Роджер Желязны

Хроники Эмбера. Книга 3-4

Знак Единорога

Джадавину и его Демиургу — не забывайте о Кикахе

I

Опуская на землю зловещий тюк, я проигнорировал вопрос в глазах грума и передал лошадь, чтобы о ней позаботились и почистили. Мой плащ не смог полностью скрыть содержимое тюка, когда я перекинул его через плечо и зашагал к заднему входу во дворец. Преисподняя скоро потребует оплаты счетов.

Я обогнул плац и прошел по тропе, что вела к южной части дворцового сада. Еще несколько взглядов по сторонам. Меня по-прежнему могли заметить, но это куда менее неловко, чем переть через главный вход, где всегда толчея. Проклятье.

И еще раз проклятье. На неприятности, коих, как я понимаю, у меня в изобилии. Но те, кто имеет неприятности, возможно, что-то получает взамен. Некая идеальная форма сложного процента.

Возле фонтана на дальнем краю сада болталось несколько бездельников. А также среди кустов возле тропы ходила парочка стражников. Стражники видели, как я прохожу, затеяли короткий спор и принялись упорно смотреть в другую сторону. Умно.

Я — вернувшийся менее недели назад. Дикое количество проблем — все еще не решенных. Двор Янтаря — полный подозрений и смуты. И вот теперь: смерть, ставящая под вопрос краткое несчастливое предцарствие Корвина I — то есть меня.

Самое время что-нибудь предпринять, и прямо сейчас, немедленно. Но так много надо сделать в первую очередь. Не то чтобы я зазевался, обнаружив такой клубок страстей. Я расставил приоритеты и действовал в согласии с ними. Но теперь…

Я пересек сад: из тени — под косо падающий солнечный свет. Вырулил на широкую изогнутую лестницу. Стражник мельком глянул, когда я вошел во дворец. Я прошел черным ходом, затем — наверх, на второй этаж. Затем — на третий.

Из своих покоев справа по коридору вышел мой брат Рэндом.

— Корвин! — сказал он, вглядываясь мне в лицо. — В чем дело? Я увидел тебя с балкона и…

— Внутрь, — сказал я, указывая взглядом. — У нас совещание в узком кругу. Сейчас.

Рэндом помешкал, разглядывая мой груз.

— Давай сделаем это где-нибудь в паре комнат отсюда, — сказал он. — О’кей? Здесь Виалль.

Рэндом показал дорогу, открыл дверь. Я вошел в небольшую гостиную, поискал подходящее место, бросил труп.

Рэндом уставился на сверток.

— Что, предполагается, я должен делать? — спросил он.

— Разверни товар, — сказал я, — и осмотри.

Он опустился на колени и размотал плащ. Распахнул его.

— Вполне мертв, — доложил Рэндом. — А в чем дело?

— Ты не слишком тщателен, — сказал я. — Подними ему веко. Открой рот, взгляни на зубы. Ощупай шпоры на тыльных сторонах ладоней. Пересчитай фаланги пальцев. Потом объясни мне, в чем дело.

Он последовал совету. Но, взглянув на ладони, Рэндом прекратил осмотр и кивнул.

— Ну хорошо, — сказал он. — Я вспомнил.

— Вспомни вслух.

— Это было во Флорином доме…

— Там, где я впервые увидел вот это, — сказал я. — А привел их на хвосте ты. И я до сих пор не выяснил откуда.

— Верно, — сказал он. — Мне так и не представилось случая рассказать тебе. Мы так давно не встречались. Странно… Откуда этот-то взялся?

Я заколебался, раздираемый меж вытягиванием истории из брата и пересказом своей. Моя история победила, потому что была моей и совсем свежей.

Я вздохнул и погрузился в кресло.

— Только что мы потеряли еще одного брата, — сказал я. — Кэйн мертв. Я добрался туда слишком поздно. Эта тварь… этот вот красавчик… убил его. Вполне понятно, я хотел взять его живьем. Но он тут же полез в драку. Выбор у меня был небольшой.

Рэндом тихонько присвистнул, уселся в кресло напротив.

— Понятно, — сказал он очень тихо.

Я изучал его лицо. Была ли это легчайшая из улыбок, ждущая за кулисами своего выхода и встречи с моим любезным оскалом? Вполне возможно.

— Нет, — сказал я ровно. — Будь все иначе, возникло бы куда меньше сомнений в моей невиновности. Я рассказал то, что случилось на самом деле.

— Хорошо, — сказал Рэндом. — Где Кэйн?

— Под слоем дерна у Рощи Единорога.

— Выглядит подозрительно, — сказал он. — Или будет выглядеть. Для остальных.

Я кивнул.

— Я знаю. Но мне пришлось спрятать тело, скрыть его на какое-то время. Не мог же я просто привезти его сюда и отбиваться от тупых вопросов. Тогда как в твоей голове меня дожидается столько любопытных фактов.

— О’кей, — сказал он. — Не знаю, сколь они важны, но они — твои. Только не оставляй меня без ответов, угу? Когда все произошло?

— Сразу после ленча, — сказал я. — Я поел в гавани с Джерардом. После этого Бенедикт через свой Козырь провел меня наверх. У себя в комнате я нашел записку, которую, очевидно, сунули под дверь. Она звала на личную встречу днем, но чуть позже, в Роще Единорога. Подпись стояла: «Кэйн».

— Записка у тебя?

— Да. — Я порылся в кармане и протянул ему бумагу. — Вот.

Рэндом изучил ее и покачал головой.

— Не знаю, — сказал он. — Может быть, это и его почерк… если он сильно торопился… но, по-моему, нет.

Я пожал плечами. Забрал записку, свернул ее, спрятал обратно.

— Что бы там ни было, я попробовал связаться по Козырю, чтобы обойтись без поездки верхом. Но он не отозвался. Я подумал, что все это для соблюдения тайны местопребывания, раз уж это так важно. Я оседлал коня и поехал.

— Ты никому не сказал, куда направляешься?

— Ни одной душе. И задал коню работенку — ехал я достаточно быстро. Я не видел, как все произошло, но, как только въехал в лес, увидел лежащего там Кэйна. У него было перерезано горло, а чуть дальше в кустах что-то шевелилось. Я наехал на этого парня, набросился, подрался с ним и был вынужден убить. И нам, пока сыр да бор, поговорить не удалось.

— Ты уверен, что взял того парня?

— Настолько же, насколько ты был бы уверен в подобной ситуации. След его вел к Кэйну. На одежде была свежая кровь.

— Может, его собственная.

— Взгляни еще разок. Ран нет. Я сломал ему шею. И конечно, я вспомнил, где видел его соплеменников. Так что привез его прямиком к тебе. Прежде чем ты расскажешь мне о них, есть еще одно… так, для затравки, — я вытащил вторую записку, передал Рэндому. — Тварь держала ее при себе. Полагаю, сперла у Кэйна.

Рэндом прочел ее, кивнул и протянул обратно.

— Кэйну, от тебя, с просьбой встретиться. Да, понимаю. Нет нужды комментировать…

— Нужды нет, — подтвердил я. — И похоже на мой почерк… по крайней мере, на первый взгляд.

— Интересно, что бы случилось, если б ты добрался туда первым?

— Вероятно, ничего, — сказал я. — Живой и в щекотливом положении… кажется, этого от меня и хотели. Фокус был в том, чтобы заполучить нас в должном порядке, а я был излишне расторопен и чуть опередил события.

Рэндом кивнул.

— Судя по плотно составленному расписанию, — сказал он, — на сцене, где-то здесь, во дворце, должен быть некто. Есть идеи?

Я хмыкнул и потянулся за сигаретой. Закурил и опять хмыкнул.

— Я только что вернулся. Вы все были здесь, — сказал я. — Который из вас на текущий момент ненавидит меня больше всех?

— Затруднительно ответить, Корвин, — заявил Рэндом. — Каждый за что-нибудь дуется на тебя. Так бы я предложил кандидатуру Джулиэна. Но он, кажется, не проходит.

— Почему?

— Они с Кэйном очень хорошо ладили. Годами. Они присматривали друг за другом, повсюду шлялись вдвоем. Частенько. Джулиэн — холодный, мелочный и все такой же гадкий, каким ты его помнишь. Но если ему кто и нравился, так это Кэйн. Не думаю, чтоб Джулиэн сотворил с ним что-нибудь этакое, даже для того, чтобы достать тебя. Кроме того, Джулиэн сумел бы найти множество иных способов, замысли он такое.

Я вздохнул.

— Кто следующий?

— Не знаю. Просто не знаю.

— О’кей, и как ты оценишь все это?

— Тебя поимели, Корвин. Каждый подумает, что сделал это ты, а как и чем ты будешь оправдываться — всем будет наплевать.

Я кивнул на труп. Рэндом покачал головой.

— Элементарно — просто какой-нибудь бедный олух, которого ты откопал в Тени, чтобы свалить на него вину.

— Знаю, — сказал я. — Забавно, возвратившись в Янтарь столь эффектно — в идеальный момент и в прекрасном раскладе, так влипнуть.

— Момент — лучше не придумаешь, — согласился Рэндом. — Не пришлось даже убивать Эрика, чтобы получить то, чего ты хотел. Это пинок удачи.

— Да. И все же нет тайны в том, чего именно я хотел, и всего лишь вопрос времени, когда мои войска — нездешние, специально вооруженные и расквартированные здесь, — начнут провоцировать весьма скверные чувства. До сих пор меня спасало лишь наличие внешней угрозы. К тому же есть делишки, в которых меня подозревали и до возвращения… например, убийство слуг Бенедикта. Ну а теперь это…

— Да, — сказал Рэндом. — Как только ты очертил интригу, я прочувствовал, что все это назревало давно. Когда вы с Блейсом несколько лет назад атаковали Янтарь, Джерард сманеврировал частью флота так, чтобы убрать его с твоего пути. Тогда как Кэйн своими кораблями крепко навалился на тебя и пустил твою эскадру ко дну, и тебе пришлось валить оттуда. Теперь, когда он умер, командовать всем флотом ты, полагаю, поставишь Джерарда.

— Кого же еще? Он — единственно пригоден на эту работу.

— Несмотря на…

— Несмотря. Принято. Если б я кого-то и собрался убить, чтобы укрепить свое положение, — логично было бы выбрать Кэйна. И это абсолютная, трижды проклятая правда.

— Как ты намерен выкручиваться?

— Рассказывать каждому, что случилось, и пытаться найти, кто стоит за этой гнусью. У тебя есть лучшие предложения?

— Пытаюсь придумать, как бы прикрыть тебя. Но не вижу ничего многообещающего.

Я покачал головой.

— Ты слишком близок ко мне. Сколь бы хорошо ни выглядело мое алиби, оно даст обратный эффект.

— Ты уступаешь сознательно?

— Да. К тому же вариант самозащиты пролетает. Раз перерезано горло, то нападение явно неожиданно. И у меня нет желания начинать с подобной альтернативы: подбрасывать улики в том, что Кэйн замышлял нечто гнилое, и утверждать, что все свершено во благо Янтаря. Я отказываюсь брать на себя фальшивую вину на таких условиях. Все это дурно пахнет.

— Но как крута репутация…

— Это не та крутизна для спектакля, в который я хочу влезть. Нет, мимо.

— Но это покрыло бы все… буквально все.

— Что значит «буквально все»?

Рэндом, прищурившись, изучал ноготь большого пальца на левой руке.

— Ну, мне пришло в голову, что если существует некто, кого бы ты очень хотел выкинуть из расклада, то самое время сообразить, что собак можно развесить и по-другому.

Я обдумал это, приканчивая сигарету.

— Неплохо, — сказал я, — но на данный момент я не могу разбрасываться никем из братьев. Даже Джулиэном. Во всяком случае, сейчас он последний в раскладе на подтасовку.

— Не обязательно задействовать семью, — сказал Рэндом. — Куча Янтарной знати с возможными мотивами. Возьми сэра Реджинальда…

— Забудь об этом, Рэндом. Перетасовка тоже пролетает.

— О’кей. Тогда я истощил свои маленькие серые клеточки.[1]

— Надеюсь, не те, что заведуют памятью.

— Ладно тебе.

Он вздохнул. Потянулся. Поднялся на ноги, перешагнул через третьего собеседника, загромождающего комнату, и прошел к окну. Раздвинув занавески, Рэндом какое-то время внимательно смотрел наружу.

— Ладно, — повторил он. — Тут так много рассказывать…

Затем он стал вспоминать вслух.

II

Хотя секс и возглавляет львиную долю перечней народного интереса, у каждого найдется еще пара занятий, которыми приятно побаловаться в свободное от главного дела время. Для меня, Корвин, это — стучать по барабанам, пребывать высоко в воздухе и играть в азартные игры — особых приоритетов нет. Ну разве что парение — на планерах, воздушных шарах и прочее воздухоплавание — слегка перевешивает; но, знаешь, это сильно зависит от настроения. То есть: спроси меня попозже, и из вышеперечисленного я назову что-нибудь другое.

Зависит от того, чего на сей момент хочется больше всего.

Так вот, несколько лет назад я болтался здесь, в Янтаре. Ничем особенно не утруждаясь. Просто нанося визиты и досаждая. Папа еще ошивался здесь, и когда я заметил, что он впадает в одно из своих вздорных настроений, то решил, что самое время пойти прогуляться. На подольше. Я частенько замечал, что нежность его ко мне имела тенденцию возрастать прямо пропорционально расстоянию. На прощанье он дал мне шикарный хлыст для езды — как я понял, чтобы подстегнуть процесс привязанности. Но все же это был очень хороший хлыст — оправленный в серебро, прекрасно отделанный, — и я нашел ему хорошее применение. Я решил пойти поискать и собрать коллекцию простых удовольствий в одном из укромных уголков в Тени.

Поездка была долгой — подробностями я тебя утомлять не буду, — а уголок этот, как это обычно бывает, находился весьма далеко от Янтаря. На этот раз я не искал края, где бы я был особенно важным и выдающимся. Это весьма быстро и утомляет, и ввергает в затруднения, в зависимости от того, насколько ответственным ты захочешь стать. Так вот, я хотел быть безответственным ничтожеством и просто получать удовольствие.

Тексорами был продуваемым насквозь портовым городом, со знойными днями и долгими ночами, кучей хорошей музыки, азартными играми ночь напролет, дуэлями каждое утро, а в любое свободное время — драки для особо нетерпеливых. Ну а воздушные потоки там — просто обалденные. У меня был краснокрылый планер, на котором раз в два дня я занимался небесным серфингом. Славная была жизнь. Я часы напролет играл на барабанах в подвальном ночном кабаке вверх по реке, где стены потели так же, как посетители, а дым молочными струями омывал лампы. Когда я кончал барабанить, то шел на поиск приключений — обычно женщин или карт. Таков был остаток ночи. Будь проклят все-таки Эрик! Опять вспомнил… Однажды он обвинил меня в шулерстве, представляешь? А ведь это единственное, где я бы не стал мошенничать. К игре в карты я отношусь серьезно. Играю я хорошо, и мне везет. А Эрику не везло никогда. Беда его была в том, что у него было столь много достоинств, что даже в мыслях Эрик не мог допустить, что хоть в чем-то другие могут оказаться лучше. Если ты побивал его в чем-либо, значит, ты — мошенник. Как-то ночью он полез в гадкую разборку — все могло кончиться скверно, но Джерард с Кэйном прекратили эту сцену. Надо отдать Кэйну должное. В тот раз он принял мою сторону. Бедолага… Чертовски гнусная смерть, не правда ли? Его горло… Ну, так вот, жил я в Тексорами, делая музыку и женщин, выигрывал в карты и устраивал скачки по небесам. Пальмы и распускающиеся по ночам желтофиоли. Куча добрых портовых ароматов — специи, кофе, смола, соль… ну, да ты знаешь. Дворянство, купцы, пеоны — столь же честные, как в большинстве других мест. Моряки и месиво путешественников, снующих туда-сюда. Парни вроде меня, живущие не от мира сего. В счастье я провел в Тексорами чуть больше двух лет. Воистину. Не очень-то хотел связываться с остальными. Что-то вроде почтовых открыток с «приветами» время от времени через Козыри, и — все. Янтарь отбыл из моей памяти. Но все резко изменилось за одну ночь, когда я сидел в доме, полном народа, а парень напротив пытался устаканить в башке: блефую я или нет.

Со мной заговорил валет бубен.

Да, так все и началось. Так или иначе, я был в сумеречном состоянии духа. Я только что завершил пару весьма жарких сетов и по-прежнему находился у точки кипения. К тому же еще не сошло напряжение от долгого дневного полета, и не так много удалось поспать предыдущей ночью. Позже я решил, что это наш семейный мозговой закос на Козырях заставил меня воспринять все так: кто-то пытается дозвониться, а у меня в руках карты… любые карты. Обычно мы получаем послание с пустыми руками, если только не сами шлем вызов. Может, мое подсознание — которое на время сорвалось с цепи — просто воспользовалось доступным реквизитом при отсутствии привычного. Хотя позже у меня появился повод для удивления. Честно говоря, я не знаю ответа.

Валет сказал:

— Рэндом.

Потом его лицо расплылось в пятно, и он сказал:

— Помоги мне.

К этому времени я вроде как почуял, кто это. Контакт был очень слаб. Но вот лицо стало резче, и я увидел, что прав. Это был Брэнд. Он выглядел как демон ада и был то ли прикован, то ли привязан к чему-то.

— Помоги мне, — сказал он снова.

— Я здесь, — сказал я. — В чем дело?

— …пленник, — сказал Брэнд, и что-то еще, чего я разобрать не смог.

— Где? — спросил я.

На это он покачал головой.

— Не могу перетащить тебя, — сказал Брэнд. — Нет Козырей, и я слишком слаб. Тебе придется проделать долгий путь…

Я не стал спрашивать, как он ухитрился организовать вызов, не имея моего Козыря. Выяснить, где Брэнд сейчас, казалось более важным делом. Я спросил, как мне запеленговать направление.

— Взгляни внимательнее, — сказал Брэнд. — Запомни каждую черточку. Возможно, лишь раз я смогу показать тебе. И приходи с оружием…

Затем я увидел ландшафт — через его плечо, за окно, через зубчатую стену, — точно не уверен. Этот край был далеко от Янтаря, где-то там, где тени сходят с ума. Дальше, чем мне хотелось заходить. Застывший край, с текущими цветами. Ярость. День без солнца в небесах. Скалы, что скользили по земле, как буера. Брэнд был заключен в чем-то вроде башни… небольшой клочок стабильности в том текучем раскладе. Я отлично все запомнил. И вот еще: что-то там было, обвитое вокруг основания башни. Сверкающее. Радужное. Нечто вроде караульной твари… слишком яркое, чтобы я разобрал очертания, прикинул верный размер. Затем все это исчезло. Мгновение — и ничего уже нет. Остался я, по-прежнему пялящийся на валета бубен, с парнем напротив, не ведая, то ли тот уже свихнулся от моей длительной прострации, то ли озаботился, не случилось ли у меня приступа тошноты.

Я закрыл лавочку и пошел домой. Растянулся на кровати, покуривая и размышляя. Брэнд был в Янтаре, когда я отчаливал. Но позже, когда я спрашивал о нем, никто не имел ни малейшего понятия относительно его местонахождения. Он впал в один из своих приступов меланхолии, выпал из него и немедленно уехал прочь. Так-то вот. Вообще никаких известий… никоим образом. Он не отвечал, он не выходил на связь.

Я постарался оценить ситуацию под всеми углами. Брэнд был сообразителен, до хрени сообразителен. Вероятно, лучшая голова в семье. Он влип в неприятности и позвал меня. Эрик и Джерард были куда большими героями, и, вероятно, на приключение следовало пригласить их. Кэйн пошел бы просто из любопытства, по-моему. Джулиэн — чтобы выглядеть лучше, чем все мы, и чтобы выиграть очко у Папы. И, что проще всего, Брэнд мог вызвать самого Папу. Уж Папа что-нибудь да сотворил бы. Но Брэнд позвал меня. Почему?

Мне пришло в голову, что, может быть, на ком-то из прочих — а может, и не на одном — лежит ответственность за положение Брэнда. Если, скажем, Папа начал благоволить ему… Ну вот. Ты понимаешь. Чтоб не высовывался. Ну а если он вызовет Папу, то будет смотреться слабаком.

Так что я придавил первый импульс вызвать подкрепление. Брэнд звал меня, и вполне вероятно, что я невзначай перережу ему глотку, уведоми хоть кого-нибудь в Янтаре о том, что он передавал послание. О’кей. Но мне-то что до этих страстей?

Если тут замешано наследование трона и Брэнд действительно рвал пупок, чтобы выйти в лидеры, я сделал вывод: не самый плохой случай оказать ему услугу, о которой он будет помнить. А если нет… Тут прорезался весь спектр прочих возможностей. Наверное, он, топая домой, наткнулся на что-то — что-то, о чем оч-чень полезно знать. Меня даже заинтересовала методика, которую задействовал Брэнд, чтобы обойти Козыри. Было настолько любопытно, что меня потянуло пойти прогуляться и рискнуть, освободив братца.

Я сдул пыль с собственных Козырей и попытался еще раз достучаться до него. Как ты мог ожидать — ответа не было. Тогда я организовал себе хороший ночной сон и утром сделал еще одну попытку. Опять ничего. О’кей, ждать больше смысла нет.

Я почистил клинок, потребил фундаментальный завтрак и влез в чуть помятую одежку. Вдобавок я прихватил пару темных поляроидных очков. Неизвестно, как они там сработают, но та караульная тварь была кошмарно яркой… и никогда не вредно попробовать все, что можно придумать. По той же причине я прихватил и ствол. У меня возникло ощущение, что там он будет бесполезным — в чем и оказался прав. Но, как говорится, не попробуешь — не узнаешь.

Единственно, кому я сказал «до свидания», был второй ударник, потому что перед уходом я отдал ему свою установку. Я знал, что он лучшим образом о ней позаботится.

Затем я двинул в ангар, подготовил планер, ушел наверх и поймал подходящий поток. Казалось бы, чертовски хитроумный способ.

Не знаю, пробовал ли ты парить сквозь Тень, но… Нет? Ну, я правил над морем, пока земля не стала лишь блеклой линией на севере. Затем окрасил волны под собой в кобальт, взял выше и распугал птиц. Ветер сменился. Я заложил вираж. Под темнеющим небом я мчал наперегонки с волнами к берегу. Тексорами исчез, лишь только я вернулся к устью реки, обернувшемуся милями болот. Верхом на воздушных потоках я въехал внутрь материка, пересек и еще раз пересек реку на новых витках и петлях. Исчезли пристани, дороги, движение. Деревья стали выше.

Облака сгрудились на западе — розовые, жемчужные, желтые. Солнце меняло цвета от оранжевого через красный к желтому. Что качаешь головой? Видишь ли, солнцем пришлось заплатить за города. В спешке я истребляю население… или, что вернее, иду простейшим маршрутом. С этой точки зрения искусственные предметы отвлекают. Оттенки и структура поглотили меня полностью. Это я и имел в виду, когда говорил, что парение по Тени — особое дело.

Так я держал на запад, пока леса не обволокли поверхность зеленым, что быстро исчез, разбился, рассыпался в бурый, рыжевато-коричневый, желтый. Затем в светлый и неброский, который тут же пошел пятнами. Ценой всему стала гроза. Я отвалил прочь, насколько смог, пока молнии ветвились рядом, и я боялся, что порывы станут слишком сильными для маленького планера. Тогда я быстренько их смягчил, но в результате получил усиление зеленого внизу. И все-таки я вырвался из грозы с желтым солнцем — устойчивым и ярким — за спиной. Но чуть погодя я вновь довел все до пустыни внизу, окоченевшей и холмистой.

Затем солнце съежилось, по его лику хлестнули полосы облаков, мало-помалу стирая огненное пятно. Таким был короткий путь, что увел меня куда дальше от Янтаря, чем я когда-либо бывал.

Затем — никакого солнца; но свет остался, просто яркий и ужасный: без направлений. Это дурачило мои глаза, перспектива выеживалась. Я упал пониже, ограничивая свое поле зрения. Вскоре на глаза стали попадаться большие камни, и я сражался за образы, которые запомнил. Медленно, но — состоялось.

Когда все течет и проминается, результата достигнуть легче, но он начинает будоражить физически. Что сказалось на моей эффективности в управлении планером. Я взял ниже, чем хотел, и почти вмазался в одну из скал. Но в конце концов поднялись дымы и затанцевали те языки пламени, что я запомнил, — не складываясь ни в какой конкретный рисунок, — здесь и там пошли извержения из расщелин, дыр, пещерных лазов. Цвета начали хулиганить, как я и помнил из краткого обзора. Затем пришло реальное движение скал — дрейфующих, плывущих, как лодки без руля и без ветрил, — что исторгали радугу.

К тому моменту воздушные потоки свихнулись. Одни дули из-под других — как фонтаны, — я боролся с ними как мог, но понял, что не смогу больше держаться на этом эшелоне. Я набрал большую высоту, позабыв обо всем на время, и попытался стабилизировать планер. Когда я снова взглянул вниз, это был вид на свободную регату черных айсбергов. Повсюду рыскали скалы, сходясь, расходясь, вновь сталкиваясь, кружась, гуляя по дуге через открытые пространства, проскакивая между товарками. Затем меня швырнуло, дернуло вниз, дернуло вверх — и я увидел, как с треском сдает стойка. Я в последний раз наподдал теням, затем вновь огляделся. Вдалеке возникла башня, и у ее основания расположилось нечто поярче льда или неокисленного алюминия.

Все решил последний толчок. Я осознал это, когда почувствовал, что ветра становятся особенно гадкими. Тут лопнуло несколько тросов, и я рухнул вниз — словно скользнул в водопад. Я задрал нос машины, провел ее низко и дико, увидел, куда мы направляемся, и выпрыгнул в последнее мгновение. Бедный планер размазался об один из бродячих монолитов. И мне стало тошно и плохо — куда хуже, чем от царапин, ссадин и шишек, доставшихся лично мне.

Затем пришлось пошевеливаться, потому что на меня мчался холм. Мы оба отвернули — к счастью, в разные стороны. У меня не было ни малейших соображений, чего ради скалы двигаются, и поначалу я не видел в их движении никакого рисунка. Почва под ногами рывками меняла температуру от горячей до жутко горячей, а вместе с дымом и беспорядочными выбросами пламени из бесчисленных дыр в земле истекали зловонные газы. Я заторопился к башне, следуя по необходимости зигзагом.

Чтобы покрыть все расстояние, времени потребовалось прилично. Насколько прилично, я не знаю, так как отследить его течение у меня способа не было. Хотя к этому мгновению я начал замечать некую интересную закономерность. Во-первых, скалы побольше двигались на большей скорости, чем меньшие. Во-вторых, они вроде как вращались друг возле друга — круг внутри круга, который в свою очередь — внутри кругов, большие вокруг меньших, и ни один не стоял спокойно. Наверное, источником движущей силы была пылинка праха или единая молекула… где-то. У меня не было ни времени, ни желания баловаться поиском центра событий. Утвердившись в этом, я, пока шел, все же ухитрился достаточно понаблюдать, чтобы заранее оценить число их столкновений.

Итак, Чайлд Рэндом к темной башне подошел[2], о да, «пушка» в одной руке, клинок — в другой. На шее болтаются очки. Со всеми дымами и смутным светом я не собирался нацеплять их, пока не возникнет смертельной необходимости.

Так что вот, по какой-то там причине, скалы избегали башню. Несмотря на то что башня вроде бы стояла на холме, я сообразил, приближаясь: в скальной породе прямо перед башней вычерпали огромный ров. Но отсюда было не видно, стоит башня на острове или полуострове.

Я пронесся сквозь дым и камень, клубящиеся плевки пламени, что выпрыгивали из трещин и дыр. В конце концов я вскарабкался по склону, сторонясь прямого пути. Затем на несколько мгновений я приклеился к точке чуть ниже поля зрения из башни. Я проверил оружие, отконтролировал дыхание и надел очки. Все уладив, я перевалил через вал и шлепнулся на корточки.

Да, очки сработали. И да, тварь ожидала меня.

С наведением ужаса у нее был полный порядок, поскольку она была по-своему прекрасна. У нее было тело змеи, толстое, как бочонок, и голова — на манер массивного молотка с расщепом, но чуть сужающаяся к рылу. Глаза были белесо-зелеными. И была она прозрачна, как стекло, в легких, тонких штрихах, намекающих на чешую. Можно было заглянуть внутрь твари и увидеть ее органы — темные или дымчатые: как какому положено. Можно было часами наблюдать за ее жизненными функциями. И у нее была косматая грива, похожая на стеклянную щетину, что воротником окружала горло. Движение волос — когда тварь увидела меня, подняла голову и скользнула вперед — было подобно текущей воде — нет, реке без русла и берегов. Но то, что я увидел в желудке твари, меня слегка охладило. Там, внутри, был частично переваренный человек.

Я поднял свою пушку, прицелился в ближайший глаз и нажал на спусковой крючок.

Но я уже говорил, что это не сработало. Так что я бросил пушку, прыгнул влево и атаковал правый бок твари, целясь клинком ей в глаз.

Ты знаешь, как бывает чертовски трудно убить тварь, выстроенную по схеме рептилий. Я решил перво-наперво ослепить зверя и отхватить ей язык. Затем, будучи несколько более проворным, я мог бы получить шанс на пару славных надпилов по ее шее, прежде чем обезглавить ее совсем. Затем — пусть вяжется в узлы, пока не застынет. Еще я надеялся, что тварь отяжелела, поскольку кого-то уже переваривает.

Если она и была медлительна, то я порадовался, что не затормозил сам. Тварь отдернула голову с траектории клинка и цапнула за лезвие, пока я пребывал вне равновесия. Ее рыло скользнуло по моей груди, и ощущение было такое, будто по мне заехало тяжеленным молотом. Я растянулся на земле.

Я покатился, чтобы выскочить за пределы досягаемости, до неприятности близко подобравшись к границе насыпи. Там я взялся восстанавливать прямохождение, а тем временем тварь расплеталась, подтаскивая свою грузную тушу ко мне, затем встала на дыбы и вновь вздернула башку, футах в пятнадцати надо мной.

Я чертовски хорошо знал, что это мгновение выбрал бы для атаки Джерард. Этот большой ублюдок широко шагнул бы вперед, помахивая своим чудовищным клинком, и разрубил бы тварь пополам. Затем, конечно же, тварь свалилась бы на него и корчилась бы в муках на его груди, а он бы геройски ушел с парой ссадин на плече. Может быть, с расквашенным носом. Бенедикт не промазал бы по глазам. К этому моменту они лежали бы поштучно у него в карманах, а он играл бы в футбол башкой гнусной гадины, сочиняя комментарии к Клаузевицу.[3] Но они — абсолютно героические типы. Ну а что касается меня, то я просто стоял, выставив клинок вверх, обе руки — на рукоятке, локти прижаты к бедрам, голова убрана с направления главного удара как можно дальше. С большей охотой я бы сбежал, решив, что на сегодня хватит. К сожалению, я понимал, что стоит лишь шагнуть назад, как эта башка рухнет вниз и расплющит меня.

Крики из башни показали, что я замечен, но я не собирался оглядываться, чтобы узнать, что происходит. Затем я принялся проклинать тварь. Я хотел, чтобы она ударила, а я сделал бы ее, так или иначе.

Когда тварь наконец врезала, я отшагнул, перекрутил тело и выстрелил собой в цель.

Левый бок частично онемел от удара, и показалось, что меня вогнало на фут в землю. Каким-то образом я ухитрился устоять. Да, я все сделал превосходно. Маневр прошел в точности как я надеялся и согласно сценарию.

За исключением партии самой зверюги. Тварь не пожелала исполнять сцену предсмертной агонии.

Она просто начала подниматься.

И, кстати, таща с собой мой клинок. Рукоятка торчала из левой глазницы, острие еще одной щетинкой торчало из гривы на затылке. У меня сложилось впечатление, что выигрывает команда хозяев поля.

В это мгновение из проема у основания башни начали выпихиваться фигурки — медленно, осторожно. Они были вооружены и гадко выглядели, и на этот раз впечатление было такое, что в этом споре они на мою сторону не встанут.

О’кей. Я всегда знаю, когда наступает время сматывать удочки и надеяться на лучший расклад в прекрасном завтра.

— Брэнд! — заорал я. — Это Рэндом! Я не могу прорваться! Прости!

Затем я повернулся и прыгнул в зону, где скалы творили свои нескончаемые трюки. Сразу возник интерес, самый ли удачный момент я выбрал для спуска.

Как и всегда, в ответе были и да, и нет.

Это был лучший из прыжков, который я мог сотворить в любой иной ситуации. Я приземлился живым, но, кажется, это было максимумом, на что я мог рассчитывать. Меня оглушило, и долгое время я считал, что сломал лодыжку.

Причиной, что вновь заставила меня двигаться, был шорох сверху и хруст гравия вокруг. Когда я вновь нацепил очки и взглянул вверх, то увидел, что зверюга решила спуститься вниз и завершить работу. Она прокладывала призрачный путь вниз по склону, область вокруг головы потемнела и помутнела — там, где я насадил тварь на вертел.

Я сел. Встал на колени. Опробовал лодыжку — не включается. И ничего вокруг, что могло бы послужить костылем. О’кей. Тогда я пополз. Прочь. А что еще делать? Удалиться, насколько успею, и крепко подумать, что делать дальше.

Спасением стала скала — та, что поменьше, помедленнее, нечто вроде движущегося багажного вагона. Когда я увидел, как она приближается, мне пришло в голову, что вот оно — средство транспортировки, если удастся его взять на абордаж. Плюс, может, прибавка к безопасности. И действительно, те скалы, что катались побыстрее и были помассивнее, выглядели более зловредными.

Раскручивая это в голове, я понаблюдал за большими скалами, что сопровождали мою, высчитывая их пути и скорости, попытался оценить движения системы в целом, подготовился к нужному мгновению, попытке. А заодно я прислушивался к движению зверюги, слышал крики солдат с кромки утеса, размышляя, не хочет ли кто присоединиться ко мне и к чему это приведет, если таковые найдутся.

Когда пришло время, я двинул. Я без всякого труда пропустил первую большую скалу, но мне пришлось ждать, пока подойдет следующая. Рассчитал момент, чтобы пересечь дорогу монолита. Пришлось успеть вовремя.

Я проделал все эти ужимки и прыжки в нужном месте, в нужное время, ухватился за выступ, который приметил, и был волочим футов, может быть, двадцать, прежде чем сумел втянуть себя наверх. Затем я перебрался на комфортабельную вершину, растянулся там и оглянулся.

Тварь была близко. Все еще была, во всяком случае пока зверюга шла по моим следам, здоровый глаз ее следил за круговоротом громадных скал.

С утеса раздался разочарованный вой. Затем те парни взялись спускаться по склону, выкрикивая то, что я принял за подбадривание твари. Я принялся массировать лодыжку. Пытался расслабиться. Скотина пересекла просвет, пройдя за первой большой скалой, пока та завершала другой виток.

Как далеко я смогу переместиться через Тень, прежде чем она доберется до меня? Я задумался. Верно, движение постоянное, ткань меняется…

Тварь переждала вторую скалу, проскользнула позади нее, вновь миновала меня, подобралась ближе.

Тень, Тень, страшный сон…

К тому времени люди были почти у подножия склона. Тварь вновь ожидала просвета… на следующем круге… мимо внутреннего спутника. Я знал, что она способна встать на дыбы достаточно высоко, чтобы сцапать меня с моего насеста.

…Прогони змеюгу вон!

Пока меня вертело и несло, я ухватился за ткань тени, погрузился в ощущение ее, сработал кое-что со структурой — возможность пути от вероятности до реальности, — почувствовал, как она приходит с легчайшим разворотом, придал ему нужный толчок в подходящий момент…

Конечно, все происходило со слепого бока зверюги. Большая скальная масса, мчащая во весь опор, будто вышедшая из-под контроля…

Было б элегантно растереть тварюгу в порошок меж двумя такими утюгами. Однако времени на изящество у меня не было. Я просто проехался поверх и оставил тушу там, размолотую в гранитном движении.

Но мгновением позже, совершенно необъяснимо, раздавленное и раскромсанное тело вдруг поднялось над землей и, покачиваясь, поплыло в небо. И продолжало двигаться, ударяемое ветрами, уменьшаясь, уменьшаясь, исчезая.

Моя скала уносила меня прочь, медленно и упорно. Весь орнамент поплыл целиком. Тогда парни из башни сошлись в кучу и решили преследовать меня. Они отошли от основания склона, взялись прокладывать себе путь по равнине. Но это не было ощутимой проблемой, я предчувствовал. Я проеду на каменной лошадке сквозь Тень, оставив их мир позади. Это был наиболее легкий путь из доступных мне действий. Несомненно, их застигнуть врасплох куда труднее, чем зверюгу. В конце концов, это их земля; они осторожны и не покалечены.

Я снял очки и опять проверил лодыжку. Я даже встал на пару секунд. Лодыжка ныла, но мой вес держала. Я еще раз прилег и мысленно обратился к тому, что случилось. Я потерял клинок и был сейчас в скверненькой форме. Я знал: вместо того чтобы продолжать опасную затею в подобных условиях, делаю самую безопасную, самую мудрую вещь, сваливая отсюда ко всем чертям. Я приобрел достаточно знаний о положении дел и условиях игры, чтобы в следующий раз мои шансы были выше. Отлично…

Небо надо мной стало ярче, цвета и оттенки что-то утратили от своей невыдержанности, вечно ползущего характера. Языки пламени вокруг начали постепенно утихать. Хорошо. Облака проложили пути по небу. Превосходно. Скоро сквозь облачный занос пробился свет. Суперно. Когда облака разошлись, в небесах снова висело солнце.

Я оглянулся и был удивлен, увидев, что меня по-прежнему преследуют. Но могло быть так, что я не должным образом сладил с их аналогами на этом ломте Тени. Когда спешишь, всегда плохо пребывать в самодовольной уверенности, что ты позаботился обо всем. Итак…

Я опять сотворил перемещение. Скала постепенно изменила курс, поменяла форму, потеряла своих спутников и двигалась теперь по прямой в том направлении, что намеревалось стать западом. Облака надо мной рассеялись, и выглянуло бледное солнце. Мы набрали скорость. Так что следовало позаботиться обо всем прямо здесь. Я, безусловно, прибыл в другой край.

Но нет. Когда я опять оглянулся, они по-прежнему шли следом. Да, я получил кое-какую фору по пройденному пути. Но компания четко шла строем прямо за мной.

Ну ладно. Иногда могут случаться такие неприятности. Имелись, естественно, две возможности. Голова моя все еще была более, чем следовало, забита последними приключениями, мой приказ был далек от идеала, и я протащил их за собой. Или сохранил некую константу в зоне, где следовало бы подавить варианты, как то — переместился и неосознанно намекнул, что должен присутствовать элемент преследования. Значит — парни другие, но гонятся по-прежнему за мной.

Я еще раз потер лодыжку. Солнце возгорелось до оранжевого. Ветер с севера поднял экран из пыли и песка и вывесил его за моей спиной, скрыв банду из виду. Я мчал на запад, где вырастала горная гряда. Время стучало в искаженной фазе. Лодыжка чувствовала себя чуть получше.

Я немного передохнул. Пока скала мчала, по мне, еще было вполне сносно. Не было ощущения адской скачки, и все, казалось, шло гладко. Я вытянулся, руки — за голову, и отрешенно наблюдал, как приближаются горы. Я думал о Брэнде и о башне. Отличное это было местечко, нужное, я попал в точку. Все так, как в той мимолетной панораме, которую он мне выдал. Кроме стражи, конечно. Я решил, что прорублюсь сквозь подходящий кусок Тени, наберу себе когорту, затем вернусь и задам им жару. Да, тогда все было бы расчудесно…

Чуть погодя я потянулся, перекатился на живот и взглянул назад. Будь все проклято, если они по-прежнему не преследовали меня! Они даже сократили разрыв.

Естественно, я обозлился. Черта с два вам отступление! Они напрашивались на комплимент, и самое время его отвесить.

Я поднялся на ноги. Лодыжка ныла вполовину мощи, а во вторую половину она онемела. Я поднял руки и поискал пару теней, которые сейчас очень бы пригодились. Я их нашел.

Скала медленно отклонилась с прямого курса, сворачивая направо по дуге. Кривая съежилась. Я прокатился по параболе и правил обратно к неотступным дружкам, скорость по мере сближения росла. Не было времени, чтобы поднять бурю за спиной, хотя я подумал, что было б покайфно, если б я смог ее учинить.

Как только меня накатило на них — их было, может, дюжины две, — они осмотрительно сыпанули в разные стороны. Но некоторое количество их так поступить не успело. Я проехал по другой кривой и вернулся как только смог.

Меня потрясло зрелище нескольких трупов, поднимающихся в воздух, роняющих кровь, — два из них были уже довольно высоко.

На втором заходе я почти врезался в группу преследования, когда сообразил, что, пока я проезжал сквозь строй, некоторые из них запрыгнули ко мне на борт. Первый перелезший через край вытащил клинок и рванул ко мне. Я блокировал его руку, отобрал у него оружие и сбросил парня вниз. Полагаю, тогда-то я и узнал о шпорах на тыльных сторонах их ладоней. Я о них порезался.

К тому времени я стал мишенью любопытно оформленных метательных снарядов[4], и похоже, еще пара ребят брали меня на абордаж.

Ну, даже Бенедикт иногда отступает. По крайней мере, я оставил им кое-что на память.

Я отпустил тени, вырвал одно колючее колесико у себя из бока, второе — из бедра, срубил чью-то руку с мечом и пнул ее хозяина в живот, рухнув при этом на колени, чтобы уклониться от дикого свинга[5] следующего парня, а затем уже прихватил его ноги ответным ударом. Он перекинулся тоже.

На пути в стратосферу находилось уже пятеро друзей, и мы опять плыли на запад, оставив, наверное, дюжину живых перегруппировываться на песке у меня за спиной, а в небе было полно летунов, кропящих нас кровью.

Над следующим бойцом у меня случилось преимущество: я подловил его, когда над краем скалы торчала лишь часть его. Слишком большая часть, и парней стало четыре.[6]

Однако пока я разбирался с ним, одновременно с разных сторон вылезло еще трое.

Я метнулся к ближайшему и отправил его на тот свет, но оставшиеся двое перелезли через край и потопали на меня, пока я возился с предыдущим. Пока я защищался от атаки, вылез и последний и присоединился к ним.

Они были не так уж хороши, но собрались в кучу, и вокруг меня свистело множество острий и острых лезвий. Я продолжал парировать и двигаться, стараясь, чтобы они мешали друг другу и путались друг у друга под ногами. Частично я в этом преуспел, и, когда у меня случилась лучшая позиция, коей я и полагал добиться, я ринулся на них, урвав пару удачных порезов-атак — мне пришлось чуть-чуть подставиться, чтоб достичь успеха, — и в сладкой мести за свои страдания раскроил один из черепов. Хозяин черепа закатился за край и прихватил с собой второго пассажира в путанице конечностей и шестеренок-сюрикенов.

К несчастью, этот неосмотрительный лопух утащил и мой клинок, застрявший в какой-то кости или в чем-то другом, чем он решил пожертвовать, пока я замахивался. Сегодня у меня явно был день потерянных клинков. И я заинтересовался, не говорит ли об этом мой гороскоп, приди мне в голову шальная мысль заглянуть туда перед походом.

Так или иначе, я был достаточно юрок, чтобы увернуться от свинга последнего коллеги. Завершая этот товарищеский вечер, я поскользнулся на крови и поехал, соскальзывая, к лобовой части скалы. Если бы я так мило съехал вниз, скала проутюжила бы меня, оставив очень плоского Рэндома, этакий экзотический коврик, чтобы приводить в недоумение и наслаждение будущих пешеходов.

Я скреб ногтями скалу, чтобы удержаться, а парень сделал пару быстрых шагов, поднимая клинок, предрекая мне повторить подвиг его приятеля.

Я схватил его за лодыжку, и это лихо притормозило меня — но было все проклято, когда кто-то именно этот момент выбрал для попытки достать меня через Козырь.

— Я занят! — заорал я. — Позвоните попозже!

Мое собственное продвижение приостановилось, как только парень опрокинулся и загремел вниз, прощально пролетев мимо.

Я попытался дотянуться до него раньше, чем его раскатает в коврик, но был недостаточно быстр. Хотел спасти его, чтобы расспросить. Все-таки мне удалось перебить все яйца. Я залез обратно на вершину — в центр, чтобы осмотреться и помечтать.

Оставшиеся в живых по-прежнему преследовали меня, но у меня была внушительная фора для лидерства. Я решил пока не беспокоиться о посадке второго десанта на борт. И так славно. Я снова направлялся к горам. Солнце, которое я наколдовал, начало припекать. Я истекал потом и кровью. Меня беспокоили раны. Мне хотелось пить. Скоро, скоро, решил я, время идти дождю. Сначала позаботимся об этом, о прочем — потом.

Итак, я начал подготовительные мероприятия по администрированию задуманного мероприятия: облака собирающиеся, громоздящиеся, темнеющие…

Я дрейфовал куда-то по грани грозы, и мной владела невнятная греза о ком-то, пытающемся вновь дотянуться до меня, но не дотягивающемся. Сладостная тьма.

Я очнулся к дождю, внезапно и тяжело. Я не мог сказать, была ли тьма небесная от грозы, от вечернего сумрака или от того и другого. Но похолодало, и я расстелил плащ и просто разлегся на нем, распахнув рот. Периодически я выжимал влагу из плаща. Жажда со временем утолилась, и я снова начал чувствовать себя чистым. Скала стала настолько гладко парадной, что я боялся ступить по ней. Горы были куда ближе, вершины их были разрисованы частыми молниями. В противном направлении было слишком темно, чтобы я мог сказать, при мне ли мои преследователи. В добрый путь им вершить свой марш, поспевая за мной, но и тупая самонадеянность — вряд ли лучшая политика, когда путешествуешь по странным теням. Я чуть-чуть разозлился на себя за то, что уснул, но, раз уж никакого вреда не случилось, я запахнул на себе промокший насквозь плащ и решил сегодня себя простить. Я похлопал по карманам в поисках сигарет и обнаружил, что почти половина их осталась в живых. После восьмой попытки я сплутовал с тенями достаточно удачно, чтобы добыть огня. Затем я просто сидел, покуривая и раскисая под дождем. Это было славное ощущение, и я не дергался менять что-нибудь еще, кроме времени.

Когда гроза наконец выдохлась и небо просветлело, была ночь, полная странных созвездий. Прекрасная, какими могут в пути быть ночи в пустыне. Много позже я выявил легкий подъем, и моя скала начала постепенно замедлять ход. Что-то происходило вне каких бы то ни было физических законов, контролирующих ситуацию. Я имею в виду, что сам склон не был столь заметен, чтобы его воздействие на скорость стало так радикально. Я не хотел толкать Тень в направлении, которое, вероятно, увело бы меня с пути. Я хотел вернуться на более знакомую землю, и по возможности быстрее — отыскав путь к краям, где, я как печенкой чуял, у физических условий был максимальный шанс сохраниться старыми и добрыми.

Так что я позволил скале со скрипом тормознуться, слез, когда она встала, и, ковыляя, продолжил идти вверх по склону. Пока шел, я играл в Теневую игру, которую мы выучили еще детьми. Устраняешь некую помеху — тощее дерево, кучу камней — и имеешь иное небо от горизонта до горизонта. Постепенно я восстановил знакомые созвездия. Я знал, что спускаюсь с другой горы, отличной от той, на которую взобрался. Раны тупо пульсировали, но лодыжка перестала беспокоить меня, разве что осталась недостаточно гибкой. Я отдохнул. Я знал, что смогу идти долго. Все снова казалось нормальным.

Это было долгое ковыляние вверх по все более крутому пути. Но в конце концов я набрел на тропу, и это облегчило задачу. Я упорно тащился вверх под теперь уже знакомыми небесами, определив себе не сбавлять темпа и преодолеть горы к утру. Пока я шел, мои одежды трансформировались в соответствии с тенью — штаны и куртка из грубой хэбэшки, ну а мокрый плащ стал сухим серапе.[7] Рядом я услышал сову, а далеко снизу и сзади донеслось то, что вполне могло быть койотовым «йип-йип-уау». Эти признаки знакомых мест заставили меня ощутить некую безопасность, изгнать мелкие капли отчаянья, оставшиеся от бегства.

Где-то часом позже я поддался искушению чуть-чуть поиграть с Тенью. Не так уж невозможно, чтобы в этих холмах бродил заблудившийся конь, и, конечно же, я нашел его. Спустя минут десять, потраченных на то, чтобы свести дружбу с конем, я ехал верхом без седла и теперь двигался к вершине более подобающим образом. Ветер сыпал иней на дорогу. Взошла луна и посеребрила ее, расцветив искрами.

Если кратко: я ехал всю ночь, миновав гребень и продолжая путь вниз до самого рассвета. Пока я спускался, гора подо мной стала более обширной, что было неплохо, если учитывать работу в минувшие часы. На склоне все было зеленым и разделено опрятными шоссе, перемежавшимися случайными жилищами. Следовательно, все шло в соответствии с моими желаниями.

Раннее утро. Я находился у подножия холмов, и мой «деним» превратился в хаки и яркую рубашку. Через спину коня была перекинута легкая спортивная куртка. На огромной высоте, соединяя горизонты, протыкал дыры в воздухе реактивный лайнер. Вокруг меня пели птицы, а день был солнечный и тихий.

И тогда я снова услышал, как произносят мое имя, и еще раз ощутил касание Козыря. Я натянул поводья и отозвался:

— Да?

Это был Джулиэн.

— Рэндом, где ты? — спросил он.

— Довольно далеко от Янтаря, — ответил я. — А что?

— Кто-нибудь еще стыковался с тобой?

— Не то чтобы недавно, — сказал я. — Но некто делал попытку перехватить меня вчера. Хотя я был занят и не мог отозваться.

— Это был я, — сказал Джулиэн. — У нас здесь такие дела, что тебе лучше бы знать о них.

— Где ты? — спросил я.

— В Янтаре. И тут много чего произошло.

— Например?

— Необычно надолго исчез Папа. Никто не знает куда.

— Он это и раньше проделывал.

— Но составляя инструкции и оставляя поручения. В прошлые разы он всегда обеспечивал их.

— Верно, — сказал я. — Но как долго «надолго»?

— Уже больше года. Ты вообще-то осведомлен об этом?

— Я знал, что он исчез. Джерард когда-то говорил про это.

— Тогда добавь к этому «когда-то» время, которое минуло.

— Меня посетила забавная мысль. Как же вы управлялись?

— В том-то и дело. Мы просто решали проблемы по мере их поступления. Джерард и Кэйн все равно по Папиному приказу вели дела по флоту. Решения они принимали и без него. Я вновь подрядился патрулировать в Ардене. Но нет центральной власти, чтобы вершить суд, принимать политические решения, говорить от имени Янтаря.

— Итак, нам нужен регент. Полагаю, для этого следует раскинуть карты.

— Не так все просто. Мы думаем, что Папа мертв.

— Мертв? Почему? Как?

— Мы пытались отыскать его по Козырю. Мы пытаемся каждый день уже полгода. И ничего. Что скажешь?

Я мотнул головой.

— Возможно, он мертв, — сказал я. — Ты полагаешь, на что-то он там напоролся. Но все же не исключена возможность, что он в некоем затруднительном положении… скажем, в плену.

— Камера не остановит Козырь. Ничто не остановит. Он позвал бы на помощь в тот же миг, как только мы вышли бы на контакт.

— Против этого не попрешь, — сказал я. Но подумал о Брэнде, как только произнес эти слова. — Может, Папа нарочно сопротивляется контакту.

— Чего ради?

— Понятия не имею, но — возможно. Ты знаешь, как он скрытен в некоторых вопросах.

— Нет, — сказал Джулиэн, — не сходится. Он оставил бы какие-нибудь инструкции к действию, хотя бы по линии наследования.

— Ну, что бы там ни случилось и по каким бы там ни было причинам, что вы намерены делать сейчас?

— Кому-то придется занять трон, — сказал он.

Я, конечно, видел, как эта мысль красной нитью проходит через весь диалог: возможность, которая, как казалось, не придет никогда.

— Кто? — спросил я.

— Эрик кажется наилучшим вариантом, — отозвался Джулиэн. — На деле он уже несколько месяцев действует в этом качестве. Просто настал момент все узаконить.

— Не просто регентом?

— Не просто регентом.

— Понятно… Могу предположить, что произошло в мое отсутствие. А как вам вариант Бенедикта?

— Кажется, он весьма счастлив там, где обитает, — где-то в Тени.

— Что он думает о всей идее в целом?

— Он от нее не то чтобы в восторге. Но мы не предполагаем, что он окажет сопротивление. Это бы сильно подрывало ситуацию.

— Понятно, — сказал я. — А Блейс?

— У них с Эриком состоялась некая бурная дискуссия, но войска не приняли приказов от Блейса. Он покинул Янтарь месяца три назад. И может стать причиной для некоторых трудностей, но позже. Значит, мы предупреждены.

— Джерард? Кэйн?

— Они пойдут с Эриком. Меня интересуешь ты.

— А что девочки?

Джулиэн пожал плечами.

— Общая тенденция принимать все как есть. Нет проблем.

— Я не думаю, что Корвин…

— Ничего нового. Он умер. Мы все это знаем. Его надгробие столетиями собирает пыль и плющ. А если и нет, то он намеренно навечно исторг себя из Янтаря. Пустышка. Дохлый номер. Но теперь мне стало интересно, на чьей стороне ты.

Я хмыкнул.

— Я не в той ситуации, чтобы придерживаться твердых убеждений, — сказал я.

— Нам сейчас очень нужно знать ее.

Я кивнул.

— Я всегда мог различить ветра даже на четверть румба, — сказал я. — Но против я не плаваю.

Джулиэн улыбнулся и вернул мне кивок.

— Очень хорошо, — сказал он.

— Когда коронация? Я вроде как приглашен.

— Конечно, конечно. Но дата еще не определена. Тут надо сразиться с тучей мелких вопросов. Как только это дело внесут в реестр церемоний, один из нас снова свяжется с тобой.

— Благодарю тебя, Джулиэн.

— До свидания, Рэндом.

Я долго сидел, обеспокоенный, на гребне, а затем двинул вниз. Сколько времени потратил Эрик, все это конструируя? Мне стало чертовски интересно. Большая часть политических игрищ в Янтаре велась довольно споро, но устаканивание ситуации на верхней ступеньке казалось плодом долгосрочного обмозговывания и планирования. Естественно, я подозревал, что Эрик подзамешан и в хреновом положении Брэнда. Я ничего не смог надумать, но пару мыслей рассеял на обдумывание возможного приложения Эриковых лап к Папиному исчезновению. Потребовалась бы пара телодвижений и ловушка с защитой от дурака. Но чем больше я думал об этом, тем меньше мне хотелось связывать это с Эриком. Я даже выудил пару древних размышлений по поводу его участия в твоем, Корвин, уходе. Но с налету я не смог придумать ничего полезного, как все это применить. Переживем, порешил я, если сила — там. Останемся у нее в милости.

И все же… Всегда следует зацепить более одного уголка зрения на происходящее. Я попытался выцедить из своего разума что-нибудь о том, кто дал бы мне хорошую точку опоры для мыслей. Пока я обдумывал эти тезисы, что-то попалось мне на глаза, стоило только мне взглянуть назад и вверх, по-новому оценивая высоты, с которых я еще не вполне спустился.

На вершине было несколько всадников. Они явно шли по той же дороге, что выбрал я. Носы мне пересчитать не удалось, но порядка дюжины было, — обалденно многочисленная группа, чтобы пойти покататься как раз в этом месте и в это время. Как только я увидел, что они прут по той же дороге, что и я, у меня закололо в основании шеи. А что, если?.. Что, если это те же самые парни? По всем ощущениям, так оно и было.

Поодиночке они мне были не ровня. Даже пара не произвела бы большого впечатления. Но речь не об этом. По-настоящему леденящей стала весть о том, что эти парни были теми, кем были, значит, мы не одиноки в способности управлять Тенью на столь изощренный манер. Это означало, что кто-то еще был способен на трюк, который, как я всю жизнь полагал, являлся исключительной собственностью нашей семьи. Добавь к этому тот факт, что были они тюремщиками Брэнда, и их замыслы против семьи — по меньшей мере, против части ее, — все это выглядело не так уж безобидно. Я вдруг вспотел при мысли о врагах, которые могут поспорить с нами в величайшей из наших сил.

Конечно, они находились слишком далеко, чтобы уверенно заявить, те ли они, за кого я их принял. Но приходится копаться в каждом непредвиденном обстоятельстве, если хочешь снова выиграть в игре на выживание. Мог ли Эрик найти, или вытренировать, или создать неких особых существ, чтоб служили ему в столь ответственном качестве? Наравне с тобой и Эриком, у Брэнда была одна из самых уверенных претензий на наследование… то есть не в том смысле, что у тебя заявка послабее… проклятье! К дьяволу! Ну, ты понял, что я имею в виду. Мне приходится рассказывать об этом, чтобы показать, как я мыслил в те времена. Вот и все. Итак, у Брэнда была основа для весьма хорошей заявки, если б он смог продвинуть ее. Ты пребывал вне расклада, и Брэнд стал основным противником Эрика, когда дело дошло до законной подоплеки. Если сложить все это с его бедственным положением и способностью тех парней пересекать Тень, то в общей куче Эрик стал выглядеть куда более мерзким для меня. Я больше испугался этой мысли, чем самих всадников, хотя уж те-то точно не приводили меня в восторг. Я решил, что мне немедленно надо провернуть пару дел: переговорить с кем-нибудь в Янтаре и чтобы мой собеседник провел меня через Козырь.

О’кей. Решился я быстро. Самым безопасным вариантом мне показался Джерард. Он вполне открыт, нейтрален. Как правило, честен. А из того, что поведал Джулиэн, следует, что роль Джерарда во всех делах несколько пассивная. Как то: он не собирался оказывать активного сопротивления играм Эрика.

Джерард не захочет взбалтывать выгребную яму с неприятностями. Что совсем не означает его одобрения. Он по-прежнему был надежным, консервативным старым Джерардом. Решив так, я потянулся за Козырями и чуть не взвыл. Они исчезли.

Я обыскал каждый карман каждой моей тряпки. Когда я покидал Тексорами, Козыри у меня были с собой. Я мог выронить их в любом пункте происшествий минувшего дня. Я явно был потрепан и все растерял. Денек выдался удачным для потерь. Я сложил из проклятий изощренную литанию и всадил пятки в бока лошади. Теперь мне придется двигаться быстро, а думать еще быстрее. Первым делом следует добраться до хорошего, многолюдного, цивилизованного местечка, где наемный убийца более убогого вида был бы в невыгодном положении.

Пока я рвал когти вниз по склону к одной из ближайших дорог, я работал с тканью Тени — на этот раз как можно более тонко, используя каждую капельку умения, что смог наскрести. В данный момент у меня было лишь два желания: окончательный набег на моих преследователей и быстрая тропинка к убежищу.

Мир замерцал и совершил последний рывок, превращаясь в Калифорнию, которую я искал. На последнем рассчитанном прикосновении скрежещущий грохот достиг моих ушей. Оглянувшись, я увидел, как кусок утеса освободился в медленном движении и двинул прямо на всадников. Чуть погодя я спешился и пошел по направлению к дороге, в одеждах более свежих и лучшего качества. Я не был уверен во времени года, и меня разбирало любопытство, какая погода царит в Нью-Йорке. После долгого ожидания появился автобус, и я голоснул. Я угнездился на месте у окна, покурил немного и стал наблюдать за пейзажем. Чуть позже — задремал.

Я не просыпался, пока в разгар дня мы не втащились на станцию. Жрать хотелось неимоверно, и я решил, что лучше проглотить чего-нибудь прежде, чем искать такси в аэропорт. Так что я купил три чизбургера и пару стаканов солодового пива за несколько моих quondam «зеленых» из Тексорами. Хлопоты и еда заняли минут двадцать. Покинув закусочную, я увидел, что на стоянке болтаются несколько свободных такси. Перед тем как ангажировать одно из них, я решил сделать важную остановку в комнате для мужчин.

И в самый наипроклятейший момент, который можешь представить, шесть кабинок позади меня распахнулись настежь, а занимавшие их ребята ринулись на меня. Шпоры на тыльной стороне их ладоней, выпирающие челюсти, горящие глаза нельзя было перепутать ни с чем. Парни не только нагнали меня, они были одеты в те же допустимые шмотки, что и любой местный обыватель. Исчезли все оставшиеся сомнения в их власти над Тенью.

К счастью, один из них оказался шустрее прочих. К тому же, благодаря моим габаритам, они, наверное, не предполагали моей силы. Я схватил лидера за руку повыше, избегая ручных штыков, которыми он щеголял, перекинул его через себя, поднял и швырнул в остальных. Затем просто повернулся и побежал. По пути высадил дверь. Я даже не сделал паузы, чтобы застегнуть молнию, пока не очутился в такси и водитель не обеспечил себе паленую резину на покрышках.

Хватит. Больше в моих планах не сияло милое убежище. Я хотел взяться за веер Козырей и поведать кому-нибудь из семьи об этих парнях. Если они были созданиями Эрика, надо предупредить об этом других. Если — нет, тогда Эрику тоже следует рассказать. Если эти сумели найти путь через Тень, другие, наверное, смогут тоже. Что бы они ни являли собой, это нечто однажды может создать угрозу самому Янтарю. Предположим — просто предположим, — что никто там, дома, не вовлечен в эту игру. Что, если Папа и Брэнд стали жертвами совершенно непредполагаемого врага? Значит, в действии нечто большее и грозное, и я ступил прямиком куда надо. Что являет собой великолепную причину для того, чтобы выслеживать меня так основательно. Кто-то весьма крепко захотел меня зацепить. Голова моя пошла вразнос. Кроме того, преследователи могли гнать меня в некое подобие ловушки.

Я придушил эмоции. Тучка за штучкой, будь внимателен к тому, что плывет тебе в руки, сказал я себе. Вот и все. Отдели чувства от мыслей или, по меньшей мере, обеспечь им независимое существование. Это тень сестрицы Флори, она живет на другом конце континента в городке под названием Уэстчестер. Доберись до телефона, раскопай номер и позвони ей. Расскажи ей, что это неотложно, и попроси убежища. Она не сможет отказать тебе в этом, даже если ненавидит тебя от носа до прямой кишки. Затем прыгай в самолет и вали отсюда ко всем чертям. По дороге поразмысли, если хочешь, но сейчас — храни спокойствие.

Вот я и позвонил из аэропорта, а ответил ты, Корвин. Что оказалось неизвестной величиной, что разбивало все возможные уравнения, которые я пересыпал из пустого в порожнее, — ты вдруг показался в это время, в этом месте, в этой точке событий. Я ухватился за предложенную тобой защиту, и вовсе не потому, что нуждался в ней. Вероятно, я смог бы и сам вывести из строя тех шестерых парней. Но не больше. Я думал, это были твои люди. Я вообразил, что ты все время низко лгал, ожидая нужного момента, чтобы сделать ход. Ну вот, сейчас, подумал я, ты готов. Это объясняет все. Ты вывел из строя нашего Брэнда и намеревался использовать своих тенегуляющих зомби для своего возвращения и отлова Эрика со спущенными штанами. Я хотел быть на твоей стороне, потому что ненавидел Эрика и потому что знал, что планы ты строишь добросовестно и, как правило, получаешь то, за чем идешь. Я упомянул о парнях, преследующих меня из Тени, чтобы послушать, что ты скажешь. Тот дивный факт, что ты не сказал ничего, по идее, ничего и не доказывал. Либо ты осмотрителен, заключил я, либо не имеешь понятия, где я побывал. Еще я подумал о возможности милой прогулки в ловушку твоего умысла, но уже и так сидел в неприятностях по уши и не видел, что бы такое я мог значить для равновесия сил, чтобы ты захотел меня убрать. И тем более, если предложить тебе поддержку, которую я чертовски хотел оказать. Так что я вылетел к тебе. И будь я проклят, если эти шестеро не поднялись на борт чуть позже и не последовали за мной. Мне предоставили эскорт? Мне стало интересно. Лучше и не начинать строить новых предположений. Когда мы приземлились, я снова стряхнул их с хвоста и направился ко Флориному дому. Затем я продействовал так, будто не подтвердилась ни одна из моих догадок, и просто ждал, что же ты сделаешь. Когда ты помог мне убрать парней, я был слегка озадачен. Был ли ты искренне удивлен, или это был подвох, а ты пожертвовал несколькими солдатиками, чтобы держать меня в неком неведении? Отлично, решил я, будем пребывать в неведении, будем сотрудничать, посмотрим, что у тебя на уме. Я был превосходной подставкой для того действа, что ты затеял, чтобы скрыть состояние своей памяти. Когда я узнал правду, было уже слишком поздно. Мы направлялись в Ратн-Я, и ничто из моей истории уже ничего для тебя не значило. Позже я не сказал ни слова коронованному Эрику. Потом я стал его узником, и не слишком приветливым в его адрес. Мне даже приходило в голову, что в один прекрасный день моя информация вдруг станет чего-нибудь стоить — по крайней мере свободы, — если угроза из той тени когда-нибудь материализуется. А что до Брэнда, то сомневаюсь, что кто-либо поверил бы мне; а если кто-то и поверит, я единственный, кто знает, как добраться до той тени. Можешь себе представить, чтобы Эрик воспринял это как основание для моего освобождения? Он похохотал бы и предложил бы, чтобы я принес историю получше. А от Брэнда я так и не получил никакого известия. Ну а все остальные, кажется, вообще ничего о нем не слышали. Вероятнее всего, он сейчас мертв… я бы сказал. Вот и вся история, которую я никогда тебе не рассказывал. Тебе и разгадывать, что все это значит.

III

Я внимательно рассматривал Рэндома, помня, каким великим карточным игроком он был. Лжет он по-крупному или слегка блефует, глядя на него, я мог гадать с тем же успехом, что и при осмотре валета, скажем, бубен. Кстати, эта история тоже еще та. В ней так много странного, что звучит она весьма правдоподобно.

— Перефразируя Эдипа, Гамлета, Лира и всех этих парней, — сказал я, — желал бы я все это знать давным-давно.

— Но это действительно первый случай, когда я наконец смог тебе все рассказать, — сказал Рэндом.

— Верно, — согласился я. — К несчастью, только твоей сказки и не хватало для прояснения происходящего: она лишь усложнила головоломку. Которая и без того сплошное ловкачество, передергивание. Вот — мы с черной дорогой, бегущей к подножию Колвира. Дорога проходит сквозь Тень, и по ней успешно пересекают Тень всякие твари — чтобы осаждать Янтарь. Нам неизвестна истинная природа сил, стоящих за нашествием, но они определенно пагубны и явно набирают силу. Какое-то время я ощущал вину за это, потому что связывал со своим проклятием. Да, я обрушил проклятие на нас. Но проклятие или не проклятие, все в конечном счете сводится к некой реальности, с которой можно сражаться. Что мы и намерены делать. Ну а всю эту неделю я пытался понять роль Дары. Кто она на самом деле? Что она такое? Почему ее так заботило испытание Образом? Как она ухитрилась пересечь его? И финальная угроза… «Янтарь должен быть разрушен», — сказала она. То, что это случилось одновременно с атакой по черной дороге, кажется не просто совпадением. Разделять эти факты — смысла нет, скорее это лоскутки одного одеяла. И все ведет к тому, что где-то здесь в Янтаре есть предатель: смерть Кэйна, записки… Кто-то здесь или содействует внешнему врагу, или вообще целиком и полностью ведет всю интригу. Теперь через этого парня ты связываешь с интригой исчезновение Брэнда, — я слегка подопнул труп ногой. — Все указывает на то, что и папина смерть или отсутствие — тоже часть этого. Но если это так, то все творится в рамках большего заговора — тщательно сработанного — деталь за деталью в течение многих лет.

Рэндом обследовал буфет в углу, извлек бутылку и пару кубков. Наполнил их и принес один мне, затем вернулся в кресло. В молчании мы подняли тост за тщетность усилий.

— Ну, — сказал Рэндом, — составление заговоров — здесь занятие номер один, и каждый для этого имеет массу времени, ты же знаешь. Мы с тобой слишком молоды, чтобы помнить братьев Озрика и Финндо, которые умерли во благо Янтаря. Но впечатление, которое сложилось после разговора с Бенедиктом…

— Да, — сказал я, — …что они позволили себе нечто большее, чем просто страстные мысли о троне, и возникла необходимость, чтобы они доблестно пали за Янтарь. Я тоже это слышал. Может — да, может — нет. Мы никогда не узнаем наверняка. И все же… Да, вопрос ясен, и даже слишком. Не сомневаюсь, что и раньше кто-нибудь пытался провернуть такую операцию. Я не откажу в этих страстях ни одному из нас. Но кому? Мы будем в жестком гандикапе, пока не выясним, кто этот Некто. Любой ход, который мы сделаем не по существу, лишь раззадорит зверя. Гони идеи.

— Корвин, — сказал Рэндом, — если честно, я мог бы обстряпать это дело, находясь где-нибудь здесь — даже сам по себе, один, со статусом пленника и все такое. На деле такой статус был бы отличным прикрытием. Я бы искренне наслаждался, так беспомощно наблюдая за событиями, а на самом деле дергая струны, заставляющие танцевать всех остальных. Но наслаждался бы любой из нас. У всех нас свои побуждения, свои амбиции. И с годами мы все имели время и возможность заложить бо-ольшой фундамент. Нет, поиск подозреваемых — это неверный путь. Здесь любой и каждый попадают в эту категорию. Давай лучше обсудим, что могло бы выделять подобную личность, не рассматривая мотивы, забыв про возможности. Я бы сказал, давай взглянем на методы.

— Отлично. Начинаешь ты.

— Кто-то из нас знает больше остальных о методах работы с Тенью — входы и выходы, почему и как. К тому же у него есть союзник, обретенный где-то чертовски далеко. Вот соотношение, которое он использовал для воздействия на Янтарь. Н-н-да, у нас нет способа взглянуть на человека и определить, обладает ли он столь особенными знанием и умением. Но давай прикинем, где он их мог набраться. Могло случиться так, что некто самостоятельно что-то где-то выяснил в Тени. Или он обучился всему здесь, пока Дваркин был жив и имел желание давать уроки.

Я уставился в кубок. Дваркин по-прежнему мог оставаться в живых. Он обеспечил мне побег из темниц Янтаря… как давно? Этого я никому как не рассказывал, так и не собирался рассказывать. С одной стороны, Дваркин был достаточно безумен… очевидно, поэтому Папа и запер его подальше. С другой — продемонстрировал власть над силами, которых я не понимал, чем и убедил меня, что может быть куда более опасным. И все-таки он был по-дружески расположен ко мне сразу после чайной ложки лести и воспоминаний. Если Дваркин еще и коптит воздух, то подозреваю, что, сохранив за душой капельку терпения, я смог бы сторговаться с ним. Так что я попридержал эти мысли в подземельях своей памяти как тайное, но возможное оружие. Я не видел причин менять ранее принятое решение.

— Брэнд до умопомрачения увивался вокруг Дваркина, — признал я, наконец сообразив, о чем звонит Рэндом. — И страшно интересовался вопросами основ Янтаря.

— Точно, — отозвался Рэндом. — И Брэнд, очевидно, знал больше остальных, если смог отправить мне послание без Козыря.

— Думаешь, он сторговался со сторонними клиентами, открыл им путь, а потом, когда они вывесили его просушиться, обнаружил, что они в нем больше не нуждаются?

— Необязательно. Но полагаю, что, может, и так. Мои мысли идут аналогичным образом… и я не отрицаю своей предвзятости в адрес Брэнда: я думаю, он достаточно вызубрил этот предмет, чтобы вовремя заметить, когда кто-то начинает творить нечто необычное, включающее Козыри, Образ или область Тени, наиболее близкую к Янтарю. Затем Брэнд запнулся. Наверное, он недооценил преступника и поругался с ним впрямую, вместо того чтобы идти к Папе или Дваркину. Что тогда? Виновник заклял его и заключил в башню. Или думал, что этого достаточно, чтобы не убивать его без надобности, или намеревался попозже извлечь из него чуток пользы.

— Звучит правдоподобно, — сказал я и хотел добавить: «и отлично подгоняется к твоей истории», — и уже готов был пронаблюдать за бесстрастным лицом Рэндома, если бы не одна штука. Давно, когда я был еще в одной упряжке с Блейсом, перед нашей атакой на Янтарь, когда я дурачился с Козырями, у меня был краткий контакт с Брэндом. Брэнд сообщил, что бедствует, сидит под замком, затем связь прервалась. История Рэндома действительно в какой-то степени стыковалась с этим фактом. Так что вместо этого я сказал:

— Если бы Брэнд мог ткнуть пальцем в виновника, мы вытащили бы Брэнда домой и предоставили возможность исполнить долг.

— Я надеялся, что ты скажешь это, — отозвался Рэндом.

— Не терплю оставлять незавершенными такие дела.

Я пошел и извлек бутылку, снова наполнил бокалы. Сделал глоток. Закурил еще одну сигарету.

— Хотя прежде, чем мы окончательно увязнем в этой задачке, — сказал я, — придется придумать, как лучше всего растрепать новости о Кэйне. И где же все-таки Флори?

— По-моему, внизу, в городе. Утром была здесь. Я думаю, что смогу найти ее для тебя.

— Тогда найди. Она единственная из известных мне лиц видела одного из этих парней там, когда они вломились в ее дом в Уэстчестере. И мы могли бы заручиться ее поддержкой в деле об их недоброжелательности. Кроме того, есть еще пара вещей, о которых я хочу ее расспросить.

Рэндом проглотил свою выпивку и поднялся.

— Отлично. Сейчас я пойду и найду Флори. Куда привести ее?

— Ко мне в апартаменты. Если меня не будет — обождите.

Он кивнул.

Я поднялся и сопроводил его в холл.

— Есть у тебя ключ от этой комнаты? — спросил я.

— Он — внутри на крючке.

— Лучше возьми и запри дверь. Мы же не хотим, чтобы покровы сорвали преждевременно.

Рэндом согласился и отдал мне ключ. Я проводил его до первой лестничной площадки и посмотрел, как он уходит.

Из сейфа я вытащил Талисман Закона — рубиновую подвеску, которая была дана Папе и Эрику, чтобы контролировать погоду в окрестностях Янтаря. Перед смертью Эрик рассказал мне о процедуре, которую следует выполнить, чтобы настроить Талисман на себя. У меня не было времени на это, да и сейчас его было не в изобилии. Но после беседы с Рэндомом я решил, что надо во что бы то ни стало это время отыскать. Я нашел записи Дваркина под камнем возле Эрикова камина. И эту информацию он предоставил мне в тот последний миг. Но мне очень хотелось бы знать, где он в первый раз наткнулся на эти записи, потому как они были неполны. Я вытащил их из задворок сейфа и просмотрел еще раз. Они согласовывались с Эриковой инструкцией о том, как следует провести настройку.

Но записки также отмечали, что у камня есть и другие применения, что контроль над метеорологическими феноменами был в общем-то побочной, хоть и импозантной демонстрацией комплекса начал, что лежали в основе Образа, Козырей и физической неприкосновенности самого Янтаря, вне зависимости от Тени. К несчастью, не хватало деталей. Все же чем основательнее я обшаривал память, тем яснее что-то прослеживалось по этим вопросам. Отец доставал камень крайне редко; и хотя говорил он о нем как о ворошителе погоды, погода не всегда заметно менялась, когда он щеголял Талисманом. Да и в свои небольшие путешествия Папа частенько брал его с собой. Итак, я готов был поверить, что с камнем связано нечто большее. Эрик, вероятно, рассуждал таким же образом, но оказался неспособным выжать из Талисмана прочие применения. Он просто извлек выгоду из его очевидных сил, когда мы с Блейсом атаковали Янтарь; на прошлой неделе, когда твари устроили свой набег с черной дороги, использовал его тем же образом. В обоих случаях Талисман хорошо послужил Эрику, даже если этого не хватило, чтобы спасти ему жизнь. Так что сейчас, решил я, мне совсем не лишним будет овладеть его силой. Важно любое преимущество. И будет лучше, если все увидят, что я ношу эту штуку, рассудил я. Особенно сейчас.

Я сунул записи обратно в сейф, камень — себе в карман. Затем вышел и направился вниз по лестнице. И вновь, как и раньше, от прогулки по залам возникало чувство, будто я никогда не уезжал отсюда. Это был дом, это было то, чего я хотел. И сейчас я был его защитником. Я не носил короны, и все же проблемы Янтаря стали моими. В этом была ирония судьбы — вернуться, чтобы сделать заявку на корону, вырвать ее у Эрика, поддержать славу, державу. Теперь все развалилось. Не требовало большого труда сообразить, что Эрик все сделал неправильно. Если он действительно разделался с Папой, то права на корону у него все равно не было. Если — нет, тогда он продействовал преждевременно. В любом случае коронация послужила лишь для того, чтобы обожралось его и без того тучное ego.[8] Что же касается меня, я хотел корону и знал, что могу принять ее. Но было бы столь же безответственно принимать ее, пока мои войска расквартированы в Янтаре, пока есть подозрения в убийстве Кэйна, которые вот-вот рухнут на меня, при первых признаках фантастического заговора, вдруг развернувшегося предо мной, и неопровергнутой вероятности, что отец по-прежнему жив. Иногда мне казалось, что мы были на связи, мгновение-другое… и тогда, несколько лет назад, он дал добро на наследование. Но вокруг было так много обмана и ловкачества, что я не знал, во что верить. От трона отец не отрекался. К тому же я повредил голову и был не слишком хорошо осведомлен о собственных желаниях. Память — забавная штука. Я не доверял даже собственной. Могло ли быть так, что виновником всех событий являюсь я? С тех пор ведь случилась куча всякой всячины. Полагаю, цена жизни в Янтаре — то, что ты не можешь доверять даже себе. Интересно, что сказал бы Фрейд? Хотя ему и не удалось прорваться сквозь мою амнезию, он нарыл гору жутко милых предположений по поводу того, на что был похож мой отец, какими были наши родственные отношения, хотя в то время я не осознавал этого. Жаль, что не могу провести с ним еще один сеанс.

Я прошел через мраморный тронный зал и по темному узкому коридору, что лежал за ним. Кивнул стражнику и подошел к двери. Затем — на площадку, через нее и вниз. Бесконечная спиральная лестница, что вела в недра Колвира. Ну, пошли. Череда огней. За ними — тьма.

Казалось, что равновесие нарушилось где-то по пути и что уже не я действую, а воздействуют на меня, вынуждают двигаться, отвечать. Пасут. И каждое движение порождает следующее. Где все это началось? Может быть, это тянулось годами, а осознавать я начал только сейчас. Наверное, все мы — жертвы, на тот фасон и манер, коих никто из нас не осознает. Великая пища для воспаленного разума. Зигмунд, где ты? Я хотел быть королем — все еще хотел — больше, чем чего-то еще. И все же чем больше я узнавал и чем больше размышлял над тем, что узнавал, тем больше все мои ходы казались равнозначными ходу Янтарной пешки на е4. Затем я сообразил, что это чувство, разрастаясь, уже присутствовало некоторое время, и мне оно пришлось вовсе не по нраву. Но ничто, что когда-либо жило, не обходилось без свершения неких ошибок, утешал я сам себя. Если мое чувство отражает действительность, то при каждом звяканье колокольчика мои личный академик Павлов будет подходить все ближе к моим клыкам.[9] Скоро, теперь скоро — и я чувствовал, что это будет скоро, — я увижу, как он подойдет очень близко. И тогда он — мой, и посмотрим, уйдет ли он целым и невредимым и посмеет ли подойти еще хоть раз.

Поворот, поворот, вокруг и вниз, свет здесь, свет там, эти мои мысли — словно нить на шпульку, — сматывающиеся или разматывающиеся — трудно сказать наверняка. Ниже меня — скрежет металла по камню. Ножны стражника, встающий стражник. Рябь света от поднятой лампы.

— Лорд Корвин…

— Джеми.

Внизу я взял с полки лампу. Разжег в ней огонь, повернулся и направился к туннелю, расталкивая тьму перед собой: лампа качнулась — шаг, качнулась — еще один…

Чуть погодя — в туннель, и так по нему, считая боковые проходы. Мне был нужен седьмой. Эхо и тени. Плесень и пыль.

Затем в переход. Там повернуть. Не слишком далеко.

И наконец, эта огромная, темная, обитая металлом дверь. Я отпер ее и мощно толкнул. Она скрипнула, засопротивлялась, в конце концов подалась внутрь.

Внутри я поставил лампу на пол, рядом по правую руку. Больше в ней нужды не было, так как Образ давал достаточно света для того, что мне предстояло сделать.

Мгновение я разглядывал Образ — сияющую массу изогнутых линий, что обманывали глаз, когда тот пытался проследить их, — громадный, врезанный в скользкую черноту пола. Он дал мне власть над Тенью, он восстановил большую часть моей памяти. Он же в один миг уничтожит меня, если я собьюсь с шага. Тем не менее та благодарность, которую будила во мне такая перспектива, не была связана со страхом. И эта великолепная, таинственная древняя семейная ценность находилась именно там, где ей было самое место, — в подвале.

Я отошел в угол, где начинался рисунок. Там я собрался с мыслями, расслабил тело и поставил левую ногу на Образ. Затем без паузы шагнул вперед и почувствовал, как возник поток. Голубые искры очертили носки моих сапог. Еще один шаг. На этот раз раздался легкий треск, и началось сопротивление. Я одолел первую кривую, стараясь поторапливаться, желая достичь Первой Вуали как можно быстрее. К тому времени, когда я сделал это, волосы у меня шевелились, а искры стали ярче, длиннее.

Напряжение усилилось. Каждый шаг требовал большего усилия, чем предыдущий. Треск стал громче, течение мощнее. Мои волосы встали дыбом, я сыпал искрами, как бенгальский огонь. Я не отрывал взгляда от огненных линий и не прекращал проталкиваться.

Давление вдруг ослабло. Я пошатнулся, но продолжал двигаться. Я пробился через Первую Вуаль и испытал чувство гордости от сделанного. Я вспомнил последний раз, когда шел этим путем в Ратн-Я, городе под морем. С маневра, который я только что завершил, началось возвращение воспоминаний. Да. Я пробивался вперед, и искры разбухли, а потоки взвихрились снова, вызвав покалывание кожи.

Вторая Вуаль… вираж… Казалось, перенапряжение, охватывающее все твое существо целиком, трансформировалось в чистую Волю. Погоняющее, безжалостное чувство. На данный миг преодоление Образа оставалось единственной целью в мире, что для меня чего-то значила. Здесь на Образе я был всегда, сражаясь, никогда не отступая, я буду там всегда, состязаясь, моя воля — против лабиринта могущества. Время исчезло. Оставалось только напряжение.

Искры добирались мне до пояса. Я вышел на Великую Кривую и отвоевывал себе путь по ней. При каждом шаге я погибал и возрождался, обгорал в огне созидания, охлаждался холодом предела энтропии.[10]

Вперед и дальше, поворот. Еще три кривые, прямая, пара дуг. Головокружение, чувство увядания и возрождения — словно меня качнуло из бытия и обратно. Поворот за поворотом, за поворотом поворот… Короткая, резкая дуга… Линия, что вела к Последней Вуали… Представляю, как задыхаюсь и обливаюсь потом к этому мгновению. Нет, не представить. Я еле передвигал ноги. Искры добрались до плеч. Они впивались мне в глаза, и, моргая, я потерял из виду сам Образ. Внутрь, наружу, внутрь, наружу… Так это было. Я протолкнул правую ногу вперед, узнав, должно быть, как чувствовал себя Бенедикт, угодив ногами в силки черной травы. Как раз перед тем, как я приложил ему по черепу. Я чувствовал, что меня избили кистенем — всего. Левая нога, вперед… Так медленно, что трудно было удостовериться, сдвинулась ли она на самом деле. Руки мои были синим пламенем, ноги — столбами огня. Еще один шаг. Еще один. И еще.

Я чувствовал себя медленно оживающей статуей, тающим снеговиком, прогибающейся перекладиной… Еще два… Три… Движения мои — движения ледника, но я, который направлял их, обладал целой вечностью и блистательной непоколебимостью воли, чтобы осознать…

Я прошел сквозь Вуаль. Последовала короткая дуга. Три шага по ней вели во тьму и покой. Они были хуже всех.

У Сизифа перерыв на кофе![11] — это была моя первая мысль, как только я покинул светящиеся пути Образа. Я опять это сделал! — это вторая. И — Никогда больше! — третья.

Я позволил себе роскошь нескольких глубоких вздохов и легкой дрожи. Затем вынул из кармана Талисман и приподнял его за цепочку. Подержал перед глазами.

Красный изнутри — густо-вишневый, с дымчатыми прожилками, блистающий. Казалось, во время путешествия по Образу он собрал свет и блеск некоего высшего сорта. Я продолжал всматриваться, обдумывая инструкции, сравнивая их с теми, которые знал ранее.

Раз уж прошел Образ и добрался до этой точки, можно побудить его перенести тебя в любое место, которое сумеешь представить. Все, что требуется, — это желание и напряжение воли. Не скажу, что не ощущал трепета в такой ситуации. Если эффект перемещения будет выполнен как обычно, я могу загнать себя в ловушку необычного типа. Но у Эрика все прошло удачно. Его не заперло в сердце камня где-то там в Тени. Дваркин, что оставил те записи, был великим человеком, и я доверял ему.

Собравшись с мыслями, я упрочил уверенность в безопасности внутреннего пространства камня.

Внутри было искаженное изображение Образа, окруженное мигающими точками света, крошечными огоньками и вспышками, разнообразными кривыми и дорожками. Я принял решение. Сфокусировал волю…

Пурпур и медленное смещение. Словно тонешь в океане высокой вязкости. Очень медленно вначале. Смещаясь и темнея, все мелкие огоньки далеко-далеко впереди. Моя кажущаяся скорость возросла. Искры света, далекие, прерывистые. Затем еще чуть быстрее. Нет масштаба. Я был точкой сознания неопределенных размерностей. Осведомленный о движении, осведомленный о конфигурации, к которой я приближаюсь — теперь, можно сказать, стремительно. Красный тон почти ушел, как и восприятие любой среды. Сопротивление исчезло. Я разгонялся. Все воспринималось одним-единственным мигом, по-прежнему остающимся единым мгновением. Царило необычное ощущение безвременья. Моя скорость относительно того, что теперь казалось моей целью, была огромной. Маленький, перекрученный лабиринт рос, развивался в то, что смахивало на трехмерную версию Образа. Перемежаемый вспышками цветного света, он вырос предо мной, по-прежнему напоминая причудливую галактику, полуразорванную вечной ночью посередине, окруженную гало бледного свечения пыли, — ее рукава были составлены из бесчисленных мерцающих точек. И она росла, или я съеживался, или она приближалась, или я приближался, и мы были рядом, близко друг от друга, и вот она заполнила все пространство, сверху донизу, отсюда дотуда, а моя собственная скорость все еще — или, если хочешь, кажется, — увеличивалась. Меня охватило, переполнило сиянием, и возник случайный мазок, который — я знал — и был началом. Я находился слишком близко — действительно, совершенно потерявшись, — чтобы постичь его общие очертания, но перегибы, мерцание, переплетение того, что я мог видеть, повсюду и вокруг, заставили меня задуматься, достаточно ли трех измерений, чтобы оценить искажающие ощущения сложности, с которыми я столкнулся. Скорее, нечто из моей памяти, а не аналог галактики, вверглось в другую крайность, внушенную бесконечномерным гильбертовым субатомным пространством.[12] Но тогда это метафора отчаянья. Просто и очевидно — я ничего в этом не понимал. У меня было только растущее ощущение — обусловленное Образом? интуитивное? — что мне придется пройти через этот лабиринт, чтобы обрести новую степень власти, которую я искал.

И я не был не прав. Меня внесло в него без уменьшения моей кажущейся скорости. Меня вращало и кружило по сверкающим ходам, проносило сквозь нематериальные облака мерцания и сияния. Там не было областей сопротивления, как собственно в Образе, казалось, было достаточно первоначального импульса, чтобы пронести меня насквозь. Смерч-турне по Млечному Пути? Утопающий проносится среди коралловых каньонов? Страдающий бессонницей воробей пролетает над парком развлечений вечером Четвертого Июля?[13] Вот мои мысли, что я законспектировал в тот свой поход на столь преображенный манер.

…И наружу, насквозь, вверх — и готово, со вспышкой красноватого света, которая обнаружила меня разглядывающим самого себя, держащим кулон возле Образа, затем разглядывающим кулон с Образом внутри, внутри меня, все внутри меня, я внутри него, пурпур гаснет, еще, исчезает. Затем просто я, кулон, Образ, в отдельности, отношения субъект — объект восстановлены — только октавой выше, которую я ощущаю как лучший путь для применения. Ибо теперь существует определенная эмпатия. Было так, будто я приобрел сверхощущение и дополнительные средства выражения. Это было необычное чувство, чертовски удовлетворяющее.

Подстегнутый желанием опробовать его, я снова воззвал к своей решительности и скомандовал Образу перенести меня куда-нибудь.

Затем я оказался в круглой комнате, на верхушке самой высокой башни в Янтаре. Пройдя ее наискосок, я вышел на очень маленький балкон. Контраст был мощный, после экстрасенсорного путешествия, которое я только что завершил. Несколько долгих мгновений я стоял там, оглядываясь.

Море было стеклянно задумчивым, а небо — облачным, близился вечер. Сами же облака демонстрировали орнаменты мягкого света и грубой тьмы. Ветер пробивал себе путь в сторону моря, отторгая запах соли. Темные птицы росчерками рассекали воздух, паря и кружась вдалеке над водой. Подо мной в необъятном изяществе за краем Колвира навзничь лежали дворцовые дворы и террасы города. Люди на проездах были крошечными, их движения можно было не принимать во внимание. Я чувствовал себя очень одиноким.

Затем я дотронулся до Талисмана и вызвал грозу.

IV

Когда я вернулся, Флори и Рэндом ждали меня в моих комнатах. Взгляд Рэндома сначала уткнулся в подвеску, потом встретился с моим. Я кивнул.

Я повернулся к Флори, слегка кивнув и ей.

— Сестра, — сказал я. — Было время до, и есть время после.

Флори выглядела как-то испуганно, что было к лучшему. Тем не менее она улыбнулась и взяла меня за руку.

— Брат, — сказала она, — я вижу, ты держишь слово.

Бледное золото — ее волосы. Она подстригла их, но сохранила локоны. Я не мог решить, нравится мне это или нет. У нее были прелестные волосы. К тому же синие глаза и масса тщеславия, чтобы сохранить всех и вся в перспективе, любезной только ее сердцу. Временами она, казалось, поступала просто глупо, но потом, в другой раз, она меня удивляла.

— Прошу прощения, что разглядываю тебя, — сказал я, — но в последний раз, когда мы встречались, у меня практически не было возможности тебя увидеть.

— Я счастлива, что ситуацию удалось выправить, — сказала она. — Все было несколько… Я ничего не могла поделать, ты же знаешь.

— Знаю, — сказал я, вспоминая случайный всплеск ее живого смеха с того края тьмы на одном из празднеств. — Я знаю.

Я отошел к окну и открыл его, зная, что дождь не проникнет внутрь. Мне нравился запах грозы.

— Рэндом, ты узнал что-нибудь полезное о возможном почтальоне? — спросил я.

— Не вполне, — сказал он. — Я навел кое-какие справки. Никто — кажется — никого не видел в соответствующее время и в требуемом месте.

— Понятно, — сказал я. — Спасибо. Позже я снова с тобой увижусь.

— Ладно, — сказал он. — Тогда, если что, я до ночи буду у себя в апартаментах.

Я кивнул, повернулся, оперся о подоконник, посмотрел на Флори. Рэндом, выходя, тихо прикрыл дверь. С полминуты я слушал дождь.

— Что ты намерен сделать со мной? — спросила в конце концов Флори.

— Сделать?

— Ты можешь потребовать оплаты старых долгов. Допускаю, что это и произойдет.

— Наверное, — сказал я. — Одно зависит от другого. Эта ситуация — не исключение.

— Что ты имеешь в виду?

— Дай мне то, чего я хочу, и — увидим. В любом удобном случае я буду хорошим мальчиком.

— И чего же ты хочешь?

— Рассказа, Флори. Давай начнем с него. О том, как ты стала моей пастушкой на той тени — на Земле. Все детали, относящиеся к делу. Какова была договоренность? Каково соглашение? Всё. Вот и все.

Флори вздохнула.

— Начало… — сказала она. — Да… Это было в Париже, на вечеринке у некоего месье Фоко. За три года до Террора…[14]

— Стоп, — сказал я. — Что ты там делала?

— Я была в основной зоне Тени приблизительно пять местных лет, — сказала она. — Блуждала в поисках чего-нибудь неизведанного, чего-нибудь подходящего моим прихотям. Я наткнулась на тот край тогда же и тем же образом, каким мы вообще что-нибудь находим. Позволила желанию вести меня и следовала инстинктам.

— Своеобразное совпадение.

— Но не в свете интересующих тебя времен… и учтя число путешествий, которым предаемся. Если тебе так нравится, это было моим Авалоном, моим заменителем Янтаря, моим домом вдали от дома. Называй как хочешь. Я была там, на той вечеринке, той октябрьской ночью, когда ты вошел с маленькой рыжеголовой девчонкой… по-моему, ее звали Жаклин.

Слова Флори вернули меня назад, довольно далеко в прошлое, к воспоминаниям, которые я не мог вызвать чертовски давно. Я помнил Жаклин куда лучше, чем вечеринку у Фоко, но на то были основания.

— Дальше.

— Как я сказала, — продолжала Флори, — я была там. Ты прибыл позже. Конечно, ты сразу же завладел моим вниманием. Все-таки если достаточно долго живешь себе живешь да много путешествуешь, то рано или поздно наткнешься на человека, очень напоминающего кого-то, кого ты хорошо знаешь. Такова была моя первая мысль после того, как улеглось первое волнение. Явно это был двойник. Так много времени прошло без звука, без шороха. Все-таки у каждого из нас имеются секреты и веские причины для их сохранения. Тут мог крыться и твой секрет. Так что я проследила, чтобы нас представили друг другу, а затем приложила дьявольски много усилий, пытаясь отвлечь тебя от той маленькой рыжеголовой штучки на время большее, чем несколько минут. И ты настаивал, что имя твое Фенневал — Корделл Фенневал. Во мне росла неуверенность. Я не могла сказать, был ли это двойник или это ты играешь в игры. Хотя в голову мне приходила и третья возможность — что ты обитал где-то в близком к Янтарю районе Тени какое-то время, достаточное, чтобы отбросить собственную тень. Я могла бы удалиться, по-прежнему удивляясь, не похвались Жаклин твоей силой. И теперь-то — это не самая обычная тема для женского разговора, но она сказала об этом так, что заставила меня поверить в ее ошеломляющие впечатления от некоторых привычек, которым ты следовал. Я вызвала ее на откровенность и сообразила, что все это — подвиги, на которые ты всегда был горазд. Что разрушало версию о двойнике. Это должен был быть или ты, или твоя тень. По идее, даже если Корделл и не был Корвином, он был ниточкой к разгадке, ниточкой к тому, где, в каком затененном соседстве ты был ранее или находился сейчас… Это была первая реальная нить к твоему месту пребывания, на которую я наткнулась. Я должна была отследить ее. Тогда я стала выслеживать тебя, копаться в твоем прошлом. Чем больше людей я расспрашивала, тем головоломнее оно становилось. И даже несколько месяцев спустя я все еще была не способна сказать: ты или не ты. Но было достаточно и скользких путей, чтобы найти решение. Один из них осенил меня следующим летом, когда я вновь посетила Янтарь. Я упомянула о необычном деле при Эрике…

— Да?

— Ну… он был… откуда-то… осведомлен… о такой вероятности.

Флори сделал паузу и уложила перчатки на стуле подле себя.

— Ой-ёй, — сказал я. — И что же он тебе сказал?

— Что это мог быть настоящий ты, — сказала она. — Он сказал, что был… несчастный случай.

— Неужели?

— Ну, нет, — призналась она. — Не несчастный случай. Он сказал, что была драка, и он тебя ранил. Эрик подумал, что ты умираешь, а он не хотел, чтобы его обвинили. Так что он переправил тебя в Тень и оставил там. Потом, много позже, он решил, что ты, скорее всего, мертв и что между вами все кончено. Мои новости, естественно, всполошили его. Так что он взял с меня клятву держать все в секрете и отослал обратно, чтобы обеспечить надзор за тобой. У меня было шикарное оправдание для пребывания на тени Земля, раз уж я всем нарассказывала, как сильно мне нравятся эти края.

— Ты не хранишь молчание даром, Флори. Что он дал тебе взамен?

— Он дал слово, что, если когда-нибудь придет к власти здесь, в Янтаре, меня не забудут.

— Слегка рискованно, — сказал я. — В конце концов, это по-прежнему оставляло тебя с компроматом на руках — знанием о месте пребывания претендента-соперника и об участии Эрика в грязном мероприятии по избавлению от конкурента.

— Верно. Но все пошло вверх тормашками, и мне, чтобы хоть кому-то рассказать об этом, пришлось бы признать, что я — соучастник.

Я кивнул.

— Круто, но не невозможно, — согласился я. — Но ты полагаешь, Эрик позволил бы мне жить, если б у меня хоть когда-либо возник шанс занять трон?

— Это никогда не обсуждалось. Никогда.

— Но должно было прийти в голову.

— Да, позднее, — сказала она, — и я решила, что, вероятно, Эрик не сделает ничего. В конце концов, все указывало на то, что ты лишился памяти. Не было причин что-то делать с тобой, пока ты был безобиден.

— Так ты осталась наблюдать за мной, чтобы убедиться, остаюсь ли я безобидным?

— Да.

— И что бы ты сделала, продемонстрируй я признаки восстановления памяти?

Флори посмотрела на меня, потом отвела взгляд.

— Доложила бы Эрику.

— И что бы он тогда сделал?

— Не знаю.

Я посмеялся немного, и она покраснела от смущения. Я не смог вспомнить, когда я видел в последний раз, чтобы Флори краснела.

— Не будем разглагольствовать, — сказал я. — Ну, ладно, ты осталась, ты наблюдала за мной. Что дальше? Что случилось?

— Ничего особенного. Ты просто продолжал жить, а я продолжала следить за тобой.

— И все остальные знали, где ты?

— Да. Я не делала тайны из места своего проживания. Как правило, все то и дело приходили навестить меня.

— В том числе и Рэндом?

Флори скривила губы.

— Да, несколько раз, — сказала она.

— Отчего такая ухмылка?

— Поздновато начинать притворяться, что он мне нравится, — сказала Флори. — Ты знаешь. Мне просто не нравится сброд, с которым он общается, — все эти преступники, джазовые музыканты… Мне приходилось выказывать ему семейную учтивость, когда он навещал мою тень, но он так нервировал меня, постоянно приводя с собой такой народ… джем-сейшены, партии в покер. Дом смердел после этого неделями, и я всегда радовалась, когда знала, что он уходит. Извини. Я знаю, тебе он нравится, но ты хотел правды.

— Он оскорблял твои изнеженные чувства. О'кей. Теперь я обращу твое внимание на тот краткий период, когда был твоим гостем. Рэндом присоединился к нам слишком быстро. Его преследовало полдюжины гадких парней, которых мы приговорили в твоей гостиной.

— Я ясно помню эти события.

— Ты четко помнишь этих парней — тварей, с которыми нам пришлось иметь дело?

— Да.

— Достаточно хорошо, чтобы узнать одного из них, если когда-либо увидишь еще раз?

— Думаю, да.

— Хорошо. Ты когда-нибудь видела их раньше?

— Нет.

— После?

— Нет.

— Слышала ли, как их кто-нибудь описывал?

— Этого я не помню. А что?

Я покачал головой.

— Не сейчас. Это мое расследование, не забыла? Сейчас я хочу, чтобы ты вспомнила время накануне того вечера. События, что упрятали меня в Гринвуд. Может, даже чуть раньше. Что произошло, и как ты об этом узнала? Каковы были обстоятельства? Каково твое участие в этом?

— Да, — сказала Флори. — Я знала, что рано или поздно ты спросишь меня. Случилось так, что Эрик связался со мной через день после того, как это произошло, — из Янтаря, через мой Козырь.

Флори вновь взглянула на меня, очевидно чтобы оценить, как я это восприму, изучить мою реакцию. Я оставался полностью бесстрастным.

— Он рассказал мне, что вечером накануне ты побывал в тяжелой аварии и что тебя госпитализировали. Он сказал мне перевезти тебя в частное заведение, туда, где я могла бы оказывать большее влияние на методы обращения с тобой.

— Другими словами, он хотел, чтобы я остался растением.

— Он хотел, чтобы тебя держали под успокоительными.

— Взял он на себя ответственность за аварию или нет?

— Эрик не сказал, что посылал кого-то стрелять по шинам, но он знал, что это произошло. Откуда бы ему еще знать? Когда я узнала потом, что он планировал захватить трон, то допустила, что он наконец принял решение — убрать тебя окончательно. Когда попытка провалилась, показалось логичным, что он сделает более эффективный ход: присмотрит, чтобы тебя держали подальше от событий, пока не пройдет коронация.

— Я не знал, что стреляли по шинам, — сказал я.

Ее лицо дрогнуло. Но она быстро овладела собой.

— Ты сказал мне, что знал — это не было несчастным случаем… что кто-то пытался убить тебя. Я подумала, что ты осведомлен и о деталях.

Впервые за последнее время я снова ступил на мерзко зыбкую почву. У меня еще сохранились последствия амнезии, и я полагал, что быстро от них не избавлюсь. Воспоминания о нескольких днях перед аварией по-прежнему смахивали на лоскутное одеяло. Образ восстановил утерянную память о всей жизни до катастрофы, но травма напрочь стерла воспоминания о некоторых событиях, случившихся незадолго до аварии. Не самый необычный случай. Скорее смахивает на органическое повреждение, а не на функциональное расстройство. Я был счастлив получить назад свою жизнь, так что малая невосстановившаяся часть не казалась мне прискорбной потерей. Что касательно самой аварии и моих ощущений — это было нечто большее, чем просто авария: я вспомнил выстрелы. Их было два. Мельком я даже увидел фигуру с винтовкой — быстротечно и слишком поздно. А может, это была чистой воды фантазия. Но мне кажется, что я видел. У меня был некий замысел, когда я направлялся в Уэстчестер. Мне невыносима единственная ущербность — ущербность моей памяти, особенно сейчас, когда я властвую в Янтаре. Чтобы раскопать остаток воспоминаний, я чуть-чуть поиграл с Флори в кошки-мышки. И решил прицепиться к выигрышной комбинации.

— Я уже не успевал выйти и взглянуть, куда же попали, — сказал я. — Я услышал выстрелы. Потерял управление. Я предполагал, что попали в шину, но так никогда и не узнал наверняка. Единственная причина, по которой я поднял вопрос: мне стало любопытно, откуда ты узнала, что это была шина.

— Я уже говорила: об этом рассказал Эрик.

— Меня обеспокоило, как ты это сказала. С твоих слов мне показалось, будто все детали ты знала уже до того, как Эрик связался с тобой.

Флори покачала головой.

— Тогда прости мне мой синтаксис, — сказала она. — Так иногда бывает, когда оглядываешься на прошедшее. Я буду отрицать то, на что ты намекаешь. Я не имею с этим делом ничего общего, и я не имела никакой информации до того, как все произошло.

— Раз Эрика поблизости нет, чтобы подтвердить или опровергнуть, давай это просто опустим, — сказал я. — Пока, — и я подчеркнул слово, чтобы заставить ее еще пристальнее оценить силу своей защиты, отвратив внимание Флори от любого моего промаха — в словах ли, интонациях, — откуда она могла обнаружить брешь, которая по-прежнему существовала в моей памяти.

— Интересовалась ли ты позже личностью человека с ружьем? — спросил я.

— Никогда, — отрезала Флори. — Скорее всего, какой-нибудь наемный головорез. Я не знаю.

— Известно ли тебе хоть что-то о том, сколько времени я пробыл без сознания, прежде чем кто-то нашел меня и отвез в больницу?

Она вновь покачала головой.

Что-то в этой истории меня по-прежнему беспокоило, а я не мог ткнуть пальцем в источник беспокойства.

— Эрик сказал, когда меня привезли в больницу?

— Нет.

— Когда я появился у тебя, почему ты предпочла дойти до Янтаря пешком, а не использовать Козырь Эрика?

— Я не смогла пробиться к нему.

— Ты могла позвать кого-нибудь другого, чтобы он тебя провел, — сказал я. — Флори, по-моему, ты мне лжешь.

На самом деле это был всего лишь тест, чтобы взглянуть на ее реакцию. Почему бы и нет?

— В чем? — спросила она. — Я ни к кому не смогла пробиться. Они все были заняты прочими делами. Ты это хочешь знать?

Она изучала меня.

Я поднял руку и указал на сестру, а за моей спиной, прямо под окном, полыхнула молния. Я ощутил покалывание, слабый удар. Раскат грома тоже был весьма впечатляющ.

— Ты грешишь недоговоренностью, — попробовал я с другого фланга.

Флори закрыла лицо ладонями и расплакалась.

— Я не понимаю, о чем ты, — сказала она. — Я ответила на все вопросы! Чего ты хочешь? Я не знаю, куда ты направлялся, и кто в тебя стрелял, и в котором часу это случилось! Я знаю только те факты, что предоставила тебе, будь они прокляты!

Она или искренна, или так ее не проймешь, решил я. Я трачу время впустую, и на этом пути мне ничего не обломится. К тому же мне лучше переключиться с несчастного случая чуть раньше, чем Флори задумается о его значении для меня. Если там есть нечто важное, упущенное, то я хотел первым отыскать его.

— Идем со мной, — сказал я.

— Куда мы направляемся?

— Нужно, чтобы ты кое-кого опознала. А зачем — расскажу после того, как увидишь.

Флори поднялась и последовала за мной. Я привел ее в зал посмотреть на тело, а затем выдал историю о Кэйне. Она осмотрела труп вполне бесстрастно. Кивнула.

— Да, — сказала она, и: — Даже если б я не знала его, то ради тебя была бы рада сказать, что знаю.

Я уклончиво хмыкнул. Семейная верность всегда как-то трогала меня. Я не мог сказать, поверила ли она в то, что я рассказал о Кэйне. Но если равное нечто равно нечто равному, и они равны друг другу, то какая, к черту, разница… Я ничего не рассказал ей о Брэнде, и кажется, у нее тоже не было о нем какой-либо новой информации. Ее единственным комментарием — когда все, что хотел, я сказал, — было:

— Тебе идет это украшение. А как насчет украшения на голову?

— Слишком рано говорить об этом, — сказал я ей.

— Что бы там ни было, моя поддержка может оказаться ценной…

— Я знаю, — сказал я. — Знаю.

Моя гробница — тихое место. Она одиноко стоит мили на две вниз по скалистому откосу с тыльной стороны гребня Колвира, прикрытая с трех сторон от стихий, окруженная наносной почвой, в которой пустила корни пара низкорослых деревьев, всякие кусты, сорняки и огромные плети горного плюща. Гробница — длинное, низкое строение с двумя скамьями перед ним, — и плющ исхитрился увить ее по всей огромной площади, благородно маскируя большую часть напыщенного заявления, высеченного на фасаде под моим именем. Ясное дело, что все время гробница пустовала.

В тот вечер мы с Ганелоном отправились в ее направлении в сопровождении славного запаса вина, нескольких караваев хлеба и ломтей холодного мяса.

— Ты не шутил! — сказал Ганелон, спешиваясь. Подошел к гробнице и раздвинул плющ, чтобы прочесть при лунном свете слова, что были там представлены.

— Конечно, нет, — сказал я, слезая и развьючивая лошадей. — Она моя по всем статьям.

Привязав лошадей к соседнему кусту, я отцепил мешки с провизией и потащил их к ближайшей скамье. Ганелон присоединился ко мне, как только я откупорил первую бутылку и налил вино в темные, глубокие парные кубки.

— Я пока не понимаю, — сказал он, принимая свой кубок.

— Что тут понимать? Я умер и похоронен здесь, — сказал я. — Это мой кенотаф[15], вот так… монумент, который воздвигается, когда тело еще не найдено. О своем я узнал совсем недавно. Он был возведен несколько столетий назад, когда было решено, что я не вернусь обратно.

— Короче, ты — привидение, — сказал Ганелон. — Но что тогда внутри?

— Ничего. Хотя они вдумчиво заготовили нишу и гроб — на всякий случай, если вдруг придется сложить мои останки. Таким образом, перебили сразу две ставки.

Ганелон соорудил себе сэндвич.

— И чья это была идея? — спросил он.

— Рэндом думает, что Брэнда или Эрика. Никто не помнит наверняка. Вероятно, тогда им казалось, что это неплохая мысль.

Он хмыкнул — злобный звук, превосходно подходящий к его помятой, покрытой шрамами и рыжебородой личине.

— И что с ним станет теперь?

Я пожал плечами:

— Полагаю, некоторые считают, что стыдно ему пустовать, и им хотелось бы видеть, что место занято. Но в то же время это прекрасный уголок, чтобы прийти и выпить-закусить. К тому же я еще не засвидетельствовал своего почтения.

Я сложил вместе пару бутербродов и съел.

У меня выдалась первая настоящая передышка с момента возвращения и, наверное, последняя на грядущие времена. Черт его знает. Но в действительности за всю последнюю неделю у меня не было шанса поговорить с Ганелоном, а он был одним из немногих, кому я доверял. Я хотел рассказать ему все. Я должен. Я должен был поговорить с кем-нибудь, кто не был участником всей этой каши тем же образом и в той же мере, как любой из наших. Это я и делал.

Луна уже взлетела высоко, и осколки разбитого стекла умножились под крышей моего склепа.

— Ну так как все было воспринято остальными? — спросил меня Ганелон.

— Предсказуемо, — ответил я. — Могу сказать, что Джулиэн не поверил ни слову, хотя сказал, что поверил. Он знает мои чувства к нему, и он не в том положении, чтобы бросить мне вызов. Не думаю, что Бенедикт вообще мне верит, но его до жути сложно просчитать. Он ждет случая и, пока занят этим, надеюсь, оправдывает меня за недостаточностью улик. Что касается Джерарда, у меня такое чувство, что это была последняя капля, и, какое бы доверие мне ни было оказано, теперь оно потерпело крах. И все же он возвращается в Янтарь рано утром, чтобы сопроводить меня к роще, где мы и откопаем тело Кэйна. Нет смысла превращать это в сафари, но я не хочу присутствия какого-либо другого члена семьи. Теперь Дейрдре… Кажется, она счастлива. Не поверила ни единому слову — я уверен. Но и неважно. Она всегда была на моей стороне, и она не любила Кэйна. Я бы сказал, она рада, что я вроде как упрочил свое положение. Не могу сказать, поверила мне Лльюилл или нет. Насколько я вижу, она не сильно осуждает то, что остальные творят друг с другом. Что касается Фионы, ее это дело, кажется, просто развлекает. Ну и потом, она всегда независима — превосходный способ смотреть на вещи. Никогда нельзя быть уверенным, в чем заключаются ее истинные мысли.

— Ты уже рассказал им о Брэнде?

— Нет. Я рассказал им о Кэйне и рассказал им, что хочу, чтобы они все оказались в Янтаре завтра вечером. Вот тогда и поднимем тему Брэнда. У меня есть одна идея, которую я хочу опробовать.

— Ты связывался с братьями при помощи Козырей?

— Верно.

— Я кое-что хочу спросить тебя о них. Там, в теневом мире, куда мы нанесли визит, чтобы обрести оружие, там были телефоны…

— Ну?

— Я узнал об отводных линиях и о всяких хитростях, пока мы были там. Как по-твоему, возможно ли в Козыри подсадить «жучка»?

Я было рассмеялся, потом оборвал себя, как только сложились пара идей о том, что подразумевал Ганелон. В конце концов:

— На самом деле я не знаю, — сказал я. — Многое, что относится к работе Дваркина, остается тайной… и вообще эта мысль никогда не приходила мне в голову. Сам я никогда не пробовал. Хотя интересно…

— Ты знаешь, сколько существует колод?

— Ну, у каждого в семье есть колода или две, и еще есть дюжина или около того, которые хранятся про запас в библиотеке. На самом деле я не знаю, есть ли колоды еще где.

— Мне кажется, что можно узнать кучу вещей, просто подслушивая.

— Да. Папина колода, Брэнда, моя прежняя колода, та, которую потерял Рэндом… К дьяволу! На этот момент довольно многих колод нет в наличии. Я не знаю, что делать с этим. Может, начать инвентаризацию и провести пару экспериментов. Спасибо, что упомянул об этом.

Ганелон кивнул, и мы отхлебнули в молчании.

Затем:

— Что ты намерен делать, Корвин? — спросил он.

— С чем?

— Со всем. Кого мы будем атаковать теперь и в какой очередности?

— Изначальным намерением было начать с отслеживания черной дороги до ее истока, как только здесь, в Янтаре, все более-менее утрясется, — сказал я. — Хотя теперь я чуть перетасовал приоритеты. Я хочу, чтобы как можно скорее вернулся Брэнд, если он еще жив. Если нет — я хочу выяснить, что с ним случилось.

— Но даст ли тебе враг время для передышки? Может, прямо сейчас он готовит новое наступление?

— Да, конечно. Я это обдумывал. Я чувствую, что какое-никакое, а время у нас есть, раз уж победа была так недавно. Им придется опять согнать войска, набраться сил, вновь оценить ситуацию в свете нашего нового оружия. То, что меня заботит на данный момент, так это организация цепи наблюдательных станций вдоль дороги, чтобы подавать нам упреждающие сообщения о любых передвижениях той стороны. Бенедикт уже согласился принять командование операцией.

— Интересно, сколько у нас есть времени?

Я налил ему еще, так как это был единственный ответ, который сумел придумать.

— Никогда не было так сложно там, в Авалоне… нашем Авалоне, я хотел сказать.

— Верно, — сказал я. — Ты не единственный, кто скучает по тем дням. По крайней мере, теперь они кажутся более простыми.

Ганелон кивнул. Я предложил ему сигарету, но он отказался в пользу своей трубки. При свете огня он изучил Талисман Закона, который по-прежнему висел у меня на шее.

— Значит, ты действительно можешь контролировать погоду при помощи этой штуки? — спросил он.

— Да, — сказал я.

— Откуда ты знаешь?

— Я опробовал ее. Работает.

— Что ты сделал?

— Грозу сегодня днем. Она была моя.

— Любопытно…

— Что?

— Любопытно, что бы я сделал с силой такого рода. Что бы сделал с ней я.

— Первое, что стукнуло мне в голову, — сказал я, похлопывая по стене гробницы, — так это уничтожить этот домишко молнией… ударить сюда пару раз и превратить в булыжники. Не оставить ни в чьей голове ни тени сомнения по поводу моих чувств и моей силы.

— Почему же не сделал?

— Задумался. Решил… к дьяволу! Они действительно смогут использовать этот уголок, если я буду недостаточно сообразителен, или недостаточно крут, или недостаточно удачлив. Попытался решить: куда бы мне хотелось бросить свои кости. И мне пришло в голову, что здесь действительно хорошее местечко… высоко, чисто, стихии по-прежнему бродят обнаженными. Ничего не видно, только камень и небо. Звезды, облака, солнце, луна, ветер, дождь — куда лучшая компания, чем любые мощи. Не знаю, почему мне следует лежать возле кого-то, кого мне вовсе не хочется иметь рядом — а таких немало.

— Ты впадаешь в депрессию. Или пьян. Или все разом. К тому же озлоблен. Тебе это ни к чему.

— Кто ты, черт подери, такой, чтобы говорить, что мне нужно?

Я почувствовал, как он вначале закостенел, потом расслабился.

— Не знаю, — сказал Ганелон в конце концов. — Просто говорю то, что вижу.

— Как держатся войска? — спросил я.

— По-моему, они сбиты с толку, Корвин. Они пришли сражаться в священной войне на склонах небес. Они полагают, что ею и оказалась та перестрелка на прошлой неделе, и — все. Так что они счастливы на этот счет, увидев, что мы победили. Но теперь — это ожидание в городе… Они не понимают его. Некоторые из тех, в ком они видели врагов, теперь друзья. Они в смущении. Они знают, что их держат наготове для битвы, но не имеют представления, с кем и когда. А так как они все-таки ограничены местом расквартирования, то еще не осознали степени недовольства, до которого их присутствие доводит регулярные войска, да и все население в целом. Хотя, вероятно, скоро до них это допрет. Я ждал, чтобы обговорить вопрос, но в последнее время ты был так занят…

Кое-какое время я сидел и курил.

Затем:

— Думаю, стоит поговорить с ними, — сказал я. — Хотя завтра может не представиться случая, а кое-что следует сделать безотлагательно. Полагаю, их следует переместить — на бивуак в Лес Ардена. Да, завтра. Я покажу тебе на карте, когда вернемся. Скажи им — чтобы держались поближе к черной дороге. Скажи, что в любое время оттуда может прийти еще одна атака… и это не такая уж неправда. Погоняй их, подними им боевой дух. Я приду как только смогу и поговорю с ними.

— Это лишит тебя личных подразделений в Янтаре.

— Верно. Но это может оказаться полезным риском, равно как и демонстрацией уверенности, и жестом доверия. Да, по-моему, это будет хорошим ходом. А если нет… — я пожал плечами.

Я налил еще один бокал и зашвырнул опустошенную бутылку в склеп.

— Между прочим, — сказал я. — Извини меня.

— За что?

— Я только что заметил, что у меня депрессия, я пьян и ожесточен. И мне это ни к чему.

Ганелон ухмыльнулся и звякнул своим бокалом о мой.

— Знаю, — сказал он. — Знаю.

Так мы и сидели там, пока не зашла луна, пока последняя бутылка не была похоронена среди ее подруг. Некоторое время мы говорили о минувших днях. В конце концов мы замолкли, и взгляд мой отдрейфовал к звездам над Янтарем. Хорошо, что мы пришли сюда, но город уже звал меня назад. Угадав мои мысли, Ганелон поднялся и, потянувшись, направился к лошадям. Я облегчился возле своей гробницы и пошел следом.

V

Роща Единорога расположена в Ардене к юго-западу от Колвира, возле того выступа, где земля начинает завершающий спуск в долину, названную Гарнатской. С тех времен, как Гарнат был проклят, сожжен, завоеван и отвоеван обратно, все последние годы примыкающие возвышенности стояли непотревоженными. Роща, где, по заявлению Папы, многие века назад он видел единорога и пережил необычайные события, что привели к возведению этого зверя в покровители Янтаря и размещению его на гербе, была настолько близко, насколько это определяет выражение «невдалеке», но почти не видна на длинной панораме через Гарнат к морю — двадцать-тридцать шагов от самого края событий: асимметричная прогалина, где из толщи скалы сочился родник, натекая в чистый бассейн, переливаясь в крошечный ручей, что прокладывал себе путь в сторону Гарната и вниз по нему.

Вот куда поехали мы с Джерардом на следующий день. Первый час застал нас на полдороге от Колвира, и тут солнце рассыпало по океану хлопья света, а затем швырнуло полный ковш в небо. Пока солнце бесчинствовало, Джерард натянул поводья. Затем спешился и взмахом предложил мне сделать то же самое. Я так и сделал, оставив Звезду и вьючную лошадь возле его огромного пегого коня. Я прошел вслед за Джерардом, наверное, с дюжину шагов к ложбине, наполовину заполненной гравием. Он остановился, и я нагнал его.

— Что такое? — спросил я.

Джерард повернулся и взглянул мне в лицо; глаза его были прищурены, а челюсти крепко сжаты. Он расстегнул плащ, снял, свернул и положил на землю. Отстегнул перевязь меча и бросил поверх плаща.

— Избавься от плаща и клинка, — сказал Джерард. — Они будут только мешать.

У меня возникло легкое подозрение по поводу того, что тут намечалось, но я решил, что лучше не возражать. Я свернул плащ, положил Талисман Закона возле Грейсвандир и снова повернулся к Джерарду. Я произнес лишь одно слово:

— Зачем?

— Прошло много времени, — сказал он. — И ты мог забыть.

Джерард медленно пошел на меня, а я выставил вперед руки и стал отступать. Он не бросился на меня. Обычно я быстрее, чем он. Мы оба пригнулись, и Джерард стал делать левой рукой медленные, лапающие движения, правая находилась чуть ближе к корпусу, слегка подрагивая.

Если б для драки с Джерардом место выбирал я, то это было б совсем другое место. Он, конечно, понимал это. И вообще я предпочел бы не рукопашную. На мечах или квартерстаффах я был лучше Джерарда.[16] Все, что требовало скорости и стратегии и давало мне шанс время от времени попадать по нему — в то же время не подпуская близко, — позволило бы измотать его и заставить открыться для более массированных атак. Джерард, конечно, понимал и это. Именно поэтому он и поймал меня здесь. Хотя я понимал Джерарда, но сейчас мне приходилось играть по его правилам.

Пару раз я отвел его руку, пока он мягким шагом приближался ко мне. В конце концов я поймал момент, нырнул и ударил. Быстро и крепко припечатал левой как раз чуть выше пояса. Удар разбил бы крепкую доску или порвал бы внутренности смертного меньших габаритов. К несчастью, время не смягчило Джерарда. Я услышал, как он хакнул, но перехватил мою правую, подвел свою правую под мою левую и собрался блокировать меня плечом.

Тогда я резко прижался к нему, предчувствуя, что блок плеча мне не сломить; и, повернувшись, подавшись вперед и прихватив его плечо на тот же манер, я подсек правой ногой его колено и сумел опрокинуть Джерарда на землю.

Но хватки он не ослабил, и я плюхнулся на него сверху. Я отпустил его и сумел заехать ему правым локтем в левый бок, как только мы рухнули. Угол был не идеален, и его левая зашла мне за спину, дотягиваясь до замка с правой где-то за моей головой.

Мне удалось вынырнуть, но Джерард по-прежнему удерживал мою руку. На мгновение мне предоставился шанс двинуть правой ему в пах, но я удержался. Не то чтобы я испытывал угрызения совести, что нельзя бить ниже пояса. Я знал, что, сделай я это, Джерард рефлекторно сломает мне плечо. Так что вместо этого — проскребя предплечьем по гравию, — я ухитрился засунуть левую руку ему за затылок, одновременно скользнув правой ему между ног и обхватывая его за бедро. Как только у меня это получилось, я перекатился назад, попытавшись выпрямить ноги, когда ступни окажутся подо мной. Я хотел оторвать Джерарда от земли и уронить его, ударив плечом в живот.

Но Джерард обхватил меня ногами и перекатился влево, вынудив меня на кувырок через него. Я отпустил его голову и выдернул руку на свободу, пока был наверху. Затем отвалил назад, вытаскивая правую руку и намереваясь захватить его ноги.

Но Джерард не предпринял ничего хитроумного. К тому моменту руки его находились под ним. Одним гигантским усилием он вырвался на свободу и вскочил на ноги. Я выпрямился и отпрыгнул. Он тут же пошел на меня, и я решил, что он растерзает меня ко всем чертям, если я буду продолжать в том же духе. Мне придется попробовать что-нибудь иное.

Я отследил его ноги и в момент, который мне показался лучшим, нырнул под вытянутые руки, как раз когда Джерард переносил вес на выставленную вперед левую ногу и поднимал правую. Мне удалось ухватить его за правую лодыжку и дернуть ее вверх фута на четыре. Джерард покатился кубарем, приземлившись на левый бок.

Он попытался встать на ноги, но я попал ему левой в челюсть, что опять отправило его на землю. Он помотал головой и заблокировался руками, как только вновь стал подниматься. Я попытался пнуть его в живот, но промазал, так как он извернулся, и попал ему в голень. Джерард восстановил равновесие и надвинулся снова.

Я коротко врезал ему по лицу и продолжал кружить. Еще два раза заехал ему в живот и опять отвалил. Джерард улыбнулся. Он знал, что я боюсь подойти ближе. Я пнул его в живот и попал в цель. Его руки опустились достаточно, чтобы успешно ткнуть его в шею над грудиной. Однако в тот же миг он выбросил руки вперед и схватил меня за пояс. Я заехал ему по челюсти тыльной стороной ладони, но это не остановило усиливающуюся хватку и мой полет над землей. Бить его было поздно. Массивные руки уже крушили мне почки. Я поискал большими пальцами его сонные артерии, надавил.

Но он продолжал вздымать меня над головой. Хватка моя ослабла, пальцы соскользнули. Затем он швырнул меня на гравий спиной, как крестьянки во время стирки шлепают белье о камни.

Вспышки света — и мир стал нервно трясущимся, полуреальным миражом, как только Джерард вновь поставил меня на ноги. Я увидел его кулак…

Рассвет был прекрасен, но угол был как-то не очень… Градусов так на девяносто…

Внезапно у меня закружилась голова. Головокружение избавило от начинающейся осведомленности о дорожной карте боли, что мчала по моей спине и достигала крупного города где-то в окрестностях подбородка.

Я висел высоко в воздухе. Повернув слегка голову, я смог разглядеть весьма неблизкий путь до пункта посадки.

Я чувствовал, что прихватили меня крепко — за плечи и бедра. Когда повернул голову, то увидел, что держат меня руки. Вывернув шею еще дальше, я увидел, что это руки Джерарда. Джерард держал меня над головой на полностью вытянутых руках. Он стоял на самом краю тропы, и далеко внизу я мог разглядеть Гарнат и границу черной дороги. Если Джерард меня отпустит, часть меня могла присоединиться к птичьим испражнениям, что растеклись по утесу, а остальное станет похожим на вынесенную волной медузу, которую я в прошлом видывал на пляжах.

— Да. Посмотри вниз, Корвин, — сказал он, чувствуя мое шевеление, взглянув вверх, встречая мой взгляд. — Все, что мне нужно, так это отпустить руки.

— Слышу, — сказал я негромко, пытаясь придумать способ захватить братца с собой, если он решит выполнить обещание.

— Я не считаю себя умным, — сказал Джерард. — Но у меня есть мысль… ужасная мысль. И есть единственный известный мне способ сотворить с ней что-нибудь. Мысль моя такова: тебя не было в Янтаре ужасно долго. У меня нет способа узнать, насколько истинна твоя история о потере памяти. Ты вернулся и стал за главного, но правишь ты здесь пока не по праву. Меня беспокоит смерть слуг Бенедикта, равно как и смерть Кэйна. И Эрик умер недавно, и Бенедикт покалечен. Не так уж просто обвинить тебя в этой части бед, но мне пришло в голову, что такое возможно — если ты тайно связался с нашими врагами на черной дороге.

— Нет, — сказал я.

— Это не важно для того, что мне надо сказать, — провозгласил Джерард. — Просто выслушай меня. Все пойдет тем путем, которым пойдет. Если за время долгого отсутствия ты выстроил всю интригу — как часть замысла, возможно, даже устранил Папу и Брэнда, — тогда я считаю, что ты разрушаешь семью, узурпируя власть.

— В таком случае я доставил себя Эрику, чтоб меня ослепили и заперли?

— Выслушай меня! — повторил Джерард. — Ты легко мог совершить ошибку, что привела к плену. Сейчас это не важно. Ты, может, и вправду так невиновен, как говоришь, или так виновен, как только возможно. Посмотри вниз, Корвин. Вот и все. Посмотри на черную дорогу. Смерть — конец пути, по которому ты пройдешь, если все это — твои дела. Я еще раз показал тебе свою силу, если ты вдруг забыл. Я могу убить тебя, Корвин. И не думай, что твой клинок защитит тебя, если я еще раз доберусь до тебя голыми руками. А я доберусь, чтобы сдержать обещание. Мое обещание — только в том, что, если ты виноват, я убью тебя в тот момент, когда буду уверен в этом. Знай к тому же, что моя жизнь теперь связана с твоей.

— В каком смысле?

— С нами сейчас все остальные, смотрят, слушают через мой Козырь. Ты не сможешь устранить меня, не обнаружив своих намерений перед семьей. В таком случае, если я умру, нарушив клятву, обещание все равно будет выполнено.

— Понял, — сказал я. — А если тебя убьет кто-нибудь другой? Устранят меня. Что заставит Джулиэна, Бенедикта, Рэндома и девочек встать на баррикады. Все просто расчудесно… для того убийцы, кем бы он ни был. Все-таки чья это была идея?

— Моя! Только моя! — сказал Джерард, и я почувствовал, как хватка усиливается, руки его согнулись и напряглись. — Ты просто хочешь все запутать! Как и всегда! — простонал он. — Все было нормально, пока ты не вернулся! Проклятие, Корвин! Я думаю, все это — твоя вина!

И он бросил меня в воздух.

— Невиновен, Джерард! — это было все, на что у меня хватило времени.

Затем он поймал меня — чудовищный, выкручивающий плечо захват — и выдернул из пропасти. Он крутанул меня в «мельнице» и поставил на ноги. Тут же отшагнул, направляясь обратно к усыпанному гравием участку, где мы дрались. Я пошел следом, и мы собрали вещи.

Застегивая широкий пояс, Джерард поднял на меня взгляд и опять отвернулся.

— Не будем больше вспоминать об этом, — сказал он.

— Хорошо.

Я повернулся и пошел к лошадям. Мы сели в седла и поехали по тропе дальше.

Источник в роще названивал свою тихую мелодию. Солнце — теперь чуть выше — повесило меж деревьев полосы света. На траве еще лежала роса. Дерн, что я срезал для могилы Кэйна, был влажен от нее.

Я вытащил припасенную лопату и вскрыл могилу. Джерард без слов помог мне перенести тело на кусок парусины, который мы привезли с собой. Мы обернули парусину вокруг тела и зашили крупными, свободными стежками.

— Корвин! Смотри!

Это был шепот, и рука Джерарда стиснула мне локоть, когда слова сорвались с его губ.

Я проследил за его взглядом и замер. Ни один из нас не шевелился, пока мы разглядывали видение: сдержанная мерцающая белизна окружала ее, как будто она была покрыта светлым сиянием, а не мехом и гривой, ее крошечные раздвоенные копытца были позолочены, равно как и изящный витой рог, что рос из узкой головы. Единорог стояла на вершине одного из малых камней, покусывая стелющийся лишайник. Глаза ее — когда она подняла взгляд и посмотрела в нашем направлении — были яркими, изумрудно-зелеными. На пару мгновений она стала частью нашей неподвижности. Затем сделала быстрое нервное движение передними ногами, взбив воздух и ударив три раза о камень. А затем расплылась туманом и, беззвучно, словно снежинка, исчезла в лесу по правую руку от нас.

Я поднялся и подошел к камню. Джерард шел следом. Во мху я увидел крошечные следы копыт.

— Значит, мы на самом деле видели ее, — сказал Джерард.

Я кивнул.

— Мы видели что-то. Ты видел ее раньше?

— Нет. А ты?

Я покачал головой.

— Джулиэн уверял, что однажды видел ее, — сказал Джерард, — издали. Говорит, его гончие отказались взять след.

— Она была прекрасна. Такой длинный, шелковистый хвост, эти сияющие копыта…

— Да. Папа всегда говорил, что это доброе знамение.

— Мне так хотелось хоть одно для себя.

— Странное время для ее появления… Все эти годы…

Я опять кивнул.

— А есть какой-нибудь ритуал? Она — наш покровитель, и все… Есть что-нибудь такое, что нам следует сделать?

— Если и есть, то Папа никогда не говорил мне об этом, — сказал я. Слегка шлепнул по камню, на котором стояла единорог. — Если ты вестница какого-то поворота в нашей судьбе, если ты принесла нам какую-то меру милосердия… спасибо, единорог, — сказал я. — И даже если все это не так, спасибо за свет от того, что ты с нами в темные времена.

Затем мы напились воды из родника и уехали. Зловещий сверток мы пристроили на спину третьей лошади. Мы вели коней под уздцы, пока не удалились от того уголка, где все, кроме воды, вновь впало в неподвижность.

VI

Жизнь кипит неостановимо, люди вечно втаптывают надежду в грязь, а холодные сковородки над пламенем ада часто так далеки друг от друга, что и не допрыгнешь, — вот сумма моей жизненной мудрости на тот вечер, выпестованная в духе творческого беспокойства. На эти сентенции Рэндом ответил кивком и дружеской непристойностью.

Мы находились в библиотеке, и я сидел на краю большого письменного стола. Рэндом занимал кресло справа от меня. Джерард стоял в другом конце комнаты, инспектируя какое-то оружие, что висело на стене. Или, может, смотрел на выгравированного Рэйном единорога. Как бы то ни было, вместе с прочими он также игнорировал Джулиэна, который, уставившись на свои чешуйчатые сапоги, сутулился в легком кресле, прямо по центру, возле стендов: ноги вытянуты и скрещены в щиколотках, руки сплетены. Фиона — ростом порядка пяти футов двух дюймов, — зеленые ее глаза не отрываются от голубых глаз Флори; пока девочки говорят там, у камина, волосы Фи — чудная компенсация пустого очага — пламенеющие, как всегда, напоминают мне нечто, от чего только что оторвался художник, отложил инструменты, озабоченный вопросами, медленно всплывающими вслед за улыбкой. Точка у основания горла — там, где большой палец художника наметил ключицу, — всегда притягивала мой взгляд, как и положено метке мастера, особенно когда Фиона поднимала голову, насмешливо или властно, чтобы приветствовать нас — тех, кто выше… Тут она легко улыбнулась, несомненно почувствовав мой взгляд: удивительный дар проницательности, невероятность которого не раз приводила в замешательство. Отдельно в углу, с претензией на то, что изучает книгу, стояла Лльюилл — ко всем нам спиной, ее зеленые локоны колебались в паре дюймов над краем темного воротника. Было ли в ее отдалении предубеждение, осознание своей чужеродности или просто осторожность, — в этом я никогда не был уверен. Вероятно, всего понемногу. Подобных ей не было в Янтаре.

…И то, что мы составляли множество отдельных личностей, а не группу, семью, именно тогда, когда мне требовалась некая гиперличность, некий коллективный натиск воли, собственно, и был тот вывод, к которому привели мои наблюдения и признания Рэндома.

Я ощутил знакомое присутствие, услышал: «Привет, Корвин!» — и вот она, Дейрдре, пробивающаяся ко мне. Я потянулся, подал руку — ввел в библиотеку Дейрдре. Она сделала шаг вперед, как будто на первом такте некоего церемонного танца, и придвинулась ближе, лицом ко мне. На мгновение ее голову и плечи обрамило решетчатое окно, а стену по левую руку украсил богатый гобелен. Спланировано и спозировано, конечно. Но все равно эффектно. В левой руке Дейрдре держала мой Козырь. Она улыбалась. Все прочие взглянули на нас, лишь только она возникла, и, медленно повернувшись, она врезала по ним улыбкой — словно Мона Лиза с пулеметом.

— Корвин, — сказала она, быстро целуя меня и отодвигаясь. — Я боялась, что прибуду слишком рано.

— Нет, ну что ты, — отозвался я, поворачиваясь к Рэндому, который тут же поднялся, опередив меня на секунду.

— Могу ли я предложить тебе выпить, сестра? — спросил он, взяв ее за руку и кивая в сторону.

— Почему же нет. Благодарю.

И он отвел ее и налил немного вина, явно избегая или стараясь оттянуть обычное столкновение Дейрдре с Флори. По крайней мере, я предположил, что этот застарелый спарринг по-прежнему в расцвете. Так что, если для чего и важно было мне присутствие Дейрдре в тот миг, то как признак внутрисемейного равновесия — столь необходимого сейчас. Рэндом, когда захочет, тоже может быть полезен в данной ситуации.

Я пробарабанил по краю стола кончиками пальцев, потер ноющее плечо, расплел и вновь скрестил ноги, обдумал вопрос раскуривания сигареты…

И вдруг возник он. В своем дальнем углу Джерард развернулся влево, что-то произнес и выставил ладонь. Мгновением позже он пожимал левую и единственную руку Бенедикта — последнего из членов нашей группы.

Ладно. Тот факт, что Бенедикт решил прийти по Козырю Джерарда, а не по моему, отражал его чувства ко мне. Было ли в этом еще что-то, например, знак союза в противовес мне? По крайней мере, все могло быть задумано для того, чтобы заинтриговать меня. Мог ли Бенедикт подвигнуть Джерарда на нашу утреннюю гимнастику? Вполне.

В это мгновение Джулиэн поднялся на ноги, пересек комнату, выдал Бенедикту слово и рукопожатие. Эта активность привлекла внимание Лльюилл. Она обернулась, закрыла книгу и отложила ее. Затем, улыбнувшись, приблизилась и приветствовала Бенедикта, кивнула Джулиэну, что-то сказала Джерарду. Импровизированная конференция стала теплее, оживленнее. Ладненько-ладненько.

Четыре — три. И двое между…

Я ждал, разглядывая группу напротив. Присутствовали все, и я уже мог попросить внимания и изложить то, что у меня было на уме. Тем не менее…

Слишком заманчиво. Я знал, мы все в напряжении. Казалось, будто в этой комнате активизировалась вдруг пара магнитных полюсов. Было очень любопытно взглянуть, как упадут опилки.

Флори подарила мне быстрый взгляд. Я сомневался, что за ночь она изменила свое решение… если, конечно, не возникло ничего непредвиденного. Нет, я был уверен в следующем ходе.

И я не был не прав. Краем уха я услышал, как Флори упоминает о жажде и бокале вина. Она чуть повернулась и сделала шаг в моем направлении, словно ожидая, что Фиона последует за ней. Когда этого не случилось, на мгновение Флори замешкалась, вдруг став центром внимания всей компании, осознала это, приняла быстрое решение, улыбнулась и двинулась ко мне.

— Корвин, — сказала она, — я не отказалась бы от бокала вина.

Не поворачивая головы и не отрывая взгляда от расклада перед собой, я сказал через плечо:

— Рэндом, налей Флори вина, ладно?

— Ну конечно, — отозвался он, и я услышал, как вино льется в бокал.

Флори кивнула, не улыбнувшись, и прошла ко мне за спину по правую руку.

Четыре — четыре: дражайшая Фиона осталась ярко пылать посреди комнаты. Абсолютное самообладание и наслаждение этим фактом: она тут же повернулась к овальному зеркалу с темной, изысканно резной рамой в проеме меж ближайшими ярусами полок. Фиона принялась поправлять выбившуюся прядь волос у левого виска.

Ее движение вызвало вспышку зеленого и серебряного на красно-золотой геометрии ковра — у левой ее ступни.

У меня возникло одновременное желание улыбнуться и выругаться. Эта отъявленная сука вновь играла с нами в игры. Но, как всегда, замечательные… Ничего не изменилось. Не выругавшись, не улыбнувшись, я сделал движение вперед, именно в то мгновение, которое она и рассчитала.

Но Джулиэн приблизился тоже и чуть быстрее, чем я. Он был ближе и опередил меня на долю мгновения.

Джулиэн поднял упавший браслет и легонько покачал на пальце.

— Сестра, твой браслет, — сказал он приятным голосом. — Кажется, он сорвался с твоего запястья, глупая вещица. Вот… позволь мне.

Фиона протянула руку, подарив ему одну из улыбок с приспущенными ресницами, пока он застегивал цепочку изумрудов. Завершив процедуру, он обхватил ее запястье и взялся разворачиваться к своему углу, откуда — пока вершилась операция — бросали косые взгляды остальные.

— Мне кажется, тебя весьма развлечет шутка, что витает в нашем углу, — начал он.

Ее улыбка стала еще более очаровательной, как только она высвободила руку.

— Спасибо, Джулиэн, — отозвалась Фиона. — Я уверена, что буду просто хохотать, как только услышу ее. Ну а потом, как обычно, испугаюсь.

Она повернулась и взяла меня за руку.

— Здесь есть магнит попритягательней, — сказала Фиона, — бокал вина, например.

Так что я увел ее с собой и заметил, как она оживилась. Пять — четыре.

Джулиэн, который никогда не любил выказывать сильных эмоций, парой мгновений позже допер до достойного решения и пошел следом за нами. Он налил себе бокал, отхлебнул из него, поизучал меня секунд десять-пятнадцать, потом сказал:

— По-моему, собрались все. Когда ты планируешь развивать идею, терзающую твой разум?

— Не вижу повода к проволочке, — сказал я, — тем более сейчас, когда каждый сделал свой ход.

Затем я громко сказал и в сторону противоположного угла:

— Время настало. Устраивайтесь поудобнее.

Всех размело по комнате. Подтащили кресла, уселись. Налили еще вина. Минутой позже мы приступили к слушанию.

— Спасибо, — сказал я, когда сошли на нет последние шарканья. — У меня есть пара вещей, которые мне хотелось бы изложить, а некоторые из них изложить даже должно. Держим курс на то, что происходило чуть ранее, и попробуем вникнуть во все прямо сейчас. Рэндом, расскажи то, что рассказывал вчера.

— Ладно.

Я отошел, чтобы сесть в кресло возле стола, а Рэндом шагнул вперед и присел на край. Я откинулся на спинку кресла и вновь прослушал историю переговоров Рэндома с Брэндом и попыток спасти последнего. Это была сжатая версия, лишенная рассуждений, которые стараниями Рэндома еще не успели выветриться из моих мозгов. И несмотря на лакуны, возникла молчаливая уверенность в том, что слова запали в души и мысли слушателей. Я знал это. Это было одной из главных причин, почему я хотел, чтобы Рэндом говорил первым. Выйди я просто с попыткой изложить суть своих подозрений, почти наверняка все отметили бы, что я озабочен извечной тактикой по отвлечению внимания от своей персоны — действие, за которым тут же следуют резкие, фиксирующие металлические щелчки в мозгах, наглухо захлопывающихся от моих доводов. А так, что бы ни сказал Рэндом о моих намерениях, они его выслушают, заинтересовавшись хоть на миг. Они будут играть с идеями, пытаясь перво-наперво угадать цель созванного мною сборища. Что подарит время, которое позволит выступлениям пустить корни в последующих подтверждениях. И им будет интересно, не предъявим ли мы улик. Меня и самого это интересовало.

Выжидая и мучаясь интересом, я наблюдал за остальными: бесплодное, но все же неизбежное упражнение. Простое любопытство — и даже в большей степени, чем простое подозрение, — требовало, чтобы я выискивал в мимике реакцию, ход мыслей, знаки — на лицах, которые знал лучше, чем любые другие, достаточно хорошо, чтобы трезво смотреть на вещи. И конечно, ничего мне лица не поведали. И правда, наверное, то, что, когда видишь человека в первый раз, лишь смотришь на него, а затем, как только видишь его вновь, вспыхивает мгновенный фрагмент ментальной стенографии. Мои мозги достаточно ленивы и не желают мучиться вероятностным анализом, используя абстрактные силы и предположения истинности, если возможно избежать лишних усилий. На этот раз я принудил себя всматриваться, но ничто не помогало. Джулиэн воздвиг свою чуть скучающую, чуть забавляющуюся маску. Джерард выглядел переменно удивленным, обозленным и тоскливым. Бенедикт просто смотрел сумрачно и задумчиво. Лльюилл казалась такой же печальной и непостижимой, как всегда. Дейрдре выглядела озабоченной, Флори — покорной, а Фиона изучала всех подряд, в том числе и меня, проводя собственный анализ проявлений высших психических функций.

Единственное, что я смог бы сказать чуть погодя, так это то, что Рэндом произвел впечатление. Хотя никто не подал виду, я чувствовал, как растворяется скука, остывают старые подозрения, вспыхивают новые. Среди моей родни пробуждался интерес. Почти изумление. У всех вдруг появились вопросы. Сначала несколько, затем — огненный шквал.

— Подождите, — в конце концов оборвал я. — Дайте ему закончить. Полностью. Нечто ответит само за себя. Остальное получите потом.

Кивки и ворчание, и Рэндом продолжил. Так он дотянул до нашей потасовки со зверолюдьми в доме у Флори, заметив, что они были той же породы, как и тот парень, что прирезал Кэйна. Флори подтвердила это.

Затем, когда посыпались вопросы, я внимательно наблюдал за народом. Пока они разбирались с историей Рэндома, все шло на пользу. Но я хотел отсечь все размышления о возможности того, что за всем этим стоит один из нас. Как только это всплывет, тут же потечет разговор обо мне и запахнет жареным. Последуют гадкие слова и выходки, которых мне вовсе не хочется. Лучше сначала поднабрать доказательств, избежав неизбежных взаимных обвинений, тут же загнать преступника в угол — если такое возможно — и как следует укрепить свою позицию.

Так что я ждал и наблюдал. А когда почувствовал, что стрелка судьбы достигла рокового деления, то остановил часы.

— Ни этих обсуждений, ни размышлений не потребовалось бы, — сказал я, — если б у нас были факты. И, может, есть способ их достать… прямо сейчас. Вот почему вы приглашены сюда.

Сработало. Они были мои. Внимательные. Готовые. Может быть, даже на все.

— Я предлагаю добраться до Брэнда и вернуть его домой, — сказал я. — Сейчас.

— Как? — спросил Бенедикт.

— Козыри.

— Уже пытались, — сказал Джулиэн. — Так не достать. Не отвечает.

— Я говорил не об обычном вызове, — сказал я. — Я просил всех принести с собой полные наборы Козырей. Надеюсь, они у вас?

Кивки.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда давайте откроем Козырь Брэнда. Я предлагаю, чтобы мы все вдевятером[17] попытались одновременно установить с ним контакт.

— Интересная мысль, — сказал Бенедикт.

— Да, — согласился Джулиэн, выложив свою колоду и риффлуя[18] ее. — По крайней мере, стоит попробовать. Это может придать дополнительную мощь. Но вообще-то я не уверен.

Я отметил Козырь Брэнда. Подождал, пока остальные найдут его. Затем:

— Давайте скоординируемся, — сказал я. — Все готовы?

Прозвучало восемь подтверждений.

— Тогда — на старт. Внимание. Марш.

Я всмотрелся в карту. Брэнд был похож на меня, только стройнее и ниже ростом. Волосы как у Фионы. Одет в зеленый костюм для верховой езды. Он сидел на белом коне. Как давно? Как давно это было? Меня разбирало любопытство. Что-то от мечтателя, что-то от мистика, что-то от поэта, Брэнд всегда был либо разочарован, либо восторжен, циничен или абсолютно доверчив. Казалось, чувства его никогда не знали равновесия. Маниакально-депрессивный — слишком примитивный термин для его сложного характера, и все же он мог помочь понять его исчезновение, со множеством оговорок, очерчивающих его возможную цель. И справедливости ради должен признать, что бывали случаи, когда я находил Брэнда настолько очаровательным, тактичным и верным, что ценил его выше остальной родни. Но тем не менее в другой раз он мог быть так резок, саркастичен и откровенно жесток, что я старался избегать его компании из опасения, что изувечу брата. Как итог — последний раз, когда я видел его, был из второго разряда и случился чуть раньше, чем мы сцепились с Эриком и меня вышвырнули из Янтаря.

…Таковы были мои мысли и чувства, когда я рассматривал Козырь Брэнда, потянувшись к нему разумом, волей, отыскав в душе уголок для него.

А вокруг остальные перетасовывали свои воспоминания.

Карта медленно окуталась сонным маревом и обрела глубину. Затем последовало знакомое затуманивание, ощущение полета, которое возвещает контакт с абонентом. Козырь под пальцами похолодел, а затем все поплыло и вдруг сфокусировалось, достигнув внезапной истинности видения, устойчивой, драматичной, полной.

Кажется, Брэнд находился в камере. За ним громоздилась каменная стена. Солома на полу. Он был в ручных кандалах, а цепь была пропущена через огромное кольцо, вмурованное в стену; цепь была длинной, обеспечивая достаточную свободу движения, и в этот миг Брэнд пользовался этим, лежа в углу навзничь на куче тряпья и соломы. Его волосы и борода были довольно длинны, лицо исхудало более, чем я когда-либо видел. Одежды — изношены и грязны. Кажется, Брэнд спал. Память вернула меня к собственному заключению — вони, холоду, жалкому прозябанию, подавленности, одиночеству, безумию, что приходили и уходили. По крайней мере, у него были глаза — вот они блеснули сквозь ресницы, и я поймал их взгляд, когда многие из наших произнесли его имя; они были зелеными, с пустым, отсутствующим выражением.

Накачан наркотиками? Или решил, что у него галлюцинация?

Внезапно дух его воспрял. Брэнд приподнялся. Протянул руку.

— Братья! — прошептал он. — Сестры…

— Я иду! — раздался крик, потрясший комнату.

Джерард прыжком вскочил, отпихнув кресло ногой. Метнулся по комнате и схватил с крюка на стене огромный боевой топор. Повесил его на запястье, держа Козырь в той же руке. На мгновение Джерард замер, изучая карту. Затем вытянул свободную руку и вдруг оказался там, сжимая руку Брэнда, который выбрал именно этот момент, чтобы отвалить обратно в обморок. Изображение колыхнулось. Контакт был прерван.

Выругавшись, я порылся в колоде на предмет Козыря Джерарда. Несколько человек, кажется, делали то же самое. Выдернув Козырь, я рывком попытался восстановить контакт. Медленно, растекающе, поворот — связь восстановилась. Есть!

Джерард, туго натянув цепь, уложил ее вдоль камня стены и атаковал топором. Но цепь была мощна и долго сопротивлялась его мощным ударам. В конце концов несколько звеньев были расплющены и покрылись рубцами, но к тому времени он трудился над ними уже почти две минуты, и звонкие, секущие звуки, естественно, всполошили тюремщиков.

Слева раздался шум — грохот, отодвигание засовов, скрип петель. Хотя поле моего восприятия не было так широко, казалось явным, что дверь камеры открывается. Брэнд еще раз приподнялся. Джерард продолжал плющить цепь.

— Джерард! Дверь! — крикнул я.

— Знаю! — проревел он, обматывая цепь вокруг руки и дергая ее. Она не поддалась.

Тогда он отпустил цепь и взмахнул топором, как только один из рогаторуких воинов устремился к нему, вскинув клинок. Мечник упал, чтобы смениться другим. Вокруг Джерарда сомкнулись третий и четвертый. Остальные наступали им на пятки.

В тот же миг мелькнула тень, и в расклад ворвался Рэндом, правой рукой он сжал руку Брэнда, левой, как щит, придерживал перед собой кресло ножками вперед. Рэндом развернулся, ринулся на нападающих и, как таранящий баран, вбил кресло между ними. Те отпрянули. Рэндом поднял кресло и махнул им. Один страж рухнул на пол мертвым, поваленный топором Джерарда. Второй откатился в сторону, схватившись за обрубок правой руки. Рэндом выудил кинжал и оставил его в ближайшем брюхе, тут же раскроил креслом череп еще двоим и отогнал последнего. Как в кошмаре — пока все это происходило, — мертвец поднялся над полом и медленно поплыл вверх, намокая и сочась кровью. Тот, которого пырнули кинжалом, рухнул на колени, схватившись за рукоять клинка.

А Джерард уже взялся за цепь обеими руками. Уперся одной ногой в стену и потянул. Плечи поднялись горой, огромные мускулы вздулись на спине. Цепь держалась. Десять секунд. Пятнадцать…

Затем со скрежетом и грохотом разорвалась. Джерард отшатнулся, вернул равновесие, откинув руку. Глянул назад, очевидно на Рэндома, который оказался вне моего поля зрения. Вроде бы удовлетворившись, Джерард отвернулся, наклонился и поднял Брэнда, который вновь лишился чувств. Держа его на руках, он развернулся и протянул одну руку из-под своей беспомощной ноши. Рэндом впрыгнул обратно в поле зрения рядом с ними, уже без кресла, и тоже сделал движение рукой в нашу сторону.

Мы разом потянулись к ним, и мгновение спустя все трое стояли среди нас, а мы столпились вокруг.

Вспыхнуло что-то вроде общей радости, лишь только мы ринулись, чтобы коснуться его, посмотреть на него — нашего брата, который пропадал все эти годы и только сейчас вырвался от таинственных, пленивших его тварей. И, наверное, нас гнала надежда, что можем окончательно избавиться от некоторых вопросов. Только выглядел он таким слабым, таким тощим, таким бледным…

— Назад! — гаркнул Джерард. — Я отнесу его на кушетку! Затем можете смотреть, вы все…

Мертвое молчание. Поскольку все попятились, а затем окаменели. Потому, что Брэнд был в крови, и кровь капала. Потому, что в его левом боку, со спины, торчал нож. И мгновением раньше его не было. Кто-то из нас только что опробовал почку Брэнда и — очень может быть — весьма успешно. Меня совсем не приободрил тот факт, что предположение Рэндома — Корвина о том, что Один Из Нас Стоит За Всем Этим, только что получило реальное подтверждение. У меня было мгновение, чтобы сконцентрировать все свои способности на попытке ментально сфотографировать расположение каждого. Затем чары раскололись. Джерард отнес Брэнда на кушетку, а мы разбрелись по углам, и все осознали не только то, что случилось, но и то, что это значит.

Джерард опустил Брэнда лицом вниз и надорвал его поношенную рубашку.

— Принесите мне чистой воды, чтобы обмыть его, — сказал он. — И полотенца. Принесите физраствор с глюкозой и что-нибудь вроде штатива. Принесите весь медицинский комплект.

Дейрдре и Флори двинулись к дверям.

— Мое жилище ближе прочих, — сказал Рэндом. — Там есть медкомплект. Но единственная капельница есть только в лаборатории на третьем этаже. Лучше я сам пойду и помогу.

Они удалились вместе.

Разносторонняя медицинская подготовка была у нас всех — полученная как здесь, так и за границей. Хотя то, что мы изучали в Тени, сильно искажалось в Янтаре. Например, большинство антибиотиков из теневых миров были здесь неэффективны. С другой стороны, наши личные иммунные процессы развивались по-иному, чем у других людей: так что заразиться нам гораздо труднее… а уж если заразились, то справляемся с болезнью куда скорее. К тому же, как известно, мы обладаем высокими способностями к регенерации.

Все это существует, как необходимость того, чтобы идеал был выше своих теней. И жители Янтаря, янтариты, — каковыми мы и были, — осознавшие эти факты с юного возраста, все мы приобрели медицинские навыки достаточно рано. По существу, вопреки фразе «исцели себя сам», наша медобразованность идет от явного недоверия любому, кто мог бы держать в руках наши жизни. Что частично объясняет, почему я не рванул оттирать Джерарда в сторону, чтобы самому ухаживать за Брэндом, хотя за пару прошлых поколений я прошел неплохую медицинскую школу на тени Земля. Вторая часть объяснений была в том, что Джерард никому не позволил оказаться возле Брэнда. Джулиэн и Фиона оба двинулись вперед, очевидно с той же самой мыслью в головах, и лишь наткнулись на левую руку Джерарда, подобную шлагбауму на железнодорожном переезде.

— Нет, — сказал Джерард. — Я знаю, что не делал этого, и это все, что я знаю. Второго шанса не будет ни у кого.

О любом из нас, получившем рану такого рода в здравом состоянии, я бы сказал так: если он справился с ней в первые полчаса, то он с ней справится. Но Брэнд… В такой форме… Заранее не предсказать.

Рэндом и компания вернулись с медикаментами и оборудованием, Джерард вымыл Брэнда, заштопал рану и перевязал. Подцепил капельницу, сломал кандалы молотком и зубилом, которые разыскал Рэндом, прикрыл Брэнда простыней и опять пощупал его пульс.

— Как он? — спросил я.

— Слаб, — сказал Джерард, приволок кресло и уселся возле кушетки. — Кто-нибудь, принесите мне клинок… и бокал вина. У меня нет ни того ни другого. И еще, если осталась какая-нибудь еда, так я хочу есть.

Лльюилл направилась к буфету, а Рэндом доставил клинок со стойки за дверью.

— Ты вознамерился встать здесь лагерем? — спросил Рэндом, передавая оружие.

— Вознамерился.

— А как по поводу того, чтобы перенести Брэнда в постель получше?

— Ему хорошо там, где он находится. Я сам решу, когда его можно будет перенести. Между прочим, разведите огонь. И потушите пару свечей.

Рэндом кивнул.

— Сделаю, — сказал он. Затем подобрал нож, который Джерард вытащил из Брэндова бока, — узкий стилет, с клинком дюймов в семь. Положил его на ладонь.

— Кто-нибудь узнаёт его? — спросил он.

— Не узнаю, — сказал Бенедикт.

— Не узнаю, — сказал Джулиэн.

— Нет, — сказал я.

Девочки замотали головами.

Рэндом изучил кинжал.

— Легко скрыть… в рукаве, в сапоге или за корсажем. Нужно нехилое хладнокровие, граничащее с наглостью, чтобы так использовать его…

— Отчаянье, — сказал я.

— И очень четко предугаданная толкучка. Почти вдохновение.

— Мог ли это сделать один из стражей? — спросил Джулиэн. — Там, в камере?

— Нет, — сказал Джерард. — Ни один из них не подошел достаточно близко.

— Смотрится отлично сбалансированным для броска, — сказала Дейрдре.

— Так и есть, — сказал Рэндом, покрутив кинжал в пальцах. — Только ни один из стражей ничего не метал и возможности не имел. Я уверен.

Вернулась Лльюилл, принесшая поднос с ломтями мяса и половиной каравая, бутылью вина и кубком. Я смел все с небольшого столика и подвинул его к креслу Джерарда. Поставив поднос, Лльюилл спросила:

— Но почему? Остаемся только мы. Почему одному из нас захотелось совершить это?

Я вздохнул.

— Как ты думаешь, чьим пленником он мог быть? — спросил я.

— Одного из нас?

— А если он располагал знаниями, которые кто-то желал придержать, и ради этого готов был на все? По той же причине его затолкали туда, где он был, и держали под замком.

Брови Лльюилл сошлись на переносице.

— Но в этом нет никакого смысла. Почему его было просто не убить?

— Вероятно, существовала некая причина, — сказал я. — Но лишь один человек сможет ответить на твой вопрос наверняка. Когда найдешь его — спроси.

— Или ее, — сказал Джулиэн. — Сестра, ты вся ну просто источаешь наивность.

Взгляд Лльюилл зацепился за взгляд Джулиэна — парочка айсбергов, отражающих равнодушную безграничность.

— Насколько я помню, — сказала она, — ты поднялся с места, когда возвращались ребята, свернул налево, обогнул стол и встал чуть правее Джерарда. Ты достаточно сильно наклонился вперед, и, по-моему, твои руки были внизу, вне поля зрения.

— А насколько помню я, — сказал Джулиэн, — ты сама была слева от Джерарда на расстоянии удара… и, наклонившись вперед…

— Мне пришлось бы делать это левой рукой… а я — правша.

— Наверное, тем, что жизнь еще при нем, Брэнд обязан этому факту.

— Кажется, тебя страшно заботит, Джулиэн, найти еще кого-нибудь, кто мог бы это сделать.

— Хорошо, — сказал я. — Хорошо! Вы знаете, но это полная чушь. Лишь один из нас совершил это, и перепалка — не тот способ, которым можно выкурить его.

— Или ее, — добавил Джулиэн.

Джерард встал, надвинулся и свирепо глянул на нас.

— Я бы хотел, чтобы вы не беспокоили моего пациента, — сказал он. — И, Рэндом, ты сказал, что собираешься присмотреть за камином.

— Так точно, — сказал Рэндом и пошел присматривать.

— Давайте перейдем в гостиную — вниз по лестнице от главного зала, — сказал я. — Джерард, я поставлю стражу здесь за дверью.

— Нет, — сказал Джерард. — Я предпочел бы, чтобы желающий рискнуть явился сюда. Утром я вручу тебе его голову.

Я кивнул.

— Ладно, кричи, если что… или вызови любого по Козырю. Утром мы порадуем тебя тем, что узнаем.

Джерард уселся, хрюкнул и взялся за еду. Рэндом развел огонь и погасил несколько светильников. Одеяло Брэнда поднималось и опадало, медленно, но ритмично. Мы тихой змейкой вышли из комнаты и направились к лестнице, оставив их одних с ярким пламенем и потрескиванием, трубками и флаконами.

VII

Иногда дрожа, всегда в испуге, много раз пробуждался я ото сна, где гнил в своей старой камере, вновь слепой, в темницах под Янтарем. Нет, мне не было неведомо заключение. Много раз я был заточен. Разные были сроки. Но одиночество плюс слепота с мизерной надеждой на выздоровление породили слишком большой кредит на бесчувственном кассовом счетчике в универсальном магазине моего разума. Вместе с ощущением вечной замкнутости, все это оставило много иных недобрых зарубок. Бодрствуя, я храню эти воспоминания подальше, под надежным замком ego, но иногда ночью они освобождаются, танцуют в проходах меж рядами и резвятся вокруг под знакомый счет: раз-два-три. Видение Брэнда там, в его камере, вновь свело воспоминания вместе, вызвало несезонные холода в наших семейных делах; и этот завершающий удар послужил тому, чтобы установить более-менее постоянное сопротивление моим воспоминаниям. Теперь под старинными щитами, развешанными по стенам, среди моей родни в гостиной я не мог избежать мысли, что один, а может, и большее число из моих родственничков поступили с Брэндом так же, как Эрик обошелся со мной. Сама по себе эта возможность вряд ли стала потрясающим открытием, но пребывание в одной комнате с преступником, без малейшего понятия относительно его личности, было более чем будоражащим. Единственным для меня утешением было то, что каждый из нас, соответственно намерениям, тоже должен волноваться. В том числе и виновник всего, теорема существования которого была явно доказана. И я понял, что все время во мне жила одна надежда: во всем можно обвинить постороннего. Но теперь… С одной стороны, я чувствовал себя еще более ограниченным в том, что мог сказать. С другой стороны, сейчас вроде как самое подходящее время, чтобы выжать информацию из кого-либо в невменяемом состоянии. Желание сотрудничать, чтобы разобраться с угрозой семье, с угрозой Янтарю, могло оказаться полезным. И даже виновный будет вести себя так же, как любой из нас. Кто знает, вдруг он поскользнется на очередной попытке?..

— Ну, нет ли каких-нибудь других забавных экспериментиков, которые тебя тянет провести? — спросил меня Джулиэн, сцепив ладони на затылке и развалившись в моем любимом кресле.

— Не сейчас, — сказал я.

— Жаль, — отозвался он. — Я надеялся, ты предложишь нам тем же манером поискать Папу. Тогда, если повезет, мы найдем, а кто-нибудь уберет его с дороги уверенно и спокойно. Помимо всего, мы вместе можем сыграть в русскую рулетку[19] — тем милым новым оружием, которое ты принес: победивший наследует все.[20]

— Твои слова звучат зловеще, — сказал я.

— Не так уж и зловеще. Я обдумал каждое из них, — ответил Джулиэн. — Мы провели так много времени, обманывая друг друга, и я решил, что было б забавно сообщить, что я чувствую на самом деле. Просто посмотреть, заметит ли кто-нибудь.

— Теперь знаешь, что заметили. Еще мы заметили, что ты сегодняшний не лучше, чем ты прежний.

— Который бы ни был тебе предпочтительней, их обоих интересует, есть ли у тебя еще какая-нибудь идея и что ты намерен делать дальше.

— Есть, — сказал я. — Сейчас я намерен получить ответы на пару вопросов, по поводу всего, что докучает нам. Мы прекрасно могли бы начать с Брэнда и его неприятностей.

Повернувшись к Бенедикту, который сидел, уставившись в огонь, я сказал:

— Бенедикт, тогда, в Авалоне, ты сказал, что Брэнд был одним из тех, кто искал меня после исчезновения.

— Это верно, — ответил Бенедикт.

— Мы все ходили искать, — сказал Джулиэн.

— Не сразу, — отозвался я. — Изначально это были Брэнд, Джерард и ты, Бенедикт. Так ты мне сказал?

— Да, — сказал он. — Хотя позже присоединились остальные. Это я тоже говорил.

Я кивнул.

— Брэнд тогда отмечал что-нибудь необычное? — спросил я.

— Необычное? Какого рода? — спросил Бенедикт.

— Не знаю. Я ищу какую-нибудь связь между тем, что случилось с ним, и тем, что случилось со мной.

— Тогда ты ищешь не там, — сказал Бенедикт. — Брэнд вернулся и доложил, что не преуспел. И после этого веками болтался где только заблагорассудится, и никто ему не докучал.

— Это у меня отмечено, — сказал я. — Хотя из того, что рассказывал Рэндом, я понял, что последнее исчезновение Брэнда случилось где-то за месяц до моего выздоровления и возвращения. Что, по моим впечатлениям, — необычно. Если он не доложил ни о чем особенном после возвращения из поисков, не делал ли он этого до исчезновения? Или между? Кто-нибудь? Что-нибудь? Скажите, если у вас есть хоть что-то!

Последовали всеобщие оглядки по сторонам. Хоть взгляды и казались больше любопытными, нежели подозрительными или нервными.

Затем, наконец:

— Ну, — сказала Лльюилл. — Не знаю. Я хотела сказать, не знаю, существенно ли это.

Все взгляды остановились на ней. Рассказывая, она принялась медленно сплетать и заплетать концы шнура-пояса.

— Это было как раз после возвращения и до исчезновения и, может быть, не имеет прямого отношения, — продолжила она. — Просто нечто произвело на меня впечатление своей необычностью. Давным-давно Брэнд приходил в Ратн-Я…

— Насколько давно? — спросил я.

Лльюилл нахмурилась.

— Пятьдесят, шестьдесят, семьдесят лет… Я не уверена.

Я попытался вызвать в памяти грубый коэффициент пересчета, который выработал за время длительного заключения. День в Янтаре, похоже, составляет чуть больше двух с половиной дней на тени Земля, где я провел свое изгнание. Я хотел хоть как-то связать события в Янтаре со своей временной шкалой: просто так, на случай, если вдруг подвернутся какие-нибудь необычные соотношения. Итак, для меня Брэнд отправился в Ратн-Я где-то веке в девятнадцатом.

— Какая бы ни была дата, — сказала Лльюилл, — он пришел и посетил меня. Остался на несколько недель.

Она взглянула на Рэндома.

— Он спрашивал о Мартине.

Рэндом прищурился и склонил голову набок.

— Он сказал, зачем? — спросил он.

— Не совсем, — сказала Лльюилл. — Он упомянул, что в своих странствиях встретил где-то Мартина и тот произвел на него такое впечатление, что ему хочется поговорить с ним еще раз. После его ухода я не сразу сообразила, что расспросы о Мартине были, вероятно, основной целью его визита. Вы же знаете, каким пронырой бывает Брэнд, вынюхивая то, что его вроде бы и не интересует. И лишь после того, как я переговорила со многими людьми, которых он посещал, я начала понимать, что да — его интересовал Мартин. Хоть так и не выяснила зачем.

— Это… самое странное, — сделал вывод Рэндом. — Так как наводит на размышления кое о чем, чему я никогда не придавал никакого значения. Как-то довольно долго он расспрашивал меня о сыне… и, очень может быть, почти в те же самые времена. Тем не менее он ни словом не обмолвился, что встречал его или имел какое-либо желание встретиться с ним. Все началось как добродушное подшучивание на тему о бастардах. Когда я обиделся, он принес извинения и задал много приятных мне вопросов о мальчике, и скорее из вежливости… ну, чтобы оставить меня с более приятными воспоминаниями о разговоре. Впрочем, как ты говоришь, он знал, как подступиться к людям. Почему раньше ты никогда не говорила об этом?

Лльюилл мило улыбнулась.

— С чего бы? — сказала она.

Рэндом медленно, без выражения, кивнул.

— Ну, и что ж ты ему рассказала? — спросил он. — Что он узнал? Что ты знаешь о Мартине, чего не знаю я?

Лльюилл покачала головой, улыбка ее увяла.

— Ничего… правда, ничего, — сказала она. — По моим сведениям, никто в Ратн-Я даже не слышал о Мартине после того, как он одолел Образ и исчез. Я не верю, что Брэнд ушел, зная больше, чем знал, когда появился.

— Странно… — сказал я. — А к кому-нибудь еще он подкатывал с этой темой?

— Я не помню, — сказал Джулиэн.

— И я, — сказал Бенедикт.

Остальные помотали головами.

— Тогда давайте отметим это и пока отставим, — сказал я. — Есть нечто еще, что мне надо бы разузнать. Джулиэн, я понимаю так, что вы с Джерардом предприняли попытку проследить черную дорогу и что Джерард был ранен. После этого, насколько я знаю, вы оба делаете привал у Бенедикта, пока Джерард восстанавливал силы. Мне хотелось бы подробнее узнать об экспедиции.

— Кажется, ты уже все знаешь, — отозвался Джулиэн. — Ты перечислил все, что произошло.

— Где ты об этом узнал, Корвин? — поинтересовался Бенедикт.

— В Авалоне, — сказал я.

— От кого?

— От Дары, — сказал я.

Бенедикт поднялся, подошел, встал возле меня, глядя сверху вниз.

— Ты по-прежнему настаиваешь на той абсурдной истории о девушке!

Я вздохнул.

— Мы сто раз ходим и ходим кругами, — сказал я. — Я рассказал тебе все, что знаю. Или ты принимаешь, или нет. Но о приходе Джерарда и Джулиэна мне рассказала она.

— Тогда явно есть кое-что, чего ты мне не сказал. Раньше ты никогда не упоминал эту часть легенды.

— Так это верно или нет? О Джулиэне и Джерарде.

— Это верно, — сказал он.

— Тогда пока забудь об источнике и продолжим о том, что произошло.

— Согласен, — сказал Бенедикт. — Я могу говорить чистосердечно, раз причин для секретов больше нет. Я имею в виду Эрика. Как и большинству остальных, мое местонахождение ему было неизвестно. Основным источником новостей из Янтаря был для меня Джерард. Эрика все больше и больше беспокоила черная дорога, и наконец он решил послать разведчика, чтобы проследить ее сквозь Тень до самого истока. Были выбраны Джулиэн и Джерард. Возле Авалона их атаковала очень мощная группа созданий Дороги. Джерард по Козырю вызвал меня на подмогу, и я пришел к ним на помощь. Враг был рассеян. В сражении Джерард заработал перелом ноги, а Джулиэн был слегка потрепан, и я привел их к себе домой. Тогда же я нарушил свое долгое молчание и связался с Эриком, чтобы рассказать ему, где разведчики и что с ними случилось. Он приказал им прервать путешествие и, как только поправятся, возвращаться в Янтарь. Они и оставались у меня, пока не поправились. Затем вернулись.

— И это все?

— И это все.

Но это не было все. Дара поведала мне кое-что еще. Она упоминала еще об одном посетителе. Я отчетливо помню это. В тот день, возле потока — крошечные радуги в дымке над водопадом да мельничное колесо, что вращается и вращается, навевая сны и перемалывая их, — в тот день мы фехтовали, беседовали и гуляли в Тени, продрались через первобытный лес, выйдя к панораме у могучего потока, где вращалось колесо, годное для мельницы богов, в тот день у нас был пикник, мы флиртовали и сплетничали, и Дара рассказала мне очень многое, где кое-что было несомненной ложью. Но она не солгала о путешествии Джулиэна и Джерарда, и я верил в ту возможность, что она сказала правду, когда говорила, что Брэнд навещал Бенедикта в Авалоне. «Частенько» — вот то слово, что она использовала.

Ну что ж, Бенедикт не сделал тайны из своего недоверия ко мне. Я воспринял это как вескую причину придерживать информацию о том, что он посчитал слишком тайным для меня. К черту — купившись на его историю, я не стал бы доверять себе вообще, если б оказался на его месте. Но только дурак стал бы в тот момент подлавливать на недоговоренности. Не стоит лишаться всех козырей сразу.

Вполне возможно, он планировал позже, в частной беседе, рассказать мне об обстоятельствах, обрамлявших визиты Брэнда. Могло ведь сказываться и нечто, чего он не желал обсуждать при всех, а особенно при возможном убийце Брэнда.

Или… Была, конечно, вероятность, что за всем этим стоит сам Бенедикт. Но мне даже думать не хотелось о последствиях. Послужив под Наполеоном, Ли и МакАртуром, я высоко ценил тактиков, равно как и стратегов. Бенедикт был и тем, и другим, и лучшим, кого я вообще знал. Недавняя потеря правой руки не умаляла его таланта и не ухудшала его личное боевое искусство. Не будь я так удачлив во время нашего недоразумения, он легко превратил бы меня в гребешковый салат. Нет, мне не хотелось, чтобы источником бед оказался Бенедикт, и я не собирался искать на ощупь то, о чем он считает нужным умолчать. Я надеялся только, что он просто припас секрет на потом.

Так что я удовлетворился Бенедиктовым «это все» и решил двигать дальше к другим вопросам.

— Флори, — сказал я, — когда я впервые посетил тебя после аварии, ты сказала нечто, чего я до сих пор не вполне понимаю. Довольно скоро у меня появилось вволю свободного времени, когда я смог пересмотреть многое, так вот в воспоминаниях я набрел на это и от нечего делать стал ломать голову. Я по-прежнему не понимаю. Не будешь ли ты любезна рассказать мне, что ты имела в виду, когда говорила, что тени содержат больше кошмаров, чем думают некоторые?

— Да что ты, я даже не помню, когда говорила такое, — сказала Флори. — Но что-то было, если произвело такое впечатление. Тебе известен эффект, о котором я упоминала: то, что Янтарь действует на примыкающие к нему тени как некий магнит, вытягивая из них всякие штуки; чем ближе подходишь к Янтарю, тем легче становится дорога, даже для тварей из теней. Мне кажется, раз существует постоянный обмен материальными предметами среди тесно соседствующих теней, эффект более действен, и к тому же практически односторонен, когда направлен на Янтарь. Мы всегда тщательно следили за проскальзывающими сюда тварями. Ну, а за несколько лет до твоего выздоровления мне показалось, что в окрестностях Янтаря таких тварей стало больше, чем обычно. Опасных, почти без исключения. Много было узнаваемых созданий из ближайших владений. Но твари стали приходить все чаще, и все более издалека. А со временем — и такие, о которых абсолютно ничего не было известно, где их сотворили. Не было причин для этой внезапной угрозы, хотя в поисках повреждений Тени, которые могли послужить причиной угрозы, мы зашли очень далеко. Другими словами, происходили в высшей степени невероятные прорывы Тени.

— И это началось, когда Папа еще был здесь?

— О да. Это началось за несколько лет до твоего выздоровления… как я и говорила.

— Понятно. Кто-нибудь обдумывал возможную связь между таким положением дел и Папиным уходом?

— Разумеется, — отозвался Бенедикт. — У меня осталось ощущение, что его уход связан с прорывом Тени. Он ушел на разведку или на поиски средств защиты.

— Но это догадка чистой воды, — сказал Джулиэн. — Ты знаешь, каким он был. Он не сообщал причин.

Бенедикт пожал плечами.

— Но есть приемлемое предположение, — сказал он. — Я понимаю так: он часто говорил о своей озабоченности — если хочешь — миграцией монстров.

Я вытащил карты из чехла, уже снова привыкнув все время таскать с собой колоду Козырей. Поднял Козырь Джерарда и всмотрелся в него. Остальные молчали, наблюдая за мной. Мгновением позже установился контакт.

Джерард сидел в кресле, положив клинок на колени. Он по-прежнему ел. Он проглотил кусок, когда почувствовал мое присутствие, и сказал:

— Да, Корвин! Чего ты хочешь?

— Как Брэнд?

— Спит, — сказал он. — Пульс чуть сильнее. Дыхание такое же… регулярное. Еще слишком рано…

— Знаю, — сказал я. — Я всего лишь хотел освежить кое-какие твои воспоминания: ближе к исходу, не возникало ли у тебя впечатления по сказанному или сделанному Папой, что его уход связан с появлением большого числа тварей из Тени, что проскальзывали в Янтарь?

— Ну, — сказал Джулиэн, — в этом и весь вопрос.

Джерард промокнул рот платком.

— Да, связь могла быть, — сказал он. — Он казался взволнованным, чем-то озабоченным. И он говорил о тварях. Но никогда не говорил прямо, что эта проблема была его основной головной болью… или что голова у него болит совсем о другом.

— О чем?

Джерард покачал головой.

— О чем угодно. Я… да… да, есть кое-что, что тебе явно следует знать, независимо от того, есть в этом ценность или нет. Некоторое время спустя после Папиного исчезновения я предпринял попытку выяснить одну вещь. Вот какую: действительно ли я — последний человек, кто видел его перед уходом. И я вполне уверился, что так оно и есть. Весь вечер я был здесь, во дворце, уже собирался возвращаться на флагман. Папа удалился часом раньше, а я оставался в караулке, играя в шашки с капитаном Тобеном. Поскольку на следующее утро мы отплывали, я решил взять с собой на корабль книгу. И я пришел сюда, в библиотеку. Папа сидел у стола, — Джерард мотнул головой. — Он просматривал какие-то старые книги и еще не переодевался. Он кивнул мне, когда я вошел, и я сказал ему, что просто пришел взять книгу. Он сказал: «Ты пришел куда надо», и продолжал читать. Пока я обыскивал полки, он сказал что-то типа «не могу уснуть». Я нашел книгу, пожелал ему доброй ночи, он сказал: «Доброго плавания», и я ушел, — Джерард вновь опустил взгляд. — Теперь я уверен, что той ночью на нем был надет Талисман Закона, и тогда я ясно видел красный камень на его груди, как сейчас вижу на твоей. Равно я убежден, что до того вечера он его не надевал. И долго потом я думал, что Папа взял его с собой, куда бы он ни ушел. В его апартаментах не осталось следов посещения. А Талисмана я больше не видел, пока вас с Блейсом не одолели в вашем набеге на Янтарь. И тогда его носил Эрик. Когда я расспросил его, тот заявил, что нашел Талисман в Папиных комнатах. Не имея доказательств иного, я вынужден был принять его версию. Но особо счастлив я не был. Твой вопрос… и я увидел, что ты носишь Талисман… вернул воспоминания. И я подумал, что лучше тебе знать об этом.

— Спасибо, — сказал я, и мне в голову пришел другой вопрос, но сейчас я решил его не задавать. Для пользы дела я замял эту тему, спросив:

— Как ты думаешь, ему нужны еще одеяла? Или что-нибудь еще?

Джерард поднял бокал, качнул им в мою сторону, затем отпил из него.

— Очень хорошо. Делай свое дело, — сказал я и провел ладонью над картой.

— Братец Брэнд, кажется, идет на поправку, — сказал я, — и Джерард не может припомнить, чтобы Папа говорил хоть что-нибудь о прямой связи меж разрывами Тени и своим уходом. Интересно, что вспомнит Брэнд, когда очнется?

— Если очнется, — сказал Джулиэн.

— Думаю, ему это удастся, — сказал я. — Ну а пока мы наловили кучу отменных оплеух. Наша жизнеспособность — одна из немногих вещей, которым можно доверять. Предположительно, он заговорит к утру.

— Что ты намерен сделать с виновным, — спросил Джулиэн, — если Брэнд назовет имя?

— Допросить, — сказал я.

— Тогда мне бы хотелось поучаствовать в этих расспросах. Меня начинают одолевать предчувствия, что на этот раз ты, Корвин, может быть, прав, и человек, который пырнул Брэнда, окажется ответственным за нашу бесконечную осаду, за исчезновение Папы, за убийство Кэйна. Мне хотелось бы насладиться расспросами, прежде чем перерезать ему глотку, а еще мне хотелось бы стать добровольцем и на эту последнюю часть церемонии.

— Мы это запомним, — сказал я.

— Тебя никто не исключал из числа претендентов, Корвин.

— Мне это известно.

— У меня есть кое-что сказать, — сказал Бенедикт, притушив ответную реплику Джулиэна. — Я нахожу, что обеспокоен как силой, так и явной целью противника. Я встречался с ними несколько раз, и они жаждали крови. Если на мгновение принять твою, Корвин, историю о девушке Даре, то ее последние слова, как мне кажется, суммируют их позицию: «Янтарь должен быть разрушен». Не завоеван, не покорен и не преподан урок. Разрушен. Джулиэн, ты случаем не намерен править здесь, так ведь?

Джулиэн улыбнулся.

— Разве что на будущий год, — сказал он. — Но не сегодня, спасибо.

— Чего я и добивался: я смог взглянуть на вас — или на каждого из нас — торгашествующих или привлекающих союзников, чтобы взять верх. Но не увидел вас, собирающих силу настолько мощную, что могла бы впоследствии нести гибель. Ни даже силу, что стремилась бы больше к разрушению, чем к завоеванию. Я не увидел, чтобы ты, я, Корвин, остальные пытались бы уничтожить Янтарь или хотели бы играть с мощью, способной сотворить такое. Вот почему мне не по душе слова Корвина, что за этим стоит один из нас.

Мне пришлось кивнуть. О слабости этого звена в цепи моих размышлений я не думал. Слишком много здесь неизвестного… Я мог бы развернуть веер альтернатив, как делал тогда Рэндом, но догадки не доказывали ничего.

— Может быть, — сказал Рэндом, — один из нас заключил сделку, но недооценил своих союзников. Может, виновник сейчас потеет над своей задачкой так же, как и все остальные. Может, он не в состоянии отвратить события, даже если хочет.

— Мы можем предоставить ему возможность, — сказала Фиона, — сдать нам своих союзников. Если можно убедить Джулиэна оставить глотку виновника в покое, а все остальные поддержат идею, он мог бы раскрыться… если догадка Рэндома верна. Он останется без права на трон, но, похоже, он и раньше не собирался занимать его. Он сохранил бы жизнь и мог бы на чуть-чуть избавить Янтарь от неприятностей. Кто-нибудь желает принять обязательства на таких условиях?

— Я, — сказал я. — Я оставлю ему жизнь, если он признается, понимая, что жизнь придется провести в изгнании.

— Согласен с этим, — сказал Бенедикт.

— Я тоже, — сказал Рэндом.

— При одном условии, — сказал Джулиэн. — Если он лично не отвечает за смерть Кэйна — я согласен. В противном случае — нет. И должны быть доказательства.

— Жизнь в изгнании, — сказала Дейрдре. — Хорошо. Я согласна.

— Я тоже, — сказала Флори.

— И я, — продолжила Альюилл.

— Джерард, вероятно, тоже согласится, — сказал я. — Но мне очень любопытно, совпадают ли чувства Брэнда с нашими. Очень может быть, что нет.

— Давайте проведаем Джерарда, — сказал Бенедикт. — Если Брэнд будет считать иначе и окажется единственным воздержавшимся, виновник будет знать, что ему следует избегать лишь одного врага… и на этот счет он может выработать собственные условия.

— Хорошо, — сказал я, давя пару дурных предчувствий, и снова связался с Джерардом, который тут же согласился на наши условия.

Итак, мы встали и поклялись Единорогом Янтаря — клятва Джулиэна имела дополнительный пункт — поклялись вынудить уйти в изгнание любого из членов нашей семьи, кто нарушит клятву. Если честно, я не думал, что это что-нибудь нам даст, но всегда приятно смотреть, как семья что-то делает вместе.

Кроме того, каждый сделал уточнение, что останется во дворце на ночь, по-видимому, для того, чтобы отметить, что никто не боится утренних слов Брэнда… и главное, чтобы подчеркнуть, что ни у кого нет желания убраться из города, — тема, которая не забудется, даже если в эту ночь Брэнд перейдет в разряд призраков. Поскольку вопросов у меня больше не было и никто не выскочил вперед, чтобы покаяться в злодеяниях, прощенных клятвой, я откинулся на спинку кресла и некоторое время слушал разговоры. Общая беседа рассыпалась на серии мелких разговоров и обменов мнениями, и одной из основных тем была попытка восстановить библиотечный расклад, кто где стоял и почему мог бы сделать это любой из нас, кроме выступающего. Я закурил; по теме разговора я не сказал ничего. Однако Дейрдре выдала интересную версию. А именно, что сам Джерард мог пырнуть Брэнда кинжалом, пока мы все толпились вокруг, и что его героические усилия подсказаны вовсе не желанием спасти шею Брэнда, а скорее достичь положения, когда он — Джерард — сможет придержать его язык… в таком случае Брэнд никак не переживет ночи. Остроумно, но я не поверил. И вообще не купился никто. По крайней мере, никто не вызвался пойти наверх и выставить Джерарда вон.

Чуть погодя Фиона продефилировала по комнате и присела возле меня.

— Ну, я опробовала единственное, что смогла придумать, — сказала она. — Надеюсь, из этого выйдет что-нибудь путное.

— Может, — сказал я.

— Я вижу, ты прибавил к своему гардеробу необычное украшение, — сказала она, поднимая Талисман Закона большим и указательным пальцем и изучая его.

Затем поднесла к глазам.

— Можешь подвигнуть его на всякие трюки? — спросила она.

— На некоторые.

— Значит, тебе известно, как настроить его. Он содержит в себе Образ, не так ли?

— Да. Прежде чем умереть, Эрик рассказал мне, как с ним обходиться.

— Понятно.

Фиона отпустила Талисман, выпрямилась в кресле, взглянув на языки пламени.

— Он предостерегал, чтобы ты не носил его подолгу? — спросила она.

— Нет, — сказал я.

— Интересно, был это умысел или обстоятельства?

— Ну, он был крепко занят, отправляясь в мир иной. Что очень ограничило нашу беседу.

— Знаю. Мне интересно, ненавидел он тебя за похищение надежд на корону или просто пребывал в неведении о некоторых основополагающих принципах.

— Что ты знаешь об этом?

— Подумай еще раз о смерти Эрика, Корвин. Когда это случилось, меня там не было, но на погребение я пришла пораньше. Я присутствовала, когда тело Эрика обмывали, брили, одевали… и я осмотрела его раны. Я не верю, что хоть одна из них была смертельной сама по себе. Были три раны в грудь, но только одна из них могла вести в область средостения…

— И одной достаточно, если…

— Подожди, — сказала Фиона. — Хоть и с трудом, но при помощи тонкого стеклянного стержня я на теле Эрика попыталась выяснить угол поражения. Я хотела сделать разрез, но не позволил Кэйн. И все-таки я не верю, что были повреждены сердце или артерии. Сейчас еще не поздно распорядиться об аутопсии[21], если тебе хочется, чтобы я довела проверку до конца. Я уверена, что его ранения и общий стресс способствовали смерти, но знаю, что довершила дело эта драгоценность.

— Почему ты так думаешь?

— Из-за того, что говорил Дваркин, когда я училась у него… и того, что я заметила впоследствии, вот почему. Дваркин отмечал, что необычные свойства объекта оттягивают жизненные силы владельца. Чем дольше его носишь, тем больше он забирает из тебя. После этого я обращала внимание и заметила, что Папа носит Талисман только изредка и никогда подолгу не держит при себе.

Мои мысли вернулись к Эрику, — в тот день, когда он лежал, умирая, на склонах Колвира, а битва бушевала вокруг. Я вспомнил свой первый взгляд на него, его бледное лицо, его мучительное дыхание, кровь на груди… И среди мокрых складок его одежд, словно сердце, пульсировал на цепи Талисман Закона. Ни раньше, ни позже я больше никогда не видел такого. Я вспомнил, что этот эффект становился все слабее, слабее. И когда Эрик умер и я сложил его руки на Талисмане, феномен прекратился.

— Что ты знаешь о его назначении? — спросил я Фиону.

Она покачала головой.

— Дваркин считал это государственной тайной. Я знаю очевидное — контроль над погодой, — а из Папиных замечаний я сделала вывод, что Талисман может быть связан с усилением восприятия или с повышением чувствительности. Дваркин упоминал это как пример проникновения Образа во все, что дает нам силу… даже Козыри содержат Образ, если приглядеться и смотреть достаточно долго… и он ссылался на него как на образчик закона сохранения: все наши особые силы имеют свою цену. Чем выше мощь, тем больше плата. Козыри — фокус небольшой, но и при их использовании срабатывает элемент усталости. Переход сквозь Тень, который суть претворение подобия Образа, что существует внутри нас, — еще больший расход. Пройти испытание Образом, физически — это огромная потеря энергии. Но камень, говорил Дваркин, представляет октаву повыше и будет стоить тому, кто его использует, экспоненциально больше.

Итак, если это правда, вот тебе еще одно двусмысленное проникновение в характер моего покойного и меньше всего любимого брата. Если ему было известно об этом феномене, но он надевал Талисман и носил его слишком долго, чего бы это ни стоило — ради защиты Янтаря, — то это превращало его в некое подобие героя. Но если взглянуть так, то передача камня без предупреждения о его свойствах становится смертоносной улыбкой последней мести. Но Эрик освободил меня от своего проклятия, он заявил так в желании потратить его должным образом на наших врагов на поле боя. Это, конечно, значило лишь то, что их он ненавидел чуть больше, чем меня, и распорядился оставшейся энергией на стратегическое благо Янтаря. Затем я подумал о неполноте записок Дваркина на тот момент, когда я вытащил их из тайника, указанного Эриком. Могло ли быть так, что Эрик заполучил их в целости и в качестве проклятия наследнику намеренно уничтожил часть, содержащую предупреждения? Такая мысль меня еще не осеняла, поскольку не было у него способа узнать, что я вернусь тогда, когда я вернулся, и так, как вернулся, что течение битвы будет таким, каким оно было, и что его наследником стану я. Столь же спокойно на моем месте мог оказаться один из его любимцев, что пришел бы к власти следом за ним, и в этом случае он бы точно не захотел, чтобы тот наследовал мину-ловушку. Нет. Не ясно, было ль Эрику и в самом деле неизвестно об этом свойстве Талисмана и он тоже получил неполные инструкции по пользованию, или кто-то добрался до бумаг раньше меня и изъял соответствующие материалы, чтобы повесить на меня смертельную угрозу. Это опять же могла быть рука настоящего врага.

— Можешь оценить фактор риска? — спросил я.

— Нет, — сказала Фиона. — Могу предложить лишь две подсказки, чего бы они ни стоили. Первое — я не помню, чтобы Папа когда-либо долго носил Талисман. Второе — я вычленила из многих его речей, начиная с истолкований эффекта, что «когда люди превращаются в статуи, то ты или не там, где надо, или в беде». Я крепко зациклилась на этом, и в итоге у меня появилось впечатление, что первый признак того, что носишь Талисман слишком долго, — искажается твое чувство времени. По-видимому, он начинает ускорять метаболизм… все… с глобальным результатом, что мир как будто бы замедляется вокруг тебя. Должно быть, это взимает с человека немалую пошлину. Вот и все, что я знаю о Талисмане, и признаюсь, что большая часть последнего — догадки. Сколько времени ты носишь его?

— Недолго, — сказал я, мысленно сверяя свой личный ритм и оглядываясь по сторонам, чтобы оценить, не замедлилось ли чего.

Конечно, я ни черта не сумел оценить, хотя находился, естественно, не в лучшей форме. Но приписывал это бурной активности Джерарда. И я не собирался отказываться от Талисмана лишь из-за того, что другой член семьи дал подобный совет, даже если это умница Фиона в одном из дружелюбных состояний духа. Своенравие, упрямство… Нет, независимость. Вот что. А также и чистой воды формальное недоверие. Все равно я нацепил Талисман несколько часов назад и лишь на вечер. Я подожду.

— Ну, просто ты взял за правило носить его, — говорила Фиона. — А я просто хотела предостеречь от продолжительного эксперимента над собой, пока не узнаешь о Талисмане побольше.

— Спасибо, Фи. Я скоро сниму его, и благодарю тебя за предупреждение. Кстати, а что стало с Дваркиным?

Она постучала себя по виску.

— В конце концов у бедолаги съехала крыша. Мне хочется думать, что Папа укрыл его в каком-нибудь тихом убежище в Тени.

— Я понял, что ты имеешь в виду, — сказал я. — Да, давай думать так. Бедняга.

Джулиэн поднялся на ноги, завершая беседу с Лльюилл. Он потянулся, кивнул ей и взялся разминать ноги, расхаживая по комнате.

— Корвин, насочинял ли ты для нас новых вопросов? — спросил он.

— Ни одного, который мне хотелось бы задать.

Джулиэн улыбнулся.

— Хочешь сказать нам что-нибудь еще?

— Не сейчас.

— Еще какие-нибудь эксперименты, показательные выступления, шарады?

— Нет.

— Хорошо. Тогда я пошел спать. Доброй ночи.

— Доброй.

Джулиэн поклонился Фионе, помахал Бенедикту и Рэндому, кивнул Флоре и Дейрдре, проходя мимо них к дверям. На пороге он задержался, обернулся и сказал:

— Теперь можете поговорить обо мне, — и вышел.

— Отлично, — сказала Фиона. — Давай. По-моему, это он.

— Почему?

— Я пробегусь по списку, субъективно, интуитивно и предубежденно, как и должно быть. По моему мнению, Бенедикт выше подозрений. Если бы он хотел трон, сейчас он уже владел бы им, путем прямого военного вмешательства. С океаном времен в своем распоряжении, он сумел бы организовать нападение, которое завершилось бы непременным успехом, даже при Папе. Он действительно так хорош, и все мы это знаем. С другой стороны, ты сделал слишком много грубых промахов, которые не сделал бы никогда, обладай ты полностью своими способностями. Вот почему я верю твоей истории, амнезии и всему прочему. Никто не стал бы ослеплять себя в стратегических целях. Джерард отлично держит курс на установку о собственной невиновности. Я почти уверена, что сейчас он наверху с Брэндом скорее по этой причине, чем из-за особого желания защитить Брэнда. В любом случае мы узнаем наверняка задолго до… или же получим новые подозрения. Рэндом был слишком на виду все последние годы, чтобы иметь возможность запустить всю махину событий. Так что он выбывает. О тех, кто более нежен: у Флори нет мозгов, у Дейрдре — кишка тонка, у Лльюилл — нет мотивов: раз она счастлива где-то там, но никогда здесь, а я, конечно, не повинна ни в чем, кроме злобы. Что оставляет нам только Джулиэна. Способен ли он? Да. Хочет ли он на трон? Конечно. Были ли у него время и возможности? Опять-таки, да. Он — искомый субъект.

— Убил бы он Кэйна? — спросил я. — Они были приятелями.

Фиона скривила губы.

— У Джулиэна нет друзей, — сказала она. — Его ледяная сущность оттаивает только при мыслях о самом себе. О, последние годы он казался к Кэйну ближе, чем к кому-либо. Но даже при этом… даже при этом Кэйн мог стать частью интриги. Притворяясь в дружбе достаточно долго, чтобы сделать ее достоверной, так чтобы его не заподозрили на этот раз. Я могу поверить, что Джулиэн способен на это, потому что не верю, что он способен на сильную эмоциональную привязанность.

Я покачал головой.

— Не знаю, — сказал я. — Его дружба с Кэйном блистала в мое отсутствие, поэтому обо всем я знаю из вторых рук. Все же, если Джулиэн искал дружбы, приближая кого-то к себе, я могу это понять. Они были до черта похожи. Я склонен думать, что дружба была настоящей, потому что не верю, что кто-то годами способен обманывать в дружбе другого. Если, конечно, второй — не идиот, каковым Кэйн вроде как не был. И… ну, ты говоришь, что доводы твои субъективны и полны предубеждений. Таковы же и мои. Просто ненавистна сама мысль, что кто-то — столь жалкий мерзавец, что таким вот образом использовал единственного друга. Вот почему мне кажется, что с твоим списком что-то не в порядке.

Фиона вздохнула.

— Для того, кто столько шатался повсюду, сколько бродил ты, Корвин, ты несешь явную чушь. Ты что, изменился за время долгой отлежки в том забавном уголке? Годы назад ты, как и я, увидел бы очевидное.

— Наверное, я изменился, раз эти вещи не кажутся мне больше очевидными. А не могла ли измениться ты, Фиона? Стать чуть циничнее, чем та малышка, которую я знал когда-то. Сказанное могло быть не очевидным для тебя, те же годы назад.

Она мягко улыбнулась.

— Никогда не говори женщине, что она изменилась, Корвин. Разве что к лучшему. Раньше ты об этом не забывал. Возможно ли, что ты — всего лишь одна из теней Корвина, посланная страдать и пугать всех ради него? А настоящий Корвин сидит где-то, потешаясь над нами?

— Я здесь, и я не смеюсь, — сказал я.

Фиона рассмеялась.

— Да, это так! — сказала она. — Я чуть не решила, что ты — не ты. Внимание, все! — крикнула она, вскакивая с места. — Я только что заметила, что этот Корвин не настоящий! Должно быть, это — одна из теней его! И тень призналась, что верит в дружбу, достоинство, благородство духа и все прочие штучки, что так и прут из популярных рыцарских романов! А я что-то знаю!

Остальные уставились на нее. Фиона опять рассмеялась, затем вдруг села.

Я услышал, как Флори пробормотала: «пьяна», и вернулась к беседе с Дейрдре. Рэндом сказал:

— Ну, тень так тень, внемлите ж теням, — и вернулся к дискуссии с Бенедиктом и Лльюилл.

— Видишь? — сказала Фиона.

— Что?

— Ты — иллюзия, — сказала она, хлопая меня по колену. — И я тоже, вот так. Сегодня плохой день, Корвин.

— Знаю. Я тоже чувствую себя дерьмово. Я думал, как хороша идея о спасении Брэнда. Не тут-то было: она сработала… И принесла ему до черта радостей.

— Не считая чуточки добродетели, что приобрел ты, — сказала Фиона. — Тебя не винят за то, что так получилось.

— Спасибо.

— Я уже верю, что и Джулиэна могла посетить славная идея, — сказала она. — Но не уверена, что мне придется по душе и дальше оставаться на ногах.

Я поднялся вместе с ней, проводил до двери.

— Со мной полный порядок, — сказала Фиона. — На самом деле.

— Точно?

Она коротко кивнула.

— Тогда увидимся утром.

— Надеюсь, что да, — сказала она. — Теперь можете говорить и обо мне.

Фиона подмигнула мне и вышла.

Я повернулся, увидел, что приближаются Бенедикт и Лльюилл.

— На боковую?

Бенедикт кивнул.

— Да, пора бы, — сказала Лльюилл и поцеловала меня в щеку.

— Это еще за что?

— За многое, — сказала она. — Доброй ночи.

— Доброй ночи.

Рэндом скрючился у очага, тыча кочергой в огонь. Дейрдре обернулась к нему и сказала:

— Не надо больше подкидывать дров только ради нас. Мы с Флори тоже уходим.

— О’кей, — Рэндом отложил кочергу и выпрямился. — Спите спокойно! — крикнул им вслед.

Дейрдре подарила мне сонную улыбку, Флори — нервную. Я добавил свои пожелания доброй ночи и проводил их взглядом.

— Узнал чего-нибудь нового и полезного? — спросил Рэндом.

Я пожал плечами.

— А ты?

— Мнения, догадки. Ни одного нового факта, — сказал он. — Мы пытались решить, кто мог быть следующим в списке.

— И?..

— Бенедикт думает, что это орлянка. Ты или он. Конечно, если только не ты стоишь за всеми интригами. Еще он полагает, что твоему приятелю Ганелону стоит смотреть себе под ноги.

— Ганелон… Да, это мысль… она должна была прийти мне в голову. По-моему, он прав и по поводу орлянки. Его чаша, может, даже и перевешивает, раз известно, что я настороже из-за попытки подставок.

— Я бы сказал, что теперь мы осведомлены: Бенедикт тоже настороже. Он ухитрился довести свое мнение до каждого. Думаю, что его пригласят на покушение.

Я хмыкнул.

— Что опять ставит монету на ребро. Полагаю, это все-таки орлянка.

— Он сказал точно так же. Естественно, он знал, что я все перескажу тебе.

— Естественно, я хотел бы, чтобы он вновь начал со мной разговаривать. Ну… с этим я сейчас вряд ли что могу сделать, — сказал я. — К черту все. Я пошел в кровать.

Рэндом кивнул.

— Сначала загляни под нее.

Мы вышли из комнаты, направляясь к выходу из зала.

— Корвин, мне так хотелось бы, чтоб явилось тебе знамение: принести вместе с винтовками немножко кофе, — сказал он. — Хоть чашечку.

— Она не собьет тебе сон?

— Нет. Мне нравится пара чашек под вечер.

— А мне не хватает с утра. Надо бы нам ввезти кофе, когда утрясется вся шумиха.

— Слабое утешение, но идея хороша. И все-таки, что это нашло на Фи?

— Она думает, что Джулиэн — тот, кто нам нужен.

— Может, и права.

— А что с Кэйном?

— Предположим, что персонаж был не в единственном числе, — сказал Рэндом, пока мы преодолевали лестницу. — Скажем, их было двое, например, Джулиэн и Кэйн. В конце концов они сцепились, Кэйн проиграл, Джулиэн его ликвидировал и воспользовался смертью, чтобы основательно ослабить твою позицию. Бывшие друзья становятся злейшими врагами.

— Все без толку, — сказал я. — У меня кружится голова, когда я начинаю сортировать возможности. Нам или придется ждать, чтоб случилось что-то еще, или сделать так, чтобы что-то еще случилось. Вероятнее — последнее. Но не сегодня ночью…

— Эй! Подожди! Я не успеваю!

— Прости.

Я приостановился на площадке.

— Не знаю, что на меня накатило. Что-то вроде финишного спурта.

— Нервная энергия, — сказал Рэндом, снова шагая вровень со мной. Мы продолжили подъем, и я сделал попытку подогнать свой шаг под его, сражаясь с желанием поторопиться.

— Ну, спи спокойно, — сказал он в конце концов.

— Доброй ночи, Рэндом.

Он продолжил подъем по лестнице, а я направился по коридору к своим апартаментам. Меня трясло от перевозбуждения, должно быть, поэтому я и уронил ключ.

Я вытянул руку и выхватил его из воздуха раньше, чем он улетел слишком далеко. Одновременно меня осенило, что движение ключа было явно медленнее, чем следовало. Я вставил ключ в замок и повернул.

В комнате было темно, но я решил не зажигать ни свечи, ни лампы. Ко тьме я привык давным-давно. Я запер дверь и задвинул засов. После полумрака коридора глаза почти настроились на мрак. Я развернулся. Из-за занавесей сочился звездный свет. Я прошел через комнату, расстегивая воротник.

Он ждал меня в спальне, слева от входа. Он находился в превосходной позиции и даже не подумал отступить в сторону. Я шел прямо на него. У него была идеальная стойка, кинжал он держал наготове, у него было преимущество полной неожиданности. По всем правилам, мне следовало умереть… не в кровати, но прямо здесь, рядом с ней.

Шагнув за порог, я уловил эхо движения, осознал присутствие и его цель.

Я понял, что слишком поздно уходить от удара, даже когда поднял руку, чтобы заблокировать его. Но еще до поражения клинком меня поразила одна странность: мой убийца двигался слишком медленно. Быстро, со всем напряжением после ожидания — вот как тому следовало быть. Я бы так и не узнал, что случилось, до завершения действа. У меня не должно было быть времени слегка развернуться и взмахнуть рукой настолько, насколько взмахнул я. Все затянуло красноватой дымкой, и я почувствовал, как мое предплечье ударилось о сильно выброшенную вперед руку почти в то же мгновение, когда сталь вошла в мой живот. Внутри красного поля вспыхнул легкий след космической версии Образа, сквозь который я прошел днем. Я согнулся пополам и упал, неспособный думать, но пока оставалась крошка сознания — Образ накатил, стал яснее, ближе, структурнее. Я хотел бежать, но лошадь моего тела споткнулась. Меня отшвырнуло.

VIII

В жизни каждого должно быть пролито немного крови. К несчастью, снова настала моя очередь, и ощущение было такое, что крови пролилось больше, чем немного. Я лежал, скорчившись, на правом боку, прижимая обе руки к животу. Я был мокр, и что-то то и дело сочилось по складкам живота. Спереди, слева, чуть ниже пояса я ощущал себя небрежно вскрытым конвертом. Это ощущение возникло в числе первых, как только вернулось сознание. А первой мыслью: «И чего же он ждет?» Очевидно, coup de grace[22] отменяется. Почему?

Я открыл глаза. Сколько бы ни минуло лет со времен заточения, у моих глаз всегда оставалось преимущество — привычка к темноте. Я повернул голову. Никого больше в комнате я не увидел. Но произошло нечто необычное, и я не мог сразу понять что. Я закрыл глаза и позволил голове упасть обратно на матрас.

Что-то было не так и в то же время абсолютно реально.

Матрас… Да, я лежал на кровати. Я засомневался в своей способности оказаться там без посторонней помощи. Но было бы абсурдно резать меня, а потом укладывать в кровать.

Кровать… Это была моя кровать, и все же она не была ею.

Я зажмурился. Скрипнул зубами. Я ничего не сознавал. Я знал, что на грани шока: когда кровь рекой разливается по кишкам и течет наружу, с головой вряд ли все будет в порядке. Я попытался заставить себя мыслить ясно. Это было непросто.

Моя кровать. Проснувшись, всегда пытаешься осознать, в своей ли ты кровати. Так и я, но…

Я подавил отчаянный позыв чихнуть, потому что чуял, что меня просто разорвет пополам. Я втянул воздух через ноздри и с короткими всхлипами продышался ртом. Вкус, запах и ощущение пыли вокруг.

Носовой шторм улегся, и я открыл глаза. Теперь мне стало понятно, где я. Я не понимал, зачем и как, но я снова явился туда, где никак не ожидал увидеть себя снова.

Я приподнялся, опершись на правую руку.

Моя спальня в моем доме. Старом доме. Уголок, что был моим, когда я был Карлом Кори. Я вернулся в Тень, в мир, отягощенный пылью. Постель не убиралась с тех пор, как я спал на ней в последний раз, больше полудесятка лет назад. Я хорошо знал состояние дома, поскольку заглядывал в него всего лишь неделю назад.

Я рискнул стащить себя с матраса, ухитрился перевалить ноги вниз через край кровати. Затем я снова скрючился и сел. Было скверно.

Чувство временной безопасности разбивала мысль, что требуется мне сейчас нечто большее, чем просто безопасность. Мне нужна была помощь, и я не в состоянии был помочь себе сам. Я даже не знал, сколько еще смогу продержаться в сознании. Так что придется мне спускаться и проваливать отсюда. Телефон мертв, ближайший дом — не слишком близко. По меньшей мере, мне придется сойти к дороге. Я мрачно отметил, что одна из причин, по которой я поселился здесь, — то, что движение на дороге не относилось к разряду оживленных. Тогда я наслаждался одиночеством — по крайней мере какое-то время.

Правой рукой я подтянул к себе ближайшую подушку и вытряхнул из наволочки. Вывернул наволочку наизнанку, попытался сложить, бросил это дело, сбил пыжом, сунул под рубашку и прижал к ране. Потом посидел спокойно, просто укладывая тряпку поудачнее. На это ушли почти все силы, и я обнаружил, что при глубоком вдохе мне больно.

Однако чуть погодя я подтащил вторую подушку, положил к себе на колени и дал ей выскользнуть из наволочки. Я хотел помахать наволочкой проезжающим водителям, раз уж одежда у меня, как обычно, была темной. Но не успел я засунуть наволочку за пояс, как был сбит с толку поведением подушки. Она никак не могла достичь пола. Подушку ничто не поддерживало, и она двигалась. Но двигалась она очень медленно, опускаясь с сонной неторопливостью.

Я подумал о падении ключа, который уронил перед дверью комнаты. Я подумал о нечаянном ускорении при подъеме по лестнице с Рэндомом. Я подумал о словах Фионы по поводу Талисмана Закона, что по-прежнему висел на моей шее, пульсируя в такт толчкам крови. Это он мог спасти мне жизнь, хоть и на миг; да, вероятно, это сделал он, если догадки Фионы верны. Должно быть, Талисман даровал мне мгновение или чуть больше, чем причиталось мне в момент, когда убийца нанес удар, — позволил мне повернуться, позволил взмахнуть рукой. Он мог быть в ответе и за мое перемещение. Но думать об этом я буду в другой раз, если доживу до прекрасного будущего. А сейчас камню придется исчезнуть — на тот случай, если Фионины страхи столь же верны, — а мне следует двигать отсюда.

Я спрятал наволочку от второй подушки, затем попытался встать, держась за спинку кровати. Без толку! Головокружение и лавина боли. Я обрушился на пол, боясь отрубиться по дороге вниз. Я и отрубился. Отдохнул. Затем медленно, ползком, начал продвижение.

Парадная дверь, как я помнил, была заколочена наглухо. Отлично. Тогда через заднюю.

Я добрался до двери спальни и остановился, привалившись к косяку. Пока я отдыхал там, снял с шеи Талисман Закона и намотал его цепь на запястье. Мне придется где-нибудь заначить его, а сейф в кабинете слишком далек от моей траектории. Кроме того, я сознавал, что оставляю за собой кровавый след. Кто угодно, нашедший и проследовавший по нему, может оказаться достаточно любопытным, чтобы проследить и обнаружить эту вещицу. А мне недостает ни времени, ни сил…

Я проделал путь из спальни, по дуге и за угол. Мне пришлось подняться на ноги и приложить усилие, чтобы открыть заднюю дверь. Но я совершил ошибку, не передохнув перед этим.

Когда я вновь обрел сознание, то лежал поперек порога. Ночь была сыра, и облака заложили большую часть неба. Слабый ветер шумел ветвями над патио. На тыльной стороне протянутой ладони я ощутил капли влаги.

Я рывком поднялся и вывалился наружу. Снега было почти на два дюйма. Ледяной воздух привел меня в чувство. Почти в панике я сообразил, какой туман царил у меня в голове на пути из спальни. И что я мог дать дуба в любую минуту.

Я тут же отправился к дальнему углу дома, отклонившись лишь затем, чтобы добраться до кучи компоста, прорыть в ней дыру, бросить драгоценность и отметить место вырванным клочком мертвой травы. Сверху я набросал снега и продолжил путь.

Угол дома укрыл меня от ветра, и я двинулся вниз по короткому склону. Добрался до фасада и еще чуток отдохнул. Только что мимо пролетела машина, и я смотрел, как удаляются ее огни. В поле зрения она пока была единственным транспортным средством.

Когда я пополз вновь, ледяные кристаллы кололи мне лицо. Колени были мокры и обжигающе холодны. Двор шел под уклон, сначала слабо, затем резко обрываясь к дороге. Справа находился откос ярдов в сто, где водители обычно давили на тормоза. Он мог подарить мне пару секунд в свете фар едущих с той стороны, — одна из тех мелких зацепок, что всегда ищет разум, когда дело оборачивается неприятностями, — этакий аспирин для эмоций. С тремя передышками я добрался до обочины, затем — через большой камень, что отмечен номером моего дома. Я сел на камень и привалился к ледяной насыпи. Вытянул из-за пояса вторую наволочку и развесил на коленях.

Я ждал. Я знал, что в голове у меня сумбур. Наверное, я дрейфовал из сознания в обморок и обратно несчетное число раз. И как только ловил себя на этом, то пытался хоть как-то разложить мысли по полочкам и определить, что случилось в свете того, что случилось, чтобы отыскать иные варианты спасения. Однако я переусердствовал в своей активности. Было просто трудно думать на уровне, выходящем за пределы реальных обстоятельств. Как тихое озарение пришла мысль о том, что я по-прежнему владею Козырями. Я мог связаться с кем-нибудь в Янтаре, чтобы меня перенесли обратно.

Но с кем? Я еще не совсем отупел, чтобы не сообразить, что могу связаться с виновником своего нынешнего состояния. Что лучше — рискованно сыграть там или попытать счастья здесь? Ну, Рэндом или Джерард…

Мне показалось, что слышу машину. Слабо, отдаленно… Ветер и биение пульса соревновались с далеким гулом. Я повернул голову, сосредоточился.

Вот… Опять. Да. Это мотор. Я приготовился помахать тряпкой.

Даже тогда мысли мои продолжали хоть слабо, но бурлить. И одна из них, что порхала в голове, вопрошала: может быть, я не способен уже достойно сконцентрироваться, чтобы сладить с Козырями.

Звук становился громче. Я поднял тряпку. Мгновением позже свет коснулся дальней точки дороги справа от меня. Вскоре на гребне подъема я увидел машину. И опять потерял из виду, когда она спустилась с холма. Затем она вновь забралась наверх и приблизилась, снежные хлопья вспыхивали в лучах фар.

Я начал махать, как только машина подлетела к откосу. Свет выхватил мой полутруп, и водитель не мог не увидеть меня. Тем не менее он проехал мимо — мужчина в последней модели «седана», женщина на сиденье пассажира. Женщина оглянулась и посмотрела на меня, но водитель даже не сбросил скорость.

Пару минут спустя проехала еще одна машина, подревнее, вела ее женщина, пассажиров видно не было. Эта затормозила, но на мгновение. Должно быть, вид мой не понравился. Женщина нажала на газ и тут же исчезла.

Я осел обратно и расслабился. Принц Янтаря вряд ли может взывать к братству людей или морально осуждать хоть кого-то. По крайней мере, не стоит кроить благородную мину, да и смеяться сейчас больно.

Без сил, способности сосредоточиться и хоть какой-то возможности к передвижению моя власть над Тенью бесполезна. А с каким наслаждением я использовал бы ее, чтобы перебраться куда-нибудь в тепло… Мне стало интересно, смогу ли я забраться обратно на холм, к куче компоста. Раньше у меня и мысли не было использовать Талисман, чтобы переделать погоду. Хотя я, вероятно, слишком слаб для этого. Столь же вероятно, что попытка убьет меня. Хотя…

Я покачал головой. Меня уносило уже даже не в полудрему. Спать мне нельзя. Что, еще одна машина? Может быть. Я попытался поднять тряпку и уронил. Когда я наклонился вперед, чтобы поднять ее, то пришлось на мгновение положить голову себе на колени. Дейрдре… Я позову дорогую мою сестру. Если мне кто и поможет, так это Дейрдре. Я вытащу Козырь и позову ее. Всего минута. Если бы только она не была мне сестрой… Мне надо отдохнуть. Я — рыцарь, а не шут.[23] Но иногда, когда расслабляюсь, я начинаю сожалеть об этом. О некоторых достоинствах шута. Если б чуть-чуть потеплее… Не так уж и плохо согнуться вот так… Что это, машина? Я хотел поднять голову, но понял, что не могу. Впрочем, какая разница, заметят меня или нет, решил я.

Сквозь ресницы я увидел свет и услышал мотор. Он не приближался и не удалялся. Просто ровное урчание. Потом я услышал крик. Потом щелк-пауза-хлоп дверцы автомобиля, открывшейся и закрывшейся. Я почувствовал, что могу открыть глаза, но не хочу. Я боялся, что увижу лишь тьму и пустую дорогу, что звуки вновь обернутся ударами пульса и шорохом ветра. Лучше сохранить то, что есть, чем рискованно играть.

— Эй! В чем дело? Вы ранены?

Звуки шагов… Это наяву.

Я открыл глаза. Заставил себя еще раз выпрямиться.

— Кори! Бог мой! Это ты!

Я выжал усмешку, обрывая кивок, чтобы не рухнуть.

— Это я, Билл. Как поживаешь?

— Что случилось?

— Я ранен, — сказал я. — Может быть, сильно. Нужен врач.

— Если я поддержу, сможешь идти? Или, может, отнести тебя?

— Давай попробуем пешком, — сказал я.

Он поднял меня на ноги, и я навалился на него. Мы направились к машине. Я помню лишь несколько первых шагов.

Когда баюкающая колесница превратностей судьбы качнулась последний раз, я попытался поднять руку, но понял, что рука к чему-то пристегнута, если судить по трубочке, тянущейся к ней, и решил, что возвращаюсь к жизни. Я втянул носом больничные запахи и сверился с внутренними часами. Прошло до черта времени, и я решил, что можно спать дальше. Мне было тепло и уютно настолько, насколько позволяла недавняя история. Угнездившись, я закрыл глаза, склонил голову набок и убыл обратно в сновиденье.

Позже, когда я вновь очнулся, то ощутил себя более здоровым и был привечен сиделкой: она сказала, что прошло семь часов, как меня привезли, и что скоро со мной поговорит врач. А еще она промокнула мне губы водой и сказала, что снегопад прекратился. Она проявляла явное любопытство.

Я решил, что самое время приниматься за измышление истории. Чем проще, тем лучше. Отлично. Я возвращался домой после продолжительного пребывания за границей. Я приехал на попутке, вошел в дом и подвергся нападению со стороны вандала или бродяги, которого спугнул. Я выполз наружу и позвал на помощь. Finis.

Когда я рассказал все это врачу, то с налету не смог сказать, поверил он мне или нет. Это был грузный человек, чье лицо обвисло и застыло очень давно. Фамилия его была Бэйли, Моррис Бэйли, и он кивал, пока я говорил, а потом спросил:

— Вы разглядели этого человека?

Я покачал головой.

— Было темно.

— Он вас ограбил?

— Не знаю.

— Вы носите бумажник?

Я решил, что лучше будет «да», чем «нет».

— Ну, когда вы прибыли сюда, при вас его не было, так что, должно быть, он его забрал.

— Должно быть, — согласился я.

— Вы меня вообще-то помните?

— Не то чтобы очень. А должен?

— Когда вас доставили, вы показались мне смутно знакомым. Вот, пожалуй, и все…

— И?.. — спросил я.

— Что за одежду вы носите? Кажется, нечто вроде униформы.

— Там Далеко сейчас это самый последний писк. Вы говорили, что я знаком вам?

— Да, — согласился врач. — А где же это Там Далеко? Откуда вы приехали? Где вы были?

— Где только меня не носило, — сказал я. — Секунду назад вы что-то собирались поведать.

— Да, — сказал он. — У нас небольшая клиника, и недавно резво болтающий коммивояжер уговорил директоров вложить деньги в компьютерную систему медицинских записей. Если бы район развивался активнее, а мы б бурно расширялись, игра стоила бы свеч. Но ничего такого не произошло, а система — штучка дорогая. К тому же породила явное безделье среди персонала регистратуры. Вопреки правилам, даже в отделении неотложной помощи старые файлы не уничтожались. Там скопилось море бесполезного мусора. Так что, когда мистер Ротт назвал ваше имя, а я сделал обычную проверку, кое-что обнаружил и сообразил, почему вы кажетесь мне знакомым. Той ночью, около семи лет назад, я тоже работал в отделении неотложки, когда вы на своей машине попали в аварию. Я помню, как работал над вами… и как думал, что вы не выкарабкаетесь. Хотя вы удивили меня и удивляете по-прежнему. Я даже не могу отыскать шрамов, которым следовало остаться. Вы недурно поработали над исцелением.

— Спасибо. Дань врачам, я бы так сказал.

— Могу ли я узнать ваш возраст для записи?

— Тридцать шесть, — сказал я. Это всегда безопасно.

Он черкнул куда-то в блокнот, что держал на колене.

— Знаете, я мог бы поклясться… когда-то я смотрел вас и помню… вы выглядите почти так же, как и в прошлый раз.

— Здоровый образ жизни.

— Вы знаете группу вашей крови?

— Экзотическая. Но для всех практических нужд вы можете обходиться с ней как с АВ, резус положительный.[24] Я могу принять любую, но не давайте мою кому-нибудь другому.

Врач кивнул.

— Суть ваших неприятностей потребует полицейского протокола, как вы знаете.

— Полагаю, что так.

— Просто подумал, что вы захотите обдумать это.

— Благодарю, — сказал я. — Так это вы были на дежурстве в ту ночь и заштопали меня? Интересно. Что вы еще помните обо мне?

— Вы о чем?

— Обстоятельства, при которых меня доставили в тот раз. В моей памяти провалы от аварии до перевода в другую клинику — в Гринвуд. Вы помните, как меня доставили?

Он нахмурился, именно в тот миг, когда я уже пришел к выводу, что у моего врача одно выражение лица на все случаи жизни.

— Мы послали «скорую».

— По чьему вызову? Кто сообщил об аварии? Как?

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — сказал он. — «Скорую» вызвал городской патруль. Насколько я помню, кто-то увидел аварию и позвонил к ним в управление. Они связались по радио с машиной поблизости. Патруль подъехал к озеру, подтвердил доклад, оказал вам первую помощь и вызвал «скорую». Так все и было.

— Какие-нибудь записи о том, кто позвонил в полицию?

Врач пожал плечами.

— Записи такого типа мы не храним, — сказал он. — Ваша страховая компания расследование не проводила? Запроса не было? Вероятно, они могли б…

— Мне пришлось покинуть страну сразу после выздоровления, — сказал я. — Я так и не довел это дело до конца. Хотя полагаю, где-то есть полицейский протокол.

— Точно. Но у меня нет ни малейшего понятия, сколько времени они их хранят, — он усмехнулся. — Если, конечно, тот же коммивояжер не добрался и до них… Хотя, скорее всего, об этом говорить поздно, не так ли? Мне кажется, существуют ограничения на такие дела. Ваш друг Ротт сказал бы вам наверняка…

— Я не имел в виду заявление, — сказал я. — Просто желание знать, что же случилось на самом деле. На протяжении нескольких лет время от времени я пытаюсь вспомнить или узнать. Видите ли, у меня случай легкой ретроградной амнезии.[25]

— Вы когда-нибудь говорили об этом с психиатром? — спросил врач, и в том, как он это спросил, было нечто такое, что мне не понравилось. А затем случилась одна из маленьких вспышек прозрения: не могла ли Флори добиться признания моего сумасшествия до перевода в Гринвуд? Отмечено ли это здесь, в моей истории болезни? И остался ли у меня статус сбежавшего из психушки? Прошло до черта времени, а я ничего не знал о законах, запущенных в ход. Но если все так, как я предположил, то им неоткуда узнать, был ли я признан вменяемым в каком-либо другом округе. Благоразумно предположить худшее; я наклонился вперед и взглянул на запястье врача. У меня было бессознательное воспоминание, что, щупая мой пульс, он сверялся с часами, где был календарь. Да, так и есть. Я прищурился. Отлично. День и месяц: ноябрь, 28. Я быстро пересчитал на два с половиной к одному и получил год. Сейчас шел седьмой, как он и отметил.

— Нет, не говорил, — сказал я. — Я предполагал, что это было скорее органическое, чем функциональное расстройство, и списал эти времена в убыток.

— Понимаю, — сказал он. — Вы используете довольно бойкие фразы. Так поступают люди, которые сведущи в терапии.

— Да, — сказал я. — Я прочитал кучу всего по этому поводу.

Врач вздохнул. Встал.

— Слушайте, — сказал он. — Я собираюсь позвонить мистеру Ротту и дать ему знать, что вы очнулись. Вероятно, это будет самое лучшее.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, раз ваш друг адвокат, могут быть вещи, которые вы захотите обсудить с ним до того, как поговорите с полицией.

Он открыл блокнот, куда вписывал мой возраст, поднял ручку, наморщил лоб и сказал:

— Да, кстати, какое сегодня число?

Мне были нужны мои Козыри. Я предположил, что мои пожитки сложили в ящик тумбочки, но добраться туда означало слишком много ворочаться, а мне не хотелось тревожить швы. Да и срочности особой не было. Восемь часов сна в Янтаре обернутся примерно двадцатью часами здесь, и можно будет явиться домой, соблюдя правила приличия. Хотя мне все-таки хотелось перехватить Рэндома: чтобы появиться с чем-нибудь вроде легенды, прикрывающей мое утреннее отсутствие. Все потом.

В такие времена, как сейчас, мне не хотелось выглядеть подозрительно. К тому же я непременно хотел знать, что же такое имеет сказать Брэнд. И мне хотелось быть в форме и действовать соответственно. Я немножко пожонглировал мыслями. Если бы я долго проболел здесь, в Тени, это все равно привело бы к меньшим потерям времени в Янтаре. Мне пришлось тщательно пересмотреть бюджет времени, чтобы избежать долгой остановки в этих краях. Я надеялся, что скоро прибудет Билл. Мне не терпелось узнать, каков расклад был в этой тени.

Билл был местным, он отучился в Буффало, вернулся, женился, поступил в семейную фирму и так далее. Он знал меня как уволенного из армии офицера, который иногда путешествует по неафишируемым делам. Мы были членами загородного клуба, где и познакомились. Я знал его больше года, не обменявшись за это время более чем парой слов. Затем как-то вечером мне случилось оказаться в баре рядом с ним, и как-то всплыло, что он питает пламенный интерес к военной истории, в частности к наполеоновским войнам. Как только мы это выяснили, пространство вокруг нас свернулось. С тех пор, вплоть до моих неприятностей с аварией, мы были близкими друзьями. Время от времени я ему удивлялся. И единственное, что удержало меня от встречи с ним в последний раз, когда я проскакивал мимо, так это то, что в нем бурлили всяческие вопросы о том, что же со мной сталось, а у меня было на душе слишком многое, чтобы позволить себе тихо и мирно ублажать свою персону приятным собеседником. Я даже раз-другой подумывал о том, что, когда в Янтаре все окончательно утрясется, надо вернуться и повидать его, если повезет. Все сложилось не так, как хотелось, и я сожалел, что не могу встретиться с ним в комнате отдыха нашего клуба.

Не прошло и часа, как прибыл Билл, низенький, грузный, румяный, чуть поседевший на висках, ухмыляющийся, кивающий. К тому времени я подпер себя подушкой, уже опробовал несколько глубоких вдохов и записал их в преждевременные. Билл пожал мне руку и сел в кресло рядом. С собой у него был чемоданчик.

— Прошлой ночью ты напугал меня до чертиков, Карл. Я уже решил, что передо мной привидение, — сказал он.

Я кивнул.

— Еще немного, и я б им стал, — сказал я. — Спасибо. Как ты?

Билл вздохнул.

— Занят. Ты же знаешь. Та же самая дремучая мура, но в большем количестве.

— А Элис?

— Все прекрасно. И у нас два новых внука: у Билла-младшего — двойняшки. Минутку.

Он пошуровал в бумажнике и вытащил фото.

— Вот.

Я изучил снимок, отметил семейное сходство.

— Трудно поверить, — сказал я.

— За эти годы ты не стал выглядеть хуже.

Я хмыкнул и похлопал по брюху.

— За вычетом этого, — сказал он. — Где ты был?

— Боги! Где я только не был! — сказал я. — Так много стран, что счет потерял.

Не изменив выражения лица, Билл перехватил мой взгляд и уставился мне в глаза.

— Карл, во что ты влип? — спросил он.

Я улыбнулся.

— Если ты думаешь, что у меня неприятности с законом, то ответ — «нет». Мои неприятности связаны с другой страной, и я собираюсь вскоре туда вернуться.

Его лицо расслабилось, а за бифокальными очками появился слабый блеск.

— Ты как, вроде военного советника в тех краях?

Я кивнул.

— Можешь сказать, где?

Я покачал головой.

— Прости.

— Это мне вроде как понятно, — сказал он. — Доктор Бэйли сообщил, что, по твоим словам, тебя ранили прошлой ночью. Теперь вне протокола, это связано с тем, чем ты занимаешься?

Я опять кивнул.

— Это чуть проясняет дело, — сказал Билл. — Не много, но достаточно. Я даже не спрашиваю, что это за контора и существует ли она. Я всегда знал, что ты — джентльмен, и притом разумный. Вот почему я заинтересовался временем твоего исчезновения и провел кое-какие расследования. Я казался себе назойливым и самоуверенным. Но твой гражданский статус был чертовски сложен, и я хотел знать, что же произошло. В первую очередь я тревожился за тебя. Надеюсь, я тебя не побеспокоил.

— Побеспокоил меня? — сказал я. — Не так много людей на свете, которых заботит, что со мной случилось. Я благодарен тебе. К тому же любопытно, что ты раскопал. У меня так и не хватило времени разобраться с делами. Как насчет того, чтобы рассказать о том, что ты узнал?

Билл раскрыл чемоданчик и вытащил манильский блокнот. Разложив его на коленях, он переложил несколько листов желтой бумаги, покрытых аккуратным почерком. Подняв первый из них, он внимательно рассмотрел его, потом сказал:

— После твоего побега из больницы в Олбэни и аварии Брэндон, по-видимому, вышел из игры и…

— Стоп! — сказал я, поднимая руку и пытаясь сесть.

— Что? — спросил он.

— У тебя не тот порядок и не тот город, — сказал я. — Сначала авария, и Гринвуд находится не в Олбэни.

— Знаю, — сказал Билл. — Я имел в виду Портеровскую больницу, где ты провел два дня, а потом сбежал. Авария случилась в тот же день, и тебя привезли сюда. Затем на сцену вышла твоя сестра Эвелин. Она перевезла тебя в Гринвуд, где ты провел пару недель, прежде чем исчезнуть еще раз по собственному желанию. Верно?

— Частично, — сказал я. — А именно — в последней части. Как я уже говорил врачу, моя память выбита за пару дней до аварии. Эта история про Олбэни для меня как отдаленное слабое эхо. Поподробнее нельзя?

— О да, — согласился он. — Может быть, это как-то повлияет на твою память. Тебя поместили туда по липовому распоряжению…

— Чье?

Билл перетряхнул бумаги и всмотрелся в них.

— «Брат, Брэндон Кори; лечащий врач Хиллари Б. Рэнд, психиатр», — прочел он. — Как, эхом не отдается?

— Очень может быть, — сказал я. — Дальше.

— Ну, распоряжение подписано на этой основе, — сказал он. — Должным образом тебе выдали справку о психическом заболевании, потом взяли под стражу и увезли. Теперь по поводу твоей памяти…

— Да?

— Я не так много знаю об этой практике лечения и о ее воздействии на память, но, пока ты был в Портеровской, тебя подвергали электрошоковой терапии. Потом, как я и говорил, в записях значится, что ты сбежал на третий день. По-видимому, ты где-то раздобыл себе машину и направлялся домой, по дороге и произошла авария.

— Вроде так, — сказал я. — Да, так.

Когда Билл говорил, на мгновение мне почудилось, что я вернулся не в ту тень… ту, где все схоже, но не идентично. Хотя нет, мне не верилось, что это так. На каком-то глубинном уровне я отмечал истинность этой истории.

— Теперь о распоряжении, — сказал Билл. — Оно было основано на фальшивом свидетельстве, но в то время у суда не было возможности узнать об этом. Когда все это случилось, настоящий доктор Рэнд был в Англии, и когда я позже связался с ним, то о тебе он никогда не слышал. Но пока он отсутствовал, кабинет его был взломан. Кстати, странно, но его второй инициал не «Б». А о Брэндоне Кори он не слышал вообще.

— А что стало с Брэндоном?

— Он просто испарился. После твоего второго побега из Портеровской было сделано несколько попыток связаться с ним, но разыскать его не смогли. Затем ты попал в аварию, тебя привезли сюда и оказали медпомощь. В то же время женщина по имени Эвелин Флаумель, представившаяся твоей сестрой, связалась с этим заведением, сказала, что ты был взят под опеку и семья хочет, чтобы тебя перевели в Гринвуд. В отсутствие Брэндона, который был зафиксирован как твой официальный опекун, решили последовать ее инструкциям, как инструкциям единственного близкого родственника. Так и получилось, что тебя переправили в другое место. Пару недель спустя ты снова сбежал. Вот и все.

— Какой у меня юридический статус сейчас? — спросил я.

— О, ты полностью чист, — сказал он. — Доктор Рэнд после разговора со мной приехал и предоставил суду письменные показания, освещающие эти факты. Распоряжение было отменено.

— Тогда почему доктор ведет себя так, будто я псих?

— Ах вот что! Это мысль! Мне в голову такое не пришло. Все их записи показывают, что единожды ты уже был явным психом. Я лучше поговорю с ним на выходе. У меня есть копия выписки из истории болезни. Я могу показать ему.

— Через сколько времени с момента побега из Гринвуда все утряслось с опекой?

— Через месяц, — сказал Билл. — Прошло несколько недель, прежде чем я смог заставить себя разнюхать хоть что-нибудь.

— Ты не представляешь, как я счастлив, что ты это сделал, — сказал я. — И ты снабдил меня несколькими кусочками информации, которая, по-моему, уже доказала чрезвычайную свою важность.

— Хорошо, что хоть иногда можно помочь другу, — сказал он, закрывая папку и возвращая ее в «дипломат». — Еще одно… Когда все закончится — что бы ты ни делал, — если тебе позволено говорить, мне хотелось бы услышать эту историю.

— Обещать не могу, — сказал я.

— Понятно. Прости, что я упомянул об этом. Кстати, что ты хочешь сделать с домом?

— Я? Я по-прежнему владею им?

— Да, но, вероятно, в этом году его продадут за неуплату налогов, если ты ничего не предпримешь.

— Удивлен, как этого еще не произошло.

— Ты уполномочил банк оплачивать твои налоги.

— Никогда не думал об этом. Я открывал расчетный счет для проплаты коммунальных услуг. Для всякой чепухи.

— Ну, счет уже почти пуст, — сказал Билл. — Как-то я обговаривал это с МакНэлли. Это значит, что, если ты ничего не сделаешь, дом пойдет на будущий год с молотка.

— Мне он теперь ни к чему, — сказал я. — Пусть делают с ним что хотят. Вряд ли я останусь так надолго.

— Я мог бы уладить дела с продажей. А деньги послать куда укажешь.

— Отлично, — сказал я. — Подпишу все необходимое. Оплати больничный счет, остальное оставь себе.

— Этого я сделать не могу.

Я пожал плечами.

— Делай то, что считаешь лучшим, не волнуйся и возьми хороший гонорар.

— Разницу я положу на твой счет.

— Хорошо. Спасибо. Кстати, пока не забыл: не посмотришь ли ты в ящике стола, нет ли там колоды карт? Я не могу дотянуться, а то вдруг захочется перекинуть картишки.

— Конечно.

Билл протянул руку, открыл ящик.

— Большой коричневый пакет, — сказал он. — Вроде достаточно толст. Вероятно, они сложили туда все, что было у тебя в карманах.

— Открой.

— Да, здесь есть колода карт, — сказал он, засовывая руку внутрь. — Ух ты! Какой красивый футляр! Можно?

— Я…

Что я мог сказать?

— Прекрасно… — пробормотал он. — Что-то вроде таро… Они антикварные?

— Да.

— Холодные как лед… Никогда не видел ничего похожего. Ух, да это же ты! Одет словно рыцарь! Для чего они предназначены?

— Для очень запутанной игры, — сказал я.

— Как это можешь быть ты, если карты антикварные?

— Я этого не говорил. То, что это я, сказал ты.

— Да, это сказал я. Предок?

— Что-то вроде.

— А ничего себе девочка! Но этот рыжеголовый…

Билл сложил колоду и вложил ее в футляр. Передал мне.

— И единорог симпатичный, — добавил он. — Мне не следовало смотреть на них, верно?

— Все в порядке.

Билл вздохнул и откинулся на спинку кресла, сцепив руки за головой.

— Я не мог удержаться, — сказал он. — Просто в тебе есть что-то очень странное, Карл, не считая той тихушной работы, которую ты, может быть, и выполняешь… а тайны интригуют меня. Раньше я никогда не был так близко от чего-то по-настоящему загадочного.

— Потому что подержался за холодную колоду таро? — спросил я.

— Нет, это лишь сгустило атмосферу, — сказал он. — И хотя то, что ты делал все эти годы, надо признать, не мое дело, один недавний инцидент я не способен постичь.

— Который?

— После того, как прошлой ночью я привез тебя сюда и отвез Элис домой, я вернулся на твой участок, пытаясь хоть что-то уяснить из всего происшедшего. К тому времени снег прекратился — хотя позже и пошел снова, — и твои следы были ясно видны, они шли вокруг дома и вниз, во двор.

Я кивнул.

— Но не было следов, ведущих внутрь… ничего, отмечающего твое прибытие. Но самое главное, не было других следов — ничего, показывающего, как смывался нападавший.

Я хмыкнул.

— Думаешь, я зарезал сам себя?

— Нет, конечно, нет. В поле зрения не было даже оружия. Я прошел по пятнам крови до спальни, к твоей кровати. Конечно, у меня был лишь ручной фонарь, но то, что я увидел, произвело на меня жуткое впечатление. Казалось, что ты просто возник на кровати, истекающий кровью, а затем поднялся и вышел на улицу.

— Абсолютно невозможно.

— Но меня смущает отсутствие следов.

— Должно быть, ветер замел их снегом.

— А другие оставил? — Билл покачал головой. — Нет, я так не думаю. Я просто хочу внести в список и этот вопрос тоже, если ты вообще захочешь что-нибудь рассказать.

— Я запомнил, — сказал я.

— Да, — сказал он. — Но мне любопытно… У меня странное ощущение, что могу никогда больше тебя не увидеть. Как если бы я был одним из мелких персонажей в мелодраме, которого выпроваживают за кулисы, так и не дав узнать, как обернется дело.

— Могу понять твои ощущения, — сказал я. — Моя собственная роль иногда возбуждает во мне желание удавить автора. Но посмотри на это так: в историях редко кто живет согласно ожиданиям. Обычно герои — мерзкие мелкие твари, сводящие все к самым низменным мотивам поведения — когда дело доходит до развязки. Предположения и иллюзии зачастую лучше, чем осведомленность.

Билл улыбнулся.

— Ты всегда говоришь мне одно и то же, — сказал он, — но случается так, что ты испытываешь мои добродетели. Некоторые из них…

— Как это мы перешли от отпечатков ног ко мне? — сказал я. — Я уж чуть было не рассказал тебе, как внезапно вспомнил о том, что подошел к дому ну точно тем же маршрутом, что и уходил. Уходя, я, очевидно, стер следы прибытия.

— Неплохо, — сказал он. — И тот, кто напал на тебя, двигался тем же маршрутом?

— Должно быть.

— Совсем хорошо, — признал Билл. — Ты знаешь, как разбудить умеренное сомнение. Но я по-прежнему чувствую, что сочетание улик указывает на нечто зловеще-таинственное.

— Зловеще-таинственное? Нет. Своеобразное, наверное. Вопрос в интерпретации.

— Или семантики. Ты читал полицейский доклад о несчастном случае с тобой?

— Нет. А ты?

— Угу. Что, если твой случай более чем своеобразен? Дашь ли ты теперь позволение на слова, которые я использовал: «зловеще-таинственный»?

— Ладно.

— …И ответишь на один вопрос?

— Не знаю…

— Простой ответ: «да» или «нет». Вот и все.

— О’кей, идет. И в чем вопрос?

— Вопрос в том, что они полумили рапорт о несчастном случае, и на место происшествия выехала патрульная машина. Там полиция обнаружила странно прикинутого человека, оказывающего тебе первую помощь. Он заявил, что вытащил тебя из разбитой машины, упавшей в озеро. В это можно было легко поверить: он был мокрым насквозь. Среднего роста, легкого сложения, волосы рыжие. Он был одет в зеленую амуницию, которую, как сказал один из офицеров, словно взяли из фильмов о Робин Гуде. Он отказался назвать себя, проехать с ними в участок или сделать какое-либо заявление. Когда полицейские стали настаивать, он свистнул, и рысью явился белый конь. Он запрыгнул коню на спину и умчался прочь. Больше его не видели.

Я засмеялся. Было больно, но я не мог остановиться.

— Будь я проклят! — сказал я. — События начинают обретать смысл.

Билл мгновение пялился на меня. Затем:

— Да ну? — сказал он.

— Да вроде как. Ради того, что я узнал сегодня, стоило оказаться подколотым и вернуться сюда.

— Тебе удалось все разложить по полочкам в должном порядке, — сказал он, массируя подбородок.

— Да, так. И я начинаю видеть некоторую систему там, где раньше не видел ничего. Эта система стоит сделанной мной предоплаты, хоть все случилось и неумышленно.

— И все из-за парня на белой лошади?

— Отчасти, отчасти… Билл, я собираюсь вскоре свалить отсюда.

— Какое-то время некуда тебе собираться.

— И все-таки… эти бумаги, которые ты упоминал… Думаю, лучше подписать их сегодня.

— Хорошо. Я привезу их после полудня. Но я не хочу, чтобы ты натворил глупостей.

— Сейчас я стал осторожнее, — сказал я, — поверь мне.

— Надеюсь, — сказал он, захлопывая «дипломат» и поднимаясь. — Ну, отдыхай. Я выясню все с врачом и перешлю сегодня документы.

— Спасибо еще раз.

Я пожал ему руку.

— Кстати, — сказал Билл, — ты согласился ответить на вопрос…

— Согласился, разве? На какой?

— Ты человек? — спросил он с невыразительной миной на лице, по-прежнему сжимая мою руку.

Я начал было ухмыляться, затем бросил.

— Не знаю. Мне… мне нравится так думать. Но на самом деле я не… Ну конечно же человек! Это глупо… О дьявол! Ты и вправду имел в виду именно это, да? И я сказал, что буду честен…

Я пожевал губу и мгновение размышлял. Затем:

— Я так не думаю, — сказал я.

— И я не думаю, — сказал он и улыбнулся. — На самом деле для меня разницы нет никакой, но вдруг она есть для тебя… знать, что кто-то знает, что ты — иной, и этому кому-то все равно.

— Это я тоже запомню, — сказал я.

— Ну… еще увидимся.

— Наверняка.

IX

Это случилось, как только ушел коп из управления полиции штата… Гораздо позже, днем. Я лежал, чувствуя себя лучше и чувствуя еще лучше оттого, что чувствую себя лучше. Лежал, раздумывая о том, с каким риском связана жизнь в Янтаре. Нас с Брэндом уложили при помощи любимого семейного оружия. И неизвестно, кому пришлось хуже. Вероятно, ему. Клинок мог зацепить ему почку, а Брэнд не в том состоянии, чтобы так бурно отмечать свое возвращение.

До того как пришел клерк Билла с бумагами на подпись, я успел дважды проковылять по комнате туда и обратно. Мне было необходимо оценить свои возможности. Так всегда. Раз уж я обладал способностью выздоравливать в несколько раз быстрее, чем те, кто окружали меня в этой тени, я чувствовал, что обязан встать и немного прогуляться, чтобы подбодрить их, показать, что и любой из них сможет сделать то же самое через, скажем, дня полтора, ну, может быть, два. Я понял, что ходить могу. Движения причиняли боль, и в первый раз у меня сильно закружилась голова, а на второй — уже меньше. Хоть что-то. Так что я лежал, чувствуя себя значительно лучше.

Много дюжин раз обмахивался я веером Козырей, раскладывая личные пасьянсы, читая двусмысленное будущее в череде знакомых лиц. И каждый раз я сдерживался, подавляя желание созвониться с Рэндомом, пересказать ему, что случилось, расспросить, как развиваются события. Позже, повторял я себе. Каждый дополнительный час, что проспят они там, — два с половиной часа для тебя здесь, и это эквивалент семи-восьми часов для смертных здесь же. Обожди. Думай. Восстанавливайся.

Так тянулось до после обеда, — как раз когда небо вновь начало темнеть, меня ударило, словно кулаком. Я уже рассказал добротно накрахмаленному юнцу из полицейского управления обо всем, что намеревался рассказать. У меня не было ни малейшего понятия, поверил он мне или нет, но он был вежлив и долго не задержался. И на деле, с того момента, как он ушел, и до того, как пошел накат, минула всего пара мгновений.

Возлегая и чувствуя себя все лучше, я ждал, когда рядом остановится доктор Бэйли и проверит, в здравом ли я уме. Возлегая там, переваривая все, что рассказал мне Билл, стараясь подогнать эти фрагменты к тому, о чем я знал или догадывался…

Контакт! Я предвидел это. Кто-то в Янтаре оказался ранней пташкой.

— Корвин!

Это был взбудораженный Рэндом.

— Корвин! Вставай! Открой дверь! Брэнд очухался и спрашивает о тебе.

— Ты колотишь в дверь, стараясь разбудить меня?

— Верно.

— Ты один?

— Да.

— Хорошо. Меня внутри нет. Ты дозвонился до меня в Тени.

— Не понял.

— Я тоже. Я ранен, но жить буду. Позже я изложу тебе эту историю. Расскажи о Брэнде.

— Он только что очнулся. Сказал Джерарду, что ему необходимо поговорить с тобой прямо сейчас. Джерард позвонил слуге, послал его в твою комнату. Когда тот не сумел разбудить тебя, то пошел ко мне. Я просто отослал его назад сказать Джерарду, что вскоре сам тебя приведу.

— Ясно, — сказал я, медленно потягиваясь и усаживаясь. — Вали куда-нибудь, где тебя не увидят, и я пройду к тебе. Мне понадобится халат или что-то вроде. Я слегка подрастерял одежку.

— Может, будет лучше, если я вернусь к себе?

— О’кей. Давай.

— Минуту.

И тишина.

Я чуть шевельнул ногами. Сел на край кровати. Собрал Козыри и вернул их в футляр. Я чувствовал, как важно будет скрыть ранение там, в Янтаре. Даже в спокойные времена уязвимость не рекламировалась.

Я сделал глубокий вдох и встал, держась за спинку кровати. Упражнения окупились. Я дышал нормально и смог ослабить захват. Неплохо, если двигаться медленно и если не буду вылезать за минимум необходимости, требуемой для соблюдения приличий… Может, я и смогу все вытерпеть, пока силы не вернутся полностью.

Вот тогда я и услышал шаги, и в дверном проеме проявились дружелюбная медсестра, энергичная, симметричная, отличающаяся от снежинки тем, чем они, медсестры, похожи друг на друга.

— Вернитесь в постель, мистер Кори! Вам нельзя вставать!

— Мадам, — сказал я, — мне просто необходимо подняться. Мне надо выйти.

— Вы могли позвонить и попросить «утку», сказала она, входя в комнату и приближаясь.

Я позволил голове слабо качнуться в тот миг, когда присутствие Рэндома настигло меня еще раз. Мне стало интересно, как она доложит об этом… упомянет ли радужное послесвечение, как только я козырнусь отсюда. Еще один вклад, предположил я, в распухающий том фольклора, который я творю на своих следах.

— Взгляните на это так, моя дорогая, — сказал я ей. — Вам явилось лишь мое физическое тело. Но явятся и другие… много других. Adieu!

Я поклонился и послал ей воздушный поцелуй, шагнув вперед, в Янтарь, и оставив у нее в руках радугу, а сам я ухватился за плечо Рэндома и пошатнулся.

— Корвин! Какого дьявола…

— Если кровь — цена за адмиральство[26], я только что купил флотский патент, — сказал я. — Дай мне что-нибудь надеть.

Рэндом повесил мне на плечи длинный тяжелый плащ, и я долго копошился, чтобы застегнуть его у горла.

— Все тип-топ, — сказал я. — Веди меня к нему.

Рэндом проводил меня через двери, в коридор, к лестнице. По дороге я тяжело оперся на него.

— Насколько скверно? — спросил он.

— Нож, — сказал я и положил ладонь на рану. — Кто-то напал на меня прошлой ночью в моей комнате.

— Кто?

— Ну, это был не ты, потому что с тобой я едва расстался, — сказал я, — а Джерард был с Брэндом наверху в библиотеке. Отдели вас троих от остальных и начинай догадываться. Это самое лучшее…

— Джулиэн, — сказал Рэндом.

— Для его акций это явно медвежья услуга[27], — сказал я. — Фиона проходилась в его адрес прошлым вечером, и, конечно, не секрет, что он — не относится к моим любимцам.

— Корвин, он исчез. Ночью. Он вышел из игры. Слуга, что приходил за мной, сказал, что Джулиэн отбыл. Ну, и как тебе это?

Мы добрались до лестницы. Одну руку я оставил на Рэндоме и немного передохнул.

— Не знаю, — сказал я. — Иногда притягивать оправдания за уши столь же скверно, как и вообще доказывать что-то. Но вот что мне пришло в голову: ведь если он полагал, что ликвидировал меня, то выглядел бы куда круче, оставаясь в Янтаре и разыгрывая изумление, чем свалив ко всем чертям. Это выглядит подозрительно. Я склонен думать, что ноги он сделал лишь потому, что чего-то боялся здесь: Брэнду будет что рассказать, когда придет в себя.

— Но ты выжил, Корвин. Ты сбежал, кто бы ни был тот, кто на тебя напал, а тот вряд ли мог быть уверен, что свалил тебя наверняка. Если б это был я, то был бы уже в сотне миров отсюда.

— Это так, — признал я, и мы продолжили спуск. — Да, может быть, ты и прав. Давай пока сведем все к академическому интересу. И никому не надо знать, что я ранен.

Рэндом кивнул.

— Как скажешь. Молчание разбивает ночные горшки в Янтаре.

— Это как?

— Позолота, милорд, как флеш-ройаль.[28]

— Твое остроумие причиняет боль и раненой, и нераненой половине одновременно, Рэндом. Попробуй прикинуть, как убийца вошел ко мне в комнату.

— Панель?

— Она закрепляется изнутри. Теперь я ее держу так. Дверной замок — новый. С секретом.

— Ладно, сейчас нарисуем. Мой ответ требует участия члена семьи.

— Говори.

— Кто-то возжелал прокрутить себя через Образ до упора, чтобы достать тебя. Он спустился вниз, прошел Образ, спроецировал себя в твою комнату и набросился.

— Все хорошо, кроме одного. Мы все ушли практически в одно и то же время. Нападение случилось чуть позже вечером. Оно произошло сразу же, как только я вошел. Вряд ли у кого-то из нас оказалось достаточно времени спуститься в подземелье, одолеть Образ. Нападавший уже ждал. Так что, если это был один из нас, вошел он каким-то другим образом.

— Тогда он открыл замок отмычкой, ловкость рук — и все.

— Возможно, — сказал я, как только мы добрались до площадки и продолжили путь. — На углу отдохнем, так чтобы я смог войти в библиотеку без посторонней помощи.

— Ладно.

Мы так и поступили. Я успокоился, полностью занавесил себя плащом, расправил плечи, приблизился и постучал в дверь.

— Минутку, — голос Джерарда.

Шаги, приближающиеся к двери…

— Кто это?

— Корвин, — сказал я. — И со мной Рэндом.

Я слышал, как он говорит: «Рэндом тебе тоже нужен?» и услышал в ответ негромкое «нет».

Дверь открылась.

— Только ты, Корвин, — сказал Джерард.

Я кивнул и повернулся к Рэндому.

— Позже, — сказал я ему.

Он вернул мне кивок и пошел обратно. Я вошел в библиотеку.

— Распахни плащ, Корвин, — приказал Джерард.

— Это не обязательно, — сказал Брэнд, и я осмотрелся и увидел, что он опирается на стопку подушек и демонстрирует желтозубую улыбку.

— Извини, но я не так доверчив, как Брэнд, — сказал Джерард, — и я не позволю своим трудам пропасть впустую. Дай взглянуть.

— Я сказал, что не обязательно, — повторил Брэнд. — Это не он пырнул меня.

Джерард быстро обернулся.

— Откуда ты знаешь, что не он?

— Потому что знаю, кто это сделал. Не будь задницей, Джерард. Я не позвал бы его, если б у меня были основания его бояться.

— Ты был без сознания, когда я вытащил тебя. Ты не можешь знать, кто это сделал.

— Ты уверен в этом?

— Ну… Тогда почему ты не сказал мне?

— У меня есть на то причины, и вполне веские. Теперь я хочу говорить с Корвином наедине.

Джерард опустил голову.

— По-моему, ты бредишь, — сказал он. Шагнул к двери, вновь открыл ее. — Если что — кричи, — добавил Джерард и закрыл дверь за собой.

Я подошел ближе. Брэнд протянул руку, и я пожал ее.

— Приятно видеть, что ты вернулся, — сказал он.

— Vice versa[29], — сказал я, а затем сел в кресло Джерарда, при этом постаравшись не рухнуть в него.

— Как ты сейчас себя чувствуешь? — спросил я.

— В одном смысле, гнусно. Но в другом — лучше, чем в течение многих лет. Все в мире относительно.

— Как правило, так.

— Но не Янтарь.

Я вздохнул.

— Ну хорошо. К черту формальности. Какого дьявола, что случилось?

Взгляд Брэнда стал еще напряженнее. Он изучал меня, что-то выискивая. Знание, полагаю. Или, если точнее, неведение. Отрицание просчитать труднее, его разуму пришлось быть быстрым, уже с той минуты, как он очнулся. Насколько я знал его, больше всего Брэнда интересовало то, чего я не знаю, чем то, что я знал. Он не имел намерений раскрывать секрет, если мог его придержать. Он хотел знать объем той чайной ложки света, которую ему понадобится пролить, чтобы получить нужный результат. А по получении — ни ватта больше. Ибо таков был его метод, и, конечно же, он чего-то хотел. Разве только… Сильнее, чем прежде, я пытался убедить себя, что люди меняются, что течение времени не служит лишь тому, чтобы подчеркнуть уже имеющееся, что иногда случаются и качественные изменения благодаря тому, что они сотворили, увидели, подумали или прочувствовали. Это служило бы слабым утешением в таких случаях, как этот, и вдруг что-то пойдет не так, как раньше, не говоря уже о нескончаемом подъеме духа моей приземленной философии. И, вероятно, Брэнд отвечает за сохранность моей жизни и моей памяти, каковы бы ни были на то причины. Ну ладно, я решил отдать ему должное — не подставляя спины. Тут была небольшая уступка — мой ход вопреки простым мотивациям, что обычно руководили дебютами в наших играх.

— Не все бывает таким, как кажется, Корвин, — начал он. — Твой друг сегодня — завтра твой враг и…

— Кончай, — сказал я. — Настало время «карты-на-стол». Я оценил то, что сделал для меня Брэндон Кори, но мне принадлежит идея испытать тот трюк, которым мы нашли и вытащили тебя сюда.

Брэнд кивнул.

— Похоже, что много лет спустя есть веские причины для рецидива братских чувств.

— Могу предположить, что и у тебя были особые причины, чтобы мне помочь.

Он вновь улыбнулся, поднял правую руку, затем опустил.

— Значит, мы либо квиты, либо друг у друга в долгу — в зависимости от того, как на это смотреть. Но вроде как сейчас мы нуждаемся друг в друге, и было б неплохо взглянуть на себя в более лестном свете.

— Брэнд, ты виляешь. Ты хочешь меня завести. К тому же ты сводишь на нет мои дневные усилия в жизненном идеализме. Ты вытащил меня из постели, чтобы что-то рассказать. Так что будь как дома.

— Все тот же прежний Корвин, — сказал Брэнд, ухмыляясь. Затем оглянулся. — Или ты?.. Интересно… Как ты думаешь, изменился ли ты? Много лет жизни в Тени? Не зная, кто ты на самом деле? Будучи частью чего-то иного?

— Может быть, — сказал я. — Не знаю. Да, полагаю, я изменился. Я знаю, что, когда дело доходит до семейной политики, она вздергивает мой норов.

— Говорим прямо, жестко, действуем открыто? Так ты теряешь флер веселья. Но это значит, у новшества есть ценность. Держать всех вне равновесия… вспомнить забытое, когда меньше всего ожидают… Да, это может быть ценно. К тому же свежо. Отлично! Никакой паники. И давай закончим на этом предварительное собеседование. Перекинулись шуточками, и — достаточно. В тайну сущего дверь приоткрыть не могу — в море мысли найду я жемчужину-суть…[30] Но сначала вот что, если тебя не затруднит. Есть у тебя с собой что-нибудь, что можно курить? Река времени протекла мимо, и мне хочется хотя бы скверной сигаретки или чего-то другого… чтобы отпраздновать возвращение домой.

Я начал говорить «нет». Но вспомнил, что где-то в столе есть забытые мной сигареты. Мне не очень хотелось двигаться, но:

— Минуту, — сказал я.

Поднимаясь и проходя через комнату, я попытался сделать свои движения скорее небрежными, чем неловкими. Шаря по столу, я постарался повернуться так, будто ладонь на столешницу легла легко и естественно, а отнюдь не всей тяжестью навалился я на стол — хотя в общем-то так оно и было на самом деле. И, насколько было возможно, я замаскировал все движение телом и плащом.

Я отыскал пачку и вернулся, остановившись, чтобы раскурить пару сигарет у очага. Брэнд помедлил, когда брал свою.

— У тебя дрожит рука, — сказал он. — В чем дело?

— Загуляли прошлой ночью, — сказал я, возвращаясь в кресло.

— А я и не подумал. Представляю, как все было, — ведь было? Конечно. Все вместе в одной комнате… Неожиданный успех поисков, вытаскивание меня обратно сюда… Отчаянный шаг со стороны очень нервного, очень виноватого человека… Но всего лишь полууспех. Я — раненый и помалкивающий, но как долго? Затем…

— Ты сказал, что знаешь, кто сделал это. Ты шутил?

— Нет, не шутил.

— Тогда кто?

— Всему свое время, дорогой брат. Всему свое время. Последовательность и порядок, время и напряжение — в этом деле они важны. Позволь мне вкусить драматизм событий в безопасной ретроспективе. Я вижу себя раненым и всех вас, собравшихся вокруг. Ах! Почему я не свидетель этого расклада! Возможно, ты сможешь описать выражение каждого лица?

— Боюсь, в то время меньше всего меня интересовали их лица.

Брэнд вздохнул и выдул дым.

— Ах, хорошо, — сказал он. — Ничего, я сам смогу представить их лица. Знаешь ли, у меня живое воображение. Шок, страдание, недоумение — сверху прикрытое подозрением, — страх. Затем все разошлись, а ласковый Джерард стал моей нянькой, — он сделал паузу, вглядываясь в дым, и в то мгновение нота насмешки отсутствовала. — Знаешь ли, он среди нас единственно порядочен.

— В моей табели о рангах он стоит очень высоко, — сказал я.

— Он отлично позаботился обо мне. И, помнишь, всегда присматривал за остальными, — Брэнд вдруг усмехнулся. — Если честно, я не понимаю, что ему за забота… Да, ведь пока я здесь разглагольствую — изумленный твоим выздоровлением, — тебе, должно быть, не терпится поговорить о делах… И вот еще одна вечеринка, и мне грустно, что я опять пропустил. Все эти эмоции, подозрения и ложь, падающие то на одного, то на другого… и никто не хочет сказать «доброй ночи» первым. А чуть попозже все, должно быть, дошло до визга. Каждый в излюбленнейшей своей манере поведения, с ушками на макушке, готовый очернить остальных. Попытки запугать виновника. Наверняка пару камней бросили в козлов отпущения. Но в общем ничего особенно значимого не достигли. Я прав?

Я кивнул, высоко оценив, как работала его голова, и смирился с его манерой вести разговор.

— Ты знаешь, что прав, — сказал я.

Брэнд одарил меня резким взглядом и продолжил:

— Но, в конце концов, каждый убыл, чтобы без сна озабоченно пялиться в темноту или вместе с сообщником составлять планы. В ночи вскипела тайная суматоха. Лестно сознавать, что мое доброе здравие стало всеобщей заботой. Правда, некоторые были за него, некоторые — против. И среди этого всего я оправился… нет, расцвел… не желая разочаровывать тех, кто поддерживает меня. Джерард потратил много времени, познакомив меня с новейшей историей. Когда мне все осточертело, я послал за тобой.

— На тот случай, если ты еще не заметил, я — здесь. Что ты хочешь сказать мне?

— Терпение, брат! Терпение! Учитывая все годы, которые ты провел в Тени, даже не вспоминая об… этом, — он сделал широкий жест сигаретой. — Учитывая все время, что ты ждал в неведении, пока я не преуспел в поиске и не рискнул облегчить твое бедственное положение. Так что пара мгновений сейчас определенно не так бесценны на фоне всего прочего.

— Мне говорили, что ты искал меня, — сказал я. — Меня это заинтересовало, так как на последних раутах мы уж точно были не в самых лучших отношениях.

Брэнд кивнул.

— Не могу отрицать, — сказал он. — Но со временем я всегда преодолевал такие чувства.

Я фыркнул.

— Я решаю, сколько рассказать тебе и во что бы ты поверил, — продолжал он. — Но если я просто сделаю шаг вперед и что-то скажу, то сомневаюсь, что ты что-то найдешь в этом: кроме нескольких мелких пунктиков, мои нынешние мотивы почти полностью альтруистичны.

Я фыркнул опять.

— Но это правда, — продолжил Брэнд, — и чтобы улеглись твои подозрения, добавлю: лишь потому, что выбор у меня невелик. Начинать всегда трудно. С чего бы я ни начал, что-то должно послужить началом. Тебя так долго не было. Тем не менее если нужно назвать нечто единственное, так пусть это будет «трон». Ну вот. Я сказал. Понимаешь, мы думали о возможности пленить его. Все произошло как раз после твоего исчезновения и некоторым образом, полагаю, было им спровоцировано. Папа заподозрил, что тебя умертвил Эрик. Но улик не было. Мы, однако, старались развить эту идею — слово здесь, слово там, то и дело. Шли годы, ты был недоступен, и все больше и больше казалось, что ты и вправду умер. Папа поглядывал на Эрика с растущим неодобрением. А однажды вечером, после обсуждения, когда я затронул абсолютно нейтральную тему, — большинство присутствовало за столом, — Папа сказал, что ни один братоубийца никогда не займет трон, и посмотрел на Эрика. Ты знаешь, как убийственно красноречив Папин взгляд. Эрик расцвел, как закат, и долго кусок не лез ему в горло. Но потом Папа двинул все гораздо дальше, чем любой из нас ожидал или желал. Буду справедлив, я не знаю, говорил ли он исключительно для того, чтобы дать волю чувствам, или на самом деле имел в виду то, о чем вещал. Но он сказал нам, что более чем наполовину склонил свой выбор о наследнике в твою пользу, так что любое несчастье, какое бы там ни случилось с тобой, он принимает весьма лично. Он никогда не сказал бы этого, если б не был убежден в твоей смерти. В течение последующего месяца мы воздвигли тебе кенотаф, чтобы придать некую значимость этому убеждению, и лишний раз удостоверились, что никто не забыл чувств Папы к Эрику. Ну а пока тебя не было, Эрик, как мы предполагали, старательно рвался к трону.

— Мы! Кто еще?

— Терпение, Корвин. Последовательность и порядок, время и напряжение! Акцент, эмфаза… Слушай, — Брэнд взял еще одну сигарету, прикурил ее от окурка, ткнул тлеющим кончиком в воздух. — Следующий шаг потребовал того, чтобы Папа убрался из Янтаря. Это была самая критическая и опасная часть дела, и здесь наши мнения разделились. Мне не нравилась идея союза с силой, которую я не понимал полностью, особенно с той, что обретала хоть какую-то власть над нами. Использование теней — это одно; а позволить им использовать тебя — скверная задумка, какие бы обстоятельства при этом ни сложились. Я спорил, но большинство думало иначе.

Он улыбнулся.

— Два к одному. Да, нас было трое. Затем мы взялись за дело. Была расставлена ловушка, и Папа заглотнул наживку…

— Он еще жив? — спросил я.

— Не знаю, — сказал Брэнд. — Впоследствии все пошло наперекосяк, а затем меня обеспокоили собственные трудности. Хотя после Папиного отъезда нашим следующим ходом должно было стать усиление нашего положения, пришлось выждать приличествующее время для того, чтобы предположение о смерти укоренилось. В идеале, все, что нам требовалось, так это сотрудничество с еще одним человеком. Либо Кэйн, либо Джулиэн — не важно с кем. Видишь ли, Блейс уже ушел в Тень и собирал крупные военные силы…

— Блейс! Он был одним из вас?

— Именно. Мы предназначали его для трона… с крепкими ниточками в руках, конечно, так чтобы составить триумвират de facto.[31] Итак, как я сказал, он ушел набирать войска. Мы надеялись на бескровный переворот, но нам пришлось подготовиться и к событиям, когда, чтобы выиграть наше дело, слов оказалось бы недостаточно. Если б Джулиэн дал нам пройти по суше или Кэйн — по волнам, мы смогли бы провести войска, управиться быстро, и поле боя осталось бы за нами, будь в том необходимость. К несчастью, я выбрал не того человека. По моей оценке, в вопросах коррупции Кэйн должен был дать фору Джулиэну. Итак, со всей мерой деликатности я просветил Кэйна по нашему вопросу. Вначале он вроде как захотел сыграть. Но потом либо передумал, либо с самого начала очень искусно обдурил меня. Естественно, я предпочитаю склоняться к мысли, что из двух зол случилось первое. Как бы там ни было, в какой-то момент он пришел к выводу, что получит большую прибыль, поддержав заявку противной стороны. А именно — Эрика. Тогда надежды Эрика были несколько порушены отношением Папы… но Папа исчез, а наш преднамеренный ход дал Эрику шанс действовать в роли защитника трона. К несчастью для нас, подобная диспозиция сразу ставила его практически на один шаг от трона. Чтобы ухудшить наши дела, Джулиэн вместе с Кэйном привели свои войска к присяге на верность Эрику, как защитнику, конечно. Таким образом сложилось еще одно трио. Так что Эрик публично поклялся защищать трон, и в связи с этим обрисовались линии событий. И в это время я, естественно, оказался в несколько затруднительном положении. Я стал для них главной угрозой, так как они не знали, кто мои сотоварищи. Но тем не менее они не могли ни засадить меня под замок, ни пытать, поскольку я тут же козырнулся бы из их рук. А если б им захотелось убить меня, то достаточно немного ума, чтобы понять: так они вполне могут оказаться под угрозой репрессий со стороны неизвестной им группировки. Итак, дело на время зашло в тупик. К тому же они видели, что я больше не мог выступать против них прямо. Они держали меня под плотным наблюдением. Итак, намечался еще один, более окольный маршрут. И вновь я не согласился, и вновь проиграл, да еще как: два к одному. Мы собирались задействовать те же силы, какие вызвали, чтобы управиться с Папой, но на этот раз в целях дискредитации Эрика. Если б работа по защите Янтаря, взятая столь самонадеянно, оказалась для Эрика непосильной, а Блейс затем вышел бы на сцену и выправил ситуацию, почему бы Блейсу не заполучить поддержку народа, когда он примет роль защитника на себя и — в подходящий момент — возжаждет верховной власти во славу Янтаря.

— Вопрос, — прервал я. — А как быть с Бенедиктом? Я знаю, что он, недовольный развитием событий, сидел в своем Авалоне, но если б что-то действительно ударило по Янтарю…

— Да, — сказал Брэнд, кивнув. — И по этой причине часть нашего замысла включала Бенедикта и пару его проблем.

Я подумал, как изматывали Авалон Бенедикта адские девы. Я подумал об обрубке его правой руки. Я открыл рот, чтобы высказаться, но Брэнд поднял руку.

— Позволь мне закончить на свой лад, Корвин. Как ты утверждаешь, я не невнимателен к ходу твоих мыслей. В твоем боку я чувствую боль, родственную моей. Да, я много больше знаю как об этих событиях, так и многом другом.

Глаза Брэнда странно вспыхнули, когда он взял в руки еще одну сигарету, и она зажглась сама по себе. Брэнд глубоко затянулся и заговорил, как только выдохнул дым.

— После решения напасть на Эрика я порвал с остальными. Я видел, что это слишком опасно и подвергает риску сам Янтарь. Порвал с ними…

Прежде чем продолжить, несколько мгновений он смотрел на кольца дыма.

— Но все зашло слишком далеко, чтобы я мог уйти просто так. Мне пришлось мешать им, чтобы защитить как себя, так и Янтарь. Слишком поздно было перекидываться и на сторону Эрика. Он не стал бы защищать меня, если б даже и смог… а кроме того, я был уверен, что он проиграет. И вот тогда я решил задействовать некие новые способности, которые приобрел. Меня постоянно интересовало странное копошение Эрика и Флори там, на той тени Земля, где сестрица бодро делала вид, что наслаждалась жизнью. У меня возникло подозрение, что есть там нечто, что тревожит Эрика, а она вполне могла бы работать его агентом. Пока я не мог достаточно близко подобраться к ним, чтобы заполучить хоть что-нибудь полезное, но чувствовал, что прямое или косвенное расследование — чем там на самом деле занималась Флори? — не займет много времени. Я просто ждал. Затем вдруг темп увеличился. Моя группировка зажглась интересом, где же нахожусь я. Затем, когда я подобрал тебя и вытряс пару воспоминаний, Эрик узнает от Флори, что что-то пошло не совсем ладно. Вскоре обе стороны одновременно принялись искать меня. Я решил, что твое возвращение отправит в форточку любые планы и вытащит меня из кармана, в котором я сидел достаточно долго, чтобы выступить с альтернативой тому пути, по которому развивались события. Заявку Эрика опять бы заволокло тучами, у тебя появились бы свои сторонники, моя группировка потеряла бы цель для всего маневра вообще, а я решил, что ты не будешь совсем не благодарен мне за мое участие в истории. Потом ты сбежал из Портеровской, и тут все запуталось по-настоящему. Как я потом узнал, искали тебя все, но по разным причинам. У моих прежних союзников была особая фора. Они узнали, что случилось, узнали, где ты, и добрались до тебя первыми. Очевидно, существовал очень простой способ сохранить status quo[32], при котором они продолжали бы извлекать выгоду. Блейс выпустил те пули, что отправили тебя и твою машину в озеро. Я прибыл в тот момент, когда это произошло. Блейс почти тут же отвалил, поскольку, по всем признакам, свою работу он выполнил добросовестно. Я выволок тебя, и ты был еще достаточно жив, чтобы начинать реанимацию. Меня сбивало с толку лишь то, что я не знал, действительно ли восстановление будет эффективным, очнешься ли ты как Корвин или как Кори. Позже это не раз сбивало с толку, я по-прежнему терялся в догадках… Я сорвался в адскую скачку прямо с берега, когда прибыла помощь. Мои союзники нагнали меня немногим позже и сунули туда, где ты меня и нашел. Ты знаешь финал этой истории?

— Не полностью.

— Тогда останови меня, когда начнешь узнавать события. Я тоже узнал все потом. Эрикова кодла пронюхала об аварии, отрыла твое местонахождение, и тебя перевезли в ту частную клинику, где ты был укрыт куда надежней и где тебя держали крепко накачанным дурью, так что они тоже были под надежной защитой.

— С чего бы это Эрику защищать меня, особенно если мое присутствие расстроило бы его планы?

— К тому времени семерым из нас стало известно, что ты жив. Это слишком много. Было слишком поздно вершить то, чего ему так хотелось. Он по-прежнему пытался заставить всех забыть о Папиных словах. Если б что-нибудь случилось с тобой, когда ты был в его власти, это перекрыло бы ему пути к трону. Если б до Бенедикта дошло хоть словечко об этом, или до Джерарда… Нет, он не осуществил своей мечты. Впоследствии — да. До того — нет. Получилось так, что знание самого факта твоего существования играло ему на руку. Он запланировал свою коронацию и приказал держать тебя подальше, пока она не свершится. Чрезвычайно поспешная идейка, хотя я не вижу, чтобы у Эрика был большой выбор. Полагаю, ты знаешь, что случилось потом, так как это случилось с тобой.

— Я наткнулся на Блейса в тот момент, когда он делал свой ход. Не слишком удачно.

Брэнд пожал плечами.

— О, как все было бы хорошо — если б ты победил и придумал бы, что сделать с Блейсом. Хотя на деле шансов у тебя не было. Моя способность улавливать их мотивации с этого времени практически исчезла, но я верю, что все нападение целиком на самом деле представляет собой нечто вроде финта.

— Почему?

— Я уже сказал — не знаю. Ведь Эрик был фактически там, где они и ожидали. Не обязательно было начинать ту атаку.

Я качнул головой. Слишком много, слишком быстро… Многие факты зазвучали без фальши, как только я вычел влияние рассказчика. Но все же…

— Не знаю… — начал я.

— Конечно, — сказал он. — Но если бы ты спросил меня, я бы рассказал.

— Кто был третьим в вашей группе?

— Ну, конечно, тот же, кто пырнул меня кинжалом. Рискнешь догадаться?

— Просто скажи и все.

— Фиона. Весь замысел — всецело ее.

— Почему ты не сказал сразу?

— Потому что ты не усидел бы на месте достаточно долго, чтобы выслушать все остальное, что я должен был рассказать. Ты ринулся бы брать ее под стражу, обнаружил, что она исчезла, переполошил всех остальных, начал расследование и потерял бы уйму ценного времени. Ты все еще можешь это сделать, но по крайней мере я обеспечил себе твое внимание на достаточное время, чтобы убедить: я знаю, во что влип. Сейчас, когда я рассказал тебе, что время существенно и что ты должен выслушать остальное, мне нужно рассказать, по возможности не откладывая — если Янтарь вообще хочет получить шанс на существование, — тебе следует скорее выслушать меня, чем гоняться за безумной леди.

Я уже наполовину поднялся из кресла.

— Мне не стоит идти за ней? — спросил я.

— Дьявол с ней — пока что. У тебя есть проблемы посерьезнее. Лучше тебе снова сесть.

Так я и сделал.

X

Плот из лунных лучей… призрачный свет факелов, как огни в черно-белых фильмах… звезды… несколько тонких нитей тумана…

Я навалился на перила, вглядываясь сквозь мир… Вселенская тишина окутывала ночь, город, пропитанный снами, всю вселенную, начиная от кончиков моих сапог. Далекие — море, Янтарь, Арден, Гарнат, маяк Кабры, Роща Единорога, моя гробница у вершины Колвира… Безмолвные силуэты, далеко внизу, но отчетливо видимые… Взгляд глазами бога, я бы сказал, или освободившейся души, улетающей ввысь… В сердце ночи…

Я пришел туда, где призраки играют в призраков, где знамения, предзнаменования, знаки и ожившие желания пробираются еженощно по проспектам и высоким дворцовым залам Янтаря в небе — Тир-на Ног’т.

Повернувшись спиной к перилам и к эху дневного мира внизу, я разглядывал проспекты и темные террасы, залы лордов, комнаты простолюдинов… Лунный свет в Тир-на Ног’т ярок, блестит серебром над пузырями наших придуманных миров… С посохом в руке я пошел вперед, и неведомые фигуры окружили меня, являлись в окнах, на балконах, на скамьях, в воротах… Невидимым шел я мимо них, недосягаемый для клинка и удара, — в этом городе я был призраком для всех, какой бы ни была их сущность…

Безмолвие и серебро… Лишь постукивание моего посоха, и то почти беззвучное… Еще больше тумана наплывает на сердцевину событий… Дворец — белый костер… Роса, как капли ртути на бледно-желтых лепестках[33] и стеблях на аллеях садов… Случайная луна бьет по глазам, как полуденное солнце, затмевая звезды, тускнеющие в ее свете… Серебро и безмолвие… Сияние…

Я не собирался приходить сюда, поскольку знамения Тир-на Ног’т — если они и случаются — обманчивы, их сходство с жизнью и мирами внизу неустойчиво, их зрелища смущают. И все-таки я пришел… Часть моей сделки со временем…

После того как я оставил Брэнда продолжать выздоровление под опекой Джерарда, я сообразил, что мне нужен дополнительный отдых, и постарался обрести его так, чтобы не выказать своей обессиленности. Фиона и вправду смылась, и ни ее, ни Джулиэна нельзя было отыскать через Козыри. Сообщи я Бенедикту или Джерарду о том, что рассказал мне Брэнд, — уверен: они стали бы настаивать на попытке выследить ее, выследить их обоих. Равно я был уверен, что такие попытки окажутся безрезультатными.

Я послал за Ганелоном и Рэндомом и удалился к себе в апартаменты, объявив, что намерен провести день в покое и тиши и поразмышлять в ожидании ночи в Тир-на Ног’т — типичное поведение для любого жителя Янтаря, отягченного серьезной проблемой. Я не придавал особого значения этой традиции, но большинство было иного мнения. Поскольку время было вполне подходящим для проведения такой экскурсии, я чувствовал, что это сделает мое дневное уединение правдоподобным. Но конечно, это обяжет меня этой ночью пройти через все тяжкие. Может, это и к лучшему. Это давало мне день, ночь и часть следующего дня, чего будет вполне достаточно, чтобы подлечиться и сохранить тайну раны. Я чувствовал, что это время будет проведено с пользой.

Но надо бы рассказать кому-нибудь еще. Я рассказал Рэндому и рассказал Ганелону. Подперев себя на кровати подушками, я рассказал о планах Брэнда, Фионы и Блейса, и о клике Эрик-Джулиэн-Кэйн. Я рассказал им то, что поведал Брэнд по поводу моего возвращения и его собственного заточения его же приятелями-заговорщиками. Они поняли, почему сбежали уцелевшие члены обеих фракций — Фиона и Джулиэн: несомненно — чтобы привести в порядок свои силы, в надежде истратить их друг на друга, а может — нет. По крайней мере, не прямо сейчас. Самое вероятное, тот или другая двинут армии, чтобы первым взять Янтарь.

— Придется им взять номерки на прием и подождать своей очереди наравне с остальными, — высказался Рэндом.

— Не совсем, — помнится, сказал я. — Союзники Фионы и твари, что приходят по черной дороге, — одни и те же ребята.

— А Круг в Лоррайн? — спросил Ганелон.

— Тоже. Так они проявили себя в той тени. Далековато они забрались.

— Вездесущие ублюдки, — сказал Рэндом.

Кивнув, я постарался растолковать.

…И вот я пришел в Тир-на Ног’т. Когда взошла луна и призрак Янтаря легкой тенью появился в небесах, и звезды просвечивали сквозь него, окаймляли бледным гало его башни и крошечные проблески движения на стенах, я ждал, ждал вместе с Ганелоном и Рэндомом, ждал на самой вершине громады Колвира, там, где из камня грубо прорезаются три ступени…

И едва лунный свет коснулся их, возникли очертания всей лестницы, мостом перекинутой через бездну вод к городу-призраку в небесах. Едва лунный свет залил ее полностью, лестница обрела плоть настолько, насколько это вообще возможно, и я поставил ногу на камень… Рэндом держал наготове полную колоду Козырей, а я — свою в куртке. Грейсвандир, выкованная на этой последней ступени при лунном свете, имела силу в небесном городе, и клинок был при мне. Весь день я отдыхал и для опоры прихватил посох. Иллюзия пространства и времени… Лестница сквозь игнорирующие Корвина небеса возносилась словно эскалатор, ибо не осталась простым чередованием ступеней, раз уж началось движение. Я был здесь, я был там, я прошел четверть пути вверх, прежде чем плечо забыло пожатие руки Ганелона… Если я слишком усердно вглядывался в любую точку лестницы, она теряла мерцающую непрозрачность, и далеко внизу я видел океан, словно через полупрозрачную призму… Я потерял счет времени, хотя впоследствии мне казалось, что все длилось недолго… Справа, так же глубоко под волнами, как высоко я возносился над ними, справа, сверкая и покачиваясь, в толще моря возникли очертания Ратн-Я. Я подумал о Мойре: как она там поживает. И что станет с нашими глубоководными двойниками, если когда-нибудь падет Янтарь? Не разлетится ли вдребезги отражение в зеркале? Или кости и кирпичи равно встряхнутся, как игральные кости в казино подводных каньонов, над которыми плавает наш флот? Нет ответа в топящих людей, смущающих Корвина водах, и я чувствовал, как боль грызет мой бок.

За верхнюю ступень шагнул я, вступив в призрачный город, как вошел бы в Янтарь после подъема по гигантской главной лестнице на обращенном к морю склоне Колвира.

Я навалился на перила, глядя на мир.

На юг вела черная дорога.[34] В ночи я не мог разглядеть ее. Но это неважно. Теперь я знал, куда она ведет. Или, вернее, куда она ведет, по словам Брэнда. Поскольку он вроде бы поистратил достойные жизни причины для лжи, я верил, что он знал, куда ведет дорога.

Где конец пути.

От блеска Янтаря, от мощи и ясно сияющего великолепия прилегающей Тени, прочь, сквозь уходящие во тьму ломти изображений, что уводят в вольных румбах, дальше и дальше, сквозь скрученные ландшафты, и еще дальше, сквозь земли, которые можно увидеть только спьяну, в бреду или болезненном кошмаре, и снова дальше, убегая за пределы того, где стоял я… Где стоял я…

Как обозначить просто то, что не является простым?.. Солипсизм[35], полагаю, это то, откуда нам придется начать, — идея о том, что не существует ничего, кроме тебя самого, или, по крайней мере, что мы не можем истинно знать о чем-либо, кроме нашего собственного существования и опыта. Где-то далеко в Тени я могу отыскать все, что могу отчетливо представить. И может любой из нас. Что, собственно, не преступает пределов ego. Это можно оспорить, и для большинства членов нашей семьи факт таков: мы создаем тени, которые мы посещаем, из субстанции нашей собственной психики, что истинно существуем мы одни, что тени, которые мы пересекаем, — всего лишь проекции наших собственных желаний… Каковы бы ни были достоинства у этой тезы — а таковых несколько, — они всего лишь мотивация отношения большей части нашей семьи к людям, мирам и вещам вне Янтаря. А именно, мы — мастера игрушек, и они, наши игрушки, — иногда опасно наделены душой, чтобы достичь совершенства; но и это — часть общей игры. По темпераменту мы — импресарио, и обращаемся друг с другом соответственно. И пока солипсизм вызывает легкое недоумение в вопросах этиологии[36], можно легко избежать замешательства, отказавшись признавать обоснованность вопросов. Большинство из нас, как я заметил, почти абсолютные прагматики в своих делах. Почти…

И все же… все же есть в картине тревожащий элемент. Есть края, где тени сходят с ума… Когда целеустремленно проталкиваешься сквозь Тень пласт за пластом, уступая — опять же сознательно — часть своего понимания на каждом шаге пути, в конце концов придешь в безумный край, за пределы которого уйти уже не сможешь. Почему так? В надежде на инсайт[37], я бы сказал, или на новую игру… И когда достигнешь такого мира — что проделывал каждый из нас, — сознаешь, что достиг предела Тени или собственного предела — суть синонимы, как мы всегда полагали. Но теперь…

Теперь я знаю, что это не так, теперь, когда стою в ожидании у порога Дворов Хаоса, пересказывая тебе, на что все это похоже, я знаю, что все не совсем так. Довольно хорошо знал я это и тогда, той ночью, в Тир-на Ног’т, знал раньше, когда сражался с козлочеловеком в Черном Круге Лоррайн, знал в тот день на маяке Кабры после побега из темниц Янтаря, когда смотрел на рассеченный Гарнат… Я знал, что это не все. Знал, потому что черная дорога бежит за пределы безумного мира. Она проходит сквозь безумие в хаос и продолжается дальше. Твари, что путешествуют по ней, приходят откуда-то, но они не были моими творениями. Каким-то образом я допустил их проникновение, но выпрыгнули они не из моей версии реальности. У них была своя собственная — или чья-то еще — разницы мало, и они рвали дыры в той небольшой метафизике[38], что мы соткали за столетия. Они вошли в наш заповедник, они не остались вовне, они угрожали ему, они угрожали нам. Фиона и Брэнд достигли того, что лежало за пределом сущего, и нашли что-то там, где, по мнению других, ничего существовать не может. На каком-то уровне освободившаяся опасность стоила нам обретенной очевидности: мы не одни, и тени — не наши игрушки. Каким бы ни было наше родство с Тенью, я больше не мог рассматривать его в свете старых представлений…

И все потому, что черная дорога направлялась на юг и бежала за край мира, туда, где стою я.

Безмолвие и серебро… Отойдя от перил, опираясь на посох, проходя сквозь скрученную из тумана, сотканную из дымки, омытую лунным светом ткань видения внутри тревожащего города… Призраки… Тени теней… Образы возможностей… Может быть, и могло бы быть… Утраченная возможность… Обретенная возможность…

Теперь шагая по променаду…[39] Фигуры, лица, многие из них знакомы мне… Что они собираются делать? Трудно сказать… Губы некоторых шевелятся, лица других выказывают оживление. Для меня здесь нет слов. Незамеченным я прохожу среди них.

Вот… Одна такая фигура… Одинокая, но ожидающая… Пальцы, развязывающие плетение минут, отбрасывающие их прочь. Лицо отвернулось, и я хочу его видеть… Знак того, что я сделаю или что мне следовало сделать… Она сидит на каменной скамье под кривым деревом… Она смотрит в направлении дворца… Ее очертания крайне знакомы… Приближаясь, я вижу, что это Лоррайн. Она продолжает всматриваться куда-то далеко за моей спиной, не слышит, как я говорю, что отомстил за ее смерть.

Но сила быть услышанным здесь — у меня… Она — в ножнах у меня на боку.

Вытащив Грейсвандир, я поднимаю клинок вверх, где лунный свет высвечивает орнамент неким подобием движения. Я кладу клинок на землю между нами.

— Корвин!

Ее голова запрокидывается, волосы как ржавчина в лунном свете, взгляд упирается в меня.

— Откуда ты? Еще рано.

— Ты ждала меня?

— Конечно. Ты сказал мне, чтобы…

— Как ты попала сюда?

— На эту скамью?

— Нет. В этот город.

— Янтарь? Я не понимаю. Ты привел меня сам. Я…

— Ты счастлива здесь?

— Ты же знаешь, что счастлива, пока я с тобой.

Я не забыл ровную белизну ее зубов, намек на веснушки под мягкой легкой вуалью…

— Что произошло? Это очень важно. Представь на мгновение, что я ничего не знаю, и расскажи мне все, что случилось с нами после битвы у Черного Круга в Лоррайн.

Она нахмурилась. Встала. Отвернулась.

— Мы поссорились, — сказала она. — Ты отправился вслед за мной, прогнал Мелкина, и мы поговорили. Я поняла, что была не права, и поехала с тобой в Авалон. А там твой брат Бенедикт убедил тебя поговорить с Эриком. Ты не смирился, но согласился на перемирие благодаря чему-то, что Эрик сказал тебе. Он поклялся не причинять тебе вреда, а ты поклялся защищать Янтарь, а Бенедикт был свидетелем обеих клятв. Мы оставались в Авалоне, пока ты не купил химикалии и мы не уехали в иные края, где ты закупил странное оружие. Мы выиграли битву, но Эрик лежит раненый.

Она встала и повернулась ко мне лицом.

— Ты хочешь нарушить перемирие? Это так, Корвин?

Я покачал головой и, хотя по-прежнему четко осознавал, кто я и где я, все равно протянул руку, чтобы обнять ее. Я хотел удержать ее, несмотря на то что один из нас не существовал, не мог существовать. Когда та крошечная брешь в пространстве между нами будет пересечена, лишь затем, чтобы поведать ей обо всем, что бы ни случилось или могло случиться…

Встряска не была суровой, но заставила меня споткнуться. Я рухнул поперек Грейсвандир… Посох упал в траву в нескольких шагах от меня. Поднявшись на колени, я увидел, что краски исчезли с ее лица, глаз, волос. Рот ее творил призраки слов, пока она оглядывалась в беспомощных поисках. Отправив Грейсвандир в ножны, отыскав посох, я поднялся вновь. Взгляд ее прошел сквозь меня. Лицо разгладилось, она улыбнулась, шагнула вперед. Я отодвинулся в сторону и развернулся, наблюдая за ее бегом к подошедшему человеку, глядя, как его руки обнимают ее, мельком взглянув на его лицо, когда он наклонился к ней — удачливый призрак с серебряной розой на одеждах у горла, целующий ее, — этого человека я не узнаю никогда, серебро на безмолвии, и серебро…

Уйти прочь… Не оглядываясь… Через променад…

Голос Рэндома:

— Корвин, с тобой все в порядке?

— Да.

— Случилось что-нибудь интересное?

— Позже, Рэндом.

— Прости.

И внезапно вырастает сверкающая лестница перед дворцом… Вверх по ней, поворот направо… Теперь медленно и не спеша в сад… Призрачные цветы качаются на стебельках вокруг меня, призрачные кусты разбрызгивают бутоны, словно замороженный фейерверк. Без цвета… Наброски сущностей в градации яркости серебряного света, потуги на то, чтобы глаз их заметил. Здесь только суть. Возможно ли, что Тир-на Ног’т — особая сфера Тени в реальном мире, управляемая побуждениями Id[40],— полный, отраженный в небесах анализ, а может, и терапевтическое средство? Если это и есть часть души, то, несмотря на серебро, я бы сказал: ночь — темна… И тиха…

Иду… Мимо фонтанов, скамеек, рощиц, хитроумных альковов в лабиринтах живой ограды… Проходя по аллеям, вверх по случайным ступеням, через мостики… Двигаясь мимо прудов, среди деревьев, мимо странного монумента, валуна, солнечных (здесь — лунных?) часов, оставшихся по правую руку, держа курс точно вперед и чуть погодя — вокруг, к северному крылу дворца, затем повернув налево, минуя внутренний двор с выступами балконов, — еще больше призраков здесь и там, на балконах, за окнами, внутри дворца…

Покружив по задворкам, просто чтобы вновь взглянуть на сады, ибо прекрасны они при лунном свете в истинном Янтаре…

Еще пара фигур, разговаривающих стоя… Движения нет, но мое собственное — несомненно.

…И чувствую, как поворачиваю направо. А так как никогда не следует противиться наитию, я иду.

…К нагромождению живой изгороди, небольшому закутку внутри, если он еще не зарос… Давным-давно это было…

Внутри, обнявшись, две фигуры. Они разомкнули объятия, лишь только я начал отворачиваться. Не мое дело, но… Дейрдре… Одна из них — Дейрдре. Я знал, кем окажется мужчина, до того, как он обернется. Это жестокая шутка, какие бы силы ни управляли тем серебром, тем безмолвием… Назад, назад, прочь от изгороди… Поворачиваясь, спотыкаясь, поднимаясь опять, иду прочь, как можно быстрее…

Голос Рэндома:

— Корвин? С тобой все в порядке?

— Потом! К черту! Потом!

— Восход на носу, Корвин. Мне показалось, что лучше напомнить…

— Считай, что напомнил!

Теперь прочь, быстрее… В Тир-на Ног’т время — тоже сон. Не очень большое утешение, но лучше, чем ничего. Теперь быстро, прочь, иду, прочь…

…Ко дворцу, яркому своду разума или духа, более зримому, чем любая реальность… Оценить совершенство — это вынести никчемный приговор, но я должен увидеть, что находится внутри… Это должно стать последним в каком-то смысле, ибо увиденное гонит меня прочь. Я не остановился, чтобы подобрать посох из гущи искристой травы. Я знаю, куда должен идти, что должен делать. Теперь это очевидно, хотя логика, что очаровала меня, — не логика пробужденного разума.

Торопясь, взбираюсь вверх, к дальнему порталу… Боль, кусающая бок, снова вернулась домой… Прыг за порог и внутрь…

Нет сияния звезд и лунного света. Свет без источника, кажущийся почти текучим и бесцельно переливающимся. Где бы он ни терялся, тени были сплошными, драпируя большую часть комнаты, коридор, кабинет, лестницу.

Среди них, сквозь них, и почти бегом… Монохромная копия моего дома… Меня переполняют дурные предчувствия… Черные пятна кажутся дырами в этом куске реальности… Я боюсь подойти слишком близко. Упасть в них, затеряться…

Повернуть… Пересечь… Наконец-то… Вхожу… Тронный зал… Бушели[41] черноты громоздятся там, где взгляд жадно ищет абрис самого трона…

Но там движение.

Пока я приближаюсь, копошение справа.

Волна копошений.

Пока я торопливо иду к основанию трона, в поле зрения вплывают носки сапог, затем голенища, отвороты…

Грейсвандир ложится в ладонь, отыскивая путь в лоскуте света, возрождая обманчивое, меняющее облик пространство, наливаясь собственным свечением…

Я ставлю левую ногу на ступень, левую ладонь кладу на колено. Отвлекающая, но терпимая пульсация в моих заживающих внутренностях. Я жду черноты, пустоты, чтобы раздернуть соответствующий занавес для драм, которыми меня обременила эта ночь.

И занавес скользит в стороны, открывая ладонь, руку, плечо; рука — сверкающий металлический механизм, его грани схожи с огранкой драгоценного камня, запястье и локоть — изумительные переплетения серебряного каната, проколотого крапинками огня, ладонь, стилизованная, напоминающая скелет, швейцарская игрушка, механическое насекомое, функциональная, смертоносная, прекрасная в движении…

И занавес скользит в стороны, открывая человека…

Возле трона, расслабившись, стоит Бенедикт, его левая — человеческая — ладонь легко лежит на спинке трона. Бенедикт склоняется к трону. Его губы двигаются.

И занавес скользит в стороны, открывая занявшего трон…

— Дара!

Повернувшись, она улыбается, она кивает Бенедикту, губы ее шевелятся. Я приближаюсь, выставив Грейсвандир, пока ее острие не упирается Даре в солнечное сплетение…

Медленно, очень медленно она поворачивает голову и встречает мой взгляд. Она одевается в цвета жизни. Ее губы вновь в движении, и на этот раз слова долетают до меня.

— Что ты такое?

— Нет. Этот вопрос за мной. Отвечать тебе. Немедленно.

— Я — Дара. Дара из Янтаря, королева Дара. Я занимаю трон по праву крови и завоевателя. Кто ты?

— Корвин. Тоже из Янтаря. Не двигаться! Я не спрашивал, кто ты…

— Корвин мертв уже несколько столетий. Я видела его гробницу.

— Она пуста.

— Не совсем. Внутри лежит его тело.

— Твоя родословная!

Ее взгляд движется вправо, где по-прежнему высится тень Бенедикта. В его новой руке появился клинок, кажущийся ее продолжением, он держит оружие свободно, небрежно. Левая рука Бенедикта теперь покоится на руке Дары. Глаза ищут меня за рукоятью Грейсвандир. Не преуспев, его взгляд возвращается к тому, что видимо, — к Грейсвандир, — узнавая рисунок…

— Я праправнучка Бенедикта и адской девы Линтры, которую он любил и убил затем.

Бенедикт болезненно морщится, но она продолжает:

— Я никогда не знала ее. Моя мать и мать моей матери родились в краю, где время бежит не так, как в Янтаре. Я первая по линии матери несу все признаки человека. А ты, лорд Корвин, всего лишь призрак, тень из давно сгинувшего прошлого, хотя тень опасная. Как ты пришел сюда, я не знаю. Но сделал ты это зря. Возвращайся в могилу. Не тревожь живых.

Моя рука дрогнула. Грейсвандир сбилась не больше, чем на полдюйма. Но этого было достаточно.

Выпад Бенедикта оказывается за порогом моего восприятия. Его новая рука работает новой кистью, что держит клинок, который ударяет о Грейсвандир, а прежняя рука управляет прежней ладонью, что касается руки Дары… Эти подсознательные ощущения настигают меня мгновением позже, как только я отлетаю назад, рассекая воздух, прикрываюсь и рефлекторно бью en garde… Забавно — сражаться с парочкой призраков. Здесь это неравный бой. Он не сможет даже достать меня, пока Грейсвандир…

Но нет! Его клинок прыгает в другую ладонь, как только Бенедикт отпускает Дару и поворачивается, сводя руки вместе, живую и сверкающую. Левое запястье разворачивается, как только он скользяще выбрасывает его вперед и вниз, переходя в позицию corps a corps, имей мы оба смертные тела. На мгновение наши гарды сцепляются. Этого мгновения достаточно…

Сверкающая механическая рука движется вперед — творение из лунного света и огня, тьмы и зеркального блеска, сплошные углы, ни одной гладкой кривой, пальцы чуть согнуты, ладонь небрежно расписана серебряным полузнакомым узором, — движется вперед, движется, чтобы вцепиться мне в глотку…

Промахнувшись, пальцы ловят мое плечо, и большой палец входит крюком — то ли в ключицу, то ли в гортань, не знаю. Я бью кулаком левой, целясь в корпус, и ничего не происходит…

Голос Рэндома:

— Корвин! Вот-вот взойдет солнце! Ты сейчас провалишься!

Я не могу даже ответить. Секунда-другая, и эта рука разорвет то, во что бы она там ни вцепилась. Эта рука… Грейсвандир и эта рука, которая существует и в городе призраков, и в моем мире…

— Я вижу солнце, Корвин! Отваливай и давай мне руку! Козырь…

Я выплетаю Грейсвандир из завязывания[42] и провожу ее вокруг и вниз по длинной сокрушительной дуге…

Только призрак смог бы побить Бенедикта или призрака Бенедикта таким маневром. Мы стоим слишком близко, чтобы он мог блокировать мой клинок, но его превосходно вымеренный контрудар отрубил бы мне руку, будь там рука.

Но так как руки там нет, я завершаю удар, в полную силу нанося его чуть выше того смертоносного механизма из лунного света и огня, тьмы и зеркального блеска, туда, где он соединяется с культей Бенедикта.

Страшно раздирая мне плечо, рука отделяется от Бенедикта и затихает… Мы оба падаем.

— Давай же! Ради единорога, Корвин, шевелись! Солнце встает! Сейчас город рассыплется, растает!

Пол подо мной волнами то густеет, то становится прозрачным. Я мельком ловлю проблеск чешуйчатого пространства вод. Вскакиваю на ноги, едва увернувшись от призрака, бросившегося за потерянной рукой. Она не отрывается, впившись как мертвый паразит, и снова ноет бок…

Внезапно я тяжелею, и зрелище океана больше не блекнет. Я начинаю проваливаться сквозь пол. В мир возвращается цвет, колышутся полосы розового. С презрением отвергающий Корвина пол расступается, и готовый убить Корвина залив раскрывается подо мной…

Я падаю…

— Сюда, Корвин! Давай!

Рэндом стоит на вершине горы и тянется ко мне. Я протягиваю руку…

XI

…И холодные сковородки над морем огня так далеки друг от друга…

Мы распутались и поднялись. Я взгромоздился на самую нижнюю ступеньку. Мне удалось отодрать металлическую руку от своего плеча — крови там не было, но в ближайшем будущем светили кровоподтеки, — затем бросил ее на землю. Свет раннего утра не умалял ее утонченного и опасного облика.

Ганелон и Рэндом стояли возле меня.

— Ты в порядке, Корвин?

— Да. Дайте просто отдышаться.

— Я прихватил поесть, — сказал Рэндом. — Мы можем позавтракать прямо здесь.

— Славная мысль.

Как только Рэндом принялся распаковывать провизию, Ганелон слегка толкнул механическую руку носком сапога.

— Что это, черт возьми, такое? — спросил он.

Я покачал головой.

— Я отчленил ее от призрака Бенедикта, — сказал я ему. — Каким-то образом — как, не понимаю, — ей удалось достать меня.

Ганелон нагнулся и поднял ее, осмотрел.

— Много легче, чем я полагал, — доложил он. Погонял ею воздух. — Такой лапкой можно уделать кого угодно.

— Знаю.

Ганелон подвигал пальцы сверкающей руки.

— Может, и настоящий Бенедикт найдет, как ее применить.

— Может быть, — сказал я. — Мои чувства будут в полном смятении, когда придется предлагать ему эту штуку, но, вероятно, ты прав…

— Как твой бок?

Я нежно потыкал в бок.

— Не так чтобы плохо, с учетом всех похождений. После завтрака я смогу ехать верхом до тех пор — пока это приятно и легко.

— Хорошо. Корвин, пока Рэндом готовит, у меня есть вопрос, который, может быть, выбивается из регламента, но все время беспокоит меня.

— Задавай.

— Ну, позволь мне выразить это таким образом: я — полностью за тебя, иначе меня бы здесь не было. Я буду сражаться, чтобы ты получил свой трон, и сражаться с кем угодно. Но каждый раз, когда случаются разговоры о наследовании, кто-нибудь начинает сердиться и обрывает разговор или меняет тему. Как сделал Рэндом, пока ты был там, наверху. Полагаю, для меня абсолютно несущественно знать суть твоей претензии на трон или претензий всех остальных, но я не могу помочь, не зная причин общей разборки.

Я вздохнул, потом немного посидел молча.

— Хорошо, — сказал я чуть погодя, затем усмехнулся. — Хорошо. Если мы сами не можем найти друг с другом общий язык, понятно, что постороннему наши отношения покажутся совсем запутанными. Бенедикт — самый старший. Его матерью была Симнея. Она принесла Папе еще двух сыновей — Озрика и Финндо. Затем… как это бывает?.. Фейелла родила Эрика. После чего Папа отыскал какие-то изъяны в браке с Симнеей и расторг его — ab initio[43], как сказали бы на моей старой доброй тени — изначально. Хитрый трюк, вот так. Но Папа был королем.

— Не сделало ли это их всех незаконнорожденными?

— Ну, это сделало их статус менее определенным. Озрик и Финндо были разгневаны куда более, чем чуть-чуть, как я это понимаю, и вскоре после этого умерли. Бенедикт оказался или менее разгневанным, или более расчетливым. Он никогда не подымал шума. Затем Папа женился на Фейелле.

— И это сделало Эрика законнорожденным?

— Сделало бы, если б отец признал Эрика своим сыном. Он обращался с Эриком так, будто законнорожденность установлена, но ничего официального в этом плане так и не предпринял. Дело касалось процесса-взятки с семьей Симнеи, которая — семья — в то время стала чуть сильнее, чем того хотелось Папе.

— И все-таки, если он обращался с ним как с собственным…

— А! Но позже Папа признал Лльюилл официально. Она родилась вне брака, но ее, бедную девочку, он решил все-таки признать. Все Эриковы приверженцы ненавидели Лльюилл из-за того, что положение Эрика стало совсем дурацким. Как бы то ни было, но еще чуть позже Фейелла стала моей матерью. Я благополучно родился в браке, что и делает меня первым с чистой заявкой на трон. Поговори с кем-нибудь из остальных, и получишь цепочку аргументов, отличную от этой, но основываться она будет на этих же фактах. Хотя сейчас, как кажется, это уже не так и важно, как было раньше: сам понимаешь, со смертью Эрика и отсутствием заинтересованности Бенедикта… Думаю, это так.

— Понимаю… вроде бы, — сказал Ганелон. — Тогда еще одно…

— Что?

— Кто следующий? Ну, если с тобой что-то случится…

Я покачал головой.

— Дальше путаницы еще больше. Следующим был бы Кэйн. С его смертью, я понимаю так, что все перекочует к Клариссиному выводку — рыжеголовым. Блейс шел бы следом, за ним — Брэнд.

— Кларисса? А что случилось с твоей матерью?

— Она умерла при родах. Ребенком была Дейрдре. Много лет после маминой смерти Папа жениться не хотел. Когда же он женился, то это оказалась рыжеголовая девка из далекой южной тени. Мне она никогда не нравилась. Чуть погодя Папа перестал питать к ней чувства и вновь принялся дурачиться. После скандала, связанного с рождением Лльюилл в Ратн-Я, у них случилось примирение, результатом чего явился Брэнд. Когда они все-таки разошлись, Папа назло Клариссе признал Лльюилл. По-моему, так все и было.

— А барышень в наследовании ты не учитываешь?

— Нет. Они не заинтересованы и неподходящи. Хотя если учесть их, то Блейсу предшествовала бы Фиона, а следом за ним шла Лльюилл. После Клариссиного прайда это дело перешло б на Джулиэна, Джерарда и Рэндома, в таком порядке. Да, извини — поставь Флори перед Джулиэном. Данные о женитьбах запутаны еще больше, но никто не будет обсуждать окончательный порядок. Может, оставим это?

— С радостью, — сказал Ганелон. — Так что теперь корону, если ты умрешь, получит Брэнд, верно?

— Ну… Он — полусознавшийся предатель и всех гладит против шерсти. Я не верю, что остальные примут его таким, каким он подает себя сейчас. Но я не верю и в то, что он сдался и снял свои претензии.

— Но альтернатива — Джулиэн.

Я пожал плечами.

— Тот факт, что мне не нравится Джулиэн, не делает его неподходящим. На самом деле он может оказаться очень даже эффективным монархом.

— Вот он и пырнул тебя ножом, чтобы это доказать, — воззвал Рэндом. — Валите сюда и жуйте.

— Я так не думаю, — сказал я, поднимаясь на ноги и перемещаясь поближе к еде. — Во-первых, я не понимаю, как он смог до меня добраться. Во-вторых, это было бы очевидно до безобразия. В-третьих, если я умру в ближайшем будущем, определять наследника придется Бенедикту. Все знают это. За ним старшинство, у него есть мозги, и у него есть сила. Он может просто сказать, например: «К черту всю эту свару, я поддерживаю Джерарда» — и будет так.

— Что, если он решит переиначить свой статус и взять корону себе? — спросил Ганелон.

Мы уселись на землю и взяли оловянные блюда, которые наполнил Рэндом.

— Если б хотел, он мог сделать это задолго до всей этой каши, — сказал я. — Есть несколько способов рассматривать отпрысков недействительного брака, и самый благоприятный для него стал бы самым вероятным. Озрик и Финндо влетели под наказание, пав жертвой неистинных убеждений. Бенедикт поступил разумнее. Он просто ждал. Ладно… Это возможно. Но вряд ли.

— Тогда — при нормальном течении событий — если с тобой что-либо случится, корона по-прежнему будет основательно подвешена в воздухе?

— Очень основательно.

— Но зачем убили Кэйна? — спросил Рэндом. Затем, в перерыве между пережевываниями, сам и ответил на вопрос: — А для того, чтобы, как только глушанут тебя, корона тут же отвалилась детишкам Клариссы. Мне пришло в голову, что Блейс еще жив, и он — следующий на очереди к трону. Ведь тело-то так и не нашли. Моя догадка такова: после вашего нападения он козырнулся к Фионе и вернулся в Тень, чтобы перестроить силы, оставив тебя в руках Эрика, что, как он надеялся, будет равнозначно твоей смерти. Наконец, он созрел для нового хода. Они убили Кэйна и попытались убрать тебя. Если они действительно в союзе с чернодорожной ордой, то могут устроить еще один приступ с этого румба. Затем он мог бы сделать то же самое, что сделал ты, — прибыть в решающий миг, обратить в бегство захватчиков и вступить в город. Ну а здесь он оказался бы следующим на очереди и первым по силе. Просто, как колесо. Исключая лишь то, что ты выжил, а Брэнд вернулся. Если мы намерены верить Брэндовым обвинениям в адрес Фионы, — а я не вижу причин, по которым нам не следует этого делать, — тогда все вытекает из их изначальной программы.

Я кивнул.

— Возможно, — сказал я. — Как раз об этом я и расспрашивал Брэнда. Он признал такую возможность, но не пожелал сообщить, жив ли Блейс. Я лично думаю, что Брэнд лжет.

— Почему?

— Возможно, хочет совместить месть за свое заключение и покушение на свою жизнь с избавлением от препятствия в моем лице к собственному наследованию. По-моему, Брэнд чувствует, что я пойду в расклад по плану, который он развивает, торгуясь с черной дорогой. Разрушение его интриги и ликвидация дороги заставит Брэнда выглядеть более чем бледно, особенно после всей этой епитимьи, которую он на себя наложил. Затем, быть может, он воспользуется шансом… или подумает, что воспользовался.

— Так ты тоже полагаешь, что Блейс еще жив?

— Нутром чую, — сказал я. — Полагаю, в общем.

— Какие же у них могут быть силы?

— Более высокий уровень обучения, — сказал я. — Фиона с Брэндом уделяли особое внимание Дваркину, пока все остальные потворствовали в Тени своим страстишкам. И похоже, они смогли ухватить принципы покруче, чем мы все вместе взятые. Они знают больше и о Тени, и о том, что лежит за ней, больше об Образе и больше о Козырях, чем мы. Вот поэтому Брэнд смог отправить тебе послание.

— Интересная мысль… — задумчиво сказал Рэндом. — Ты думаешь, могли они избавиться от Дваркина после того, как разузнали от него достаточно много? Это уж точно могло ограничить доступ к знанию, если с Папой что-нибудь случится.

— Такая мысль мне в голову не приходила, — сказал я.

И я задумался, могли они совершить что-нибудь, что повлияло бы на разум Дваркина? Что-то, что сделало его таким, каким он явился мне в последний раз? Если да, осведомлены ли они, что он до сих пор жив? Или они предполагали его полное уничтожение?

— Да, интересная мысль, — сказал я. — Полагаю, это возможно.

Солнце дюйм за дюймом ползло вверх, и еда взбодрила меня. В свете утра не осталось ни следа Тир-на Ног’т. Мои воспоминания о нем уже перетекли в образы затуманенного зеркала. Ганелон сходил за единственной оставшейся памяткой — рукой, — и Рэндом упаковал ее вместе с тарелками. При свете дня первые три ступени куда меньше походили на лестницу и куда больше — на бесформенный уступ скалы.

Рэндом мотнул головой.

— Назад поедем той же дорогой? — спросил он.

— Да, — сказал я, и мы полезли в седла.

Пришли мы по тропе, которая вилась вокруг Колвира к югу. Путь был долгий, но более гладкий, чем дорога за гребень горы. Пока бунтовал бок, у меня появилась дурная склонность постоянно баловать себя.

Итак, мы взяли вправо, двигаясь колонной, Рэндом — во главе, Ганелон — в тылу. Тропа мирно бежала вверх, затем резко сбрасывала вниз. Воздух был холодноват, он нес ароматы зелени и влажной земли, достаточно неожиданные для столь стылого места и на этой высоте. Заблудшие ветра из лесов далеко внизу, решил я.

Мы дали лошадям волю на тот неровный шаг, что удобен им при скачке по склону вниз — и вверх, на следующий подъем. Как только мы приблизились к гребню, конь Рэндома заржал и попятился. Рэндом тут же осадил его, а я огляделся по сторонам, но не увидел ничего, что могло бы напугать животное.

Добравшись до гребня, Рэндом сбавил темп и крикнул нам:

— Гляньте-ка на восход, а?

Тяжело было удержаться от доброго слова, но я не стал делать замечаний на этот счет. Рэндом редко предавался сантиментам по поводу растительности, геологии или освещения.

Но я и сам чуть не рванул поводья, как только оказался на вершине: солнце превратилось в фантастический золотой шар. Оно было в полтора раза больше своего нормального размера, и такого странного окраса я раньше не видывал. Какие-то необычайные фокусы творило солнце с краем океана, что вплыл в поле зрения над кромкой следующего подъема, а оттенки облаков и неба были чертовски замысловатыми. Но я не остановился, хотя внезапная яркость была почти что болезненной.

— Ты прав, — сказал я, следуя за Рэндомом в очередную долину. У меня за спиной Ганелон к месту и ко времени фыркнул ругательство.

Когда я проморгался от цветового фейерверка, то заметил, что растительность в сем маленьком кармане небес стала куда гуще, чем мне помнилось. Мне казалось, что были здесь кучки низкорослых деревьев и лоскутья лишая, а на деле оказалось — пара дюжин деревьев, более рослых и зеленых, вопреки моей памяти, и пучки трав здесь и там, и лоза-другая, смягчающие очертания скал. Но с момента своего возвращения я проходил этим путем один-единственный раз, да и то в сумерках. И я подумал: вероятно, это и есть источник тех ароматов, что нахлынули на меня раньше.

Когда мы пересекли долину, показалось, что следующая небольшая впадина еще шире, чем я помнил. К тому времени, как мы преодолели ее и вновь вышли на подъем, я был в этом уверен.

— Рэндом, — позвал я, — эти края изменились за последнее время?

— Трудно сказать, — ответил он. — Эрик нечасто выпускал меня на улицу. Кажется, чуть обросли.

— Долина словно стала больше… шире.

— Да, точно. Я думал, что мне это просто почудилось.

Когда мы достигли следующего гребня, меня не ослепило вновь, поскольку солнце было перекрыто листвой. Участок перед нами зарос деревьями значительно гуще, чем тот, что мы только что миновали… и они были больше и росли чаще. Мы натянули поводья.

— Я не помню этого, — сказал Рэндом. — Даже если ехать глухой ночью, не заметить такого нельзя. Должно быть, мы свернули не туда.

— Не понимаю как. Мы знаем, где находимся. Скорее я поеду вперед, чем поверну назад и начну снова. Нам все-таки следовало бы знать о такой географии в окрестностях Янтаря.

— Верно.

Рэндом направился вниз, к лесу. Мы следовали за ним.

— Как-то это необычно на этой высоте… такая растительность! — крикнул Рэндом через плечо.

— К тому же здесь, кажется, до дури чернозема — больше, чем я помню.

— Готов поверить, что ты прав.

Как только мы выехали к подножию деревьев, тропа изогнулась влево. Я не видел причин для отклонения от прямого курса. Но мы остались на тропе, и это подбавило иллюзии расстояния. Спустя несколько десятков шагов тропа вдруг вновь вильнула вправо. Панорама позади была необычна. Деревья казались еще выше и были теперь так часты, что взгляд беспомощно блуждал в ветвях в поисках хоть одной прогалины. Когда тропа свернула еще раз, она раздалась, и путь на много миль вперед стал прямым. На слишком много. Наша маленькая долина просто не могла быть такой широкой.

Рэндом тормознулся снова.

— К черту, Корвин! Это же смешно, — сказал он. — Ты же не играешь в бирюльки, ведь так?

— Не смог бы, если б и захотел, — сказал я. — Никогда не был способен управиться с Тенью где-нибудь на Колвире. Да и не предполагается, что кто-то может.

— Так и я всегда понимал. Янтарь отбрасывает Тень, но он не часть ее. Мне это все вовсе не нравится. Как ты смотришь на то, чтобы повернуть назад?

— У меня такое чувство, что обратно не пройти, — сказал я. — Этому должна быть причина, и я хочу знать ее.

— Мне пришло в голову, что это может оказаться чем-то вроде ловушки.

— Даже в этом случае, — сказал я.

Рэндом кивнул, и мы поехали дальше по затененному пути, под деревьями, что теперь величаво росли окрест. Лес вокруг нас был тих. Земля оставалась ровной, тропа прямой. Полуосознанно мы поддали шагу.

Прошло минут пять, прежде чем мы снова заговорили. Рэндом сказал:

— Корвин, это не может быть Тенью.

— Почему нет?

— Я пытался повлиять на нее, и ничего не произошло. Ты пробовал?

— Нет.

— Почему?

— Ладно. Сейчас попробую.

Камень мог выступить за надвигающимся деревом, вьюнок оплести вон тот куст и раскрыть чашечки цветов… Лоскут неба должен расчиститься, клочковатое облако наискосок… Затем — упавшая ветка, ступеньки грибов на коре… Покрытая дождевой пеной лужица… Лягушка… Падающее перо, парящее семечко… Ветка, изогнутая вот так… Чей-то след на нашем пути, свежий, многохоженый, сильно протоптанный, сразу за тем местом, где упадет перо…

— Без толку, — сказал я.

— Если это не Тень, то что?

— Нечто иное, конечно.

Рэндом покачал головой и вновь проверил свой клинок, чтобы убедиться, что тот свободно выходит из ножен. Я автоматически сделал то же самое. Мгновением позже я услышал такой же негромкий лязг со стороны Ганелона.

Дорожка впереди стала сужаться и вскоре принялась плутать. Мы были вынуждены замедлить ход еще больше, а деревья навалились ветвями, цепляя еще ниже, чем раньше. Дорожка превратилась в тропку. Она поднималась и опадала, она извивалась, она совершила финальный разворот, а затем оборвалась.

Рэндом поднырнул под ветку, затем поднял руку и остановился. Мы подъехали к нему. Впереди, насколько я мог видеть, не было даже намека, что тропу стоит искать. Оглянувшись, я не сумел найти никаких следов нашей тропы.

— Теперь, — сказал Рэндом, — в ходу предложения. Мы не знаем, где были и куда направляемся, не говоря о том, где находимся. Мое предложение: черт с ним, с любопытством. Давайте выбираться самым быстрым из известных нам путей.

— Козыри? — спросил Ганелон.

— Да. Что скажешь, Корвин?

— О’кей. Мне это совсем не нравится, но я не могу придумать чего-нибудь получше. Валяй.

— Кого мне следует попробовать? — спросил Рэндом, извлекая колоду и раскрывая ее веером. — Джерарда?

— Да.

Он перетасовал карты, выдернул карту Джерарда, уставился на нее. Мы уставились на него. Шло время.

— Кажется, я не могу достать его, — признался Рэндом наконец.

— Попробуй Бенедикта.

— Хорошо.

Представление повторилось. Контакта не было.

— Попробуй Дейрдре, — сказал я, вытаскивая собственную колоду и разыскивая ее Козырь. — Я присоединюсь к тебе. Посмотрим, есть ли разница, если мы попытаемся вдвоем.

И снова. И снова.

— Ничего, — сказал я после долгих попыток.

Рэндом помотал головой.

— В своих Козырях ты ничего необычного не заметил? — спросил он.

— Да, но не знаю, что именно. Они кажутся другими.

— Похоже, мои потеряли то ощущение холода, которым когда-то обладали, — сказал он.

Я медленно тасовал колоду. Пробежал по картам кончиками пальцев.

— Да, ты прав, — сказал я. — Именно так. Но давай попробуем еще. Скажем, Флори.

— О’кей.

Результат был тем же. И с Лльюилл. И с Брэндом.

— Есть какая-нибудь идея, что тут не так? — спросил Рэндом.

— Ни малейшей. Не могут они все сразу блокировать нас. И не могут хором умереть… Ну, полагаю, могут. Но это в высшей степени невероятно. Значит, что-то влияет на сами Козыри, вот в чем дело. А я никогда не знавал ничего, что могло бы на них повлиять.

— Ну, стопроцентной гарантии нет, — сказал Рэндом, — согласно утверждениям изготовителя.

— Ты знаешь что-то, чего не знаю я?

Рэндом хихикнул.

— Трудно забыть день, когда становишься совершеннолетним и проходишь Образ, — сказал он. — Я помню все, словно было это в прошлом году. Когда я преуспел — весь источающий возбуждение, этакое вместилище славы, — Дваркин вручил мне мой первый набор Козырей и проинструктировал, как ими пользоваться. Я смутно припоминаю, как спросил, везде ли они срабатывают. И помню ответ: «Нет, — сказал он, — но они послужат в любом месте, где ты когда-либо окажешься». Он меня всегда недолюбливал, ты же знаешь.

— Но ты расспросил, что он под этим подразумевал?

— Да, и он сказал: «Сомневаюсь, что ты когда-либо окажешься в состоянии, где они не смогут служить тебе. Почему бы тебе не пойти побегать?» И я пошел побегать. Меня распирало поскорее взяться за Козыри.

— «Окажешься в состоянии»? Он не сказал «окажешься в месте»?

— Нет. На некоторые вещи у меня очень хорошая память.

— Своеобразная фразочка… но зацепиться в ней не за что. Отдает метафизикой.

— Держу пари, Брэнд может знать.

— У меня такое чувство, что ты прав, хотя это нам вряд ли поможет.

— Хорошо бы сделать еще хоть что-нибудь, кроме как обсуждать метафизику, — заметил Ганелон. — Если вы не можете манипулировать Тенью и не можете работать с Козырями, мне кажется, стоит определить, где мы находимся. А затем идти за помощью.

Я кивнул.

— Раз уж мы не в Янтаре, я думаю, с уверенностью можно признать, что мы в Тени… очень особенной точке, слишком близкой к Янтарю, раз перенастройка нерезкая. При том, что нас переместило без активного содействия с нашей стороны, за этим маневром кроется чье-то воздействие и некое намерение. Если нас хотят атаковать, то сейчас — самое подходящее время. Если хотят чего-то еще, значит, им придется показать чего: мы сейчас не в состоянии даже выстроить хорошую догадку.

— Так ты предлагаешь ничего не делать?

— Я предлагаю ждать. Не вижу смысла блуждать вокруг, заблуждаясь все дальше и больше.

— Помню, ты как-то рассказывал, что смежные тени имеют тенденцию к подобию, — сказал Ганелон.

— Да, вероятно. И что?

— Значит, если мы столь близки к Янтарю, как полагаешь ты, то нам всего лишь надо ехать в сторону восходящего солнца, чтобы добраться до точки, соответствующей расположению самого города.

— Не так все просто. Но предположим, все действительно так, нам-то какая с этого польза?

— Наверное, в точке полного подобия Козыри вновь заработают.

Рэндом посмотрел на Ганелона, посмотрел на меня.

— Может, стоит попробовать, — сказал он. — Что мы теряем?

— Тот небольшой ориентир, которым обладаем, — сказал я. — Слушай, идея не так плоха. Если здесь ничего не обнаружится, мы испробуем ее. Но оглянись назад, кажется, что позади нас дорога схлопывается прямо пропорционально расстоянию, на которое мы продвигаемся. По сути, здесь мы просто не движемся. При таких обстоятельствах я не хочу блуждать, пока не буду убежден, что у нас нет другого выбора. Если кто-то желает нашего присутствия в столь уникальном месте, ему предстоит теперь произнести приглашение поразборчивее. Мы ждем.

Они оба кивнули. Рэндом начал спешиваться, затем замер, одна нога — в стремени, вторая — на земле.

— Много лет спустя, — сказал он и: — Я никогда не верил в это…

— Что-что? — прошептал я.

— Выбор, — сказал Рэндом и снова полез в седло.

Он убедил свою лошадь медленно двинуться вперед. Я последовал за ним и мгновением позже мельком уловил ее — белую, как когда-то в роще, стоящую, полуукрывшись, среди зарослей папоротника: единорог.

Она разворачивалась, пока мы двигались, и секундой спустя метнулась вперед, чтобы остановиться еще раз за частоколом древесных стволов.

— Я вижу ее! — прошептал Ганелон. — Подумать только, и впрямь есть такой зверь… Символ вашей семьи?

— Да.

— Добрый знак, я бы сказал.

Я не ответил, но пошел следом, держа единорога в поле зрения. Вот чего хотела она — чтобы за ней следовали, я уже не сомневался.

Она ухитрялась все время оставаться укрытой — выглядывая из-за чего-нибудь, перебегая из чащи в чащу, передвигаясь с потрясающим проворством, избегая открытого пространства, предпочитая прогалины и тень. Мы шли следом, глубже и глубже в лес, который отрешился от всякого сходства с лесом, что можно найти на склонах Колвира. Теперь он напоминал Арден больше, чем что-либо окрест Янтаря, тогда как земля была по-прежнему ровной, а деревья росли все более и более величественные.

Прошел час, по-моему, и другой последовал за ним, прежде чем мы подъехали к небольшому чистому потоку, а единорог повернула и направилась вверх по течению. Пока мы ехали вдоль берега, Рэндом сказал:

— Все начинает казаться чем-то знакомым.

— Да, — сказал я, — но только чем-то. Но я не могу сказать почему.

— И я не могу.

Вскоре мы выехали на склон, шли минуты, тропа становилась все круче. Лошадям стало тяжело идти, но единорог укоротила шаг. Почва стала каменистее, деревья — мельче. Поток изогнулся в расплескивающем брызги беге. Я потерял счет его поворотам и изгибам, но в конце концов мы приблизились к вершине небольшой горы, по которой, собственно, и путешествовали.

Мы вышли на ровное пространство и ехали к лесу, откуда брал начало поток. В этой точке я краем глаза — вперед и направо, через спуск, где исчезала земля, — заметил проблеск льдисто-голубого моря довольно далеко под нами.

— Высоковато мы забрались, — сказал Ганелон. — Выглядело это низинкой, но…

— Роща Единорога! — прервал его Рэндом. — Вот на что это похоже! Смотрите!

И он не был не прав. Впереди лежал пологий участок, усыпанный валунами. Родник среди них зачинал поток, вдоль которого мы проследовали. Тихий уголок был романтичен и переполнен силой цвета и формы, расположение не вязалось с моим внутренним компасом. И все-таки сходство было большим, чем просто совпадение. Единорог встала на камень — самый близкий от источника, — посмотрела на нас, потом отвернулась. Должно быть, разглядывала океан.

А затем, пока мы продолжали путь, роща, единорог, деревья вокруг нас, поток рядом с нами стали необычайно ясными, словно излучали некий странный свет, играя резкими яркими цветами, чуть-чуть мерцающими почти на грани восприятия. Это пробудило во мне ощущение, схожее с эмоциональным фоном «адской скачки».

Раз, два и три — с каждым шагом коня что-то исчезало из мира вокруг нас. Внезапно произошла перестройка в связности объектов, вытравившая у меня ощущение глубины, разрушившая перспективу, сместившая предметы в поле моего зрения, — все всплыло на одну внешнюю поверхность, целиком одновременно освободив расширяющееся пространство: преобладали углы, а относительные размеры казались смехотворными. Конь Рэндома встал на дыбы и заржал, огромный, апокалиптический, тут же напомнивший мне «Гернику».[44] К великой досаде, я заметил, что сами мы также не остались незатронутыми этим феноменом — и Рэндом, сражающийся со своим конем, и Ганелон, все еще ухитряющийся держать Огненного Дракона под контролем, — как и все вокруг, тоже преображены в этом кубистском сне пространства.

Но Звезда был ветераном многих «адских скачек»; Огненный Дракон тоже бывал в них. Мы прильнули к ним и почувствовали смещения, которых с точностью определить не смогли. И Рэндом в конце концов совладал с конем, хотя, пока мы двигались вперед, горизонт продолжал угрожающе искажаться.

Следующим сменился валёр.[45] Небо почернело, но не как небо в ночи, а как плоская, неотражающая поверхность. Та же метаморфоза произошла с пространством предметов. Единственный свет, оставшийся в мире, казалось, исходил из самих вещей, но и они постепенно обесцвечивались. Различные оттенки белого возникли на плоскостях сущего, и ярче всех, безмерная, ужасающая, взвилась вдруг на дыбы единорог, взбивая копытами воздух, наполняя процентов девяносто мироздания тем, что превратилось в невероятно медленный жест, который, как мне показалось в испуге, аннигилирует нас, приблизься мы еще хоть на шаг.

Затем остался один лишь свет.

Затем — абсолютная неподвижность.

Затем свет исчез, и не было ничего. Даже темноты. Брешь в существовании, которая могла длиться мгновение или вечность…

Затем тьма вернулась, возвратив свет. Но черное и белое поменялись местами. Свет наполнил промежутки, очертив пустоты, которые должны были быть предметами. Первый звук — журчание воды: откуда-то я знал, что мы остановились возле источника. Первое ощущение — трепет Звезды. Затем — запах моря.

Затем показался Образ или искаженный его негатив…

Я подался вперед, и еще больше света просочилось сквозь грани вещей. Выпрямился, и свет исчез. Опять вперед, на этот раз дальше, чем перед этим…

Свет растекся, внося в абрис вещей различные оттенки серого. Затем мягко, коленями я предложил Звезде приблизиться.

С каждым шагом что-то возвращалось в мир. Поверхности, структуры, цвета…

Я слышал, как остальные следовали за мной. Образ подо мной не растерял ни капли таинственности, но обрел смысл, что постепенно занял свое место в ширящемся водовороте дальнейшего становления мира окрест.

Пока мы ехали по холму вниз, вновь всплыло ощущение перспективы. Море, теперь ясно видимое по правую руку, подверглось — возможно, чисто оптическому — отделению от неба, с которым казалось объединенным в некое Urmeer[46] вод вверху и вод внизу. Не определившееся по отражению, но пока и не оказавшее заметного эффекта. Мы направлялись вниз по крутому, каменистому скату, который вроде как брал начало на задворках рощи, куда нас привела единорог. Наверное, метрах в ста под нами находился совершенно ровный участок, нечто вроде сплошной, недробленой скалы — грубой овальной формы в пару сотен метров по большей оси. Склон сглаженным выступом, по которому мы ехали вниз, кренился влево, возвращался обратно, описывая огромную дугу — этакие круглые скобки. Он казался наполовину сложенным в пригоршню. За его правым краем не было ничего — земля круто обрывалась к кромке необычного моря.

И все три измерения снова заявили о себе. Солнце висело громадным шаром расплавленного золота, который мы уже видели раньше. Небо было более глубокого и синего цвета, чем в Янтаре, облаков не было. Море было под стать — не запятнанное ни парусом, ни островом. Я не видел птиц и не слышал иных звуков. Шумели только мы. Гнетущее безмолвие окутывало этот край в тот день. В поле моего внезапно ясного зрения, там, внизу на поверхности, Образ наконец достиг своего местоположения. Мне казалось, что был он начертан на скале, но, как только мы приблизились, я увидел, что Образ заключен в недрах скалы… золотисто-розовые завитки, подобные прожилкам экзотического мрамора, кажущиеся естественными, несмотря на очевидную неслучайность рисунка.

Я натянул поводья, и мои спутники остановились возле меня, Рэндом — по правую руку, Ганелон — слева.

Долго в молчании мы разглядывали Образ. Темное, с неровным краем грязное пятно, сбегая от внешнего обода к центру, затирало часть картины непосредственно под нами.

— Знаете, — наконец сказал Рэндом, — выглядит так, будто кто-то сбрил верхушку Колвира, срезав ее где-то на уровне подземелий.

— Да, — сказал я.

— Значит — исходя из подобия, — это лежит на уровне нашего Образа.

— Да, — снова сказал я.

— А район пятен — на юге, откуда и идет черная дорога.

Я медленно кивнул, как только возникшее понимание выковалось в уверенность.

— Что это значит? — спросил Рэндом. — Похоже, это соответствует истинному положению вещей, но больше я не понимаю ничего. Зачем нас привели сюда и показали эту штуку?

— Это не соответствует истинному положению вещей, — сказал я. — Это и есть истинное положение вещей.

К нам повернулся Ганелон.

— На тени Земля, которую мы посещали — и где ты провел так много лет, — я слышал стихи о двух дорогах, что расходятся в лесу, — сказал он. — Заканчивается она так: «На развилке двух дорог я выбрал ту[47], где путника обходишь за версту, и в этом было дело». Когда я услышал ее, то подумал о том, как ты сказал как-то: «Все дороги ведут в Янтарь»… и тогда, как и сейчас, я задумался: насколько возможность выбирать, данная людям твоей крови, может противостоять неизбежности?

— Ты знаешь? — сказал я. — Ты понял?

— По-моему, да.

Ганелон кивнул, потом ткнул пальцем.

— Там, внизу, — настоящий Янтарь, верно?

Рука Оберона

Джей Холдеман за товарищеские отношения и артишоки

I

Яркая вспышка озарения по мощи сравнялась с необычным солнцем…

Это был он… На свету мне явилось то, что до сих пор я видел лишь светящимся в полумраке: Образ, великий Образ Янтаря[48], брошенный на овальный берег под-над странным небом-морем.

…И благодаря странному чувству, что связывало нас, я знал, что он — настоящий. Что означало — Образ в Янтаре был лишь первой его тенью. Что означало…

Это означало, что сам Янтарь вынесен куда-то за пределы Янтарных владений, Ратн-Я и Тир-на Ног’т.[49] То есть это место, к которому мы пришли, по праву первенства и формы было подлинным Янтарем.

Я повернулся к улыбающемуся Ганелону, борода и волосы его плавились в безжалостном свете.

— Как ты узнал? — спросил я его.

— Знаешь, я очень неплохо умею строить догадки, Корвин, — отозвался он, — и я вспомнил все, что когда-либо ты рассказывал мне о силе Янтаря: как его тень и тени ваших борений распределяются по мирам. Размышляя о черной дороге, я часто пытался прикинуть, не может ли что-то отбрасывать сходную же тень на сам Янтарь. И вообразил, что это что-то должно быть крайне фундаментальным, могучим и тайным, — он указал на пейзаж перед нами. — Как это.

— Продолжай, — сказал я.

Выражение лица у него изменилось, и Ганелон пожал плечами.

— Итак, должен был существовать пласт реальности глубже вашего Янтаря, — объяснил он, — там, где и свершилась грязная работа. Ваш зверь-покровитель вывел на вполне подходящий уголок, а клякса на Образе выглядит искомой грязной работой. Ты согласен?

Я кивнул.

— Меня больше ошеломила твоя проницательность, а не само умозаключение, — сказал я.

— Тут ты обошел меня, — признал Рэндом, — но впечатление проняло меня до самого нутра… если выражаться деликатно. Я верю, что там, внизу, лежит основа нашего мира.

— Иногда события лучше видит посторонний, чем тот, кто участвует в них, — предположил Ганелон.

Рэндом глянул на меня и вновь обратился к зрелищу Образа.

— Как полагаешь, не очень мы навредим, — спросил он, — если спустимся и рассмотрим поподробнее?

— Есть только один способ выяснить, — сказал я.

— Тогда — в цепочку, — согласился Рэндом. — Поведу я.

— Ладно.

Рэндом повел своего коня направо, налево, направо, через длинную череду пологих уступов, которые сначала зиг-, а затем — загом провели нас по краю стены. Держась в том же порядке, что и весь день до этого, я следовал за ним, Ганелон ехал последним.

— Вроде как тут достаточно устойчиво, — воззвал Рэндом.

— Пока что, — сказал я.

— Внизу нечто вроде расселины в скалах.

Я наклонился вперед. Справа, на уровне овальной равнины, темнел вход в пещеру. Располагался он так, что был скрыт от любого, кто занимал позицию выше по склону.

— Мы пройдем довольно-таки близко от него, — сказал я.

— …быстро, осторожно и бесшумно, — добавил Рэндом, вытаскивая клинок.

Я вынул из ножен Грейсвандир[50], а одним поворотом выше и позади меня Ганелон потянул из ножен свое оружие.

Мы не поехали мимо расселины, а еще раз свернули налево, прежде чем приблизиться к ней. Тем не менее мы продолжали двигаться футах в десяти-пятнадцати от входа, и я учуял неприятный запах, который идентифицировать не сумел. Наши жеребцы, должно быть, справились с задачкой лучше или по натуре были пессимистами, потому что они принялись прядать ушами, раздувать ноздри и издавать тревожные звуки, выворачиваясь из уздечек. Но они успокоились, как только мы повернули и снова двинулись прочь. И рецидивов не было, пока мы не добрались до конца спуска и не начали приближаться к поврежденному Образу. Подойти близко лошади отказались.

Рэндом спешился. Он подошел к краю рисунка, остановился и осмотрелся. Спустя некоторое время он, не оглядываясь, заговорил.

— Из того, что мы знаем, — сказал он, — следует, что повреждение было намеренным.

— Похоже, что следует, — сказал я.

— Столь же очевидно, что нас привели сюда не без причины.

— Я бы сказал именно так.

— Тогда не требуется большого воображения, чтобы заключить: цель нашего пребывания здесь — определить, как был поврежден Образ и что можно сделать для починки.

— Возможно. И каков диагноз?

— Пока никакого.

Рэндом двинулся направо по периметру рисунка, туда, где начинался затушеванный участок. Я сунул клинок обратно в ножны и приготовился спешиться. Ганелон вытянул руку и взял меня за плечо.

— Сам справлюсь… — начал я.

Но:

— Корвин, — сказал он, игнорируя мои слова, — там, похоже, что-то есть… ближе к центру Образа. И это не похоже на часть его…

— Где?

Ганелон указал, а я проследил за его жестом.

Ближе к центру располагался посторонний предмет. Палка? Камень? Обрывок бумаги?.. Издалека разобрать было невозможно.

— Вижу, — сказал я.

Мы спешились и направились к Рэндому, который уже сидел на корточках, изучая затертость.

— Ганелон что-то обнаружил по курсу на центр, — сказал я.

Рэндом кивнул.

— Я заметил, — отозвался он. — Просто пытаюсь решить, какой из способов рассмотреть все как следует наилучший. Я не испытываю счастья от мысли прогуляться по поврежденному Образу. С другой стороны, интересно, какие напасти навлеку на себя, если рискну пройти наискосок через почерневший сектор. Как думаешь?

— Пройти через то, что осталось от Образа, потребует времени, — сказал я, — если сопротивление хоть приблизительно равно домашней версии. К тому же нас учили, что сбиться с Образа — смерть… а состояние дел вынудит покинуть его, стоит добраться до кляксы. С другой стороны, как ты говоришь, ступив на черное, можно насторожить врагов. Так что…

— Так что ни один из вас ничего не хочет делать, — прервал Ганелон. — Я пошел.

Не дожидаясь наших криков, он с разбега прыгнул на черный участок, рысью промчался к центру, сделав паузу, достаточно длительную, чтобы подобрать какой-то небольшой предмет, и повернул назад.

Мгновением позже он уже стоял перед нами.

— Рискованно, — сказал Рэндом.

Ганелон кивнул.

— Но вы бы и сейчас продолжали обсуждение проблемы, если бы я не занялся делом. — Он протянул к нам руку. — Ну, и что мы с этим будем делать?

Ганелон держал кинжал. На него был наколот прямоугольник запачканной игральной карты. Я взял его.

— Похоже на Козырь, — сказал Рэндом.

— Да.

Я высвободил карту, разгладил разорванные края. Человек, на которого я смотрел, был полузнаком… в том смысле, конечно, что наполовину он был чужим.

Светлые прямые волосы, чуть заостренные черты лица, легкая улыбка, несколько хрупкое сложение.

Я покачал головой.

— Я его не знаю, — сказал я.

— Дай посмотреть.

Рэндом взял у меня карту, нахмурился над ней.

— Нет, — сказал он чуть погодя. — И я не знаю. Мне кажется, что следовало бы, но… Нет.

В это мгновение лошади снова забеспокоились, и еще сильнее, чем раньше. И достаточно было лишь чуть повернуться, чтобы увидеть причину их беспокойства: в это мгновение это исторглось из пещеры.

— Проклятье, — сказал Рэндом.

Я с ним согласился.

Ганелон прочистил глотку, вытащил клинок.

— Кто-нибудь знает, что это такое? — спросил он тихо.

Первое впечатление от зверя: змееподобие — благодаря движениям и тому, что длинный толстый хвост казался скорее продолжением длинного тонкого тела, чем придатком. Тем не менее зверь передвигался на четырех недобро когтистых лапах с двумя суставами и большими ступнями. Его узкая голова была украшена клювом, и, приближаясь, зверь мотал ею из стороны в сторону, демонстрируя нам сначала один бледно-голубой глаз, а затем — другой. Большие крылья, пурпурные и кожистые, были прижаты к бокам. Зверь не имел ни шерсти, ни перьев, хотя вокруг груди, на плечах, спине и по всей длине хвоста блестела чешуя. От клюва-штыка до извивающегося кончика хвоста зверь казался немногим больше трех метров. Двигаясь, он издавал негромкое звяканье, и я уловил какой-то отблеск у его горла.

— Самое близкое, что знаю, — сказал Рэндом, — это геральдический грифон.[51] Вот только лысый и пурпурный.

— И явно не символ нашей нации[52], — добавил я, вытаскивая Грейсвандир и поднимая острие на один уровень с головой создания.

Зверь выстрелил красным раздвоенным языком. Приподнял на несколько дюймов крылья, затем уронил их. Когда голова его качнулась направо, хвост двинулся влево, затем снова влево и вправо, направо и налево — отрабатывая при приближении эффект, близкий к гипнотическому.

Кажется, его больше интересовали лошади, нежели мы, поскольку двигал он мимо нас туда, где, трясясь мелкой дрожью и перетаптываясь на месте, стояли наши коняшки. Я шевельнулся, чтобы вклиниться.

И в этот миг зверь встал на дыбы.

Крылья его взметнулись, расправившись, словно пара обвисших парусов под внезапным порывом ветра. Зверь сел на задние лапы, башней возвышаясь над нами, и словно занял чуть ли не в четыре раза больше места, чем раньше. И тут он издал пронзительный вопль, пугающий богов, — охотничий клич или вызов, от которого у меня зазвенело в ушах. Вместе с тем он хлопнул крыльями и подпрыгнул, временно переходя в военно-воздушные силы.

Лошади сорвались и понесли. Зверь был вне нашей досягаемости. И только тогда я сообразил, что означали яркая вспышка и позвякивание. Тварь сидела на длинной убегающей в пещеру цепи. Точная длина поводка тут же стала более чем академическим вопросом.

Я развернулся, когда зверь протопал мимо, шипя и размахивая крыльями. Он не обладал достаточной подъемной силой, чтобы в своих коротких рывках взлететь вверх по-настоящему. Я увидел, что Звезда и Огненный Дракон отступают к дальнему краю овала площадки. А Яго, конь Рэндома, наоборот, рванул в сторону Образа.

Зверь вновь плюхнулся на землю, развернулся, словно хотел преследовать Яго, по-видимому, еще раз поизучал нас и замер. На этот раз он находился гораздо ближе — метрах в четырех — и по-петушиному склонил голову набок, демонстрируя нам правый глаз, затем открыл клюв и издал негромкое карканье.

— Как насчет того, чтобы атаковать его сейчас? — сказал Рэндом.

— Нет. Подожди. Слишком странно он себя ведет.

Пока я говорил, зверь уронил голову и распластал крылья. Он трижды ударил клювом о землю и снова вздернул голову. Затем чуть подтянул крылья к себе. Хвост его разок дернулся, потом завилял еще более энергично. Зверь раскрыл клюв и исторг повторное карканье.

В это мгновение нас отвлекли.

Яго вломился в Образ, сильно забирая к краю черного пятна. В пяти-шести метрах от границы, встав поперек силовых линий, конь, словно насекомое в кусок липкой бумаги, влип в одну из Вуалей. Он громко заржал, когда вокруг него вскинулись искры, грива встала дыбом.

Небо над ним потемнело. Но не привычные облака из сконденсировавшейся воды были тому виной. Возникшее образование было безупречно круглым, красным по центру, темным — ближе к краям, и вращалось по часовой стрелке. До наших ушей донесся звук, похожий на перезвон колокола, плавно переходящий в бычий рев.

Яго продолжал бороться — сначала высвободил правую переднюю ногу, затем вновь увяз, пока освобождал левую, — и, не переставая, дико ржал. Искры вздымались до самой его холки, и он стряхивал их, словно капли дождя с тела и шеи, окутываясь слабым маслянистым свечением.

Рев усилился, а в центре красного круга над нами заиграли небольшие молнии. В тот же миг мое внимание привлек хруст. И, глянув вниз, я увидел, как пурпурный грифон откатился назад и сместился так, чтобы встать между нами и громогласным красным феноменом. Грифон скрючился, как гаргулья[53], отворотившись от нас и наблюдая за представлением.

Именно тогда Яго высвободил обе передние ноги и встал на дыбы. К тому мгновению в нем — осыпанном искрами — было что-то нереальное, очертания потеряли отчетливость. Может, он ржал в этот миг, но все звуки тонули в нескончаемом реве, падающем с небес.

Из ревущего пятна сформировалась воронка — яркая, вспыхивающая, завывающая и потрясающе быстрая. Она коснулась взвившегося коня, и на мгновение его очертания страшно растянулись, становясь все более и более разреженными прямо пропорционально расстоянию до пятна. А затем Яго пропал. Какое-то время воронка еще была неподвижна, как идеально сбалансированный волчок. Затем глас ее стал затихать.

Хвост смерча медленно поднялся над Образом на высоту, наверное, в рост человека. А затем, столь же быстро, как и спустился, взвился вверх.

Вой утих. Рев начал спадать. В границе круга увяли миниатюрные молнии. Пятно целиком принялось бледнеть и замедлять ход. Мгновением позже оно обратилось в клочок тьмы; еще мгновение, и — пропало.

От Яго не осталось и следа.

— Меня не спрашивай, — сказал я, когда Рэндом повернулся ко мне. — Понятия не имею.

Он кивнул, затем обратил внимание на нашего пурпурного приятеля, который снова загремел своей цепью.

— Что там с нашим вахтером? — спросил Рэндом, указывая клинком.

— У меня смутное впечатление, что он пытался уберечь нас, — сказал я, делая шаг вперед. — Прикрой меня. Я хочу кое-что проверить.

— Ты уверен, что сможешь быстро сбежать? — спросил Рэндом. — С твоим-то боком…

— Не беспокойся, — сказал я, чуть более сердечно, чем следовало, и продолжил движение.

Он был прав по поводу моего бока, где все еще тупо саднила и изгалялась в притормаживании моих движений подзажившая ножевая рана. Но Грейсвандир по-прежнему была в моей руке, и сложилась одна из тех ситуаций, когда мной овладела уверенность в себе. В прошлом и с неплохими результатами мне уже приходилось полагаться на это чувство. Вот и сейчас настали времена, когда эта азартная игра снова стала актуальной.

Рэндом двинулся прямо и вправо. Я развернулся боком и медленно протянул левую руку вперед — словно знакомился с чужой собакой. Наш геральдический приятель остановился и взялся разворачиваться.

Он снова стал мордой к нам и обозрел Ганелона. Затем изучил мою руку. Опустил голову и повторил потрясшее землю движение, очень мягко каркнул — тихий, невнятный звук, — поднял голову и медленно вытянул шею. Вильнул огромным хвостом, дотронулся клювом до моих пальцев, затем повторил представление. Я осторожно положил ладонь ему на голову. Виляние хвоста участилось; голова осталась неподвижной. Я ласково почесал ему шею, и зверь медленно наклонил голову, словно наслаждаясь. Я отдернул руку и отступил на шаг.

— Думаю, мы уже друзья, — негромко сказал я. — Теперь попробуй ты, Рэндом.

— Шутишь?

— Нет, я уверен, что это безопасно. Попробуй.

— А что будешь делать, если ошибешься?

— Извинюсь.

— Замечательно.

Рэндом приблизился и предложил зверю руку. Тот продолжал исторгать дружелюбие.

— Отлично, — сказал Рэндом полминуты спустя, продолжая ласкать шею стража, — и что мы доказали?

— Что он — сторожевой пес.

— И что он сторожит?

— Очевидно, Образ.

— Тогда экспромтом, — сказал Рэндом, отодвигаясь, — я сказал бы, что его работа оставляет желать лучшего, — он указал на темный участок. — Все легко объяснимо, если страж так дружески настроен к любому, кто не ржет и не ест овса.

— Я думаю, он подпускает не каждого. И вполне возможно, что посадили его сюда уже после того, как было нанесено повреждение, — чтобы защититься от дальнейших нежелательных действий.

— И кто посадил?

— Вот это я тоже хотел бы узнать. Очевидно, кто-то с нашей стороны баррикад.

— Можешь проверить свою теорию — пусть подойдет Ганелон.

Ганелон не двинулся с места.

— Скорей всего, у вас — фамильный запах, — сказал он наконец, — и сторож благосклонен лишь к жителям Янтаря. Так что благодарю, но я, пожалуй, пас.

— Отлично. Впрочем, может, это и неважно. Твои догадки могут быть хороши и так. Есть варианты событий?

— Из двух команд, изо всех сил стремящихся к трону, — сказал Ганелон, — та, что включает Брэнда, Фиону и Блейса, как вы говорили, больше была осведомлена о природе сил, что играют Янтарем. Брэнд не изложил деталей — если вы, конечно, не упускаете каких-то инцидентов, с которыми он может быть связан, — но моя догадка такова: повреждение Образа указывает на методы, которыми их союзники подбирают ключ к вашему государству. Один или несколько ребят из этой команды устроили это повреждение, которое позволило проложить черную дорогу. Если здешний сторожевой пес откликается на фамильный запах или на что-либо другое, связанное с вами, значит, страж мог быть здесь все время и не иметь резона нападать на диверсантов.

— Возможно, — заметил Рэндом. — Есть идея о том, как это произошло?

— Вполне, — отозвался Ганелон, — и, если желаешь, я попробую вам показать.

— И в чем она заключена?

— Идите сюда, — сказал Ганелон, разворачиваясь и направляясь к краю Образа.

Я последовал за ним. Рэндом тоже. Сторожевой грифон крался рядом со мной.

Ганелон повернулся и протянул руку.

— Корвин, можно попросить тот кинжал, который я добыл для вас?

— Вот, — сказал я, доставая кинжал из-за пояса и передавая ему.

— Так в чем же идея? — вопросил Рэндом.

— В крови Янтаря, — отозвался Ганелон.

— Не уверен, что мне нравится эта мысль, — сказал Рэндом.

— Все, что тебе надо сделать, это уколоть палец, — сказал Ганелон, протягивая клинок, — и капнуть кровью на Образ.

— И что случится?

— Попробуй — увидишь.

Рэндом взглянул на меня.

— Что скажешь? — спросил он.

— Валяй. Давай выясним. Я заинтригован.

Он кивнул.

— О’кей.

Рэндом забрал кинжал у Ганелона и резанул подушечку левого мизинца. Затем сжал палец, держа его над Образом. Появилась крошечная алая бусинка, набухла, задрожала, сорвалась.

Тут же из той точки, куда ударила капля, вскинулся завиток дыма, сопровождаемый негромким треском.

— Будь я проклят! — сказал явно изумленный Рэндом.

На Образе появилось крошечное темное пятно, постепенно расплывшееся до размеров полудоллара.

— Вот вам, — сказал Ганелон. — Так все и случилось.

Пятно действительно явилось миниатюрным подобием громадной кляксы по правую руку от нас. Сторожевой грифон издал короткий взвизг и отшатнулся, обеспокоенно мотая головой от одного к другому.

— Легче, мальчик. Легче, — сказал я, протягивая руку и еще раз утихомиривая его.

— Но что могло вызвать такое большое… — начал Рэндом, осекся, медленно кивнул.

— Действительно, что? — сказал Ганелон. — Я не вижу даже отметины, показывающей, где был уничтожен твой конь.

— Кровь Янтаря, — сказал Рэндом. — Ты сегодня предельно проницателен, не так ли?

— Пусть Корвин расскажет тебе о Лоррайн — стране, где я жил так долго, — сказал Ганелон, — стране, где вырос черный круг. Мне известны воздействия тех сил, хотя знал я их лишь издалека. Все становилось яснее и яснее с каждой новостью, что я узнавал от вас. Да, сейчас я понимаю, что знаю больше, чем кто-либо другой. Спроси Корвина о мнении его генерала.

— Корвин, — сказал Рэндом, — дай-ка мне порванный Козырь.

Я вытащил карту из кармана и разгладил. Пятна на ней казались зловещими. Но меня еще поразило и другое. Я не был уверен, что карта была выполнена Дваркином — мудрецом, магом, художником и некогда наставником детей Оберона. До этого момента мне не приходило в голову, что кто-то еще способен сделать такую. Хотя стиль карты и казался знакомым, это была не работа Дваркина. Где я видел эту осторожную линию, менее легкую, чем линия мастера, — словно каждый штрих был тщательно продуман, прежде чем перо коснулось бумаги? Была здесь и еще некая тонкость — рисунок иного порядка по сравнению с Козырями: словно художник работал по старым воспоминаниям, случайным наблюдениям или с чьих-то слов, но не с натуры.

— Козырь, Корвин. Будь так добр, — сказал Рэндом.

То, как он произнес это, заставило меня помешкать. Возникло ощущение, что каким-то образом он сыграл на опережение в чем-то важном, ощущение чего мне было вовсе не по душе.

— Я для тебя уже поласкал старого урода и ради общего дела пустил себе кровь. Не тяни, дай сюда.

Я вручил Рэндому карту, и беспокойство мое усилилось, стоило ему взять Козырь в руку и нахмурить брови. Может, я поглупел? Или ночь в Тир-на Ног’т тормозит мыслительные процессы? Почему…

Рэндом разразился руганью: вереница богохульств, не превзойденная никем из встретившихся мне в моей долгой военной карьере.

Затем:

— В чем дело? — сказал я. — Не понял.

— Кровь Янтаря, — в конце концов выдавил он. — Кто бы это ни был, они сначала прошли Образ. Затем они встали там, в центре, и связались с ним через этот Козырь. Когда он откликнулся и возник прочный контакт, они пырнули его ножом. Его кровь потекла на Образ, стирая ту часть рисунка, так же как и моя здесь.

Рэндом молчал, несколько раз глубоко и резко вздохнув.

— Попахивает ритуалом, — сказал я.

— К черту ритуалы! — сказал он. — К черту их всех! Один из них умрет, Корвин. Я намерен его убить… или ее.

— Я по-прежнему не…

— Я — дурак, — сказал Рэндом, — что не понял сразу. Смотри! Смотри внимательнее!

Он ткнул в меня разорванным Козырем. Я всмотрелся.

И по-прежнему ничего не увидел.

— Теперь смотри на меня! — сказал Рэндом. — Взгляни на меня!

Я так и сделал. Потом снова посмотрел на карту.

И тут сообразил, что он имел в виду.

— Для него я никогда не был ничем, кроме шепота жизни во тьме. Но они убивали моего сына, — сказал Рэндом. — Это — портрет Мартина.

II

Стоя у поврежденного Образа и разглядывая лицо человека, который мог быть, а мог и не быть сыном Рэндома, который, может, умер, а может, и не умер от ножевой раны, нанесенной из Образа, я отвернулся и мысленно сделал гигантский прыжок назад, чтобы еще раз проиграть события, которые привели меня в эту точку необычного откровения. Не так давно я узнал столь много нового, что события последних нескольких лет остались, казалось, совсем в другой жизни, не той, в которой я жил сейчас. Последние дела и много чего прочего, что оказалось вовлечено в эту историю, опять перетасовали все понимание расклада.

Я понятия не имел о своем имени, когда очнулся в Гринвуде — частной больнице в северной части штата Нью-Йорк, где провел две абсолютно пустые недели, последовавшие за аварией. И лишь недавно поведали мне, что авария была организована моим братом Блейсом и произошла сразу же после моего побега из Портеровской больницы в Олбэни. Я выудил эту историю из своего брата Брэнда, который, собственно, и засадил меня в Портеровскую по подложному психиатрическому свидетельству. В Портеровской я несколько дней подвергался электрошоковой терапии; результаты были сомнительны, но, по-видимому, вызвали возвращение некоторых воспоминаний. Скорее всего, это так напугало Блейса, что он предпринял покушение на мою жизнь, прострелив парочку шин моего автомобиля на крутом повороте дороги у озера. Это стоило бы мне жизни, не держись Брэнд на шаг позади Блейса, чтобы подстраховать свое капиталовложение — то есть меня. Брэнд сказал, что брякнул копам, выудил меня из озера и оказал первую помощь, пока не прибыла подмога. Но вскоре Брэнда пленили бывшие партнеры — Блейс и наша сестричка Фиона, — которые поместили его в охраняемую башню в мире, расположенном далеко в Тени.

Существовали две политические клики, замышлявшие и контрзамышлявшие посягательства на трон, оттаптывавшие друг другу пятки, дышавшие в затылок и делавшие друг другу любые гадости, что могли прийти им в голову. Наш брат Эрик, подпираемый братьями Джулиэном и Кэйном, готовился взять трон, долгое время вакантный из-за необъяснимого отсутствия нашего отца Оберона. Необъяснимого для Эрика, Джулиана и Кэйна, само собой. Для другой группировки, включающей Блейса, Фиону и — в прошлом — Брэнда, оно необъяснимым не было, потому что именно они и были виновны в отсутствии Папы. Именно они, сговорившись, и затеяли интригу, чтобы открыть Блейсу дорогу к трону. Но Брэнд допустил тактическую ошибку, попытавшись заручиться поддержкой Кэйна в игре за трон, а Кэйн решил, что лучше сторговаться с Эриком. Это поставило Брэнда под плотный надзор, но не открыло личности его партнеров. Примерно в это же время Блейс с Фионой решили задействовать против Эрика своих тайных союзников. Брэнд заколебался, испугавшись мощи призванных сил, и в результате был отвергнут Блейсом и Фионой. Затем, со всей сворой преследователей на хвосте, он решил полностью нарушить равновесие сил путешествием на тень Земля, где столетия назад меня бросил умирать Эрик. К тому времени Эрик уже знал, что я все-таки не умер, но страдаю тотальной амнезией[54] — которая, в общем, ни в чем не уступала смерти, — и послал сестрицу Флори наблюдать за мной, надеясь этим и ограничиться. Уже потом Брэнд рассказал мне, как добился, чтобы меня поместили в Портеровскую с целью восстановления памяти: как подготовительной операции для моего возвращения в Янтарь.

Пока Фиона и Блейс разбирались с Брэндом, Эрик связался с Флори. Она организовала мой перевод из клиники, куда меня увезла полиция, в Гринвуд со строгим указанием держать меня под наркотиком, пока Эрик готовится к своей коронации в Янтаре. Вскоре после этого было нарушено идиллическое существование нашего брата Рэндома в Тексорами, когда Брэнд ухитрился отправить ему весточку в обход обычных семейных каналов — то есть Козырей — с просьбой об освобождении. Пока Рэндом, который блаженно не состоял ни в одной из грызущихся за власть партий, разбирался со своими делами, я ухитрился сам себя освободить из Гринвуда, по-прежнему не имея памяти. Вытащив у перепуганного гринвудского директора Флорин адрес, я отправился к ней домой в Уэстчестер. Немного, но хитро блефанув, я поселился там в качестве гостя. Между тем для Рэндома попытка спасти Брэнда оказалась неудачной. После того как он прирезал змееобразного стража башни, ему пришлось бежать от внутренней охраны, приспособив для этого одну из странных местных движущихся скал. Тем не менее стражи — крутая банда не совсем человекообразных парней — преуспели в преследовании его сквозь Тень, трюк, обычно невозможный для большинства не-жителей Янтаря. Затем Рэндом свалил на тень Земля, где я водил Флори по дорожкам недоразумений, одновременно пытаясь найти подходящий маршрут для просветления собственных мозгов. В ответ на мои уверения, что он будет под моей защитой, Рэндом пересек континент и прибыл к нам, уверенный, что преследователи — мои творения. Когда я помог уничтожить их, он озадачился, но решил не поднимать этого вопроса, раз уж я вроде как занялся некими личными маневрами в направлении трона. И Рэндом с легкостью уговорился переправить себя через Тень в Янтарь.

В каком-то смысле это приключение принесло пользу, хотя, с другой стороны, было не столь уж и прекрасным. Когда я в конце концов осознал себя, Рэндом и наша сестра Дейрдре, которую мы встретили по дороге, проводили меня в подводный город — отражение Янтаря — Ратн-Я. Там я прошел отражение Образа и как результат восстановил фрагмент воспоминаний — уладив при этом вопрос, истинный я Корвин или одна из его теней. Из Ратн-Я я отбыл в Янтарь, воспользовавшись силой Образа для мгновенного путешествия домой. После незавершенной дуэли с Эриком я смылся через Козырь под крылышко возлюбленного брата и моего чуть было не состоявшегося убийцы — Блейса.

Я присоединился к Блейсу перед штурмом Янтаря — скверно обставленным дельцем, которое мы проиграли. Блейс исчез во время финальной разборки, при обстоятельствах, что выглядели скорее фатальными, но чем больше я узнавал и думал об этих событиях, тем все более иллюзорной становилась фатальность. В результате я стал пленником Эрика и сопротивляющимся участником его коронации, ну а затем он ослепил меня и засадил под замок. За несколько лет в темницах Янтаря я пережил регенерацию глаз, одновременно с этим повреждаясь в уме. И только случайное появление старого Папиного советника Дваркина, пребывающего в еще худшем, чем я, состоянии рассудка, указало путь побега.

После чего я принялся выздоравливать, решив в следующий раз, когда пойду по Эрикову душу, быть более расчетливым. Я пропутешествовал через Тень к старой земле, где правил когда-то, — Авалону[55] — с планами обрести там некую смесь, о которой среди жителей Янтаря было известно только мне, — химически уникальное вещество, способное взрываться в Янтаре. По дороге я прошел через тень Лоррайн[56], наткнувшись там на изгнанного из Авалона моего бывшего генерала Ганелона или кого-то очень сильно смахивающего на него. Я остался там из-за раненого рыцаря, девушки и местного нашествия, необычайно схожего с тем, что творилось в окрестностях самого Янтаря, — растущего черного круга, чем-то родственного черной дороге, по которой шли наши враги и за которую частично ответственным я чувствовал себя: благодаря проклятию, которое я выкрикнул в миг ослепления. Я выиграл битву, потерял девушку и вместе с Ганелоном уехал в Авалон.

Авалон, как выяснилось, находился под защитой моего брата Бенедикта, у которого были собственные заморочки с ситуацией, также состоящей в родстве с черной дорогой-кругом. В последней битве Бенедикт потерял правую руку, но выиграл войну с адскими девами. Он предупредил меня о своих чистых намерениях по отношению к Эрику и Янтарю, а затем предложил гостеприимство своего манора[57], в то время как сам еще на несколько дней остался на поле боя. Именно в доме Бенедикта я встретил Дару.

Дара рассказала, что является праправнучкой Бенедикта и ее существование — тайна для Янтаря. Она, насколько смогла, вытянула из меня сведения о Янтаре, Образе, Козырях и нашей способности двигаться в Тени. Кроме того, она оказалась невероятно искусным фехтовальщиком. Мы позволили себе удовольствие несколько неожиданной любовной игры, как только я вернулся из адской скачки за необработанными алмазами, предназначенными для оплаты того, что мне понадобится в налете на Янтарь. На следующий день мы с Ганелоном сложили наши пожитки — нужные химические продукты — и убыли на тень Земля, где я некогда коротал свое изгнание. Я намеревался приобрести там автоматическое оружие и боезапас, изготовленный по моим инструкциям.

По пути возникли проблемы с черной дорогой, которая слишком размахнулась в своем влиянии на Теневые миры. Вполне хватило бы неприятностей от одного факта ее присутствия, но вдобавок я чуть не погиб в дуэли с Бенедиктом, который последовал за нами в бешеной «адской скачке». Слишком рассвирепевший, чтобы спорить, он дрался со мной в леске — по-прежнему лучший боец, чем я, даже с клинком в левой руке. Я ухитрился одолеть его с помощью трюка-западни — одного из свойств черной дороги, о котором Бенедикту ничего не было известно. Я был убежден, что ему хотелось моей крови из-за любовного мига с Дарой. Но нет. Судя по нескольким словам, которыми мы успели перекинуться, Бенедикт отрицал, что вообще знает что-либо о Даре. А пришел он по наши души в убеждении, что я убил его слуг. И действительно, на землях Бенедикта Ганелон наткнулся на несколько свежих трупов в лесу, но мы решили забыть о них, не имея ни малейшего понятия о том, кто это такие, и ни малейшего желания еще больше усложнять наше существование.

Оставив Бенедикта на попечении нашего брата Джерарда, которого я вызвал по Козырю из Янтаря, мы с Ганелоном отправились дальше на тень Земля, вооружились, навербовали в Тени ударных войск и двинулись атакой на Янтарь. Но по прибытии мы обнаружили, что Янтарь уже атакован тварями, которые пришли по черной дороге. Мое новое оружие быстро обратило события в пользу Янтаря, а мой брат Эрик умер в той битве, свалив на меня свои проблемы, злобное завещание и Талисман Закона — контролирующее погоду оружие, которым он воспользовался против меня, когда мы с Блейсом атаковали Янтарь.

В этой точке событий объявилась Дара, промчалась мимо нас, проскакала в Янтарь, отыскала дорогу к Образу и прошла его — первостатейное доказательство, что мы хоть в какой-то мере одной крови. Тем не менее в течение всего испытания с ней творилась какая-то необычная физическая трансформация. По завершении Образа она объявила, что Янтарь должен быть разрушен. Затем исчезла.

Примерно неделю спустя был убит наш брат Кэйн, при обстоятельствах, которые указывали, что преступник — я. Тот факт, что я прирезал убийцу, едва ли стал удовлетворительным свидетельством моей невиновности, притом что ни один из трупов не смог дать свидетельских показаний. Но, сообразив, что похожих на убийцу ребят я видел, когда они преследовали Рэндома до Флориного дома, я наконец нашел время посидеть с Рэндомом и выслушать его рассказ о неудачной попытке вытащить Брэнда из башни.

…Много лет назад, после того как я ушел в Янтарь, чтобы сразиться на дуэли с Эриком, Рэндом, оставшийся в Ратн-Я, был принужден Мойре — королевой Ратн-Я — жениться на женщине из ее свиты: красивой, но слепой девушке Виалль. Отчасти это стало наказанием за то, что когда-то Рэндом бросил покойную дочь Мойре Морганат, беременную Мартином — тем самым парнем, кто, скорее всего, был изображен на поврежденном Козыре, который Рэндом сейчас держал в руках. Странно — для Рэндома, — но он явно влюбился в Виалль по уши. А теперь рядом с легендарным единорогом Янтаря сошлись пути принца Рэндома и его сына Мартина, смерть матери которого Рэндом искупил любовью к Виалль…

После рассказа Рэндома о попытке спасти Брэнда я сходил за Талисманом Закона и унес его в зал к Образу. Там, чтобы настроиться на него, я последовал тем неполным инструкциям, что мне достались. В процессе настройки я пережил несколько необычных впечатлений и преуспел в освоении наиболее очевидной функции Талисмана: в управлении метеорологическими явлениями. После чего расспросил Флори о моем изгнании. Ее рассказ показался мне вполне сносным и вроде сходился с фактами, которыми я уже обладал, хотя у меня и появилось ощущение, что кое-что из подробностей аварии моей машины она попридержала. Но она опознала в убийце Кэйна такую же тварь, как и те, с кем мы сражались в Уэстчестере у нее дома, и заверила меня в своей поддержке во всех делах, что бы я ни замыслил.

Слушая рассказ Рэндома, я не знал еще о двух группировках и их махинациях. И я решил, что если Брэнд жив, то спасение его — дело первостепенной важности: он явно обладал информацией, и кто-то не хотел ее распространения. Я придумал, как спасти Брэнда, но испытание идеи отложилось на время, необходимое нам с Джерардом, чтобы перевезти тело Кэйна в Янтарь. Немалую часть этого времени Джерард потратил на то, чтобы избить меня почти до потери сознания — на всякий случай, а то вдруг я забыл, что Джерард способен на такой подвиг, — и добавить весомости своим словам о том, что лично убьет меня, коли вдруг обнаружится, что именно я являюсь источником нынешних горестей Янтаря. Это была одна из самых закрытых зрелищных драк, что я знавал, и наблюдала ее вся семья по карте Джерарда: подстраховка на случай, если я возьму да окажусь тем самым преступником и вдруг захочу вычеркнуть имя Джерарда из списка живущих. После избиения мы проехали в Рощу Единорога и выкопали тело Кэйна. И увидели мельком легендарного единорога Янтаря.

Тем же вечером мы встретились в библиотеке дворца в Янтаре, мы — это Рэндом, Джерард, Бенедикт, Джулиэн, Дейрдре, Фиона, Флори, Лльюилл и я сам. Там мы опробовали мою идею о том, как найти Брэнда. Суть заключалась в одновременной попытке всех девятерых добраться до него по Козырю. И у нас все получилось.

Мы связались с Брэндом и смогли перенести его в Янтарь. Но в разгар эксперимента, когда все столпились вокруг и пока Джерард тащил брата к нам, кто-то всадил кинжал Брэнду в бок. Джерард тут же назначил себя лечащим врачом и очистил помещение.

Все остальные перешли в гостиную ниже этажом, где злословили и обсуждали события. В разговоре Фиона предупредила меня, что Талисман Закона, если его носить долго, может представлять собой угрозу, и предположила, что, вероятно, именно Талисман, а вовсе не раны, мог стать причиной смерти Эрика. По ее словам, одним из первых признаков угрозы становилось искажение субъективного чувства времени — явное торможение темпа жизни, в действительности являющееся ускорением физиологических процессов. Я решил впредь быть с Талисманом поосторожнее, поскольку, будучи любимой ученицей Дваркина, Фиона была куда более в курсе дела, чем кто-либо другой.

Наверное, она была права. Наверное, такое воздействие и состоялось позже вечером, когда я вернулся к себе в комнаты. По крайней мере выглядело это так, будто человек, который пытался меня убить, двигался чуть медленнее, чем в сходных обстоятельствах нападал бы я сам. И все равно удар почти достиг цели. Клинок шел мне в бок, а мир отлетел.

Истекая жизнью, я очнулся в моем старом доме на тени Земля, на своей старой кровати, где так долго прожил Карлом Кори. Как я вернулся туда, я не имел понятия. Я выполз наружу — в буран. Едва соображая, спрятал Талисман Закона в старой компостной куче, поскольку мир вокруг и вправду стал замедляться. Затем я добрался до дороги, чтоб помахать рукой проезжающим водителям.

Нашел меня и отвез в ближайшую больницу мой друг и недавний сосед Билл Ротт. Там я попал к тому же врачу, что лечил меня несколько лет назад после аварии. Он заподозрил у меня психическое расстройство, так как старые записи отражали именно такое — сфальсифицированное — положение дел.

Но позже явился Билл и многое уладил. Как адвокат он заинтересовался моим исчезновением и провел кое-какое расследование. Он узнал о подложном медицинском заключении и успешных побегах. Он даже наскреб детали этих происшествий и детали самой аварии. Он по-прежнему чувствовал, что вокруг меня творится нечто странное, но это не стало препятствием в его работе.

Позже по Козырю со мной связался Рэндом и известил, что Брэнд очнулся и спрашивал меня. С помощью Рэндома я вернулся в Янтарь. Сходил проведать Брэнда. Вот тогда я и узнал суть борьбы за власть, что кипела вокруг меня, и ее участников. История Брэнда плюс то, о чем рассказал Билл на тени Земля, придали наконец хоть какой-то смысл и связность событиям последних лет. Еще Брэнд рассказал о природе опасности, с которой мы столкнулись.

На следующий день я не делал ничего, под предлогом подготовки к визиту в Тир-на Ног’т, а на самом деле хотел просто прикупить немножко времени для выздоровления. Но слово дано, и его надо выполнять. Ночью я совершил путешествие в город в небесах, собрав по дороге сумбурную коллекцию знаков и знамений, быть может, ни о чем и не возвещающих, и отхватив необычную механическую руку у призрака моего брата Бенедикта.

Вернувшись с экскурсии по высшим сферам, я позавтракал с Рэндомом и Ганелоном перед тем, как отправиться домой через Колвир. Едва заметно сбивая с толку, тропа стала изменяться. Казалось, будто мы шли сквозь Тень — почти нереальный подвиг возле Янтаря. Когда мы убедились в искажениях тропы, то попытались изменить курс, но ни Рэндом, ни я не сумели повлиять на меняющийся расклад. Примерно тогда и появилась единорог. Казалось, она хотела, чтобы мы следовали за нею. Что мы и сделали.

Она провела нас через калейдоскопический ряд изменений, пока в конце концов мы не прибыли туда, где единорог решила нас покинуть. И вот, опираясь на все события, кувыркающиеся в моей памяти, разум мой двинулся по границе понимания, пробивая путь вперед, к словам, которые только что произнес Рэндом. Я почувствовал, что вновь на чуть-чуть опередил его. Надолго ли, не знаю, но я сообразил раньше, где видел работу той руки, что исполнила разорванный Козырь.

Впадая в меланхолию, Брэнд принимался рисовать, и излюбленная его техника пришла на ум, пока я припоминал холст за холстом, которые он покрывал светом или тенью. Плюс к тому, предпринятая им пару лет назад кампания по сбору описаний и воспоминаний о Мартине среди всех, кто его знал. Но раз Рэндом не признал брэндовского стиля, я прикинул, сколько пройдет времени, пока он додумается; в то время как я, похоже, уже додумался, зачем Брэнд собирал всю эту информацию. Даже если его рука и не сама держала клинок, Брэнд приложил ее к этому делу. Я достаточно хорошо знал Рэндома, чтобы понимать, что обещание он выполнит. Он попытается убить Брэнда, как только увидит связь того с событиями. И это повлечет за собой кучу проблем.

И тот факт, что Брэнд, вероятно, спас мне жизнь, не значит ничего. Я решил, что расквитался с ним, вытащив его из той проклятой башни. Нет. Не моральные обязательства и не чувствительность заставили меня вводить Рэндома в заблуждение или придерживать информацию. Лишь голый, бездушный факт: Брэнд был мне нужен. Он позаботился об этом. Причина для его выгораживания была не более альтруистической, чем у самого Брэнда, когда он выуживал меня из озера. Он владел кое-чем, в чем я нуждался: информацией. Он сообразил это сразу и отмерил только нужную дозу — жизнь обязывает.

— Сходство есть, — сказал я Рэндому, — и ты вполне можешь оказаться прав в предположении, что здесь случилось.

— Конечно, прав.

— И эта карта была разорвана, — сказал я.

— Очевидно. Я не…

— Значит, по Козырю он не прошел. Следовательно, человек, который сделал это, вышел на контакт, но уговорить на встречу не сумел.

— Ну, и? Контакт все равно развивался до точки достаточной устойчивости и близкого присутствия, чтобы нападавший сумел пырнуть Мартина. Кроме того, он мог создать ментальный замок и удерживать Мартина, пока тот истекал кровью. У малыша, должно быть, не так много опыта в обращении с Козырями.

— Может — да, может — нет, — сказал я. — Лльюилл или Мойре могут рассказать нам, как много он знает о Козырях. Но вот к чему я клоню: была ли возможность прервать контакт до смерти Мартина? Если он унаследовал твою способность к регенерации, он мог и выжить.

— Мог? Мне не нужны догадки! Мне нужны ответы!

Мысленно я попытался восстановить равновесие. Я полагал, что знаю нечто, чего не знает Рэндом, но и мой источник был не из лучших. К тому же я хотел пока не устраивать шороха вокруг этой информации, потому что у меня не было случая обсудить все с Бенедиктом. С другой стороны, Мартин был сыном Рэндома, а я хотел отвлечь внимание последнего от Брэнда.

— Рэндом, у меня кое-что есть, — сказал я.

— Что?

— Сразу после того, как пырнули Брэнда, — сказал я, — мы все вместе беседовали в гостиной, и помнишь, когда беседа свернула к Мартину?

— Да. И ничего нового не всплыло.

— У меня было что сказать в тот раз, но я удержался, потому что там присутствовали все. А я хотел продолжить частную беседу с заинтересованной стороной.

— С кем?

— С Бенедиктом.

— Бенедиктом? Ему-то что до Мартина?

— Не знаю. Вот поэтому я и хотел придержать информацию вплоть до выяснения. К тому же мой источник информации оказался несколько нервическим.

— Продолжай.

— Дара. Бенедикт мгновенно сходит с ума, стоит мне упомянуть ее имя, но многое, что она мне говорила, оказывалось правдой… например, путешествие Джулиэна и Джерарда по черной дороге, их ранение, остановка в Авалоне. Бенедикт признал, что все так и было.

— Что она сказала о Мартине?

Действительно. Как сформулировать, не засветив Брэнда?.. Дара сказала, что Брэнд много раз в течение нескольких лет навещал Бенедикта в Авалоне. Разница времен меж Янтарем и Авалоном такова, что, вполне вероятно, визиты попали на период, когда Брэнд активно раскапывал информацию о Мартине. Мне стало интересно, что же могло привлечь Брэнда, ведь они с Бенедиктом никогда особенно приятелями не были.

— Только то, что у Бенедикта был гость по имени Мартин, который, как она думает, явился из Янтаря, — соврал я.

— Когда?

— Некоторое время назад. Я не уверен.

— Почему ты не сказал мне этого раньше?

— В общем, не так уж это и много… да и ты никогда особенно Мартином не интересовался.

Рэндом перевел взгляд на грифона, свернувшегося и булькавшего справа от меня, потом кивнул.

— Сейчас интересуюсь, — сказал он. — Все меняется. Если он все еще жив, мне хотелось бы познакомиться с ним поближе. Если нет…

— О’кей, — сказал я. — Лучший способ отследить один из вариантов — это разузнать путь домой. По-моему, мы увидели все, что предлагалось нам увидеть, и мне уже хочется смыться.

— Я думал об этом, — сказал Рэндом, — и мне пришло в голову, что можно воспользоваться этим Образом. Просто пройти к центру и перенестись домой.

— Пройдя по темной зоне? — спросил я.

— Почему нет? Ганелон уже опробовал это, и с ним все о’кей.

— Минуточку, — сказал Ганелон. — Не сказал бы, что это было легко, и лошадей, я уверен, этим маршрутом не провести.

— К чему ты клонишь? — сказал я.

— Помнишь то место, где мы пересекали черную дорогу… когда бежали из Авалона?

— Конечно.

— Ну, ощущение, что я пережил, добывая карту и кинжал, было схоже с помешательством, которое сошло на нас в тот раз. Это одна из причин, почему я бежал так быстро. Я предпочел бы еще разок попробовать Козыри, продолжая предполагать, что эта точка тождественна Янтарю.

Я кивнул.

— Ладно. С тем же успехом мы можем попробовать и это. Давай собирать лошадей.

Мы так и сделали, уточнив при этом длину грифоновой цепи. Зверюгу осадило метрах в тридцати от входа в пещеру, и он тут же принялся жалобно блеять. Что не упростило работу по умиротворению лошадей, но вызвало необычное ощущение, о котором я решил умолчать.

Как только мы покончили со сборами, Рэндом отыскал свои Козыри, а я вытащил свои.

— Давай попробуем Бенедикта, — сказал он.

— Ладно. Теперь как пожелаете.

Я тут же приметил, что карты на ощупь опять стали холодными — добрый знак. Я оттасовал карту Бенедикта и начал приготовления. Рэндом рядом со мной занимался тем же самым.

Контакт возник почти сразу.

— Чем обязан? — осведомился Бенедикт, взгляд его прогулялся по Рэндому, Ганелону и лошадям, потом встретился с моим.

— Проведешь нас? — сказал я.

— Лошадей тоже?

— В общем, да.

— Прошу.

Бенедикт протянул руку, я коснулся ее. Мы все двинулись на призыв. Мгновением позже мы стояли рядом с ним на высокой скале, прохладный ветер ерошил нашу одежду, и — послеполуденное солнце Янтаря в синем небе, загроможденном облаками. На Бенедикте была плотная кожаная куртка и штаны из оленьей кожи в обтяжку. Блекло-желтая рубашка. Оранжевый плащ скрывал обрубок правой руки. Бенедикт стиснул свои длинные челюсти и воззрился на меня сверху вниз.

— Из интересных краев спешите вы, — сказал Бенедикт. — Я кое-что заметил на дальнем плане.

Я кивнул.

— С этой высотки тоже ничего себе вид открывается, — сказал я, заметив подзорную трубу у Бенедикта на поясе и сообразив, что стоим мы на широком уступе скалы, с которого Эрик распоряжался битвой в день своей смерти и моего возвращения. Я отодвинулся, чтобы взглянуть на темную просеку через Гарнат, тянущуюся к горизонту далеко вниз.

— Да, — сказал Бенедикт. — Черная дорога, похоже, стабилизировала свои границы почти на всем протяжении. Но на некоторых участках она по-прежнему расширяется. Как если бы она приближалась к некоторому… образу… Теперь скажи, откуда это вы прибыли?

— Прошлую ночь я провел в Тир-на Ног’т, — сказал я, — а этим утром, переваливая через Колвир, мы заблудились.

— Это не так просто сделать, — сказал Бенедикт. — Потеряться на собственной горе. Все время держи на восток и — все, ты же знаешь. Это то направление, откуда солнце, как известно, начинает свой путь.

Я почувствовал, что лицо у меня зарделось.

— Был несчастный случай, — сказал я, глядя в сторону. — Мы потеряли лошадь.

— Что за несчастный случай?

— Серьезный… для лошади.

— Бенедикт, — сказал Рэндом, вдруг поднимая взгляд от — как я сообразил — разорванного Козыря, — что ты можешь рассказать мне о моем сыне Мартине?

Прежде чем заговорить, пару мгновений Бенедикт изучал его. Затем:

— Откуда такой внезапный интерес? — спросил он.

— Просто у меня есть основания полагать, что он может быть мертв, — сказал Рэндом. — Если это так, я хочу отомстить. Если не так… ну, даже мысль о том, что он мог умереть, приводит меня в некоторое сумасшествие. Если Мартин все еще жив, мне хотелось бы встретиться с ним и поговорить.

— Что привело тебя к мысли о его возможной смерти?

Рэндом глянул на меня. Я кивнул.

— Начни с завтрака, — сказал я.

— Пока он занят рассказом, я сооружу нам ленч, — сказал Ганелон, роясь в одной из сумок.

А Рэндом начал:

— Единорог указала нам путь…

III

Мы сидели в молчании. Рэндом закончил рассказ, а Бенедикт разглядывал небо над Гарнатом. Лицо его ничего не выражало. Я давным-давно научился уважать его молчание.

Наконец Бенедикт кивнул, один раз, резко, и, повернувшись, взглянул на Рэндома.

— Я давно подозревал нечто подобное, — объявил он, — из того, на что годами намекали Папа с Дваркином. У меня складывалось такое впечатление, что существовал изначальный Образ, который они то ли нашли, то ли создали, а наш Янтарь стал лишь его тенью, примерно равной ему по силе. Но я так и не добился никаких указаний, как можно добраться до изначального Образа.

Бенедикт кивнул на Гарнат.

— Говоришь, это соответствует тому, что было свершено там?

— Похоже, — отозвался Рэндом.

— …И вызвано пролитой кровью Мартина?

— Я так полагаю.

Бенедикт поднял Козырь, который Рэндом передал ему при пересказе событий. На этот раз Бенедикт никак не откомментировал его слова.

— Да, — сказал он наконец, — это Мартин. Он приходил ко мне, как только оставил Ратн-Я. И долгое время оставался со мной.

— Почему он пошел к тебе? — спросил Рэндом.

Бенедикт слабо улыбнулся.

— Понимаешь, ему надо было куда-то идти, — сказал он. — Его тошнило от его положения в Ратн-Я, равно как и в Янтаре; он был молод, свободен и только что обрел силу, пройдя через Образ. Он хотел убраться подальше, посмотреть на мир, попутешествовать в Тени — как и все мы. Как-то я, когда он был маленьким, водил его в Авалон, чтобы дать ему побродить по сухой летней земле, научить ездить верхом и чтобы он увидел, как убирают урожай. Когда он вдруг оказался в состоянии в один миг перенестись куда угодно, его выбор был ограничен немногими известными ему адресами. Конечно, в тот миг он мог задумать грезу о любом мире и уйти туда — создать его, как это бывает. Но он знал: еще многому надо научиться, чтобы гарантировать себе безопасность в Тени. Так что он предпочел отправиться ко мне, чтобы попроситься в ученики. И я его обучил. Большую часть года он провел у меня. Я обучил его искусству поединка, научил его обращению с Козырями и Тенью, проинструктировал в тех вопросах, в которых должен быть сведущ житель Янтаря, если хочет остаться в живых.

— Зачем ты все это делал? — спросил Рэндом.

— Ведь кто-то должен. Он пришел ко мне — и я учил, — отозвался Бенедикт. — Но и нельзя сказать, что мальчик мне не понравился, — добавил он.

Рэндом кивнул.

— Значит, он пробыл с тобой почти год. Что стало с ним потом?

— Страсть к перемене мест, о которой тебе известно не хуже меня. Раз он обрел некую уверенность в своих силах, то захотел испытать себя. В процессе обучения я брал его в путешествия по Тени, представил своим знакомым в различных краях. Но пришло время, когда он захотел идти своим путем. И тогда он сказал мне «до свидания» и убыл.

— Видел ли ты его потом? — спросил Рэндом.

— Да. Он периодически возвращался, оставаясь некоторое время со мной, рассказывал о своих приключениях, открытиях. И всегда было ясно, что это всего лишь визит. Немного погодя его охватывало беспокойство, и он уходил вновь.

— Когда ты видел его в последний раз?

— Несколько лет назад по времени Авалона, при ничем не примечательных обстоятельствах. Этот визит ничем не отличался от прочих. Поутру он объявился, остался недели, наверное, на две, рассказал мне обо всем, что видел и делал, поговорил о многом, что хотел сделать. А потом вновь отправился восвояси.

— И ты больше не слышал о нем?

— Напротив. Было несколько посланий, оставленных у наших общих друзей, когда он проезжал мимо. Время от времени он даже связывался со мной через Козырь…

— У него есть комплект Козырей? — прервал я Бенедикта.

— Да, я подарил ему одну из своих запасных колод.

— А у тебя был его Козырь?

Бенедикт покачал головой.

— Я даже не знал, что таковой существует, пока не увидел вот это, — сказал он, подняв карту и кивая на нее, потом передал Козырь обратно Рэндому. — У меня нет мастерства, чтобы создать его. Рэндом, ты пробовал связаться с Мартином по этому Козырю?

— Да, и много раз с тех пор, как мы нашли карту. А если точнее, то несколько минут назад. И ничего.

— Конечно, это ни о чем не говорит. Если все произошло так, как вы предположили, и Мартин выжил, он мог блокировать любые попытки контакта. Он знает, как это делать.

— А как ты думаешь, случилось так, как я предположил? Ты больше ничего не знаешь об этом?

— У меня есть идея, — сказал Бенедикт. — Видишь ли, несколько лет назад он, раненый, появился в доме наших друзей — не здесь, в Тени. Это была колотая рана от удара клинка. Они сказали, что Мартин пришел к ним в очень плохом состоянии и в детали случившегося в разговоре с ними вдаваться не стал. Он остался на несколько дней — пока не смог снова встать на ноги — и ушел прежде, чем выздоровел окончательно. Это последнее, что они слышали о нем. И последнее, что слышал я.

— И ты не забеспокоился? — спросил Рэндом. — Не стал его искать?

— Конечно, забеспокоился. Мне и сейчас беспокойно. Но человек имеет право на свою собственную жизнь без вмешательства родственников, и неважно, насколько добры их намерения. Мартин пережил кризис и не пытался более связаться со мной. Очевидно, он знает, что ему нужно. У Текис он оставил для меня послание, в котором говорилось, чтобы я не беспокоился, когда узнаю о случившемся, и что он ясно осознает, в какую историю влип.

— Текис? — уточнил я.

— Да. Мои друзья в Тени.

Я воздержался от высказываний. Я вспомнил о Текис просто как еще об одной части Дариного рассказа, поскольку она так искусно переплела истину с ложью. Она упоминала при мне Текис, как будто знала их, как будто жила у них… и все с ведома Бенедикта. Тем не менее момент не показался подходящим, чтобы рассказывать ему о моих видениях минувшей ночи в Тир-на Ног’т и о том, каково было знамение по поводу его родства с девушкой. У меня не было достаточно времени, чтобы обдумать знамение и его подоплеку.

Рэндом встал, сделал несколько шагов, задержался у края скалы, спиной к нам, пальцы сцеплены за спиной. Спустя мгновение он развернулся и прошествовал обратно.

— Как нам связаться с Текис? — спросил он Бенедикта.

— Никак, — сказал Бенедикт, — кроме как поехать в гости.

Рэндом повернулся ко мне.

— Корвин, мне нужна лошадь. Ты говоришь, что Звезда побывал во многих адских скачках…

— У него было трудное утро.

— Не такое уж и трудное. В принципе, он напугался, но сейчас выглядит вполне о’кей. Можно мне позаимствовать его?

Прежде чем я успел ответить, Рэндом повернулся к Бенедикту.

— Ты возьмешь меня с собой, ведь так? — сказал он.

Бенедикт замялся.

— Не знаю, что еще можно узнать… — начал он.

— Все! Вообще все, что они могли бы помнить, — возможно, что-то ранее не казалось важным, а сейчас станет таковым, если знать то, что знаем мы.

Бенедикт посмотрел на меня. Я кивнул.

— Он может отправляться на Звезде, если ты захочешь проводить его.

— Ладно, — сказал Бенедикт, поднимаясь на ноги. — Я схожу за своей лошадью.

Он повернулся и направился туда, где был привязан огромный полосатый зверь.

— Спасибо, Корвин, — сказал Рэндом.

— А ты сделай ответное одолжение.

— Какое?

— Одолжи Козырь Мартина.

— Зачем?

— Проклюнулась одна идея. Она слишком путана, чтобы вникать, если ты хочешь уехать. Но вреда от нее не будет.

Рэндом пожевал губу.

— О’кей. Я хочу получить карту обратно, когда ты разберешься со своей идеей.

— Конечно.

— Это поможет найти Мартина?

— Может быть.

Рэндом передал карту мне.

— Ты сейчас отправишься обратно во дворец? — спросил он.

— Да.

— Тебе не будет трудно сказать Виалль, что случилось, и куда я уехал? Она будет волноваться из-за того, что я не вернулся.

— Обязательно. Я скажу.

— Я буду заботиться о Звезде.

— Я знаю. Удачи.

— Спасибо.

Я ехал на Огненном Драконе. Ганелон шел пешком. Он настоял. Мы проследовали маршрутом, каким я преследовал Дару в день той битвы. Наряду с недавними открытиями наш маршрут, вероятно, вернул мои мысли к ней. Я сдул пыль со своих чувств и тщательно их исследовал. Сообразил, что, несмотря на игры, в которые Дара играла со мной, и на убийства, в которые она была явно посвящена или вовлечена, и на объявленные ею замыслы против королевства, я по-прежнему испытывал к ней нечто большее, нежели просто любопытство. И я не был сильно удивлен, обнаружив это. Все выглядело так же, как и в последний раз, когда я проводил внезапную инспекцию в казармах эмоций. Тогда я задумался, сколько правды могло быть в моем финальном видении предыдущей ночью, где заявлялась линия ее возможного родства с Бенедиктом. Физическое сходство имелось, в этом я был убежден более чем наполовину. Правда, в призрачном городе тень Бенедикта утратила так много, подняв новую странную руку в защиту Дары…

— Что смешного? — спросил голос Ганелона с левой стороны, где он шагал возле головы лошади.

— Рука, — сказал я, — что пришла за мной из Тир-на Ног’т… Я беспокоился о каком-то тайном значении, о некой непредвиденной силе рока, скрытой в этой штуке, пришедшей в наш мир из города тайны и грез. Но она не протянула и дня. Не осталось ничего, когда Образ уничтожил Яго. Видения целой ночи пошли насмарку.

Ганелон прочистил глотку.

— Ну, это не совсем так, как ты думаешь, — сказал он.

— В каком смысле?

— Механической руки не было в седельной сумке Яго. Рэндом уложил ее к тебе. В сумке Яго оставалась еда, а когда мы ее съели, Рэндом сунул туда утварь, а руку — нет. Там просто не было места.

— Ого, — сказал я. — Значит…

Ганелон кивнул.

— …так что сейчас она с ним, — закончил он.

— И рука, и Бенедикт. Проклятье! Мне это не очень нравится. Эта рука пыталась меня убить. Раньше в Тир-на Ног’т никогда ни на кого не нападали.

— Но Бенедикт — с Бенедиктом порядок. Он на нашей стороне, даже если у вас есть мелкие разногласия. Верно?

Я не ответил.

Ганелон протянул руку и взял поводья Огненного Дракона, остановив лошадь. Затем он взглянул снизу вверх, изучая мое лицо.

— Корвин, что все-таки случилось там, наверху? Что ты узнал?

Я замешкался. А правда, что же я узнал в небесном городе? Никто не может быть уверен в механизме видений Тир-на Ног’т. Ведь может быть так — как мы временами полагаем, — что небесный город просто служит для воплощения чьих-либо невысказанных страхов и желаний, перемешанных с неосознанными догадками.

Делиться выводами и более или менее обоснованными догадками — это-то легко. Подозрения, порожденные чем-то неведомым, вероятно, запоминаются легче, чем те, что пущены в обращение. И все же рука была достаточно материальной…

— Я говорил тебе, — сказал я, — что вырвал эту руку у призрака Бенедикта. Надеюсь, понятно, что при этом мы сражались.

— Значит, ты рассматриваешь это как знак, что вы с Бенедиктом со временем окажетесь в конфликте?

— Наверное.

— Для этого есть повод, не так ли?

— О’кей, — сказал я, без труда подавив вздох. — Да. Было знамение, что Дара — на самом деле родственница Бенедикта… и это вполне может быть правдой. И если это так, то вполне возможно, что он не знает о родстве. Следовательно, есть смысл придержать эти сведения, пока не сможем подтвердить или опровергнуть родство. Понятно?

— Конечно. Но как могло такое случиться?

— Так, как сказала она.

— Праправнучка?

Я кивнул.

— От кого?

— Адская дева, Линтра, о которой мы знали лишь понаслышке, — леди, которая стоила Бенедикту руки.

— Но битва была недавно.

— Время по-разному течет в различных доменах Тени, Ганелон. Тем более в дальних пределах… Это не так уж невозможно.

Ганелон покачал головой и разжал кулак.

— Корвин, я думаю, что Бенедикту следует знать обо всем, — сказал он. — Если это правда, ты обязан дать ему шанс подготовиться, а не сталкивать его с потомками внезапно. Вы настолько бесплодный народ, что отцовство, мне кажется, бьет по вам крепче, чем по остальным. Посмотри на Рэндома. Годами не признавал сына, а сейчас… у меня такое чувство, что он готов рискнуть за него жизнью.

— У меня похожее чувство, — сказал я. — Теперь забудь первую часть, но перенеси вторую на шаг вперед в случае Бенедикта.

— Ты думаешь, что он примет сторону Дары против Янтаря?

— Я предпочел бы не предоставлять Бенедикту такого выбора, не давать даже информации, что выбор существует… если он существует.

— По-моему, ты окажешь ему дурную услугу. Бенедикт не слишком похож на эмоциональное дитя. Свяжись с ним по Козырю и расскажи о своих подозрениях. По меньшей мере он сможет все обдумать и не будет рисковать без подготовки на какой-нибудь внезапной очной ставке.

— Он не поверит мне. Ты видел, что с ним происходит, стоит мне упомянуть Дару.

— Что само по себе может что-то означать. Может, он подозревает, что ты прав, и отвергает так неистово, потому что иначе не может.

— Что на данный момент расширяет пробоину, которую я стараюсь залатать.

— Твое молчание сейчас может заложить основы полного разрыва, если он вдруг все выяснит сам.

— Нет. Полагаю, я лучше, чем ты, знаю своего брата.

Ганелон отпустил поводья.

— Прекрасно, — сказал он. — Надеюсь, что ты прав.

Я не ответил, но вновь пустил Огненного Дракона шагом. Между нами существовал молчаливый уговор, что Ганелон может спросить меня обо всем, что ему угодно, так же безусловно принималось, что я выслушаю любой совет, который он мне изложит. Отчасти так получалось из-за того, что положение Ганелона было уникальным. Мы не были родственниками. Он не был жителем Янтаря. Сражения и проблемы Янтаря он сам сделал своей головной болью. Давным-давно мы были друзьями, а затем врагами, и в конце концов — совсем недавно — вновь стали друзьями и союзниками в битве за страну, где Ганелон прижился. Там дела завершились, и он напросился пойти со мной, чтобы подсобить в улаживании моих дел и дел Янтаря. Как я понимал, ни он ничего сейчас не был мне должен, ни я ему — если кто-то вдруг ведет счет в подобных делах. Следовательно, нас связывала только дружба — штука посильнее, чем прошлые долги и вопросы чести: другими словами, она давала ему право высказываться по таким вопросам, с которыми даже Рэндому я рекомендовал пойти к дьяволу, как только мое мнение определялось. Я сообразил, что не следует впадать в гнев, раз все, что говорил Ганелон, предлагалось от чистого сердца. Вероятнее всего, это было старой воинской дружбой, идущей от нашего самого раннего соратничества, равно как сейчас мы были повязаны нынешним положением дел, хотя мне совсем не нравится, когда оспариваются мои решения и приказы. А ведь по идее, решил я, мне следует рассердиться на то, что за последнее время Ганелон сделал несколько трезвых догадок, и на них основывались далеко идущие предположения — в то время как я считал, что сам должен был ухватить их. Интересно, кому понравится выказывать негодование, основывающееся на чем-то столь же идиотском? Все же… и это все? Простая проекция неудовлетворенности, подкрепленной парой примеров личной непригодности? Старый армейский рефлекс на святость моих решений? Или меня беспокоит что-то сидевшее глубоко и вдруг полезшее на поверхность?

— Корвин, — сказал Ганелон. — Я тут подумал немного…

Я вздохнул.

— Да?

— …о сыне Рэндома. Эта способность, что помогает лечиться вашей компании… может, парень выжил и живет себе.

— Мне бы хотелось так думать.

— Не спеши.

— В каком смысле?

— Вывод такой, что, раз он вырос в Ратн-Я, то практически не имел дел с Янтарем и остальной семьей.

— Скорее всего.

— По сути, кроме Бенедикта — и Лльюилл в Ратн-Я, — единственный, с кем он, очевидно, еще входил в контакт, был тот, кто его пырнул, — Блейс, Брэнд или Фиона. Мне пришло в голову, что у парня, вероятно, сильно искажено представление о семействе.

— Искажено, — сказал я, — но, возможно, и вполне обоснованно, если я правильно понял, куда ты целишь.

— Скорее всего, правильно. Вполне понятно, что он не только боится семьи, но основную кучу страхов пристегнул к вам.

— Вполне возможно, — сказал я.

— Может, он решил стать врагом?

Я покачал головой.

— Нет, если он знает, что враг — на стороне той команды, что пыталась убить его.

— А они на чьей? Очень интересно… Говоришь, Брэнд испугался и хотел уклониться от соглашения, которое подписал с бандой черной дороги. Если они так сильны, интересно, не стали ли Фиона с Блейсом их инструментами? В таком случае я могу понять, почему Мартин забрасывает удочку в поисках чего-нибудь, что дало бы ему власть над ними.

— Слишком сложное хитросплетение догадок, — сказал я.

— Похоже, враг знает о вас слишком много.

— Верно, но и у них завелась пара предателей, чтобы начитать курс лекций.

— Могли ли они передать неприятелю все, что, как ты говоришь, знала Дара?

— Хороший вопрос, — сказал я, — но сказать трудно.

Кроме ситуации с Текис, которая немедленно пришла мне на ум. Но в тот же миг я решил придержать ее для себя, скорее для того, чтобы выяснить, к чему клонит Ганелон, и не отходить от темы. Итак:

— Мартин вряд ли был в состоянии рассказать о Янтаре что-нибудь значимое, — сказал я.

Несколько мгновений Ганелон молчал. Затем:

— Был ли у тебя случай проверить идею, что я высказал в ту ночь у твоей гробницы? — спросил он.

— Что за идея?

— Нельзя ли подсадить «жучка» на Козыри, — сказал Ганелон. — К тому же известно, что у Мартина была колода…

Теперь была моя очередь молчать, пока небольшой прайд мгновений гуськом слева направо пересекал мою дорогу, высунув языки в мою сторону.

— Нет, — сказал я. — Не было случая проверить.

Мы проехали довольно много, прежде чем он сказал:

— Корвин, в тот вечер, когда вы вернули домой Брэнда…

— Да?

— Ты говоришь, что просчитал всех, пытаясь выяснить, кто тебя пырнул, и что каждый из них с трудом укладывается во время, нужное, чтобы провернуть трюк.

— Ох, — сказал я, — и еще раз ох.

Ганелон кивнул.

— Теперь у тебя есть еще один родственник для размышлений. Ему может недоставать семейного изящества лишь потому, что он молод и нетренирован.

Оставив зарубку в памяти, я сделал ручкой молчаливому параду мгновений, что тянулись между Янтарем и тем временем.

IV

Когда я постучал, она спросила, кто там, и я ответил.

— Минуточку.

Я услышал ее шаги, а затем дверь приоткрылась. Виалль была лишь немногим выше пяти футов и впечатляюще стройна. Брюнетка с красивыми чертами и с очень тихим голосом. Одежда в красных тонах. Незрячие глаза смотрели сквозь меня, напоминая мне о моей прошлой тьме, о боли.

— Рэндом, — сказал я, — просил передать, что он чуть задержится, но беспокоиться не о чем.

— Пожалуйста, входи, — сказала Виалль, делая шаг в сторону и распахивая дверь настежь.

Я вошел. Не хотел, но вошел. Я не намеревался выполнять просьбу Рэндома буквально — вот так сообщать ей, что случилось, и куда он отправился. Я собирался просто сказать то, что уже сказал, и ничего более. И пока мы не расстались с Рэндомом, я не осознал до конца его просьбу: он просто попросил меня пойти и сказать его жене — с которой я за всю жизнь не перемолвился больше чем полудюжиной слов, — что он отправился искать своего незаконнорожденного сына — мальчика, чья мать, Морганат, покончила жизнь самоубийством, за что Рэндом был наказан принудительной женитьбой на Виалль. Факт, что каким-то образом женитьба оказала благотворное воздействие, просто приводил меня в изумление. У меня не было никакого желания сбрасывать сюда груз ужасных новостей, и как только я вошел в комнату, то стал выдумывать что-нибудь альтернативное.

Я миновал бюст Рэндома, выставленный на высокой полке слева от меня. Я действительно прошел мимо, а лишь потом отметил, что моделью, и вправду, был мой брат. И тут я увидел ее рабочий стол.

Обернувшись, я внимательно осмотрел бюст.

— Я не сообразил, что лепила ты, — сказал я.

— Да.

Окинув взглядом апартаменты, я быстро приметил другие образчики ее работы.

— А ничего, — сказал я.

— Спасибо. Не присядешь?

Я погрузился в большое кресло с высокими ручками, что оказалось куда удобнее, чем на первый взгляд. Виалль уселась на низкий диван справа от меня, подобрав ноги под себя.

— Могу я предложить тебе что-нибудь поесть или выпить?

— Нет, спасибо. У меня мало времени. В общем, так: Рэндом, Ганелон и я слегка сбились с дороги на пути домой, а затем, чуть задержавшись, встретились с Бенедиктом. В результате Рэндому с Бенедиктом пришлось отправиться в еще одно небольшое путешествие.

— Как долго его не будет?

— Вероятно, всю ночь. Может быть, чуть дольше. Если дело затянется, он свяжется по чьему-нибудь Козырю, и мы дадим тебе знать.

В боку у меня запульсировало, и я, положив на него ладонь, принялся слегка массировать.

— Рэндом много чего рассказал о тебе, — сказала Виалль.

Я хмыкнул.

— Ты уверен, что тебе не хочется что-нибудь съесть? Мне это совсем нетрудно.

— Он рассказывал, что я всегда голоден?

Виалль рассмеялась.

— Нет. Но если у вас было так много похождений, то, полагаю, у вас не было времени на ленч.

— В этом ты права лишь наполовину. Да ладно. Если у тебя есть под рукой кусочек хлеба, то было бы совсем недурно его сжевать.

— Хорошо. Подожди минуточку.

Она поднялась и удалилась в соседнюю комнату. Я воспользовался моментом и взялся сладострастно скрести вокруг раны, где вспыхнул внезапный зуд, способный свести в могилу. Я воспользовался гостеприимством Виалль отчасти по причине ноющей раны, а отчасти от голода. Лишь потом меня осенило, что Виалль не могла увидеть моих атак на драный бок. Ее точные движения, уверенная манера держаться ослабили мое осознание ее слепоты. Хорошо. Я даже порадовался, что Виалль способна переносить увечье так лихо.

Я услышал, как она мурлычет мелодию: «Баллада о Бороздящих Волны» — песня великого Янтарного торгового флота. Янтарь не располагал богатой промышленностью, да и сельское хозяйство никогда не было его сильной стороной. Но наши корабли бороздили тени, курсируя между чем-то и где-то, совершая торговые сделки. Чуть ли не каждый житель Янтаря мужского пола — знатный или незнатный — сколько-то лет жизни уделял флоту. Обладатели нужной крови давным-давно проложили торговые пути, чтобы по ним могли следовать другие корабли: моря двух дюжин миров помнил каждый капитан Янтаря. В незапамятные времена и я принимал участие в покорении вод, и хотя оно никогда не было столь же фундаментальным, как у Джерарда или Кэйна, меня всегда трогали силы глубин и дух тех людей, что пересекали моря.

Чуть погодя вошла Виалль с подносом, отягощенным хлебом, мясом, сыром, фруктами и флягой вина. Она поставила его на стол.

— Ты хочешь накормить целый полк? — спросил я.

— Лучшее из того, что осталось.

— Спасибо. Присоединишься?

— Пожалуй, немножко фруктов, — сказала она.

Ее пальцы поискали секунду, нашли яблоко. Виалль вернулась на диван.

— Рэндом говорит, что эту песню написал ты, — сказала она.

— Это было очень давно, Виалль.

— Сочинял ли что-нибудь в последнее время?

Я начал качать головой, спохватился, сказал:

— Нет. Эта часть меня… в отпуске.

— Жаль. Баллада прекрасна.

— Рэндом — вот кто настоящий музыкант в нашей семье.

— Да, он очень хорош. Но исполнение и сочинение — вещи разные.

— Верно. Когда-нибудь, когда станет полегче… Скажи, ты счастлива здесь, в Янтаре? Все ли тебе нравится? Может, что нужно?

Виалль улыбнулась.

— Все, что мне нужно, — это Рэндом. Он — хороший человек.

Меня странным образом тронуло то, что она так говорила о нем.

— Тогда я счастлив за тебя, — сказал я. — Он младше, меньше… и мог бы все воспринимать чуть более болезненно, чем прочие, — продолжил я. — Нет ничего более бесполезного, чем еще один принц, когда их и без него целая толпа. Я виноват не меньше остальных. Мы с Блейсом завезли его как-то на пару дней на островок к югу отсюда…

— …А Джерард, когда узнал об этом, отправился и привез его обратно, — сказала Виалль. — Да, Рэндом рассказывал. Должно быть, это тебя мучает, раз ты помнишь об этом много лет спустя.

— Должно быть. У него наверняка тоже остался неприятный осадок.

— Нет, Рэндом давным-давно простил тебя. Он рассказал об этом как о шутке. К тому же он вогнал гвоздь в каблук твоего сапога — и тот потом воткнулся тебе в пятку.

— Так это был Рэндом! Будь я проклят! А я всегда винил в этом Джулиэна.

— Это Рэндома и волнует.

— Как давно все это было… — сказал я.

Я покачал головой и вернулся к еде. Голод крепко прихватил меня, и Виалль предоставила мне несколько минут тишины, которые позволили спокойно расквитаться с голодом. Когда я наелся, то почувствовал, что должен что-нибудь сказать.

— Да, так лучше. Гораздо лучше, — начал я. — Ночь в небесном городе оказалась и странной, и непростой.

— Получил полезные небесные знамения?

— Не знаю, насколько они будут полезны. Но, с другой стороны, лучше, когда они есть, чем когда их нет. А здесь ничего интересного не случилось?

— Слуга рассказал мне, что ваш брат Брэнд идет на поправку. Этим утром он хорошо поел, чем всех воодушевил.

— Верно, — сказал я. — Верно. Вроде бы он вне опасности.

— Возможно. Это… Эта ужасная череда событий, в которых вы все замешаны. Жаль. Я надеялась, что в ту ночь, что ты провел в Тир-на Ног’т, ты сможешь обрести некий знак на поворот к лучшему в ваших делах.

— Это не имеет значения, — сказал я. — Я совсем не уверен в ценности такого знака.

— Тогда почему… О.

Я изучал Виалль с возрастающим интересом. Ее лицо по-прежнему не выдавало ничего, но правая рука нервно двигалась, пальцы простукивали и выщипывали обивку дивана. Затем, словно внезапно осознав красноречивость своих жестов, рука замерла. Виалль явно вспомнила ответ на свой собственный вопрос и теперь хотела обдумать его в тишине.

— Да, — сказал я. — Я это скрываю. Тебе известно, что я ранен.

Она кивнула.

— Я не сержусь на Рэндома за то, что он рассказал тебе, — сказал я. — Его суждения всегда были проницательны и направлены во благо. И не вижу причин не полагаться на них. Но обязан знать, что он тебе рассказал: как для твоей безопасности, так и для моего спокойствия. Ибо есть вещи, о которых я имею некое суждение, но о которых еще не упоминал вслух.

— Я понимаю. Трудно оценивать невысказанное — я имею в виду то, что он мог утаить, — но он рассказал большую часть. Я знаю твою историю и истории большинства ваших родственников. Он держит меня в курсе событий, подозрений, догадок.

— Спасибо, — сказал я, делая глоток вина. — Теперь, раз уж тебе столько известно, разговор для меня станет полегче. Я собираюсь рассказать тебе, что случилось от завтрака и по сей момент…

Так я и сделал.

Пока я говорил, Виалль время от времени улыбалась, но не прерывала. Когда я остановился, она спросила:

— Ты решил, что упоминание о Мартине расстроит меня?

— Мне казалось, что да, — сказал я.

— Нет, — сказала Виалль. — Видишь ли, я знала Мартина еще в Ратн-Я, когда он был совсем маленьким мальчиком. Я была там, пока он рос. Тогда он мне нравился. Даже если б он не был сыном Рэндома, он по-прежнему был бы мне дорог. Я могу только порадоваться заботе Рэндома и надеяться, что она не опоздала и будет на пользу им обоим.

Я покачал головой.

— Не часто встретишь таких людей, как ты, — сказал я. — Рад, что в конце концов мне повезло.

Она рассмеялась, затем сказала:

— Ты долго прожил без зрения.

— Да.

— Это может либо озлобить человека, либо даровать ему огромное счастье от того, чем он обладает.

Со дней слепоты я не задумывался над своими чувствами, чтобы понять, что я — первое «либо» в словах Виалль, даже если сбросить со счетов все обстоятельства, при которых я пострадал. Мне жаль, но вот такой я и есть, и мне — жаль.

— Верно, — сказал я. — Ты — счастливица.

— На самом деле это всего лишь состояние ума — нечто такое, что вполне может оценить Повелитель Тени.

Виалль поднялась.

— Меня всегда интересовали твои черты, — сказала она. — Рэндом описывал тебя, но это другое дело. Можно?

— Конечно.

Она приблизилась и положила кончики пальцев мне на лицо. Деликатно отследила лицо.

— Да, — сказала Виалль, — по большей части ты такой, как я тебя и представляла. А еще я чувствую напряжение. Оно давно держит тебя, не так ли?

— В той или иной форме, полагаю, с момента возвращения в Янтарь.

— Любопытно, — сказала она, — а был ли ты счастливей до того, как вернул память?

— Это один из тех некорректных вопросов, — сказал я. — К тому же я мог быть мертв, если б не вернул ее. Давай пока отложим эту тему, ведь уже в те времена возникали дела, что приводили меня в бешенство, тревожили меня каждодневно. Я постоянно пытался понять, кто же я на самом деле, что я такое.

— Но ты был более счастлив, чем сейчас, или менее?

— Ни то ни другое, — сказал я. — Равновесно. Это, как ты понимаешь, состояние ума. Но даже если это и неправда, я никогда не смог бы вернуться к той жизни — сейчас, когда я знаю, кто я, сейчас, когда я обрел Янтарь.

— Почему нет?

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Хочу понять тебя, — сказала она. — С тех пор, как я в Ратн-Я услышала о тебе, еще до того, как Рэндом рассказал эти истории, меня интересовало, что же гнало тебя к цели. Сейчас у меня есть возможность — не право, конечно, просто возможность, — и я почувствовала, что, может, проще спросить тебя.

Я расплылся в полуулыбке.

— Хорошо, принято, — сказал я. — Посмотрим, могу ли я быть честным. Сначала меня гнала ненависть — ненависть к моему брату Эрику — и желание трона. Спроси меня во время возвращения, которое из этих чувств сильнее, и я бы сказал, что это вызов трону. Хотя теперь… теперь мне пришлось бы признать, что все дело было в ином. Я не сознавал этого до последней минуты, но это правда. И Эрик мертв, и ничего не осталось от того, что я чувствовал тогда. Остается трон, но сейчас я вижу, что чувства мои к нему сумбурны. Существует вероятность, что при нынешних обстоятельствах ни у одного из нас нет на него права, и даже если избавиться от сомнений моей семьи, то сейчас я не стал бы его занимать. Сначала нужно восстановить в королевстве стабильность и ответить на гору вопросов.

— Даже если в результате ты останешься без трона?

— Даже так.

— Тогда я начинаю понимать.

— Что? Что тут понимать?

— Лорд Корвин, мое знание философской основы мира ограничено, но я понимаю так, что вы способны найти в Тени все, что пожелаете. Долгое время это смущало меня, и я никогда не понимала полностью объяснений Рэндома. Если б вам захотелось, разве не мог каждый из вас прогуляться в Тени и найти себе другой Янтарь… похожий на этот во всем, кроме одного: там правишь ты или наслаждаешься любым статусом, какой только можно пожелать?

— Да, мы можем находить такие миры, — сказал я.

— Так почему не сделать так, чтобы положить конец раздорам?

— Потому что мир, который можно найти, будет казаться таким же, — но и все. Мы — часть этого Янтаря, равно как он — часть нас. Любая тень Янтаря должна быть населена нашими тенями, чтобы казаться хоть сколько-то стоящей. Мы можем даже устранить тень своей собственной персоны, реши мы переехать в готовое королевство. И тем не менее теневой народ не будет в точности таким же, как люди, живущие здесь. Тень никогда не бывает абсолютно такой же, похожей на то, что ее отбрасывает. Эти маленькие различия суммируются. Во всем ухудшают оригинал. Приезд в Тень равнозначен приезду к чужому народу. Лучшее светское сравнение, что приходит мне в голову, это встреча с человеком, который сильно напоминает тебе другого, которого ты хорошо знаешь. Ты ожидаешь, что он будет поступать как твой знакомый; а то и еще хуже — возникает стремление относиться к нему, как ты относился бы к тому, другому. Ты встречаешь его в некой маске, а его ответные реакции не совпадают. Неуютное ощущение. Мне никогда не доставляло удовольствия встречать людей, которые напоминают мне других. Личность — это то немногое, что мы не можем контролировать при манипуляциях с Тенью. На деле это способ, при помощи которого мы можем отличить друг друга от наших теней. Вот почему там, на тени Земля, Флори так долго не могла решить — я это или не я: моя новая личность была достаточно иной.

— Начинаю понимать, — сказала Виалль. — Это для вас не просто Янтарь. Это сам мир плюс что-то еще.

— Мир плюс что-то еще… Это и есть Янтарь, — согласился я.

— Ты говоришь, твоя ненависть к Эрику умерла вместе с ним, а желание трона умерилось в свете новостей, которые ты узнал.

— Это так.

— Тогда я, кажется, понимаю, что движет тобой.

— Желание стабильности движет мной, — сказал я, — и кое-что от любопытства… и месть нашим врагам…

— Долг, — сказала она. — Разумеется.

Я фыркнул.

— Было б весьма удобно надеть такую личину, — сказал я. — Но пусть даже так, лицемерить не буду. Едва ли я похож на преисполненного долга сына Оберона или Янтаря.

— Твой голос выдает тебя: ты не желаешь, чтобы тебя считали таким.

Я закрыл глаза, закрыл их, чтобы присоединиться к ее тьме, чтобы ненадолго вспомнить мир, где живут иными посланиями, не световыми волнами. И я понял, что она не ошиблась в моем голосе. Почему я так упорно давил мысль о долге, стоило только произнести слово? Мне нравится репутация хорошего, добропорядочного, знатного и высокоразумного, когда я ее заслуживаю, и даже иногда, когда не заслуживаю, — как, вероятно, и любому другому. Что беспокоит меня в упоминании долга по отношению к Янтарю? Ничего. Тогда в чем же дело?

Папа.

Я больше ничем ему не обязан, и еще меньше должен. В конечном счете он в ответе за нынешнее положение дел. Он настругал огромный наш выводок, не обеспечив должного порядка наследования, он был менее чем добр ко всем нашим матерям, и после этого ожидал от нас преданности и поддержки. Он играл фаворитами, и казалось даже, что он играет нами, натравливая друг на друга. Потом он во что-то влип, с чем не сумел справиться, и оставил королевство в беспорядке. Зигмунд Фрейд[58], по-моему, давным-давно свел мое состояние к нормальному, выявил чувства обиды, которые могли действовать внутри семейной единицы. На почве этих чувств претензий у меня не было. Все факты указывали на другое. Я испытывал к отцу неприязнь оттого, что он не дал оснований любить его; честно говоря, казалось, что целился он в диаметрально противоположном направлении. Довольно. Я осознал то, что беспокоило меня в упоминании о долге: его объект.

— Ты права, — сказал я, открывая глаза и глядя на Виалль, — и я рад, что ты сказала мне это.

Я поднялся.

— Дай мне руку, — сказал я.

Виалль протянула правую руку, и я поднес ее к губам.

— Спасибо, — сказал я. — Это был хороший ленч.

Я повернулся и пошел к двери. Когда я оглянулся, лицо Виалль было залито румянцем, она улыбалась — рука по-прежнему полуприподнята, — и я начал понимать перемены в Рэндоме.

— Удачи тебе, — сказала она в то мгновение, когда я приостановился, и шаги мои стихли.

— …И тебе, — сказал я и быстро вышел.

Следующим по плану я должен был навестить Брэнда, но просто не смог заставить себя выполнить поставленную задачу. С одной стороны, я не хотел встречаться с ним, когда мысли притуплены усталостью. С другой, разговор с Виалль был первым приятным событием, что произошло со мной за последнее время, и, пока я на подъеме, мне лучше отказаться от встречи с Брэндом.

Я преодолел лестницу и прошел по коридору к своим апартаментам, а когда вставил новый ключ в новый замок, то задумался, естественно, о ночи длинных ножей. В спальне я задернул шторы, скрываясь от полуденного света, разделся и улегся в кровать. Как и раньше, после стресса, в ожидании еще большего, сон какое-то время избегал меня. Я долго ворочался и метался, переживая события нескольких последних дней и кое-что из более древних времен. Когда я в конце концов заснул, сны мои стали зеркалом тех же страстей, включая и те, что выцарапывались из-за дверей моей темницы.

Проснулся я затемно и почувствовал себя действительно отдохнувшим. Напряжение покинуло меня, мои сны стали куда более мирными. А по задворкам моего разума танцевал крошечный заряд приятного возбуждения. Это был вертящийся на кончике языка императив, намек, погребенный под руинами событий…

Да!

Я сел. Потянулся за одеждой, начал одеваться. Пристегнул Грейсвандир. Сложил одеяло и сунул его под мышку. Конечно…

Разум был ясен, и даже в боку перестало пульсировать. Я понятия не имел, как долго я спал, и вряд ли стоило это проверять сию секунду. У меня было нечто гораздо более полезное, кое-что, пришедшее мне на ум давным-давно… явившееся, как момент истины. На самом деле единожды я уже думал об этом, но толкотня времен и событий стерла все из моей памяти. До этого мгновения.

Я запер за собой комнату и направился к лестнице. Мигали свечи, и выцветший олень, который столетиями умирал на гобелене по правую руку, оглядывался на блеклых собак, что преследовали его столь же давно. Иногда мои симпатии были на стороне оленя, хотя обычно я был полностью на стороне собак. Надо бы как-нибудь отдать гобелен на реставрацию.

По лестнице и вниз. Снизу ни звука. Значит, глухая ночь. Хорошо. Еще один день, а мы по-прежнему живы. Может, даже стали чуть мудрей. Мудрей настолько, чтобы осознать: есть многое, что следует узнать. Хоть какие-то надежды на это. Вот так. То, чего мне так не хватало, когда я сидел на корточках в той проклятой камере, подвывая, прижав руки к погубленным глазам. Виалль… Хотел бы я поговорить с тобой в те дни хоть несколько минут. Но я узнал то, что узнал, в гнусной школе, и даже более мягкий курс обучения не даст, вероятно, мне твоего милосердия. И все же… трудно сказать. Я всегда чувствовал, что я больше пес, чем олень, больше охотник, чем жертва. Ты могла бы научить меня кое-чему, что притупило бы горечь, умерило ненависть. Но стало бы от этого лучше? Ненависть умерла вместе с ее объектом, горечь прошла… но, оглядываясь назад, я пытаюсь представить, что смог бы сделать я без ненависти и горечи, так поддерживавших меня тогда. Я вовсе не уверен, что — изгнанный — выжил бы без этих моих уродливых приятелей, вытащивших меня обратно к жизни и здравому уму, тогда и снова. Сейчас я временами могу позволить себе роскошь мыслить в оленьем стиле, но тогда это могло стать фатальным. Истины я не знаю, добрая леди, и сомневаюсь, что узнаю когда-нибудь.

Тишь на втором этаже. Несколько шорохов снизу. Добрых снов, леди. Кругом и снова вниз. Интересно, разнюхал ли что-нибудь Рэндом о великом событии. Вероятно, нет, иначе или он, или Бенедикт связались бы со мной. Если, конечно, все обошлось без неприятностей. Но нет. Смешно искать лишних забот. У меня их более чем достаточно, так что нечего ходить вокруг да около, реальность все расставит по своим местам.

Цокольный этаж.

— Уилл, — сказал я и: — Рольф.

— Лорд Корвин.

Два стража встали по стойке «смирно» при звуке моих шагов. Их лица сказали мне, что все в порядке, но для проформы я спросил.

— Все спокойно, лорд. Все спокойно, — ответил старший.

— Очень хорошо, — сказал я и продолжил путь, пройдя наискосок мраморный тронный зал.

Сработает — я был уверен в этом, — если время и влага не стерли его совсем. Но тогда…

Я вошел в длинный коридор, где с двух сторон надвинулись пыльные стены. Тьма, тени, мои шаги…

Я подошел к двери в конце коридора, открыл ее, шагнул на площадку. Затем снова вниз, спиральным путем, свет здесь — свет там, в пещеры Колвира. Рэндом был прав, вдруг решил я. Если выдолбить замок по уровню подземного этажа, обнаружится близкое соответствие между тем, что получится, и местом расположения изначального Образа, которое мы посетили в то утро.

…И вниз. Поворачивая и спускаясь сквозь мрак. Факел и свет лампы на сторожевом посту казались театрально стылыми. Я ступил на пол и направился к цели.

— Добрый вечер, лорд Корвин, — промолвила худая, трупного облика фигура, прислонившаяся к стеллажу, курящая трубку и ухмыляющаяся в слабом отсвете свечи.

— Добрый вечер, Роджер. Как дела в подземном царстве?

— Крыса, летучая мышь, паук. Больше ничто не шевелится. Мирно.

— Ты доволен постом?

Он кивнул.

— Я пишу философско-героический роман, пронизанный элементами ужаса и болезненности. Над этими элементами я здесь и работаю.

— Вполне подходяще, — сказал я. — Мне понадобится лампа.

Он взял одну со стеллажа, принес и зажег от своей свечи.

— В романе будет счастливый конец? — поинтересовался я.

Роджер пожал плечами.

— Я был бы счастлив.

— Я имею в виду — общее торжество и герой кладет героиню в постель? Или ты поубиваешь всех напрочь?

— Вряд ли это будет справедливо, — сказал он.

— Ну, и неважно. Может, как-нибудь и прочитаю твой роман.

— Может быть, — сказал он.

Я взял лампу и пошел прочь, направляясь туда, куда давно уже не ходил. И обнаружил, что вполне могу идти по эху памяти.

В конце концов я подошел к стене, заметил нужный коридор, свернул в него. Теперь дело за простым подсчетом шагов. Мои ноги сами знали дорогу.

Дверь моей старой камеры была чуть приоткрыта. Я поставил лампу и обеими руками распахнул створку. Она поддалась неохотно, стеная всеми петлями. Затем я взял лампу, поднял ее повыше и вошел.

Тело мое затрепетало, скрутило желудок. Я задрожал. Мне пришлось подавить сильнейшее желание сбежать отсюда. Подобной реакции я не ожидал. Я не хотел отступать от этой окованной медью, тяжелой двери из-за страха, что она захлопнется за мной. Это было секундное пике в том чистом ужасе, что будила во мне небольшая пыльная камера. Я вынудил себя сосредоточиться на деталях — дырке, которая служила мне отхожим местом, почерневшем пятне там, где в тот последний день я развел костер. Провел ладонью по внутренней поверхности двери, отыскивая и прослеживая канавки, которые я пробил, царапая ложкой. Я наклонился, чтобы проверить выемку. Она оказалась совсем не такой глубокой, как тогда, когда я не ведал о толщине двери. Я осознал, как сильно преувеличивал результат того немощного порыва к свободе. Я боком протиснулся вперед и всмотрелся в стену.

Блеклый. Пыль и влага поработали, стараясь уничтожить его. Но я по-прежнему смог распознать очертания маяка Кабры, в рамке из четырех царапин от черенка моей старой ложки. Магия еще была здесь, та сила, что в конце концов вырвала меня на свободу. Я почувствовал ее, даже не взывая к ней.

Я развернулся и обратил лицо к другой стене.

Набросок, который я разглядывал теперь, поживал чуть хуже, чем маяк, но тогда он был исполнен в абсолютной спешке при свете нескольких последних спичек. Я не мог разобрать всех деталей, но память подсказала несколько тех, что были уже почти не видны: это был вид отдельного кабинета или библиотеки, книжные полки расчерчивали стены, на переднем плане — стол, глобус возле стола. Интересно, стоит ли рискнуть и протереть рисунок.

Я поставил лампу на пол, вернулся к рисунку на другой стене. Уголком одеяла я осторожно смел пыль с участка возле основания маяка. Линии стали четче. Я еще раз протер, надавив чуть сильнее. Неудачно. Я уничтожил около дюйма абриса.

Я отступил и оторвал широкую полосу от края одеяла. Сложил то, что осталось, в подстилку и встал на колени. Затем медленно и осторожно я взялся за работу над маяком. Мне нужно было достичь ясного ощущения уверенности, прежде чем я попытаюсь очистить второй рисунок.

Полтора часа спустя я встал и потянулся, нагнулся и вмассировал в ноги жизнь. То, что осталось от маяка, стало чистым. К несчастью, я уничтожил почти двадцать процентов наброска, прежде чем добился ощущения поверхности стены и соответствующего нажима одеялом. Сомневаюсь, что можно улучшить картинку еще.

Лампа затрещала и принялась плеваться, как только я тронул ее. Я расправил одеяло, встряхнул, оторвал свежую полосу. Складывая новую подушку, я встал на колени перед другим наброском и принялся за работу.

Чуть погодя я очистил то, что осталось от рисунка. Я забыл про череп на столе, пока осторожные скребки не обнажили его вновь — и угол дальней стены, и высокий подсвечник… Я отшатнулся. Было бы рискованно тереть дальше. К тому же, похоже, и необязательно. В целом рисунок казался почти таким, каким был.

Лампа еще раз мигнула. Кляня Роджера за то, что тот не проверил уровень керосина, я встал и поднял свет на уровень плеча. Я выбросил из памяти все, кроме картинки перед собой.

Пока я смотрел, рисунок приобрел глубину. Мгновение, и он стал трехмерным, а затем распахнулся, чтобы заполнить все поле зрения. Я шагнул вперед и поставил лампу на край стола.

Бросил взгляд по сторонам. По всем четырем стенам тянулись книжные полки. Окон не было. Две двери в дальнем конце комнаты, справа и слева, друг против друга, одна закрыта, другая чуть приоткрыта. Возле открытой двери стоял низкий длинный стол, заваленный книгами и бумагами. Причудливые безделушки занимали свободные места на полках, и странные ниши и углубления в стенах — кости, камни, керамика, испещренные надписями таблички, оптические стекла, жезлы, инструменты неизвестного назначения. Огромный ковер напомнил мне Ардебиль.[59] Я сделал шаг в тот угол комнаты, и лампа зашипела вновь. Я обернулся и взялся за нее. В это мгновение она и погасла.

Я пробурчал непристойность и опустил руку. Затем повернулся, медленно, в поисках любого возможного источника света. Что-то, напоминающее ветвь коралла, слабо светилось на полке напротив, и бледная линия света исходила из-под нижней кромки закрытой двери. Я оставил лампу и пересек комнату.

Тихо, как мог, открыл дверь. Комната, куда она вела, оказалась пустой маленькой гостиной без окон, слабо освещенной тлеющими углями в очаге в стенной нише. Каменные стены комнаты аркой смыкались надо мной. Очаг, возможно, был естественной нишей в стене по левую руку. Громадная бронированная дверь блестела напротив; большой ключ полуповернут в замке.

Я вошел, взяв свечу с ближайшего стола, и двинулся к очагу, чтобы зажечь ее. Но когда я опустился на колено и стал искать среди углей язычок пламени, то услышал негромкие шаги где-то у двери.

Повернувшись, я увидел за порогом его. Около пяти футов ростом, горбатый. Его волосы и борода были еще длиннее, чем я помнил. Дваркин был одет в ночную сорочку, доходящую до щиколоток. Он нес масляную лампу, темные глаза его всматривались сквозь копоть ее колпака.

— Оберон, — сказал Дваркин, — ну, что, пришло время?

— Какое еще время? — спросил я негромко.

Он ухмыльнулся.

— Какое же еще? Время разрушить мир, конечно!

V

Я старался держать лицо подальше от света и говорить тихо.

— Не совсем, — сказал я. — Не совсем.

Дваркин вздохнул.

— Тебя не удается убедить.

Он посмотрел куда-то вдаль и, по-птичьи склонив голову набок, уставился на меня.

— Почему ты хочешь все испортить? — сказал он.

— Я ничего не испортил.

Дваркин опустил лампу. Я вновь отвернулся, но в конце концов он заполучил отличный обзор моей физиономии. Дваркин рассмеялся.

— Забавно. Забавно, забавно, забавно, — сказал он. — Ты пришел в облике юного лорда Корвина, думая поколебать меня семейной сентиментальностью. Почему ты не выбрал Брэнда или Блейса? Клариссин выводок всегда служил нам куда лучше.

Я пожал плечами и встал.

— И да, и нет, — сказал я, решив кормить Дваркина двусмысленностями до тех пор, пока он будет принимать их и отвечать. Могло получиться что-нибудь полезное, и, похоже, это был лучший способ поддерживать его в хорошем настроении.

— А ты сам? — продолжал я. — Чей лик нацепишь ты?

— Что ж, чтобы добиться твоего расположения, я стану под стать тебе, — сказал он и захохотал.

Дваркин запрокинул голову, и, пока его смех гремел вокруг, на него сошло изменение. Он будто стал выше ростом, а лицо разгладилось, как парус в крутой бейдевинд. Горб на спине опал, как только Дваркин выпрямился и стал выше. Черты лица перекроились, борода потемнела. Стало ясно, что Дваркин каким-то образом перераспределил ткани тела, поскольку ночная рубашка, которая доходила ему до лодыжек, сейчас колыхалась на полпути вверх по голеням. Дышал он глубоко, а плечи его раздались. Руки удлинились, обвисшее брюхо втянулось, появилась талия. Дваркин добрался мне до плеча, затем — выше. Он взглянул мне в глаза. Одежда уже едва закрывала колени. Горб совершенно рассосался. Лицо последний раз дернулось, черты установились, успокоились. Смех упал до хмыканья, прекращаясь в завершающей самодовольной ухмылке.

Я смотрел на чуть более худощавый вариант самого себя.

— Удовлетворен? — поинтересовался Дваркин.

— Не так уж плохо, — сказал я. — Подожди, подброшу пару поленьев в огонь.

— Сейчас помогу.

— Да нет, все нормально.

Я достал дрова из ящика у очага. Любая оттяжка времени чем-то да поможет, чтобы оценить его ответную реакцию на осмотр моей персоны. Пока я работал, Дваркин прошел через комнату к креслу и уселся. Когда я взглянул на него, то увидел, что он смотрит не на меня, а уставился в пляшущие тени, отбрасываемые свечой. Я возился с огнем, надеясь, что Дваркин скажет что-нибудь — что угодно. Чуть спустя он так и сделал.

— Что бы ни случилось с великим дизайном? — спросил он.

Я не знал, говорит Дваркин об Образе или о каком-то глобальном плане Папы, в который был посвящен. Так что:

— Спроси что-нибудь полегче, — сказал я.

Дваркин опять хмыкнул.

— Почему — нет? Ты изменил свое решение — вот как, — сказал он.

— Парад на маскарад… и что на что я разменял?

— Не насмехайся надо мной. Даже у тебя нет права насмехаться надо мной. Меньше всего у тебя.

Я поднялся на ноги.

— И не думаю насмехаться, — сказал я.

Я прошел через комнату к другому креслу и перетащил его поближе к огню, напротив Дваркина. Уселся.

— Как ты узнал меня? — спросил я.

— Место моего пребывания вряд ли известно широко.

— Это точно.

— Многие в Янтаре считают меня мертвым?

— Да, а прочие полагают, что ты путешествуешь в Тени.

— Понятно.

— Как ты себя… чувствуешь?

Дваркин подарил мне злобную ухмылку.

— Ты имеешь в виду, остался ли я сумасшедшим?

— Ты формулируешь более резко, чем мне хотелось бы.

— То исчезает, то усиливается, — сказал он. — Накатит, схлынет. В данный момент я — почти я… почти, я сказал. Потрясен твоим визитом, наверное… Что-то разрушилось у меня в голове. Ты знаешь это. Но иначе и быть не может. И это ты тоже знаешь.

— Можно предположить, что знаю, — сказал я. — Почему бы тебе не рассказать мне все с самого начала? Разговор может дать тебе облегчение, а мне — то, что я упустил. Расскажи.

Еще один смешок.

— Все, что пожелаешь. Чего изволите? Мое бегство из Хаоса до этого нежданного островка в океане ночи? Мои размышления над пропастью? Обнаружение Образа в драгоценном камне, висящем на шее Единорога? Претворение дизайна молниями, кровью и лирой, пока бушевали в гневе наши отцы — слишком поздно явившиеся звать меня обратно, — пока поэма огня струилась тем изначальным путем в моем разуме, заражая меня желанием созидать? Слишком поздно! Слишком поздно… Одержимый отвращением, что рождено болезнью, которую отцам не под силу излечить, я все спланировал и построил, я, порабощенный моей новой сущностью. Этот рассказ ты хочешь услышать вновь? Или лучше рассказать, как исцелить Образ?

У меня голова пошла кругом от многозначительностей, которые Дваркин рассыпал пригоршнями. Я не мог сказать, говорил он буквально или метафорически или просто делился параноическими иллюзиями, но то, что я хотел услышать, то, что мне нужно услышать, было ближе к сути интересующих меня на данный момент вопросов. И вот, разглядывая смутный облик самого себя, из которого исторгался этот древний голос:

— Расскажи мне, как исцелить Образ, — сказал я.

Дваркин свел вместе кончики пальцев и заговорил сквозь них.

— Я суть Образ, — сказал он, — в чрезвычайно реальном смысле. При прохождении через мой разум, чтобы достичь той формы, которую он ныне имеет, — суть основы Янтаря, — он сформировал меня так же, как я сформировал его. И я осознал, что я одновременно и Образ, и я сам, и он был вынужден стать Дваркином в процессе становления самим собой, при рождении этого мира и этого времени кипели взаимные изменения, а в сути заложена наша слабость, равно как и наша сила. Ибо мне пришло на ум, что повреждение Образа сделает ущербным меня, а повреждение моего разума отразится и в структурах Образа. И все же реально мне нельзя нанести вред, поскольку Образ защищает меня, и кто, кроме меня, сможет повредить Образ? Прекрасной замкнутой системой кажется он, его слабость абсолютно закрыта щитом его силы.

Дваркин умолк. Я прислушивался к пламени. Не знаю, к чему прислушивался он.

Затем:

— И я был не прав, — сказал он. — Все так просто… Моя кровь, которой я начертал Образ, могла стереть его. Но понадобились века, чтобы осознать, что кровь от крови моей так же способна разрушить рисунок. Ты можешь воспользоваться этим, ты тоже можешь изменить Образ… эге, даже в третьем поколении.

Подтверждение того, что Дваркин был нашим дедом, не явилось для меня таким уж сюрпризом. Казалось, что я знал все это, знал, но не произносил вслух. И все же… если так, то вопросов это поднимает больше, чем дает ответов. Собери одно поколение предков. Проследи смешения. Теперь еще меньше, чем когда-либо раньше, я понимал, чем на самом деле был Дваркин. Плюс факт, который признал даже он сам: эта история рассказана безумцем.

— А чтобы исправить его?.. — сказал я.

Он самодовольно ухмыльнулся, мое собственное лицо передернулось под моим взглядом.

— Ты что, потерял вкус к существованию в роли повелителя живой пустоты, короля хаоса? — спросил Дваркин.

— Может, и так, — отозвался я.

— Клянусь твоей матерью Единорогом, я знал, что дойдет до этого! Образ в тебе силен так же, как и более великий мир… Так каково же твое желание?

— Сохранить державу.

Он покачал своей-моей головой.

— Может получиться, что легче все разрушить и попытаться сначала… я частенько говорил тебе об этом.

— Я упрям. Так что повторись, — сказал я, пытаясь придать голосу Папину резкость и хриплость.

Дваркин пожал плечами.

— Разрушь Образ, и мы разрушим Янтарь… и все тени, выстроившиеся вокруг него, как вокруг полюса. Дай мне позволение уничтожить себя в центре Образа, и мы сотрем его. Дай мне такое позволение и дай слово, что тогда ты возьмешь Талисман, который содержит суть порядка, и используешь его, чтобы начертать новый Образ, яркий и чистый, незапятнанный, нарисованный на субстанции твоего существа, пока легионы хаоса со всех сторон будут пытаться отвлечь тебя. Обещай мне это и позволь закончить все, ибо, сломленный, как я есть, предпочел бы умереть за порядок, чем жить для него. Что скажешь теперь?

— Не лучше ли попытаться исправить то, что у нас уже есть, чем уничтожать работу вечности?

— Трус! — крикнул он, вскакивая на ноги. — Я знал, что ты вновь произнесешь эти слова!

— Разве нет?

Дваркин взялся мерить комнату шагами.

— Сколько раз мы мусолили это? — спросил он. — Ничего не изменилось! Ты боишься рискнуть!

— Наверное, — сказал я. — Но разве ты не чувствуешь, как нечто, чему ты отдал столь многое, стоит некоторого усилия — некоторого дополнительного жертвоприношения, — если есть хоть малая возможность спасти то, что есть?

— Ты по-прежнему не понимаешь, — сказал Дваркин. — Я не могу, но думаю, что поврежденную структуру следует уничтожить… в надежде заменить. Природа моего личного увечья такова, что я не могу предвидеть результат восстановления. Я поврежден так же и столь же сильно. Мои чувства предопределены.

— Если Талисман может создать новый Образ, почему б ему не послужить для восстановления старого — чтобы покончить с нашими трудностями, исцелить твой дух?

Дваркин приблизился и навис надо мной.

— Где твоя память? — сказал он. — Ты же знаешь, что труднее исправить повреждение, чем начать все сначала. Даже Талисману легче уничтожить Образ, чем починить. Ты что, забыл, на что он похож? — Дваркин указал на стену за своей спиной. — Хочешь пойти посмотреть еще раз?

— Да, — сказал я. — Хочу. Пошли.

Я поднялся и взглянул на Дваркина. Когда он сердился, контроль над личиной начинал ускользать от него. Дваркин уже потерял три-четыре дюйма роста, маска моего лица расплавилась в гномьих чертах, а промеж лопаток выпирал явный горб — он становился виден, когда Дваркин размахивал руками.

Глаза его распахнулись, он внимательно изучал мое лицо.

— Неужели ты действительно хочешь это сделать, — сказал он чуть погодя. — Тогда ладно. Пойдем.

Дваркин повернулся и двинул в сторону большой металлической двери. Я пошел следом. Ключ ему пришлось поворачивать обеими руками. Затем он всем весом налег на дверь. Я взялся помогать, но он с необычайной силой отстранил меня, прежде чем в последний раз толкнуть дверь. Дверь скрежетнула и распахнулась. Меня обдало странным знакомым запахом.

Дваркин ступил за дверь и остановился. Нашарил у стены нечто, смахивающее на длинный посох. Дваркин несколько раз ударил им оземь, и верхушка посоха начала светиться. Она довольно прилично осветила пространство вокруг, вырвав из темноты узкий туннель, куда и вошел Дваркин. Я пошел следом. Туннель довольно быстро раздался, так что я смог идти рядом с Дваркином. Запах усилился, и я почти узнал его. Это было так недавно…

Почти восемьдесят шагов, и лишь потом коридор сделал поворот налево и вверх. Затем мы прошли сквозь маленький, похожий на аппендикс, участок. Он был усыпан раздробленными костями, а в скалу в паре футов от пола было вделано большое металлическое кольцо. К нему крепилась поблескивающая цепь, которая спадала на пол и тянулась вперед линией расплавленных, жарких, но остывающих капель.

После этого наш путь вновь сузился, и Дваркин опять пошел впереди. Вскоре он завернул за внезапно возникший угол, и я услышал его бормотание. Я чуть было не врезался в него, когда сам завершил поворот. Дваркин сидел на корточках, слепо шаря левой рукой внутри затененного ответвления. Когда я услышал тихое карканье и увидел, что цепь тянется в расселину, то сообразил, в каком месте мы оказались.

— Славный Уиксер, — услышал я Дваркина. — Я не пойду далеко. Все в порядке, славный Уиксер. Вот, принес кое-что пожевать.

Откуда он достал что-то, чтобы кинуть зверю, я не заметил. Но пурпурный грифон, к которому я приблизился теперь достаточно, чтобы мельком увидеть, как он шевелится в своей берлоге, принял предложенное, замотав головой и издав серию хрустящих звуков.

Дваркин ухмыльнулся.

— Удивлен? — спросил он.

— Чему?

— Ты думал, я боюсь его. Думал, я никогда не подружусь с ним. Ты поставил его у дверей, чтобы удержать меня… подальше от Образа.

— Я когда-либо говорил нечто подобное?

— Говорить и не надо. Я не дурак.

— Понимай как знаешь, — сказал я.

Дваркин хмыкнул, поднялся и продолжил путь по переходу.

Я последовал за ним, и пол под ногами вновь выровнялся. Потолок поднялся, дорога расширилась. В конце концов мы подошли к выходу из пещеры. На мгновение вырисовался замерший силуэт Дваркина с поднятым перед собой посохом. Снаружи была ночь, и чистый запах соли вымел мускусный дух из моих ноздрей.

Еще мгновение, и Дваркин вновь двинулся вперед, выходя в мир небесных светил и синего плюша. Последовав за ним, я чуть не задохнулся при виде изумительного зрелища. Это была не просто феерия звезд на безлунном безоблачном небе, сияющих с первобытной силой, и не эффект напрочь стертого различия между небом и морем. Это, словно ацетиленовая горелка, пылал в том небе-море Образ, и все звезды вверху, вокруг и внизу были выстроены в боевом порядке с геометрической точностью, формируя фантастическую прогибающуюся сеть, создающую впечатление, будто мы висим в центре космической паутины, там, где Образ был истинным центром, а остальная лучистая сеть — явное следствие его существования, конфигурации, расположения.

Дваркин продолжал идти вниз к Образу, прямо к краю почерневшего участка. Он качнул посохом над ним и, как раз когда я подошел вплотную, повернулся и посмотрел на меня.

— Вот, пожалуйста, — признал он, — дыра в моем разуме. Я уже не знаю, что надо сделать, чтобы восстановить то, чего мне недостает. Если думаешь, что можешь это сделать, тебе придется подвергать себя опасности мгновенного уничтожения всякий раз, когда будешь покидать Образ, чтобы пересечь разрыв. Не уничтожения зоной темного участка. Уничтожения самим Образом в момент разрыва контура. Талисман может поддержать тебя, а может и не поддержать. Я не знаю. Но легче не будет. С каждым кругом будет только труднее, а сила будет все время убывать. В последний раз, когда мы обсуждали это, ты боялся. Хочешь сказать, что с тех пор стал смелее?

— Наверное, — сказал я. — Другого способа ты не видишь?

— Я знаю, что можно сделать, начав с чистой доски, потому что некогда так уже поступил. И другого способа я не вижу. Чем дольше ты тянешь, тем хуже ситуация. Почему бы тебе не сбегать за Талисманом и не одолжить мне свой клинок, сын? Лучшего способа я не вижу.

— Нет, — сказал я. — Я должен знать еще больше. Расскажи еще раз, как был поврежден Образ.

— Я по-прежнему не знаю, кто из твоих детей пролил здесь нашу кровь, если ты об этом. Но кровь пролита. Давай пойдем отсюда. Темные половины наших натур в них проявились сильнее. Должно быть, они слишком близки к Хаосу, откуда мы выскочили, выросшие без упражнений воли, которые нам пришлось выдержать для победы над ним. Я думал, что ритуала прохождения Образа для них могло быть достаточно. Я не смог придумать ничего эффективнее.

И все же это не сработало. Они сражаются против всего на свете. Они ищут возможность разрушить сам Образ.

— Если новый старт будет удачным, не повторятся ли снова эти события?

— Я не знаю. Но какая у нас еще может быть альтернатива, как не поражение и возвращение к хаосу?

— Что станет с ними, если мы попробуем начать сначала?

Дваркин молчал долгое время. Затем пожал плечами.

— Не могу сказать.

— Каким будет следующее поколение?

Он хмыкнул.

— Как можно ответить на такой вопрос? Ни малейшего понятия.

Я вытащил изувеченный Козырь и протянул ему. Дваркин рассмотрел его в сиянии своего посоха.

— По-моему, это сын Рэндома Мартин, — сказал я, — тот, чья кровь была пролита здесь. Я не знаю, жив ли он еще. Как ты думаешь, мог ли он повторить наш путь?

Дваркин оглянулся на Образ.

— Так вот чем разукрасили его, — сказал он. — Как ты достал это?

— Раздобыл, — сказал я. — Это не твоя работа, так ведь?

— Конечно, нет. Я и в глаза мальчишку не видел. Вот и ответ на твой вопрос, не так ли? Если возникнет новое поколение, твои дети его уничтожат.

— Как мы уничтожим их?

Дваркин встретил мой взгляд и стал всматриваться в меня.

— Ты что, стал чадолюбивым папашей? — спросил он.

— Если не ты изготовил этот Козырь, то кто?

Дваркин глянул вниз и щелкнул по карте ногтем.

— Мой лучший ученик. Твой сын Брэнд. Это его стиль. Видишь, что они творят, когда набирают чуток силы? Предложит ли кто из них свою жизнь, чтобы сохранить державу, восстановить Образ?

— Вероятно, — сказал я. — Вероятно — Бенедикт, Джерард, Рэндом, Корвин…

— Бенедикт несет на себе печать судьбы, Джерард обладает волей, но не мудростью, Рэндому не хватает смелости и решительности. Корвин… Разве он уже не в немилости или не исчез за горизонтом событий?

Мои мысли вернулись к нашей последней встрече, когда Дваркин помог мне сбежать из моей камеры на Кабру. Мне пришло в голову, что у него могли быть свои виды на мой побег, и уведомлять Дваркина об обстоятельствах, которые привели меня в темницу, сейчас не к месту и не ко времени.

— И потому ты выбрал этот облик? — продолжил Дваркин. — Это что, своего рода упрек? Ты опять проверяешь меня?

— Он и не в немилости, и не за горизонтом событий, — сказал я, — хотя у него есть враги и в семье, и кое-где еще. Он готов предпринять хоть что-то для сохранения державы. Как ты оцениваешь его шансы?

— Его долго не было?

— Да.

— Тогда он мог измениться. Я не знаю.

— Я считаю, он изменился. Я знаю, что он хочет рискнуть.

Дваркин воззрился на меня и продолжил осмотр.

— Ты — не Оберон, — сказал он наконец.

— Нет.

— Ты — тот, кого я вижу перед собой.

— Ни больше и ни меньше.

— Понятно… Я не знал, что тебе ведомо о местоположении Образа.

— Мне и не было ведомо, до недавних пор. Когда я пришел сюда впервые, меня вела Единорог.

Глаза Дваркина расширились.

— Это… очень… интересно, — сказал он. — Это было так давно…

— Так что же мой вопрос?

— Э? Вопрос? Какой вопрос?

— Мои шансы. Как по-твоему, способен я исправить Образ?

Дваркин медленно приблизился и, протянув руку, положил правую ладонь мне на плечо. Вторая рука наклонила посох; синий свет пыхнул в футе от моего лица, но жара я не почувствовал. Дваркин смотрел мне в глаза.

— Ты изменился, — сказал он чуть погодя.

— Достаточно, — спросил я, — чтобы выполнить эту работу?

Дваркин отвел взгляд.

— Наверное, достаточно, чтобы сделать попытку значимой, — сказал он, — даже если мы обречены на поражение.

— Ты поможешь мне?

— Не знаю, — сказал он, — смогу ли я. Такие дела с моим настроением, моими мыслями — то накатит, то схлынет. Даже сейчас я чувствую, как ускользает что-то от осознания себя. От возбуждения, наверное… Нам лучше уйти в пещеру.

За спиной я услышал звяканье. Когда я повернулся, там стоял грифон, голова у него медленно раскачивалась слева направо, а хвост — в противофазе, справа налево, грифон стрелял языком. Зверь начал кружить вокруг нас, тормознув в позиции меж Дваркином и Образом.

— Он знает, — сказал Дваркин. — Он чует, когда я начинаю меняться. И тогда не подпускает меня к Образу… Старина Уиксер. Мы уже возвращаемся. Все хорошо… Идем, Корвин.

Мы направились обратно к устью пещеры, и Уиксер потопал следом, звякая цепью при каждом шаге.

— Талисман, — сказал я. — Талисман Закона… говоришь, он необходим для восстановления Образа?

Да, — сказал Дваркин. — Его следует пронести по всему Образу, переписывая изначальный рисунок в тех местах, где он был нарушен. Но сделать это может лишь тот, кто настроен на Талисман.

— Я настроен на Талисман, — сказал я.

— Как? — спросил Дваркин, останавливаясь.

Уиксер закудахтал за нашими спинами, и мы продолжили движение.

— Я следовал твоим письменным инструкциям… и устным — Эрика, — сказал я. — Я взял Талисман с собой в центр Образа и спроецировал в него себя.

— Понятно, — сказал Дваркин. — Как ты заполучил его?

— У Эрика, на смертном ложе.

Мы вошли в пещеру.

— Сейчас он с тобой?

— Мне пришлось спрятать его, но не здесь — в Тени.

— Я предложил бы тебе быстро изъять его и принести сюда или во дворец. Лучше хранить его поближе к центру сущего.

— Почему так?

— Он обладает тенденцией искажающе воздействовать на тени, если слишком долго находится среди них.

— Искажающе? Как?

— Заранее не предсказать. Всецело зависит от местонахождения Талисмана.

Мы зашли за угол, продолжили путь сквозь мрак назад.

— Что за эффект, — сказал я, — возникает, когда носишь Талисман и все вокруг тебя начинает замедляться? Фиона предупредила, что это опасно, но не была уверена, в чем опасность.

— Это значит, что ты достиг пределов собственного существования, что твоя энергия вскоре иссякнет, что ты умрешь, если не предпримешь необходимых мер.

— Что именно?

— Не начнешь черпать силу из самого Образа… изначального Образа, таящегося внутри Талисмана.

— Как этого достичь?

— Ты должен сдаться ему на милость, отпустить себя, стереть свою индивидуальность, уничтожить границы, которые отделяют тебя от остального мира.

— Похоже, легче сказать, чем сделать.

— Но сделать можно, и это — единственный путь.

Я покачал головой. Мы продолжали идти и в конце концов подошли к большой двери. Дваркин погасил посох и прислонил его к стене. Мы вошли, и он запер дверь. Уиксер плюхнулся у порога снаружи.

— Сейчас тебе придется уйти, — сказал Дваркин.

— Но слишком много вопросов, которые я должен задать тебе, и кое-что хотелось бы рассказать.

— Мои мысли рвут нить смысла, и твои слова уйдут в песок. Завтра вечером, или послезавтра, или через два дня. Торопись! Уходи!

— Отчего такая спешка?

— Я могу навредить тебе, когда на меня сойдет трансформация. Сейчас я сдерживаю ее только волей. Убирайся!

— Я не знаю как. Я знаю, как добраться сюда, но…

— В соседней комнате в столе есть специальные, любого типа, Козыри. Найди свет! Уйди! Проваливай отсюда!

Я было запротестовал, что ничего не боюсь, но черты лица его поплыли, как плавящийся воск, Дваркин стал казаться больше, и руки, и ноги вытянулись. Подхватив лампу, я смылся из комнаты, внезапный холод окутал меня.

…К столу. Я рванул ящик и выхватил несколько Козырей, которые россыпью лежали внутри. Затем я услышал чьи-то шаги — шаги того, кто вошел в комнату вслед за мной из помещения, откуда я только что выскочил. Они не были похожи на шаги человека. Хотелось оглянуться. Но вместо этого я поднял перед собой карты и всмотрелся в ту, что оказалась сверху. Картинка была незнакомой, но я немедленно сосредоточился и потянулся к ней. Горный утес, нечто вдалеке за ним, странно разрисованное небо, россыпь звезд слева… От моего прикосновения карта становилась попеременно то горячей, то холодной, и, пока я вглядывался, словно тяжелый ветер подул сквозь нее, каким-то образом перестраивая перспективу.

Вдруг справа из-за спины раздался сильно измененный, но все еще узнаваемый голос Дваркина:

— Дурак! Ты выбрал землю своей роковой судьбы!

Огромная клешнеобразная рука — черная, кожистая, узловатая — протянулась над моим плечом, словно пытаясь вырвать карту у меня. Но путь был уже открыт, и я обрушился в видение, отвернув карту от себя, лишь когда сообразил, что побег уже состоялся. Затем я притормозил и встал как вкопанный, подгоняя чувства к новому месту действия.

Я узнал новую сцену. Из обрывков легенд, случайных семейных слухов, а в основном из навалившегося на меня ощущения я узнал край, куда явился. И в полной уверенности в том, что предстанет моим глазам, я поднял взгляд, чтобы увидеть Дворы Хаоса.[60]

VI

Где? Чувства — столь ненадежная вещь, а мои к тому же блуждали далеко за границами своих возможностей. Скала, где я стоял… Если я хотел сосредоточить взгляд на ней, она прикидывалась асфальтом в жаркий полдень. Казалось, она покачивается и движется, хотя ступни мои не ощущали колебаний. И скала еще не успела решить, с какой частью спектра поддерживать родство. Поверхность пульсировала и вспыхивала, как шкура игуаны.[61] Глянув вверх, я узрел такое небо, к какому никогда еще не обращал взора. В этот миг оно было расколото пополам — половинка глубочайшего черного ночного небосвода, и звезды танцевали там. Когда я говорю танцевали, то не имею в виду мерцание; звезды откалывали антраша, они меняли блеск; они шмыгали туда-сюда и кружились; они полыхали сиянием новых, а потом блекли и гасли. Смотреть на это было страшно, и мой желудок сжался, словно в мощном приступе акрофобии.[62] И все же то, что я перевел взгляд, слегка улучшило ситуацию. Вторая половина неба была подобна бутылке с цветным песком, которую постоянно встряхивали; полосы оранжевого, желтого, красного, синего, коричневого и пурпурного поворачивались и скручивались; лоскуты зеленого, розовато-лилового, серого и мертвенно-белого появлялись и исчезали, иногда расслаивались в полосы, или замещая их, или воссоединяясь с прочими корчащимися субстанциями. И все вместе тоже мерцало и волновалось, создавая невероятные ощущения удаленности и близости. Иногда, по частям или целиком все это казалось буквально высшими небесами, а затем вновь воздух передо мной наполняли расплывчатые, прозрачные лоскуты тумана, полупрозрачные полосы или плотные щупальца густого цвета. И только потом я сообразил, что линия, отделяющая черное от цветного, медленно приближается ко мне справа, в то же время отступая слева. Было так, будто вся небесная мандала[63] как единое целое вращалась вокруг точки прямо над моей головой. Что до источника света более яркой половины, местонахождение его просто нельзя было определить. Стоя на скале, я посмотрел вниз на то, что сначала казалось наполненной бессчетными вспышками цвета долиной; но когда надвигающаяся тьма изгнала это зрелище, звезды затанцевали и зажглись в ее глубинах, как и наверху, создавая впечатление бездонной пропасти. Было так, будто я стоял на краю мира, на краю Вселенной, на краю всего. Но далеко, далеко от той точки, где я стоял, что-то парило над горой чистейшего черного цвета — сама чернота, но окаймленная и смягченная едва различимыми вспышками света. Я не мог оценить размеров, ибо расстояние, глубина и перспектива отсутствовали. Отдельное сооружение? Группа зданий? Город? Или просто местность такая? Очертания варьировались каждый раз, как только их изображение попадало на сетчатку глаза. Сейчас в воздухе между мной и целью плавали, изворачиваясь, легкие туманные простыни — словно дымка длинными полосами поднимается вверх разогретым воздухом. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, мандала замедлила вращение. Теперь цветная зона находилась позади меня и была незаметна, если я не поворачивал головы — чего делать не было никакого желания. Приятно было стоять там, глядя на бесформенность, из которой в конечном счете возникло все… Она существовала еще до появления Образа. Я знал это, нечетко, но истинно, самим ядром сознания. Знал это, потому что был уверен: я бывал здесь раньше. Ребенку, из которого я вырос, казалось, что когда-то давным-давно меня приводили сюда — либо Папа, либо Дваркин, не могу вспомнить, — и я стоял или меня держали на руках, здесь или в каком-то очень похожем мире, и я смотрел на ту же самую сцену с таким же непониманием и таким же ощущением способности постичь. Удовольствие было слегка подкрашено нервным возбуждением, чувством запретного, ощущением зыбкого понимания. Странно, но в этот миг у меня возникло желание взять в руки Талисман, который я был вынужден оставить в куче компоста на тени Земля, — вещицу, которую для столь многого предназначал Дваркин. Может, какая-то часть меня искала защиты или по меньшей мере символа сопротивления тому, что могло бы вырваться отсюда? Вероятно.

А пока я, изумленный, продолжал вглядываться через пропасть, случилось так, что глаза приспособились или перспектива опять чуть-чуть сместилась. Теперь я различал крошечные, призрачные формы, двигающиеся на том краю бесконечности, словно метеоры, медленно перемещающиеся в полосатом мареве. Я ждал, настороженно разглядывая их, пытаясь хоть что-то сообразить по действиям, которые они производили. Наконец одна из полос подтекла очень близко. И вскоре я получил ответ.

Это было движение. Одна из стремительно двигающихся фигурок стала больше, и я сообразил, что она следует по извилистому пути, ведущему ко мне. Всего лишь за несколько мгновений она приняла пропорции всадника. Приближаясь, он обрел подобие плотности, не потеряв призрачности, присущей, казалось, всему, что лежало предо мной. Мгновением позже я увидел обнаженного всадника на безгривой лошади — оба смертельно бледные, — мчащегося в моем направлении. Всадник размахивал белым, как кость, клинком; его глаза и глаза лошади полыхали красным. Я так и не понял, увидел ли он меня, существовали ли мы в одном пласте реальности, — так неестественна была его наружность. И все-таки, как только он приблизился, я вынул из ножен Грейсвандир и сделал шаг назад.

Длинные белые волосы всадника роняли крошечные искристые пылинки, а когда он повернул голову, я понял, что явился он за мной, ибо сразу же ощутил по всему телу холодное давление его взгляда. Я встал боком и поднял клинок.

Всадник продолжал двигаться, и я сообразил, что и он, и его конь были достаточно велики, даже больше, чем я думал. Они приближались. Когда они достигли достаточно близкой ко мне точки — метрах в десяти, наверное, — конь встал на дыбы, как только всадник дернул поводья. Затем они уставились на меня, качаясь и колеблясь, как будто стояли на плоту в тихо волнующемся море.

— Твое имя! — потребовал всадник. — Скажи мне имя, тот, кто пришел сюда!

Его голос оглушительным грохотом хлестнул меня по ушам. Он не менял интенсивности, громкий и без интонаций.

Я тряхнул головой.

— Я называю свое имя когда хочу, а не когда мне приказывают, — сказал я. — Ты кто?

Он выдал три коротких кашля, которые я принял за смех.

— Я сброшу тебя вниз, туда, где ты будешь вечно выкликать свое имя.

Я поднял Грейсвандир на уровень его глаз.

— Разговоры бесплатны, — сказал я. — А виски стоит денег.

Именно в этот момент я почувствовал легкий озноб, будто кто-то играл с моим Козырем, думая обо мне. Но ощущение было смутным, слабым, и мне пришлось сконцентрировать внимание, потому как всадник дал сигнал своему ездовому зверю и тот встал на дыбы. Расстояние слишком велико, решил я. Но эта мысль была бы хороша на другой тени. Лошадь бросилась ко мне, покинув зыбкую дорогу.

Прыжок доставил его почти к краю пропасти, достаточно близкой к моим позициям. И всадник не рухнул и не исчез, как я надеялся. Он продолжил двигаться галопом, и, хотя его продвижение не совсем соразмерялось с действием, он пересекал бездну едва ли вполовину медленней.

Пока все это разматывалось, я увидел, как издалека, из тех же краев, откуда пришел этот всадник, ко мне направляется еще одна фигура. Делать нечего — кроме как стоять на своем, драться и надеяться, что я успею быстренько разделать первого нападающего, прежде чем на меня навалится второй.

Как только всадник приблизился, его красноватый взор обежал мою персону и задержался, когда упал на Грейсвандир. Какой бы ни была природа безумной иллюминации за моей спиной, она причудливо оживила тонкий узор на моем клинке, и часть Образа, что была запечатлена на плоскости, поплыла и заискрилась по всей длине. К тому времени всадник был уже совсем близко, но дернул поводья, а взгляд его скакнул вверх, встречая мой. Гадостная ухмылка исчезла.

— Я знаю тебя! — сказал он. — Ты — тот, кого зовут Корвин!

Но мы его уже сделали — я и мой союзник инерция.

Передние копыта его ездового зверя упали на уступ, и я рванулся вперед. Животные рефлексы вынудили зверя искать пригодную опору для задних ног, наперекор натянутым поводьям. Как только я налетел, всадник взметнул клинок в защитную позицию, но я шагнул накрест и атаковал его слева. Пока он перетаскивал клинок через туловище, я уже нанес удар. Грейсвандир рассекла бледную шкуру, войдя ниже грудины, но над кишками.

Я выдернул клинок, и из раны, словно кровь, хлынули сгустки огня. Рука с клинком повисла, а лошадь испустила пронзительный крик, почти свист, когда сияющий поток полился ей на шею. Я оттанцевал назад, как только всадник повалился вперед, и зверь, теперь полностью вставший на ноги, лягаясь, рванулся ко мне. Я ударил опять — рефлекторно, защищаясь. Клинок сделал зарубку на его левой передней ноге, и зверь загорелся тоже.

Я еще раз отступил в сторону, как только он развернулся и вторично набросился на меня. В то же мгновение всадник изверг столб света. Зверь взревел, повернулся и метнулся прочь. Даже не притормозив, он нырнул через край и исчез в бездне, оставив меня с воспоминанием о дымящейся кошачьей голове в далекой стране Лоррайн и с холодом, который всегда сопровождал воспоминания.

Тяжело дыша, я оперся рукой о скалу. Тонкая тропа подплыла ближе — футов десять, наверное, отделяло ее от уступа. Я почуял спазм в своем левом боку. Быстро приближался второй всадник. Он не был бледным, как первый. Волосы его были темны, а на лице играли цвета жизни. Ехал он на обыкновенном гривастом гнедом. С собой у него был взведенный и заряженный арбалет. Я оглянулся, и позади не было ни пути к отступлению, ни трещины, куда бы я мог отшагнуть.

Я вытер ладонь о штаны и взял Грейсвандир за клинок ближе к рукояти. Повернулся боком, так чтобы стать как можно меньшей мишенью. Поднял клинок, рукоятью на уровне головы, острием к земле, — единственный щит, который я имел.

Всадник встал на один эшелон со мной и остановился на ближайшей точке дымчатой полосы. Медленно поднял арбалет, понимая: если сразу не уложит меня одним выстрелом, я могу швырнуть свой клинок, как копье. Наши взгляды встретились.

Он был безбородый, стройный. Может, и светлоглазый за прищуром прицела. Он хорошо управлялся с конем: одним лишь движением коленей. Руки у него были крупные, уверенные. Способные. Необычное ощущение сошло на меня, когда я увидел его.

Мгновение растянулось за пределы событий. Он качнулся назад и чуть опустил оружие, хотя напряжение не покинуло его позы.

— Эй ты, — воззвал он. — Этот клинок — Грейсвандир?

— Да, — ответил я, — это она.

Всадник продолжал оценивать, и что-то внутри меня искало слова, чтобы удержаться и, потерпев поражение, бежать нагим в ночь.

— Чего тебе нужно? — спросил он.

— Отвалить отсюда, — сказал я.

Послышалось чик-чак — стрела ударила в камень чуть левее передо мной.

— Тогда иди, — сказал всадник. — Для тебя здесь слишком опасно.

Он повернул коня в ту сторону, откуда приехал.

Я опустил Грейсвандир.

— Я не забуду тебя, — сказал я.

— Нет, — ответил он. — Не надо. Забудь.

Затем умчался прочь, и мгновением позже дымка-тропа тоже развеялась.

Я сунул Грейсвандир в ножны и сделал шаг вперед. Мир вновь стал вращаться вокруг меня, свет накатывал справа, тьма отступала налево. Я огляделся, соображая, как прикинуть высоту скалы за своей спиной. Казалось, она поднимается футов на тридцать-сорок, и мне нужен был вид, что мог бы открыться с ее вершины. Мой уступ тянулся в обе стороны: направо и налево. Проверка показала — путь направо быстро сужался, не позволяя нормально подняться. Я повернул и двинулся налево.

Я вышел на узкий неровный участок за границей скальной складки. На первый взгляд, судя по высоте, подъем вполне возможен. Я оглянулся, нет ли какой еще угрозы. Призрачная дорога уплыла довольно далеко; никаких новых всадников не возникало. Я начал карабкаться.

Движение было нетрудным, хотя высота оказалась большей, чем мне представлялось снизу. В этих краях проявлялся явный симптом сильного искривления пространства, которое и влияло на мое зрение. Чуть погодя я втянул себя наверх и нашел точку, что давала наилучший вид пропасти напротив.

Я еще раз увидел хаотические цвета. Справа к ним примыкала тьма. Земля, над которой они танцевали, была усеяна скалами и кратерами, без единого признака жизни. Но, пересекая ее, от далекого горизонта к горам по правую руку, чернильное и змеистое, бежало то, что могло быть лишь черной дорогой.

Еще десять минут карабканья и маневров, и я устроился так, чтобы взглянуть на ее конечный пункт. Дорога рассекала горы широким ущельем и бежала прямо к самому краю бездны. Там ее чернота сливалась с той, что заполняла пропасть, заметная лишь благодаря тому, что сквозь тьму бездны не просвечивали звезды. Используя эту преграду, чтобы оценить размеры дороги, я остался почти в полной уверенности, что дорога тянется к темной возвышенности, вокруг которой плавали полосы тумана.

Я растянулся на животе, чтобы как можно меньше искажать очертания низкого гребня для чьих бы то ни было невидимых глаз, что могли невзначай глянуть сюда. Лежа там, я размышлял над истоком этого пути. Повреждение Образа открыло доступ в Янтарь с этого плацдарма, тогда как я беззаветно верил, что мое проклятие обеспечило элемент молниеносности атаки. Теперь я чувствовал, что нападение состоялось бы и без меня, но сохранил уверенность, что и я приложил руку к происшедшему. Часть вины лежала на мне, хотя уже не целиком, как я полагал когда-то. Затем я подумал об Эрике, о том, как он лежал, умирая, на склоне Колвира. Он сказал, что, несмотря на сильную ненависть ко мне, предсмертное проклятие он приберег для врагов Янтаря. Другими словами, и так и эдак. Странная ирония. Сейчас мои усилия всецело направлены на выполнение предсмертного желания самого нелюбимого брата. Его проклятие отменило мое, а я — воплощаю в жизнь его слово. Наверное, в более глобальном смысле так и должно быть.

Я поискал и был рад, не найдя шеренги ярко светящихся всадников, двигающихся вперед или собирающихся в путь. Если какие-нибудь коммандос уже не находятся в пути, то Янтарь — временно в безопасности. Тем не менее кое-что тут же обеспокоило меня. Самое главное, если время в этом месте действительно течет так необычно, как отмечало возможное происхождение Дары, тогда почему до сих пор не было ни одной атаки? У них наверняка была уйма времени, чтобы прийти в себя и подготовиться для еще одного налета. И не случилось ли что-то совсем недавно по времени Янтаря, что изменило характер их стратегии? Если так, то что? Мое оружие? Возвращение Брэнда? Или что-то еще? Еще меня интересовало, насколько далеко выдвинуты аванпосты Бенедикта. Явно не до этих рубежей, иначе бы меня проинформировали. Бывал ли он вообще в этом краю? Стоял ли кто-нибудь из наших — на памяти нынешнего поколения — там, где стою я, глядя на Дворы Хаоса, знал ли он нечто, чего не знал я? Я решил, как только вернусь, расспросить Брэнда и Бенедикта по этому поводу.

Эти размышления привели меня к интересной мысли: как на сей момент следует распорядиться временем. Лучше не тратить его больше, чем потрачено, решил я. Просмотрел другие Козыри, что вытащил из стола Дваркина. Хоть все они и будили интерес, ни один из изображенных там пейзажей мне знаком не был. Тогда я перетасовал собственную колоду и вытащил Козырь Рэндома. Наверное, он и пытался недавно связаться со мной. Я поднял карту и всмотрелся в нее.

Вскоре картинка поплыла у меня перед глазами, и я увидел расплывчатый калейдоскоп образов, и среди них — краткая реплика Рэндома. Движение и скрученные перспективы…

— Рэндом, — сказал я. — Это Корвин.

Я чувствовал его ego, но ответа не было. Тогда до меня доперло, что он в водовороте «адской скачки» и все внимание его сконцентрировано на обертывание вокруг себя теневой ткани. Он не смог бы ответить, не потеряв над нею контроля. Я перекрыл Козырь ладонью, разрывая контакт.

Сдал карту Джерарда. Мгновением позже возник контакт. Я встал.

— Корвин, ты где? — поинтересовался он.

— На краю мира, — сказал я. — И хочу попасть домой.

— Вперед.

Джерард вытянул руку. Я потянулся и, сжав ее, шагнул вперед.

Мы стояли на первом этаже Янтарного Замка в гостиной, откуда все расходились в ночь возвращения Брэнда. Кажется, было раннее утро. За каминной решеткой горел огонь. Больше никого не было.

— Я пытался добраться до тебя раньше, — сказал Джерард. — Думаю, и Брэнд тоже. Но я не уверен.

— Как давно меня не было?

— Восемь дней, — сказал он.

— Рад, что поторопился. Что стряслось?

— Ничего страшного, — сказал Джерард. — Я не знаю, чего хочет Брэнд. Он постоянно спрашивает о тебе, а я не могу тебя найти. В конце концов я дал ему колоду и сказал, пусть сам пробует, вдруг у него получится лучше. Очевидно, не получилось.

— Мне было не до того, — сказал я, — и градиент временного потока был крут.

Джерард кивнул.

— Сейчас я избегаю Брэнда, раз он вне опасности. Он опять пребывает в одном из своих мрачных настроений и утверждает, что позаботится о себе сам. В этом он прав, и это как нельзя лучше.

— Где он сейчас?

— У себя в апартаментах, по-прежнему, как и час назад… погружен в мрачные размышления.

— Он вообще не выходит?

— Несколько коротких прогулок. За исключением последней пары дней.

— Ну, тогда мне лучше навестить его. Что-нибудь о Рэндоме?

— Да, — сказал он. — Несколько дней назад вернулся Бенедикт. Сказал, что они нашли некие ниточки, касающиеся сына Рэндома. Парочку Бенедикт помог Рэндому проверить. Один из следов вел дальше, но Бенедикт почувствовал, что лучше ему не удаляться сейчас надолго от Янтаря — все так неопределенно. Так что он отправил Рэндома продолжать поиск самостоятельно. Но Бенедикт кое-что приобрел в этом приключении. Он вернулся назад, щеголяя искусственной рукой, — прекрасная работа. Ею он может делать все, что делал раньше.

— Да ну? — сказал я. — Как это мило.

Джерард улыбнулся, кивнул.

— Он сказал, что ты принес ее из Тир-на Ног’т для него. В общем, он хочет поговорить с тобой об этом, и по возможности скорее.

— Да уж наверняка, — сказал я. — Где он сейчас?

— На одном из аванпостов, которые он расставил вдоль черной дороги. Тебе придется добираться через Козырь.

— Спасибо, — сказал я. — Что-нибудь еще о Джулиэне или Фионе?

Джерард покачал головой.

— Ну ладно, — сказал я, поворачиваясь к двери. — Полагаю, что для начала навещу Брэнда.

— Мне любопытно, чего же он хочет, — сказал Джерард.

— Буду иметь в виду, — сказал я.

Я вышел из комнаты и направился к лестнице.

VII

Я постучал в дверь Брэнда.

— Входи, Корвин, — сказал он.

Я вошел, решив, что сразу с порога не буду спрашивать, откуда он узнал, кто пришел. Комната Брэнда тонула в сумраке, горели свечи, несмотря на то что был день, а в помещении имелось четыре окна. На трех из них шторы были задернуты. Четвертое окно приоткрыто. Брэнд стоял около этого окна, вглядываясь в море. Он был с головы до пят одет в черный бархат, на шее — серебряная цепь. Пояс тоже был из серебра — приятная такая цепь. К тому же Брэнд поигрывал небольшим кинжалом и, когда я вошел, на меня даже не взглянул. Он все еще был бледен, но борода уже аккуратно подстрижена, и выглядел брат тщательно выскобленным и чуть более отъевшимся, чем был, когда я в последний раз видел его.

— Выглядишь ты получше, — сказал я. — Как чувствуешь?

Брэнд обернулся и взглянул на меня безо всякого выражения, глаза его были полуприкрыты.

— Ну и в какую преисподнюю ты провалился? — спросил он.

— В каждую встреченную по дороге. Чего ради ты хотел меня видеть?

— Где ты был, я спрашиваю?

— Где был — там сплыл, — сказал я, вновь открывая дверь у себя за спиной. — А сейчас я намерен выйти и зайти снова. Может, мы начнем эту беседу еще разок?

Брэнд вздохнул.

— Постой. Извини, — сказал он. — Отчего мы все такие тонкокожие? Я не знаю… Ну ладно. Может, будет лучше, если я начну еще раз.

Брэнд сунул кинжал в ножны и прошел через комнату, чтобы сесть в тяжелое кресло из черного дерева и кожи.

— Я начал беспокоиться обо всем, что мы обсуждали, — сказал он, — и кое о чем, чего не обсуждали. Я выждал столько времени, сколько казалось разумным, чтобы ты завершил свои дела в Тир-на Ног’т и вернулся. Затем я спросил о тебе, и мне сказали, что ты еще не появлялся. Я подождал еще. Сначала я потерял терпение, затем обеспокоился, что ты, быть может, попал в засаду наших врагов. Когда я спросил о тебе позже, то узнал, что ты вернулся, но лишь для того, чтобы поговорить с женой Рэндома — важное значение, должно быть, имела эта беседа, — а затем пойти вздремнуть. Затем ты опять удалился. Я разозлился, что ты не счел нужным осведомить меня о ходе событий, но я решил подождать чуть-чуть еще. В конце концов я попросил Джерарда связаться с тобой по Козырю. Когда это ему не удалось, я чуть не потерял голову. Тогда я сам попытался выйти с тобой на связь, и хотя пару раз казалось, что я дотянулся до тебя, пробиться мне не удалось. Я испугался за тебя, а теперь вижу, что боялся напрасно. Потому я был резок.

— Понятно, — сказал я, усаживаясь рядом с ним. — На самом деле время для меня бежало быстрее, чем для тебя, так что оттуда, где я околачивался, уйти удалось совсем недавно. Вероятно, ты быстрее оправился от своего укола, чем я — от своего.

Брэнд слабо улыбнулся и кивнул.

— Ну хоть что-то, — сказал он, — на мои болячки.

— У меня своих уже несколько, — сказал я, — так что твоих, в общем, и не надо. Да и для чего-то я был тебе нужен. Давай займемся этим.

— Что-то тебя грызет, — сказал Брэнд. — Наверное, для начала стоит обсудить это.

— Ладно, — сказал я. — Давай.

Я повернулся и посмотрел на картину на стене у двери. Масло, довольно сумрачное изображение источника в Мирате, два человека невдалеке беседуют, стоя возле лошадей.

— У тебя запоминающийся стиль, — сказал я.

— Во всем, — отозвался он.

— Ты украл у меня эту фразу, — сказал я, отыскивая Козырь Мартина и передавая ему.

Изучая Козырь, Брэнд не выказал эмоций, выдал мне один короткий, косой взгляд, а затем кивнул.

— Не стану отрицать своей руки, — сказал он.

— Над этой картой поработала не только рука. Не так ли?

Брэнд провел по верхней губе кончиком языка.

— Где ты ее нашел? — спросил он.

— Прямо там, где ты ее оставил, в сердце реальности — в истинном Янтаре.

— Итак… — сказал Брэнд, поднялся и возвратился к окну, отставив карту от себя, словно желая рассмотреть ее при лучшем свете. — Итак, — повторил он, — ты осведомлен больше, чем я предполагал. Как ты узнал об изначальном Образе?

Я покачал головой.

— Сначала ответь на мой вопрос: ты пырнул Мартина?

Брэнд вновь повернулся ко мне, мгновение пристально разглядывал, затем резко кивнул. Взгляд продолжал исследовать мое лицо.

— Зачем? — спросил я.

— Кому-то пришлось, — объяснил он, — открыть путь для сил, в которых мы нуждались. Мы тянули соломинки.

— И жребий пал на тебя.

— Пал или не пал… — Он пожал плечами. — Какая теперь разница? Все пошло совсем не так, как мы планировали. Сейчас я совсем другой человек, по сравнению с теми временами.

— Ты убил его?

— Что?

— Мартина, сына Рэндома. Он умер от раны, которую ты ему нанес?

Брэнд развел руками.

— Не знаю, — сказал он. — Если и нет, то не потому, что я не старался. Не стоит тебе копать дальше. Ты нашел своих виновников. И раз уж ты их получил, что ты намерен делать?

Я покачал головой.

— Я? Ничего. Насколько я знаю, парень, может быть, еще жив.

— Тогда давай перейдем к вопросам понасущнее. Как давно тебе известно о существовании истинного Образа?

— Довольно давно, — сказал я. — И довольно много. Его происхождение, функционирование, воздействие на него янтарной крови… На Дваркина я обращал больше внимания, чем ты мог подумать. Но не вижу выгоды в том, чтобы рвать ткань бытия. Так что я оставил Ровера[64] спать на долгое-долгое время. Мне это даже в голову не приходило до тех пор, пока я не поговорил с тобой про то, что черная дорога могла бы быть связана с подобным идиотизмом. Когда я пошел проверить, как там Образ, то нашел Козырь Мартина со всеми вытекающими…

— Я не знал, что ты знаком с Мартином.

— Я в глаза его никогда не видел.

— Тогда как ты узнал субъекта на Козыре?

— Я был там не один.

— Кто был с тобой?

Я улыбнулся.

— Не-ет, Брэнд. По-прежнему твой черед рассказывать. Когда мы в последний раз беседовали, ты сказал, что враги Янтаря все время поспешали из Дворов Хаоса, что они прибывают в королевство по черной дороге благодаря тому, что сделали вы с Блейсом и Фионой, когда сошлись во мнении по поводу наилучшего пути к трону. Сейчас я узнаю, что повреждение нанес ты. Но Бенедикт наблюдает за черной дорогой, а я только что любовался Дворами Хаоса. Новых ударных войск там нет, как нет и вообще движения по той дороге. Я знаю, что время в тех краях течет по-другому. У них было более чем достаточно времени, чтобы подготовить новую атаку. Я хочу знать, что их сдерживает. Почему они не нападают? Чего они ждут, Брэнд?

— Ты приписываешь мне знание того, о чем я не осведомлен.

— Я так не считаю. Ты — местный спец по этому вопросу. Ты заключил с ними сделку. Тот Козырь — свидетельство, что ты утаиваешь что-то, касающееся и других вопросов. Не виляй и просто говори.

— Дворы… — сказал он. — А ты еще та ищейка. Эрик — дурак, что не убил тебя на месте. Если б ему было известно, что ты знаешь об этих делах…

— Эрик — дурак, — признал я. — Ты — нет. Говори.

— Нет, я — дурак, — сказал Брэнд, — притом сентиментальный. Помнишь день нашего последнего спора здесь, в Янтаре, давным-давно?

— Кое-как.

— Я сидел на краю кровати. Ты стоял у письменного стола. Как только ты развернулся и направился к двери, я решил убить тебя. Я протянул руку под кровать, где хранил взведенный арбалет со стрелой. Я действительно сжимал его в руке и был готов поднять, когда что-то остановило меня.

Брэнд сделал паузу.

— И что это было? — спросил я.

— Посмотри там у дверей.

Я посмотрел и не увидел ничего особенного. Я начал уже качать головой, когда Брэнд сказал:

— На полу.

Тогда я сообразил, что это — красно-коричневый ковер с оливково-коричнево-зеленым геометрическим орнаментом.

Брэнд кивнул.

— Ты стоял на моем любимом ковре. Мне не хотелось, чтобы на него попала кровь. Потом мой гнев улетучился. Так что я — тоже жертва эмоций и обстоятельств.

— Милая история… — начал я.

— …Но сейчас ты хочешь, чтобы я перестал вилять. И тем не менее я не вилял. Я пытался заработать очко. Мы оба живы по взаимному молчаливому согласию и редкому счастливому стечению обстоятельств. Я намерен отказаться от такого молчаливого согласия и исключить возможность несчастных случаев в паре весьма важных ситуаций. Но для начала — если отвечать на твой вопрос — пока я не знаю наверняка, что же удержало силы Хаоса, но могу осмелиться на очень хорошую догадку. Блейс собрал громадную ударную силу для атаки на Янтарь. Тем не менее она по размаху и рядом не стояла с той, что предложил ему ты. Видишь ли, он будет рассчитывать, что воспоминание о той последней атаке станет основой для обеспечения ответа на новую атаку. И, вероятно, ей будут предшествовать попытки убить Бенедикта и тебя. Хотя эта акция и будет отвлекающим маневром. Я готов предположить, что Фиона снеслась со Дворами Хаоса — быть может, прямо сейчас занята именно этим — и подготовила их для настоящей атаки, которую можно ожидать в любой момент сразу после диверсионного набега Блейса. Следовательно…

— Говоришь, это хорошая догадка, — прервал я его. — Но мы даже не знаем, жив ли Блейс.

— Блейс жив, — сказал Брэнд. — Я смог удостовериться в этом по его Козырю — просто факт его нынешней активности, — прежде чем он почувствовал мое присутствие и заблокировал меня. Он очень чувствителен к подобному наблюдению. Я обнаружил Блейса в поле с войсками, которые он намеревается двинуть против Янтаря.

— А Фиона?

— Нет, — сказал он, — с ее Козырем я не экспериментировал и тебе не советую. Она в высшей степени опасна, и я не хочу раскрывать себя ее воздействию. Моя оценка ее нынешнего расположения основана скорее на дедукции, чем на информации из первоисточника. Хотя мне и хотелось бы подтвердить свою оценку.

— Ясно, — сказал я.

— У меня есть план.

— Валяй.

— Способ, которым ты вызволил меня из заточения, был весьма вдохновенным, — то, как ты объединил силы всех и каждого. Можно вновь воспользоваться той же идеей, но с другим исходом. Если усилие будет должным образом направлено, подобная сила крайне легко сомнет личную защиту — даже если этой личностью будет Фиона.

— Скажи лучше «направлено тобой».

— Конечно. Я предлагаю созвать семью и пробить путь к Фионе и Блейсу, где бы они ни находились. Мы схватим их во плоти и на один миг заблокируем. Этого мига достаточно, чтобы ударил я.

— Как с Мартином?

— Нет, все нормально, я уверен. Мартин в последний момент сумел вырваться на свободу. И с вашей помощью этого не случится. Даже троих-четверых, вероятно, будет достаточно.

— Ты и в самом деле считаешь, что сможешь обыграть их так легко?

— Я знаю, что лучше нам попробовать. Время бежит. И ты окажешься среди тех, кого казнят, когда они возьмут Янтарь. И я тоже. Что скажешь?

— Если меня убедят, что это необходимо. Тогда у меня не будет иного выбора, кроме как согласиться.

— Это необходимо, поверь мне. Следующее, что мне понадобится, — это Талисман Закона.

— Для чего?

— Если Фиона и правда во Дворах Хаоса, одного Козыря, вероятно, не хватит, чтобы достать до нее и удержать — даже при общесемейной поддержке. Для нее мне потребуется Талисман — чтобы сфокусировать нашу энергию.

— Полагаю, это организовать можно.

— Чем скорее мы сделаем это, тем лучше. Сможешь подготовить все к вечеру? Я восстановил достаточно сил, чтобы выполнить эту задачу.

— К черту — нет, — сказал я, вставая.

— В каком смысле? — Брэнд, приподнявшись, вцепился в ручки кресла. — Почему нет?

— Я сказал, что соглашусь, если меня убедят, что это необходимо. Ты сам признал, что здесь больше догадок, чем фактов. Чтобы убедить меня, догадок мало.

— Тогда забудь об убежденности. Можешь ты воспользоваться случаем? Корвин, следующая атака на Янтарь будет мощнее предыдущей. Они осведомлены о нашем новом оружии. И в своих планах сделают поправку на это.

— Даже если я соглашусь с тобой, Брэнд, уверен, я не смог бы убедить всех в необходимости казни.

— Убедить? Просто скажи им! Ты их держишь за глотку, Корвин! Сейчас ты наверху. Ты же хочешь оставаться там, не так ли?

Я улыбнулся и направился к двери.

— И останусь, — сказал я, — сделав все по-своему, своим путем. А твои предположения я подошью к делу.

— Твой путь приведет тебя к смерти. И куда раньше, чем ты думаешь.

— Я опять стою на твоем коврике, — сказал я.

Брэнд рассмеялся.

— Очень хорошо. Но я не угрожаю тебе. Ты знаешь, о чем я говорю. Сейчас ты отвечаешь за все в Янтаре. Тебе придется действовать наверняка.

— А ты знаешь, о чем говорю я. Я не собираюсь убивать парочку родственников, мучаясь твоими подозрениями. Мне требуется нечто большее, чем просто подозрения.

— Когда получишь большее, может оказаться слишком поздно.

Я пожал плечами.

— Увидим.

Я протянул руку к дверной ручке.

— Что ты собираешься делать?

Я покачал головой.

— Я никому не рассказываю всего, что мне известно, Брэнд. Так, в порядке страховки.

— Могу только должным образом оценить. И лишь надеюсь, что знаешь ты достаточно.

— Или боишься, что я знаю слишком много, — сказал я.

Мгновенный настороженный взгляд танцевал под надбровными дугами. Затем Брэнд улыбнулся.

— Я не боюсь тебя, брат, — сказал он.

— Хорошо, когда нечего бояться, — сказал я.

Я открыл дверь.

— Подожди, — сказал Брэнд.

— Да?

— Ты не счел нужным сказать мне, кто был с тобой, когда ты обнаружил Козырь Мартина там, где я его оставил.

— Отчего же, это был Рэндом, — сказал я.

— О! И он осведомлен о деталях?

— Если ты имеешь в виду, знает ли он, что его сына пырнул кинжалом ты, — сказал я, — то ответ — «нет», пока еще нет.

— Понятно. А как новая рука Бенедикта? Я понял так, что ты каким-то образом раздобыл ее в Тир-на Ног’т. Мне бы хотелось узнать об этом побольше.

— Не сейчас, — сказал я. — Давай оставим что-нибудь для следующей посиделки. Она не заставит себя долго ждать.

Я вышел и, молча отсалютовав коврику, закрыл дверь.

VIII

После посещения кухни, изъятия и поглощения огромного количества еды я направился в конюшни, где приметил симпатичного юного гнедого, который когда-то принадлежал Эрику. Несмотря на его темное прошлое, я подружился с ним, и вскоре мы уже двигались вниз по стекающей с Колвира тропе, что вела нас в лагерь моей Теневой армии. Я ехал и переваривал обед, а заодно пробовал рассортировать события и открытия, пережитые и сделанные мной за последние несколько часов. Если Янтарь действительно возник как следствие бунта Дваркина из Дворов Хаоса, значит, мы все находимся в родственной связи с теми силами, которые нам угрожают сейчас. Конечно, трудно решить, насколько можно верить тому, что сказал Дваркин. Но черная дорога все-таки бежала ко Дворам Хаоса, явно как следствие Брэндова ритуала, который он провел на основе знаний, полученных у Дваркина. К счастью, те части повествования Дваркина, что требовали предельной доверчивости, содержали вещи, на данный момент особой важности не имеющие — с точки зрения практики. И все же у меня были смешанные чувства — знать о происхождении от Единорога…

— Корвин!

Я натянул поводья. Раскрыл разум посланию, и — возник образ Ганелона.

— Я здесь, — сказал я. — Где ты раздобыл колоду Козырей? И откуда узнал, как ими пользоваться?

— Колоду прихватил недавно из ящика в библиотеке. Подумал, что неплохо бы иметь способ связаться с тобой по-быстрому. А что до использования, я просто делал то, что вроде бы делаешь ты и выделывают остальные — старательно вглядываетесь в Козырь, думаете о нем, сосредотачиваетесь на контакте.

— Мне давно следовало дать тебе колоду, — сказал я. — Оплошность с моей стороны, и я рад, что ты ее исправил. Ты их просто пробуешь или что-то случилось?

— Что-то, — сказал он. — Где ты?

— По чистой случайности еду в лагерь повидаться с тобой.

— С тобой все нормально?

— Да.

— Хорошо. Тогда давай. Я лучше не буду пытаться перетащить тебя через эту штуку, как вы, ребята, делаете. Не так это срочно. Так и так я тебя увижу.

— Да.

Ганелон прервал контакт, а я тронул поводья и поехал дальше. Сначала я рассердился, что он просто не попросил колоду у меня. Потом вспомнил, что по времени Янтаря отсутствовал больше недели. Вероятно, Ганелон стал беспокоиться и не рискнул довериться никому другому для связи со мною по его запросу. Вероятно, это правильно.

Спуск был быстр, в противовес путешествию в лагерь. Конь — которого, между прочим, звали Бумом, — казалось, был счастлив прогуляться и имел склонность дергать поводья при малейшем на то предлоге. Я оттянул поводьями его голову в сторону, чтобы он чуть-чуть подустал, и совсем немного времени спустя увидел лагерь. Именно тогда я осознал, как мне недостает Звезды.

Проезжая по лагерю, я стал объектом пристальных взглядов и всеобщих приветствий. За моей спиной повисало молчание, и вся деятельность замирала. Интересно, считают ли ребята, что я приехал, чтобы отдать приказ готовиться к бою.

Ганелон вышел из своей палатки раньше, чем я спешился.

— Быстро, — признал он и пожал мне руку, как только я покинул седло. — Хорошая лошадь, что еще сказать.

— Да, — согласился я, отдавая поводья ординарцу Ганелона. — Какие новости?

— Ну… — сказал Ганелон. — Я разговаривал с Бенедиктом…

— Что-то зашевелилось на черной дороге?

— Нет-нет. Ничего такого. Он пришел навестить меня после того, как вернулся от этих своих друзей — Текис, — чтобы рассказать, что с Рэндомом все нормально, что тот взялся отслеживать ниточку к местонахождению Мартина. После этого мы поговорили о прочем, и в конце концов Бенедикт попросил рассказать ему все, что я знаю о Даре. Рэндом рассказал, как она проходила Образ, и Бенедикт сделал вывод, что о ее существовании известно кому угодно, но не ему.

— И что ты рассказал?

— Все.

— Включая догадки, размышления после Тир-на Ног’т?

— Где-то так.

— Ясно. И как он это воспринял?

— Похоже, рассказ его взволновал. В достаточной мере, я бы сказал. Пойди поговори с ним сам.

Я кивнул, и Ганелон повернулся к палатке. Он откинул полог и шагнул в сторону. Я вошел.

Бенедикт сидел на низком стуле возле сундука, на крышке которого была расстелена карта. Он что-то отслеживал по этой карте длинным металлическим пальцем сверкающей, скелетоподобной ладони, присоединенной к смертоносной, свитой из серебряных жил, искристой механической руке, которую я принес из города в небесах; устройство было прикреплено к культе правой руки Бенедикта чуть ниже того места, где с коричневой рубашки была срезана часть рукава; превращение заставило меня замереть в неожиданной дрожи — так сильно Бенедикт напомнил призрака, с которым я встретился. Взгляд Бенедикта поднялся, сомкнулся с моим, и брат поднял руку в приветствии — небрежном, превосходно исполненном жесте. Бенедикт улыбнулся самой широкой улыбкой, какая на моей памяти когда-либо разливалась на его лице.

— Корвин! — сказал он, а затем поднялся и протянул ту руку.

Я еле заставил себя пожать механизм, который чуть меня не убил. Но Бенедикт выглядел куда более добродушно расположенным ко мне, чего не случалось очень долгое время до этого. Я пожал новую руку, и ответное пожатие было превосходным. Я старался игнорировать холод и угловатость искусственной руки, и меня изумило, как лихо Бенедикт освоился с нею за столь короткое время.

— Я должен принести тебе извинения, — сказал Бенедикт. — Я был не прав по отношению к тебе. Мне очень жаль.

— Все в порядке, — сказал я. — Я понимаю.

Он на мгновение сжал меня в объятиях, и моя вера, что все между нами, очевидно, улажено, была омрачена лишь хваткой тех точных и смертоносных пальцев на моем плече.

Ганелон хмыкнул и принес еще один стул, который поставил напротив сундука. Раздражение по поводу болтливости Ганелона — каковы бы ни были обстоятельства — растаяло при оценке результатов его болтовни. Я не мог припомнить Бенедикта в лучшем расположении духа; Ганелон явно был доволен результатом разрешения наших с Бенедиктом разногласий.

Я улыбнулся и расположился на стуле, расстегнув пояс с мечом и повесив Грейсвандир на палаточный шест. Ганелон раздобыл три бокала и бутыль вина. Расставив бокалы перед нами и разливая вино, он заметил:

— В ответ на гостеприимство вашей палатки той ночью в Авалоне.

Бенедикт взял свой бокал всего лишь с легчайшим звяком.

— В этой палатке спокойствия больше, — сказал он. — Не так ли, Корвин?

Я кивнул и поднял бокал.

— За это спокойствие. Да пребудет оно вечно.

— Впервые за долгое время у меня появилась возможность, — сказал Бенедикт, — поговорить с Рэндомом поподробнее. Он несколько изменился.

— Да, — согласился я.

— Я сейчас более склонен доверять ему, чем в минувшие дни. У нас было время поговорить, когда мы покинули Текис.

— Куда вы направились?

— По кое-каким словам, оброненным Мартином хозяину дома, выходило, что он собирался в один из краев, который, как я знаю, лежит далеко в Тени, — районный городок Хират. Мы пропутешествовали туда, и оказалось, что так оно и было. Мартин проходил тем путем.

— Я не знаком с Хиратом, — сказал я.

— Город из необожженного кирпича и камня — торговый центр на пересечении нескольких караванных путей. Там Рэндом узнал новости, которые повели его на восток и, вероятно, еще глубже в Тень. В Хирате мы расстались, ибо мне не хотелось слишком надолго удаляться от Янтаря. К тому же возникло личное дело, которое я стремился расследовать. Он сказал, что видел Дару, проходящую по Образу в день битвы.

— Это верно, — сказал я. — Она сделала это. Я тоже был там.

Бенедикт кивнул.

— Как я сказал, Рэндом произвел на меня впечатление. Я склонен поверить, что он говорит правду.

Если это так, то и ты, вероятно, говорил правду. Допустив это, я должен был расследовать дело об угрозах от девушки. Тебя в Янтаре не было, так что я пошел к Ганелону — это было несколько дней назад — и добился того, чтобы он рассказал мне все, что знал о Даре.

Я глянул на Ганелона, который слегка склонил голову.

— Итак, ты теперь веришь, что у тебя есть новый неизвестный родственник, — сказал я, — и родственник опасный, будь уверен, и вполне вероятный враг… но — родственник, как бы то ни было. Твой следующий ход?

Бенедикт отхлебнул вина.

— Мне бы хотелось верить в родственные отношения, — сказал он. — Это меня даже радует. Так что мне хотелось бы подтвердить это или получить надежное опровержение. Если окажется, что мы в самом деле родственники, тогда каковы мотивы ее действий? И почему она никогда не извещала о своем существовании меня напрямую? — Брат отставил бокал, поднял свою новую руку и согнул пальцы. — Итак, мне хотелось бы начать, — продолжил Бенедикт, — с того, что же ты узнал в Тир-на Ног’т обо мне и Даре. Меня также крайне заинтересовала эта рука, которая ведет себя так, будто создана для меня. Никогда раньше я не слышал о материальных предметах, обретенных в городе на небесах. — Он сжал кулак, разжал, покачал сустав в запястье, вытянул руку, поднял, тихо опустил на колено. — Рэндом недурно проявил себя в области хирургии, как по-твоему?

— Весьма, — согласился я.

— Итак, ты расскажешь мне что-нибудь?

Я кивнул и сделал глоток вина.

— Случилось все во дворце в небесах, — сказал я. — Здание было наполнено чернильными, смещающимися тенями. Я ощущал необходимость посетить тронный зал. Что и сделал, а когда тени разомкнулись, то увидел тебя стоящим позади трона, вооруженного этой рукой. Когда прояснилось еще, я увидел Дару, сидящую на троне. Я приблизился и коснулся ее острием Грейсвандир, что сделала меня видимым для нее. Она объявила меня мертвым уже несколько столетий и приказала возвращаться в могилу. Когда я потребовал от нее родословную, она сказала, что происходит от тебя и адской девы Линтры.

Бенедикт глубоко вздохнул, но не сказал ничего. Я продолжил:

— Время, сказала она, движется совсем по-другому в краях ее рождения, и там сменилось несколько поколений. Она — первая из тех, кто обладает привычными отличительными признаками человека. И вновь приказала мне убираться. А ты во время разговора изучал Грейсвандир. Затем ударил, чтобы отвести опасность от Дары, и мы подрались. Мой клинок смог достать тебя, а твоя рука — меня. Вот и все. Во всех прочих отношениях это было противоборство призраков. Как только начало всходить солнце, а город блекнуть, ты вцепился в меня этой лапой. Лезвие Грейсвандир отрубило ее от твоей руки, и я бежал. Рука упала на Колвир вместе со мной, потому что продолжала стискивать мое плечо.

— Любопытно, — сказал Бенедикт. — Я знаю, что Тир-на Ног’т творит ложные пророчества — воплощает страхи и тайные ужасы прошедшего, а не истинную картину того, что будет. Но столь же часто он обнажает неизвестные истины. И, как в большинстве случаев, трудно отделить имеющее реальную силу от поддельного. Как ты понимаешь все случившееся?

— Бенедикт, — сказал я, — я склонен верить рассказу о происхождении Дары. Ты никогда не встречал ее, а я встречал. В чем-то она напоминает тебя. А что касается остального… оно, несомненно, таково, как ты сказал: то, что остается после отделения истины.

Бенедикт медленно кивнул, и я мог с уверенностью сказать, что он не убежден, но и обострять разговор не хочет. Он не хуже меня понял, что означает видение небесного города. Если б он последовал своей претензии на трон и преуспел бы в достижении цели, то однажды он смог бы уступить дорогу своему единственному наследнику.

— Что ты намерен делать? — спросил я Бенедикта.

— Делать? — сказал он. — А что Рэндом сейчас делает с Мартином? Я буду ее искать, найду, заполучу историю из ее уст, а затем что-нибудь решу для себя. Но все это подождет, пока не уладится вопрос с черной дорогой. Это второй вопрос, который я хотел обсудить с тобой.

— Да?

— Если время движется столь по-иному на их бастионах, срок для организации новой атаки более чем достаточный. Я не хочу сидеть и ждать встречи с ними в ничего не решающих схватках. Я намерен проследовать по черной дороге до ее истока и атаковать их на родной земле. Мне бы хотелось эту атаку согласовать с тобой.

— Бенедикт, — сказал я, — ты когда-нибудь видел Дворы Хаоса?

Он поднял голову и уставился на глухую стену палатки.

— Вечность тому назад, когда я был молод, — сказал Бенедикт, — я проскакал в адской скачке насколько смог далеко, до предела реальности. Там, под разделенным небом, я взглянул на ужасающую бездну — первичный хаос. Я не знаю, сохранился ли тот край и уходит ли дорога так далеко, но я готов пройти тем путем, если в этом средоточие проблем.

— В этом средоточие проблем, — сказал я.

— Откуда твоя уверенность?

— Я только что вернулся из тех краев. Темная цитадель парит над бездной. Дорога тоже ведет в бездну.

— Насколько сложен путь?

— Вот, — сказал я, доставая Козырь и передавая его Бенедикту. — Принадлежит Дваркину. Нашел карту среди его вещей. Я только что опробовал Козырь. Он привел меня туда. Время стремительно в той точке. На меня напал всадник дрейфующей дороги, из тех дорог, что не указываются на карте. Козырной контакт там труден, наверное, из-за разницы во времени. Обратно меня привел Джерард.

Бенедикт изучил карту.

— Кажется, тогда в молодости я видел именно этот край, — сказал он наконец. — Это решает проблемы тыла и снабжения наших войск. С одним из нас на каждом из концов Козырной связи мы сможем транспортировать войска напрямик, как мы делали в тот день — с Колвира в Гарнат.

Я кивнул.

— Это одна из причин, по которой я показал тебе карту, — чтобы отметить, что я играю в открытую. Возможно, существует другой способ, сопряженный с меньшим риском, чем отправка наших сил в неизвестность. Я хочу, чтобы ты пока оставался в стороне от этого рискованного предприятия, пока я не исследую эту возможность.

— Я вынужден оставаться в стороне в любом случае и прежде всего должен разжиться информацией о тех краях. Мы ведь даже не знаем, будет ли функционировать там твое автоматическое оружие, не так ли?

— Да, с собой у меня не было ни одной единицы для проверки.

Бенедикт задумчиво надул губы.

— А следовало бы подумать и взять штучку для апробации.

— Не позволили обстоятельства отбытия.

— Обстоятельства?

— В другой раз. Сейчас это к делу не относится. Ты говорил о походе к истоку черной дороги…

— Да?

— Это не истинный источник ее. Настоящий источник заключен в изначальном Янтаре — в повреждении первоначального Образа.

— Да, я понимаю. Рэндом и Ганелон оба описали мне и ваше путешествие к истинному Образу, и повреждение, которое вы там обнаружили. Я вижу аналогию, возможную связь…

— Ты помнишь, как я ломанул из Авалона, а ты преследовал меня?

В ответ Бенедикт лишь слегка улыбнулся.

— Там была зона, где мы пересекли черную дорогу, — сказал я. — Припоминаешь?

Бенедикт прищурился.

— Да, — сказал он. — Ты прорубил через нее тропинку. Мир в этой зоне вернулся в нормальное состояние. А ведь забыл.

— Это воздействие Образом на черную дорогу, — сказал я, — воздействие, которое, по-моему, может быть выполнено и в гораздо больших масштабах.

— Насколько больших?

— Чтобы смыть всю эту штуковину.

Бенедикт откинулся назад и внимательно изучил мое лицо.

— Тогда почему ты не занят этим?

— Есть пара операций по подготовке, которые я должен отработать.

— Сколько времени они займут?

— Не слишком много. Но самое меньшее — несколько дней. Может быть, несколько недель.

— Почему ты раньше не упоминал об этом?

— Как это сделать, узнал я совсем недавно.

— И как ты будешь заниматься этим?

— По сути это равносильно починке Образа.

— Ладно, — сказал Бенедикт. — Скажем, тебе удастся. Но враг по-прежнему будет вон там. — Он сделал жест в сторону Гарната и черной дороги. — Кто-то однажды уже открыл им проход.

— Враг всегда был там, — сказал я. — И всегда будет стоять задача проследить, как бы они вновь не получили этот проход — должным образом разобравшись с теми, кто обеспечил его в первый раз.

— В этом я с тобой, — сказал он, — но это не то, что я имел в виду. Им нужно преподать урок, Корвин. Я хочу научить их должному уважению к Янтарю, такому уважению, чтоб, даже если путь откроется вновь, они побоялись воспользоваться им. Вот что я имел в виду. И это необходимо.

— Ты не представляешь, на что это может быть похоже — вести битву в тех краях, Бенедикт. Это… буквально… неописуемо.

Бенедикт улыбнулся и встал.

— Тогда, полагаю, лучше всего сходить и посмотреть самому, — сказал он. — Если не возражаешь, я оставлю эту карту на время себе.

— Не возражаю.

— Хорошо. Тогда ты, Корвин, займешься своими делами с Образом, а я — своими. На это мне тоже потребуется какое-то время. А сейчас я должен отдать командирам приказы на время своего отсутствия. Давай договоримся, что ни один из нас не начнет ничего решающего без предварительного согласования со вторым.

— Идет, — сказал я.

Мы прикончили вино.

— Мне тоже в дорогу, и очень скоро, — сказал я. — Так что — удачи.

— И тебе того же.

Бенедикт опять улыбнулся.

— Сейчас дела пошли получше, — сказал он и пожал мне плечо, направляясь к выходу.

Мы с Ганелоном последовали за Бенедиктом наружу.

— Приведите лошадь Бенедикта, — обратился Ганелон к ординарцу, который стоял под ближайшим деревом; затем, повернувшись, протянул Бенедикту руку. — Я тоже хочу пожелать удачи.

Бенедикт кивнул и пожал ему руку.

— Спасибо, Ганелон. Много за что.

Бенедикт вытащил свои Козыри.

— Я успею дать знать Джерарду о нынешнем состоянии дел, — сказал он, — прежде чем прибудет моя лошадь.

Бенедикт перетасовал карты, вытащил одну, всмотрелся.

— Как ты собираешься чинить Образ? — спросил Ганелон.

— Мне придется вновь завладеть Талисманом Закона, — сказал я. — С его помощью я смогу переписать поврежденный участок.

— Это опасно?

— Да.

— А где Талисман?

— На тени Земля, где я оставил его.

— Почему ты его бросил?

— Боялся, что он меня убивает.

Ганелон скорчил почти невозможную гримасу.

— Мне не нравится все это, Корвин. Должен быть иной способ.

— Если б знал способ получше, то непременно воспользовался бы.

— Предположим, вы просто последуете плану Бенедикта и всех перетянете туда. Ты сам сказал, что он мог бы призвать из Тени бесчисленные легионы. Еще ты сказал, что нет никого лучшего для битвы.

— И все же на Образе останется повреждение, и заполнить его придет еще более гнусное нечто. Обязательно. Враг сиюминутный не так важен, как наша собственная внутренняя слабость. Если не исправить Образ Янтаря, то мы уже побеждены, даже если в наших стенах нет ни одного оккупанта.

Ганелон отвернулся.

— Возразить мне нечего. Ты знаешь свою державу, — сказал он. — Но все же я чувствую, что ты можешь совершить смертельную ошибку, рискуя сам в том, что может оказаться необязательным. Может случиться, что сейчас ты нужнее Янтарю.

Я хмыкнул, ибо он повторил слова Виалль, а когда она говорила то же самое, я не захотел принимать это на свой счет.

— Это мой долг, — сказал я Ганелону.

Он не ответил.

В дюжине шагов от нас Бенедикт, очевидно, вызвал Джерарда, поскольку что-то пробормотал, затем сделал паузу и стал слушать. Мы стояли, ожидая, когда Бенедикт завершит беседу, чтобы попрощаться с ним.

— …Да, сейчас он здесь, — услышал я голос Бенедикта. — Нет, очень сильно сомневаюсь в этом. Но…

Бенедикт в ходе разговора несколько раз глянул на меня и покачал головой.

— Нет, не думаю, — сказал он. Затем: — Ну ладно, иди сюда.

Он протянул свою новую руку, и, пожав ее, в бытие вступил Джерард. Джерард повернул голову, увидел меня и тут же потопал в мою сторону.

Он обежал меня взглядом вверх, вниз и даже прошелся поперек моей персоны, как будто что-то высматривал.

— В чем дело? — спросил я.

— Брэнд, — ответил Джерард. — Он исчез из апартаментов. Во всяком случае, в большей части замка его нет. Осталось немного крови. А в комнате все перевернуто — достаточно, чтобы утверждать, что он дрался.

Я скосил взгляд на рубашку и штаны.

— И ты ищешь пятна крови? Как видишь, это те же самые вещи, в которые я был одет и раньше. Они вполне грязны и помяты, но и только.

— Это ничего не доказывает, — сказал Джерард.

— Осмотреть одежду — твоя идея. Не моя. И что же заставляет тебя думать, что я…

— Ты был последним, кто его видел, — сказал он.

— Не считая того, с кем он дрался… если он действительно дрался.

— Что ты хочешь сказать?

— Ты прекрасно знаешь его характер, его перепады настроения, его повадки. У нас был небольшой спор. После моего ухода он мог сокрушить там все, порезаться, разозлиться и козырнуться оттуда к чертовой матери: просто чтобы развеяться… Погоди! Его ковер! Была ли кровь на таком маленьком забавном коврике перед дверью?

— Не уверен… нет, не думаю. А что?

— Косвенное доказательство, что все устроил сам Брэнд. Он весьма трогательно заботится об этой подстилке. Он так избегал испачкать ее.

— На это я не куплюсь, — сказал Джерард, — и смерть Кэйна по-прежнему выглядит странной… и слуги Бенедикта, которые могли прознать, что тебе требовался порох. Теперь Брэнд…

— Это может быть еще одной попыткой свалить все на меня, — сказал я, — тем более что наши отношения с Бенедиктом резко улучшились.

Джерард повернулся к Бенедикту, который не двигался и стоял поодаль в дюжине шагов, без выражения разглядывая нас и вслушиваясь.

— Он объяснил случившиеся смерти? — спросил его Джерард.

— Не совсем, — ответил Бенедикт, — но большая часть остальной истории выглядит теперь в куда лучшем свете. Настолько лучшем, что я склонен поверить во всю историю целиком.

Джерард покачал головой и вновь вперил взгляд в меня.

— Ничего еще не улажено, — сказал он. — О чем вы спорили с Брэндом?

— Джерард, — сказал я, — это не твое дело, пока мы с Брэндом не решим по-иному.

— Я вернул его к жизни и ухаживал за ним, Корвин. Я делал это не для того, чтобы его убили в пустой ссоре.

— Напряги мозги, — сказал я Джерарду. — Чья была идея поискать Брэнда способом, которым мы, собственно, и воспользовались? Вернуть его?

— Тебе от него было что-то нужно, — сказал Джерард. — В конце концов ты это получил. Затем он стал для тебя угрозой.

— Нет. Но даже если и так, стал бы я так дурацки подставляться? И если Брэнд убит, то это дело того же порядка, что и смерть Кэйна, — просто попытка подставить меня.

— С Кэйном ты тоже воспользовался этим объяснением. Мне кажется, здесь и зарыта собака — в таких делах ты особенно хорош.

— Мы это уже проходили, Джерард…

— …И ты помнишь, что я тебе тогда сказал.

— Трудно было бы забыть.

Джерард протянул руку и схватил меня за правое плечо. Я тут же влепил ему в живот левый кулак и вырвался. Затем я подумал, что мне стоило, наверное, рассказать Джерарду, о чем мы говорили с Брэндом. Но мне не понравилось, как он об этом спросил.

Джерард опять попер на меня. Я шагнул в сторону и несильно засветил ему левой в правый глаз. После этого я продолжал отбиваться, в основном для того, чтобы чуть осадить. Я был не в очень хорошей форме, чтобы снова драться с ним, а Грейсвандир висела в палатке. Другого оружия у меня с собой не было.

Я продолжал кружить. Бок у меня болел, и удара левой ногой не получится. Я разок достал Джерарда правой в бедро, но промедлил и не удержал равновесия, да и не сумел как следует довести удар. Я продолжал отпихиваться.

В конце концов Джерард перехватил мою левую руку и ухитрился припечатать ладонь мне на бицепс. Следовало бы тут же отвалить, но он хорошо открылся. Я сделал шаг, крепко, изо всех сил, заехав правой ему в живот. Джерард согнулся с тяжелым выдохом, но мою руку по-прежнему держал крепко. Он заблокировал попытку апперкота левой рукой, продолжая двигать ее вперед, пока не уперся мне в грудь запястьем, и вдруг дернул мою левую руку назад и в сторону с такой силой, что меня швырнуло на землю. Если он свалится на меня, то это — абзац.

Джерард упал на одно колено и потянулся к моему горлу.

IX

Я рванулся заблокировать его руку, но она остановилась, не дотянувшись до меня. Повернув голову, я увидел, что чья-то рука упала на запястье Джерарда и сжимает ее, заламывая назад.

Я вырвался и откатился. Когда я вновь поднял взгляд, то увидел, что Джерарда прихватил Ганелон. Джерард рванул руку вперед, но та не освободилась.

— Отвали, Ганелон, — сказал Джерард.

— Уходи, Корвин! — сказал Ганелон. — Найди Талисман!

Пока он кричал, Джерард начал подниматься. Ганелон изловчился и левой врезал Джерарду в челюсть. Джерард растянулся у его ног. Ганелон подшагнул и пнул его по почкам, но Джерард перехватил ногу и опрокинул его. Я поднялся на корточки, опираясь рукой о землю.

Джерард взвился и обрушился на Ганелона, который пытался подняться на ноги. Когда Джерард почти навалился на него, Ганелон вскочил одновременно с ударом обоих кулаков Джерарду в диафрагму; удар остановил Джерарда на полдороге. Незамедлительно заработали, словно поршни, кулаки Ганелона, обрабатывая живот Джерарда. Пару мгновений Джерард казался слишком ошеломленным, чтобы защищаться, но когда он в конце концов согнулся и прижал локти к животу, Ганелон влепил ему правой в челюсть, отчего Джерард качнулся назад. Ганелон тут же рванулся вперед, обхватив Джерарда руками, пока тот беспомощно хлопал его по спине, и подсек. Джерард опрокинулся, и Ганелон рухнул на него. Затем он оседлал Джерарда и ткнул правым кулаком ему в челюсть. Голова Джерарда мотнулась, Ганелон добавил левой.

Бенедикт внезапно пошевелился, явно собираясь вмешаться, но именно в этот момент Ганелон решил встать. Джерард лежал без чувств, и кровь текла у него изо рта и носа.

Я встал на подгибающихся ногах, стряхнул пыль.

Ганелон улыбнулся мне.

— Не медли, — сказал он. — Я не знаю, как пройдет второй раунд. Иди ищи побрякушку.

Я глянул на Бенедикта, тот кивнул. Я вернулся в палатку за Грейсвандир. Когда я выходил, Джерард все еще не шевелился, но передо мной встал Бенедикт.

— Помни, — сказал он, — у тебя есть мой Козырь, а у меня — твой. Ничего решающего без согласования.

Я кивнул. Я было собирался спросить Бенедикта, почему у него возникло желание помочь Джерарду, а не мне. Но меня посетила одна хорошая мысль, и я решил не портить наши свежеиспеченные мирные отношения.

— О’кей.

Я направился к лошадям. Ганелон, когда я проходил мимо, похлопал меня по плечу.

— Удачи, — сказал он. — Я пошел бы с тобой, но пока нужен здесь… особенно если Бенедикт козырнется в Хаос.

— Хорошее представление, — сказал я. — В неприятности я ввязываться не буду. Не волнуйся.

Я пошел дальше, в паддок. Вскоре я был уже в седле. Когда я миновал Ганелона, он отсалютовал мне, и я ответил салютом. Бенедикт стоял на коленях возле Джерарда.

Я направился к ближайшей тропе на Арден.[65] Море лежало у меня за спиной, Гарнат и черная дорога — слева, Колвир — справа. Требовалось отъехать на некоторое расстояние, прежде чем я смогу работать с тканью Тени. День был ясный, Гарнат скрылся из виду, за несколькими подъемами и спусками. Я добрался до тропы и по ее длинному изгибу въехал в лес, где влажные тени и далекое пение птиц напомнили мне долгие эпохи покоя и счастья — что мы знавали в прежние времена — да шелковистое, мерцающее присутствие Единорога-матери.

Боль растворилась в ритме скачки, и я вновь подумал о стычке, которой избежал. Не так трудно понять Джерарда, раз он уже сказал мне о своих подозрениях и завершил их предупреждением. И все же все это было не ко времени — что бы там ни случилось с Брэндом, — если не рассматривать это только как действия с намерением придержать или остановить меня совсем. Просто счастье, что под рукой оказался Ганелон в хорошей форме и в состоянии направить кулаки в нужное место в нужный момент. Мне стало очень интересно, как поступил бы Бенедикт, если бы на сцене присутствовали только мы трое. У меня было ощущение, что он бы просто ждал и вмешался бы лишь в самый последний момент — чтобы не дать Джерарду меня убить. Я по-прежнему не испытывал безумного счастья от нашего согласия, хотя оно и было неким улучшением изначального положения дел.

И вновь и вновь я возвращался к мысли о том, что стало с Брэндом. Добили его окончательно Фиона или Блейс? Попытался он совершить убийство сам и был встречен контрвыпадом, когда через Козырь целил кинжалом в намеченную жертву? Каким-то образом прорвались к нему старые его союзники из Дворов Хаоса? В конце концов сумел добраться до него один из рогаторуких стражей из башни? Или все было так, как сказал Джерарду я, — случайное ранение самого себя в приступе ярости и злонамеренное бегство из Янтаря, чтобы строить козни и плести интриги где-нибудь в другом месте?

Когда одно-единственное событие порождает столь много вопросов, ответ редко достигается посредством чистой логики. Но мне нужно рассортировать вероятности, чтобы получить что-либо вразумительное, когда поднакопится побольше фактов. В то же время я тщательно обдумывал все, что сказал мне Брэнд, — в свете того, что мне стало известно. Я не усомнился в большинстве фактов, за одним исключением. Брэнд выстроил свои утверждения дьявольски умно, чтобы разрушить это сооружение одним махом, — и, значит, у него было до беса времени, чтобы обдумать все как надо. Нет, подобное в его стиле — представить события так, чтобы упрятать нечто под ворохом неверных указаний. Его недавнее предложение практически уверило меня в этом.

Старая тропа запетляла, раздалась, вновь сузилась, свернула на северо-запад и вниз, в чащу леса. Лес не слишком изменился. Казалось, почти по такой же тропе некий юноша проехал столетья назад, катаясь верхом для чистого удовольствия, чтобы обследовать то огромное зеленое царство, что разлеглось на большей части континента, — если, конечно, не забредать в Тень. Было бы неплохо по тем же причинам — и ни по каким другим — вновь отправиться в такое путешествие.

Около часа спустя я довольно далеко углубился в лес, где деревья высились огромными темными башнями, где мельком ловил я проблески солнечного света, словно гнезда феникса[66] в сплетении верхних ветвей, где вечно влажная, сумеречная тишина скрадывала очертания пней и стволов, бревен и мшистых камней. Олень прыгнул мне наперерез, не доверяя великолепному убежищу в чаще по правую руку от тропы. Вокруг звенели птицы, где-то вдали, не приближаясь. Время от времени я находил следы всадников. Некоторые из них были весьма свежими, но, как правило, появлялись на тропе ненадолго. Колвира уже не было видно.

Тропа вновь стала забирать вверх, и я понял, что вскоре доберусь до гребня небольшой гряды, проеду среди камней и вновь двину по склону вниз. Пока мы карабкались, деревья несколько поредели, и в конце концов я увидел клочок неба. По мере продвижения вперед обзор увеличивался, и когда я въехал на гребень, то услышал отдаленный крик охотящейся птицы.

Глянув вверх, я увидел огромную темную тень, кружащую и кружащую надо мной в вышине. Я торопливо проехал мимо валунов и дернул поводья, чтобы прибавить скорости. Мы нырнули вниз, вновь стремясь под прикрытие деревьев покрупнее.

Заметив нас, птица вскрикнула, но мы отыграли тень и сумрак без происшествий. После этого я постепенно сбавил темп и прислушался, но недобрых криков в воздухе больше не было. Эта часть леса была почти такой же, как и та, что мы оставили за гребнем, если не считать небольшого ручья, который нам подвернулся и параллельно которому мы ехали какое-то время, в конце концов перейдя его по мелкому броду. За ним тропа расширялась, и здесь сквозь ветви проникало чуть больше света, сопровождавшего нас где-то с половину лиги.[67] Мы прошли уже достаточно, чтобы я начал мелкие манипуляции с Тенью, что перенесут меня на дорогу к тени Земля — тени моего прошлого изгнания. И все же начинать отсюда было трудно, дальше было б куда проще. Я решил приберечь силы, свои и лошади, ожидая лучших условий. Ведь ничего особо угрожающего не произошло. Птица могла быть диким охотником, каким, вероятно, и была.

Только одна мысль не давала мне покоя, пока я ехал.

Джулиэн…

Арден всегда был заповедником Джулиэна, патрулировался его егерями, укрывал несколько его военных лагерей — внутренняя охрана границ Янтаря, как от обычного нашествия, так и от тех тварей, что могут явиться из приграничий Тени.

Куда отправился Джулиэн, когда так внезапно покинул дворец в ночь ранения Брэнда? Если он хотел просто спрятаться, то совсем не было необходимости бежать далеко. Здесь он был силен, за спиной стояли его люди, патрулирующие владения, которые он знал куда лучше любого из нас. Вполне возможно, что сейчас он совсем рядом. К тому же ему так нравились охоты. У него есть адские гончие, у него есть птицы…

Полмили, миля…

Вот тогда я и услышал звуки, которых опасался больше всего. Разрывая в клочья тень и сень, донеслось пение охотничьего рога. Оно раздалось откуда-то сзади и, по-моему, слева от тропы.

Я пустил коня в галоп, и деревья слились в расплывчатые полосы. К счастью, тропа была прямой и ровной. Мы извлекли из этого все, что было возможно.

Затем сзади я услышал рычание — что-то вроде утробного кашля, ворчания, отрезонированного в громадном пространстве легких. Я не знал, что исторгло его, но это была не собака. Даже адская гончая рычит не так. Я глянул назад, но в поле зрения погони не было. Так что я пригнулся пониже и немного поговорил с Бумом.

Чуть погодя в лесу справа я услышал хруст, но рев не повторялся. Я вновь несколько раз оглянулся, но не сумел выяснить, что же производит такой шум. Вскоре я опять услышал рог, гораздо ближе, и на этот раз ему ответили лай и тявканье, в которых я не мог ошибиться. Приближались адские гончие — быстрые, могучие, злобные бестии, которых Джулиэн отыскал в какой-то тени и выдрессировал для охоты.

Самое время, решил я, начать перетасовку. Янтарь все еще был силен, но я ухватил Тень, насколько сумел, и начал смещение.

Тропа принялась загибаться влево, и, пока мы скакали по ней, деревья с обеих сторон уменьшились в размерах, отступили. Еще одна кривая, и тропа провела нас через поляну, метров, наверное, в двести шириной. Там я глянул наверх и увидел, что проклятая птица все еще кружится, и гораздо ближе — достаточно близко, чтобы ее утянуло через Тень следом за мной.

Все складывалось куда сложнее, чем я предполагал. Мне нужно было открытое пространство, где копыта моей лошади и размах клинка не были бы ограничены — если дело дойдет до стычки. Но подобное поле открыло бы меня для птицы, избавиться от которой оказалось непросто.

Ну ладно. Мы доехали до низкого холма, взобрались на него, начали спускаться, минуя сожженное молнией одинокое дерево у дороги. На самой низкой ветви сидел ястреб с серо-серебряно-черным оперением. Проезжая мимо, я свистнул ему, и он, издав дикий боевой клич, взлетел в воздух.

Торопясь дальше, я ясно слышал голоса собак и глухой стук конских копыт. И где-то еще, смешиваясь с этими звуками, ощущались вибрация, содрогание почвы. Я вновь оглянулся, но никто из преследователей на вершине холма не показался. Я направил мысли на стремление уйти прочь отсюда, и облака заволокли солнце. Вдоль тропы появились странные цветы — зеленые, желтые и пурпурные, — и послышались раскаты далекого грома. Просека расширилась, вытянулась. Стала совершенно ровной.

Я еще раз услышал звук рога. Обернулся еще раз.

Тогда она ворвалась в поле зрения, и я сообразил, что дичью был не я — что всадники, собаки, птица преследовали тварь, которая гналась за мной. Естественно, различие было чисто академическим: я-то находился впереди и, скорее всего, являлся дичью для нее. Я наклонился вперед, крикнул Буму и всадил ему в бока колени, сообразив при этом, что мерзость сзади движется быстрее, чем мы. Моя реакция была попросту панической.

Меня преследовала мантикора.[68]

Последний раз я видел ей подобных в день битвы, когда погиб Эрик. Пока я вел войска вверх по тыльному склону Колвира, появилась мантикора и разорвала пополам солдата по имени Ралл. Мы прикончили ее из автоматического оружия. Тварь насчитывала двадцать футов в длину и, равно как и эта, имела на голове и плечах льва человеческое лицо; у этой тоже была пара орлиных крыльев, сложенных по бокам, а длинный заостренный хвост скорпиона изгибался в воздухе над хребтом. Сколько-то их пробралось из Тени по нашим следам, досаждая нам, пока мы направлялись к району битвы. Не было причин полагать, что со всеми уже расправились, исходя только из докладов «об отсутствии свидетельств появления в окрестностях Янтаря». Очевидно, одна из мантикор заблудилась в Ардене и все это время жила в лесу.

Последний взгляд показал, что меня через пару мгновений стащат с лошади, если я не окажу сопротивления. Еще я увидел несущуюся с холма темную лавину собак.

Мне неизвестны уровень умственного развития или психология мантикоры. Большая часть удирающих тварей не остановятся, чтобы напасть на что-то, что их пока не трогает. Самосохранение — основная мысль в их черепных коробках. С другой стороны, я не был уверен, что мантикора осознавала, что ее преследуют. Ее вполне могли пустить по моему следу, а ее собственный след был взят лишь потом. У нее могла быть лишь одна цель в голове. Но вряд ли время было подходящим, чтобы останавливаться и рассматривать вероятности.

Я вытащил Грейсвандир, дернул коня налево и, как только он свернул, тут же натянул поводья.

Бум заржал и встал на дыбы. Я почувствовал, что соскальзываю назад, — спрыгнул на землю и отскочил в сторону.

На мгновение я забыл о скорости штурм-гончих, забыл и о том, как легко они однажды догнали Флорин «мерседес», в котором ехали мы с Рэндомом, забыл и о том, что, в отличие от обычных собак, гоняющихся за машинами, гончие рвали автомобиль в клочья.

И вдруг они — с дюжину или больше собак, прыгающих и кусающих — накрыли мантикору. Как только собаки набросились на нее, бестия запрокинула голову и издала еще один крик. Она взмахнула смертоносным хвостом, запустив одну из собак в полет и оглушив или пришибив двух других. Затем встала на дыбы и развернулась, отбиваясь передними лапами.

Но пока она разворачивалась, на ее левой передней ноге повисла гончая, еще две вцепились в ляжки, а одна вскарабкалась мантикоре на спину, грызя плечо и шею. Другие пока кружили вокруг. Как только зверюга принималась за одну, другие набрасывались на тварь и полосовали ее.

В конце концов мантикора ударила скорпионьим жалом и распотрошила ту гончую, что грызла ей лапу. Но к тому времени кровь текла уже из двух дюжин ран. Вскоре стало очевидно, что лапа не слушается ее, как при ударах, так и при опоре, когда тварь отбивалась другими конечностями. Между тем еще одна собака оседлала мантикоре спину и рвала ей шею. На этот раз тварь справилась с ней с большим трудом. Справа появилась собака и раскроила мантикоре ухо. Еще две усердно трудились над ляжками, и когда мантикора вновь встала на дыбы, одна из собак рванулась вперед и вцепилась ей в живот. Их лай и рычание, похоже, испугали тварь, и она принялась дико отбиваться от вечнодвижущихся серых теней.

Я держал Бума за гриву и пытался утихомирить его, чтобы вновь сесть в седло и свалить отсюда ко всем чертям. А он по-прежнему норовил встать на дыбы и вырваться — пришлось основательно попотеть, чтобы хоть как-то удержать его на месте.

Тем временем мантикора испустила горький воющий крик. Она дико ударила по собаке у себя на спине и вонзила жало в собственное плечо. Собаки воспользовались тем, что она отвлеклась, и кидались, едва лишь возникал просвет в ее обороне, вцепляясь и раздирая.

Я уверен, что собаки убили бы ее, но в тот миг через холм перевалили всадники. Их было пятеро — Джулиэн во главе. Он был в своих чешуйчатых белых доспехах, и охотничий рог висел у него на шее. Он ехал на гигантском жеребце Моргенштерне — звере, который всегда ненавидел меня. Джулиэн поднял длинное копье и отсалютовал им в мою сторону. Затем опустил его и прокричал приказ собакам. Они неохотно отвалили от жертвы. Даже собака на спине у мантикоры разжала зубы и соскочила на землю. Гончие откатились назад, как только Джулиэн взял копье наперевес и тронул шпорами бока Моргенштерна.

Тварь повернулась к нему, издала отчаянный вопль вызова и прыгнула вперед, обнажив клыки. Они сошлись, и на мгновение обзор мне перекрыла холка Моргенштерна. Но в следующий миг по поведению лошади я понял — удар был верен.

Поворот, и я увидел распластавшуюся тварь в огромных сгустках крови, струящейся из груди по темному черенку копья.

Джулиэн спешился. Сказал что-то, чего я не расслышал, остальным всадникам. Они остались в седлах. Он осмотрел все еще подергивающуюся мантикору, затем взглянул на меня и улыбнулся. Подошел, поставил ногу на зверя, одной рукой сжал копье и выдернул его из туши. Затем воткнул копье в землю и привязал к его древку Моргенштерна. Протянул руку, похлопал коня по холке, опять взглянул на меня и направился в мою сторону.

Когда Джулиэн остановился передо мной, то сказал:

— Хотел бы я, чтобы ты не убивал Белу.

— Белу? — повторил я.

Джулиэн глянул на небо. Я проследил за его взглядом. В поле зрения не было ни одной птицы.

— Она была моей любимицей.

— Сожалею, — сказал я. — Я неправильно понял, что происходило.

Джулиэн кивнул.

— Ничего. Вот и я хоть что-то сделал для тебя. Теперь ты можешь рассказать, что произошло, когда я покинул дворец. Брэнд поправился?

— Да, — сказал я, — и тебя уже сняли с крючка. Он заявил, что пырнула его Фиона. А ее не оказалось под рукой, чтобы расспросить. Ночью она тоже исчезла. И как вы только не наткнулись друг на друга в дверях.

Джулиэн улыбнулся.

— Об этом обо всем догадаться нетрудно, — сказал он.

— Почему же ты бежал при столь подозрительных обстоятельствах? — спросил я. — Выглядело это скверно.

— Не в первый раз я под ложным подозрением. А в таком случае, по большому счету, я так же виновен, как и наша малышка сестра. Я сделал бы то же, что и она, если б смог. И всю ночь, пока мы тащили Брэнда, я держал клинок наготове. Но меня оттерли в сторону.

— Но зачем? — спросил я.

Джулиэн рассмеялся.

— Зачем? Я боюсь этого ублюдка, вот зачем. Долгое время я считал, что он мертв, и сильно надеялся на… что на него наконец предъявили права те темные силы, с которыми он стакнулся. Что ты знаешь о нем, Корвин?

— У нас был долгий разговор.

— И?..

— Брэнд признал, что он, Блейс и Фиона разработали план, чтобы отыграть трон. Они видели коронованным Блейса, но каждому хватило бы реальной власти. Они активизировали силы — о которых ты упомянул, — чтобы выманить Папу. Брэнд сказал, что он попытался перетянуть Кэйна на их сторону, но Кэйн вместо этого скооперировался с тобой и с Эриком. Затем вы втроем сформировали оппозиционную клику, чтобы, посадив Эрика на трон, захватить власть до того, как это проделают они.

Джулиэн кивнул.

— События в порядке, а вот причины — нет. Трона мы не хотели, по меньшей мере не так чтобы сразу. Мы создали нашу группировку, чтобы противостоять их группировке, потому что пришлось воспрепятствовать им и защитить трон. Поначалу самое большее, на что мы смогли уговорить Эрика, — взять на себя Протекторат. Он боялся, что быстренько станет трупом, если увидит себя с короной на голове при сложившихся обстоятельствах. Затем вернулся ты, с весьма законной претензией. Тогда мы не могли позволить тебе протолкнуть свое право на трон, потому что Брэндова кодла угрожала тотальной войной. Мы чувствовали, что у них будет меньше желания делать очередные ходы, если трон будет уже занят. Мы не могли позволить тебе сесть на него, потому что марионеткой ты бы не стал — роль, которую тебе пришлось бы играть, раз игра уже оказалась в разгаре, к тому же ты пребывал в неведении по слишком многим фронтам проблем. Так что мы уговорили Эрика рискнуть и короноваться. Вот как все и произошло.

— И вот, когда я прибыл, он выколол мне глаза и ради хохмы бросил в темницу.

Джулиэн отвернулся и уставился на мертвую мантикору.

— Ты — дурак, — сказал он наконец. — С самого начала ты был орудием. Они воспользовались тобой, чтобы раскрыть наши карты, и в любом случае ты проигрывал. Если б та топорная атака Блейса все-таки выгорела, ты не дожил бы до следующего вдоха. Если б она завершилась неудачей — как оно и вышло, — Блейс исчез бы — как он и поступил, — оставив тебя расплачиваться жизнью за попытку узурпации власти. Ты служил его целям, и тебе пришлось бы умереть. Они не оставили нам особого выбора. По праву нам следовало убить тебя… и ты знаешь об этом.

Я прикусил губу. Я много чего мог сказать. Но если Джулиэн вещал нечто близкое к правде, то он — прав. Но я хотел услышать еще больше.

— Эрик, — сказал Джулиэн, — рассчитывал, что зрение может со временем вернуться к тебе — зная, как мы регенерируем, — дай только время. Сформировалась очень изящная ситуация. Если б Папа вернулся, Эрик мог бы просто отступить и, ко всеобщему удовлетворению, оправдать все свои действия — все, кроме твоего убийства. Было б слишком нелепо сделать ход, гарантирующим его длительное правление без локальных трудностей. И я честно скажу, что Эрик просто хотел посадить тебя под замок и забыть.

— Тогда кому же пришло в голову ослепить меня?

Джулиэн долго молчал. Затем заговорил очень тихо, почти шепотом:

— Выслушай меня, пожалуйста. Это придумал я и, может быть, этим спас тебе жизнь. Надо было свершить нечто равносильное смерти, иначе та клика попыталась бы реализовать смерть. Ты больше им был не нужен, но был жив и обладал потенциальной возможностью стать угрозой в некоем отдаленном будущем. Они могли бы воспользоваться твоим Козырем, чтобы связаться с тобой и убить, или воспользоваться им, чтобы освободить тебя, а потом принести в жертву на следующем ходу против Эрика. А убивать слепого им не было никакого смысла, и ты был бесполезен, что бы там ни было у них на уме. Это спасло тебя, выведя на время из расклада, и спасло нас от большой ошибки, которая когда-нибудь могла обернуться против нас. Как только мы это поняли, выбора не осталось. Это было единственное, что мы могли сделать. Нельзя было выказать снисхождения, а то нас могли заподозрить в следовании некой собственной выгоде. И в тот миг, когда ты обрел хотя бы видимость ценности, ты стал бы покойником. Самое большее, что мы смогли сделать, — так это смотреть в сторону, когда лорд Рейн утешал тебя. Это все, что можно было сделать.

— Я вижу, — сказал я.

— Да, — согласился он, — видеть ты стал слишком скоро. Никто не предполагал ни того, что ты так быстро восстановишь зрение, ни того, что сумеешь сбежать почти сразу после этого. Как тебе удалось это сделать?

— Что шорьку до универмага «Мейси»… — сказал я.

— Прошу прощения?

— Я сказал… впрочем, не важно. Что ты знаешь о заключении Брэнда?

Джулиэн опять воззрился на меня.

— Все, что мне известно, — что-то вроде раскола у них в группировке. Деталей не знаю. По какой-то причине Блейс и Фиона побоялись убить его, но побоялись и отпустить. Когда мы освободили Брэнда из такого компромиссного заключения, Фиона, очевидно, решила, что на свободе он куда страшнее.

— И ты сказал, что боишься его достаточно сильно, чтобы убить. Но почему — спустя столько времени, когда все стало историей, а власть вновь сменилась? Он был слаб, в сущности беспомощен. Какой вред от него сейчас?

Джулиэн вздохнул.

— Я не понимаю сил, которыми он владеет, — сказал он, — но они значительны. Я знаю, что он может путешествовать по Тени усилием мысли, что он, сидя в кресле, находит, что желает, в Тени, а затем переносит к себе усилием воли, не вставая с того кресла; физически он тоже может путешествовать на схожий манер. Он накладывает разум на тот мир, который хотел бы посетить, формирует нечто вроде ментальной двери и просто шагает в нее. Иногда я начинаю верить, что он способен читать мысли. Словно он сам стал чем-то вроде живого Козыря. Я знаю об этом, потому что видел, как он все это проделывает. Уже ближе к развязке, когда мы держали Брэнда под надзором во дворце, он ускользнул от нас таким образом. Как раз тогда он отправился на тень Земля и упек тебя в Бедлам.[69] После того как его вновь схватили, один из нас постоянно оставался рядом. Но к тому времени мы еще не знали, что он мог вызывать из Тени всяких тварей. Когда ему стало известно, что ты сбежал из заключения, он вызвал жуткую тварь, которая напала на Кэйна, бывшего тогда его телохранителем. Затем Брэнд вновь отправился к тебе. Очевидно, вскоре после этого Блейс с Фионой отловили его, прежде чем это удалось сделать нам, и я не видел его до той ночи в библиотеке, когда мы вытащили его обратно. Я боюсь Брэнда, потому что он обладает смертоносными силами, которых я не понимаю.

— В таком случае интересно, как же соратники ухитрились его поймать?

— Фиона имеет схожие способности, и, по-моему, Блейс — тоже. Вместе они, очевидно, сумели свести на нет силу Брэнда и держать его, пока не создали мирок, где эти силы нейтрализуются.

— Не совсем, — сказал я. — Рэндому он послал весточку. На самом деле он и до меня пробивался, но слабо.

— Тогда действительно не совсем, — сказал Джулиэн. — Тем не менее в достаточной степени. Пока мы не проломили защиту.

— Что ты знаешь об истории со мной… поимка, попытка убить, спасение?

— Этого я не понимаю, — сказал Джулиэн, — разве что это в рамках силовой борьбы внутри группировки. Они перессорились, и та и другая сторона как-то использовали тебя. Так, одна сторона пыталась убить, тогда как другая билась, чтобы уберечь. В конечном счете Блейс извлек из тебя наибольшую выгоду, в той атаке, которую сумел провести.

— Но это он пытался меня убить на тени Земля, — сказал я. — Это он стрелял по шинам.

— Ну, так сказал Брэнд, но это соответствует прочим косвенным уликам.

Джулиэн пожал плечами.

— Тут я тебе не помощник, — сказал он. — Я просто не знаю, что между ними происходило все это время.

— И все же ты морально поддерживал Фиону в Янтаре, — сказал я. — Когда бы она ни появилась, ты более чем сердечен с ней.

— Конечно, — сказал он, улыбаясь. — Я всегда очень любил Фиону. Она явно самая очаровательная, самая воспитанная из всех нас. Жаль, что Папа, как тебе известно, всегда был решительно против браков между братьями и сестрами. Меня очень беспокоило, что мы так долго оставались соперниками. Хотя после смерти Блейса, твоего заключения, коронации Эрика во многом все вернулось на круги своя. Фиона приняла поражение блистательно — вот и все. Очевидно, она была так же напугана возвращением Брэнда, как и я.

— Брэнд излагал по-иному, — сказал я, — но, конечно, ничего другого ему не оставалось. Только одно: он заявляет, что Блейс еще жив, что он выследил Блейса по Козырю и знает, что тот находится где-то в Тени, муштруя еще одну армию для нового удара по Янтарю.

— Полагаю, что это вполне возможно, — сказал Джулиэн. — Но и мы подготовились более чем достаточно, разве нет?

— Еще Брэнд заявляет, что этот удар будет отвлекающим маневром, — продолжал я, — а настоящая атака придет прямиком из Дворов Хаоса по черной дороге. Он говорит, что Фиона уже там и готовит путь.

Джулиэн нахмурился.

— Надеюсь, он просто лжет, — сказал он. — Мне было бы неприятно видеть, что их группировка реанимировалась и вновь в контрфронте, да еще с подмогой из тьмы. И мне было бы неприятно убедиться, что тут замешана Фиона.

— Брэнд заявляет, что сам он в стороне от дел, что понял ошибочность такого пути… и тому подобные крики покаяния.

— Ха! Я скорее поверю той бестии, которую только что прирезал, чем Брэнду на слово. Надеюсь, у тебя хватило здравого смысла поместить его под хороший замок… хотя все это может оказаться без толку, если силы к нему вернулись.

— Но какую игру он затеет сейчас?

— Либо он оживил старый триумвират — мысль, которая мне вовсе не нравится, — либо у него есть собственный новый план. Но, попомни мои слова, план у него есть. Он никогда не довольствовался ролью зрителя. Он всегда интриговал. Держу пари, он строит замыслы даже во сне.

— Наверное, ты прав, — сказал я. — Видишь ли, у нас случилось еще одно событие — к добру или не к добру, не могу сказать. Я только что подрался с Джерардом. Он думает, что я учинил над Брэндом нечто нехорошее. Что вовсе не так, но я не в состоянии доказать невиновность. Джерард не так давно посетил апартаменты Брэнда. Говорит, что там все разворочено, тут и там пятна крови, а Брэнд исчез. Я не знаю, как это понимать.

— И я не понимаю. Но очень надеюсь, что на этот раз кто-то исправно выполнил свою работу.

— Боги, — сказал я, — как все запутано. Ну почему я не знал об этом раньше?

— Не было подходящего случая рассказать тебе, — сказал Джулиэн, — до этого раза. Ни когда ты был узником и был в пределах досягаемости, ни после того как ты надолго исчез. Когда ты вернулся с войсками и новым оружием, я не был уверен в твоих намерениях. Затем все словно закипело, и вернулся Брэнд. Стало слишком поздно. Мне пришлось убираться, чтобы спасти свою шкуру. Здесь, в Ардене, я силен. Здесь я могу отразить все, чем он сможет швырнуть в меня. Я довел мощь патрулей до армейских соединений и стал ждать вестей о смерти Брэнда. Я хотел спросить у кого-нибудь из вас, ошивается ли он еще по тропинке жизни. Но я не сумел решить — у кого; я полагал: если он умер, меня сразу заподозрят. Хотя получи я известие и гласи оно, что Брэнд еще жив, то сразу попробовал бы убить его самостоятельно. А теперь такое… состояние дел… Что ты теперь собираешься делать, Корвин?

— Я отбываю, чтобы забрать Талисман Закона из того укромного места в Тени, где я его спрятал. Есть возможность использовать его для уничтожения черной дороги. Я намерен попробовать.

— Как это можно сделать?

— Слишком длинная история, в то время как мне в голову пришла жуткая мысль.

— Какая?

— Брэнд хочет Талисман. Он расспрашивал о нем, а сейчас… Эта его способность обнаруживать и доставать что-то из Тени. Насколько она сильна?

Джулиэн посмотрел задумчиво.

— Едва ли он всеведущ, если ты об этом. В Тени можно найти что пожелаешь и нормальным способом, как мы обычно и поступаем, — путешествуя по ней. Если верить Фионе, Брэнд сейчас как раз должен топать пешком. Следовательно, он вызывает именно некий предмет, а не конкретный объект. Кроме того, Талисман — из того, что Эрик успел рассказать, — очень странная вещь. Думаю, Брэнду придется сходить за ним лично, раз уж он выяснил, где тот находится.

— Тогда я должен отправиться в «адскую скачку». И в ней мне придется обойти его.

— Я вижу, ты едешь на Буме, — заметил Джулиэн. — Это хороший жеребец, крепкий парень. Побывал во многих «адских скачках».

— Рад слышать, — сказал я. — А что ты собираешься теперь делать?

— Свяжусь с кем-нибудь в Янтаре и подготовлюсь к разговору о том, о чем у нас не было случая поговорить… с Бенедиктом, вероятно.

— Бесполезно, — сказал я. — Тебе до него не дотянуться. Он ушел ко Дворам Хаоса. Попробуй вызвать Джерарда и, раз уж ты взялся за дело, убеди его, что я честный человек.

— Рыжеголовые — единственные волшебники в нашей семье, но я попробую… Ты сказал «Дворы Хаоса»?

— Да, но опять же: время — деньги.

— Конечно. Давай, езжай. Поговорим позже, на досуге… я верю.

Джулиэн пожал мне руку. Я глянул на мантикору, на собак, кружком сидящих вокруг нее.

— Спасибо, Джулиэн. Я… Тебя трудно понять.

— Да не очень. Думаю, что Корвин, которого я ненавидел, умер несколько веков назад. Теперь скачи, парень! Если Брэнд покажется поблизости, я приколочу его шкуру к дереву!

Как только я сел в седло, Джулиэн выкрикнул приказ собакам, и они набросились на тушу мантикоры, лакая кровь и отхватывая огромные куски и лоскутья плоти. Проезжая мимо странного, крупного, похожего на человеческое, лица, я увидел, что глаза еще открыты, хотя и потускнели. Они были голубыми, и смерть не отняла у них некой сверхъестественной наивности. Либо это так, либо взгляд этот стал последним даром смерти — бессмысленный штришок умирающей иронии, если желаете.

Я вывел Бума обратно на тропу и ринулся в «адскую скачку».

X

Тихим шагом по тропе, облака, затемняющие небо, ржание Бума в воспоминаниях или предчувствии скорого будущего… Поворот налево, и вверх… Земля бурая, желтая, бурая вновь… Деревья укорачиваются, становятся реже… Трава между ними покачивается в прохладном и усиливающемся ветерке… Быстрый проблеск в небе… Раскат грома стряхивает дождевые капли…

Теперь круче и каменистее… Ветер дергает меня за плащ… Вверх… Вверх, туда, где скалы подернуты серебряными нитями, а деревья обрамляют их контуры…

Травы, зеленые вспышки, умирающие под дождем… Вверх, к отвесным, искрящимся, омытым дождем скалам, где мчатся и вскипают облака, будто обожравшаяся грязью река, на гребне потопа… Дождь жалит, как картечь, а ветер прочищает свое горло для песен… Мы поднимаемся и поднимаемся, и становится виден гребень, словно голова разъяренного быка, рога охраняют тропу… Танцуя меж ними, кружатся на цыпочках молнии… Запах озона, как только мы добираемся до перевала и мчимся напролом, дождь неожиданно прекращается, ветер стихает…

Прорываемся на дальний склон… Дождя нет, воздух недвижен, небо разгладилось и потемнело до требуемой, наполненной звездами черноты… Метеоры прорезают тьму и сгорают, прорезают и сгорают, прожигая шрамы послесвечения, тусклеющие, тускнеющие… Луны — разбросанная пригоршня монет… Три ярких дайма, тусклый четвертак, пара пенни[70], одно из них запачканное и поцарапанное… Затем вниз, той долгой, извилистой дорогой… Цокот копыт чист и отдает металлом в ночном воздухе… Где-то покашливание, похожее на кошачье… Темная фигура пересекает меньшую луну, нервно и торопливо…

Вниз… Земля по обе стороны ухает вниз… Тьма внизу… Двигаясь по гребню бесконечной высокой изогнутой стены — тропа ярко сияет при лунном свете… Дорога выгибается, сворачивается, становится прозрачной… Вскоре она всплывает, просвечивающая, волокнистая, звезды как подо мной, так и над… Звезды внизу со всех сторон… Земли нет… Есть только ночь, ночь и тонкая, полупрозрачная дорога, по которой мне нужно проехать верхом, узнать, какие ощущения посетят меня, ради какой-то неведомой цели…

Сейчас тишина абсолютна, и иллюзия неспешного движения связана с каждым жестом… Вскоре тропа распадается, и мы будто плывем под водой на огромной глубине, и звезды — яркие рыбы… Это — свобода, это — сила адской скачки, они дарят ощущение приподнятости, похожее и в то же время не похожее на безрассудство, которое иногда нисходит в битве, дерзость отлично отработанного рискованного подвига, торопливость ясности, следующей за верным словом в поэме… И все это, и само зрелище — скачка, скачка, скачка, из ниоткуда, возможно, в никуда, сквозь неорганику и пламя пустоты, свободные от земли, воздуха и воды…

Мы мчались наперегонки с огромным метеоритом, касаясь его громады… Разбежавшись по его шероховатой поверхности, вниз, вокруг, а затем снова вверх… метеорит разлился в великую равнину, осветился, пожелтел…

Это песок — теперь песок под нашими ногами… Звезды поблекли, лишь только тьма разжижилась в утро, переполненное восходом… Полосы тени впереди, и одинокие деревья посередине… Скачка во тьму… Проламываясь насквозь… Вспархивают яркие птицы, выражают недовольство, вновь рассаживаются…

Среди сгущающихся деревьев… Где темнее земля — там путь… Пальмовые ветви съеживаются до размера ладони, кора темнеет… Поворот к свету, и более широкий путь впереди… Копыта выбивают искры из булыжников… Узкая тропинка раздается, переходит в улицу, обсаженную деревьями… Мелькает крошечный ряд домов… Яркие ставни, мраморные ступени, раскрашенные заборы, ограда по ту сторону дорожек, расцвеченных флажками… Запряженная лошадью телега, груженная свежими овощами, — мимо… Обернувшиеся пешеходы… Негромкое жужжание голосов…

На… Под мостом — дальше… Вдоль потока, пока он не растекается в реку, вдоль нее — к морю…

Трюхая по пляжу под лимонным небом, где несутся синие облака… Соль, водоросли, раковины, отполированные скелеты выброшенного на берег плавника… Белая пена волн моря цвета лайма…

Гоним туда, где у террасы обрывается вода… Взбираемся, каждая ступенька крошится и ревет позади, сливаясь с громом прибоя в потере индивидуальности… Вверх, вверх к плоской вершине, равнине, поросшей деревьями, золотому городу, мерцающему, словно мираж, на ее краю…

Город растет, громоздится под зонтиком тени, его серые башни вытягиваются вверх, стекло и металл швыряют во мрак вспышки света… Башни начинают раскачиваться…

Как только мы его минуем, город беззвучно рушится внутрь себя… Башни опрокидываются, пыль вскипает, вздымается, розовеет от жара, накатывающего снизу… Плывет тихий звук, словно от затрещавшей свечи…

Пыльная буря, быстро распадаясь, уступает место туману… Сквозь туман; гнусавое тявканье автомобильных клаксонов… Течение, короткий подъем, разрыв в серо-белом, жемчужно-белом, перемещение… Копыта кладут отпечатки на обочину скоростного шоссе… Справа бесконечные ряды неподвижных машин… Жемчужно-белое, серо-белое, текучее вновь…

Непонятно откуда визг и завывания… Случайные всполохи света…

Еще один подъем… Туман оседает и развеивается… Трава, трава, трава… Небо теперь ясное и нежно-голубое… Солнце спешит к закату… Птицы… Уставившаяся на меня корова на лугу, жующая и жующая…

Перемахиваем через деревянную изгородь на проселочную дорогу… Внезапный холодок из-за холма… Травы сухие, на земле — снег… Крытый жестью сельский дом на вершине подъема, завиток дыма над ним…

Туда… Холмы растут, солнце катится вниз, следом наползает тьма… Брызги звезд… Вот дом, стоящий далеко позади… Вот другой — длинная подъездная дорожка вьется среди деревьев… Свет фар…

С дороги на обочину… Натянуть поводья и пропустить…

Я вытер лоб, стряхнул пыль с рубашки. Похлопал Бума по шее. Подъезжавший автомобиль сбросил скорость, приблизившись ко мне, и я заметил, как водитель уставился на меня. Я легонько тронул поводья, и Бум двинулся шагом. Автомобиль затормозил, водитель что-то крикнул, но я не остановился. Мгновением позже я услышал, как он уехал.

Какое-то время тянулся проселок. Я ехал легким шагом, минуя знакомые ориентиры, припоминая былые времена. Еще пара миль, и я выехал к другой дороге, шире и лучше. Свернул на нее, прижимаясь к правой обочине. Температура продолжала падать, но у холодного воздуха был хороший чистый привкус. Краюха луны сияла над холмами за левым плечом. Над головой проплыло несколько небольших облаков, тронутых мягким, пыльным светом лунной четвертушки. Дул очень слабый ветер; временами он шебуршал в ветвях, но не больше. Чуть погодя я подъехал к череде откосов на дороге, сообщивших мне, что я почти у цели.

Дуга и еще пара откосов… Я увидел валун у подъездной дорожки, прочел на нем свой адрес.

Тогда я натянул поводья и оглядел холм. На дорожке стоял трейлер, а в доме горел свет. Я свел Бума с дороги и прошел по полю перед рощей. Там я привязал коня за парой вечнозеленых деревьев, погладил по шее и пообещал скоро вернуться.

Вернулся к дороге. Ни одной машины в поле зрения. Я пересек дорогу и вышел к дальнему концу подъездной дорожки, пройдя позади трейлера. Единственный свет в доме горел в гостиной, далеко справа. Я зашел за угол дома к заднему двору.

Когда я достиг патио, то приостановился, оглядываясь вокруг. Что-то было не так.

Задний двор изменился. Исчезла пара прогнивших садовых кресел, что были прислонены к развалившейся клетке для цыплят, которую я так и не удосужился разобрать. Цыплячья клетка, впрочем, тоже исчезла. В последний раз, когда я побывал здесь, все было на месте. Все сухие ветки, которые всегда были разбросаны вокруг, — как и масса подгнивших, которые давным-давно я свалил в кучу, чтобы порубить на дрова, — тоже пропали.

Не хватало и кучи компоста.

Я подошел к месту, где она когда-то была. Все, что там осталось, — это неправильной формы пятно, обрисовывающее границы бывшей кучи.

После настройки на Талисман я знал, что могу почувствовать его присутствие. Я на мгновение закрыл глаза и попытался это сделать.

Ничего.

Я опять огляделся, осматриваясь внимательнее, но не было нигде желанного, выдающего Талисман блеска. Нельзя сказать, что я и в самом деле ожидал что-нибудь увидеть, раз уж не смог ощутить его присутствие.

В освещенной комнате занавесок не было. Изучив дом, я увидел, что ни в одном из окон не было ни занавесок, ни портьер, ни жалюзи, ни штор. Следовательно…

Я зашел за другой угол дома. Приблизившись к первому из освещенных окон, я быстро заглянул внутрь. Ветошь покрывала большую часть пола. Человек в кепке и спецовке красил дальнюю стену.

Конечно.

Я просил Билла продать дом. Необходимые бумаги я подписал, оказавшись пациентом местной больницы после того, как меня пырнули ножом и я спроецировался в свой старый дом — вероятно, в результате воздействия Талисмана. По местному времени это было несколько недель тому назад, в пересчете янтарного времени к земному в соотношении приблизительно два с половиной к одному и с поправкой на те восемь дней — во что обошлись моему янтарному времени Дворы Хаоса. Билл, конечно, действовал по моей просьбе. Но участок, заброшенный в течение стольких лет, разоренный, оказался в плохом состоянии… Дому требовались пара новых оконных стекол, немного работы по перестилке кровли, новые водосточные желоба, покраска, очистка песком, полировка. И хлама тут было до беса, таскать не перетаскать, как снаружи, так и внутри…

Я повернулся и пошел прочь по склону к дороге, вспоминая свой прежний безумный путь — в полубреду, на руках и коленях, кровь течет из раны в боку. Той ночью было куда холоднее, и на земле лежал снег, да и в воздухе его тоже хватало. Я прошел мимо того валуна, где сидел, пытаясь посигналить машинам наволочкой. Память была слегка подзатушевана, но я все-таки припомнил машины, что проехали мимо.

Я пересек дорогу, вышел через поле к деревьям. Отвязав Бума, сел в седло.

— Надо еще кое-куда съездить, — сказал я ему. — На этот раз совсем недалеко.

Мы вернулись к дороге и двинулись по ней, проехав мимо моего дома. Если б я не дал Биллу команду на продажу участка, куча компоста по-прежнему была бы на месте, по-прежнему на месте был бы Талисман. Я бы уже двигался обратно в Янтарь с висящим на шее камнем, отсвечивающим красным, готовый опробовать то, что было необходимо. А сейчас… сейчас мне придется поехать на поиски Талисмана, и я чувствую, что время вновь начинает поджимать. По меньшей мере здесь у меня был нужный градиент скорости течения времени по отношению к Янтарю. Я прицокнул на Бума и дернул поводья. Даже при таком раскладе нет смысла время терять.

Полчаса, и я — в городе, скачу по тихой улице в жилом районе, и вокруг меня теснятся дома. На участке Билла горели огни. Я свернул на подъездную дорожку. Бума я оставил на заднем дворе.

На стук открыла Элис, мгновение глазела на меня, затем сказала:

— Бог мой! Карл!

Минутой позже я сидел в гостиной рядом с Биллом, с выпивкой, заботливо поставленной на стол по правую руку. Элис ушла на кухню, допустив ошибку — спросив меня, не хочу ли я чего-нибудь перекусить.

Разжигая трубку, Билл изучал меня.

— Твои способы прихода и исчезновения становятся все более живописными, — сказал он.

Я улыбнулся.

— Выгода — это все, — сказал я.

— Та медсестра в больнице… едва ли кто-нибудь поверил ее рассказу.

— Едва ли кто-нибудь?

— Меньшинство, о котором я упоминаю, это, конечно, я сам.

— И что это за рассказ?

— Она заявила, что ты вышел в центр комнаты, принял плоский двумерный облик и просто истаял, как старый окурок — кем ты, собственно, и являешься! — в обрамлении радуг.

— Радужный эффект может вызываться глаукомой.[71] Ей следует показаться врачу.

— Она это сделала, — сказал он. — И ничего.

— О-о. Так плохо. Следующее, что приходит на ум, — что-нибудь нервно-психическое.

— Кончай, Карл. С ней полный порядок. Тебе-то это известно.

Я улыбнулся и хлебнул напитка.

— А ты, — сказал Билл, — ты похож на одну игральную карту, по поводу которой я как-то высказывался. И даже укомплектован мечом. Что происходит, Карл?

— Путаница продолжается, — сказал я. — Даже больше, чем когда мы встречались в последний раз.

— Что означает: ты по-прежнему не можешь дать объяснений?

Я покачал головой.

— Когда все завершится, считай, что ты выиграл полностью оплаченный тур на мою родину, — сказал я, — если к тому времени у меня еще будет родина. А сейчас время подпирает.

— Что я могу сделать, чем помочь тебе?

— Информацией, пожалуй. Мой старый дом. Кто тот парень, кому ты всучил тот участок?

— Эд Уэллен. Местный подрядчик. Ты его знаешь, по-моему. Не он ли устанавливал у тебя душ или что-то вроде того?

— Да, да, он… Помню.

— Он чуть-чуть расширил дело. Купил немного тяжелого оборудования. Теперь на него работает несколько ребят. Я помогал ему с регистрацией предприятия.

— Ты знаешь, кого он поставил работать на моем участке… сейчас?

— С места в карьер — нет. Но я могу выяснить это за минуту. — Билл протянул руку и положил ладонь на телефон, стоящий у края стола. — Звонить?

— Да, — сказал я, — но тут есть еще кое-что. Есть только одна вещь, в которой я реально заинтересован. На заднем дворе была куча компоста. Она была там, когда я заходил туда в последний раз. Теперь она исчезла. Мне необходимо выяснить, что с ней случилось.

Билл наклонил голову набок и оскалил зубы над трубкой.

— Ты серьезно? — наконец сказал он.

— Абсолютно, — сказал я. — В той куче я кое-что спрятал, когда полз мимо, раскрашивая снег драгоценной жидкостью своего тела. Сейчас мне необходимо забрать эту вещь.

— И что же это?

— Рубиновая подвеска.

— Бесценная, полагаю.

— Ты прав.

Билл медленно кивнул.

— Будь это кто-нибудь другой, я заподозрил бы мистификацию, — сказал он. — Сокровище в куче компоста… Фамильная вещь?

— Да. Сорок-пятьдесят карат. Оправа простая. Тяжелая цепь.

Билл вынул изо рта трубку и тихонько присвистнул.

— Можно мне спросить, зачем ты ее туда сунул?

— Не сделай этого, я был бы сейчас трупом.

— Очень веская причина.

Билл опять потянулся к телефону.

— Мы уже произвели с домом кое-какие телодвижения, — заметил он. — Хорошо еще, что я пока не давал объявления. Покупатель слышал от кого-то, кто слышал еще от кого-то. Я привез его этим утром. Он еще думает. Мы можем все провернуть достаточно быстро.

Билл начал крутить диск.

— Подожди, — сказал я. — Расскажи мне о нем.

Билл оставил телефон в покое, поднял взгляд.

— Тощий парень, — сказал он. — Рыжеголовый. С бородой. Сказал, что художник. Хотел купить участок за городом.

— Сукин сын! — сказал я, как раз в тот момент, когда в комнату вошла с подносом Элис.

Она поцокала и улыбнулась, передав мне поднос.

— Просто пара гамбургеров и остатки салата, — сказала Элис. — Ничего особого, чтобы так возбуждаться.

— Спасибо. Я готов был сожрать собственную лошадь. После чего мне стало бы плохо.

— Не вижу что-то счастья для лошади. Наслаждайся, — сказала она и вернулась на кухню.

— Куча была еще там, когда ты возил туда этого парня? — спросил я.

Билл закрыл глаза и нахмурился.

— Нет, — сказал он спустя мгновение. — Двор уже был чист.

— Ну хоть что-то, — сказал я и принялся за еду.

Билл позвонил и несколько минут говорил. Из окончания его беседы я получил представление о ходе событий, но прилежно выслушал пересказ Билла, после того как он повесил трубку, приканчивая еду и обмывая ее тем, что оставалось в моем стакане.

— Эду не понравилось, что хороший компост пропадает зазря, — сказал Билл. — Так что на следующий же день он загрузил кучу в свой пикап и отвез на ферму. Он свалил компост возле участка, который собирался возделывать, и у него еще не было случая его разбросать. Говорит, что никаких драгоценностей не заметил, но к тому времени он легко мог их растерять.

Я кивнул.

— Если есть возможность одолжить фонарь, то лучше мне двинуть прямо сейчас.

— Есть возможность. Я тебя отвезу, — сказал Билл.

— Мне совсем не хотелось бы разлучаться с лошадью.

— Ну, вероятно, тебе нужны будут грабли, лопата или вилы. Я их привезу и встречусь с тобой там, если ты знаешь, где это.

— Я знаю, где участок Эда. И у него должны быть инструменты.

Билл пожал плечами и улыбнулся.

— Ладно, — сказал я. — Позволь мне воспользоваться ванной комнатой, а потом нам лучше двигать.

— Мне кажется, ты знаешь будущего покупателя.

Я отложил в сторону поднос и встал на ноги.

— В прошлый раз ты слышал о нем как о Брэндоне Кори.

— Парень, который утверждал, что он твой брат, и который подвел тебя под монастырь?

— «Утверждал»? К дьяволу! Он — мой брат. Хотя вины моей в том нет. Извини.

— Он был там.

— Где?

— На участке Эда, сегодня днем. По крайней мере, там побывал некий рыжий бородач.

— Что делал?

— Говорил, что — художник. Говорил, что, если возможно, он хочет поставить мольберт и нарисовать одно из полей.

— И Эд позволил ему?

— Да, конечно. Решил, что это грандиозная идея. Собственно, потому мне и рассказал. Хотел похвастаться.

— Собирай шмотки. Встретимся там.

— Хорошо.

Первым, что я вытащил в ванной комнате, были мои Козыри. Мне поскорее надо было связаться с кем-нибудь в Янтаре, с кем-нибудь достаточно сильным, чтобы остановить Брэнда. Но с кем? Бенедикт на полпути ко Дворам Хаоса, Рэндом умотал искать сына, с Джерардом я расстался на условиях более чем напряженных. Жаль, что у меня нет Козыря Ганелона.

Я решил, что придется опробовать Джерарда.

Вытащил его карту, оформил требуемый ментальный маневр. Мгновением позже возник контакт.

— Корвин!

— Просто слушай, Джерард! Брэнд жив, если в этом для тебя есть какое-то утешение. Я чертовски в этом уверен. Это важно. Жизнь и смерть. Тебе просто надо кое-что сделать, и быстро!

Выражение его лица поспешно менялось, пока я говорил, — гнев, удивление, интерес…

— Давай дальше, — сказал Джерард.

— Брэнд очень скоро может вернуться. На деле, он уже сейчас вполне может орудовать в Янтаре. Ты его не видел, не так ли?

— Нет.

— Его надо удержать от прогулки по Образу.

— Не понимаю. Но я могу выставить стражу у подземелий Образа.

— Поставь внутри. Брэнд теперь обладает странными способностями прихода и ухода. Жуткие вещи могут случиться, если он пройдет Образ.

— Тогда я лично присмотрю за этим. Что происходит?

— Сейчас нет времени. Вот что еще: Лльюилл вернулась в Ратн-Я?

— Да, вернулась.

— Свяжись с ней по Козырю. Пусть предупредит Мойре, что Образ в Ратн-Я тоже надо взять под охрану.

— Насколько это серьезно, Корвин?

— Может наступить конец света, — сказал я. — А сейчас мне надо идти.

Я прервал контакт и направился через кухню к задней двери, задержавшись лишь затем, чтобы поблагодарить Элис и пожелать ей доброй ночи. Если Брэнд добыл Талисман и настроился на него, то не совсем понятно, что он будет делать, хотя на этот счет у меня имеются некие очень сильные подозрения.

Я сел верхом на Бума и направил его к дороге. Билл уже выезжал из гаража задним ходом.

XI

Несколько раз я срезал угол по полям там, где Биллу приходилось следовать дороге, и не так сильно отстал от него. Когда я остановился, он разговаривал с Эдом, который указывал на юго-запад.

Как только я спешился, Эд посмотрел на Бума.

— Хороший конь, да, — сказал он.

— Спасибо.

— Долго же тебя носило.

— Да.

Мы с Эдом пожали друг другу руки.

— Рад вновь повидаться с тобой. Я уже говорил Биллу, что вообще-то не знаю, сколько времени тут болтался этот художник. Я обнаружил, что он ушел, когда стемнело, да и не сильно обращал внимание. Ну а если он действительно искал что-то твое и знал про кучу компоста, то, насколько я знаю, он все еще может быть там. Я возьму дробовик, если хочешь, и пойду с тобой.

— Нет, — сказал я, — спасибо. Думаю, я знаю, кто это был. Дробовик необязателен. Мы просто прогуляемся и немного пошарим по закоулкам.

— О’кей, — сказал он. — Давай-ка я пойду с вами и подсоблю.

— Тебе не стоит этим заниматься, — сказал я.

— Тогда как насчет коня? Что скажешь, если я дам ему попить и что-нибудь поесть, почищу чуток?

— Уверен, он будет благодарен. По крайней мере я бы на его месте — был.

— Как его зовут?

— Бум.

Эд подошел к Буму и начал налаживать с ним дружеские отношения.

— О’кей, — сказал он. — Какое-то время я буду в стойле. Если зачем-нибудь понадоблюсь, просто покричи.

— Спасибо.

Из Билловой машины я достал инструменты, а он принес электрический фонарь и повел меня на юго-восток, туда, куда указал Эд.

Пока мы шли через поле, я следил за лучом Биллова фонаря, разыскивая кучу. Когда я увидел то, что могло быть остатками от одной из них, то резко непроизвольно вздохнул. Должно быть, кто-то повозился в ней, судя по тому, как были разбросаны комья. С грузовика масса падает не так, ее не разваливает так сильно.

И все-таки… если искал, не значит, что нашел.

— Как полагаешь? — спросил Билл.

— Не знаю, — сказал я ему, кладя инструменты на землю и приближаясь к самой большой куче. — Посвети-ка здесь.

Я тщательно изучил то, что осталось от кучи, затем взял грабли и начал раскидывать. Я разбил каждый ком и растер по земле, пройдясь зубьями грабель. Чуть погодя Билл установил свет под нужным углом и пришел на помощь.

— У меня забавное ощущение… — сказал он.

— У меня тоже.

— …что, похоже, мы опоздали.

Мы продолжали измельчать и раскидывать, измельчать и раскидывать…

Я почувствовал покалывание знакомого сигнала. Я выпрямился и стал ждать. Контакт возник мгновением позже.

— Корвин!

— Да, Джерард.

— Что ты сказал? — спросил Билл.

Я поднял руку, призывая помолчать, и перевел внимание на Джерарда. Он стоял в сумраке возле яркого истока Образа, опираясь на свой огромный клинок.

— Ты был прав, — сказал он. — Брэнд показался здесь, минуту назад. Я не совсем понял, как он прошел. Он вышагнул из темноты, вон оттуда, слева. — Джерард махнул рукой. — Мгновение смотрел на меня, затем повернулся и ушел обратно. Когда я окликнул его — не ответил. Тогда я поднял лампу, но его нигде не было видно. Он просто исчез. Что ты хочешь, чтобы я сейчас сделал?

— Был ли на нем Талисман Закона?

— Не могу сказать. Я видел Брэнда всего лишь мгновение и в неверном свете.

— За Образом в Ратн-Я наблюдают?

— Да. Лльюилл подняла тревогу.

— Хорошо. Тогда оставайся на страже. Я снова свяжусь с тобой.

— Ладно. Корвин… о том, что произошло…

— Забудем.

— Спасибо. Этот Ганелон — крутой парень.

— Абсолютно, — сказал я. — Смотри в оба.

Изображение Джерарда поблекло, как только я отпустил его изображение, но произошла странная вещь. Ощущение контакта, тропка, осталось во мне, беспредметное, открытое, как включенное радио, не настроенное ни на что.

Билл странно смотрел на меня.

— Карл, в чем дело?

— Не знаю. Подожди минуту.

И вдруг вновь возник контакт, хотя и не с Джерардом. Должно быть, она пыталась пробиться ко мне, пока мое внимание было обращено на другого.

— Корвин, это важно…

— Валяй, Фи.

— Ты не найдешь чего ищешь. Он у Брэнда.

— Я это подозревал.

— Нам придется остановить его. Я не знаю, сколько тебе известно…

— И я не знаю, — сказал я, — но Образ в Янтаре и тот, который в Ратн-Я, — под охраной. Джерард только что сказал, что Брэнд появился в Янтаре, но его спугнули.

Фиона склонила миловидное личико. Ее рыжие локоны, вопреки обыкновению, были растрепаны. Выглядела она устало.

— Об этом мне известно, — сказала она. — Брэнд под моим надзором. Но ты забыл о другой возможности.

— Нет, — сказал я. — Согласно моим расчетам, до Тир-на Ног’т еще не добраться…

— Я не об этом говорю. Он направляется к основному, изначальному Образу.

— Чтобы настроить Талисман?

— Для начала пройти, — сказала она.

— Чтобы пройти Образ, ему пришлось бы миновать поврежденный участок. Полагаю, что раз-два, и в дамки — не получится.

— Так ты знаешь об этом, — сказала Фиона. — Хорошо. Это сбережет время. Темный участок не затруднит его пути, как сделал бы с кем-то другим из нас. Брэнд в хороших отношениях с тьмой. Мы должны остановить его, немедленно.

— Ты знаешь короткий путь в те края?

— Да. Иди ко мне. Я проведу тебя.

— Минутку. Я хочу забрать Бума.

— Для чего?

— Чтоб не болтали. Вот для чего.

— Отлично. Тогда проведи меня. Мы столь же легко сможем отправиться оттуда, как и отсюда.

Я протянул руку. Через мгновение я держал ее ладонь. Фиона шагнула вперед.

— Боже! — сказал Билл, отшатываясь. — Ты заставил меня сомневаться в твоем рассудке, Карл. Сейчас я беспокоюсь о собственном. Она… она с одной из карт, ведь так?

— Да. Билл, это моя сестра Фиона. Фиона, это Билл Ротт, мой очень хороший друг.

Фи протянула руку и улыбнулась, и я оставил их вдвоем, отправившись за Бумом. Через пару минут я вывел лошадь.

— Билл, — сказал я, — прости, что отнял у тебя впустую столько времени. Эта штука у моего брата. Сейчас мы хотим съездить за ним. Спасибо за помощь.

Я пожал Биллу руку.

Он сказал:

— Корвин.

Я улыбнулся.

— Да, это мое имя.

— Мы тут поговорили, твоя сестра и я. Не много я смог узнать за несколько минут, но понимаю, что ваш поход опасен. Так что — удачи. Я по-прежнему хочу когда-нибудь услышать всю историю.

— Спасибо, — сказал я. — Я постараюсь проследить, чтобы ты ее услышал.

Я сел в седло, наклонился и, подняв Фиону, усадил ее перед собой.

— Доброй ночи, мистер Ротт, — сказала она. Затем мне: — Поезжай медленно через поле.

Я так и поступил.

— Брэнд говорит, что это ты его пырнула, — сказал я, как только мы отъехали достаточно далеко, чтобы почувствовать себя наедине.

— Правильно говорит.

— Зачем?

— Чтобы избежать последствий.

— Я долго разговаривал с Брэндом. Он заявил, что изначально ты, Блейс и он были вместе в сговоре с целью захватить власть.

— Верно.

— Он рассказал, что подкатывался к Кэйну, пытаясь перетянуть на вашу сторону, но Кэйн решил не вставать ни на чью сторону, и что Кэйн шепнул кое-что на ушко Эрику и Джулиэну. И это привело к созданию их собственной группировки, ставящей целью преградить вам дорогу к трону.

— В целом верно. У Кэйна были собственные амбиции — хоть и далеко идущие, — но всего лишь амбиции. Да и не в той он был ситуации, чтобы следовать им. Так что он решил: уж если выпало быть среди меньших, то лучше служить под Эриком, нежели под Блейсом. Я могу понять и его точку зрения.

— Еще он заявил, что вы трое заключили сделку с силами на том конце черной дороги, во Дворах Хаоса.

— Да, — сказала Фиона, — была такая сделка.

— Ты воспользовалась прошедшим временем.

— Для меня и для Блейса — это прошедшее время.

— Брэнд излагал не так.

— А как он еще мог излагать?

— Он сказал, что вы с Блейсом хотели продолжить разработку того альянса, но у него — Брэнда — произошла резкая перемена пристрастий. Из-за этого, как он заявлял, вы переключились на него и заточили в ту башню.

— Почему же мы не убили братика?

— Сдаюсь. Не знаю. Скажи мне.

— Он стал слишком опасен, чтобы позволить ему оставаться на свободе, но мы не могли убить его, потому что он знает нечто жизненно важное.

— Что?

— С исчезновением Дваркина Брэнд — единственный, кто знает, как устранить повреждение, которое он нанес изначальному Образу.

— У тебя было много времени, чтобы вытащить из него эту информацию.

— Он обладает невероятными запасами сил.

— Тогда зачем ты ударила его кинжалом?

— Повторяю — чтобы избежать последствий освобождения. Если оставался выбор: смерть или свобода, лучше, чтоб он умер. Пришлось рискнуть знанием методики починки Образа.

— Тогда зачем было соглашаться на содействие в возврате Брэнда?

— Во-первых, я не содействовала, а пыталась помешать попытке. Но слишком многие старались. Вы пробились к нему, продавив меня. Во-вторых, мне нужно было оставаться рядом, чтобы убить его в случае, если у вас все получится. Но все дурное непременно сбывается.

— Говоришь, у тебя и Блейса были некие новые мысли о союзе, а у Брэнда их и в помине не было?

— Да.

— И как эти мысли повлияли на стремление к трону?

— Нам казалось, что мы сможем провернуть свой план без какой-либо дополнительной помощи извне.

— Понятно.

— Ты мне веришь?

— Боюсь, что вот-вот начну.

— Поверни здесь.

Я въехал в расселину на склоне холма. Путь был узок и очень темен, с единственной небольшой полоской звезд над нашими головами. Пока мы разговаривали, Фиона сманипулировала Тенью, проведя нас от полей Эда вниз, в туманную, похожую на вересковую пустошь местность, затем опять вверх, к чистой каменистой тропе в горах. Сейчас, двигаясь сквозь темное ущелье, я вновь ощутил ее работу с Тенью. Воздух был прохладен, но не холоден. Тьма слева и справа от нас была абсолютной, создавая иллюзию скорее огромных глубин, а не близких скал, накрытых плащом сумрака. Впечатление усилилось, когда я вдруг сообразил, что удары копыт Бума не вызывали ни эха, ни отзвука, ни просто стука.

— Как мне обрести твое доверие? — сказала Фиона.

— Ответить кое на какие вопросы.

Фиона рассмеялась.

— Позволь перефразировать. Как мне убедить тебя, что я говорю правду?

— Просто ответить на один вопрос.

— Какой?

— Кто стрелял по шинам?

Она опять рассмеялась.

— Ты же это выяснил, разве нет?

— Может быть. Скажи мне.

— Брэнд, — сказала Фиона. — Ему не удалось уничтожить твою память, и он решил проделать работу более основательно.

— В том варианте, что был у меня: Блейс расстрелял шины и оставил меня в озере, а Брэнд прибыл как раз вовремя, чтобы выудить меня оттуда и спасти жизнь. И вроде полицейский рапорт соответствует этой версии.

— Кто вызвал полицию? — спросила она.

— Они записали анонимный звонок, но…

— Им позвонил Блейс. Он не сумел вовремя добраться до тебя, чтобы спасти, когда сообразил, что случилось. Он надеялся, что они смогут. К счастью, они успели.

— Что ты имеешь в виду?

— Брэнд не спасал тебя. Ты сам это сделал. Он ждал поблизости, чтобы удостовериться, что ты мертв, а ты выплыл и выполз на берег. Он спустился и стал осматривать тебя, чтобы решить: умрешь ты сам, если оставить тебя лежать на берегу, или лучше столкнуть тебя обратно в воду. Как раз тогда и прибыла полиция, а Брэнду пришлось смыться. Вскоре после этого мы перехватили его, смогли нейтрализовать и заключить в башню. Пришлось повозиться. Позднее я связалась с Эриком и рассказала, что случилось. Тогда он приказал Флори перевести тебя в другую больницу и присмотреть, чтобы тебя продержали там до его коронации.

— Сходится, — сказал я. — Спасибо.

— Что сходится?

— Во времена жизни более простой, чем эта, я был практикующим врачом в небольшом городке, и мне никогда не приходилось много возиться с психическими заболеваниями. Но я знаю: чтобы восстановить память, электрошоковую терапию не назначают. Как правило, электрошок служит прямо противоположным целям. Он уничтожает некоторые краткосрочные воспоминания. Подозрения у меня возникли, когда я узнал, что Брэнд организовал мне именно электрошок. Так что я выстроил собственную гипотезу. Не автокатастрофа восстановила мою память, и не электрошок стал тому причиной. Память начала восстанавливаться естественным образом, а не в результате локальной травмы. Должно быть, я что-то сделал или сказал, что и продемонстрировало начавшийся процесс. Весточка об этом как-то достигла Брэнда, и он решил, что все это не ко времени. Он прибыл на мою тень и добился, чтобы меня посадили под замок и подвергли лечению, которое, как он надеялся, сотрет то, что мне удалось вспомнить. Отчасти он преуспел — единственным реальным результатом стало то, что подобное знахарство сбило мне крышу на сколько-то дней, предшествующих торжищу коронации. Авария тоже могла сказаться. Но когда я сбежал из Портеровской и ушел живым от покушения, процесс выздоровления продолжился, после чего я пришел в сознание в Гринвуде и покинул те гостеприимные стены. Я вспоминал все больше и больше, пока оставался у Флори. Выздоровление было подстегнуто тем, что Рэндом привел меня в Ратн-Я, где я прошел Образ. Но даже если б этого не случилось, я убежден, что все вернулось бы на круги своя. Процесс занял бы больше времени, но я бы пробился и воспоминания пошли бы полным ходом, наслаиваясь все быстрее и быстрее. Так что я пришел к выводу, что Брэнд пытался подложить мне свинью, и все сходится с тем, что только что сказала мне ты.

Пояс звезд над нами сузился и в конце концов исчез. Мы приблизились к тому, что теперь казалось абсолютно черным туннелем с невероятно крошечными проблесками света где-то далеко впереди.

— Да, — сказала Фиона во тьме передо мной, — твоя догадка верна. Брэнд боялся тебя. Он заявил, что как-то ночью в Тир-на Ног’т видел твое возвращение, и ты нарушил все наши планы. Тогда я не обратила на это внимания, ибо не была даже осведомлена, что ты жив. Должно быть, тогда-то он и решил во что бы то ни стало разыскать тебя. Угадал он твое местонахождение каким-то тайным способом или просто выудил из головы Эрика, я не знаю. Скорее — последнее. Время от времени он становится способным на такой трюк. Каким бы путем Брэнд ни отыскал тебя — ты теперь все знаешь.

— Присутствие Флори в тех краях и ее странная связь с партией Эрика — вот что породило первые подозрения Брэнда. По крайней мере он так утверждает. Впрочем, теперь уже неважно. Как ты предполагаешь с ним поступить, если мы заполучим его?

Фиона хмыкнула.

— У тебя есть клинок, — сказала она.

— Не так давно Брэнд говорил мне, что Блейс еще жив. Это верно?

— Да.

— Тогда почему здесь я, а не Блейс?

— Блейс не настроен на Талисман. Ты — настроен. Ты взаимодействовал с Талисманом в тесном контакте, и он попытается сохранить тебе жизнь, если возникнет непосредственная угроза лишиться ее. Риск, следовательно, не так велик, — сказала Фиона. Затем, мгновение спустя: — Но не считай это само собой разумеющимся. Быстрый удар может все-таки пробить его защиту. Ты можешь умереть и будучи совсем рядом с Талисманом.

Света впереди стало больше, он стал ярче, но из туннеля не доносилось ни ветерка, ни звука, ни запаха. Приближаясь, я подумал о тех объяснениях, что слой за слоем получал с момента возвращения: каждое с собственным комплектом мотиваций, оправданий тому, что произошло, пока меня не было, тому, что произошло с тех пор, тому, что происходит сейчас. Эмоции, планы, чувства, устремления я видел кружащими потоком половодья, несущимся по городу фактов, который я медленно воздвигал на могиле своего «я», и, хотя действие есть действие, в лучшей стайновской традиции[72], каждая волна интерпретации, разбивавшаяся о меня, меняла положение какого-то числа вещей, что, по моему мнению, были надежно закреплены, и все это приводило к смещению на всей картине до такой степени, что вся жизнь начинала казаться перетасовкой взаимодействия Тени вокруг Янтаря с какой-то никогда не достижимой истиной. И все же я не мог отрицать, что теперь я знал больше, чем несколько лет назад, и что был ближе к центру событий, чем раньше; и все действо целиком, в которое я был втянут по возвращении, казалось, теперь неслось к некой финальной развязке. И что же мне нужно? Шанс выяснить то, что истинно, и шанс правильного хода, исходя из этого! Я рассмеялся. Кому перепадало первое, не говоря уже о втором? Тогда — реальное приближение к истине. Этого будет достаточно… И шанс пару раз махнуть клинком в правильном направлении: высочайшая компенсация, какую я мог бы получить в первый час сотворенного мира за нужные изменения, сработанные за время начиная с полуночи. Я вновь рассмеялся и проверил, чтобы клинок в ножнах был ничем не стеснен.

— Брэнд сказал, что Блейс набирает еще одну армию… — начал я.

— Потом, — сказала Фиона, — потом. Больше нет времени.

И она была права. Свет усилился, превратился в круглый проход. Пока мы приближались, он менялся в размерах, будто сокращался сам туннель. Все это смахивало на дневной свет, врывающийся через то, что я решил считать входом в пещеру.

— Ну ладно, — сказал я, и мгновение спустя мы вошли в круг света.

Я проморгался, как только мы вывалились оттуда. Слева было море, сплавленное с небом того же цвета. Золотое солнце, что висело-плавало над-внутри, разбрасывало лучи ослепительного света. И за моей спиной теперь не было ничего, кроме скалы. Коридор, по которому мы шли сюда, исчез бесследно. Не так далеко — ниже и прямо по курсу — наверно, в сотне шагов — лежал изначальный Образ. Какая-то фигура пробиралась по второй из внешних дуг, внимание человека было так поглощено этой деятельностью, что он, очевидно, еще не заметил нашего присутствия. Как только он повернулся — вспышка красного: Талисман, висящий теперь у него на шее, как когда-то висел на моей, на Эриковой, на Папиной. Фигурой, конечно, был Брэнд.

Я спешился. Посмотрел на Фиону, маленькую и смятенную, и сунул поводья Бума ей в руку.

— Какая-нибудь другая идея, кроме как пойти следом? — шепнул я.

Она качнула головой.

Повернувшись, я вытащил Грейсвандир и шагнул вперед.

— Удачи, — сказала Фиона тихо.

Только шагнув к Образу, я заметил длинную цепь, тянущуюся от входа в пещеру к неподвижным останкам грифона Уиксера. Голова Уиксера лежала на земле в нескольких шагах от тела. На камень текла кровь вполне нормального цвета.

Приблизившись к началу Образа, я сделал быстрый подсчет. Брэнд уже совершил сколько-то оборотов по основной спирали рисунка. Он находился приблизительно на втором с половиной витке. Если мы будем разделены только одним витком, я смогу достать Брэнда клинком, при условии, что успею добраться до радиально совпадающей позиции. Тем более что движение тем труднее, чем глубже проникаешь в рисунок. Следовательно, Брэнд будет двигаться, постепенно замедляя шаг. Значит, далеко не уйдет. Ловить его не придется. Мне просто надо будет набрать виток с половиной и добраться до позиции рядом с братиком.

Я поставил ногу на Образ и двинулся вперед насколько мог быстро. Синие искры закипели вокруг щиколоток, как только я рванул по первой кривой, преодолевая возрастающее сопротивление. Искры росли быстро. Волосы начали вздыматься, когда я вломился в Первую Вуаль, потрескивания были уже слышны. Я расправлялся с давлением Вуали, гадая, заметил ли меня Брэнд, поскольку не мог позволить себе отвлекающий взгляд в его сторону. Я встретил сопротивление, увеличив напор, и несколько мгновений спустя уже прошел Вуаль и вновь двигался легким шагом.

Я поднял взгляд. Брэнд как раз вырвался из жуткой Второй Вуали, синие искры доходили ему до пояса. Как только Брэнд высвободился и сделал четкий шаг вперед, он ухмыльнулся в гримасе решимости и триумфа. Затем увидел меня.

Усмешка испарилась, Брэнд замешкался — очко в мою пользу. Никогда не останавливайся на Образе, если можешь этого избежать. А если остановился, то начало нового движения будет стоить безумной энергии.

— Ты опоздал! — крикнул Брэнд.

Я не ответил. Просто продолжал двигаться. Синие огни вырывались из изображения Образа на лезвии Грейсвандир.

— Ты не пройдешь через черноту, — сказал Брэнд.

Я продолжал идти. Темный участок был теперь как раз передо мной. Я радовался, что на этом витке он не пришелся на одну из более трудных частей Образа. Брэнд двинулся вперед и медленно начал продвижение к Великой Кривой. Если я смогу нагнать его там, борьбы не будет. У него не останется ни сил, ни скорости, чтобы защититься.

Приблизившись к поврежденному участку Образа, я вспомнил способ, при помощи которого во время бегства из Авалона мы с Ганелоном перерубили черную дорогу. Разбить мощь дороги у меня получилось, удержав перед мысленным взором картинку Образа. Сейчас, конечно, вокруг меня был сам Образ, и расстояние не было таким огромным. Первая моя мысль заключалась в том, что Брэнд просто пытается напугать меня своими угрозами, но потом в голову пришла замечательная мысль, что мощь черного пятна здесь, в своем источнике, может оказаться куда больше. Едва я приблизился к пятну, Грейсвандир полыхнула с внезапной яркостью, затмив свое прежнее свечение. Повинуясь импульсу, я коснулся ее острием края черноты, в том месте, где обрывался Образ.

Грейсвандир увязла в черноте, и ее было не оторвать. Я продолжал идти вперед, и клинок прорезал пространство предо мной, скользя вперед по пути, в чем-то похожем на изначальный узор. Я продолжал идти. Солнце пригасло, пока я пробивался сквозь темный участок. И вдруг я осознал, как колотится сердце и что на лбу выступила испарина. Сероватый налет лег окрест. Мир словно затуманился, Образ поблек. Казалось, проще простого ступить мимо на любом из шагов, и нет уверенности, не будет ли результат таким же, как и в случае неверного шага внутри неповрежденной части Образа. Выяснять не хотелось.

Я продолжал смотреть вниз, следуя линии, которую вычерчивала передо мной Грейсвандир, синий огонь клинка теперь был единственным светом, оставшимся в мире. Правой, левой…

Затем я вдруг вновь очутился на Образе, и Грейсвандир вновь свободно повисла в руке, блеск ослаб — по контрасту ли с горящим узором или по каким-либо другим причинам — не знаю.

Оглядевшись, я увидел, что Брэнд приближается к Великой Кривой. Что до меня, то я прокладывал путь ко Второй Вуали. Еще несколько минут мы оба были заняты энергичными попытками преодоления трудностей. Но Великая Кривая более сложна, более протяженна, чем Вторая Вуаль. Мне нужно освободиться и пробежаться побыстрее, прежде чем Брэнд одолеет свой барьер. Затем мне придется по второму разу пересечь поврежденный участок. К тому времени Брэнд может высвободиться, но будет двигаться медленнее, поскольку пойдет по тому участку, где продвижение станет куда более сложным.

С каждым моим шагом росло ровное потрескивание статического электричества, а все тело покалывало. Искры, пока я двигался, поднялись до середины бедер. Словно шагаешь по полю электрической пшеницы. Волосы — по крайней мере часть их — стояли дыбом. Я ощущал, как они шевелятся. Я раз оглянулся на Фиону, по-прежнему сидящую верхом, неподвижную, наблюдающую.

Я дожал до Второй Вуали.

Углы… короткие, резкие повороты… Сила противодействия росла и росла, так что все мое внимание, все мои силы теперь были заняты борьбой с нею. Вновь накатило знакомое ощущение провала времени, словно эти шаги — все, чем я когда-либо занимался, и все, чем я когда-либо занимался бы. И буду заниматься… сосредоточение желания до такой степени, что все остальное отпало… Брэнд, Фиона, Янтарь, моя собственная личность… Искры поднимались еще выше, пока я сражайся, поворачивал, трудился, каждый шаг требовал больших усилий, чем предыдущий.

Я пробился. Прямо в черное пятно.

Рефлекторно я еще раз двинул Грейсвандир вперед и вниз. Вновь серость, монохромный туман, рассеченный синевой клинка, открывающего мне путь, схожий с хирургическим разрезом.

Выйдя под нормальный свет, я поискал Брэнда. Тот все еще пребывал в западном секторе, сражаясь с Великой Кривой в двух третях пути через нее. Если я поднажму, то сумею поймать Брэнда, как раз когда он будет сходить с Кривой. Я бросил все оставшиеся силы на движение — еще быстрее.

Пока я завершал путь к северному краю Образа и к кривой, ведущей обратно, меня вдруг ошарашила мысль — чего же я добиваюсь!

Я тороплюсь снова пролить кровь на Образ.

Если дело дошло до простого выбора между дальнейшим повреждением Образа и полным уничтожением его Брэндом, то я знаю, что должен сделать. И все же я чувствовал, что должен быть другой способ. Да…

Я чуть придержал шаг. Теперь все дело в согласованности действий. К тому времени Брэнду стало идти дьявольски сложнее, чем мне, так что в этом отношении у меня был расклад получше. Новая моя стратегия полностью свелась к проведению поединка в определенном месте. По иронии, именно в этот миг я вспомнил страсти Брэнда по коврику. Хотя в проблеме соблюдения чистоты в этих местах таилась масса нюансов.

Брэнд приближался к хвосту Великой Кривой, и я шел с ним наравне, высчитывая расстояние до черной границы. Я решил позволить ему пролить кровь на участке, который уже поврежден. Единственное неудобство — как мне казалось — заключалось в том, что я находился по правую руку Брэнда. Чтобы уменьшить преимущество, которое он мог извлечь из своей позиции, когда мы скрестим клинки, мне придется оставаться чуть-чуть позади него.

Брэнд боролся и приближался, все движения его были медленны. Я тоже боролся, но усилий прилагал меньше. Я держал шаг. Во время движения меня разобрало любопытство по поводу Талисмана Закона, по поводу воссоединенности, которую мы делили с момента настройки. Я чувствовал присутствие Талисмана, впереди и слева, хотя не мог даже видеть его на груди у Брэнда. Спасет ли меня Талисман на таком расстоянии, обрети Брэнд превосходство в надвигающемся конфликте? Ощущая присутствие Талисмана, я почти верил — спасет. Он вырвал меня из рук убийцы, каким-то образом отыскал в моей памяти традиционно безопасное место — мою собственную постель — и перенес меня туда. Ощущая сейчас Талисман, почти видя сквозь него путь перед Брэндом, я чувствовал некую уверенность, что Талисман вновь попытается сработать в мою защиту. Тем не менее, припомнив слова Фионы, я решил полностью на него не полагаться. И все же я обдумывал прочие функции Талисмана, размышлял над своей способностью управлять им без прямого контакта…

Брэнд почти завершил Великую Кривую. На каком-то уровне своего сознания я потянулся и завязал контакт с Талисманом. Вложив в него свою волю, я вызвал бурю с красным торнадо, разновидность которого уничтожила Яго. Я не знал, смогу ли контролировать столь особый феномен в столь особом месте, но все же вызвал его из небытия и обрушил на Брэнда. Сразу ничего не произошло, хотя я и почувствовал, что Талисман функционирует, что-то создавая. Брэнд дошел до конца Великой Кривой, приложил завершающее усилие и сошел с нее.

Я находился сразу же позади него.

Брэнд явно знал об этом — хоть и не ясно откуда. Клинок его выскочил из ножен в тот миг, как спало напряжение, брат отхватил пару футов чуть быстрее, чем я думал, выставил вперед левую ногу и встретил мой взгляд над линией наших клинков.

— Будь все проклято, ты не сам все рассчитал, — сказал он, касаясь своим клинком острия моего. — Ты никогда не добрался бы сюда так быстро, если бы не та сука на лошади.

— Милая манера говорить о нашей сестре, — сказал я, делая финт и наблюдая, как брат парирует.

Трудность заключалась в том, что ни один из нас не мог произвести выпад, не покинув при этом Образ. Мне было еще труднее, потому что пока я не хотел пускать ему кровь. Я сымитировал прямой колющий удар, и Брэнд отшатнулся, скользнув левой ногой назад вдоль узора. Затем он дернул правой ногой, притопнул ею и попытался провести без подготовки удар наотмашь по голове. К черту! Я парировал, а затем ответил на чистом рефлексе. Я совсем не хотел ловить его на удар в грудь, но острие Грейсвандир нарисовало дугу ему под грудиной. В воздухе над нами я услышал жужжание. Но не мог позволить себе оторвать взгляд от Брэнда. Он глянул вниз и попятился еще дальше. Хорошо. Красная линия украшала рубашку Брэнда там, где удар настиг его. Пока вроде ткань впитывала кровь. Я чуть подшагнул, исполнил финт клинком — удар, отпор, тычок, завязывание, развязывание — все, что успел придумать, чтобы принудить Брэнда к отступлению. У меня было явное психологическое преимущество: я мог достать дальше, маневра имел больше и делал все быстрее. Брэнд приближался к черному участку. Еще несколько шагов… Я услышал звук, похожий на перезвон одинокого колокола, а следом — громкий рев. Внезапно нас накрыла тень, словно облако заслонило солнце.

Брэнд глянул вверх. Думаю, что в этот миг я мог достать его, но ему еще не хватало пары шагов до края мишени.

Брэнд спохватился и взглянул на меня.

— Будь ты проклят, Корвин! Это твоих рук дело, не так ли? — крикнул он, ринулся в атаку, отбрасывая всякую осторожность.

К несчастью, я оказался в плохой позиции, так как мало-помалу напирал на Брэнда, стараясь оттеснить его к цели. Я был открыт и потерял равновесие. Парируя, я сообразил, что защищаться бесполезно, поэтому крутанулся и упал назад.

Падая, я старался оставить ступни на месте. Рухнул на правый локоть и левую ладонь. Выругался — боль была слишком сильна, локоть соскользнул, и я ударился плечом.

Но удар Брэнда прошел мимо, а внутри синего ореола мои ноги по-прежнему касались линии. Я был вне досягаемости для смертельного удара Брэнда, хотя он все-таки еще мог дотянуться до меня.

Я поднял перед собой Грейсвандир. Попытался сесть. Как только мне это удалось, то увидел, что красная спираль, отливающая по краям желтизной, завихрилась прямо над Брэндом, щелкая искрами и мелкими молниями, рев перешел в завывание.

Брэнд перебросил клинок в четвертую позицию и поднял над плечом, направив на меня как копье. Я знал, что не смогу ни парировать удар, ни увернуться.

Мысленно я потянулся к Талисману и вверх, к спирали в небе…

Ярко полыхнуло, как только небольшая ветка молнии метнулась вниз и лизнула клинок Брэнда…

Оружие выпало из его ладони, а рука дернулась ко рту. Левой Брэнд сдавил Талисман Закона, словно сообразил, что именно я делаю, и решил заблокировать воздействие, прикрыв камень. Обсасывая пальцы, Брэнд смотрел вверх, и злость испарялась с его лица, сменяясь выражением испуга, граничащего с ужасом. Конус вихря начал опускаться.

Тогда, повернувшись, Брэнд сделал шаг на почерневший участок, обратился лицом к югу, поднял обе руки и что-то выкрикнул, но за завыванием я не расслышал что.

Конус упал на него, но, пока тот приближался, Брэнд словно потерял одно из измерений. Очертания его расплылись. Он начал сжиматься — но, кажется, это было не изменение реального размера, а смахивало скорее на движение куда-то вдаль. Брэнд уменьшался, уменьшался и исчез за миг до того, как конус лизнул опустевшее место.

С Брэндом сгинул и Талисман, так что я лишился возможности проконтролировать штуковину над своей головой. Я не знал, стоит ли оставаться лежать или лучше восстановить нормальное положение на Образе. Решил, что лучше — второе, потому что вихрь, как казалось, домогался тех, кто нарушал порядок. Я вернулся в сидячее положение и склонился к линии. Затем через упор оказался на корточках, как раз когда конус стал подниматься. Вой сбросил децибелы, как только смерч отступил. Синие язычки пламени вокруг моих сапог опали. Я обернулся и взглянул на Фиону. Жестом она приказала мне встать и продолжить движение.

Так что я медленно поднялся, глядя, как вихрь над моей головой продолжает рассеиваться, стоило мне начать двигаться. Подойдя к участку, где недавно стоял Брэнд, я снова задействовал Грейсвандир как лоцмана в черноте. Искореженные останки Брэндова клинка валялись у дальнего края сумрачной зоны.

Хотел бы я, чтобы из Образа существовал какой-нибудь простой выход. Завершать его сейчас казалось совершенно бессмысленным. Но раз ты поставил ногу на Образ, возврата нет, ну а на попытку выйти темной зоной я смотрел достаточно косо. Так что я направился к Великой Кривой. Куда же, размышлял я, перенесся Брэнд? Если б знать, то, добравшись до центра, я мог бы приказать Образу отправить меня следом. Фиона, наверное, знает. И, скорее всего, Брэнд направился бы туда, где у него есть союзники. Преследовать его в одиночку было явно бессмысленно.

По крайней мере я не позволил Брэнду настроиться на Талисман, успокоил я себя.

Затем я ступил на Великую Кривую. Вокруг посыпались искры.

XII

Под конец дня на горе: закатное солнце высвечивало скалы по левую руку от меня, подрубало скалы по правую руку; оно просачивалось сквозь листву, увивающую мою гробницу, и слегка осаживало прохладные ветра Колвира. Я отпустил руку Рэндома и повернулся, чтобы рассмотреть человека, что сидел на скамье перед мавзолеем.

У него было лицо юнца с разорванного Козыря, но теперь вокруг рта очертились складки, брови стали тяжелее, усталость сквозила в движении глаз и в положении челюсти — чего явно не было на карте.

Я все понял до того, как Рэндом сказал:

— Это мой сын Мартин.

Мартин поднялся, как только я приблизился к нему, пожал мне руку, сказал:

— Дядя Корвин.

Пока он говорил, выражение на его лице слегка изменилось. Он внимательно меня разглядывал.

Мартин был на несколько дюймов выше Рэндома, но такого же легкого сложения. Подбородок и скулы имели общий раскрой, волосы — сходны по фактуре.

Я улыбнулся.

— Долго ты гулял, — сказал я. — Как и я.

Мартин кивнул.

— Но мне так и не пришлось побывать в собственно Янтаре, — сказал он. — Я вырос в Ратн-Я… и других краях.

— Тогда позволь мне пригласить тебя в Янтарь, племянник. Ты вернулся в интересные времена. Рэндом, должно быть, рассказал тебе обо всем.

— Да, — сказал Мартин. — Вот потому я и попросил о встрече с тобой здесь, а не там.

Я глянул на Рэндома.

— Последним дядюшкой, с кем он встречался, был Брэнд, — сказал Рэндом, — и при прегадостных обстоятельствах. Стоит ли винить его?

— Едва ли. Совсем недавно я сам случайно наткнулся на Брэнда. Не могу сказать, что это была самая теплая встреча.

— Случайно наткнулся? — сказал Рэндом. — Ты о чем-то умалчиваешь.

— Он покинул Янтарь, и с собой у него Талисман Закона. Если б я знал раньше то, что знаю теперь, он остался бы сидеть в своей башне. Он — тот, кто нам нужен, и он очень опасен.

Рэндом кивнул.

— Знаю, — сказал он. — Мартин подтвердил наши подозрения по поводу удара кинжалом… это был Брэнд. Но что с Талисманом?

— Брэнд обставил меня там, где я спрятал Талисман, — на тени Земля. Но чтобы настроить Талисман на себя, ему придется пройти с ним по Образу и спроецироваться сквозь Талисман. Я только что осадил его на изначальном Образе в истинном Янтаре. Тем не менее Брэнд сбежал. Только что я вернулся с холма от Джерарда, где пересылал отряд стражников к Фионе в истинный Янтарь, чтобы предотвратить возвращение Брэнда и новую попытку настройки Талисмана. Наш собственный Образ и тот, что в Ратн-Я, тоже под охраной.

— Откуда такая страсть у Брэнда, зачем настраивать Талисман? Чтобы вызвать пару бурь? К черту, он мог бы прогуляться по Тени и заказать любую погоду, какую захочет.

— Тот, кто настроен на Талисман, может воспользоваться им, чтобы стереть Образ.

— Ох ты! И что тогда будет?

— Миру, который мы знаем, придет конец.

— Ого, — снова сказал Рэндом. Затем: — Какого дьявола, откуда ты знаешь?

— Длинная история, а времени у меня нет, но рассказал ее мне Дваркин, и в большую часть того, что он поведал, я верю.

— Он все еще коптит небо?

— Потом, — сказал я.

— О’кей. Но Брэнд — сумасшедший, раз творит что-то подобное.

Я кивнул.

— Мне кажется, он полагает, что сможет отлить новый Образ, переустроить Вселенную, выступив в качестве главного строителя.

— Возможно ли такое?

— Теоретически — возможно. Но даже у Дваркина есть определенные сомнения, что в нынешние дни этот подвиг можно повторить с достаточной эффективностью. Комбинация факторов была уникальной… Да, я верю, что у Брэнда задвиг. Если оглянуться на прошедшие годы, вспомнить перемены в его личности, циклы его настроений, обрисовывается нечто вроде шизофреника. Я не знаю, сделка ли с врагом толкнула его за край или нет. В действительности это неважно. Хотел бы я, чтобы он вновь очутился в своей башне. И хотел бы, чтобы Джерард оказался куда более худшим врачом.

— Ты знаешь, кто его пырнул?

— Фиона. Хотя ты можешь услышать историю из ее собственных уст.

Рэндом облокотился на мою эпитафию и покачал головой.

— Брэнд, — сказал он. — Будь он проклят. Сколько удобных случаев было у любого из нас, чтобы убить его… в прежние времена. Но именно тогда, когда он доводит тебя до бешенства, его поведение меняется. И ты уже готов подумать, что, в конце концов, он не такой уж плохой парень. Как жаль, что в те времена он не зацепил одного из нас чуть крепче, чем бывало…

— Значит, сейчас он — законная добыча? — сказал Мартин.

Я посмотрел на него. Мышцы челюсти напряглись, глаза сузились. За один миг все наши лица промелькнули в его чертах, словно перетасовывались семейные карты. Весь наш эгоизм, ненависть, зависть, гордость и коварство словно протекли по нему в то мгновение… а он даже ноги не поставил на землю Янтаря. Что-то внутри меня щелкнуло, я протянул руки и обнял Мартина за плечи.

— У тебя есть веская причина ненавидеть Брэнда, — сказал я, — и ответ на твой вопрос — «да». Охотничий сезон открыт. Я не вижу другого способа разобраться с Брэндом, нежели уничтожить. Я сам ненавидел его до сих пор, пока он оставался абстракцией. Но сейчас — совсем другое дело. Да, он должен быть убит. Но не позволяй ненависти стать твоей крестной матерью при вступлении в наш мир. Среди нас ее и так с избытком. Я смотрю тебе в глаза — и не знаю… Извини, Мартин. Сейчас происходит так много всего. Ты молод. Я видел больше. И многое из увиденного беспокоит меня — но совсем по-иному. Вот и все.

Я отпустил Мартина и отступил на шаг.

— Расскажи мне о себе, — сказал я.

— Я долгое время боялся Янтаря, — начал он, — и, по-моему, боюсь по-прежнему. С тех самых пор, как Брэнд напал на меня, меня тревожит, не может ли он снова захватить меня врасплох. Я годами оглядывался через плечо. Полагаю, я боялся вас всех. Большинство из вас я знал как картинки на картах… с прилагающейся дурной репутацией. Я сказал Рэндому… Папе… что вовсе не хочу встречаться со всеми вами, и он предложил, чтобы сначала я увиделся с тобой. Хотя тогда ни один из нас и не осознавал, что ты лично заинтересуешься некоторыми вещами, хорошо мне известными. Но после того, как я упомянул о них, Папа сказал, чтобы я увиделся с тобой как можно скорее. Он мне все рассказал о том, что происходит и… видишь ли, я кое-что об этом знаю.

— Было такое ощущение… когда вдруг всплыла некая семья…

— Текис? — сказал Рэндом.

— Она самая.

— Трудно решить, с чего начать… — сказал Мартин.

— Я знаю, что ты вырос в Ратн-Я, прошел Образ, а затем использовал власть над Тенью, чтобы навестить в Авалоне Бенедикта, — сказал я. — Бенедикт тебе рассказал о Тени и Янтаре, научил пользоваться Козырями, натренировал в оружии. Потом ты ушел бродить в Тени самостоятельно. И я знаю, что Брэнд сделал с тобой. Вот предел моих знаний.

Мартин кивнул, вглядываясь в запад.

— Покинув Бенедикта, я годами путешествовал в Тени, — сказал он. — Это были счастливейшие времена, какие я знал. Приключения, восторг от возможности много чего увидеть, сделать… Глубоко в душе я всегда хранил мысль о том, что однажды, когда стану поумнее и покруче — поопытнее, — отправлюсь в Янтарь и повстречаюсь с прочей родней. Затем меня отловил Брэнд. Я расположился на привал на небольшом холме, просто отдохнуть после долгой поездки верхом и перекусить по дороге к моим друзьям Текис. Тогда Брэнд и связался со мной. Я общался через Козырь только с Бенедиктом, сначала когда он учил меня пользоваться ими, и потом — когда я путешествовал. Иногда он даже приглашал меня к себе с помощью Козыря, так что я знал, на что это похоже, знал, как все происходит. В тот раз все было точно так же, и на мгновение я подумал, что это Бенедикт меня зовет. Но нет. Это был Брэнд. Я узнал его по картинке из колоды. Он стоял посреди того, что было похоже на Образ. Мне стало любопытно. Я не понимал, как он связался со мной. Насколько я знал, моего Козыря не существовало. Брэнд поболтал с минуту — о чем, я забыл, — а когда контакт установился, он… он ударил меня кинжалом. Я оттолкнул его, а затем вырвался. Но каким-то образом ему удалось удержать контакт. А мне было трудно его прервать… а когда у меня это все-таки получилось, Брэнд вновь попытался связаться со мной. Но я сумел заблокировать его. Бенедикт меня этому научил. Брэнд пытался еще несколько раз, но я держал блокировку. В конце концов он прекратил свои попытки. Я был недалеко от селения Текис. Мне удалось забраться на лошадь и доехать до них. Я думал, что умру, потому что так круто мне еще не доставалось. Но чуть погодя я начал поправляться. Тогда я вновь перепугался: мне стало страшно, что Брэнд найдет меня и завершит начатое.

— Почему ты не связался с Бенедиктом, — спросил я Мартина, — и не рассказал о случившемся, не рассказал о своих страхах?

— Я думал об этом, — сказал он, — но решил: а вдруг Брэнд поверит, что преуспел и что я действительно мертв. Я не знал, что за драка происходит в Янтаре, но пришел к выводу, что покушение на мою жизнь — вероятно, часть ее. Бенедикт рассказал о семье достаточно, и такая мысль была первой, что пришла мне на ум. Я решил, что лучше остаться мертвым. Я покинул Текис до того, как выздоровел окончательно, и уехал, намереваясь затеряться в Тени. Затем я случайно столкнулся со странной вещью, — продолжал Мартин, — с которой раньше никогда не встречался, но которая казалась фактически вездесущей; чуть ли не во всех тенях, где я бывал, существовала странная черная дорога, в том или ином виде. Я не понимал этого явления, но, поскольку дорога пересекала саму Тень, она возбудила мое любопытство. Я решил проследовать вдоль нее и узнать о ней побольше. Она оказалась опасной. Я очень быстро выяснил, что наступать на нее не стоило. По ночам по дороге двигались странные фигуры. Живые твари, что рискнули ступить на дорогу, начинали болеть и умирали. Так что я стал осторожен. Я подходил не ближе, чем требовалось для того, чтобы держать ее в поле зрения. Я прошел вдоль нее через много миров. Я быстро узнал, что повсюду, где шла дорога, царили смерть, запустение или назревали беды. Я не знал, что делать с этим. Из-за раны я все еще был слаб и сделал ошибку, подгоняя себя, проехав так далеко и так быстро за один день. К вечеру мне стало худо, и всю ночь и большую часть следующего дня я пролежал, весь дрожа, завернувшись в одеяло. Я то впадал в бред, то выходил из него, и не скажу точно, когда она появилась. Юная девушка. Красивая. Она ухаживала за мной, пока я не выздоровел. Имя ее было Дара. Мы бесконечно много говорили. Это было очень приятно. Беседовать с кем-нибудь вот так… Я должен был рассказать ей всю свою историю. Потом она рассказала мне кое-что о себе. Дара была родом не из той местности, где меня свалило. Она сказала, что путешествовала по Тени. Она еще не умела проходить Тень насквозь, как мы, но чувствовала, что смогла бы научиться этому, так как, по ее заявлению, происходила из Дома Янтаря по линии Бенедикта. В общем, ей до смерти хотелось узнать, как это делается. В тот момент она путешествовала по черной дороге. К ее пагубному воздействию она невосприимчива, сказала Дара, потому что — как сказала Дара — обитателям дальнего конца дороги — во Дворах Хаоса — она так же была сродни. Дара хотела научиться нашему искусству движения по Тени, так что я, как сумел, проинструктировал ее в том, что знал сам. Я рассказал Даре об Образе, даже набросал его для нее. Я продемонстрировал ей свои Козыри — Бенедикт дал мне колоду, — чтобы показать, как выглядят ее родственники. Твоей картой она заинтересовалась особенно.

— Начинаю понимать, — сказал я. — Продолжай.

— Она сказала, что Янтарь, в завершенной своей испорченности и самонадеянности, нарушает своего рода метафизическое равновесие между собой и Дворами Хаоса. И ее народу придется исправить положение дел, разрушив Янтарь. По праву их собственное положение — не в тени Янтаря, а в самой его сути. И в то же время все тени между Янтарем и Хаосом страдают от черной дороги. Я знал о Янтаре то, что знал, и мог только слушать. Сначала я принимал все, что говорила Дара. По моему мнению, Брэнд явно и идеально подходил под ее описание зла в Янтаре. Но когда я упомянул о нем, она сказала: нет. Там, откуда ее принесло, он был своего рода героем. В деталях она была не уверена, но это ее волновало не слишком сильно. Именно тогда я и сообразил, как Дара запредельно убеждена в своих словах, — когда она говорила, в ее голосе звенел фанатизм. Почти неосознанно я обнаружил, что пытаюсь защитить Янтарь. Я подумал о Лльюилл и Бенедикте… и о Джерарде, которого встречал несколько раз. Я обнаружил, что она стремится разузнать хоть что-то о Бенедикте. Это выявило прореху в ее доспехах. И здесь я мог говорить достаточно обоснованно, а она охотно верила в то хорошее, что рассказывал я. Так что я не знаю, каким был окончательный результат от разговора, кроме разве того, что Дара казалась как-то менее уверенной в себе ближе к финалу…

— Финалу? — сказал я. — В каком смысле? Сколько времени она провела с тобой?

— Почти неделю, — отозвался Мартин. — Дара сказала, что будет заботиться обо мне, пока я не поправлюсь, и действительно заботилась. На самом деле она осталась еще на несколько дней. Утверждала: для того, чтобы убедиться в моем здоровье, но на самом деле, конечно, она хотела продолжения наших бесед. И в конце концов Дара заявила, что пора уходить. Я просил ее остаться со мной, но она сказала: нет. Я предложил пойти с нею, но и на это она сказала: нет. Затем Дара, должно быть, сообразила, что я все равно отправлюсь вдогонку, потому и ускользнула ночью. Я не мог догнать ее по черной дороге и представления не имел, какие тени она пройдет на своем пути к Янтарю. Когда я проснулся утром и осознал, что ее нет, я подумал, что пора самому двигать в Янтарь. Но я по-прежнему боялся. Наверное, что-то из сказанного ею подкрепило мои собственные страхи. Как бы там ни было, я решил остаться в Тени. Итак, я отправился дальше, глазея по сторонам, пытаясь чему-то научиться… пока Рэндом не нашел меня и не изъявил желание, чтобы я шел домой. Но для начала он привел меня сюда для встречи с тобой, потому что хотел, чтобы ты раньше всех услышал мой рассказ. Он сказал, что ты знал Дару, что хочешь услышать о ней побольше. И надеюсь, что помог тебе.

— Да, — сказал я. — Спасибо.

— Я так понял, что в конце концов она прошла Образ.

— Да, в этом она преуспела.

— И после этого объявила себя врагом Янтаря.

— И это тоже.

— Надеюсь, — сказал Мартин, — ничего плохого с ней не случится. Она была добра ко мне.

— Кажется, она вполне в состоянии позаботиться о себе, — сказал я. — Но… да, Дара — привлекательная девушка. Не могу сказать тебе по ее поводу ничего конкретного, потому что по-прежнему знаю о ней архимало, и о ее участии во всех событиях. И все же то, что ты рассказал, было очень полезным. Это делает ее тем, кого я по-прежнему хочу оправдать за недостаточностью улик. Насколько смогу.

Мартин улыбнулся.

— Рад это слышать.

Я пожал плечами.

— Что ты намерен делать теперь? — спросил я.

— Я веду его на встречу с Виалль, — сказал Рэндом, — а затем, как только позволит время и случай, — пусть встретится с остальными. Если, конечно, не стряслось чего-нибудь новенького и ты во мне не нуждаешься.

— Случилась пара новых происшествий, — сказал я, — и хотя сейчас ты можешь быть достаточно свободен, лучше ввести тебя в курс дел. У меня по-прежнему мало времени.

Нагружая Рэндома информацией о происшедшем со времени его отъезда, я думал о Мартине. Насколько я понял, он по-прежнему оставался темной лошадкой. Его история могла быть абсолютно истинной. В общем, я чувствовал, что таковой она и была. С другой стороны, у меня возникло ощущение, что она неполна, что Мартин намеренно что-то пропустил. Может, что-то безвредное. Но опять-таки, может, а может — и нет. У него не было особых причин любить нас. Скорее, наоборот. И вполне возможно, Рэндом привез домой троянского коня.[73] А может, и нет. И просто пробудилось мое постоянное недоверие к любому, если существует альтернатива, таящая опасность.

Тем более, ничто из того, что я рассказывал Рэндому, не могло быть использовано против нас, да и крайне сомневался я, что Мартин может сильно навредить нам, имей он такие намерения. Нет, скорее всего, он был уклончив в ответах, как и все мы, причины были те же: страх и самосохранение. Во внезапном порыве вдохновения я спросил:

— Ты не сталкивался с Дарой еще раз, потом?

Мартин полыхнул румянцем.

— Нет, — сказал он слишком поспешно. — Только тогда. Вот и все.

— Ясно, — сказал я, а Рэндом был слишком хорошим игроком в покер, чтобы не заметить; итак, я просто прикупил нам немножко страховки при малой цене назначения отца стражем возвратившегося блудного сына.

Я быстро перевел разговор снова на Брэнда. И как раз когда мы обменивались мнениями о психопатологии, я почувствовал еле слышный звон в ушах и ощущение чьего-то присутствия, что возвещают Козырной контакт. Я поднял руку и отвернулся.

Через мгновение контакт стал отчетливым, и мы с Ганелоном взглянули друг на друга.

— Корвин, — сказал он, — я решил, что сейчас самое время для контрольной связи. Сейчас Талисман у тебя, у Брэнда или вы оба по-прежнему его ищете? Какой из вариантов?

— Талисман у Брэнда, — сказал я.

— Более чем жаль, — сказал он. — Расскажи, как это произошло.

Я так и сделал.

— Значит, Джерард правильно изложил историю.

— Он уже рассказал тебе об этом?

— Не так детально, — отозвался Ганелон, — и я хотел удостовериться, что все так. Я только что закончил разговор с ним, — он взглянул вверх. — Тогда сейчас тебе лучше всего двигать, если я правильно помню время восхода луны.

Я кивнул.

— Да, я вскоре направлюсь к лестнице. Это не так далеко отсюда.

— Хорошо. Сейчас тебе надо сделать вот что…

— Я знаю, что мне надо сделать, — сказал я. — Мне надо подняться в Тир-на Ног’т раньше Брэнда и перекрыть ему путь к Образу. Ну, а не получится, то придется снова догонять брата по Образу.

— Это не поможет управиться с ним, — сказал он.

— У тебя есть мысль получше?

— Да, есть. Козыри у тебя с собой?

— Да.

— Хорошо. Во-первых, ты не сможешь добраться туда вовремя, чтобы перекрыть Брэнду доступ к Образу…

— С чего бы?

— Тебе придется подняться, затем пройти ко дворцу и спуститься к Образу. Это потребует времени, даже в Тир-на Ног’т — особенно в Тир-на Ног’т, где время так или иначе склонно выкидывать фортели. А вдруг у тебя есть неосознанное стремление к смерти и оно замедлит тебя. Я не знаю. Что бы там ни было, но ко времени твоего прибытия Брэнд успеет начать путь по Образу. Также может оказаться, что он зайдет слишком далеко, чтобы на этот раз ты смог дотянуться до него.

— Вероятно, он будет уставшим. Это его приостановит.

— Нет. Поставь себя на его место. Если бы ты был Брэндом, не двинул бы ты в какую-либо тень, где время течет по-иному? Вместо одного дня у него вполне могла оказаться неделя для отдыха перед вечерним испытанием. Самое надежное — принять, что Брэнд будет в хорошей форме.

— Ты прав, — сказал я. — Я не вправе рассчитывать на его слабость. О’кей. Альтернатива, которую я боюсь поддержать, но не стал бы испытывать, если можно было бы избежать, — такова: убить его издалека. Взять арбалет или одну из наших винтовок и просто застрелить его в центре Образа. Единственное, что меня беспокоит, — воздействие нашей крови на Образ. Возможно, что лишь изначальный Образ страдает от нее, но я не знаю.

— Это верно. Ты не знаешь, — сказал Ганелон. — И к тому же я не хочу, чтобы ты полагался там на обычное оружие. Это необычный уголок. Ты сам называл его странным куском Тени, плавающим в небесах. Несмотря на то что ты знаешь, как заставить винтовки стрелять в Янтаре, там эти правила могут не сработать.

— Риск есть, — признал я.

— А что касается арбалета… что скажешь о внезапном порыве ветра, отклоняющего стрелу всякий раз, когда ты ее выпускаешь?

— Боюсь, что не совсем понял.

— Талисман. Брэнд прошел часть пути по изначальному Образу, а потом у него было кое-какое время для экспериментов. Ты думаешь, не настроен ли он на Талисман хотя бы частично?

— Не знаю. Я совсем не в курсе, как проходит подобный процесс.

— Я просто хотел обратить внимание вот на что: если Талисман там работает, Брэнд сумеет воспользоваться им для защиты. Талисман может обладать и другими свойствами, о которых тебе не известно. Теперь итог: я не хотел бы, чтобы ты рассчитывал пристрелить его издали. Я не хотел бы, чтобы ты полагался на возможность снова выкинуть какой-нибудь финт при помощи Талисмана… не выйдет, если Брэнд приобрел хоть какой-то контроль над ним.

— У тебя все складывается чуть более уныло, чем мне представлялось.

— Но ближе к реальности.

— Уступаю. Продолжай. Ты сказал, у тебя есть план.

— Верно. Мои идеи таковы: Брэнду вообще нельзя позволять добираться до Образа — едва он поставит на него ногу, то вероятность беды возрастет неимоверно.

— И ты считаешь, я могу добраться туда вовремя, чтобы преградить Брэнду путь?

— Нет, если он действительно может перенестись почти мгновенно, тогда как тебе придется топать очень долго. Держу пари — Брэнд просто ждет восхода луны, и как только город обретет плоть, он окажется там, прямо рядом с Образом.

— Я вижу суть, но не ответ.

— Ответ в том, что ноги твоей не будет в Тир-на Ног’т сегодня ночью.

— Минуточку!

— Подожди, черт возьми! Ты ввез в Янтарь неплохого специалиста по стратегии, так что лучше тебе послушать, что он говорит.

— О’кей, слушаю.

— Ты согласился, что не сможешь вовремя добраться до нужного места. Но кое-кто другой — может.

— Кто и как?

— Отлично. Я контактировал с Бенедиктом. Он вернулся. На данный момент он в Янтаре, внизу, в зале Образа. Сейчас ему следует завершить прохождение и остановиться в центре, ожидая команды. Ты проследуешь к подножию лестницы, ведущей в небесный город. Там ждешь восхода луны. Как только Тир-на Ног’т обретет форму, свяжешься с Бенедиктом по Козырю. Скажешь, что город готов, и Бенедикт воспользуется силой Образа в Янтаре, чтобы перенестись к Образу в Тир-на Ног’т. Неважно, с какой скоростью путешествует Брэнд, большой форы ему не получить.

— Я понял преимущества твоего плана, — сказал я. — Это самый быстрый путь наверх, а Бенедикт, безусловно, хорош. У него не будет сложностей в разборке с Брэндом.

— Ты действительно полагаешь, что Брэнд не подготовил какого-нибудь сюрприза? — сказал Ганелон. — Из всего, что я узнал об этом человеке, — он сообразителен, пусть даже и рехнулся. Брэнд может предвидеть наши ходы.

— Возможно. Какая-нибудь идея о том, что он может сотворить?

Ганелон сделал широкий жест рукой, хлопнул себя по шее и улыбнулся.

— Жучок, — сказал он. — Прости. Мелкая назойливая тварь.

— Ты по-прежнему думаешь…

— Я думаю, тебе лучше оставаться в контакте с Бенедиктом все время, пока он наверху, — вот что я думаю. Если Брэнд одержит верх, может возникнуть нужда немедленно выдернуть оттуда Бенедикта, чтобы спасти ему жизнь.

— Конечно. Но тогда…

— Тогда мы проиграем раунд. Согласен. Но не игру. Даже будучи полностью настроенным на Талисман, Брэнд все равно должен добраться до изначального Образа, чтобы нанести тому реальное повреждение, — а тот у тебя под охраной.

— Да, — сказал я. — Кажется, ты рассчитал все. Ты удивил меня, продвинувшись в понимании ситуации так быстро и глубоко.

— У меня была куча времени, и скверно бы стало, если б эта куча была растрачена не на размышления. Что я и сделал. А сейчас я думаю вот что: лучше всего тебе пошевеливаться, и побыстрей. День не резиновый.

— Согласен, — сказал я. — Спасибо за добрый совет.

— Прибереги свои спасибо до тех пор, пока мы не увидим, что из этого выйдет, — сказал Ганелон, а затем прервал контакт.

— Судя по всему, разговор состоялся важный, — сказал Рэндом. — В чем дело?

— Хороший вопрос, — ответил я, — но времени у меня нет. С рассказами придется подождать до утра.

— Могу я чем-то помочь?

— В общем, да, — сказал я, — если вы либо поедете вдвоем на одной лошади, либо вернетесь в Янтарь по Козырю. Мне нужен Звезда.

— Конечно, — сказал Рэндом. — Без проблем. Это все?

— Да. Скорость решает все.

Мы двинулись к лошадям.

Я пару раз похлопал Звезду по холке, затем сел в седло.

— Увидимся в Янтаре, — сказал Рэндом. — Удачи.

— В Янтаре, — сказал я. — Спасибо.

Я развернул лошадь и направился к лестнице, переехав вытянувшуюся к востоку тень моей гробницы.

XIII

На самом высоком гребне Колвира есть уступ, напоминающий три ступени. Я сидел на нижней из них и ждал, что же случится там, над моей головой. А нужны для этого ночь и лунный свет — так что половина необходимого уже имелась.

На западе и северо-востоке громоздились тучи. И я злобно смотрел на них. Если туч скопится достаточно, чтобы заслонить луну, Тир-на Ног’т растворится в ничто. Именно по этой причине всегда целесообразно иметь для поддержки человека на земле — чтобы козырнуться в безопасное место, раз уж город вокруг начинает исчезать.

Тем не менее над головой небо было чисто и полно знакомыми звездами. Когда взойдет луна и свет ее упадет на камень, на котором я сижу, в небе начнет проявляться взметнувшаяся на огромную высоту лестница, ведущая в Тир-на Ног’т — плавающий в ночном небе двойник Янтаря.

Я был утомлен. Слишком многое произошло за столь краткое время. Неожиданно выпавшая минута для отдыха, возможность снять сапоги и растереть ноги, привалиться спиной и положить на что-нибудь голову, пусть даже на камень, — роскошь, чисто животное наслаждение. Я завернулся в плащ, укрываясь от накатывающего холода. Горячая ванна, обильная кормежка, кровать — это было бы просто прекрасно. Но отсюда все это обретало почти мистический ореол. Будет более чем достаточно просто отдохнуть, как сейчас отдыхал я, да позволить мыслям течь помедленнее, дрейфовать — превратиться в стороннего зрителя всех дневных событий.

Слишком много всего… по крайней мере сейчас у меня были ответы на некоторые из вопросов. Не на все — это уж точно. Но достаточно, чтобы в данный момент утолить жаждущий разум… Теперь у меня имелось некое представление о том, что происходило во время моего отсутствия, лучшее понимание того, что происходит сейчас, знание того, что сделать необходимо, знание того, что придется сделать мне… И я чувствовал, что знаю больше, чем осознаю, что я обладаю всеми кусочками, которые сложатся в картинку, если только я встряхну их, перетасую, разложу должным образом. Аллюр недавних событий, особенно сегодняшних, не давал мне и секунды на размышление. И сейчас некоторые фрагменты казались развернутыми под странными углами…

Меня отвлек свет из-за плеча — едва заметный результат прояснения в небесах. Обернувшись, затем встав на ноги, я осмотрел горизонт. Над морем разгоралось зарево — там, где всходила луна. Пока я всматривался, в поле зрения появилась тонкая светящаяся дуга. Облака слегка оттянуло, но город над головой пока не возродился. Тем не менее я вытащил Козыри, перетасовал и сдал себе карту Бенедикта.

Сладкие мечты забыты, я внимательно всматривался, наблюдая за лунным рассветом над водой, протянувшим по волнам световую дорожку. На пределе видимости высоко над головой вдруг затрепетало неясное марево. Становилось светлее, в мареве то тут, то там проскакивала искра. Первые линии, легкие как паутина, сплелись над скалой. Я всмотрелся в карту Бенедикта, потянулся к нему…

Его холодное изображение ожило. Я увидел Бенедикта стоящим в зале Образа в центре рисунка. Зажженная лампа пылала у левой ноги. Он заметил мое присутствие.

— Корвин, — сказал Бенедикт, — пора?

— Не совсем, — сказал я ему. — Луна восходит. Город только что стал обретать форму. Так что еще чуть-чуть. Я хотел удостовериться, что ты готов.

— Я готов, — сказал Бенедикт.

— Хорошо, что ты вернулся. Узнал что-нибудь интересное?

— Меня вызвал Ганелон, — сказал Бенедикт, — как только узнал, что случилось. Его план показался мне хорошим, потому я и здесь. А что до Дворов Хаоса — да. По-моему, я узнал несколько вещей…

— Момент, — сказал я.

Пряди лунных лучей стали почти осязаемы. Город наверху обрел ясность очертаний. Лестница — целиком видна, хоть в некоторых местах и бледнее, чем в других. Я вытянулся во весь рост, чтобы утолить нетерпение — когда же наступит нужный момент…

Холодная, неяркая — я дотянулся и нащупал четвертую ступень. Мне показалось, она чуть поддалась под нажимом.

— Почти, — сказал я Бенедикту. — Собираюсь опробовать лестницу. Приготовься.

Он кивнул.

Я взобрался по каменным ступеням — первая, вторая, третья. Затем поднял одну ногу и опустил ее на четвертую, призрачную. Она слегка прогнулась под моим весом. Я боялся поставить на нее вторую ногу, так что ждал, наблюдая за луной. Я вдыхал холодный воздух, свет становился ярче, ширилась дорожка на воде. Глянув вверх, я увидел, что Тир-на-Ног’т несколько утратил прозрачность. Звезды за ним потускнели. Едва это произошло, ступень у меня под ногой стала прочнее. Упругость ушла из нее. Я почувствовал, что она выдержит мой полный вес. Окинув взглядом лестницу по всей длине, я оценил ее целиком: здесь полупрозрачная, там прозрачная, искрящаяся, но тянущаяся вверх до того безмолвного города, что плавал над морем. Я поднял вторую ногу и встал на четвертую ступень. Будь у меня желание, и еще несколько шагов пронесут меня по небесному эскалатору в край, где становятся реальностью грезы, гуляют комплексы и сомнительные пророчества, в облитый лунным светом город исполнения неоднозначных желаний, перекрученного времени и мертвенно-бледной красоты. Я шагнул вниз и взглянул на луну, теперь балансирующую на влажном ободе мира. В ее серебряном сиянии я вгляделся в Козырь Бенедикта.

— Лестница плотна, луна поднялась, — сказал я.

— Порядок. Я пошел.

Я смотрел на стоящего в центре Образа Бенедикта. Он поднял левой рукой лампу и мгновение стоял неподвижно. Секундой позже он исчез, и Образ — тоже. Еще мгновение, и Бенедикт оказался в похожем помещении, и на этот раз вне Образа, но по соседству с той точкой, где он начинался. Бенедикт высоко поднял лампу и осмотрел комнату. Он был один.

Брат повернулся, прошел к стене, поставил лампу на пол. Тень его протянулась к Образу, изменила форму, стоило ему повернуться на каблуках и двинуться обратно к исходной позиции.

Как я заметил, этот Образ пылал более бледным светом, чем тот, что в Янтаре, — серебристо-белым, без намека на голубой, который мне был так знаком. Абрис его был тем же самым, но призрачный город играл странные игры с перспективой. Возникали искажения — сужения, расширения, — которые, казалось, без особых причин смещались по поверхности, словно всю картину целиком я обозревал через неотшлифованную линзу, а не через Козырь Бенедикта.

Я отступил по лестнице вниз, вновь расположился на самой первой ступени. Продолжил наблюдение.

Бенедикт проверил клинок в ножнах.

— Ты знаешь о возможном воздействии крови на Образ? — спросил я.

— Да. Ганелон рассказал мне.

— Ты когда-нибудь предполагал… такую ситуацию?

— Я никогда не доверял Брэнду, — сообщил мне Бенедикт.

— А что с твоим путешествием ко Дворам Хаоса? Что ты узнал?

— Потом, Корвин. Он может явиться в любой момент.

— Надеюсь, не будет ничего отвлекающего, — сказал я, вспоминая собственное путешествие в Тир-на Ног’т и участие Бенедикта в моем последнем там приключении.

Бенедикт пожал плечами.

— Внушения обретают силу, если обращать на них внимание. Мое внимание сегодня ночью припасено для другого дела.

Он совершил полный круг, оглядывая каждый сектор помещения, остановился, закончив осмотр.

— Интересно, знает ли он, что ты там? — спросил я.

— Вероятно. Это неважно.

Я кивнул. Если Брэнд не покажется, то мы получаем день. Стражники будут охранять остальные Образы, у Фионы появится шанс продемонстрировать умение в делах колдовских, определив местонахождение Брэнда. Затем мы отправились бы за ним. Раньше у Фионы — вместе с Блейсом — хватило способностей остановить Брэнда. Сможет ли она сделать это сейчас, в одиночку? Или нам придется отыскать Блейса и попытаться убедить помочь? Какого черта Брэнду хотелось во что бы то ни стало именно такой власти? Жажду трона я еще могу понять. И все же… Парень сдвинулся, зациклился на этом. Слишком скверно, но так оно и было. Наследственность или влияние среды? Вопрос не по адресу. В какой-то мере все мы были безумны на его манер. Если честно, это, должно быть, и есть форма безумия — иметь так много и так отчаянно стремиться к чему-то чуть-чуть большему, ради капли преимущества над другими. Брэнд довел эту общую для всех нас черту характера до крайности, вот и все. Он был карикатурой мании, кипящей в каждом из нас. В таком аспекте какая, в самом деле, разница, кто из нас был предателем?

Нет, разница была. Он был тем, кто действовал. Безумный или нет, зашел он слишком далеко. Он задумал такое, чего Эрик, Джулиэн и я не сделали бы никогда. Блейс с Фионой в конце концов отступились от его усложняющейся интриги. Джерард и Бенедикт были на уровень выше всех остальных — морально, по зрелости, как угодно, — раз они освободили себя от игры во власть с нулевым счетом.[74] Рэндом за последние годы хоть чуточку, но изменился. Могло ли статься так, что дети Единорога достигли наконец возраста зрелости — что постепенно происходило со всеми, но как-то стороной обошло Брэнда? Или, может быть, своими действиями Брэнд подстегнул в нас этот процесс? Как и у большинства подобных вопросов, польза была в постановке их, а не в ответе. Мы достаточно были похожи на Брэнда, чтобы я знал, что особые разновидности страха ничего иного и не могут пробудить. Но все-таки была разница. По какой-то причине Брэнд стал тем, кто действовал.

Свет поднявшейся луны бросал блик на карту, через которую я наблюдал за залом Образа. Облака продолжали перемещаться, вскипая рядом с луной. Я подумал, что стоит сообщить об этом Бенедикту, но в общем это была бы просто отвлекающая болтовня. Надо мной, как некий сверхъестественный ковчег на волнах ночи, плыл Тир-на Ног’т.

…И вдруг там возник Брэнд.

Рефлекторно рука легла на рукоять Грейсвандир, несмотря на то что я прекрасно сознавал, что стоит он через Образ от Бенедикта в темном зале высоко в небе.

Рука моя вновь повисла. Бенедикт тут же осознал присутствие незваного гостя и повернулся, чтобы встать к нему лицом. Он и движения не сделал к оружию, просто внимательно смотрел через Образ на нашего брата.

Больше всего я боялся, что Брэнд умудрится прибыть прямиком Бенедикту за спину и всадит ему нож в спину. Хотя я бы на такой риск не пошел никогда, поскольку даже при смерти, на одних рефлексах, Бенедикт спокойно расправился бы с убийцей. Очевидно, совсем ума Брэнд еще не лишился.

Брэнд улыбнулся.

— Бенедикт, — сказал он. — Подумать только… Ты… Здесь…

Талисман Закона, пламенея, висел у него на груди.

— Брэнд, — сказал Бенедикт, — и не думай.

По-прежнему улыбаясь, Брэнд расстегнул ремень перевязи и позволил оружию упасть на пол. Когда умерло эхо, он сказал:

— Я не дурак, Бенедикт. Не рожден еще тот, кто может клинком взять над тобой верх.

— Мне не нужен клинок, Брэнд.

Брэнд медленно двинулся вдоль края Образа.

— Однако ты носишь его как слуга трона, когда мог бы быть королем.

— Эта должность никогда не стояла высоко в списках моих амбиций.

— Это верно. — Брэнд остановился, лишь немного пройдя вокруг Образа. — Верный, держащийся в тени. Ты совсем не изменился. Бедный Папа так лихо выдрессировал тебя. Ты мог бы пойти так далеко…

— У меня есть все, чего я хочу, — сказал Бенедикт.

— …Чтобы быть задушенным, срезанным на взлете так рано.

— Все равно ты меня не заболтаешь, Брэнд. Не вынуждай меня причинять тебе вред.

С улыбкой на лице Брэнд опять начал движение, медленно. Чего он добивается? Я не мог понять его стратегии.

— Знаешь, я могу кое-что вытворять, чего не могут остальные, — сказал Брэнд. — Если есть что-то, чего ты хочешь, и считаешь, что не можешь обладать этим, сейчас у тебя появился случай назвать это и узнать, как ты был не прав. Я узнал такое, во что ты вряд ли поверишь.

Бенедикт улыбнулся одной из своих редких улыбок.

— Ты выбрал неверный подход, — сказал он. — Я могу добиться всего, чего хочу.

— Тени! — фыркнул Брэнд, вновь останавливаясь. — Любой из всех прочих способен ухватить фантом! Я же говорю о реальности! Янтарь! Власть! Хаос! Никакие фантазии не сделаешь явью! Не второе после лучшего!

— Если бы я хотел большего, чем имею, я знал бы, что делать. Я этого не сделал.

Брэнд рассмеялся, зашагал вновь. Он прошел четверть пути по периметру Образа. Талисман разгорелся ярче. Голос Брэнда звенел.

— Ты дурак, если носишь свои цепи добровольно! Но если вещи не взывают к тебе: «Возьми нас», если власть не прельщает тебя, что ты скажешь о знании? Мне известны последние знания Дваркина. С той поры я ушел далеко и заплатил темную цену за способность проникать в суть процессов Вселенной. И все может стать твоим без ярлычка с ценой.

— Цена может оказаться такой, — сказал Бенедикт, — что я не стал бы платить.

Брэнд тряхнул головой и отбросил волосы назад.

Затем изображение Образа на мгновение заколебалось — жгут облака пересек луну. Тир-на Ног’т чуть поблек, но почти сразу обрел былую яркость.

— Ты имеешь в виду именно это, ты действительно так и думаешь, — сказал Брэнд, очевидно не заметивший мгновения блеклости. — Тогда мне незачем больше проверять тебя. Мне придется попробовать.

Он вновь остановился, пристально вглядываясь в Бенедикта.

— Ты слишком хороший человек, чтобы тратиться на ту кутерьму в Янтаре, защищая нечто, что явно разваливается на куски. Я намерен победить, Бенедикт. Я намерен стереть Янтарь и выстроить заново. Я намерен соскоблить старый Образ и вычертить собственный. Ты можешь быть со мной. Я хочу, чтобы ты был на моей стороне. Я намерен воздвигнуть безукоризненный мир, мир с непосредственным доступом в Тень и выходом из нее. Я намерен слить Янтарь с Дворами Хаоса. Я намерен распространить владычество непосредственно на всю Тень. Ты будешь командовать нашими легионами, самыми мощными военными силами, которые когда-либо собирались. Ты…

— Если твой новый мир будет так совершенен, как ты говоришь, Брэнд, там не понадобятся легионы. Но если он отразит разум своего создателя, то я вряд ли смогу принять его как улучшение — по сравнению с нынешним положением дел. Благодарю за предложение, но я стою с Янтарем, который уже существует.

— Ты — дурак, Бенедикт. Имеющий благие намерения, но тем не менее дурак.

Брэнд опять начал движение, небрежно. Он был в сорока шагах от Бенедикта. Тридцати… Продолжал идти. В конце концов остановился шагах в двадцати, сунул большие пальцы за пояс и стал просто смотреть. Бенедикт встретил его взгляд. Я опять проверил облака. Большая их масса продолжала скользить к луне. Но я мог выдернуть Бенедикта в любое время. Вряд ли стоило беспокоить его в данное мгновение.

— Почему бы тебе тогда не подойти и не прирезать меня? — в конце концов сказал Брэнд. — Невооруженного, такого как я, — это нетрудно. Тот факт, что у нас в венах течет одна и та же кровь, не играет роли, верно? Чего же ты ждешь?

— Я уже говорил, что не хочу причинять тебе вреда, — сказал Бенедикт.

— И все-таки насторожен и наготове, если я попытаюсь пройти мимо тебя.

Бенедикт просто кивнул.

— Признай, что боишься меня, Бенедикт. Вы все боитесь меня. Даже когда я приближаюсь к тебе вот так, без оружия, нечто должно скручивать твои внутренности. Ты видишь мою уверенность и не понимаешь ее. Ты должен бояться.

Бенедикт не отозвался.

— …И ты боишься моей крови у себя на руках, — продолжал Брэнд, — ты боишься моего предсмертного проклятия.

— А ты не боялся крови Мартина на своих руках? — спросил Бенедикт.

— Того безродного щенка! — сказал Брэнд. — Он истинно не один из нас. Он — всего лишь инструмент.

— Брэнд, у меня нет желания убивать брата. Отдай мне безделушку, что висит у тебя на шее, и возвращайся со мной в Янтарь. Еще не поздно уладить дела миром.

Брэнд запрокинул голову и рассмеялся.

— О, благородно сказано! Благородно сказано, Бенедикт! Как истинный повелитель государства! Ты стыдишь меня со свойственным тебе достоинством! А какова пронзительная суть всего этого? — он протянул руку и шлепнул по Талисману Закона. — Это? — Брэнд опять рассмеялся и шагнул вперед. — Эта безделка? И что, отказ от нее купит нам покой, мир и порядок? Это выкуп за мою жизнь?

Он еще раз остановился, теперь в десяти шагах от Бенедикта. Поднял пальцами Талисман Закона и взглянул на него.

— Ты осознаешь полную силу этой штуки?

— Достаточно о… — начал Бенедикт, и голос с хрипом захлебнулся у него в горле.

Брэнд торопливо сделал еще один шаг вперед. Талисман ярко горел перед ним. Рука Бенедикта начала движение к клинку, но не дотянулась. Теперь Бенедикт стоял неподвижно, будто внезапно превратился в статую. Затем я начал понимать, но было уже слишком поздно.

Ничто из того, что говорил Брэнд, не имело никакого значения. Это было простым потоком болтовни, для отвода глаз, пока он целеустремленно подходил на нужное расстояние. Он действительно был частично настроен на Талисман, и ограниченного контроля, который давала ему такая настройка, все же хватило, чтобы Брэнд был способен произвести с помощью Талисмана воздействие, — воздействие, о котором мне ничего не было известно, но о котором он знал все. Брэнд тщательно разработал свое прибытие на внушительном расстоянии от Бенедикта, опробовал Талисман, подошел чуть ближе, опять опробовал и продолжал движение и пробы, пока не нашел точку, откуда смог воздействовать на нервную систему Бенедикта.

— Бенедикт, — сказал я, — лучше иди сейчас ко мне, — и напряг волю, но он не шевельнулся, не ответил. Его Козырь по-прежнему функционировал, я ощущал присутствие Бенедикта, я наблюдал события с помощью Козыря, но не мог дотянуться до брата. Очевидно, Талисман воздействовал на нечто большее, чем просто на систему моторики.

Я опять посмотрел на облака. Они все сгущались, подбираясь к луне. Видимо, вскоре они затянут ее. Если я не сумею вытянуть Бенедикта оттуда, когда это случится, он упадет в море, едва только свет будет полностью перекрыт, а город разрушен. Брэнд! Если б он узнал об этом, то смог бы воспользоваться Талисманом, чтобы рассеять облака. Но чтобы сделать это, ему, вероятно, придется освободить Бенедикта. Не думаю, что он пойдет на это. И все же… Кажется, облака пошли медленнее. Вся цепочка аргументов может стать бессмысленной. Но я выщелкнул Козырь Брэнда и отложил в сторону.

— Бенедикт, Бенедикт, — сказал Брэнд, улыбаясь, — что пользы в живом прекраснейшем мечнике, если он не может и пальцем шевельнуть, чтобы поднять свой клинок? Я говорил тебе, что ты — дурак. Ты что, думаешь, я добровольно пойду на убой? Тебе следовало доверять страху, который ты должен был чувствовать. Тебе следовало знать, что я не войду сюда беспомощным. Это-то я и имел в виду, когда говорил, что намерен выиграть. Но тебя выбрали не зря, потому что ты — лучший. Я и правда хочу, чтоб ты принял мое предложение. Но теперь это уже неважно. Меня не остановить. Ни у кого другого не было и шанса, а когда тебя не станет, все пойдет гораздо проще.

Брэнд потянулся к плащу и вытащил кинжал.

— Проведи меня туда, Бенедикт! — крикнул я, но без толку. Не было ни ответа, ни возможности козырнуть меня туда.

Я сжал Козырь Брэнда. Припомнил свою Козырную битву с Эриком. Если я смогу пробить Брэнда по Козырю, то оттяну его внимание на себя — настолько, чтобы освободился Бенедикт. Все свои силы я обратил к карте, приготовившись к массированной ментальной атаке.

Но ничего. Путь был заморожен и темен.

Должно быть, сосредоточенность Брэнда на задаче, вовлечение его разума в Талисман были столь велики, что я просто не мог до него достучаться. Я был блокирован напрочь.

Внезапно лестница надо мной побледнела, и я бросил быстрый взгляд на луну. Ореол кучевых облаков закрыл часть ее лика. Проклятье!

Я вновь обратил внимание на Козырь Бенедикта. Дело пошло медленно, но я восстановил контакт, отмечающий, что где-то, внутри всего этого, Бенедикт все еще находится в сознании. Брэнд сделал еще шаг и продолжал сыпать колкостями. Талисман на тяжелой цепи горел светом своей власти. Теперь братьев разделяло шага три. Брэнд поигрывал кинжалом.

— …Да, Бенедикт, — говорил он, — ты, вероятно, предпочел бы умереть в бою. С другой стороны, можешь рассматривать это как некую честь… необычайную честь. Твоя смерть позволит родиться новому порядку…

На мгновение Образ за их спинами снова поблек. Но я не мог оторвать взгляда от сцены, чтобы осмотреть луну. Среди теней и мерцающего света, стоя спиной к Образу, Брэнд, кажется, ничего не замечал. Он сделал еще один шаг вперед.

— Ну, хватит, — сказал он. — Надо кое-что сделать, а то светляк, встречая утро, убавляет пламя.

Брэнд шагнул ближе и опустил кинжал.

— И доброй ночи, милый принц, — сказал он и двинулся, чтобы покончить с Бенедиктом.

И в этот миг странная механическая рука Бенедикта, вырванная из этого царства тени, серебра и лунного сияния, ринулась со скоростью атакующей змеи. Сверкание зеркальных металлических плоскостей, подобных граням драгоценного камня, запястье — удивительное сплетение серебряных шнуров, проколотых огненными пылинками, стилизованная, скелетоподобная, швейцарская игрушка, механическое насекомое, предельно функциональная, смертоносная, прекрасная в движении, рука метнулась вперед со скоростью, которую мне было не отследить, в то время как все тело Бенедикта оставалось недвижной статуей.

Механические пальцы сжали цепь Талисмана на шее Брэнда. Рука рванула вверх, вздернув Брэнда высоко над полом. Брэнд выронил кинжал и обеими руками схватился за горло.

Образ позади него поблек еще сильнее. Вновь засветился, но горел теперь гораздо тусклее. Лицо Брэнда в свете лампы стало мертвенно-бледным, перекошенным лицом привидения. Бенедикт стоял как замерзший, высоко держа Брэнда, недвижный, — человек-виселица.

Образ стал меркнуть. Над моей головой начали таять ступени. Луна была закрыта уже наполовину.

Извернувшись, Брэнд вскинул руки за голову, ловя цепь по другую сторону держащей ее механической ладони. Он был силен, как и все мы. Я видел, как вздулись и затвердели его мускулы. К этому времени лицо Брэнда потемнело, а шея смахивала на пучок скрученных канатов. Он прикусил губу; когда он дернул цепь, по бороде потекла кровь.

С резким звяканьем цепь разорвалась, и Брэнд, судорожно ловя ртом воздух, упал на пол. Он откатился, держась за горло обеими руками.

Медленно, очень медленно Бенедикт опустил странную руку. Она по-прежнему сжимала цепь и Талисман. Согнул вторую руку. Глубоко вдохнул.

Образ померк еще больше. Тир-на Ног’т над моей головой стал полупрозрачным. Луна почти совсем исчезла.

— Бенедикт! — крикнул я. — Ты меня слышишь?

— Да, — сказал он очень негромко и начал погружаться в пол.

— Город блекнет! Убирался бы ты оттуда!

Я протянул руку.

— Брэнд… — сказал он, поворачиваясь.

Но Брэнд тоже тонул, и я видел, что Бенедикту до него не дотянуться. Я схватил левую руку Бенедикта и дернул. Мы оба рухнули на землю возле выхода скальной породы.

Я помог Бенедикту встать. Затем мы оба уселись на камень. Долгое время мы не говорили ничего. Я поднял глаза — Тир-на Ног’т исчез.

Я вновь обдумал все, что так быстро и так внезапно случилось в тот день. Сейчас на меня навалился огромный пресс усталости, и я чувствовал, что энергия почти на нуле и что скоро мне придется поспать. Я едва мог связно думать. Просто жизнь в последнее время была слишком насыщенной. Я опять привалился спиной к камню, разглядывая облако и звезду. Фрагменты… кусочки, которые, казалось бы, подходили друг к другу, если вот так подтолкнуть, повернуть или поставить на место щелчком… И они качались, крутились и вставали со щелчками по местам, практически сами по себе…

— Он мертв, как ты думаешь? — спросил Бенедикт, выволакивая меня из полудремы возникающих образов.

— Вероятно, — сказал я. — Он был в плохой форме, когда все стало разваливаться.

— Путь вниз был неблизок. У него могло оставаться время, чтобы сбежать тем же способом, каким он и прибыл.

— Сейчас это, в общем-то, неважно, — сказал я. — Клыки ты ему вырвал.

Бенедикт фыркнул. Он все еще держал Талисман — куда как более мутный, дымчато-красный, по сравнению с недавним пылающим огнем.

— Верно, — сказал Бенедикт наконец. — Теперь Образ в безопасности. Я хотел бы… Я хотел бы, чтобы когда-то — очень давно — не было сказано того, что было сказано, или чтобы было сделано то, что не было сделано. Именно то, что — знай мы тогда! — позволило бы Брэнду вырасти иным, то, что позволило бы ему стать другим человеком, а не той злобной, извращенной тварью, которую я видел там, наверху. Сейчас самым лучшим было бы, если бы он умер. Ведь это всего лишь мутный осадок от того, кем он мог быть.

Я не ответил Бенедикту. То, что он сказал, могло быть, а могло и не быть правдой. Какая разница. У Брэнда был явный пограничный психоз, хотя я мог и ошибаться. Всегда есть причина. Всякий раз, когда что-то изгажено, всякий раз, когда случается нечто жестокое, — на то есть причина. Так что когда имеешь в наличии гнусную, жестокую ситуацию, то объяснение ничего не облегчает. Если кто-то творит что-то по-настоящему отвратительное, на то есть причина. Узнай ее, если уж так чешется, и узнаешь, почему этот кто-то — сукин сын. Но само деяние останется. Брэнд сделал то, что сделал. Это никак не повлияло на посмертный психоанализ. Действия и их последствия — вот по чему наши товарищи судят о нас. Добавь еще чего-нибудь, и все, что ты получишь, — это дешевое ощущение морального превосходства от мысли, как бы ты мог сделать что-то лучше, если б был в том раскладе. А что до всего прочего, то оставим это небесам. Я не компетентен.

— Лучше всего нам сейчас возвратиться в Янтарь, — сказал Бенедикт. — Есть уйма дел, которые мы должны сделать.

— Подожди, — сказал я.

— Почему?

— Я думаю.

Когда я не пожелал развивать свою мысль, Бенедикт в конце концов сказал:

— Ну и?..

Я медленно перетасовал Козыри, вернул на место его карту, вернул в колоду Брэнда.

— Ты по-прежнему интересуешься своей новой рукой? — спросил я Бенедикта.

— Конечно. Ты принес ее из Тир-на Ног’т при необычных обстоятельствах. Она подходит. Она работает. Она показала себя сегодня ночью.

— Точно. Разве последнее не оказалось перевесом в пользу чего-то большего, чем простое стечение обстоятельств? Единственное оружие, которое там, наверху, предоставило тебе шанс против Талисмана. И она словно предназначена для тебя… а ты единственный, кто словно предназначен для того, чтобы, будучи там, наверху, воспользоваться ею. Проследи события от конца к началу, а потом обратно. Разве это не странная — чуть ли не абсурдная — цепь совпадений?

— Если так смотреть на события… — сказал Бенедикт.

— Так. И ты не хуже меня должен понимать, что здесь кроется нечто большее.

— Ладно. Пусть так. Но как? Как это было сделано?

— Понятия не имею, — сказал я, вытаскивая карту, которую и стал недоверчиво рассматривать, ощущая ее холод кончиками пальцев, — но способ не важен. Ты задал неверный вопрос.

— Что же следовало спросить?

— Не «как», а «кто».

— Полагаешь, что чьи-то действия организовали всю эту цепь событий, вплоть до возвращения Талисмана?

— Этого я не знаю. И разве этот кто-то со стороны? Но я думаю, что некто, кого мы хорошо знаем, вернулся и встал в тени, творя всю эту историю.

— Ладно. Кто?

Я показал ему Козырь, который держал в руке.

— Папа? Но это просто смешно! Скорее всего, он умер. И давно.

— Ты знаешь, что он мог все это выстроить. Он же так хитер. Мы никогда не знали всего его могущества.

Бенедикт поднялся на ноги. Потянулся. Покачал головой.

— Я полагаю, что ты слишком долго простоял на холоде, Корвин. Пойдем-ка домой.

— Не проверив догадку? Брось! Это неспортивно. Садись и удели мне минуту. Попробуем его Козырь.

— Наверняка он с кем-нибудь да связался бы.

— Не думаю. В общем… Хорошо. Ублажи меня. Что мы теряем?

— Ладно. Почему бы и нет?

Бенедикт сел рядом. Я держал Козырь так, чтобы каждый из нас мог его разглядеть. Мы уставились на карту. Я расслабил разум, потянулся за контактом. Он возник практически незамедлительно.

Он улыбался, разглядывая нас.

— Добрый вечер. Славная была работенка, — сказал Ганелон. — Я доволен, что вы вернули мою безделушку. Очень скоро она мне понадобится.

Словарь имен

Бенедикт (Benedict) — благословенный. Орден св. Бенедикта, первый монашеский орден на Западе, представлял собой военный отряд монахов, проповедовавших аскезу, что в самом основном значении есть «военная подготовка». В кельтском эпосе существует аналог этого персонажа — непобедимый воин Нуаду («собиратель облаков»), который, потеряв в бою руку, не мог больше править Племенами и отказался от трона; впоследствии врачеватель Диан Кехт заменил ему руку протезом из серебра и хрусталя, который двигался как живой. Св. Бенедикт — покровитель всей Европы.

Блейс (Bleys) — предположительно от blaze — вспышка, сияние; в тексте постоянно подчеркивается рыжий цвет волос Блейса, напоминающих пламя.

Брэнд (Brand) — brand — выжженное место, головня, факел, участок горящего леса, а также клеймо, выжигаемое на коже преступника.

Виалль (Vialle) — виал, иногда фиал, небольшой сосуд для хранения жидкостей, часто стеклянный.

Ганелон (Ganelon) — персонаж «Песни о Роланде», один из доверенных рыцарей Карла Великого, приемный отец Роланда. Чрезмерной щепетильностью не отличался. В основном известен тем, что предал Роланда маврам.

Дваркин (Dworkin) — В корне имени присутствует явный намек на dwarf — карлик. В окончании — kin — уменьшительно-ласкательный суффикс. Если быть совсем точным, дварфы (вероятно, по аналогии со словом «эльфы» их разумнее называть именно так) к гномам не имеют ни малейшего отношения. Произошло это слово от староанглийского dweorg, а то в свою очередь — от германского zwerg (цверг). Цверги в германо-скандинавской мифологии — природные духи, как и альвы (эльфы). Иногда цвергов называют черными альвами, в отличие от светлых или белых. Живут они в земле, подобно червям, от которых произошли; дневной свет губителен для них; они искусные кузнецы, они изготовили сокровища асов и молот Тора.

Дейрдре (Deirdre) — «трепетная», в кельтском эпосе есть аналог: воспитанница короля уладов Конхобара, которая сбежала со своим возлюбленным Найси, но вернулась после обещания помиловать их. Конхобар нарушил слово, казнив Найси. Дейрдре была обязана провести год в качестве наложницы у самого ненавистного ей человека среди уладов (впоследствии — с самим Конхобаром). Бросилась с колесницы на камни и разбилась.

Джулиэн (Julian) — возможна аллюзия на римского императора Флавия Клавдия Юлиана, имевшего прозвище Отступник. Император Юлиан пытался изгнать христиан из империи и восстановить язычество.

Корвин, Кэвин (Corwin) — от corvinus, то есть имеющий свойства ворона, принадлежащий к воронам, вороненок. В ирландской традиции вороны — боевые птицы. Облик воронов принимают богини войны и разрушения Бадб и Морриган. И как говорят на Британских островах: «Пока вороны живут в Тауэре, Англия может спать спокойно». Во многих мифологиях ворон связан с царством мертвых и со смертью, с кровавой битвой, он посредник между мирами — небесным, земным, загробным (подземным или заморским), а также первопредок, демиург, могучий шаман или колдун, имеет большую семью и очень любит поесть. В имени главного героя есть также аллюзия на сэра Гавейна, одного из самых популярных героев фольклора и средневековой литературы, персонаж, в котором сочетаются благородство и коварство, добродушие и мстительность.

Кэйн (Caine) — caine — в Ирландии и Шотландии так называлась плата за землю в виде продуктов, а также штраф, взятый натурой. К библейскому Каину имеет отношение разве что по созвучности имен, хотя в десятой книге Янтарных хроник г-н Желязны и именует его героем-братоубийцей.

Лльюилл (Llewella) — вероятно, от lew — луг, луговая трава. В Англии существует мужское имя Лльюиллин, возможно, имя принцессы — женская форма от него.

Мартин (Martin) — дословно «ласточка».

Мойре (Moire) — дословно «мокрый шелк».

Морганат (Morganath) — в оригинале используется ирландская форма имени феи Морганы, главной из девяти сестер, хозяек яблоневого сада (характерный признак кельтских представлений о загробном мире). Имя означает «рожденная морем», в Бретани так назывались морские девы, завлекающие смертных в свои дворцы на дне моря.

Оберон (Oberon) — правитель эльфов, по одной легенде — живущий во дворце за широкой рекой, по другой, более ранней, — в холме эльфов. Имя происходит от Альберих, что в дословном переводе и означает «король эльфов». В поздней английской литературной традиции Оберон обязан своим маленьким ростом проклятию, наложенному на него за любвеобильность.

Рэндом (Random) — random — выбранный или сделанный наугад, случайно; случайный; at random — наобум, наудачу.

Финндо (Finndo) — Финн, также Фионн — в ирландской мифо-эпической традиции герой, мудрец и провидец, вождь отряда воинов-фениев.

Фиона (Fiona) — у кельтов существует Фионнуалла, Фионола, дочь бога морей Лера, старшая из четырех его дочерей, обращенных в лебедей ревнивой мачехой.

Флори, Флоримель (Florimelle) — медонос; в «Королеве эльфов» Э. Спенсера характер, иллюстрирующий женскую прелесть, утонченность и легкомысленность.

Эрик (Eric) — eric — так называлась у древних ирландцев плата родственникам за убитого члена семьи.

Примечания

1

Рэндом цитирует Эркюля Пуаро, тот очень любил говорить о «маленьких серых клеточках» и о необходимости периодически заставлять их работать.

2

Для сравнения: «Чайлд Роланд к темной башне подошел» — название и первая строка поэмы английского поэта Роберта Браунинга, написанной в 1855 г.

3

Карл фон Клаузевиц (1780–1831) — генерал-майор прусской армии, военный теоретик и историк, автор книг по военной науке. В наиболее известной из них «О войне» разработал методы стратегии и тактики, а также сформулировал положение о войне как о продолжении политики.

4

По-видимому, что-то родственное сюрикену, или «звездочке», японскому метательному оружию в виде плоского кольца с зубцами самых различных форм и размеров.

5

Свинг — в боксе удар рукой в горизонтальной плоскости сбоку, при котором используется поворот тела.

6

Рэндом цитирует детскую песенку о десяти маленьких индейцах, в русском варианте героями в ней являются негритята, в русском школьном варианте — поросята.

7

Серапе — общепринятая в Латинской Америке одежда в виде прямоугольной накидки из шерсти с отверстием для головы, часто ярко раскрашенное и полосатое.

8

Ego (лат.) — «я», личность, как думающая, чувствующая, желающая самостоятельная величина, отдельная от самостоятельных величин других людей и объекта мысли. В психоанализе: часть психического аппарата, которая переживает и реагирует на внешний мир и таким образом посредничает между примитивными побуждениями Id и требованиями социального и физического окружения.

9

Павлов Иван Петрович (1849–1936) — известный физиолог, нобелевский лауреат 1904 г. в области медицины. С помощью разработанного им метода изучения условных рефлексов установил, что в основе психической деятельности лежат физиологические процессы в коре головного мозга.

10

Энтропия — одна из характеристик состояния тела или системы тел; при любом процессе, происходящем в замкнутой системе, и при отсутствии любого процесса энтропия или возрастает (необратимые процессы), или остается постоянной (обратимые процессы).

11

Сизиф — персонаж классической греческой мифологии, замеченный в жульничестве; он был ввергнут в Тартар, где был обязан вкатывать на вершину холма огромный камень, недалеко от вершины камень выскальзывал из его рук и катился вниз.

12

Гильбертово пространство — математическая модель векторного пространства с бесконечным количеством измерений, которое тем не менее может быть измерено и определено. Обычно не используется вместе с понятиями субатомного (т. е. внутриатомного) пространства и процессов.

13

Четвертое Июля — День Независимости, национальный праздник США в честь принятия в 1776 году в этот день Декларации Независимости. Обычно вечером устраиваются грандиозные фейерверки.

14

Террор — Правительство Террора во Франции, 1793–1794 гг.

15

Кенотаф — пустая гробница или монумент, воздвигнутые в память умершего, чье тело погребено где-то в другом месте или не найдено.

16

Квартерстафф — от англ. quarterstaff, старинное английское оружие в виде прочного шеста в шесть футов длиной, окованного с обоих концов железом.

17

Число девять у кельтов считается священным, законченным количеством людей или предметов для совершения важного дела или миссии.

18

Риффлинг — от англ. riffling; способ тасования карт, когда колода делится на две части и, слегка приподняв уголки карт, им дают перемешиваться.

19

Русская рулетка — своеобразная игра с судьбой, в которой каждый игрок по очереди крутит барабан заряженного одной пулей револьвера, затем приставляет дуло к виску и нажимает на спусковой крючок.

20

Откровение Иоанна Богослова, иначе Апокалипсис, глава 21, стих 7.

21

Аутопсия — вскрытие трупа для установления причин смерти.

22

Coup de grace — смертельный удар из милости, обрывающий страдания раненого или умирающего.

23

Здесь упоминаются карты Таро «рыцарь» и «шут», последняя — символ дурости и безумия, хотя и имеет смысл божественного безрассудства.

24

Имеется в виду четвертая группа крови с положительным резус-фактором.

25

Ретроградная амнезия — выпадение из памяти событий дней, месяцев и даже лет, непосредственно предшествующих заболеванию. Делится на локальную, при которой выпадают лишь отдельные события, и системную, при которой выпадают все события полностью.

26

Строка из стихотворения Р. Киплинга «Песнь англичан», в русском переводе Г. Кружкова ставшая «Песнью мертвых», где та же строка приобрела несколько иной смысл: «И если кровью платить за власть».

27

Явная отсылка на биржевые термины — «олени» и «медведи»; «медведи» играют на понижение курса каких-либо акций, что и имеется здесь в виду относительно пошатнувшегося положения Джулиэна в Янтаре.

28

Флеш-ройаль — пять высших карт в покере одной масти или игровое сочетание карт одной масти, идущих по порядку (флеш плюс стрит).

29

С латыни — «взаимно».

30

Строка из рубаи Омара Хайяма.

31

Триумвират — союз трех; de facto — фактически, существующее в действительности, особенно если нет юридического подтверждения или обоснования.

32

Status quo — дословно с латыни: «положение, в котором», существующее положение дел.

33

Похоже, в садах Тир-на Ног’т растут асфодели, растения семейства лилейных с бледно-желтыми цветками. По преданию, в Аиде по лугу, поросшему асфоделями, гуляют тени умерших. Кажущиеся серебряными от лунного света башни дворца — тоже символ иного мира, но уже у кельтов. К тому же асфодели используются для вызова духов.

34

В некоторых мифологиях, в частности кельтской, на юге находится царство мертвых, область смерти, из которой не возвращаются (в отличие от запада, откуда еще есть возможность вернуться). Кроме того, Логрия, или Логрское королевство, находится южнее земель, населенных кельтами.

35

Солипсизм (от латинского solus — единственный, ipse — сам) — доведенный до крайности субъективный идеализм, когда несомненной и единственной реальностью признается только свое «я», а все остальное объявляется существующим лишь в его сознании. В этическом смысле: крайний эгоизм, эгоцентризм.

36

Этиология — в частном смысле — учение о причинах болезней; в общем — любое учение о причинах и причинности в философии, биологии и физике.

37

Инсайт (от англ. insight — постижение, озарение) — внезапное и не выводимое из прошлого опыта понимание существенных отношений и структуры ситуации в целом, посредством которого достигается осмысленное решение проблемы.

38

Метафизика (от греч. meta ta physika — «после физики») — ветвь философии о наиболее общих основаниях бытия, выраженных в отвлеченных, не выводимых непосредственно из опыта понятиях, включает онтологию (философское учение о бытии, его основах, принципах, структуре и закономерности) и космологию (представление о мироздании).

39

Променад — устаревшее название места для гуляния, позже стало применяться как название только прогулки как таковой.

40

Id — часть психики, присущая подсознанию и являющаяся источником бессознательной энергии. Его импульсы, которые ищут удовлетворения в соответствии с принципом удовольствия, видоизменяются посредством ego и суперэго, перед тем как выдадут непосредственную эмоцию.

41

Бушель — мера объема, принятая в Англии и США, равна примерно тридцати шести и трем десятым литра.

42

Завязывание — или, точнее, круговое завязывание, сложный по выполнению прием, при котором клинок обвивает клинок противника.

43

Ab initio (лат.) — изначально, с самого начала.

44

«Герника» — выдающееся произведение Пабло Пикассо, написанное под впечатлением от бомбардировки немецкой авиацией во время гражданской войны в Испании (1937 г.) города Герника, который был практически стерт с лица земли. Картина написана в угловатой, сюрреалистической манере, а на первом плане возвышается вставший на дыбы обезумевший конь.

45

Валёр (фр. valeur) — в живописи и графике оттенок тона, выражающий (в соотношении с другими оттенками) какое-либо количество света и тени. Применительно к колориту в живописи термин «валёр» служит для обозначения каждого из оттенков тона, находящихся в закономерной взаимосвязи и дающих последовательную градацию света и тени в пределах какого-либо цвета.

46

Urmeer — в переводе с немецкого «Первоморе, Прежнее море»; воды вверху и воды внизу — возможно, имеются в виду воды небесные и воды земные, отделенные друг от друга на второй день творения.

47

Заключительные строки из стихотворения «Две дороги» классика американской литературы поэта Роберта Фроста (1874–1963).

48

Янтарь — представление Янтаря как символа власти достаточно непривычно для книги, построенной на кельтских и ирландских мифах. В такой роли янтарь, или «белый нефрит», больше известен в древней культуре Поднебесной империи. Тем не менее янтарь и в европейском сознании отождествляется с камнем власти. Например, у Редьярда Киплинга в рассказе «Нож и Меловые холмы»: «Когда мы шли по пастбищу, брат моей матери — Вождь Мужчин — снял свое ожерелье Вождя, составленное из желтых морских камешков… — Из чего? А, вспомнил! Янтарь!» С янтарем связан и древний друидический ритуал тайгерм, ритуал посвящения в высшую власть. У славян тоже известен бел-горюч камень алатырь, легенды о котором восходят к представлениям о янтаре как о предмете, обладающем магическими свойствами отвращать зло; на этом камне стоит мировое древо, а из-под него растекаются по миру целебные реки. Персонажи книги достаточно часто используют со словом «Янтарь» местоимение «она», что безусловно должно отражать величие города Янтарь, но, вероятно, означает и имя маленького беленького существа с одним рогом на голове, хвостом льва, ногами оленя и телом козы, играющего немалую роль в жизни этой семьи Оберона.

49

Тир-на Ног’т — один из Благословенных Островов, иначе Счастливых, лежащих в Западном море по ту сторону края моря, куда опускается солнце. Название означает Остров Молодости; это самый красивый из всех островов. Именно с него пришли в Ирландию Племена богини Дану (Туатха де Дананн). Те, кто убит в сражении на этом острове, на следующий день поднимаются исцеленными. Остров известен своими музыкантами-филидами, поэтому многие мечтают попасть на него, чтобы научиться музыке и стихосложению.

50

Грейсвандир (Grayswandir) — имя меча может означать как Серого Лебедя, в которого, по преданию, воплощались серые ангелы, так и Серое Заклятие. Серебряные мечи принадлежали магам, использовавшим их для колдовства, для уничтожения оборотней и прочей нечисти, а также и по прямому назначению. В тексте имя Грейсвандир употребляется в женском роде, потому что по традиции всем мечам присваивались женские имена.

51

Грифоны — в классической мифологии монстры, обычно имеющие голову и крылья орла и тело льва. «Собаки Зевса», сторожащие золото в стране гипербореев.

52

Корвин делает это замечание в ответ на слова Рэндома, что «этот» грифон лысый и пурпурный. Национальным символом США является так называемый лысый орел, очень редкая птица.

53

Гаргулья (от старофр. gargouille, дословно «глотка») — гротескная фигура человека или животного с широко раскрытым ртом, устанавливаемая на крыше зданий для слива с крыши дождевой воды.

54

Амнезия — нарушение памяти при различных заболеваниях или травмах головного мозга, при котором невозможно воспроизведение событий, понятий или переживаний за определенный период времени. При тотальной амнезии человек, естественно, не помнит вообще ничего.

55

Авалон (Avalon) — в кельтской мифологии Остров Блаженных, потусторонний мир, чаще всего помещаемый на далеких Западных островах. Название означает «остров яблок»; яблоневый сад, чьи плоды даруют бессмертие, стеклянные башни и дворцы являются у кельтов символами иного мира, загробной жизни. На Авалон после сражения при Камлане феей Морганой (Морганат) был перенесен смертельно раненный король Артур. По преданию, он будет спать там до тех пор, пока не придет время ему вновь править своей страной. По другой версии, Артур превратился в ворона. (Имя принца Корвина означает именно эту птицу.) Довольно часто под словом Авалон подразумевают рай на земле, святое место, где человек находит покой и мир, где его никто не тронет.

56

Лоррайн (Lorrain) — средневековое королевство в Западной Европе вдоль рек Мозель и Рейн; район современной Франции, когда-то входивший в это королевство, бывшая провинция. Также женское имя.

57

Манор — в Англии это единица территориального деления, земля, находящаяся под управлением одного человека, внутри которой он имеет право на определенные привилегии, например, на установление собственных законов. А также усадьба вместе с землей.

58

Зигмунд Фрейд (1856–1939) — австрийский невропатолог, основатель психоанализа.

59

Ардебиль — город на северо-востоке Ирана, где были созданы знаменитые ковры и ткани с изображениями зверей и охотничьих сцен.

60

Хаос — от греческого chaos, что означает «зев, разверстое пространство, поглощение, первооснова». Из сочинения Секста Эмпирика: «…Хаос есть место, вмещающее в себя целое. Именно, если бы не лежал он в основании, то ни земля, ни вода, ни прочие элементы, ни весь космос не могли бы возникнуть. Даже если мы по примышлению устраним все, то не устранится место, в котором все было». В Хаосе сходятся все пути, совпадают начало и финал. Хаос всемогущ и безлик, он все оформляет, но сам бесформен. Мировое чудовище, сущность которого бесконечность и ноль одновременно. По китайской натурфилософии, первоначально в мире существовал хаос; потом светлые частицы поднялись наверх, образовав небо, а тяжелые опустились, образовав землю. В хрониках Янтарь и Хаос представляют собой две неразделимые компоненты мироздания — «Ян» и «Инь», светлое и темное начала.

61

Шкура самцов некоторых видов игуан во время брачного периода расцвечивается довольно ярко и пестро.

62

Акрофобия — боязнь высоты; от греческих слов akros — «высокий» и fobia — «боязнь».

63

Мандала — один из сакральных символов в индуизме и буддизме; слово означает «круг», «колесо»; наиболее характерная схема изображает мандалу как круг с вписанным в него квадратом, в который в свою очередь вписан внутренний круг, сегментированный на восемь частей. Квадрат ориентирован на стороны света и окрашен в соответствующие этим сторонам цвета. В центре изображается объект почитания, его символ или атрибут. Это основной вариант мандалы; существуют многочисленные модификации. Наиболее универсально толкование мандалы как модели вселенной, карты космоса, есть также интерпретация мандалы как «колеса времени» или «колеса бытия».

64

Ровер — довольно распространенное в Штатах имя для собаки, аналог русского Шарика или Бобика. Корвин имеет в виду, что он не стал «будить спящую собаку», то есть нарываться на неприятности, озлобив опасного субъекта.

65

Арден (Arden) — легендарный древний лес в Англии, в Северном Уорвикшире. Занятно, что в староанглийском было слово ardens, означающее «пылающий, горящий». Не путать с покрытым лесом же плато на территории Франции, Бельгии и Люксембурга. Плато называется Арденны (Ardennes), а у автора стоит Арден (Arden). Все еще сомневающиеся знатоки могут обратиться к сцене из комедии Шекспира «Как вам это понравится».

66

Феникс — волшебная птица, имеющая вид орла с красно-золотым и огненным оперением. Предвидя свой конец, феникс сжигает себя в собственном гнезде, полном ароматических трав, но здесь же из пепла рождается новый феникс.

67

Лига — мера расстояния, имеющая различный номинал в разное время и в разных странах; в Англии и англоязычных государствах обычно равна примерно трем милям, то есть 4,83 км (сухопутная) и 5,56 км (морская).

68

Мантикора — мифический хищник для охоты на драконов, имеет тело льва, перепончатые или орлиные крылья, хвост скорпиона и человеческое лицо. Крайне кровожадна и почти не поддается дрессировке. Глазам мантикоры иногда приписывался гипнотический эффект.

69

Бедлам — простонародное, впоследствии широко распространившееся название лазарета св. Марии из Бетлехема (Вифлеема), в прошлом — приюта для сумасшедших в Лондоне.

70

Дайм — монета в десять центов, название происходит от искаженного латинского decima — десятая часть; четвертак — монета в двадцать пять центов, четверть доллара; пенни — монета достоинством в один цент.

71

Глаукома — связанное с повышением внутриглазного давления заболевание глаз, при котором человек видит радужные круги вокруг источника света.

72

Стайн, Гертруда (1874–1946) — американская писательница. Творчество Стайн характеризуется формалистическими исканиями, экспериментальны по характеру ее проза и стихи. Стайн принадлежит выражение «потерянное поколение».

73

После очередного неудачного приступа Трои греки по совету Одиссея оставили на берегу огромного деревянного коня, в полое нутро которого спрятался отборный отряд ахейских воинов, а все остальное войско инсценировало отход. Троянцы ввезли коня в город, а ночью греки выбрались наружу и открыли ворота вернувшимся войскам.

74

Игра с нулевым счетом ведется не с банкометом от игорного дома, а между игроками, то есть сумма выигрыша одного зависит от суммы проигрыша остальных, в отличие от игры с заведением, когда платит заведение, а не сами игроки. В данном случае, если один выигрывает, то остальные неизбежно проигрывают.

Content

Роджер Желязны
Хроники Эмбера. Книга 3-4

Знак Единорога

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Рука Оберона

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

Словарь имен

Примечания