большим опасностям, чем автокатастрофы. – А вы уверены, что этот юноша, Сэмюель, на ней женится?

– Я прежде всего уверена в том, что вы – сиделка, а не брачный агент, – ответила старуха. – Не пора ли сделать мне массаж?

– Нет, не пора.

– Но на моих часах уже одиннадцать.

– Ваши часы спешат.

– Мои часы никогда не врут. Не в пример вашим. Делайте мне массаж.

Сиделка равнодушно пожала плечами. Спорить было бесполезно, а кроме того, во время процедуры старуха вынуждена будет ей подчиниться и довериться без всяких разговоров.

Но и во время массажа старуха Трентхем не закрывала рта:

– Недавно нашли автомобиль, украденный бандитом, чтобы столкнуть с ним Нору в пропасть. Он принадлежал одной женщине, приехавшей в гости в Саут-Кенсингтон. Она оставила его у самых дверей дома. А когда вышла, машины как не бывало.

– Имеешь машину, не бросай ее на улице, – изрекла сиделка.

– Эта женщина устроила грандиозный скандал, – продолжала старуха. – И упрекала полицию, что та позволила использовать ее автомобиль для увеселительной прогулки! Подумать только! Для увеселительной прогулки! – повторила старуха Трентхем. – Я рассказала об этом эпизоде моему племяннику перед тем, как он отправился брать интервью у этой нахальной женщины. «Разве можно назвать увеселительной прогулку в автомобиле, который мчится в пропасть?» – спросил ее Роджер. И знаете, что она ему ответила? «Потому автомобиль и мчался в пропасть, что водитель глазел не на дорогу…» Как вам это нравится?

– Да… бывает, – сказала новая сиделка не то с укоризной, не то с завистью. – Если уж украл автомобиль, надо им как следует попользоваться. Но этот мальчик, Сэмюель, мне тоже не слишком нравится. И Нора Дин не так уж умна, как вы говорите: совсем его не знала и доверилась какой-то телеграмме…

– А вам следует знать вот что: он спас ей жизнь, рискуя собой. Что еще надо знать о человеке, чтобы его оценить? – Миссис Трентхем очень разволновалась.

– Подумаешь! Мой жених спасает на Востоке жизнь сотням английских девушек, – сказала новая сиделка, желая позлить старуху.

– Но это еще не значит, что он женится на вас, а не на одной из этих сотен девушек, – сказала старуха Трентхем, верная своему обычаю оставлять за собой последнее слово в любой перепалке.

* * *

А в это время три человека, участвовавшие в спасении Норы Дин, с огромным нетерпением ждали, когда она придет в сознание. Речь идет о Сэмюеле, Роджере и Круке. Но Артур Крук не любил терять время даром или делать то же самое, что делают другие. И пока Сэм и Роджер названивали по телефону в больницу, справляясь о состоянии Норы, он зарабатывал свой хлеб другими, более прибыльными делами.

Однако был еще один человек, который с особым нетерпением ждал известий о здоровье Норы Дин. Имеется в виду преступник.

Сэм снова разыскал мистера Крука и с обычной прямотой высказал знаменитому адвокату и сыщику свои опасения:

– Я хотел бы, чтобы вы помешали бандиту осуществить еще одно покушение. Я уверен, что он готовит новый удар. Полиция сдуру растрезвонила, что Нора находится в больнице Королевы Анны.

– Мой юный герой, у меня не десять голов и не двадцать ног. Я не могу действовать за десятерых…

– Преступника надо схватить! Во что бы то ни стало!

– Ничего подобного, – возразил Крук. – Надо подождать, пока он даст повод для ареста. Надо, как кот, терпеливо сидеть у мышиной норки. Правда, наше положение хуже, чем у этого кота, так как мы не знаем, где норка, возле которой следует сидеть.

– И вы можете сейчас заниматься другими делами? – вспыхнул Сэм. – Вы бросите людей в беде?

– Я выполнил то, что тебе обещал, – заметил Крук. – Я нашел нашу маленькую сиделку. Она жива и скоро будет здорова. Пора заняться и другими делами. – Он добавил другим тоном: – Ладно, скажу тебе по секрету, Сэм. Если бы преступник знал, что я начеку, он бы затаился. Если он поверит, что я отошел от расследования, он скоро выдаст себя. Мне хорошо известен образ мыслей людей такого сорта.

Как всегда, Артур Крук оказался прав. Преступник больше опасался напористого и решительного частного сыщика, чем всех детективов Скотленд-Ярда. Англий-ский уголовный сыск обычно действовал старыми, знакомыми методами, хотя порой довольно успешно. Но от Крука всегда следовало ждать каких-то необыкновенных сюрпризов. Никогда нельзя было предугадать, что он надумает. Его непредвиденные поступки ошеломляли и полицию, и уголовников.

Преступник сейчас испытывал больший страх, чем вначале. Он досадовал, что ему так не везет. Ни один его шаг не проходит гладко. Эти дрянные дети раскопали труп на «Гиблом пустыре», этот бесстрашный идиот Сэм вытащил девчонку из автомобиля, эта никчемная полиция все-таки сумела поднять ее из пещеры наверх, почему-то не уронив в пропасть; и тут еще, помимо всего прочего, на его бедную голову свалился хитроумный ловкач Артур Крук.

«Этому динозавру, – говорил сам с собой преступник, – ничего не стоит растоптать человека в лепешку, чтобы лишний раз прославиться».

С той минуты, как он узнал невероятную новость – невероятную для него – о том, что его жертва спасена, жизнь превратилась для него в ад, наполнилась постоянным страхом и заботами о том, чтобы ничем не выдать себя. Он не переставал повторять себе, что напрасно терзается, что едва ли девчонка выживет после катастрофы, а если и не умрет, то спятит с ума. Показания же психически неполноценного человека не имеют юридической силы и ничего не значат.

«Наверняка она умрет, не приходя в сознание», – утешал он себя в редкие минуты душевного подъема.

Он покупал массу газет, чтобы быть в курсе всего, что касалось его преступления. Не раз он специально бродил по многолюдным улицам, успокаивая свою совесть тем, что ничего особенного не произойдет, если в такой толпе одной девчонкой будет меньше.

Он посещал бары и кафе и заговаривал с незнакомыми посетителями, осторожно переводя разговор на дело Норы Дин с одной только целью: разведать о чем-нибудь новом. Большинство посетителей мало интересовали криминальные проблемы.

Однажды он беседовал с молодым автором детективных романов и поинтересовался его мнением насчет истории с Норой Дин.

– Если бы в каком-нибудь из моих романов, – ответил писатель, – я изложил эту абсурдную историю так, как она произошла в жизни, мой издатель подумал бы, что я рехнулся. Во-первых, всякая нормальная особа женского пола должна была бы умереть от смертельного испуга еще до того, как этот Сэм ее спас. Во-вторых, Нора Дин должна была бы потерять сознание сразу, как только выпила чай, чтобы абсолютно отключиться от всего, что происходило потом.

– Вы так думаете? А вы, случайно, не видели машину, в которой ее похитили? Может быть, вы были там, где ее нашли? – допытывался преступник.

– Нет, ну что вы! – отвечал писатель, с удивлением взглянув на собеседника. – Просто я представляю себе, как должен был действовать преступник. Ему надо было скрываться в скалах как можно дольше, дожидаясь по-следнего ночного поезда на Лестингхем. Но поскольку поезд мог сильно опаздывать, да к тому же все-таки было опасно ночевать в гостинице Лестингхема, он, конечно, должен был спуститься в машину – поскольку она не разбилась – и бросить одурманенную лекарством девушку в пропасть. Учитывая, что по этой железной дороге часто проходят товарные составы, он мог затем вскочить на платформу и уехать, никем не замеченный. Так, я думаю, следовало бы поступить злодею.

– Это вы так думаете, а я – не так! – ответил преступник, стараясь не выдать охватившие его страх и злость.

– Ну-ну! Подождем, пока жертва придет в себя и кое-что нам расскажет, – беспечно бросил молодой писатель. – Скоро узнаем конец этой детективной истории.

– До конца еще далеко. Ведь похититель не пойман, – пробормотал преступник, скрипнув зубами.

Писатель рассмеялся и доверительно сказал:

– Будет, непременно будет пойман, не сомневайтесь. В расследовании участвует Крук, а этот упрямый сыщик скорее даст себя повесить, чем упустит негодяя. К тому же он очень осторожен и, как говорится, желает умереть в собственной постели.

Затем мастер криминального жанра заговорил о своих книгах, но преступник уже не интересовался его болтовней. Он был взволнован и расстроен. Дело в том, что литературная версия писателя во многом совпадала с действительностью, за исключением отдельных деталей, одна из которых была чрезвычайно важной.

Дни шли, однако Нора, кажется, все еще была плоха, и преступник немного воспрянул духом. По ночам он почти не спал, сочиняя речи в собственное оправдание на случай ареста. Долгие минуты сидел перед зеркалом, вглядываясь в свое внешне измененное лицо. Перед тем как выйти из комнаты, он тщательно ее осматривал, боясь оставить какую-нибудь мелкую улику, по которой могли бы установить его личность и приговорить к пожизненному заключению. Он представить себе не мог, что жизнь станет такой трудной и мучительной.

Сидя перед камином в снятой на время меблированной комнате – поскольку вернуться домой было более чем рискованно, – он не переставал думать, где и как он допустил досадные промахи, помешавшие ему выйти сухим из воды.

Разве можно было предусмотреть, что автомобиль не грохнется в пропасть, а чудом удержится на плоском выступе скалы? Сама природа вознамерилась погубить его и спасти девчонку, которая грозила ему большой опасностью.

Разве можно было представить себе, что у него будет столько преследователей, начиная с мальчишки Сэма и кончая матерой ищейкой Круком? Если бы сиделка умерла, его тайна, о которой никто не подозревает, умерла бы вместе с ней. Он очень надеялся на то, что все сочтут его тоже погибшим. Тот факт, что в автомобиле не нашли второго человека, позволял предполагать, что чья-то преступная рука столкнула его с высоких скал в море, где сильный прибой унес или обезобразил его труп, и тогда никому и никогда не докопаться, кто еще был в разбившемся автомобиле.

Был момент, когда ему захотелось пойти в полицию и сообщить о несчастном случае: мол, в ту минуту, когда он вышел из машины, девчонка схватилась за руль и машина пошла под откос. Но у него не хватило смелости сделать этот шаг. Конечно, если бы его хитрость удалась, он мог бы спокойно и безбедно жить в свое удовольствие, разъезжая по свету. Но если бы власти считали его мертвым, было бы еще лучше…

В комнате стало заметно холоднее. Преступник, забыв о своих тяжких думах, взглянул на газовый камин. Пламя едва теплилось, газовый баллон был, видимо, пуст. Он сунул руку в карман и нащупал банкноту в фунт стерлингов. Но лишний раз показываться на глаза хозяйке не хотелось. Он все время боялся, что его узнают, ему казалось, что все смотрят на него с подозрением или любопытством. Ведь в любую минуту девчонка могла прийти в себя и…

Конечно, полиции неизвестно, где он скрывается, но у него было такое ощущение, будто армия тайных агентов следит за каждым его шагом. Он невольно вздрагивал, когда кто-нибудь случайно касался его руки. Ночью, забывшись на время тревожным сном, он вдруг просыпался и напряженно вслушивался в темноту: вот скрипят половицы, вот кто-то тихо подходит к двери его комнаты… Бывало, крик ужаса едва не вырывался из горла, когда в автобусе кондуктор спешил к нему, чтобы дать билет.

Пока есть деньги, можно скрываться. Хорошо, что его родственник взял деньги в банке незадолго до смерти. Благодаря этому пока можно жить свободно и независимо, но рано или поздно наличные деньги кончатся. А как быть без них? Единственный выход из положения – работа. Но где найдешь работу по профессии без рекомендаций и знакомств?

Теперь он жил под фальшивым именем, в постоянном страхе. Самый ничтожный, непродуманный поступок мог его погубить.

Если бы кто-нибудь окликнул его, назвав настоящее имя, он невольно оглянулся бы и выдал себя. Поэтому он часто тренировался, тихо повторяя вслух свое прежнее имя и приучая себя не реагировать на оклик ни словом, ни жестом. Надо суметь глазом не моргнуть, если даже услышишь такое: «Ой! Ведь это тот самый… Помните дело о „Гиблом пустыре“?»

Подобно большинству людей, он знал Крука по рассказам. Говорят, знаменитый сыщик утверждает, что успех злоумышленника во многом зависит от умения скрыться и затаиться. Чем меньше высовываешься, тем больше шансов спастись.

Однако он не мог воспользоваться мудрым советом. Слишком трудно было сидеть тихо и спокойно, не интересуясь развитием событий и не стараясь направить их в нужное русло. Но получалось только хуже. Если бы он не отправил телеграмму, ему не пришлось бы снова рисковать и теперь не надо было бы так сильно волноваться. Этим идиотским посланием он подписал себе смертный приговор.

Газовая горелка в камине потухла, и в комнате стало холодно, как в склепе.

«Да, легко распоряжаться фактами, когда они уже в прошлом, – думал он с досадой. – И трудно жить, затягивая ремень на поясе, когда нельзя получить деньги из наследства, на которое имеешь неоспоримое право. Если бы Эдель меня слушала, если бы следовала моим советам… Но она всегда была своевольной особой… Говорила одно, делала другое. Поглядела бы теперь на меня да порадовалась…»

Ему казалось, что он слышит ее тихий мягкий голос: «Я не могу принять решение, не посоветовавшись с Гербертом…»

Он не мог не вспоминать о последней роковой встрече с родственником. Какого черта они встретились на Аскью-стрит? Впрочем, ответ ясен. Жажда денег. Проклятые деньги стали погибелью двух человек. Один попал на «Гиблый пустырь», другой… дрожит возле холодного камина.

Он больше не живет, он существует под угрозой смерти. В любой момент его может схватить полиция, а когда кончатся деньги, так или иначе придет конец. По иронии судьбы пропадает и богатство, теперь принадлежащее только ему, так как он оказался единственным наследником. Однако положение таково, что он не может снять со счета в банке ни пенса.

Он не мог забыть последнюю шумную ссору в столовой дома на Аскью-стрит. Двое мужчин отстаивают свои права и оскорбляют друг друга. Герберт, нуждавшийся в деньгах, чтобы объединиться с новым партнером, обвинял Альфреда в убийстве сестры, основываясь на словах Норы Дин. Альфред с издевкой отвечал, что веских доказательств нет и никто не сможет его ни в чем обвинить. При этом судьи будут уверены, что Герберт на него наговаривает, чтобы завладеть богатым наследством Эдели. Однако муж, даже лишь подозреваемый в убийстве, может потерять право на наследство жены, и тогда прямым наследником становится брат покойной – так с угрозой в голосе заявил Герберт. В общем, спор завершился страшной ссорой, хотя Герберт не мог доказать, что Альфред отравил жену, а Альфред не мог помешать шурину сообщить в полицию о своих довольно веских подозрениях.

В какой-то момент появилось внезапное желание – убить. Вдруг случилось так, что убийство показалось единственно верным решением спора. За какие-то минуты желание переросло в непоколебимое намерение, такое непоколебимое, что еще через несколько минут он совершил страшное преступление.

– Я должен был его убить, – бормотал теперь преступник. – Что мне было делать? Он стоял у меня на пути. Я не сошел с ума, нет. Просто меня губит дикое невезение.

Он встал и неожиданно твердо проговорил:

– Нет, меня еще не поймали. Я еще на свободе и свободу не отдам. Я преодолею страх. Впрочем, если девчонка умрет, никто меня ни в чем не обвинит. Я уеду отсюда. Найду скромное занятие, ибо на многое трудно рассчитывать человеку в возрасте и с фальшивыми документами. Придется жить в бедности… О богатстве, о своем богатстве мечтать не приходится. Если бы я знал, как дорого мне обойдется преступление, я бы не стал рисковать, даже за огромные деньги!

Он громко расхохотался. И тут же зажал рот рукой, чтобы не слышали в соседних комнатах. При этом его вдруг охватила дикая ярость. Почему нельзя отважиться жить спокойно, как все? Наверняка еще можно что-то исправить! Надо что-нибудь предпринять!

Он стукнул кулаком по валику дивана и подошел к окну.

С улицы донеслись звуки волынки, и хриплый голос пел: «Нет сладкого пира для грешного мира…»

Преступник, еще пуще разъярившись, высунулся в окно и заорал:

– Хватит каркать!

Но тут же захлопнул окно, чтобы не привлекать к себе внимания.

«Так в самом деле помешаться недолго», – подумалось ему.

В это время кто-то остановился на тротуаре и по-смотрел на его окно. Вскоре послышались шаги на лестнице и затихли у двери его комнаты. У него дрогнуло сердце.

– Мистер Винтер, – произнес властный голос.

Таково было новое имя преступника.

– Войдите, – тихо сказал он.

На пороге появилась хозяйка дома. За ее спиной стоял человек в темном костюме.

«Пришли за мной», – подумал он, быстро оглянувшись. Можно было выскочить в окно, но прыгать со второго этажа было рискованно.

– Я хочу показать вашу комнату новому квартиранту, – сказала женщина.

Преступник нахмурился и хотел возразить:

– Я вас не понимаю…

– К концу недели комната должна быть освобождена, – оборвала его хозяйка и вышла.

Он слышал, как она закрыла входную дверь и затем снова поднялась к нему.

– Этот человек будет здесь жить с понедельника.

– Но комнату снял я…

– Да, на неделю. Как мы договорились.

– Я хотел бы остаться еще на несколько дней, – пробормотал он.

– А я не хочу, чтобы вы оставались, – возразила женщина, убежденная в своей правоте. – Я предпочитаю постоянных жильцов, и кроме того…

– Что «кроме того»? – спросил преступник, чувствуя, как внутри его все похолодело от страха. В то же время он понял, как легко можно превратиться в профессионального убийцу. Ведь так просто было задушить эту отвратительную женщину. Какой ужас охватил бы ее, если ей сказать, что он преступник, которого ищет полиция.

– Кроме того, этот человек никому не будет мешать, – заявила женщина.

– Разве на меня кто-нибудь жаловался? – Пальцы его рук скрючились, как когти хищника. Большие, грубые, сильные руки готовы были впиться ей в горло. Если эта женщина узнала его тайну… В конце концов, человека казнят только раз.

– Супруги из соседней комнаты рано уходят на работу, а вы не даете им выспаться, – объяснила хозяйка.

– Чем я им мешаю?

– Они жалуются, что вы в полночь включаете радио.

– Я слушаю только последние новости, – проворчал он. Ему было необходимо слушать сообщения полиции и уголовную хронику.

– Кроме того, вы иногда разговариваете сами с собой, и довольно громко…

– Разве это запрещено? – рявкнул он. И тут же в страхе спросил: – Они слышат, о чем я?…

– Не имею понятия. Главное, что вы тревожите соседей, которые являются моими постоянными съемщиками. Они нуждаются в покое и тишине.

«Женщина права, надо смываться, – подумал преступник. – Могу попасть под подозрение, а рисковать нельзя. Может, она уже о чем-то догадывается?»

Ее невыразительное лицо ни о чем не говорило.

– Во всяком случае, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал естественно и безучастно, – я и сам не могу здесь долго задерживаться. Только что получил письмо от моего представителя в Манчестере, он просит меня приехать.

– Да? – равнодушно произнесла хозяйка. И преступник вдруг вспомнил, что, получая корреспонденцию для квартирантов, она, конечно, не видела никакого письма из Манчестера.

– Если вы не возражаете, я зайду в конце недели прибрать комнату, – добавила она.

Он кивнул, и женщина закрыла за собой дверь.

Нет, она ни о чем не подозревала. Просто нашелся более выгодный жилец. Преступник стал считать свои деньги.

«Пожалуй, действительно надо переехать в Манчестер, – рассуждал он. – Но если меня выследят и эта женщина меня вспомнит, она скажет, что я собирался в Манчестер. А поверят ли, что я поехал в Манчестер? Скорее подумают, что я сбиваю их с толку. В таком случае надо действительно податься в Манчестер, так будет лучше. Там отсижусь».

И он стал складывать одежду в чемодан, но вскоре передумал.

«Нет, сейчас не время уезжать. Сначала надо узнать, что стало с девчонкой. Очнулась… или, может, уже на том свете? Надо немного подождать».

В то же время он надумал послать себе самому телеграмму, приглашающую его на север Англии, и таким образом снова запутать следы. Он побоялся звонить на телеграф из дому и пошел разыскивать телефон-автомат. По дороге ему вдруг пришла в голову отчаянно смелая мысль. Он устал от страхов, ожиданий, неуверенности в завтрашнем дне и подумал, что, наверное, настало время действовать. Человек должен защищаться, нападая, говорил он себе. Лучше сделать шаг первым, чем последним.

– Но какой шаг? – спросил он себя.

Ответ был скор и прост:

– Не дать девчонке произнести ни слова.

Новая мысль полностью им овладела, внезапно созревшее решение стало таким же бесповоротным, как тогда, когда он задумал убить свою жертву, чего бы это ни стоило.

Ближайшая телефонная будка была занята какой-то девушкой, которая, судя по счастливому выражению лица, не собиралась заканчивать разговор. Преступник, потеряв терпение, в ярости погрозил ей кулаком. Она с изумлением взглянула на него, но он уже удалялся, надвинув шляпу на глаза.

На почтамте он нашел свободный автомат и позвонил в больницу, где лежала Нора Дин, охраняемая друзьями и полицией. На звонок ответил дежурный по отделению.

– Кто вы? – спросил врач.

– Я хотел бы узнать о здоровье мисс Дин.

– Никаких сведений о ней давать по телефону не разрешается.

Преступник едва сдержался, чтобы не выругаться. Положение осложнялось.

Какая-то дама с болонкой под мышкой приоткрыла дверь будки и сказала:

– Простите, я, кажется, оставила тут свою газету. Нет, не вижу… Наверное, забыла ее в кафе.

Преступник со злостью захлопнул перед носом дамы дверь телефонной будки и снова стал звонить в больницу. Опять ответил дежурный, но преступник на этот раз говорил уверенно и властно:

– Я звоню по поручению единственной родственницы мисс Дин. Я – адвокат, моя фамилия Винтер. Соедините меня, пожалуйста, с директором больницы.

Дежурный уступил. Обман сработал, но основные трудности были впереди.

– Я говорю с директором? Моя фамилия Винтер. Я адвокат мисс Фентон, тети Норы Дин. Мисс Фентон живет в Шотландии и очень обеспокоена состоянием здоровья ее племянницы. Она прослышала, что я еду в Лондон, и поручила мне узнать, как сейчас чувствует себя мисс Дин.

– К сожалению, не могу сообщить вам ничего нового… – ответила директриса.

После короткой паузы преступник нетерпеливо спросил:

– Значит, мне нечего передать мисс Фентон?

– Видите ли… Вы можете минуту подождать? Мне срочно звонят по другому телефону… Может быть, это ее доктор.

Преступник крепко сжал трубку пальцами, стараясь подавить волнение. Он играл с огнем. Смелая затея могла сорваться, но его положение было таково, что приходилось идти на риск. Если его замысел удастся, если он заткнет рот девчонке, он еще посмеется над самонадеянным мастодонтом Круком, над сопляком-репортером и над рыжим орангутангом Сэмом.

Директриса снова взяла трубку и извинилась:

– Простите, я заставила вас ждать, мистер Винтер. Я рада сообщить вам, что состояние мисс Дин не безнадежно, хотя явного улучшения пока нет.

– Она все еще не может говорить? – спросил преступник, стараясь произносить слова с явным шотландским акцентом.

– Еще не может… Правда, доктор Дакре не теряет надежды…

– Дакре? Я могу побеседовать с ним? Мисс Фентон так волнуется…

– Мы тоже. Если бы вы дали нам адрес тетушки нашей пациентки, мы бы ей регулярно сообщали о состоянии Норы Дин. Больная пока не произнесла ни слова…

– Бедная Нора, к сожалению, здесь некому о ней заботиться. Такие нравы у современной молодежи. Все хотят быть независимыми и не слушают советов старших… – Преступник произносил первые попавшиеся слова, лихорадочно соображая, что ответить на конкретный вопрос.

– Если вы мне дадите адрес мисс Фентон, вы можете ни о чем не беспокоиться: ее племянница не останется без ухода и внимания, – повторила вопрос директриса.

Преступник наобум назвал какой-то адрес в Эдинбурге. Когда откроется этот обман, дело должно быть сделано.

– Значит, все-таки есть надежда, что она поправится? – снова спросил преступник.

– Вы сами знаете: пока человек жив, надежда есть. Доктор Дакре придет через час. Если хотите его видеть…

– Я был бы рад. Я обещал мисс Фентон повидать больную девочку. Мисс Фентон очень переживает. К тому же она страдает ревматизмом и потому ее особенно все волнует…

Преступник почувствовал, что от радости начинает болтать глупости, и постарался снова войти в роль шотландского адвоката.

– Мисс Фентон хотела бы пригласить племянницу пожить с ней некоторое время, после того как врачи разрешат Норе Дин поездку. Она также очень хочет, чтобы девочка подыскала себе работу в Эдинбурге, где найти хорошее место легче, чем в Лондоне.

– Это дело будущего, – заметила директриса больницы. – А пока в ближайшее время мы не сможем отпустить Нору к тетушке. Доктор Дакре опасается, что ушибы, полученные в автокатастрофе, будут еще долго причинять ей боль. Вы не могли бы оставить нам свой адрес, мистер Винтер?

– До завтрашнего утра я буду находиться в привокзальном отеле, – не совсем уверенно проговорил преступник и нетерпеливо добавил: – Все-таки я хотел бы повидать Нору Дин, чтобы исполнить поручение моей клиентки.

– Я думаю, что получу на это разрешение доктора Дакре, он будет здесь через час. Если вы к этому времени придете в больницу, то, возможно, вам удастся повидать его пациентку, хотя могут возникнуть кое-какие трудности. Ведь этим делом интересуется полиция, сами понимаете…

– Я приеду ровно через час, – сказал преступник. – Если мисс Дин еще не пришла в себя, я тут же уйду. Если она уже в сознании, ей будет приятно получить весточку от тети, которая хочет ей только добра.

Он повесил трубку прежде, чем директриса успела записать или уточнить его адрес. Когда он вышел из телефонной будки, дама с болонкой все еще стояла у двери. Он подумал, что за ним следят. Крук был способен играть с ним, как кошка с мышкой. Кто знает, может быть, этот лукавый сыщик разгадал его тайну, несмотря на все принимаемые меры предосторожности.

«Я, видно, совсем спятил от страха, – сказал себе преступник. – Это обыкновенная старая идиотка, которая всюду забывает свои вещи. Если уж директриса ничего не заметила, то эта старушенция наверняка не знает, что я не тот, за кого себя выдаю. А выдаю я себя за шотландского адвоката из Эдинбурга. Не забыть бы…»

Преступник составил чрезвычайно смелый и рискованный план действий. Но выбирать не приходилось, у него оставалась единственная возможность спастись: заставить сиделку замолчать навсегда. Он не мог преду-смотреть все детали, поэтому решил действовать в зависимости от обстоятельств. Директриса сказала, что врач приедет в больницу через час. Хотя преступник решил появиться там раньше доктора, он не очень надеялся на то, что его оставят наедине с больной. Однако всякое бывает…

Он вернулся в свою комнату и сложил вещи в чемодан. На этот раз окончательно. Бросил на стол деньги для хозяйки. Тут ему пришло в голову, что зря он сообщил директрисе больницы свое имя – Винтер. Она могла навести справки в шотландской адвокатуре и установить, что он – самозванец. Ну, будь что будет. Он осторожно спустился с чемоданом вниз по лестнице, опасаясь натолкнуться на хозяйку, которая могла задержать его глупыми расспросами.

По самой людной улице городка он добрался до вокзала. Там сдал чемодан в камеру хранения и сначала взял билет до Лондона. А затем взял второй билет до Лестингхема и с огромным нетерпением стал ждать поезда. Ему чудилось, что все посматривают на него с подозрением. Он снова и снова старался успокоить себя и настроиться на осуществление своей затеи.

Приехав в Лестингхем, он направился к больнице. Не доходя одну-две улицы, он сел в такси, чтобы явиться туда, как подобает солидному адвокату, которому мисс Фентон выдала аванс за услуги.

В больницу он вошел без всяких затруднений, лишь назвав «свое» имя. Шествуя по длинному коридору в сопровождении дежурного врача, он подумал, что с каждым шагом приближается к своему неизвестному будущему.

– Можете подождать здесь, – сказал дежурный врач, предложив ему пройти в небольшую приемную.

Он сел на стул и, оставшись один, снова оробел.

«Теперь нельзя трусить. Первый барьер взят, – разозлился он на себя. – Я там, куда хотел попасть… Теперь надо сделать второй шаг, самый трудный и самый рискованный. Или удача, или – конец».

Глава XIX

Он долго сидел в маленьком кабинете. Снаружи за дверью слышались шаги, которые то приближались, то удалялись. Всякий раз он напряженно смотрел на дверь, готовясь к любой неожиданности.

Он оглянулся на зеркало, висевшее в кабинете, и несколько минут себя разглядывал. Трудно представить, что кто-то мог узнать в нем человека, фотографии которого печатались во всех газетах. Тем не менее ему почему-то казалось, что дежурный врач его узнал. Правда, свое лицо он не подвергал пластической операции. Конечно, сбрил усы и небольшие бакенбарды. Но не это главное. Он удалил два передних вставных зуба и стал говорить тихо и шепеляво. Любимое пенсне заменил полутемными очками в черепаховой оправе. И больше ничего. Он прекрасно понимал, что надо выглядеть заурядным обывателем и ничем не выделяться из толпы. Ни жестами, ни походкой не отличаться от сотен обыкновенных людей.

Он подошел к окну кабинета и выглянул наружу. Больница находилась на главной улице городка. Перед входной дверью две женщины что-то с интересом обсуждали. Было так тихо, что до него долетали слова из их разговора.

– Бенсон… Кусок сплошного жира… – говорила одна из них.

Чушь какая-то. Что интересного в куске жира?

На автобусной остановке люди терпеливо ждали автобуса, какой-то мальчишка расшвыривал ногами со-бранные в кучу сухие листья, пес гонялся за рыжим котом…

Дверь за его спиной открылась, и преступник быстро обернулся.

Вошла директриса. Это была женщина лет пятидесяти, в очках, с приветливым лицом.

– Вы – мистер Винтер? – спросила она. – Думаю, что скоро мы что-нибудь узнаем. Доктор Дакре только что приехал.

– Он у мисс Дин?

– Нет, сначала он должен сделать небольшую операцию.

– Мне хотелось бы повидать племянницу моей клиентки, – настойчиво повторил он.

– Боюсь, вы ее не узнаете. Она очень похудела и ослабла.

– Я никогда ее не видел. И у мисс Фентон она очень давно не была.

– Бедная девочка сильно разбилась…

– Уж эти нынешние девицы! – снова с укоризной заговорил он. – Довериться какому-то незнакомому парню! В мое время девушки считались с мнением семьи.

– Но у Норы Дин нет семьи, – живо заметила директриса.

– Доктор долго задержится в операционной? – спросил он, стараясь скрыть нетерпение.

– Думаю, недолго.

Ему вдруг почудилось, что она над ним издевается, что ей известно, кто он и что его заманили в ловушку. Но он старался приглушить страх. Откуда ей знать, кто он? Известный мастер детективного романа Честертон говорил, что едва ли можно предположить, что матерый волк захочет добровольно влезть в клетку. К тому же почему директриса должна видеть преступника в скромном шотландском адвокате?

– У меня срочное деловое свидание, – тем не менее тихо сказал он. – Я сейчас уйду, а через полчаса вернусь.

– Не думаю, что доктор Дакре долго провозится в операционной. Кроме того, скоро должен прийти мистер Крук.

– Крук? – Он чуть не поперхнулся.

– Да. Когда Сэм Паркер нашел Нору Дин, мистер Крук вместе с полицией нашел их обоих.

Преступник промолчал, и директриса спросила:

– Вы знаете мистера Крука? Это удивительный человек.

– Нет, в Эдинбурге я о нем не слышал.

Директриса улыбнулась:

– В самом деле? А я думала, что все адвокаты знают Крука.

«Я попал в западню, – подумал он. – Если сейчас же не смоюсь, меня тут накроют».

Он сказал, что будет ждать доктора, и направился к ближайшему стулу, но директриса не уходила и продолжала о чем-то с ним говорить. Он машинально отвечал ей, в душе проклиная болтливую женщину и ожидая удобного момента, чтобы улизнуть.

Директрису он мог обмануть, но Крука ему трудно провести. Он опутывает свою жертву хитросплетениями, как осьминог щупальцами.

Наконец директриса удалилась, и преступник напряженно ждал, пока затихнут ее шаги. Затем быстро приоткрыл дверь и оглядел коридор. Никого. Ни одного человека. Не видно ни сестер, ни врачей. И вдруг его снова одолело нестерпимое желание осуществить задуманный план.

На этом этаже было много отдельных палат. Над дверью каждой палаты висела табличка с именем доктора. Он поспешно нашел табличку с именем доктора Дакре, который лечил Нору. В эти минуты она должна была быть одна. Если это так, он успеет сделать свое дело. Коридор был пуст. Он стал приоткрывать дверь левой рукой, а правой полез в карман за маленьким орудием смерти.

В тот самый миг, когда он был готов переступить порог палаты, послышался шум. Он успел отскочить и спрятаться за углом, поскольку палата Норы была последней по коридору. Из палаты вышла медсестра, повернулась к нему спиной и вскоре скрылась в противоположном конце коридора.

Сердце у него бешено стучало, в ушах звенело, но он решился.

«Сейчас или никогда, – сказал он себе. – Искателю жемчуга бывает трудно дважды. Первый раз – когда он, нищий, опускается на дно моря; второй – когда, разбогатев, поднимается наверх. Итак – вниз, на дно…»

– Эй, эй! Постой-ка! – окликнул его густой добродушный голос. – Уж не заблудились ли вы?

Преступник отпрянул от двери. Огромный толстяк в песочном костюме торопился к нему, широко и радостно улыбаясь.

– Вообще-то в больнице легко заблудиться, верно? – продолжал толстяк. – Вы кого-то ищете?

– Я… ищу телефон, – выдавил из себя преступник. – Надо срочно позвонить.

– Тут, на втором этаже, телефона нет. Вам надо спуститься вниз, там есть служебный аппарат. Я как-то раз им пользовался. Пойдемте, я покажу вам.

Преступник сразу узнал Крука, фотографии которого видел в газетах. Оба пошли по коридору. Преступник – с шотландским акцентом, о котором он едва было не забыл, – сказал:

– Меня зовут Винтер, я адвокат мисс Фентон, единственной родственницы Норы Дин.

При этом он вполне допускал, что идущий с ним рядом Крук был способен тут же сесть в самолет и лететь в Эдинбург, чтобы удостовериться в существовании мисс Фентон.

– Рад с вами познакомиться, – любезно сказал Крук. – Я тоже адвокат. Значит, мисс Фентон послала вас сюда опекать свою племянницу? Поздновато вы явились, вам не кажется?

– Я приехал, как только освободился от других дел, – сухо ответил так называемый Винтер. – Но мисс Дин, как я вижу, не может принимать посетителей.

– Ошибаетесь, – сказал Крук. – Доктор Дакре думает, что она уже вне всякой опасности. Поэтому я тоже пришел сюда к ней.

Когда они поравнялись с кабинетом, где преступник недавно ждал доктора Дакре, Крук повернулся к Винтеру и буквально втолкнул его своим толстым животом обратно в этот кабинет.

– Нам лучше подождать здесь, – сказал он.

– Но… я должен срочно позвонить по телефону, – сказал преступник, у которого было только одно желание: выбраться из больницы во что бы то ни стало.

– Сейчас кто-нибудь придет и проводит вас к телефону. Да, всем нам интересен рассказ Норы Дин.

– Для бедной девочки было бы, конечно, лучше совсем забыть о случившемся, – с состраданием в голосе проговорил преступник.

– А для злоумышленника это было бы просто счастье, – тихо рассмеялся Крук. – Я уверен, что у него сейчас поджилки трясутся.

– Вы знаете, кто он? – спросил Винтер.

– Я мог бы сейчас назвать вам его.

У преступника похолодело внутри, лихорадочно мелькнули мысли: «В чем же дело? Видно, что он не шутит, но, значит, не узнает меня. Или играет со мной в кошки-мышки?»

– Наверное, всему свое время? – сказал, стараясь подавить дрожь в голосе, преступник.

– Совершенно верно. Я далеко не мягкосердечный человек, мистер Винтер, наша профессия не способствует размягчению сердца, но верьте, мне было бы жаль преступника, если бы ему пришлось один на один встретиться с Сэмом Паркером. Парень готов пришибить его, обжарить в масле на медленном огне и скормить стервятникам.

– К счастью, полиция не разрешает таких зверств, – с трудом стараясь вторить шутливому тону собеседника, промямлил преступник.

– Полицейский может не успеть вмешаться, если Сэм встретит преступника. Вы ведь знаете, что полиция всегда опаздывает, хотя хватило бы и секунды… Кто там?

Дверь в кабинет распахнулась, и на пороге появился Роджер Трентхем.

– Я загадаю вам три загадки, – сказал Крук журналисту.

– Боюсь, не сумею разгадать, – ответил Роджер.

Крук не успел и рта раскрыть, как в кабинет ворвался Сэм.

Сидевший на стуле Винтер невольно вскочил на ноги. Этот момент можно было использовать, чтобы пойти к телефону. Если кто-либо из них троих навяжется ему в спутники, он не будет протестовать. Но как только выйдет в коридор, никто его не удержит… Он через силу улыбнулся своим беззубым ртом.

– Я пойду вниз позвонить, – сказал он, глядя на Сэма. – Мистер Крук рассказывал мне о вас. Знаю, что вы пережили трудные моменты, но, кажется, мисс Дин поправляется.

– Тем хуже для бандита, – ответил Сэм.

– Это – адвокат мисс Фентон, тети Норы Дин. Его имя – Винтер, – представил незнакомца Крук.

Тут же вмешался Роджер:

– Вы не могли бы повременить с телефонным звонком? Не расскажете ли мне что-нибудь о тете Норы Дин? Вы понимаете, мои читатели уже теряют интерес к этому делу. Им все время надо подавать что-нибудь свеженькое. А мисс Дин уже вторые сутки не приходит в себя, и я не могу дать в газету ничего интересного. Мне вас сам Бог послал. Кто она – тетя нашей героини? Чем увлекается? Кошками или попугаями? Сколько ей лет? Может, вы что-нибудь знаете о детстве Норы Дин? Не собирается ли старушка оставить ей дом в наследство? Публика любит такие детали!

– Я… в общем, не так много о них знаю… – сказал Винтер, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног. – Мисс Дин, кажется, не слишком часто навещала свою тетушку…

– А вы не хотите посетить мою тетю, Мэри Трентхем? Нора работала у нее сиделкой. Моя тетушка досконально знает историю похищения, с самого начала и до конца.

– Спасибо за приглашение. Да, я не в курсе этой истории… – пробормотал преступник.

– Норе Дин были известны какие-то важные подробности о смерти Эдели Ньюстед, – объяснил Крук. – Это была завязка всей истории.

– Но… Я не понимаю! Газеты писали, что Ньюстед был убит, – заметил преступник.

– Это убийство произошло позже. И многие считают, что Альфред Ньюстед заслужил такой конец, поскольку, видимо, отравил свою жену… Мне лично не нравится, когда посторонние вмешиваются в семейные отношения. Если бы у Норы было больше здравого смысла, она оставила бы свои подозрения при себе.

– Нет, она не могла так поступить. Она – честный человек, – сказал Сэм.

– И все же лучше бы ей было не ходить к Вэбстеру, не правда ли? – спросил Крук, внимательно глядя на Винтера. – Посещение Норой Дин конторы Герберта Вэбстера определило все последующие события. Если бы она не сообщила ему о своих подозрениях по поводу смерти жены Ньюстеда, история не имела бы такой страшной развязки.

– Но может быть, у нее был свой расчет… – прошепелявил Винтер.

– Да, многие идут в полицию и сообщают о своих подозрениях, рассчитывая на награду, – сказал Крук.

– Значит, и вы думаете, что девчо… девочка хотела кое-что получить от этого Вэбстера?

– Нет. Она ничего не хотела, верно, Сэм? Нора Дин – действительно честный, бескорыстный человек. Ныне честность – предмет роскоши. Люди хвастают своей честностью, как машиной «роллс-ройс». Но доброе побуждение нередко грозит нам бедой. Поэтому наряду с честностью надо обладать и храбростью…

– О ходе этой истории я знаю только из газет, – ровным голосом сказал преступник. – Кажется, эта девочка кому-то мешала?

– Злодею с «Гиблого пустыря», – заявил Крук. – Когда нам станут известны подробности, мы сможем лучше понять все происшедшее.

– Но если мисс Дин не оправится полностью или если ее сообщения не восполнят все пробелы… – осмелился заметить преступник.

– Я уверен, что и тогда, без ее помощи, я смогу восполнить все пробелы в этой криминальной истории, – убежденно промолвил Крук. – Мне известны все слагаемые, составляющие сумму. Остается произвести сложение, то есть последовательно и логично объяснить все случившееся. Сейчас как раз самое подходящее время и место, чтобы открыть последнюю неизвестную величину. – Крук оглянулся и добавил: – Давайте расскажем всю эту историю мистеру Винтеру, а потом он сообщит нам свое просвещенное мнение. Начнем с тебя, Сэм, ты был важным действующим лицом в первой главе. А мы продолжим, когда придет наш черед.

Глава XX

– В тот вечер, – начал свой рассказ Сэм, – землю окутал жутко густой туман. В такую пору можно легко сломать себе шею или получить по шее…

– А вот я получил работу… – усмехнулся Крук.

Винтер недоуменно взглянул на него, но Сэм продолжал, не обратив внимания на реплику:

– Иду я, значит, мимо вокзала, часов в одиннадцать вечера, и вдруг вижу: прямо передо мной на тротуаре стоит какая-то маленькая фигурка. Я думаю: местные красотки в такую погоду не гуляют. Значит, приезжая девчонка, не знает, куда идти в этой мгле, и запросто может заблудиться на незнакомых улицах. Я не люблю корчить из себя галантного кавалера, – небрежно заметил Сэм, – но отец все-таки воспитал меня мужчиной. Я не мог не помочь человеку, тем более девушке, в такой вечер. Вот так мы познакомились. Это была Нора Дин. Мне пришлось навязать ей свое общество и проводить ее до дому.

– Обычно девушки рады обществу молодых людей, – улыбнулся Крук.

– Нет, я сразу понял, что Нора не из таких, которые рады, – чуть смутившись, отозвался Сэм. – Я сначала принял ее за школьницу, она ведь очень маленького роста. Но оказывается, она приехала из медицинского колледжа поработать сиделкой в доме мистера Ньюстеда. Я взял у нее чемоданчик, и мы пошли к Аскью-стрит. К счастью, я мог найти туда дорогу даже в тумане, потому что мисс Форбс, к которой я приехал на каникулы, жила почти рядом с Ньюстедами. По дороге мы болтали о том о сем. Она сказала, что у нее нет родных. Наверное, она забыла про свою тетю в Эдинбурге…

Мне захотелось увидеть ее – ведь в тумане-то не разглядишь, с кем говоришь, – а также предупредить ее о Ньюстеде, который, как я понял со слов мисс Форбс, был скверный, грязный тип. Когда мы дошли до Аскью-стрит, я сказал, что загляну к ней завтра, часа в два. Нора не возражала, но и не могла сказать, будет ли свободна, – она не знала, чем больна пациентка. Однако для себя я твердо решил, что приду повидать ее, и отправился домой.

На следующий день, в два часа, – продолжал Сэм, – я подошел к дому Ньюстедов. И увидел, что окна второго этажа задернуты шторами, а на мои звонки никто не отвечал. Я прождал, наверное, минут пятнадцать, пока не подошел мистер Ньюстед и не спросил, чего мне надо. Я объяснил, что мне нужно повидать сиделку. Он сказал – она уехала. Я попросил дать мне ее адрес. Он ответил, что адреса не знает, но я ему не поверил – ведь он ее пригласил откуда-то? Он сказал, что пригласил ее с помощью доктора.

С доктором мне тоже не повезло. Он сказал, что не знает местонахождения Норы Дин. Тогда я уехал оттуда и вернулся в Лондон. К дому Ньюстедов я больше не ходил, но случайно увидел, как оттуда после похорон жены Ньюстеда отъехал шикарный автомобиль. Мисс Форбс сказала, что это шурин Ньюстеда приезжал его утешить. Вот и все, что я могу сказать о первом этапе истории. Но у меня было предчувствие, что Нору я еще увижу, – закончил Сэм.

– Теперь очередь мистера Трентхема, – сказал Крук. – Если только мистер Винтер не захочет задать какой-нибудь вопрос.

– Нет, пока нет, – ответил преступник, выжидательно глядя на журналиста.

– Читатели нашей газеты больше всего интересуются криминальной хроникой, – начал Роджер. – Нам не показался особо интересным факт смерти миссис Ньюстед, и никаких дальнейших сюрпризов мы не ждали. Но когда на «Гиблом пустыре» был обнаружен труп ее мужа, нас это заинтриговало. Однако несмотря на то что в Чарлбери мы расспросили многих людей, пытались найти что-нибудь новенькое, нам не удалось выяснить ничего такого, чего бы уже не знала полиция. Поэтому наша информация не отличалась от сообщений других газет.

– Значит, личность убитого установлена точно? – полувопросительно заметил Винтер.

– Да, у нас нет сомнений относительно личности убитого, – подтвердил Крук.

– Но и этот факт не очень нас порадовал, – продолжал молодой репортер. – В этой истории с Ньюстедами не было изюминки… Ну в самом деле, что особенного в том, что какой-то немолодой человек повздорил с другим немолодым человеком и один из них убил другого. Это, конечно, грустно, но не оригинально. Не хватало чего-то романтического, захватывающего, юной героини или юного героя… Когда возникла Нора Дин, мы ужасно обрадовались. Признаюсь, после загадочной смерти Эдели Ньюстед мы ждали сенсационных разоблачений и находок, но остались с носом. Я уже хотел забыть об этом деле, когда вдруг судьба мне улыбнулась. Моя тетя Мэри по-звонила мне из Грин-Вэлли и сообщила, что у нее сиделкой работает замечательная девочка Нора Дин. Она была в доме Ньюстедов, когда умерла миссис Ньюстед, а потом у этой Норы Дин состоялся интересный разговор с родственником Ньюстеда Гербертом Вэбстером.

– Вас не удивляет, что… девушка ни о чем никуда не сообщила? – спросил Винтер.

– Нора Дин должна была работать, чтобы жить и учиться, – вмешался Крук. – И хотя она поговорила с Вэбстером, у нее хватило ума не вмешиваться в дело, которым должна заниматься полиция.

– В общем, Нора оказалась счастливой находкой для моей газеты, – продолжал Роджер. – И поскольку больше никто не знал о Норе Дин, я придумывал яркие, броские заголовки, показывающие, что только моя газета владеет полной информацией…

– И не считается с тем, что ставит под угрозу жизнь девочки, – холодно добавил Крук.

– Но я же не сообщал, где находится Нора Дин, – стал оправдываться репортер.

– Однако ваша информация навела преступника на мысль, что девочка чем-то может быть ему опасна, – заметил Крук. Обратившись к так называемому Винтеру, он добавил: – «Мистер Икс» решил отвести удар и по-звонил директрисе медицинского колледжа. Он наплел ей кучу небылиц и постарался узнать, где находится Нора Дин. И тут же послал Норе две телеграммы. С целью ее запугать. Именно в испуге девочка должна была броситься на зов Сэма. В других условиях она, может быть, и не пошла бы…

– Моя тетя Мэри говорит, что Нора поверила в то, что вторую телеграмму ей прислал настоящий Сэмюель, – сказал Роджер.

– Вполне допускаю, что поверила, – сказал Крук. – Только она должна была бы подумать, откуда он узнал ее адрес. Бывает, на некоторых пустяковых деталях ломают себе шею даже самые опытные преступники.

– А почему вы утверждаете, что мистер… Сэмюель не посылал вторую телеграмму? – допытывался Винтер.

– Сэм нас лично заверил, что он не имеет отношения к телеграммам. Поэтому и вторую мог отправить только «мистер Икс».

– Да, я ничего не посылал и не мог послать, – подтвердил Сэм. – Я не знал адреса ни Норы, ни ее колледжа.

– Шерлок Холмс обычно говорил: необходимо исключить самое неправдоподобное, а в том, что останется (тоже не очень правдоподобном), надо выловить истину, – сказал Крук. – Жаль, что здесь нет мисс Дин, чтобы поведать нам окончание истории, но мы сами попробуем домыслить конец. Итак, Нора, поверив, что вторая телеграмма была настоящей, вслепую «полезла на штык», как говорили новобранцы в дни моей молодости.

– Когда я примчался в Грин-Вэлли, – сказал репортер, – тетушка ждала меня в страшном смятении. Впервые в жизни ей представился случай сообщить мне о чьих-то преступных замыслах.

– Неужели она подозревала, что сиделка может попасть в западню? – с удивлением спросил Винтер.

– Вы не знаете мою тетю Мэри и ее воображение. Она может сразу воссоздать всю драму, с начала и до конца. Когда я ей позвонил и сообщил о том, что в скалах найден разбитый автомобиль, она мне ответила: «Я-то именно так и предполагала. А вот о чем думала полиция?»

– Полиция обычно думает не «до», а «после», – раздраженно заметил Крук.

– А когда узнали, что мисс Дин не вернется? – спросил Винтер.

– В половине седьмого позвонил какой-то человек и сказал, что говорит Сэмюель… – ответил Роджер.

– Человек сам назвал себя? – спросил Крук. – Или вы назвали его имя?

– Теперь я вспоминаю, что в самом деле я поспешил его спросить, не Сэм ли это говорит, – сознался Роджер. – Я и не подозревал о возможном обмане.

– Так или иначе, но известие пришло вовремя, – заметил Крук.

– И тетя Мэри, и я, – продолжал Роджер, – подумали, что Нора ушла с Сэмом, чтобы не давать никаких интервью, которые могли бы ей навредить. Я думаю, она хотела избавиться от неприятностей, хотя тетя Мэри считает, что самое интересное в жизни – участвовать в детективных историях.

– Она, наверное, щедро наградила бы девочку, если бы скромная ученица колледжа сразу выложила бы все, что знает, – заметил Крук.

– Моей тетушке труднее противостоять, чем полиции, – заявил молодой репортер. – Думаю, легче сражаться один на один с танком, чем выдержать напор тети Мэри.

– Когда вы заподозрили, что девушке грозит опасность? – спросил преступник, которого этот разговор словно очаровывал, затягивал и не отпускал. Он понимал, что жонглирует на тонкой проволоке, где один неверный шаг может его погубить. Тем не менее он не находил в себе силы оторваться от беседы.

– Тогда, когда Сэм Паркер ворвался ко мне в редакцию и стал вопить, что его оклеветали.

– Скажи спасибо, что я пришел, – буркнул Сэм.

– Успокойся, – сказал Крук. – Согласно закону ты не имеешь права обвинять журналиста.

– Значит, он прав, что оклеветал меня?

– Во-первых, ты не единственный юноша по имени Сэмюель. Во-вторых, напечатать в газете, что молодой человек по имени Сэмюель позвонил и сообщил о своем намерении уберечь мисс Дин от опасности, – это значит похвалить тебя. Ты согласен?

– А вам не кажется, – вмешался Винтер, снова произнося слова с сильным шотландским акцентом, – что Сэмюель хотел вас навести на ложный след, сказав, что хочет спасти Нору Дин? Простите мое предположение, мистер Паркер, но как человек с жизненным опытом и как адвокат…

– Вы хотите связать все нити в один узелок? – одобрительно докончил Крук.

Винтер приоткрыл в усмешке свой беззубый рот:

– Жизнь научила меня, мистер Крук, не верить в добрые намерения, не доверять лживому человеческому сердцу.

– Я не делаю никаких необоснованных предположений, – ответил Роджер на вопрос Винтера. – Я – журналист и оперирую только фактами.

Круку понравилась находчивость и прямота Роджера. В первый раз он подумал, что из репортера все-таки может получиться хороший журналист, если он всегда будет так краток и правдив.

– Я был уверен, что не Сэмюель похитил Нору, потому что я разговаривал по телефону с мисс Форбс и она подтвердила, что Сэм был в тот вечер дома с друзьями. Следовательно, не он, а «мистер Икс» увез девушку на побережье и солгал по телефону, что говорит Сэм.

– Поздравляю вас, – исказилось в любезной гримасе лицо Винтера. – Вы учли и проверили каждый факт.

Крук задумчиво взглянул на него и сказал:

– Действовать надо всегда очень осмотрительно, мистер Винтер. Цепь только тогда крепка, когда все ее звенья целы и на своем месте. Одно непрочное звено может стоить вам жизни… Моя покойная матушка повесила в детстве над моей кроватью такой мудрый призыв: «Будь аккуратен в малом, будешь выигрывать в крупном». Эта мудрость очень пригодилась бы и преступнику, который к тому же забыл в упавшей машине рыжий парик…

– Вот так вы и узнали, что я в пещере? – спросил Сэм. – Ведь вы были уверены, да?

– Видишь ли, еще тогда, когда ты явился ко мне в контору, я видел, что ты уже был готов ринуться в погоню. Ты просто кипел от нетерпения. Кроме того, ты хорошо знаешь эти места. – Повернувшись к Роджеру, Крук добавил: – Вспомните, когда я вас встретил в «Синем кабане», вы мне сказали, что нас опередил какой-то человек. Это был Сэм.

– Как вы догадались?

– Только он мог опередить меня и вас.

– И вы так спокойно к этому отнеслись?

– Меня и моего помощника Билла беспокоило только одно, – сказал Крук так серьезно, как будто был судьей и готовился произнести смертный приговор. Он откинулся в кресле назад, вытянул свои короткие толстые ноги, скрестил на груди большие руки и взглянул на собеседников, которые слушали его с таким вниманием, словно перед ними был сам Черчилль. – Почему Герберт Вэбстер почти целых три дня не убивал свою жертву? – веско и раздельно проговорил Крук.

– Вэбстер поехал в Чарлбери сейчас же после того, как поговорил с Норой. Так ведь? – спросил Роджер.

– Совершенно верно. Но в тот день он не убил Альфреда Ньюстеда, так как вдовец был на похоронах своей жены. Альфред исчез только в четверг, а Эдель Ньюстед скончалась во вторник. При этом не надо забывать, что Вэбстер был юрист. – Крук обратился к Винтеру и продолжал: – Вы как юрист, я думаю, никогда не допустили бы такой глупости, чтобы двое суток не являться в полицию, если бы могли сообщить о каких-то своих подозрениях. Скорее всего вы сделали бы это до или сразу после похорон своей сестры, чтобы можно было еще успеть расследовать некоторые обстоятельства ее смерти… Скажем, вызвать доктора, даже сделать эксгумацию и, конечно, допросить Нору, которая могла дать показания. Тогда Ньюстед оказался бы в довольно затруднительном положении. Но Вэбстер абсолютно ничего не предпринял, а, напротив, позвонил Норе Дин и сказал ей, что не намерен вмешиваться в эту историю. Через два дня он убил своего родственника и бросил его в котлован. Нет, мне решительно непонятен его образ действий. Мы, юристы, действуем более разумно. Его поступки показались мне до идиотства нелогичными. Пока двое молодых людей сторожили тут Нору после катастрофы, я в Лондоне старался решить эту загадку.

– И решили? – спросил Винтер с некоторой опаской.

– Думаю, решил, мистер Винтер. Я проследил каждый шаг Вэбстера. Во вторник утром он находился в своей конторе. Там его навестила Нора. После ее ухода он тут же позвонил мистеру Крэдоку и сообщил ему, что готов стать его партнером и совладельцем общей конторы. Этот, казалось бы, мелкий эпизод стал ключом к решению загадки.

– Я не понимаю, – жалобно протянул Роджер.

– Вэбстер давно хотел сотрудничать с Крэдоком, но у него не хватало денег для основания общей фирмы. Это – важный факт. Лишь после разговора с Норой Вэбстер сообщил будущему партнеру, что вопрос решен положительно.

– Вы хотите сказать, что он стал уверен в том, что будет иметь деньги?

– Совершенно верно.

– Значит, он решился на убийство?

– Нет. Как юрист он знал, что преступление – ненадежный источник денег.

– Знаю! Шантаж! – воскликнул Роджер.

– Факты приводят к такому заключению. Вэбстер понимал, что его зять боится всякого расследования обстоятельств смерти Эдели. Но Вэбстеру были очень нужны деньги и представлялся случай их раздобыть. Возможно, он не мог получить их от Альфреда наличными, но, по-скольку знал, куда они вложены, в акции или в недвижимость, он мог требовать деньги в любое время и в любом количестве.

– Здорово! – рассмеялся Роджер. – Но когда же было совершено убийство?

– Надо сказать, что Ньюстед после осуществления своей рискованной затеи, очевидно, не горел желанием делить наследство со своим шурином, тем более ему несимпатичным. Как вы думаете, мистер Винтер?

– Во всяком случае, думаю, что Вэбстер выбрал не лучший способ разрешить спор, – ответил тот. – По-следствия оказались слишком тяжелыми, мистер Ньюстед поплатился жизнью.

– Вот именно, – сказал Крук.

– Что же все-таки происходило после похорон? – вмешался Сэм. – Наверное, до погребения Ньюстед сидел, дрожал и думал: «Пока жена не в могиле, я могу все потерять». Или что-нибудь в этом роде.

– Точно, – согласился Роджер. – И все же я не понимаю, почему Вэбстер предпочел шантаж и даже убийство. Он мог бы попытаться засадить Ньюстеда в тюрьму. Если предположить, что Ньюстед отравил жену, надо было только поставить полицию в известность. А Вэбстер не пришел в полицию ни до похорон, ни потом.

– Вот именно, – подтвердил Крук. – А ведь Вэбстер не мог терять время. Но что-то заставляло его молчать. Я себя спрашивал: почему он выжидал два дня и где был в это время? Его не было ни в отеле «Уолверхемптон», ни дома. Никто и нигде его не видел. Он выехал на своей машине из гаража во вторник, а автомобиль обнаружился лишь в четверг в гараже в Мидленде. Очень интересно. Но мне кажется, я знаю, где находился автомобиль трое суток.

– Где? – спросил Винтер, который слушал Крука как завороженный.

– В гараже Ньюстеда. Никто бы не стал искать там машину.

– А… сам Вэбстер?

– Был в доме Ньюстеда. Со дня приезда и до пятницы.

– Без личных вещей? – спросил Роджер.

– Не думаю, чтобы они ему были нужны.

– А еда?

– Он в ней тоже не нуждался.

На секунду все смолкли. Затем раздался хриплый голос Сэма:

– Вы хотите сказать…

Но его перебил голос Винтера:

– Если Вэбстер сумел взять у зятя крупную сумму денег, то без еды и белья он, понятно, тоже не остался.

– Нет, я думаю иначе, – сказал Роджер. – Вэбстеру незачем было так долго ждать. Я думаю, что он жутко разъярился…

– Почему вы так думаете?

– Да потому, что если бы он не разъярился, то не лежал бы труп Альфреда Ньюстеда в яме на «Гиблом пустыре».

– Он там и не лежал, – спокойно сказал Крук.

Все опешили, умолкли, а потом раздался хор голосов.

– Сэр, как можно… – пробормотал Винтер.

– Вы с ума сошли! – заорал Сэм.

– Давайте уточним… – нетерпеливо проговорил Роджер, не скрывая радости, что он может оказаться первым журналистом, которому открывается тайна.

– Если вы хотите знать, где находится Герберт Вэбстер, – сказал Крук Винтеру, – я могу вам сообщить лишь свое предположение. Я готов держать пари на пять фунтов стерлингов, что он покоится на кладбище графства Мидлес, рядом со своей сестрой.

Бомба взорвалась.

– Черт побери! – воскликнул Роджер. – Теперь я понимаю, почему у трупа на «Гиблом пустыре» лицо было так изувечено! Я всегда сомневался…

– А я видел, как отъезжал лимузин Вэбстера от дома Ньюстеда в Чарлбери, но не обратил внимания на того, кто был за рулем! Ох я дурак! – вскричал Сэм.

– И часы на руке трупа не были разбиты… – заметил Роджер. – Странно: лицо и тело покалечены, а часы целы. Теперь-то понятно: чтобы затруднить опознание.

– Все ясно. Бандит, которого мы ищем, не Вэбстер, а Альфред Ньюстед, – сказал Сэм.

– Правильно, парень, – усмехнулся Крук.

– Мы обязательно его поймаем, – сказал Роджер.

Крук обернулся к своему коллеге, адвокату из Эдинбурга, который встал и глядел на них, как затравленный зверь.

– А теперь вы можете рассказать нам, мистер Ньюстед, что происходило после того, как вы с Норой Дин покинули заведение «Синий кабан».

Глава XXI

Сначала наступила гробовая тишина. Затем маленький кабинет взорвался криками и возгласами.

– Так это ты, бандит? Я с тобой разделаюсь без всякой полиции! – завопил Сэм и ринулся к Ньюстеду.

Роджер и Крук едва удержали его, схватив за плечи.

– Не дури! Успокойся, – крикнул Роджер.

– Пустите меня! Я знаю, что делаю, – стараясь вырваться, заговорил Сэм теперь угрожающе спокойным голосом.

– Тебе не поздоровится, если устроишь самосуд, – сказал Крук. – Этот тип отсюда не уйдет, а мистеру Трентхему нужен счастливый конец для его хроники. Или ты хочешь, чтобы тебя тоже повесили?

– Вы все сошли с ума, – тихо, но твердо проговорил человек, которого Крук назвал Ньюстедом. – Вэбстер жив и скрывается. В котловане нашли тело Ньюстеда.

– Посмотрим, согласится ли с вашими словами ваш зубной врач, – сказал Крук. – У него сохранился слепок ваших вставных зубов, я сам видел. Когда вы водрузите на место недостающие зубы, боюсь, вас узнают многие ваши соседи… в том числе и мисс Форбс.

– Вам следует пригласить весь Чарлбери для подтверждения ваших слов. Слова Гарриет Форбс ничего не стоят.

– Вот как! – отозвался Крук. – Значит, вы знаете, можно ли верить словам мисс Форбс или нет? Вы же нам сказали, что вы адвокат из Эдинбурга?

– Не теряйте времени, мистер Крук, – посоветовал Сэм. – Мы видим, что этот тип – Ньюстед.

– Только потому, что я так его назвал? Ты шутник! – усмехнулся Крук.

– Вы забыли, что я его и раньше видел.

– Но сейчас ты же его не узнал, верно?

– Верно-то верно. Он, конечно, сильно изменил свою физиономию, а потом я ведь видел его только раз, в туманный дождливый день. Но все равно…

– Нет, не все равно. Нужны веские доказательства, а у вас… – заговорил преступник, но вдруг замолчал и прислушался. За дверью раздались шаги, и дверь распахнулась.

Вошла директриса в сопровождении двух человек в гражданской одежде и одного офицера полиции. С ними вошла и Нора Дин в форменном платье ученицы медицинского колледжа.

– Что здесь происходит? – спросил полицейский.

– Если вы не поторопитесь, может произойти убийство, – сказал Крук.

Нора, увидев Винтера, вскрикнула и отступила назад. Сэм с самым решительным видом стал рядом с ней, Крук стал с другой стороны.

– Нечего глазеть на меня с таким ужасом, – сказал девушке Винтер.

– Этот человек – Ньюстед, – заявила Нора. – На площади в Холт-Кроссе я его не узнала… Было пасмурно. Да и говорил он тихо. Сейчас я вижу, у него нет перед-них зубов…

– Успокойся, девочка, и не спеши с выводами. Зубы можно вставить, но ошибаться от страха нельзя, – сказал Крук.

– Я не боюсь и не ошибаюсь, – твердо проговорила Нора. – Я уверена, тем более что здесь и мистер Крук, и Сэм.

– Спасибо за доверие, – ответил Крук, покосившись на молчащего Сэма. – Представители властей хотели бы задать тебе вопрос.

– Это тот самый человек, который вез вас в машине до скалы под названием «Мертвая голова»? – спросил один из двух гражданских.

– Да… это мистер Ньюстед.

– Это не доказано, – сказал преступник.

– Я могу сообщить о цели вашего появления здесь, в больнице, – медленно заговорил Крук. – Вы решили использовать последнюю возможность спастись и хотели, чтобы Нора Дин умолкла навсегда. Вы, конечно, прихватили с собой хорошую дозу наркотика?

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Я слышал от детективов, что преступники обычно совершают преступления одним и тем же способом. Вы отравили вашу жену…

– Мистер Крук, вы пока не вправе выдвигать обвинение, – остановил его полицейский.

– Через двадцать четыре часа это будет знать вся Англия, – ответил Крук. – Ладно, пусть полиция первой объявит об этом. Не возражаю. Тогда, – продолжал Крук, – вы, мистер Ньюстед, не станете отрицать, что убили Вэбстера и бросили его в котлован. Вы прикончили его в своем доме и прятали там, пока не была погребена ваша жена, а потом…

– Вы сейчас можете не отвечать на эти обвинения, – обратился человек в гражданском к преступнику.

– А почему вы его не обыскиваете? – спросил Крук.

Преступник невольно ощупал карман. Инспектор, заметив его движение, вмиг проверил его карманы. В одном был обнаружен шприц с морфием.

– Такая лошадиная доза убьет любого, – сказал Крук и продолжил свой комментарий: – Он намеревался проникнуть в палату Норы и совершить еще одно преступление. Слава Богу, я разгадал его намерения. Я предупредил директрису, чтобы она немедленно уведомила меня, если кто-нибудь не из полиции и не из прессы захочет получить сведения о состоянии Норы. Мы знали, в том числе и со слов Сэма, что у нее нет родных. И когда этот тип заявил, что он адвокат и доверенное лицо шотландской тетки мисс Дин, мы сразу поняли, с кем имеем дело. Директриса известила меня, мистер Ньюстед, о вашем появлении, и я постарался, чтобы вы не ушли из больницы. Я был уверен, что вы любым путем проникнете в палату Норы, и приказал дежурной медсестре выйти и сделать вид, что она не замечает, как вы прячетесь за углом в коридоре. Сам же я не терял вас из виду и накрыл в тот момент, когда вы думали, что достигли цели.

– Хитроумная комбинация, – восхитился Сэм. – Только рискованная.

– Чем больше ума и хитрости, тем меньше риска, – сказал Крук. – И запомните мой девиз: не можешь поймать, не преследуй. Так-то, Сэм.

Полицейские закончили обыск Ньюстеда. В одном из карманов был найден странный маленький предмет: медальон на серебряной цепочке.

Увидев вещицу, Нора всплеснула руками:

– Мой медальончик! Оборвался, когда машина стояла у бензоколонки. А он меня упрекнул, что я нарочно разорвала цепочку. Спросите хозяйку, она там была и должна вспомнить. Вот доказательство, что он меня увез! Вот доказательство!!!

Роджер Трентхем стремглав выскочил из кабинета, чтобы доставить в редакцию потрясающие новости.

Крук, глядя в спину Ньюстеда, которого уводили полицейские, глубокомысленно заметил:

– Мой отец был прав, когда говорил: «На ночь всегда проверяй свои карманы, если не хочешь, чтобы это сделали другие… и ты избежишь больших неприятностей…» – Повернувшись к Норе и Сэму, он добавил: – Вот что, мои молодые друзья, не знаю, как у вас, а у меня давно урчит в животе от голода. Пойдемте в тот бар, напротив больницы, посидим и немного придем в себя от переживаний. Нору через два-три дня совсем отпустят из больницы. Слава Богу, она не так сильно разбилась, как говорили, а шок от испуга уже прошел, верно, девочка?

Нора взглянула на директрису, та согласно кивнула, разрешая прогулку, и все трое – Крук, Нора и Сэм – вышли из больницы.

Был прохладный, но ясный день. Они заняли столик у окна. Сэм по-прежнему молчал: то ли огорчался, что ему не позволили двинуть по физиономии подлецу Ньюстеду, то ли от смущения, впервые увидев Нору не призраком в тумане, не бледной и беспомощной девочкой в пещере и на больничной койке, а красивой девушкой с порозовевшими от волнения щеками и блестящими, голубыми, как фиалки, глазами. Правда, ее глаза были устремлены не на него, а на мистера Крука, который долго и внимательно изучал меню. Наконец Нора не выдержала:

– Извините меня, мистер Крук, вы не представляете, как я рада с вами познакомиться. Я просто счастлива, что вы нас с Сэмом сюда пригласили. Я ведь знаю, что вы сейчас тратите время, которое можете посвятить спасению еще кого-нибудь. Спасибо, спасибо вам за все…

Крук махнул своей толстой ручищей, едва не уронив на пол вилку:

– Все в порядке, девочка. Такова моя профессия.

– Вы себя слишком мало цените, – мягко упрекнула его Нора.

Крук доброжелательно посмотрел на нее, потом перевел взгляд на Сэма, уткнувшегося в меню, и подумал: немудрено, что этот шальной парень влюбился в такую славную девочку.

– Сэм сказал мне, – продолжала Нора, – что вы вообще очень добрый человек. Родной отец, наверное, не сделал бы для меня столько, сколько сделали вы.

– Ну, Сэм, конечно, знает, что говорит, – благодушно проворчал Крук, – но если бы я был твоим отцом, я прежде всего запретил бы тебе и думать о том, чтобы когда-нибудь выйти замуж за такого безрассудного парня…

– Это за какого? Который без рассуждений бросается в пропасть? – Нора, слегка покраснев, продолжила шутливый диалог: – Я и не собираюсь. Но безрассудный друг – это лучший друг, правда, Сэмми?

– Правда, – коротко ответил Сэм, отложив меню в сторону. – Я заказываю салат, устрицы и бифштекс. И все же я не совсем понимаю, мистер Крук, как вы убедились, что в котловане «Гиблого пустыря» лежал Герберт Вэбстер, а не Альфред Ньюстед?

– Если бы не была получена телеграмма, подписанная твоим именем, мы, пожалуй, никогда не открыли бы подлог, – отвечал именитый сыщик. – Когда ты пришел ко мне и заявил, что не посылал телеграмму, я сразу подумал, что Ньюстед жив. Герберт Вэбстер не видел и не знал тебя, Сэмюеля Паркера. Нора тоже никогда не упоминала о тебе, никому о тебе не говорила, даже старухе Трентхем. Но Ньюстед разговаривал с тобой возле своего дома на Аскью-стрит в день смерти миссис Ньюстед. Правда, Нора, ты дала Вэбстеру адрес своего пансионата в Лондоне, но адрес колледжа, куда позвонил Ньюстед директрисе, знал только этот бандит. Подобные детали внушили мне сильные подозрения… Негодяй подло по-ступил с тобой, но ты ему хорошо отомстила, оставшись живой и почти невредимой в этом смертельном трюке с автомобилем.

– А вы знали, что Ньюстед снова станет покушаться на мою жизнь? – спросила Нора.

– Я был почти уверен. Он должен был пойти на большой риск, чтобы выиграть свою партию в шахматы. Кроме того, он должен был поступить так, как поступает большинство преступников. Приходит час, когда у них не выдерживают нервы, лопается терпение… В общем, хочу дать вам, мои дорогие, один совет, который, может быть, когда-нибудь пригодится в качестве свадебного подарка от старика Крука: опасайтесь не только крупных препятствий, возникающих перед вами на вашем жизненном пути; примечайте опасные выбоины на обочине любой дороги… – Крук лукаво взглянул на Нору и Сэма.

Остаток ужина прошел в непринужденной беседе. Нора рассказывала о предстоящих экзаменах по анатомии, Сэм, преодолев всякое смущение, с гордостью сообщил, что он – чемпион по бейсболу в своем колледже. Мать у него работает на почте, отец давно умер. Через два года он закончит учебу, найдет хорошую работу, и… Артур Крук, зажигая сигару, уловил взгляд парня, брошенный на Нору, и усмехнулся. Хорошие ребята. Жаль с ними расставаться. Но впрочем, это совсем не обязательно. Кажется, и они так думают.

Тем временем из набежавшей тучи хлынул и успел пройти ливень, снова выглянуло солнце. Все трое завершили обед брусничным мороженым и вышли из кафе. По улице вдоль тротуара несся мутный дождевой поток, преграждавший путь к больнице. Крук подал Сэму какой-то тайный знак, и тот не долго думая подхватил Нору, как малого ребенка, на руки и зашлепал по воде на другую сторону улицы. Нора от неожиданности вцепилась ему в рыжую шевелюру и завопила:

– Ой! Отпусти!

– Не брыкайся! Тебя никто не похищает! Просто дядюшка Артур боится, что ты промочишь ноги в лужах… Ты еще не совсем здорова.

Артур Крук, попыхивая сигарой, стоял у дверей бара и смотрел им вслед. Все хорошо, что хорошо кончается. Или только начинается. Нора и Сэм оглянулись. Сэм взмахнул своей бейсбольной кепочкой, а Нора помахала рукой:

– До свидания, дядюшка Артур! Спасибо за все! Спасибо!

Сэм, взглянув с высоты своего бейсбольного роста вниз на малышку Нору, сказал с шутливой обидой:

– Я тебя два раза спас, а мне ты ни разу спасибо не сказала.

Нора, улыбаясь, подняла на него свои фиалковые глаза:

– Ты большой хитрец, Сэмми. Сам знаешь, как я тебе благодарна… Ну ладно. Если тебе так нравится меня спасать, перенеси меня вон через ту большую лужу, и тогда я, может быть, скажу… что-нибудь

Примечания

1

Участник «порохового заговора» (1605 год), впоследствии казненный. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Роковая женщина (фр.).

3

Замок, где находилась в заключении Мария Стюарт.

4

Желательное лицо (лат.).

5

У каждого свой вкус (фр.).

6

О мертвых ничего, кроме хорошего (лат.).

7

Вышедшим из строя (фр.).

Content

Энтони Гилберт
Профессиональное убийство. Не входи в эту дверь!
(Сборник)

Профессиональное убийство

Глава первая

1

2

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

1

2

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

1

2

3

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Не входи в эту дверь!

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Примечания