Чернышева Ната

Тропою снов

Чернышева Ната

Тропою снов

Сны — это ключи к тайне любой личности.

Скажите мне, что вам снится, и я скажу вам, кто вы есть…

Маркова А.А, доктор психологических наук

Во снах сокрываются Тропы в иные миры.

Баирну, Верховный аль-нданн

Накеормая и Накеормайского Предела

СОН I

МАСТЕРИЦА

— На Площадь Примирения.

— Реабилитационный Центр? Знаем, поехали…

— Проклятый туман… Ни шута не видно. Как вы еще ездите, по такой-то погоде…

— Да уж ездим. Куда деваться? Жить-то надо.

В разговор вклинивается радиореклама:

— Не пропустите! Только у нас!!! С понедельника!!! Завершающая часть хитов прошлых сезонов! СУМЕРЕЧНЫЙ ДОЗОР! Наш ответ Голливуду!!!

— Выключите! Выключите немедленно!!!

— Да вы что! Отличный фильм! Я и сам смотрел. Мои шалопаи когда еще притащили… Прокат в кинотеатрах только начался, а пираты уже…

— СУМЕРЕЧНЫЙ ДОЗОР!!! С понедельника…

— ВЫКЛЮЧИТЕ СЕЙЧАС ЖЕ!!!

— Ну, ладно, ладно… выключаю… выключил уже. Успокойтесь, дамочка… будет… Что, плохо вам? Скорую вызвать?

— Не…надо скорую… Дочь у меня… Понимаете? Дочь в сумеречном состоянии. Приобретенный прогрессирующий аутизм. Из-за этих вот дозоров! П-п-пис-сател-ли, чтоб их всех… понапридумывали всякую дрянь! Закурить можно?

— Пожалуйста. Вон пепельница… огоньку?

— Спасибо…

— Вы это, не расстраивайтесь так! Уж в Центре-то вашей девчонке помогут…

— Да уж, помогут… Нормальная она была, поймите. Нормальная! Пока дрянью этой не увлеклась! Ролевки, тусовки, походы, сражения, эльфы, гномы, маги… Дозоры! Я ж ведь поначалу сквозь пальцы… Есть, думаю, девчонке чем заняться, все не по подворотням…

— Куд-да прешь, коз-зел! М-мать твою… Извиняюсь. Это верно вы, насчет подворотен-то. Пацаны теперь хоть при деле. Мы вон росли, так кроме пива под забором…

— Уж лучше пиво под забором, чем это, поверьте мне! — нервный смех. — Приложили мечом по голове в одной из нарочных баталий, между орками и демонами. И все! Как из комы вышла — так и все! Мать родную не узнает, что уже за всех остальных говорить! Твердит, что ее из другого мира адепты Тьмы сюда выкинули. Заявляет, что сама — маг Сумрака. Сутками сидит, в одну точку смотрит, знания свои магические вспомнить пытается. Говорит, что беременна… от одного… такого же… придурка-мага… А там никакой беременности и в помине давно уже нет, еще в реанимации кровотечение началось, пришлось вычистить… Господи, ну, не могу больше, который год уже, за что?! За что мне это?!

— Правильно сделали, что в город привезли. Центр этот — на всю страну… Заведующая вообще вон мировая знаменитость, целая передача на днях шла, по второму каналу. Чудеса, говорят, творит. Даже из даунов, говорят, людей воспитывает!

— Насчет даунов — вранье, конечно. Это генетическое, это уже не воспитаешь…

— Может, и вранье. Да только лучше Марковой вам все равно никого не найти. Вот прямо к ней и обращайтесь… Поможет она вашей девочке, непременно!

— Поможет она там, как же…

— Да что вы руки-то заранее опускаете?! Лучше послушайте для начала, что вам доктор Маркова скажет…

— Спасибо уж за добрый совет! Только доктор Маркова — это я…

Пусто в оружейной без наставника. Золотится пыль в солнечных лучах, падающих сквозь витражное окно. Скучают в ножнах клинки: прямые мечи, изогнутые скиминары, короткие кинжалы и даги, охотничьи ножи с рукоятками из кости и алого дерева…

Беру меч, двуручный флам. Тяжелый, не для девчоночьих рук, видел бы учитель! Ничего, я сильная. Справлюсь.

Волнистое лезвие вспыхивает на солнце, и уже не клинок в руках, — молния, пойманная в стальной капкан. Только с этакой громадиной не попрыгаешь. Сноровка нужна, умение, да и росту не помешало бы прибавить хотя бы на два локтя… Добро, если в руках удержишь на полмгновения дольше, чем в прошлый раз.

Легко разить придуманного врага. Против настоящего воина мне даже в потешном бою не продержаться. В первые же полмига снесут голову, и поминай, как звали…

Веду пальцами вдоль лезвия, само собой, не касаясь его. Заточка безупречная, коснись только, — вмиг калекой останешься.

Отличный клинок, но против тварей Междумирья защита слабая. Мало выковать хороший меч, что само по себе искусство, необходимо еще вдохнуть в благородную сталь мощь какой-либо Изначальной Силы. Редкий дар, и не каждый нданн им владеет, что уже за простых смертных говорить.

Но времена ныне пошли такие, что простым оружием много не навоюешь. А умельцев, способных создавать подлинные боевые артефакты, все не прибавляется.

Запели, заплакали колокольчики у входа. В полумраке оружейной сразу стало светлее: вошедший оказался аль-воином. Не юнец, но и старым не назовешь. Лет сорок есть, наверняка. А может, и побольше. Такие долго хранят грозную воинскую стать.

— Позови мастера, дитя, — властно распоряжается гость.

Смотрю на него без особой радости.

А то он не знает, что с моим наставником стало. И кто теперь хозяином здесь вместо него. Точнее, хозяйкой…

Всегда интересно наблюдать за незнакомцем. Сразу ведь человека видно. Накричит, к примеру, потребует поторапливаться, обвинит в обмане, — все, нечего и связываться, толку не будет.

Нет, этот повел себя достойно. Сразу все понял, протянул мне ножны. Потертые, кое-где выцветшие до белизны, но еще крепкие. И впрямь, жаль выбрасывать, еще послужат. Берусь за рукоять, вытягиваю клинок.

Хорош, ничего не скажешь! Добрый накеормайский полуторник отличной стали, а на пяте, — смотри-ка! — клеймо моей мастерской. Ну-ну, вернулся, значит, домой, малыш? Даром что не при мне на свет появился…

— Разбираешься в воинской науке, смотрю, — с любопытством говорит хозяин меча.

Еще бы мне, ученице воина, не разбираться! Да только не ради похвальбы я своим умением пользуюсь. Мне нужно познакомиться с мечом, прочувствовать душу, живущую в благородном клинке. Без этого никак. Изначальные Силы, они ведь как дети: одни игрушки берегут и любят, другие — ломают.

Финт, выпад, свист вспоротого воздуха…

…отклик…

… Седой туман Сумрака, непроницаемая бездна Тьмы, полыхающий пожар Света…

… ослепительное сияние солнца, радуга в ясном небе, Свет…

…отклик.

Повезло. Разрядившийся артефакт восстановить намного легче, чем создавать новый. Можно сказать, повезло. Мне, разумеется.

— Эй… мастерица… Звать-то тебя как?

Пропускаю мимо ушей. Что прославленному бойцу мое имя? Плюнуть да забыть…

— И с чего ты такая неприветливая… — ворчит он вроде для себя, но так, чтобы я слышала.

Оно ему надо, спрашивается? Не свататься ведь пришел!

— А говорить ты вообще-то умеешь, дитя?

Смотрю ему в глаза. И он, украшенный шрамами ветеран, вдруг теряется, не зная, что сказать, чем на мой взгляд ответить. Наука Верховного. Тот тоже, порой так на тебя глянет, что другой раз и близко к нему подходить не захочется. Даже по очень важному делу!

Убираю меч в ножны.

— Сегодня приходи, — говорю. — После полудня…

Смолкли колокольчики, и пришла тишина. Глубокая и полная, до звона в ушах. Самое время заняться делом. Магия не терпит суеты.

Изначальные Силы пронизывают мир единым потоком, незримо присутствуют и в нас самих, и во всем, что нас окружает. Надо только дотянуться и взять, сколько нужно, не больше, но и не меньше.

Несложно, к примеру, сотворить хранящий амулет-оберег. Достаточно взять какую-нибудь мелкую вещь — необязательно кольцо с драгоценным камнем, булавка там, пуговица или даже кусочек ткани с одежды вполне подойдут, — и вместе с Силой вложить тепло человеческого чувства: нежность матери к непоседливому малышу, искреннюю заботу о сестре или брате, почтение к родителям, тревогу за друга, любовь к предназначенному судьбой человеку…

Но для боевого клинка требуется иное. Не уют домашнего очага, — свирепый разгул сбросивших оковы стихий.

…Ярость лесного пожара, гнев восставшего от тысячелетнего сна вулкана, слепящий росчерк молнии, мощь урагана, набравшего разгон…

Долг любого воина-мага — служить и защищать.

Служить Человечеству.

Защищать мир, — даже и ценой собственной жизни, если потребуется.

И позор тому, кто разменивает свой дар и свое призвание на сиюминутные "радости" жизни!

Мне никогда не быть воином. Не потому, что девчонка. Ко мне немало девушек за боевыми артефактами наведывается, причем таких, что любого парня за пояс заткнут. Со временем я, может, и сравнялась бы с ними. Если бы по-прежнему был со мной рядом наставник…

Но теперь воином мне не быть уже никогда. По многим причинам. И самая главная вон она, на пороге только что нарисовалась. И хоть бы один колокольчик брякнул!

Верховный аль-нданн Накеормайского Предела, сам Баирну собственной персоной. Вспомни про него, тут же и появится…

Врать не буду, не больно я радовалась, когда он надумал меня в ученицы взять. Я ведь перед этим с ним крупно повздорила.

До сих пор коленки слабеют, как вспомню. Хватило же дерзости рот раскрыть на самого Верховного! Причем на храмовой площади, считай, перед всем городом, толпа тогда собралась изрядная.

А что было делать? Молчать, как все молчали? Да как же молчать, если отправляют на казнь невиновного?!

Слов нет, обидно в людях разочаровываться. В голове до сих пор не укладывается, как это аль-нданн Баирну оказался способен даже не на подлость, — на дикую глупость, совершенно не соизмеримую с его мудростью и рангом!

Первое время я — да и весь город тоже, если честно! — ждала, что он мне припомнит. Но Баирну сумел обуздать свою ярость, тем более, что он действительно был не прав! Мне тоже, хвала Изначальным Силам, достало ума не нарываться по новой. На том все и закончилось.

А учителем Баирну оказался превосходным. Я за последние полгода о магии узнала больше, чем за всю свою жизнь.

…Так вот посмотришь на него, — с виду ничего особенного. Невысокий, худощавый, курносый, с точками веснушек возле глаз. Светлые, с рыжиной, волосы собраны в тощий пучок на затылке. Лицо гладкое, без морщин, — лишенное возраста лицо высшего мага. Но все недостатки внешнего облика с лихвой перекрывала аура.

Громадная аура неукротимой Силы, с расстояния вгонявшая в трепет даже непосвященных. Казалось, сам Свет сошел в наш мир в человеческом обличье…

Я по первости пугалась до одури. Как Баирну в мою сторону посмотрит, так в голове сразу темнеет, и вот уже до потери сознания недалеко.

Потом малость попривыкла, конечно. Научилась переносить его взгляды спокойно, а один раз вон, даже против его воли восстать посмела. И ничего, — не съел он меня, не порвал на части… хотя многие, — и я в том числе! — ожидали именно этого.

Правду сказать, за последние полгода я успела узнать получше своего учителя. И понять, что не такой уж он страшный, каким с виду кажется. Да люди сами на его счет много чего лишнего выдумывают! А потом верят придуманному и боятся своих же собственных домыслов. Самому же Баирну все равно, кто и что про него говорит и, тем более, думает.

Да. Будь я Хранителем Вершины Света и величайшим магом из всех, какие рождались до сих пор в Первом мире, мне это тоже было бы без разницы…

… Странная же штука у нас получается. Обычное кольцо-браслет из тонкой стали. А как хитро переплелись в нем Высшие Силы! Магическая сущность кольца изменилась коренным образом. Этакий бублик с повидлом, если можно так выразиться. Повидло — Свет в чистом виде, причем концентрация просто ужасающая. Полгорода снесет, если вдруг что. А тесто, стенки то есть, сплетены из всех трех Высших Сил разом, и это уже моя работа, впору гордиться. Понятно теперь, почему Верховный ко мне пришел. Чтобы вот так всю Триаду Высших Сил в один артефакт упихать, это сразу троих магов надо.

Ну или одного такого, как я. Которому не пойми с какого перепугу все три Высшие Силы одновременно подвластны.

Не нравится мне этот артефакт! Крепко не нравится. Что с живым человеком станется, если защелкнуть на его шее такое вот колечко? То-то и оно.

Отваживаюсь на прямой взгляд. Что бы ты ни задумал, учитель, не делай этого. Не будет добра!

Верховный аль-нданн — человек на редкость молчаливый. Кто его знает почему. То ли родился таким, то ли со временем говорить ему надоело. На моей памяти он пользовался голосом всего один-единственный раз, и это было очень давно.

Но поток слов у иного человека порой менее информативен, чем молчание Баирну!

В его ответном взгляде было все. Учитель принимал мою тревогу и понимал ее, и сам знал, что творит нехорошее, но выбора другого не было, так было надо, и не мне, несмышленной ученице, вмешиваться…

Мы еще два кольца сделали, поменьше размером. И сказать, что я против совести аль-нданну подчинилась, значит, ничего не сказать! Вот только кому мои чувства нужны были?

А восстать, как в прошлый раз, не хватило духу. В конце-концов! Тогда я наставника защищала, а сейчас за кого вступаться? Артефакт не нравится, ну так и что с того, подумаешь. Откуда мне знать, что Баирну задумал? Может, ему без этих браслетов не выжить там, куда он собирается…

Последнее дело — по Междумирью в одиночку разгуливать. Однажды он едва не сгинул там, в пустынных владениях Сумрака. Но та беда ничему его не научила. Никто ему в нашем мире не указ, вот и делает, что хочет. Впрочем, посмотрела бы я на смельчака, который попытается запретить Верховному аль-нданну хоть что-нибудь!

Ушел Верховный. А я осталась сидеть за своим столиком. Вставать не хотелось совершенно. Плохой покуда из меня маг. Не могу долго работать. Ведь смех один, что сегодня-то получилось: один меч да три кольца. Кольца, правда, слишком уж легкой работой не назовешь. Но все равно… Как голова болит, надо же… Ничего. Сейчас ко мне придут… попрошу горячего принести. Эх, заранее надо было рядом хоть кувшин с отваром поставить!

Но кто знал, что Баирну именно сегодня появится? Никогда заранее не угадаешь, когда, что и в какой именно миг ему понадобится.

Перезвон колокольчиков. Кто-то пришел… нет, сегодня мне артефактами уже не заниматься. Если снова заказ, так подождет до утра…

Нет, это пришел давешний аль-воин. Молча киваю ему на стойку, где лежит его меч. Разговаривать с ним не хочу. Да и незачем, если вдуматься. Кто он мне, сват, брат? И я ему тоже никто. Странно только, что он мне совсем-совсем незнаком. За эти полгода я многих успела уже в лицо запомнить. А этого в первый раз вижу. Ну да что мне с того. Мало ли во всем нашем Пределе аль-воинов?

Он потянул клинок из ножен, проверяя работу. Сразу видно подлинного мастера! Меч в его руках жил опасной хищной жизнью. Под такой удар шею не подставляй, враз без головы останешься.

— Чем платить тебе, мастерица? — налюбовавшись клинком, поинтересовался мастер.

Свет не может брать, не отдавая ничего взамен. Такова природа этой Силы. Простому, мало понимающему в магических делах, человеку дозволено жить в неведении, нарушая правила собственной сущности. У маленького человека и нарушения маленькие, без серьезных последствий. А боевому магу приходится считаться с любой мелочью. Плата мастеру за хорошую работу — это не мелочь. Это так аукнуться может, что лучше уж заплатить, сколько попросят. Дешевле обойдется!

Что мне с него взять? Деньги? Таким, как я, умельцам на храмовой службе, они не особенно и нужны. И так все есть, чего душа пожелает.

Ну, почти все…

— Принеси зёрен дайсо, — говорю.

Лицо аль-воина вытянулось в непритворном испуге:

— Это ж дурман!

Сама знаю, что дурман. Но объясняться не хотелось совершенно. Я и промолчала.

— Лучше я тебе так заплачу! — зло говорит он. — Деньгами!

— Плати, — пожимаю плечами.

— Сколько?

Вот тут на меня нашло. Вообще-то меня очень трудно вывести из себя. Но иногда накрывает и несет, ничего не могу с собой поделать. Как тогда, на храмовой площади, перед Верховным аль-нданном.

На меня нашло, и я сказала:

— А чтоб на полсофага дайсо хватило!

Он на мгновение онемел, а потом выдал. Половину произнесенных им слов я не поняла вообще. А те, что разобрала, один другого были краше. А… к хаосу его. Пускай мелет, что хочет. Без него тошно…

…Очень тошно…

Мир закрутился бешеной каруселью. И начал стремительно отдаляться, будто я падала в глубокий колодец, падала и падала — бесконечно.

Туман. Серое безвременье. Какая-то комнатка, маленькая, с зарешеченным окном, за окном — туман. Женщина рядом… Вроде знакома она мне, но кто, как зовут — не знаю. Не могу вспомнить. У нее симпатичное лицо, но взгляд — почти как у Верховного. Не приведи Свет еще раз ей в глаза посмотреть!

— Рисуй, девочка. Рисуй…

Я почти не слышу голоса, но просьбу понимаю. Да и не просьба это — приказ. Приказ, перед которым слабеет любая воля…

Послушно беру небольшой лист белой бумаги, начинаю рисовать. Линии вначале тонкие, почти бесцветные. Потом они приходят в движение, оживают. И вот уже в моих руках не рисунок — маленькое окно в другой мир. Застывший в глухой неподвижности мир.

Первый рисунок. Второй. Третий…

— Рисуй, девочка. Рисуй…

Я рисую.

Храм Накеормая — белокаменное строение со шпилем высотою до неба. Небо — звездное, наполовину скрытое облаками… отражается в тихой глади огромного озера… И отражение ничем не уступает настоящим небесам. Если бы не перевернутый вид, так и решила бы, что нарисовала сразу два Храма. Хотя Вершина у любой изначальной Силы может быть в мире только одна.

Огромная толпа на площади перед Храмом. Я рисую, и вдруг узнаю в своем рисунке аль-нданна Баирну и себя. Я — в толпе, и не в первых рядах, между прочим. А перед Верховным — какая-то женщина в испачканной, разодранной одежде, рядом с нею — аль-воины с мечами наголо, в том числе и тот, что был только что в моей мастерской…

Я рисую так быстро, что не успеваю запомнить сюжеты — исписанные листы падают на пол, их там уже много. Очень много ярких, красивых, сложных картин… а я все продолжаю рисовать, тороплюсь, времени у меня мало, я знаю…

…Опять озеро и отраженный в нем шпиль Храма… и яркая невиданная птица над водной гладью, прозрачная, сразу понятно — иллюзия, но кто и зачем создавал ее?.. снова я… каменный колодец ущелья и водопад… вереница лиц, событий, мест… яркий ворох разрисованной бумаги…

— Рисуй, девочка…

Туман сгущается. И жжет душу громадное чувство собственного бессилия: я не успеваю! Не успеваю нарисовать что-то важное. Очень важное для меня и для той женщины с добрым лицом и каменным взглядом. Такое, без чего нам обоим не жить!

Не успеваю…

— Вот оно как, дайсорштом баловаться! — сказал надо мной злой голос. — Куда это Верховный смотрит? Чтобы какая-то соплячка у него под самым носом…

Я пытаюсь сесть, мне помогают. Надо же. Моя мастерская… и злой аль-воин рядом, а больше никого. Прошло всего несколько мгновений! Надо же. А мне казалось, будто рисовала я целую вечность…

В голове еще шумело, но чувствовала я себя уже не в пример легче.

..Если натереть клинок порошком дайсо, артефакт Света прослужит дольше. Секрет этот мне от наставника достался, хотя тот со Светом не работал никогда. Но знать все про высшие силы он был обязан, и меня учил на совесть. Откуда ему было знать, что я выберу при Посвящении? Да. Но и того, что со мной случилось, он тоже угадать не мог. Этого сам Баирну понять не сумел, что уже об остальных говорить.

— Девочка, — проговорил аль-воин, — ты хоть понимаешь, что творишь? Дайсоршт — это гибель! Понимаешь? Гибель страшная. Я-то таких, как ты, повидал. Год-два и в развалину превратишься, сгниешь заживо… никто не поможет!

Смотрю ему в глаза. И он теряется сразу, замолкает на полуслове, взгляд отводит. А нечего меня лечить. Тем более, что я дайсоршта в жизни никогда не пробовала. Можно подумать, я знаю, как его готовить! Темное умение, не каждому оно известно. Нашел мастерицу. Хоть бы головой своей подумал, на что оно мне нужно.

Вновь запели колокольчики при двери. Сешма пришла. Она всегда в это время ко мне приходит. И хорошо — без нее стало бы совсем тоскливо.

Сешма старше меня на четыре весны. Но вся она такая маленькая, светленькая, тоненькая, воздушная… кажется, дунь на нее ветер посильнее, так ведь в небо и унесет. Нас рядом поставить, смех один. Ничего общего ни во внешнем облике, ни в образе душевном. Но нет у меня больше ни одного близкого человека во всем нашем мире. И у нее, как я думаю, тоже. Иначе с чего бы она так ко мне прикипела? Человек и при многочисленной родне может оставаться одиноким. Даже если родня эта совсем не пропащая.

— Опять, — сказала мне Сешма прямо от порога.

Я только кивнула, сил отвечать не было. Ничего, вот теперь все будет хорошо. Сешма пришла, и все будет хорошо…

Потом мы пили в гостиной горячий травяной напиток — шерт, и Сешма тараторила без умолку, поговорить она любила. Еще больше любила она глазки мужчинам строить, и получалось это у нее с завидной легкостью. Вот и аль-воин, вначале мямливший что-то о делах, которые его давно заждались, никуда не делся. Сидит вон, весь такой из себя бравый, приосанился как на параде, красавец. Прям хоть сейчас свадьбу играй. Смешно, ничего ж ведь ему не обломится, подружка-то моя Посвящения еще не принимала, нельзя с ней по-серьезному. С такими девчонками взрослые вообще стараются дел не иметь, не то вскипит кровь — оправдывайся потом перед Верховным. А тот подобных шуток отродясь никогда не понимал, отберет ралинз и доживай потом оставшийся век изгоем, безо всякого доступа к магии… что совсем уже край. Уж лучше сразу в нужнике утопиться.

Я молчала, грела ладони о горячие бока кружки. Тянуло в сон, в ушах шумело. Сешмино щебетанье убаюкивало.

— Спишь, что ли?

Я с трудом разлепила глаза. Сешма стояла рядом, озабоченно заглядывала мне в лицо.

— Точно, спишь! Давай, провожу…

Она проводила меня, уложила в постель. Я уже совсем ничего не соображала, спала на ходу. Без Сешмы так и свалилась бы где-нибудь на полдороге…

Окна моей комнатки как раз выходили на фасад, и сквозь дрему я слышала разговоры, что вели на пороге Сешма и аль-воин. Тот спросил что-то про меня, что, я не разобрала точно, но догадаться было несложно. Подруга ответила:

— Она горянка из Ясного предела… Дочь аль-мастерицы Заряны и аль-септанна мастера Ибейру…

— Как! — удивился гость. — Да ведь Ясный был сожжен подчистую… там спеклось все в стеклянную корку, до сих пор, говорят, жаром пышет… никто не выжил!

— Она выжила. Одна-единственная. А как — не знаю. Никто не знает… а только Храм ее признал, и Верховный аль-нданн в ученицы взял. И дурью, мастер Амельсу, она не пользуется. Просто силы все истратила… видно, тяжелый день выдался. Думаете, так уж легко новые артефакты создавать или старые восстанавливать?

— Вот уж не думал, что из-за одного меча мастер способен сознание потерять…

— Значит, был не один только ваш меч. Еще что-то…

Голоса отдалились, слились в неразборчивое бормотание. Я уснула.

Плывет туман над озером Кео, невесомый, почти прозрачный. Утренний ветерок по-осеннему цепко хватает за бока. Ежусь, плотнее запахивая теплый плащ. Вон и небо, смотри-ка, нахмурилось, того и гляди, заплачет дождем. Мелким, затяжным и от того особенно неприятным. Ничего не поделаешь, осень. Деревья, те давно уже смирились: сменили летнюю зелень листвы на роскошный сиренево-серебристый осенний наряд… Припоздавшие цветы торопятся жить, им и впрямь недолго осталось — дней десять, и все, придет в славный город Накеормай холод. Зима уже не за горами.

Подбираю опавшие листья. Широкие, с прожилками, с резным краем. Недолгая прощальная красота. Можно засушить, залить прочным прозрачным пластиком и даже обратить потом в артефакт. В артефакт третьей изначальной силы — Сумрака. Сумрак не сражается и войн не ведет, ему мечи и прочие орудия смертоубийства ни к чему. Я никогда еще не создавала артефактов Сумрака. Но если эта сила мне подвластна, отчего бы и не попытаться?

От вчерашнего бессилия мало что осталось… разве только память об удивительном не то сне, не то наваждении, в котором я рисовала странные картины. Да ведь я же вообще не умею рисовать! Тем более так умело, так красиво. Бред. Но память теребила душу, не давала покоя. Слишком яркое переживание. Слишком… живое.

Будто это все происходило уже со мной когда-то, наяву. Но я не умею рисовать! Никогда не умела. Так что все-таки это сон. Бред. Нечего переживать…

Набережная закончилась, пришлось спуститься по белокаменной лесенке на пляж. Я пошла дальше, по самой кромке воды. Озеро Кео… Одно из удивительных чудес мира. Никак к его красоте привыкнуть не могу, всегда любуюсь.

Озеро образовалось в кратере усмиренного в стародавние времена вулкана. Кратер же этот настолько велик, что вмещает в себя не только озеро, но и сам город, по берегам озера раскинувшийся, и изрядные лесные угодья вокруг города, и даже несколько малых предельчиков в дне пути от столицы… Исполинские стены кратера неровные, выщербленные временем и следами былых сражений. Восточная и западная стороны — отвесные неприступные скалы. В южной — гигантская брешь, озеро прижимается к ней вплотную и там бурлит гигантский водопад, исток стремительной речки Борайны, что бежит на одиннадцать дней пути, до самого Дьеборайского залива. А через северную стену пробит туннель, единственная дорога, соединяющая Небесный Край со всем остальным цивилизованным миром. В Небесном Краю живет народ моей матери, там много малых храмов, посвященных Свету…

Да. Стоит только вспомнить, как я рвалась уехать оттуда. Мой отец не горец, он был аль-воином на храмовой службе… как я от счастья прыгала, когда он пообещал меня в столицу отвезти… чтобы я, дочь единственная, жила в его доме, науки разные в гимназии столичной постигала. Он верил, что я в учебе больших успехов достичь сумею, особенно если учителя найти хорошего. Да. Нет больше на свете ни папы, ни мамы, и наставника моего тоже из города выгнали… а уж учитель у меня теперь такой, что лучше бы его и вовсе не было.

Под ногами давно уже не песок, а гладкие крупные валуны. Здесь осторожность нужна немалая, не то заработаешь вывих и будешь потом жизни радоваться. Место глухое, сюда мало кто из городских заглядывает. Ползком же отсюда выбираться — удовольствие то еще, можете мне поверить.

За камнями встает неровная скала мрачного серо-стального цвета, в рыжих подтеках ржавчины и седых пятнах тысячелетнего мха. Под скалой — широкий каменный колодец, куда с ревом хлещет вода из озера. Далеко-далеко и очень глубоко отсюда, в одной из нижних долин, поток вновь вырывается из камня на свободу и дальше уже катится бурной звенящей речкой до самой Борайны. Но исток его находится здесь.

Дикое место.

Я часто прихожу сюда.

Мне по душе свирепая ярость воды, сумевшей проточить проход в неприступной скальной твердыне.

Женщина. Невысокая, но красивая. Одета странно: в брюки и пеструю курточку. Лицо бледное, волосы бесстыдно распущены. А за плечами вьется черное призрачное пламя — не то плащ из особенной тонкой ткани, не то и впрямь колдовской, магический огонь…

…Могучий аль-воин с огромным фламом, Свет брызжет с клинка, больно смотреть… ну что ж ты медлишь, папа, рази! Женщина смеется. Папин флам ее нисколечко не пугает…

— Что, хороша месть, аль-мастер Ибейру? — интересуется женщина. — Ты будешь жить, зная, что твоя дочь постигает азы магического искусства в Черностепье, под сенью Вершины Тьмы!

… Вспышка, ворох гаснущих искр на месте живого человека… Боль плавит сердце: папа погиб, его убили, я никогда больше его не увижу… никогда…

…- Вставай, девчонка. Надеюсь, ты того стоишь…

Подхватываюсь с колен, стискивая рукоять отцовского меча, и тяжеленный двуручный флам вдруг становится легким-легким, легче голубиного перышка. Бешеное пламя в душе, и какого безумия больше, наведенного мечом или своего собственного, — кто знает.

Женщина вскидывает руки в защитном жесте — поздно! Ярчайшая вспышка заливает мир слепящим Светом, напрочь выжигая все тени.

Опасно призывать Высшую Силу тому, кто ей не служит. Да еще с боевого артефакта. Но мне нет никакого дела. Свет хлещет с неукротимой яростью восставшего от тысячелетнего сна вулкана. Меня несет вместе с ним, словно щепку в потоке. Сквозь Междумирье, вслед улепетывающей от справедливого возмездия дряни, — уничтожить, стереть в пыль, распылить пепел черной душонки по всем мирам Спирали!

Мне шестнадцать, но я часто чувствую себя старухой, перешагнувшей через свою сто первую весну. Тот поединок выжег мне душу до самого дна. И если бы не искусство накеормайских нданнов, сидела бы я тут. Но они исцелили только тело. Пустоту, осевшую в душе, никто не сумел изгнать. Она осталась со мной, осталась навсегда, равнодушная, глубокая, полная. Не подобрать слов, чтобы рассказать о ней. Когда пытаешься объяснить, никто не понимает.

Никто не знает, каково это — жить с пустотой в душе и на сердце.

Я потом узнала имя той жуткой женщины. Дорей-нданна Матахри, из высших магов Черностепья. У них, в Черностепье, совсем дела плохи, уже и Свет угасать начал, оттого и детей практически не рождается. Вот они и разбойничают по всему Накеормайскому пределу, крадут детей и подростков, не прошедших Посвящения, воспитывают из них таких же уродов, как они сами. Меня тоже украсть хотели, да не вышло. Да. Надо было мне ненавидеть эту Матахри, жаждать мести, и все такое. Но пустота не оставляла места для горячего чувства. Придет день, и я убью дорей-нданну Матахри. Все. При чем тут ненависть и жажда мести? Их во мне совсем не было.

— Эй, привет! Так и знал, что здесь сидишь. Любимое место, да?

Юлеська. Мы с ним ровесники, только он — ученик воина, дорей-мастера Лаллерка, и потому воображает о себе невесть что. Ко мне, между прочим, цепляется с самого детства. Даром, что ли, росли вместе, — у него родня жила в Ясном, часто в гости приезжал. Вот уж у кого планов громадье! Вырасти, превзойти в мастерстве своих наставников, да и пойти войной на Черностепье, все там разрушить, всех дорей-магов перебить, Вершину Тьмы с землей сровнять, Верховную дорей-нданну в бордель отправить… Дурачок.

— И что ты здесь торчишь почти каждый день безвылазно…

Пинает ботинком мелкие камешки, те летят в поток и даже плеска не слышно, звук теряется в гуле падающей воды.

— Красиво здесь, — говорю нехотя. Явился… нужен он мне сейчас, звала я его, что ли?

— Нашла красоту, — фыркает он.

От Юлеськи просто так не отделаешься. Балабол тот еще, не хуже Сешмы. И ему невдомек, что не ради праздного удовольствия я прихожу сюда.

Изначальные силы пронизывают весь мир непрерывным потоком. Надо только суметь дотянуться и взять, сколько нужно. Не меньше, но и не больше. Зачерпнешь сверх меры — сгоришь, никто не спасет. Поэтому нужны тишина и покой, одиночество, полное отсутствие досужих бездельников. Юлеське этого не понять. Принесло ж его сюда на мою голову! Надо будет в следующий раз подальше забраться, чтобы уж наверняка никто не отыскал…

Юлеська пристраивается на соседнем валуне. Что и сказать, на фоне скалы он смотрится стильно, Сешма бы оценила. Белый костюмчик, на поясе — кинжал в алых ножнах, простой клинок, не магический, белые, расшитые тонким алым рисунком сапожки… Франт он, Юлеська. Пижон. Рисоваться любит. И хвастать горазд. А еще зависть его точит от того, что мне дозволено магией пользоваться, а ему это только после Посвящения светит. То есть вёсен этак примерно через шесть. Если еще допустят к испытаниям…

— Зачем пришел? — говорю. — Кто тебя послал?

— Никто не посылал. Я сам по себе пришел.

Нам приходится разговаривать громко, чтобы водопад не заглушал голоса.

— Зря.

— Какая ты! — с досадой сказал он. — Я тебя увидеть хотел… нельзя, что ли?

Пожимаю плечами. Ну, увидел. Дальше что? В мастерской посмотреть не мог, что ли? Обязательно сюда переться надо было?

— Отец из Пограничья вернулся, — сказал Юлеська. — Четыре года его в городе не видели, а тут, гляди-ка, появился. И не один, со всей своей командой. Странно, да?

Пожимаю плечами. Юлеська отца не жаловал, тот на другой женщине женился, давно еще. Я его не видела никогда, а сам Юлеська про него ничего не рассказывал, видно, воспоминания о нем в семье были не слишком хорошими, не любили ворошить их попусту.

— Похоже, твой аль-нданн что-то затевает, скажешь, нет?

— Он не мой, а свой собственный, — говорю. — И передо мной не отчитывается…

А сама так и вспомнила сразу те колечки, которые мы с Верховным вчера сделали. Хаос его прибери, а ведь и впрямь! Интересно, зачем ему такой странный артефакт понадобился, что с его помощью сделать можно? Ну да скоро узнаем. Если, конечно, Баирну пожелает довести дело до общего сведения.

— А то ты его не каждый день видишь! Учитель и все такое…

— Ревнуешь, да? — я рассердилась и решила его поддеть, ну надоел уже просто! Хотела посидеть в тишине и спокойствии, силы восстановить после вчерашнего, так на тебе, заявился, друг сердешный, просили его!

— Кто, я? — взвился Юлеська немедленно. — Было б там к кому ревновать!

— Да ну? Неужели?

— Так ведь он и не мужчина вовсе, каждый знает. Променял свою мужскую силу на магическую!

— Ты-то почем знаешь, мужчина? — спрашиваю насмешливо. — Ты проверял? Или как?

Красота смотреть, как Юлеська весь пятнами алыми занялся! Аж заикаться не пойми с какого перепугу начал,

— Ты… да ты… ты… ты спишь с ним, что ли? Ты с ним спишь?! Он тебя что, заставляет?!!

— Э, дурень, — говорю сердито. — Придержи язык. Головой думай, что несешь.

Вся его нелепая ревность смешна настолько, что и говорить о ней нечего. Додуматься ж надо было, про Верховного такую гнусь сочинить! Аль-нданн Баирну — великий человек, по-настоящему великий, он не из тех, кому веления плоти полностью затмевают рассудок. А уж тем негодяям, кто надругался над женщиной и на том попался, проще сразу удавиться, чем перед Верховным ответ держать. Баирну к таким беспощаден до жестокости. Представить его самого насильником — немыслимо!

Наверное, Юлеська еще много чего собирался наговорить про меня и Верховного. Но наткнулся на мой взгляд, и сразу же сник. Отвернулся, плюнул в пропасть… ушел бы уже, оставил бы меня в покое! Мешает он мне, неужели самому не понятно?

Не так-то просто восстановить истраченную магическую силу. Мне, во всяком случае. Аль-магу нужна сила Света, ее-то он и берет из окружающего мира, накапливая в обязательном для каждого взрослого человека артефакте, ралинзе. Дорей-маг соответственно, использует силу Тьмы. А мне все три изначальные сразу нужны — и Тьма, и Свет и Сумрак. Ведь я не стояла на вершине Храма, не принимала Посвящения. Магия сама пришла ко мне, всей триадой высших сил сразу. Ни в одной из умных книг, коих в храмовой библиотеке немало, не нашлось подобного случая. Потому и взял меня Верховный в ученицы: не знал он толком, что со мной делать. Испытания для Посвящения назначать — не доросла я еще, могу погибнуть. Но и бросать меня без присмотра нельзя было тоже. А применение способностям нашлось почти сразу же: артефакты магические создавать. Рад был Верховный спихнуть на меня эту работу, чего уж там. Тем более, получалось у меня хорошо…

…Не могу. Никак концентрация не удается. Простейшее упражнение, я его в самом начале учебы освоила. Но сегодня оно мне никак не дается. Нет того покоя, который для него надобен.

Открываю глаза. Где же Юлеська? Никак ушел? Вот хорошо бы было… А, нет, вон его сапоги стоят. Искупаться решил, что ли? Нашел где! Водичка-то не горячая. Да и водопад не маленький, смоет в пропасть и все дела. Ой, мамочки! Вон он где!

На скале распластался, аккурат над зевом колодца, куда поток хлещет. Да что же это такое! Что ему там понадобилось, дуралею? Кричать бесполезно — водопад крик заглушит, да и нельзя кричать, испугаю резким звуком, и сорвется дружок в пропасть как миленький! А там затянет его в подземное русло и поминай, как звали. Ой, дура-ак!

Я наконец увидела, за чем его туда Тьма понесла. Яркое пятно льдисто-синего колючего света, зеркальный колокольчик. Видно, занесло семечко в трещину ветром, и оно, — деваться некуда! — проросло. Зеркальники — цветы очень редкие, необычные. Каждый лепесток, каждый листик у него как маленькое цветное зеркальце. Листья — зеленоватого оттенка, а сам цветок или белый или розовато-лиловый, ну иногда еще желтые встречаются. Синих я еще никогда не видела. Да большой же куст! Крупные соцветия висят тяжелыми гроздьями, дрожит над зеркальными листьями многоцветная радуга. Как же я раньше его там не замечала?

Юлеська, пижон ты окаянный, не нужен мне этот несчастный колокольчик, и сам ты мне не нужен тоже, ты мне хоть все зеркальники со всего мира притащи, все равно… Не люблю я тебя, и никогда любить не буду, ну как же ты понять не можешь! Сорвешься же сейчас, шею себе свернешь… и все из-за гордыни своей невмерной… можно подумать, подвиги эти дурацкие помогут тебе сердце мое завоевать. Сердце, тьфу! Это в книжках глупых, которые Сешма запоем читает, глупые и сильные герои завоевывают сердца прекрасных дам такими вот безрассудными подвигами. А я не дама, да и ты не герой… нашел забаву себе, Тьма тебе в печенку, Свет в селезенку!

Юлеська между тем почти долез. Потянулся рукой… кончики пальцев даже до листьев не дотянулись. Камешки под ногой посыпались… но он удержался. Подтянулся, перецепился, нашел новую опору… Карниз там очень узкий, на одних носочках только стоять… да как он осмелился еще! Ой, дура-ак! Ну, пусть только назад вернется! Пусть только слезет оттуда… я ему задам! Ох, и задам же я ему! Чтоб знал другой раз, дурень, умом обиженный… чтобы знал… Пусть только спустится оттуда живым!

Юлеська подтянулся, обхватил пальцами тонкий стебелек. Правильно, зачем весь куст выдирать, пусть растет людям на радость. Одной стрелки вполне достаточно. И тут из-под ног у Юлеськи посыпались камешки, он нелепо взмахнул руками и полетел вниз, вниз, вниз, прямо в жадно распахнутый зев подземного русла…

Я завизжала, бросаясь к обрыву.

Трясет Юлеську будь здоров, едва зубы не вылетают. И неудивительно, после ледяной — впору ей льдом замерзать! — водички. Снимаю с него промокшую одежду, сам он в себя вернуться никак не может, он все еще там, в падении, в полете к вечному безвременью Междумирья. Лицо белое, глаза дурные. Скидываю свой плащ, заворачиваю в него друга. Мне плащ великоват, ему тесным оказался. Зато сухой и теплый. Хоть как-то да обогреет…

Много чего на язык просится. Такого, что лучше бы его и не произносить вовсе… Силы ни капли, всё, выложилась я до самого предела. Вчерашние артефакты Верховного против нынешнего детской забавой показались. Тогда мне аль-нданн помогал, а тут самой пришлось тянуть глупого из пропасти. И трясет меня теперь не хуже Юлеськи. С той только разницей, что в воде ледяной я не тонула.

Сидим какое-то время, в себя приходим. У Юлеськи губы прыгают, пытается что-то сказать, а не выходит. Герой.

Он тянет ко мне руку, с трудом разжимает сведенные судорогой пальцы. В руке у него сорванный колокольчик. Надо же, не выронил!

— Тебе хотел… для тебя, — голос сиплый, язык заплетается. — Тебе отдать… в-возьми, он твой…

Смотрит на меня с отчаянной, жадной надеждой, в глазах слезы. Можно подумать, между нами что-то изменится, если я возьму этот несчастный цветок! А достоило бы его выбросить, пусть пропадает он пропадом. И добавить еще насмешку, злое слово, чтобы женишок мой незадачливый надолго обиделся и хотя бы из-за обиды перестал передо мною куражиться. Уж лучше обида и ненависть, чем вот такая болезненная привязанность. Злое дело, безответная любовь! Сплошное мучение для обоих. Насмешка ядовитая тут хорошим лекарством послужить способна, хотя бы на время.

Я, конечно, бревно бесчувственное, с пустотой в душе. Но уж не настолько. Беру цветок, бережно расправляю на ладони. Зеркальца на лепестках начали уже мутнеть, теряя свой природный блеск. Скоро они совсем засохнут. Сорванные зеркальники долго не живут…

— Смотри, с-семена, — говорит Юлеська, стуча зубами. — Н-не даром лазил… в гор-горшок посадишь… в-вырастить п-попытаешься. Я там и ж-желтые еще в-видел… хочешь, достану? Для тебя…

Храбрится вовсю, а у самого зуб на зуб не попадает, глаза запавшие, испуг с лица еще не спал.

— Молчи, — говорю ему свирепо. — Молчи… герой. Чтоб тебя, дурака…

Встаю, собираю мокрую одежду. Юлеська сам встать не может, ноги подкашиваются. Неудивительно. Он, пока вниз летел, успел уже тридцать три раза с жизнью проститься. Герой. А туда же — "я тебе еще и желтые зеркальники достану". Достанет он там, как же. Второй раз мне его уже не вытянуть. Где он их хоть углядел-то? Внимательно осматриваю скалу. И впрямь, растут там и желтые. Мелковатые, и вид у них куцый, — черви их обточили, что ли? — но растут ведь! Только совсем уж в немыслимом месте, на высоте, за отвесным участком. Туда не за цветами, туда за смертью своей только и лазить.

— Не вздумай, — говорю Юлеське. — Не вздумай, дурень. Другой раз спасать не стану, так и знай!

Молчит, упрямец. Так он и послушался. Насквозь вижу: назло, наоборот все сделает. Да еще в одиночку полезет, чтобы славы побольше было… если голову сохранит, конечно.

— Юлеся, — беру его за руки, смотрю в глаза, — поклянись! Поклянись, что не полезешь на скалу больше.

— Не бойся, — говорит он наконец, взгляд отводя. — Не полезу я.

— Нет уж, клянись! Жизнью своей клянись, что дурить больше не станешь!

— Клянусь… — прошептал он, — клянусь жизнью, что на скалу больше не полезу. Довольна?

Киваю. Юлеська серьезно к клятвам относится, так что можно вздохнуть спокойно.

— Да ты замерзла совсем! Руки у тебя ледяные… В-возьми… — он пытается вернуть мне плащ, — бери, замерзнешь ведь…

— Молчи, — говорю ему, — дуралей. У самого зубы стучат. Пойдем лучше отсюда. Ко мне пойдем. Горячим поить буду, чтобы не простыл.

Небо потемнело, начал накрапывать мелкий дождик. Все, зарядил он надолго — ни одного просвета в плотных, как войлок, низко идущих тучах. Теперь несколько дней дождь идти будет, не переставая. Камни скользкие, не упасть бы. Только подумала, тут же ногу подвернула и села на задницу. Юлеська помог подняться… и потопали мы дальше, друг друга поддерживая. Хорошо, день ненастный, никого кругом, никто нас увидеть не может… а то было бы позору, не отмоешься.

Поверхность озера гладкая, ровная. Ни одной волны, ни одной морщинки от капли упавшей. Словно над водою совсем ветер не дует, и дождь не долетает, испаряется еще в воздухе. И в озере, как в зеркале, отражается город — деревья, дома, знаменитые висячие сады. И Храм. Белоснежное, ослепительно-красивое строение со стрельчатыми арками, с высоким, до самого неба шпилем. Там, на вершине, открывается прямой портал в Междумирье, там творится высшая магия, доступная не каждому… там, если дозволяют нданны, юноши и девушки принимают Посвящение, отдавая свою жизнь в служение той или иной изначальной силе из высшей триады.

Вершина Света здесь стоит, в Накеормае, Вершина Тьмы находится в Черностепье, в проклятом городе Дорей-Шагорре, а Вершина Сумрака вот уже тысячу лет как разрушена, даже следа от нее не осталось. Да и некому ее искать, восстанавливать. Нет больше в нашем мире детей Сумрака. Перевелись без своей Вершины полностью. И сам Сумрак начал угасать, уходить из нашего мира; некому его беречь, некому заклинать в посвященных ему храмах, и самих храмов Сумрака давно уже ни одного не осталось. Мало в этом хорошего! Когда иссякнет последняя капля Сумрака, мир погибнет — двум Вершинам не уберечь Грань от хаоса Междумирья. Да только что нданны сделать могут? Они сами нынче уже не те, что прежде… растеряли почти все свои умения и знания. Только и могут то беречь, что еще у них остается.

— Ой, — тихо сказал Юлеська.

Я очнулась от своих мыслей. И впрямь — ой. Верховный аль-нданн, сам Баирну, шел нам навстречу, и надеяться на то, что его мимо пронесет, было нечего. Верховный любит у озера прогуливаться, это все знают. Но где и когда он появится угадать почти невозможно. Невозможно застать, если специально ищешь, озеро-то большое. Да Верховного и иной раз при Храме днем с огнем не найдешь, особенно если нужен! А тут как нарочно кто заклинанием вызвал, не иначе, чтоб он на нас полюбоваться мог.

Он нам с Юлеськой, конечно, ни слова не сказал. Но во взгляде его читался явный интерес. Мол, где и какие это собаки вас кусали. Юлеська сразу под ноги себе уставился, взгляд Верховного терпеть не каждому по силам. Меня, впрочем, тоже хватило ненадолго.

— Упал он, — сказал я наконец, кивая на Юлеську. — Я вытащила. Вот… домой идем.

Баирну только плечами пожал. Глупые, мол, дети, что взять с вас. Подпихнул носком сапога песок — этак небрежно, с ленцой. Взвились из под ног диковинные радужные птицы, я и ахнуть не успела.

Верховный аль-нданн усмехнулся, на нас глядя, понимающе так, с изрядной долей ехидства, да и пошел себе дальше. При каждом шаге из-под его ног разлетались яркие иллюзорные птички, разлетались и гасли, падали вниз обычными песчинками. Магия! Причем самой высшей пробы. Да почему бы и нет, если тебе Силу девать некуда?

— Псих, — с досадой сказал Юлеська вслед, громко говорить, впрочем, поостерегся. — Чокнутый. Совсем с ума съехал…

— Молчи, — говорю. — Молчи, много ты понимаешь там…

Легко списать все чудачества Верховного на старческий маразм. Никто ведь не знает толком, сколько ему лет. Он тысячелетней давности войну помнит, в которой целый Предел истреблен был из нашего мира. Говорят, сам воевал. Говорят даже, будто в падении Вершины Сумрака и его заслуга есть немалая. Очень даже может быть. Нданны высшего круга Посвящения могут жить столько, сколько им захочется. В Междумирье они исключительно по своей воле уходят, когда им жизнь надоедает окончательно. А не похоже было, чтобы нашему Верховному надоело жить!

Да, иногда он ведет себя очень странно. Но все это оттого, что он одинок, как никто другой во всем мире. Нет никого, равного ему по уму, жизненному опыту и Силе. Дети, внуки и правнуки давным-давно завершили свой земной путь, братья и сестры, если они были, — тоже. Не говоря уже о родителях. Не с кем ему разделить горе или радость, счастье или страдание… и бремя ответственности за Вершину Света и весь Накеормайский предел так же в одиночку нести приходится. Люди боятся его, сочиняют всякие небылицы, плетут всякую ерунду — со страха! Это ведь проще, чем попытаться понять. Хотя бы попытаться!

— Пойдем, — говорю я Юлеське. — Пошли, недалеко осталось…

Хорошо вернуться в теплый дом! Греть в ладонях кружку горячего шерта, чувствуя, как отпускает потихоньку тело промозглый холод… Пускай осень стонет и плачет за окнами, в маленький мирок домашнего уюта ей доступа нет.

Сешма, нас с Юлеськой увидев, раскудахталась, что твоя квочка. Вот этого у нее не отнимешь — готовности помогать, не считаясь с собственными неудобствами. Что мешало ей остаться дома, среди своих? Нет, пришла ко мне по такой непогоде, дождалась, покуда я вернусь… да ведь и не сидела же праздно: прибралась в комнатах, лампы зажгла, на кухне ужин приготовила. От моих неуклюжих благодарностей она только отмахнулась и даже обиделась, мол, хватит бурчать, ведь мне же нетрудно.

— Не служанка ты мне, Сешма, — сказала я все-таки. — Не обязана ты на меня работать. Что родичи твои о тебе подумают?

— Их проблемы, — сказала Сешма, больная это у нее мозоль — родня. — Лучше ты скажи, что с вами случилось! Вы сами на себя не похожи!

— У него спроси, — кивнула я на Юлеську.

Тот только скривился. Но рот открыть не осмелился. Насмешек ждал, не иначе. Но мне смеяться совсем не хотелось. Глаза б мои этого героя больше не видели…

— Я упал, — сообщил он наконец.

— Куда?

Юлеська начал рассказывать, то и дело косясь на меня. Но я молчала, и он постепенно осмелел, начал по своему обыкновению хвастать. Я молчала. Мне было все равно.

Странное чувство, какая-то непонятная тоска владела мною. Вроде как я сидела за столом, пила горячий шерт, ела сладкие булочки, испеченные Сешмой. Но мои друзья были по одну сторону толстого, непробиваемого стекла, а я — по другую. И пробить эту стену невозможно. Невозможно никак. И… неохотно. Я не хочу бросаться грудью на эту стену! Я хочу просто сидеть в тишине и покое, и чтобы мне никто не мешал, и чтоб умолк, наконец, бесконечных шум этих глупых разговоров…

…Мой наставник, дорей-мастер Норк, приходился мне дядькой — он был старшим братом моего отца. А его жена, госпожа Саемма, была старшей сестрой Сешме. Сешма тоже не поверила, будто мастер Норк мог убить свою жену из ревности. Но она смолчала тогда перед Верховным, как и все остальные. Когда она искренней была? Сейчас, когда со мной почти каждый день проводит или тогда, когда молчала вместе с остальными?..

Юлеська совсем уж разошелся. Его послушать, так храбрец, каких поискать. А то я визга его не слышала, когда он в пропасть летел! Сешма слушает его с восхищением, глаза так и блестят. Вот и вился бы вокруг Сешмы, чем не пара тебе? Красивая, умная, к тебе с симпатией относится. А что на целых четыре весны старше, так по ней того не видать. Нет, тянет тебя на глупые никому, не нужные подвиги. Свернешь когда-нибудь шею, разве это дело?

Колокольчики при дверях вдруг запели — динь-дон. Это были другие колокольчики, не те легкомысленные звонкоголосые малыши, что сторожили вход в мастерскую. Эти были старыми, солидными господами, с густым голосом и древней памятью. Их спросить, так о многом, наверное, услышать можно. Да только как у них спросишь…

— Я открою, — мгновенно вызвалась Сешма.

Кого там принесло, интересно? По такой непогоде… Впрочем, сейчас узнаю.

— Ясного вам вечера, дети!

Да уж. В тон заоконной непогоди приветствие, ничего не скажешь. Сешма сейчас же захлопотала, предлагая гостье шерт и уговаривая отведать булочку. Хотя вот уж кому булочки были совсем уж лишними!

Дорей-целительница, нданна Кемма была чудовищно полна. При высоком, гораздо выше среднего, росте это смотрелось впечатляюще. В кухне сразу же стало мало места. Но полнота целительницы вовсе не была бесформенной. Наоборот, затянутая в шелка фигура смотрелась намного эффектнее, чем у иных городских модниц, годами изнуряющих себя голодом ради тонкой талии.

— Что с тобой, девочка? — сразу обратилась она ко мне. — На тебе лица нет!

— Ничего, — буркнула я.

Сейчас мне достанется… За то, что силы растратила, а восстановить не позаботилась. Кемма вообще была против того, чтобы меня магии учили. Сколько она с Верховными спорила, доказывала, что он зря это делает, что это вредно для здоровья моей души… Да только кто б там ее слушал! Тогда она за меня взялась. И ее забота, можете мне поверить, вовсе не то, что спокойно перенести можно.

Кемма взяла меня за руку. Ее ладонь была сухой и горячей, в ней таилась целящая сила.

— Понятно, — сердито сказала она. — Голова есть на плечах? Чем ты думала, когда Силу тратила, дитя?

Молчу. Юлеська тоже молчит, вину свою чувствует. Но рассказывать не хочется, я и молчу. Не могла же я друга бросить. Или надо было отвернуться, и пусть пропадал бы он в том колодце, зато мое здоровье не пострадало бы. Так, что ли? Сейчас прям. Никогда я предателем не была и не буду!

— Что с тобой делать? — задумчиво спросила Кемма. — А? Что скажешь?

Молчу.

— Пропишем-ка мы тебе постельный режим. Полежишь пару деньков, в себя придешь. А там посмотрим.

Молчу. Лежать я все равно не буду, и Кемма это знает.

— Видишь ли, дитя, — наставительно проговорила она, — твоя жизнь для нашего мира намного ценнее жизней обычных глупышей, коих в каждой дюжине по двенадцать. Ты должна поберечь себя. Если ты погибнешь…

— Лучше сдохнуть, чем жить не по совести, — не выдерживаю я. — Нданна Кемма, лучше и впрямь сдохнуть, чем жить так, как вы мне говорите!

Юлеська съежился на своем месте, стараясь превратиться в что-нибудь маленькое и совсем незаметное. Получилось у него не очень хорошо. Сешма поперхнулась шертом и стала смотреть на нас круглыми глазами. Она никак не могла привыкнуть к тому, что с нданнами можно спорить. Как-то все они тут, в Накеормае, предпочитали не связываться, боялись. А я перед Верховным свое уже отбоялась, что уж мне перед Кеммой трястись коленками. Теперь-то.

— Я его бросить должна была, да? — говорю мрачно. — Чтобы пропал он там ни за что ни про что?

— Если у молодого человека совсем нет ума, — ядовито выговорила Кемма, — он найдет, где свернуть себе шею. Вот только других в это впутывать незачем.

Я даже не стала спрашивать, как она узнала. Для таких, как она, это проще простого. Сняла наши ауры и разобралась за те краткие мгновения, покуда пила поданный Сешмой шерт. Мне лично до такого магического мастерства как до Черностепья пешком.

— Ты еще слишком мала, девочка, — продолжала учить меня Кемма. — Не для твоего возраста то, что ты сейчас постигаешь. Ты жизнью рискуешь всякий раз, когда пытаешься использовать Силу в одиночку, без поддержки старших. Ты можешь погибнуть или, хуже того, лишиться разума. А ты вот так вот легкомысленно к самой себе относишься. Я уже и не знаю, как объяснить, чтобы до тебя наконец дошло: нет сейчас ничего важнее твоего собственного здоровья. Ты — наша надежда, понимаешь? Ты умеешь создавать артефакты, тебе вся Триада высших сил подвластна — о таком даже слухов никогда не было! Чтобы человек в твоем возрасте был способен на это. Чтобы вообще хоть кто-то это умел. А твой приятель, он кто? Обыкновенный глупый мальчишка. Никогда ему не встать вровень с тобой. Так кто из вас обоих важнее, от кого пользы больше?

— А вы сами всех больных исцеляете, нданна Кемма? — тихо спросила Сешма. — Или тех только, от кого пользы больше?

И тут же, испугавшись, прихлопнула рот ладошками, посмотрела на меня большими глазами. Я кивнула ей, молодец, мол. Да, подруга. Привыкай. С кем поведешься… Того гляди, дождемся, и иперед Верховным совсем цепенеть прекратишь.

— Я, — криво усмехнулась целительница, ничуть не обидевшись. — Я — старая циничная кошелка, я всегда рассчитываю свои силы наперед. Да и дано мне побольше, чем всем вам, вместе взятым. Я очень много чего могу себе позволить, правда. Но сколько раз я видела, как срываются молодые целители! Мои ученики, талантливые, умные. Те, кто смог бы и меня превзойти со временем. А они срываются и погибают, и все потому, что тратят Силу до самого донышка, без остатка, вместо того, чтобы отступиться на время и хоть немного поберечь себя, подождать, мастерство свое отточить хоть немного…

Она поставила опустевшую кружку, встала, едва не касаясь головой потолка, кивнула мне.

— Пойдем в мастерскую. Заболталась я что-то с вами, о делах совсем позабыла…

В мастерскую надо было спускаться по лестнице, она на первом этаже располагалась. Я споткнулась впотьмах, и сознание вновь поплыло…

… Длинный узкий коридор, трубчатые лампы под потолком. Свет неестественный, лишенный Силы. Странный свет… как и не свет вовсе… и кто-то рядом, держит меня под локоть… еще кто-то что-то кричит… и страшно, страшно до потери сознания… первый раз в жизни я теряю сознание в бреду…

Свет…

— Что с тобой? — нданна Кемма заботливо поддерживала меня под локоть. — Голова закружилась?

— Да…

— То ли еще будет, — мстительно сказала она. — Чтобы завтра мне никаких фокусов не было. Проверю.

Она проверит, я в этом даже не сомневаюсь. А что я Верховному скажу, если тот снова появится?

— А с ним я сама разговаривать буду, — ответила Кемма на мой невысказанный вопрос.

Она долго рассматривала артефакты Тьмы, придирчиво выбирая себе лучшие. Целителям ни к чему мечи и кинжалы. Оружие способно вобрать в себя поистине чудовищный заряд той или иной изначальной Силы. Но целителям нужна не боевая ярость или хмельной угар смертельной схватки. Чтобы сохранить ускользающую в Междумирье жизнь необходимо другое.

Не гнев и ярость, а любовь и сострадание. Нежность матери, забота отца, покровительство старшего брата…

Поэтому целители любят не просто артефакты, а — красивые артефакты. Те, что помимо мощи изначальных сил, несут в себе красоту и любовь. Женщинам проще, они могут открыто носить большое количество украшений, заряженных родной им Силой. Мужчинам-целителям сложнее, но над ними мало кто смеется… Целительная магия — одна из самых сложных наук в мире. И почем тебе знать, кто именно станет спасать твою жизнь, если вдруг с тобою что-то, не приведи Свет, случится?

— Нданна Кемма, — спросила я. — А как мне артефакт Сумрака сделать?

— На что тебе? — удивилась она, не оборачиваясь.

Если бы я сама толком знала! Из любопытства, посмотреть, что получится. Раз уж есть у меня власть и над этой изначальной силой, отчего бы не попробовать?

— Кому и на что может понадобиться такой артефакт? — пожала плечами Кемма. — Нет ведь нашем мире людей Сумрака. А никто другой к нему не подступится. Зачем силы зря тратить?

— Может быть, люди Сумрака не появляются в нашем мире от того, что нет у нас артефактов этой Силы?

— Интересное мнение, — задумчиво проговорила Кемма. — Давай проверим? И посмотрим, что получится. Только, разумеется, не прямо сейчас! Через несколько дней, когда в себя придешь.

— А как все-таки это сделать?

— Как ты обычно артефакты создаешь. Концентрация, воля, действие. Ведь ты обратила внимание: приемы одинаковые для Тьмы и Света. Не думаю, что они не сработают для Сумрака.

— А почему — одинаковые? — мне было любопытно, а Кемма вроде как прекратила на меня сердиться.

— Тьма, Свет и Сумрак — это просто силы, — сказала Кемма. — Это нечто постоянное и неизменное, как восход солнца утром или его заход вечером. И сын Света может оказаться никчемной дрянью, а дочь Тьмы — доброй отзывчивой женщиной. Добро и зло — вовсе не в силах, которые нас окружают. Добро и зло живут лишь в нас самих. И борьба между ними происходит в душе человеческой. Абсолютно неважно, какой высшей силе ты посвящаешь свою жизнь. Важно только то, кто ты есть.

Хорошо она говорит. Замечательно. Но кем бы я стала, упусти я Юлеську? Может быть, и неважно, какая изначальная Сила живет в твоей душе. Но те разговоры о пользе вот уж точно от Тьмы. Аль-нданн Баирну, к примеру, ни за что не сказал бы мне ничего подобного. Кстати, он-то как раз и не сказал ничего, когда мы с ним по дороге домой встретились! А ведь, наверное, тоже все с одного взгляда понял.

— Не пойму я тебя никак, дитя, — Кемма смотрела на меня с высоты своего роста. — Чего в тебе больше, Тьмы или Света. Обычно за несколько лет до Посвящения уже видно, с какой Силой человек останется. А тебя я не вижу. И Свет и Тьма в тебе одинаково равны. Мир еще не слышал о маге, способном одинаково управлять обеими Силами!

— Вы не сказали о третьей Силе. О Сумраке.

— Знания о Сумраке погибли вместе с его Вершиной.

— Но почему до сих пор никто не выбрал при Посвящении эту Силу? — спрашиваю я. — Что в ней такого страшного?

— При Посвящении, — отвечала Кемма, — не только ты выбираешь Силу, которой отдашь в служение всю свою жизнь. Сила тоже выбирает тебя. Главное, вовремя распознать этот выбор. Потому что если ошибешься — пощады не будет…

— Так что же, — сказала я, — те, кто пытался избрать Сумрак, не смогли этого сделать? И что с ними сталось?

Кемма внимательно посмотрела на нее.

— Они умерли, — сказала она.

Молчу. Могла бы и сама догадаться.

Триада Высших Сил есть основа Мироздания, — вздохнув, сказала Кемма. — И шутить с нею не стоит. Если пытаешься насильно изменить свою собственную сущность, добра не жди. Личная мощь мага ничто по сравнению со всей Вселенной, в которой живет наша Спираль миров. Если ты хочешь измениться, одной Силы здесь недостаточно. Тут нужно что-то другое. Что-то, что живет в твоей душе само по себе и никак не зависит от крепкого тела, могучего разума и магических знаний. Если душа твоя открыта Тьме, Свет сожжет тебя, и наоборот. Сумрак ничем не лучше, поверь. Именно поэтому мы все проходим Посвящение — чтобы магия изначальных сил не разрывала наши души на части. А ты — нечто непредвиденное. Непонятное. Девочка, которая должна была погибнуть давным-давно. Но ты живешь, без Посвящения, живешь, удерживая все три потока в равновесии. Хотела бы я знать, как это у тебя получается!

Молчу. Если бы я сама знала — как! Если уж Кемма этого понять не может, то я не пойму и подавно…

Я лежала в постели и слушала тихий шепот дождя в саду. Ветра не было, за окном стояла тишина. Только дождь все шептал и шептал свою сагу, неразборчиво, не надеясь, что его поймут.

Дом пуст и тих, я в нем одна живу. Мои помощники приходят в мастерскую днем. У них свои семьи, свои дома… А у меня нет никого. И даже дом этот принадлежал не моему отцу, а его старшему брату, дорей-мастеру Норку. Норк был первым оружейником Накеормая, кто же не знал об этом? И вот теперь его не стало.

…Не мог он убить свою жену, тем более из ревности. Не было там никакой ревности, что я, не видела? Но почему, почему Верховный так легко поверил? Неужели Силы не хватило разобраться детально? Не понимаю.

Не могу понять.

За окном — дождь. А холодно должно быть там, за окном. Неуютно, холодно. И дождь все сыплется и сыплется с затянутого в тучи неба…

…Почему-то мне казалось, что Верховный аль-нданн так и остался где-то там, в этой промозглой неуютности. Бродит один, промокший до нитки и глубоко несчастный. Уверена, он не стал бы защищаться от непогоды даже с помощью зонтика, не говоря уже о магии. Ему нужен был зачем-то этот дождь, и одиночество, и постылая тоска, которую не удержишь в теплых стенах дома… н-да… и птички нужны были тоже. Однажды я видела, как аль-нданн Баирну пускал иллюзорные кораблики на потеху городской детворе. И помнила, что потом с ним сталось после этого, дней десять спустя. В Междумирье едва не сгинул, на радость магам Черностепья. А какая нелегкая его туда понесла, про то только он сам и знает.

Я не выдержала. Выбралась из постели, оделась. Прошла в прихожую, дернула с крючка свой плащ…

Ночной город был великолепен. Стены домов, сложенные из белого камня, сияли, давая мягкий ровный свет, достаточный для того, чтобы отпала нужда в ночных фонарях. Прохожих не было: погода и поздний час разогнали всех по домам.

На пляже не было никого. Хотя дождь и утих, но начал подниматься ветер. Было холодно, неуютно и, чего там, страшновато. Не люблю темноту. Ох, как не хотелось мне спускаться к озеру! При дневном свете озеро восхищало своим великолепием, но сейчас, в ночи, оно казалось живым, проснувшимся от многовековой спячки исполином, чей покой тревожить по пустякам не стоило. Вода, казалось, светилась собственным неярким светом, и, хотя в ней исправно отражался город, сады, низкое небо, сияющий силуэт Храма, что-то подсказывало — отражение только иллюзия. Озеро только притворяется озером, а на самом деле это вовсе и не озеро даже!

Глупое, детское ощущение, и умом я понимала, что боюсь напрасно. Но поди прикажи своему страху убраться, если нет уверенности в собственных силах. Недалеко отойдет, а потом с новой силой вернется. А еще… а еще восторженно-сладко было испытывать настоящее чувство, ведь такие чувства очень редко посещали меня!

А потом я увидела Верховного аль-нданна. Он и впрямь шел вдоль озера, невозмутимый, как обычно. Как я раньше-то его не углядела, эту ауру, полную сверкающей Силы, не заметить мог разве только младенец. А впрочем, Верховный умел при желании оставаться незаметным.

Хоть птичек иллюзорных при нем уже не было!

Я подошла, прятаться смысла не было. Он посмотрел на меня, усмехнулся. Ничего не сказал, как всегда. Повел рукой и из рукава вырвался вдруг сгусток слепящего Света. Мгновение — и он обернулся яркой, немыслимо красивой птицей, с широкими радужными крыльями, с длинным пестрым хвостом, с пылающим хохолком на голове. Птица взмахнула полупрозрачными крыльями и отправилась в изящный полет над озером. Но я за ней почти не следила. Я смотрела в лицо своему учителю и за маской привычной невозмутимости видела боль.

Никакой это не старческий маразм! Это — боль. Боль, выдержать которую невозможно. Даже ему. Отсюда и птички эти, кораблики, ночные прогулки у озера и прочие странности. Хотя бы так отвлечься, чтобы окончательно не рехнуться от боли…

Я вдруг поняла, что мешаю ему. Как Юлеська мне утром мешал, отвлекал своим присутствием, так и я мешаю Верховному аль-нданну размышлять. Что он там задумал, и почему это вызывало у него такую хандру — не мое, в общем-то, дело. Мне не хотелось быть докучливой обузой. Но и уйти — вот так просто, развернуться и уйти, я не могла тоже. Как-то нехорошо получится.

Не по-человечески.

Птица все летела над озером, уменьшаясь в размерах. Где-то там, за доступным зрению пределом, она исчезнет, вернув миру Силу, затраченную на ее создание. Ну а пока она летела, красиво изгибая свое прозрачное тельце…

Летела прямо к Храму.

Храм отражался в глади озера как в зеркале. Отражение ничем не уступало оригиналу: казалось, я вижу перед собой два настоящих Храма… вот только Вершина у каждой изначальной силы может быть лишь одна.

Странное чувство охватило меня. Будто весь мир застыл, остекленел неподвижной картиной. Будто озеро и Храм, и сады на том берегу осталось за прочной стеклянной стеной. По ту ее сторону. А я осталась здесь, одна. Странное страшное чувство. Будто бьюсь в эту стену и никак ее разбить не могу. Не приведи Свет еще раз испытать подобное!

Но мир вдруг ожил, обретая объем и звуки. Стена исчезла. А может, и не было ее никогда, может, она мне лишь примерещилась. Я уже не была ни в чем уверена. Чувство отчаянного бессилия исчезло, растворилось в привычной пустоте. Я обернулась и увидела, что аль-нданн Баирну исчез. Исчез незаметно и без лишнего шума, это он умел. Только что стоял рядом и — раз, нету его. А след, присутствие, еще долго остается на месте, такое явное, будто он сам все еще рядом. Солнце ведь тоже может спрятаться за тучи, но прогретый его лучами воздух еще долго продолжает отдавать тепло…

Я постояла еще немного. Может, учитель передумает и вернется? Но он исчез, и возвращаться не собирался.

Тогда я тоже побрела домой.

Снился мне сон. Большая полноводная река, закованная в лед. Берега устланы пушистым белым снегом. Солнце светит сквозь легкие облака, и падают, кружатся в воздухе мелкие искристые колючки-снежинки. В солнечных лучах они сверкают всеми цветами радуги. Это красиво, это так невыразимо красиво, что хочется замереть и смотреть, смотреть на снежный танец бесконечно. Но смотреть мне некогда. Я с подругой — с Сешмой, что ли? — лечу по крутому склону прямо на реку. На ногах у меня — странные длинные палки, в руках тоже какие-то штыри. Мы заливисто смеемся, нам весело, быстрый стремительный спуск причиняет нам сладкую жуть, ради которой мы, собственно, и полезли на крутой склон.

Подруга запинается, падает. И дальше катится бесформенным комом, ее заносит и с размаху прикладывает о ствол дерева.

Счастье мгновенно заканчивается. Теперь нам обеим страшно, а ей — вдобавок очень больно, она кричит не своим голосом, а я… я…

У Сешмы сломан позвоночник. И я знаю откуда-то, что никто ее не исцелит… только я… а у меня нет ралинза.

— Нельзя без ралинза, — говорю в отчаянии. — Нельзя, не могу я, пойми!

Ралинз — это артефакт высшего магического порядка, его обязаны носить все, прошедшие Посвящение. Любое магическое воздействие негативно влияет на Грань мира. Грань теряет устойчивость, и сквозь нее в мир начинает сочиться хаос Междумирья. Ралинз позволяет затянуть повреждения — за твой собственный счет, разумеется, а Силы ему требуется немерено. Сама, без ралинза, я не сумею устранить последствия! Я не смогу закрыть Грань! И причиню тем самым страшный вред странному этому миру, в котором течет невиданная ледяная река.

Но тогда Сешма умрет на моих руках…

И я решаюсь.

Пусть патруль оторвет мне голову, зато подруга останется в живых. Пусть сам Верховный аль-нданн накажет меня, как ему вздумается, зато Сешма будет жить!

Меня никто не учил азам целительства, но я знаю откуда-то, что и как нужно делать, и получается у меня на удивление хорошо.

Я никогда не видела, как выглядит Грань, хранящая миры от хаоса Междумирья. И сейчас я не видела ее тоже, лишь чувствовала беду, встающую за плечом.

Но мне не было дела.

— Все. Я сделала, я сумела! С тобой все в порядке, Сешма! Вставай! Сешма! Эй!

Тормошу подругу за плечо. Ну, что это она, зачем притворяется? Ведь все уже позади.

— Вставай, слышишь? Вставай!

Она поднимает голову.

И меня бьет наотмашь ледяным ужасом. Передо мной вовсе не Сешма.

Знакомый взгляд темных глаз, кривая усмешка на губах. Торжествующий смех.

Матахри.

Серый туман безвременья хлещет в пробитую исцеляющей магией дыру. Я тону, я захлебываюсь, я не успеваю, я погибаю! И смех несется мне вслед, лишая последних сил, сводя меня с ума…

Я вскинулась на своей постели, дрожа от пережитого ужаса. Тьма, приснится же такое! Ледяная река и дорей-нданна Матахри, которую я спасала вместо Сешмы… Знала бы, так не спасала бы вовсе!

Я поднесла ладони к лицу.

Пальцы дрожали.

От вчерашнего ненастья не осталось и следа. В цветное витражное стекло окна лился яростный полуденный свет, и, судя по солнечным лучам, время стояло не раннее. Ох, и долго же я спала!

Я встала, умылась. Долго стояла перед зеркалом — причесывалась. Волосы, и без того не короткие, отросли еще больше, полжизни долой, покуда расчешешь. Почти все накеормайские женщины волосы стригут почти по самую шею, — стыдоба одна. И на голове ничего не носят, даже самого простенького платочка. Всё прически какие-то выдумывают, то так волосы поставят, то этак, то в синий, то в зеленый цвет выкрасят… А этой осенью пошла у них мода полосатыми ходить. Одна прядь светлая, другая темная, третья — синяя или зеленая. Модно, и весь ответ. А то, что со стороны оно смешно выглядит, никого не волнует. Да. Вот как станет в следующем году модно лысыми ходить, так что ж вы думаете, они все до одной и обреются. Тьфу!

Сешма по первости пыталась и меня в эту моду втянуть. Как же. Стану я вам вот так позориться. Я-то, как от прабабок заповедано, носила косы и вплетала в них ленту-атори, одноцветную, как положено незамужней девушке. Волосы, правда, были у меня сейчас как раз в нынешнюю моду: полосатые. Седина… Ну да под атори ее не слишком видно.

Я чесала волосы и вдруг заметила в зеркале что-то странное. Аж замерла от удивления и испуга. Зеркало больше не отражало мою комнату. В нем было совсем другое помещение. Просторное, со светлыми стенами и без витражного окна, с нелепым столом на четырех тонких ножках. Но больше всего меня поразило мое собственное отражение. Вроде я и все же не я: волосы слишком короткие и совсем седые, глаза испуганные, лицо белое. Я отшатнулась, вскидывая руку защитным жестом. Заряд Света влепился в зеркало, растекся тонким мерцающим слоем по гладкой поверхности. И все пропало.

Я вновь увидела свою комнату и себя саму. Что за шутки! Осматриваю зеркало, на нем ни трещинки, ни царапинки. Так не бывает! Я же била всерьез! Хоть какой-то надкол должен был остаться.

Мне стало вдруг страшно, очень страшно. Я как-то особенно остро осознала, что я одна во всем доме, совсем одна. До этого я вовсе не боялась одиночества, мне оно было безразлично. И Сешма все удивлялась, как это я спокойно остаюсь одна в пустом доме. А сейчас вот пробрало меня страхом до самых пяток.

Я подхватила атори, гребень и поспешила уйти из комнаты. Все, больше я тут не сплю! Лучше где-нибудь на кухне закуток себе обустроить, чем трястись каждый вечер, на зеркало это проклятое коситься… Проще было бы унести само зеркало, но мне не хватило духу.

Хлопнула дверь. Ой, кто-то пришел, а я косы и до половины не доплела! Торопливо накидываю атори на голову. Не иначе как Юлеську принесло… только его мне сейчас не хватало. Но я расслышала голосок Сешмы, и немного успокоилась. Сешма — это хорошо.

— Вот ты где! — воскликнула она, появляясь на пороге. — Ой, да ты даже и не представляешь что случилось сегодня! Что случилось!

— Ну и что случилось? — спрашиваю.

— А то самое! Матахри поймали!

— Да ну, — не поверила я.

Вот он и сон сегодняшний в руку. С той только разницей, что наяву лечить эту Матахри я не собиралась. Нет, не собиралась! Нужна она мне была…

— Ну да! — затараторила Сешма и стала рассказывать, как сама лично видела аль-воинов, которые вели пленницу к храмовой площади. Так вот прям и вели по улицам города. А она шла, и ничего сделать не могла, да и не пыталась даже, видать, закончилась вся ее сила.

Странно. Если на площадь, так всем должно было быть послание. А я ничего такого не принимала!

— Не путаешь ничего? — уточнила я у подруги. — Ты сама видела?

— Нет, — обиделась Сешма. — Не путаю! Я правду говорю. Я ее сама, своими глазами видела. Страшная она, как ночь в Черностепье. Пойдем, сама увидишь!

Это хорошо, если дорей-нданну Матахри поймали. В последнее время она совсем обнаглела. Сколько женщин проклинали черную ее душу!

Слишком мало рождается детей в наши нынешние времена. Слишком дорога каждая детская жизнь. Украсть ребенка у матери, с большим трудом выносившей и родившей дитя, что может быть подлее? Разве только убийство. Но в Черностепье дети почти совсем перестали рождаться. Вот тамошние маги и крали детей у нас, в Накеормайском Пределе. И самой безжалостной была именно Матахри. Ей ничего не стоило отнять даже новорожденного, что совсем уже край. И она была самой опасной и самой неуловимой из всех, промышлявших таким разбоем. Ее подельников ловили и вешали, одного за другим, и только сама Матахри ускользала из ловушек как заговоренная. Хитрая, ловкая, в совершенстве владеющая Силой Тьмы.

Хорошо, что ее поймали!

Ралинз дрогнул, оживая. Я невольно прикрыла его рукой. Ралинз не только помогает сохранять Грань нашего мира в момент магического воздействия. У него много полезных свойств. И одно из них — практически мгновенная связь между магами всего Предела. Разумеется, пользоваться связью мог не каждый, все зависело от ранга, от того места, которое ты занимаешь в магическом сообществе. Вот я могла только принимать послания, но сама что-то отправлять, во-первых, не умела, во-вторых, не было у меня такого права. Да и не особенно пока оно мне было нужно.

А еще поговаривали, будто Верховный через Храм способен дотянуться через ралинз до любого человека, где бы тот ни находился. И убить, если это понадобится.

Не знаю. Если даже и так, то аль-нданн Баирну никогда этой возможностью не пользовался. Если ему надо было кого-нибудь убить, он обходился своими силами, не вмешивая в такое дело свой Храм. Я сама не видела, но мне довольно рассказывали про то, как был подавлен мятеж в Небесном Крае.

А теперь, похоже, представился случай посмотреть… А что еще заслужила Матахри, если не смерть? Конечно, ее казнят. Перед всем народом, на храмовой площади. Как моего наставника казнить хотели. Но за мастера Норка тогда я вступилась, а за Матахри заступаться будет некому.

На казнь смотреть мне не хотелось.

— Пошли, — сказала я Сешме, заканчивая вязать узлы на ленте-атори.

Бесконечным лестницами мы поднялись к широкой дорожке, вдоль которой росли могучие саремшитовые деревья. Посаженные, наверное, еще на заре нашего мира, они превратились в громадных гигантов, попиравших своими кронами небо. У нас, в Ясном, тоже росли такие деревья. По легенде, их семена были подарены прекрасной Милодаре самим сыном Солнца. А прошло с тех пор, ужас представить, не меньше эхрона… (эхрон — отрезок времени, равный примерно полутора тысячам лет, прим. автора)

Сказка, конечно, но мы, дети, верили. (как давно это было!..)

Так вот, наши саремшиты были против этих что младенцы из колыбели.

Под ними царил влажный полумрак, и звуки шагов затихали, едва успев родиться. За деревьями же начиналась огромная площадь, выложенная цветным камнем. Цвета складывались в узоры, лишенные на первый взгляд какого-либо смысла. Круги и спирали — синие, красные, зеленые, золотые, серебряные, янтарные…

А в центре площади, окруженный стеной прозрачного мерцающего сияния, возносился Храм Накеормая.

Вершина Света.

Белокаменное сияющее здание с ажурными арками переходных галерей и сверкающими куполами, со шпилем, стрелой пронзающим облака…

Любой храм — это не просто красивое здание, а магический артефакт высшего порядка. Сам по себе, без могущественного мага, он существовать не может. А уж такой, как Вершина Света, и подавно. И если гибнет по каким-то причинам Вершина, то все остальные малые храмы гибнут тоже. Вместе со своими хранителями. Именно так был потерян когда-то весь Предел Сумрака.

Именно поэтому Верховный аль-нданн не имел права рисковать своей жизнью. Уже не в его жизни было дело, а в безопасности всего Накеормайского Предела. Не мог он сам вызвать на поединок эту Матахри, будь она неладна. Она, конечно, уступала ему в Силе, но ненамного. И жизнь ее не была привязана к Вершине Тьмы. Загнанная в угол, она дралась бы до последнего, полностью наплевав на собственную шкуру. В смертельном же поединке нередко побеждает не самый сильный, а самый отчаянный. И аль-нданн Баирну это понимал.

Хорошо, что Матахри наконец-то поймали!

Народу на площади собралось уже порядочно. Перед нами расступались, освобождая дорогу. Не передо мной, мне честь невеликая. Перед Сешмой. И, хотя не дозволено несовершеннолетним на храмовую площадь вступать, никто не подумал подругу мою прочь гнать. Было у нее такое право.

Право крови.

У аль-нданна Баирну нет семьи, нет детей, и потому каких только шуточек про него по всему Пределу не ходит… за глаза, разумеется… Юлеська вон тоже что-то такое болтал… Но когда-то, очень давно, у Верховного был сын, а у того сына — дочери… ныне же из всего многочисленного рода осталась одна только Сешма. Она очень похожа на своего предка, лица у них одинаковые. Всякий, кто их впервые встречает, думает, будто видит перед собой отца и дочь. Но Сешма Верховному не дочка, а правнучка. В одиннадцатом поколении. И это ей здорово мешает жить: ведь от потомка такого человека поневоле ждешь чего-то особенного. А Сешма обычная девчонка, самая обычная, и знаменитый прадед в ее сторону лишний раз не оглядывается. Чего все остальные родичи понять никак не могут.

Мы вышли наконец в первый ряд. Сешма боязливо подалась ко мне, взяла меня за руку. На площади собрался весь септарион Предела, даже те, кому положено в других городах сидеть. Не иначе, порталом прошли! Не поскупился Верховный, позволил им Силу из храмовых запасов взять. Прямой портал — это очень затратная штука, в одиночку его ни за что не протянешь, лопнешь с натуги. В буквальном смысле.

Матахри тоже была там. Стояла прямо, гордо, словно не сама в плен угодила, а наоборот, весь Накеормай у нее в плену оказался. Это впечатляло. Особенно пылающие Светом мечи четверых аль-воинов, стоявших рядом с нею. Я невольно поежилась. Не хотела бы я знать, каково это, чувствовать кожей смертоносные клинки у самой шеи!

Аль-нданн Баирну тоже там был. Стоял рядом с септаннами. И улыбался в своей обычной манере. Кому как, а лично мне от его улыбочки прямо плохо стало. Что он над пленницей учинит? Проведет показательную казнь, как с мятежниками из Небесного Края?..

Одно дело — убить врага в бою, защищая себя и тех, кто тебе дорог. Совсем другое — казнить пленного, раненого и беспомощного. Жалеть Матахри я не думала, вот еще. Попалась, так ей и надо. Но смотреть на то, как ее убивать будут, мне не хотелось совершенно!

Я пожалела, что пришла. Надо было наплевать на посланный через ралинз приказ и в мастерской остаться. Потом, конечно, мне бы выдали сполна — за непослушание. Сам Верховный и выдал бы. Но я бы вытерпела, подумаешь. Чем вот так стоять здесь и ждать…

— Дорей-нданна Матахри, гражданка Предела Черной Степи, — заговорила аль-септанна Юлеремма, глава Накеормая. — Ты виновна в разбое, в убийствах, в похищении детей. Ты достойна всяческого поношения за свои черные дела. Ты достойна смертной казни. Но ты будешь жить. Милостью и милосердием, которых ты не знала, ты будешь жить. Сейчас ты останешься одна перед Вершиной Света. И будешь находиться здесь до тех пор, пока не умрешь от жажды и голода. Впрочем, любой из совершеннолетних жителей и гостей нашего города может проявить снисхождение и облегчить твою участь в той мере, в какой сам пожелает.

— Сомневаюсь, что хоть кто-нибудь ее пожалеет, — шепнула мне в ухо Сешма. — Слишком много беды принесла она в нашему Пределу! Хорошо, что ее поймали. Теперь матери будут спать спокойно…

Молчу. Смотрю на аль-нданна Баирну. Тот по-прежнему улыбается, а в глазах — безжалостный холод. Спина взлипает мокрым потом, даже не от страха, от ужаса. Что он сделает, как он накажет эту Матахри? Не может же быть такого, чтобы ее просто так на площади оставили, одну, убежит ведь! Наш Верховный — человек безжалостный, мне ли не знать этого. Ну и что, что он меня учить взялся, ему мой дар нужен, будь я обычной девчонкой, стал бы он со мной тогда возиться… вон Сешма родная кровь, а как способностей нету, так и не нужна она ему вовсе… Хотя когда сестра Сешмина погибла, он озверел. Настолько, что невиновного человека готов был казнить ни за что… Неужели он способен мучить пленную женщину на виду у всего народа? Пусть даже она заслужила муки.

Смотрю в его лицо, окаменевшее в яростном гневе, и понимаю: запросто. Он и не на то еще способен. Вот только смотреть на это мне совсем не хочется. Не хочу видеть своего учителя в сумасшедшем безумии… и помнить его потом таким, жестоким, безжалостным уродом, каких полно в Черностепье.

— А чтобы не мнила ты, злодейка, о себе лишнего, — аль-септанна словно на мысли мои откликнулась, — даны будут тебе оковы прочнее любых известных тебе пределов магии, ускользнуть из них тебе не поможет и серый сумрак Междумирья. Если ты умрешь, дорей-нданна, дух твой останется подневольным навечно. Он не сможет уйти в другие миры Спирали и не сможет возродится вновь в нашем мире. Отныне и впредь будешь ты порабощена навечно!

Воины отступили, отводя свои мечи от шеи пленницы. Она быстро оглянулась вправо-влево, словно прикидывала, как и куда бежать… и тогда аль-нданн Баирну взмахнул рукой. А я зажмурилась, ожидая жалобного крика, всплеска боли в ментале, искажений в потоках Сил, свойственных смерти.

Тишина.

Сешма дергает меня за рукав, смотри, мол. Неохотно поднимаю голову.

На шее и запястьях пленницы сомкнулись белые блестящие кольца. Я глаза раскрыла от изумления. Те самые кольца, которые я вместе с Верховным делала! Я узнала их, артефакт, что хоть раз в руках держала, запоминаешь надолго, так, что уже ни с каким другим не спутаешь. На которые у меня столько Сил ушло, что до сих пор звон в голове стоит! Проклятье!

Меня вдруг обожгло яростным чувством. Да если б я знала заранее, для чего эти кольца были предназначены! И тут Верховный посмотрел на меня, взгляд был, как скала. Я отвела глаза, стала смотреть себе под ноги. Кто она мне, эта Матахри? Попалась, так ее проблемы. Наставника я защищать бросилась, потому что любила его и знала, что он невиновен, а эта дрянь уж точно моей любви не заработала. Наоборот…

Верховный исчез, как и не было его. Половина септаннов тоже ушла через порталы обратно. Народ начал расходится. Да не просто так.

Каждый считал своим долгом, проходя мимо, плюнуть в беспомощную пленницу и обругать ее черным словом. Она терпела с гордым достоинством, маленькая, прямая, невозмутимая. Я заметила, что люди старались слишком уж близко к ней не подходить. Боялись! Пленную, скованную — боялись все. Даже вооруженные мужчины. Вот так.

— Пошли, — сказала притихшая Сешма, — пойдем отсюда. Пойдем домой…

Наверное, я слишком долго смотрела на пленницу в упор, она почувствовала. Вскинула голову. На мгновение наши взгляды встретились. Она первой отвела глаза, не узнала, должно быть. Но я вздрогнула, будто плетью кто стегнул!

— Пойдем, — теребила меня Сешма, — пойдем отсюда. Ну ее, не стоит к ней подходить!

— Боишься? — спрашиваю у нее.

— Боюсь, — честно призналась Сешма. — И… ну… это… нехорошо это, вот. Лучше б ее казнили! Это правильно было бы. Честно. А так…

— Она заслужила, — говорю непослушными губами. — Она все это заслужила, она сама виновата. Так ей и надо!

— Конечно, — послушно согласилась Сешма. — Конечно же, ей так и надо. Пойдем… Пожалуйста… или ты… тоже хочешь?

— Чего хочу? — не поняла я.

— В нее плюнуть, — тихо сказала Сешма. — Ты ведь ее ненавидишь. За все…

Молчу. А и в самом деле, что мне стоит? Подойти и плюнуть, она заслужила. Да что она мне сделать может? Ничего.

В том-то и дело, что ничего.

— Пошли отсюда, — сказала я Сешме.

— Да, — кивнула она с облегчением. — Давай.

И мы пошли.

Весь день я провела в мастерской. Но как-то все из рук валилось, даже самые простенькие артефакты не получались. Тогда я вытащила толстую книгу под мудреным названием "Основы сотворения магических артефактов, великих и малых" и стала вникать в черные столбики старолинга. Все книги в мире пишутся на старолинге. Этот древний язык — основа накеормайского диалекта, бытующего ныне у жителей Предела. Ничего общего с языком моей матери… Не зря говорят, будто Небесный Край когда-то, давно, не имел ничего общего с Накеормайским Пределом. Завоевали нас накеормайские, прямо скажем. И уже которую сотню лет под каблуком держат. Но с другой стороны, куда нам без Вершины Света? Не с Черностепьем же альянсы водить! В Черностепье порядки куда хуже, а язык тоже свой собственный, причем такой, что попробуй выучи.

Не знаю, о чем наши мудрые думали, когда воду мутили. Неужели и впрямь верили, что без диктата Накеормая Небесный Край станет счастливее? Баирну долго их терпел. Но когда в Медовом пределе был уничтожен малый храм, посвященный Свету, терпение Верховного лопнуло. Нет, войны не случилось, на что многие наши рассчитывали. Какая там война! Им гнева Верховного хватило через край и еще осталось. Зареклись с тех пор мои сородичи о мятежах мечтать. Надолго зареклись. Хотя взаимная нелюбовь между двумя народами осталась. Но этого, наверное, уже не избыть, как ни старайся…

Зазвенели придверные колокольчики. Поднимаю голову от книги. А, вчерашний аль-воин. Как его там, мастер Амельсу…

— Держи, — зло сказал он, выкладывая передо мной небольшой мешочек. — Плата за меч.

Меч у него красовался в ножнах у пояса, и я чувствовала дремавшую в нем свирепую силу. Силу, которой поделилась с клинком я.

Я развязала мешочек, поворошила пальцем тугие, золотистые зерна. Хороший сорт. Надо будет сегодня же приготовить порошок, а то прежний уже совсем закончился.

— А ты больше ничего сказать не хочешь? — поинтересовался аль-воин.

Смотрю ему в глаза. Разговаривать мне не хочется. Объясняться — тем более. Но он не торопится взгляд отводить, и я уже чувствую, что в этом поединке гордиться не мне.

Ну, и пускай.

Встаю, уношу мешочек на кухню. Есть там у меня местечко, за шкафом с посудой, потайная полочка за тонкой дверкой, ее только я открыть могу. Зерна дайсо — не тот товар, который напоказ выставлять можно. Возвращаюсь обратно, к своей книге. Я упорно не замечаю аль-воина, но он не уходит.

— Слушай, — говорит Амельсу, — мастерица… Я тебя раньше в городе не встречал!

Ну и я его тоже не видела. Так что с того? Но молчу. Хочется мне одного — чтоб он оставил меня в покое и убрался восвояси.

— А ты, случайно, не дочка нашему Верховному? Незаконная, а?

Не выдерживаю, поднимаю голову от книги. Да с чего он взял?! Не видно разве по мне, кто я есть? И ведь Сешма ему еще в первый вечер все про меня рассказала!

— Похожа ты на него очень, — поясняет аль-воин. — Что манера, что взгляд. Вот сестричка твоя как в насмешку, — кукла. Симпатичная, пустоголовенькая куколка, одним только лицом и удалась. А ты…

— Не пустоголовая она! — разговор мне не нравится.

Он только фыркнул. А что еще ему остается? Он же Сешму совсем не знает, раз тоже за дочку принял. Ну а меня-то — смех. Каким боком? И где ж этого Амельсу носило в последнее время, что он моей истории не знает? Родителей моих, и того, что с ними случилось…

— Так я прав? — усмехается он. — А, мастерица?

— Нет, — говорю коротко и снова утыкаюсь в книгу.

Не дочь я Верховному, глупость-то какая! Была бы дочь, так признал бы. Да я совсем на него непохожа. Последним дураком быть надо, чтобы этого не видеть. А что болтать не люблю… Язык у меня просто слишком толстый, вот и все. Не умею попусту им шлепать. Нравится, не нравится, — это дело уже не мое, нечего меня на свой лад перекраивать!

Сижу молча, стараюсь не смотреть в сторону аль-воина, и, в конце-концов, тот, ворча, уходит. Не может же он торчать в мастерской весь день! Тем более, что я болтать с ним не намерена. И разве Сешма не рассказала ему еще в первый же вечер о моих родителях? Нет, понадобилось вот чушь пороть.

Перелистываю страницы. Голова болит, смотрю в буквы и не вижу слов. А за окном шуршит дождь. Осень… Листаю страницы, и очень мне не хочется думать о Матахри, оставшейся на храмовой площади. Там, у нее над головой, нет крыши. И теплого плаща, чтобы уберечь тело от холодного ветра. Сжимает горло ошейник-артефакт, полный враждебной Силы, скованы руки такими же браслетами, а время тянется медленно-медленно. И даже смерть не избавит от муки: душа не сможет уйти в Междумирье или возродиться в Пределах нашего мира, сотворенные мной и Верховным оковы ей этого не позволят.

Тьма, жалею я ее, что ли? Вот уж не было печали…

К вечеру пришла Сешма. Притащила еду, согрела шерт и заставила поесть. Мне не хотелось, но с Сешмой разве поспоришь? И тут же она давай ля-ля, что твоя шурока. Ей трещать, так и сластей не надо. Кто с кем вечер встречал да ночь провожал да на рассвете расстаться не мог…

Сешма — это на старолинге и есть шурока такая. Не успокоится, пока все новости с хвоста не оттрясет.

Потом и Юлеська появился. Мастерская ведь не на мне одной держится. Вот, к примеру, клинки ковать я не умею, мне готовые уже приносят. И другие вещи тоже. Украшения для оберегов, драгоценные камни, вышивки. Мне только и остается, что выбрать подходящее. Потому что никто в городе, кроме меня, не умеет артефакты создавать. Только я и еще Верховный. Но Верховному подвластен лишь Свет. И ему, прямо скажем, без артефактов забот хватает.

Юлеська резчиком был, умел душу дерева видеть. Раньше резьба для него забавой была, а теперь он старался вовсю, не иначе как ради меня. Приходил в мастерскую как на работу, хотя никто его не просил. Но его поделки люди охотно разбирали даже простыми, без магической начинки. Умел он, Юлеська, ничего не скажу. Возьмет какое-нибудь невзрачное на вид полешко и выпустит из него на волю зверя, птицу или человека. Вот и сейчас сидит себе тихонечко, а инструмент в руках так и живет.

Славный он парень, Юлеська. Нашел бы себе какую-нибудь девушку… да хотя бы вот Сешму, она красивая… А я за него замуж не пойду. Не могу объяснить, но как представлю себе нашу жизнь семейную, так сразу плюнуть хочется. Какая, к Хаосу, из меня жена? Тем более, Юлеськина.

Ребенка родить, я рожу, раз закон того требует. Найду кого-нибудь… чтоб потом расстаться без сожалений… с Юлеськой связываться нельзя, до конца жизни потом не отстанет. А замуж не пойду! Насчет замужества накеормайский закон не так строг, это у нас, в Небесном Крае, все взрослые женщины обязательно должны быть замужем. А здесь это неважно.

Не пойду замуж.

Никогда!

— А к тебе снова мастер Амельсу приходил, — сказала Сешма. — Я видела.

Приходил. И что с того? Я промолчала. А Юлеська вдруг сказал хмуро:

— Он мой отец.

— Да ты что! — изумилась Сешма. — Ты не говорил! Я и не знала. Вы совсем не похожи!

— Он очень редко в город приезжает, — пояснил Юлеська. — И мама его не любит совсем. Зато ты сегодня весь день о нем трещишь… запала на него, да?

— Вот еще! — явно смутившись, проговорила Сешма. — Но он так, ничего… Хорош!

— Ага, лучше не бывает, — съязвил Юлеська. — У него знаешь сколько таких дур по всему Пределу было? Думаешь, чего моя матушка видеть его не хочет? Достал он ее совсем. И тебя достанет, вот увидишь.

— Ничего не достанет, — самодовольно заявила подруга. — Я справлюсь! Мне вот только ралинз получить и…

В последнее время Сешма почти ни о чем, кроме как о парнях и мужчинах, не говорит. Ничего особенного, если вдуматься. Скоро ей принимать Посвящение, в этом году, если я не ошибаюсь. Самая пора о будущем муже беспокоиться.

После Посвящения девушке дается три года на то, чтобы найти отца своим детям. А если к четвертому году она никого не избрала, тогда ее заставляют выходить замуж по закону. И уж тут… как судьба сложится. Бывает, живут потом всю жизнь в любви и согласии, детей растят. Бывает и по-другому.

— Слушай, а ты что скажешь? — пихнула меня Сешма. — Как по-твоему, хорош мастер Амельсу или нет?

Не отстанет ведь. И Юлеська волком смотрит, еще к отцу своему приревнует, вообще красота начнется… Наказание сплошное. Довелось же ему в меня влюбиться!

— Болтлив не в меру, — сказала я наконец первое, что на ум пришло.

— Что-о? — возмутилась подруга. — Болтлив?!! Да ты… ты… ты сама! Молчишь сутками напролет и считаешь, что все остальные тоже обязаны! Знаешь что? Тебе вон, аль-нданна Баирну надо в мужья взять! Ха-рошая же пара получится! Полслова если друг другу раз в сто лет скажете, и то ладно будет!

— Молчи, глупая! — крикнула я. — Ты что несешь?

Вначале Юлеська, а теперь она! Да что ж это такое?!

— Замолчи!

— А что? — Сешму несло, и остановится она уже не могла при всем желании. — Родишь мне прадедушку. Или прабабушку. А может, прадедушку с прабабушкой одновременно! Наш Верховный — мужик что надо, от него и двойни дождаться можно.

Да как у нее язык еще не отвалился, нести такое!

— И вовсе ждать тебе незачем! У тебя уже ралинз есть! Прям хоть сейчас свадьбу играй!

Ой…Провалиться мне на этом месте, прямиком в Междумирье! И все от того, что тот, кого она мне сватала с такой настойчивостью, стоял у порога и улыбался, слушая наш разговор. Он, наверное, уже давно там стоял и все слышал. И неудивительно: вопли Сешмы даже глухой услышал бы!

Сешма наконец-то захлопнула рот и обернулась.

Красота смотреть, как она занялась — даже шея заалела, что твой закат. Подруга вскочила, дернулась было бежать, да только выход-то всего один, и, хочешь не хочешь, бежать пришлось бы как раз мимо. Можно, конечно, и в окно выпрыгнуть, но это было бы уже слишком… А впрочем, Сешма и на окно уже была согласна, лишь бы только удрать отсюда побыстрее!

Аль-нданн Баирну посторонился, освобождая проход, и Сешма стрелой метнулась мимо него в дверь, только пятки засверкали.

— Ой, ду-ура! — выдохнула я вслед, закрывая лицо руками.

От стыда впору было сквозь землю провалиться. Я не сразу решилась подсмотреть сквозь щелочку между пальцами: сильно ли Баирну обозлился?

А он забавлялся от всей души. Ему было смешно. Еще бы! Я на его месте, может, тоже смеялась бы. Но я, к несчастью, была на своем месте, и больше всего на свете мне хотелось сейчас закатиться куда-нибудь малой горошиной и лежать там, покуда в труху не рассыплюсь.

Юлеська тоже сидел тихонько, втянув шею в плечи. Лицо у него было очень несчастным. Наверное, жалел уже, что пришел сегодня.

Аль-нданн Баирну подошел ко мне, посмотрел на книгу. Мне показалось, он был доволен тем, что я читаю эту книгу. Я несмело посмотрела ему в лицо. Зачем-то же он пришел? Снова будем какие-нибудь затейливые артефакты делать?

Он только улыбнулся мне в ответ. Затем отошел к стойкам с оружием. Взял в руки папин флам…

Я смотрела круглыми глазами. Нет, Верховный учил меня, как отдавать мечам Силу. И в оружии он разбирался, а как же иначе. Но видеть его со здоровенным фламом в руках мне еще не доводилось. Клинок ведь в полтора раза длиннее его самого!

Папин флам больше года пролежал без дела, разряженным. Вроде как он принадлежал теперь мне. Но я не имела права владеть столь мощным артефактом. И поэтому Силы в нем не было ни капельки. Его не стали восстанавливать после той ночи, когда погибли мои родители. Я могла бы, конечно, попытаться. Но зачем мне проблемы с патрульными? С этими связываться — себе дороже обойдется, и Верховный мне тут не защитник.

Аль-нданн Баирну тем временем легко поворачивал флам в руках. Я смотрела: это был урок, и, можете не сомневаться, потом с меня спросят. Верховный нарочно проделал все медленно, чтобы я успела запомнить. Концентрация… воля… действие. Флам вспыхнул слепящим огнем, выжигая все тени. На миг, потом все стало как прежде. Лишь клинок жил той особенной жизнью, какая дана артефактам предельной Силы.

Юлеська жадно смотрел, забыв закрыть рот. И впрямь, Верховный аль-нданн с активным фламом в руках выглядел впечатляюще.

Я не имела права владеть таким артефактом.

Значит, у меня его отберут.

Почему-то я сразу подумала про аль-мастера Амельсу. И решила, что ему не отдам ни за что. Кому другому — пожалуйста. А Юлеськиному отцу ни за что! Это мой клинок, мой, он мне от папы достался, и если я не могу оставить его при себе, так хоть проследить к кому он попадет, обязана.

Верховный посмотрел на меня, усмехнулся. Я поняла, что никому он клинок отдавать не собирается. Себе возьмет, что ли? А ему-то зачем? Но аль-нданн вдруг кивком подозвал меня. И велел взять флам в руки.

Я, чего там, даже испугалась. Любой боевой артфакт наводит морок из чувств, потребных для боя. Ярость, гнев, стремление разрушать… И чем больше Силы накоплено в клинке, тем сильнее морок. Опытные воины способны управлять собой даже в горячке самого неистового боя. А с меня что взять? Мне обычные-то мечи хлопот доставляют выше крыши. Что уже говорить о фламе! Чудовищное оружие, по-настоящему чудовищное… о чем Баирну только думает?

Я осторожно протянула руку. И поймала взгляд Юлеськи. Нехороший взгляд, почти ненавидящий. Верховный несильно хлопнул меня ладонью по щеке, — не отвлекайся, мол. Я выкинула Юлеську из головы и решительно обхватила пальцами рукоять.

Ливень обжигающего Света…

… выплеснуть чудовищную мощь разрушения беспощадным размахом…

… не останавливать себя…

Я очнулась на полу. Упала, вот тебе и раз. Верховный протянул руку, помог подняться. И вновь кивнул на флам…

Где-то после десятого раза у меня наконец начало получаться. Я это сама поняла, когда перестала терять сознание при попытке перебить морок, наводимый фламом. И тогда аль-нданн Баирну одним движением ладони забрал с клинка всю Силу. Я и ахнуть не успела. Р-раз и нет ничего, лежит пустышка вместо боевого флама. Нет, ну как это Верховный так может? Чудовищный заряд Света, просто немыслимый, упусти сглупу — полгорода разнесет… а Баирну его вот так вот раз, — и загнал в артефакт, два, — назад забрал. И еще мне пустой клинок протягивает, на, мол, давай, как я…

— Да я не смогу! — выпалила я, обретя дар речи. — У меня Силы не хватит!

Аль-нданн только улыбнулся. Пробуй, мол. Все у тебя получится. Не в Силе дело, хотя без нее не обойтись. Нужна память. Чувство. То, что послужит основой для морока. И чем сильнее чувство, тем больше Силы сможет накопить артефакт.

Легко Верховному рассуждать о чувствах. В его долгой жизни немало было поводов к боевой ярости. Он же сам с Вершиной Сумрака сражался! А мне-то каково? Разве только…

Нет, не получится ничего!

Я протянула руку, пальцы дрожали. Та ночь, когда погибли мои родители. Когда я жаждала изничтожить проклятую Матахри. И ведь у меня тогда почти получилось…

Свет хлещет с неукротимой яростью восставшего от тысячелетнего сна вулкана. Меня несет вместе с ним, словно щепку в потоке. Сквозь Междумирье, вслед улепетывающей от справедливого возмездия дряни, — уничтожить, стереть в пыль, распылить пепел черной душонки по всем мирам Спирали!

Ливень обжигающего Света…

Но это было давно, больше года назад. Матахри свое получила, сидит сейчас на храмовой площади, беспомощная, пленная…

Я открыла глаза, приходя в себя. Удивительное дело, я удержалась на ногах. Флам в моих руках пылал ослепительным Светом. Я очень осторожно положила его на стойку. Руки дрожали.

Получилось!

И Силы я истратила не так много, как ожидала… Наверное, такая, подкрепленная искренним чувством магия, берет гораздо меньше Силы, чем когда на трезвую, ясную голову. Но с чувствами тоже надо уметь управляться. Потеряешь контроль — упустишь Силу. Как я тогда, когда хотела убить Матахри. Упустила Силу, и все чувства выжгло напрочь. Я уже говорила, что с тех пор в моей душе поселиласьпустота. Нет, я не утратила способности чувствовать насовсем, но с тех пор все приходившие ко мне чувства, оставались неяркими, словно бы припорошенными мелкой тусклой пылью. Я просто помнила о том, какими они должны быть на самом деле. И видела разницу. Редко, очень редко корку равнодушия пробивало чем-то настоящим. Не могу объяснить. Это очень сложно объяснить на словах, это можно только пережить. Но вот уж такого даже злейшему врагу своему не пожелаю! Даже этой Матахри…

Верховный кивнул мне. Все так же, молча, без слов. Но мне показалось, он был доволен.

Один Юлеська сидел с несчастным лицом. Не по нраву ему были мои успехи. Ну да что уже тут сделаешь…

Мы сидели на кухне, пили шерт со сладкими булочками. Я звала было аль-нданна Баирну разделить с нами ужин… Во-первых, гостя в доме не покормить — позор и срам, во-вторых, Верховный тоже человек и не одной лишь Силой питается. Иногда, правда, очень редко он и впрямь не отказывался. Но сегодня ушел. Видно, были у него дела поважнее.

А потом, уж и не знаю, как бы Сешма себя чувствовала, оказавшись за столом нос к носу с Верховным. Она все-таки здорово перед ним перетрусила. Наверное, он это понимал, потому и ушел сразу. А Сешма, справившись с первым страхом, повеселела, начала снова языком вертеть. За ней разве задержится? Зато Юлеська молчал навроде дохлой рыбы. И его молчание крепко мне не нравилось. Он вообще за вечер ни слова не сказал. Ни одного слова!

Это пугало.

— Ну что, он злился? — спросила вдруг Сешма виновато. — И как, сильно?

— Он смеялся, — мрачно сказала я. — Зачем ты глупостей наговорила?

— Да так, — Сешма принужденно рассмеялась. — Ты уж не обижайся. Просто ты цветочек с того же деревца, что и наш Верховный. Вы ровня друг другу, понимаешь?

— Нашла ровню, — сказала я с досадой. — Думай, что говоришь, глупая твоя голова. Кто я и кто он, сама понимаешь…

Сешма упрямо покачала головой:

— А он тоже был когда-то мальчишкой. Лопоухим и сопливым. Ничем не лучше тебя. Небось, ремнем еще по заднему месту учили за всякие глупости, каких полно у каждого мальчишки.

Я фыркнула. Трудновато оказалось представить себе Верховного аль-нданна глупым мальчишкой.

— И если вы пройдете мимо друг друга в этой жизни, — докончила Сешма, — то и будете дураками оба.

— Замолчи ты уже, шурока несчастная, — не выдержала я. — Перестань трепаться!

Она пожала плечами:

— Как скажешь.

Юлеська опять смолчал. И мне очень не понравилось, как он молчал…

А ночью я снова увидела сон.

Бесконечные узкие коридоры, из которых не было выхода. Бесконечные лестницы, по которым можно было бродить бесконечно, и они не заканчивались. За нескочаемой вереницей окон стыла ночь, беззвездная, угрюмая. Враждебная.

— Ты что здесь делаешь?

Мужчина. Не старый, в смешном каком-то костюме. Чем-то на Верховного похож.

Очень похож. Взгляд, черты лица…

Вот только аура как у ребенка, не прошедшего Посвящение, — ровная, гладкая. Все три изначальные Силы переплелись в ней сложным узором. Не поймешь, чего больше — Тьмы, Света или Сумрака. Но он не враг мне, странный этот человек с лицом Верховного аль-нданна и детской аурой, лишенной магической Силы. Он мне не враг…

— Я заблудилась…

— Пойдем, — протягивает он мне руку. — Отведу тебя назад.

Я вложила пальцы в его ладонь. И мы пошли — коридорами, бесконечными лестницами, — пошли куда-то вверх и в сторону.

— Вот твоя комната, — сказал он. — Ступай.

Серая дверь неприятного вида. Но я верю своему неожиданному помощнику. Берусь за ручку, открываю. И вхожу в свою комнату.

Витражное окно, за ним — тусклое утро. Незаправленная постель. Хрустальный кувшин с водою…

И странное неприятное чувство — будто кружится голова и я падаю. Падаю, падаю и падаю, — бесконечно. В пропасть, которую не видно. Ни дна, ни стенок, ничего. Только бесконечное падение сквозь серое безвременье Междумирья.

Я вздрогнула и проснулась в своей постели. Сердце частило как сумасшедшее. Приснится же такое! Сон не спешил забываться, отдаваясь мурашками по всему телу. Стоило немалых усилий выгнать его из головы. Я долго умывалась холодной водой, отчего щеки пошли красными пятнами. Посмотрит кто, испугается.

Потом вышла в садик, проведать семена зеркальника. Я побоялась высаживать их прямо в грунт, принесла небольшую деревянную кадку. Если ударят морозы, можно на террасу занести, чтобы не перемерзло.

Сешма сразу сказала тогда, что затея дохлая. Не бывало еще такого, чтобы зеркальники в комнатных горшках росли. Это растение дикое, ему воля нужна. Но я все равно зарыла в мягкую почву тугие, блестящие семена. И поставила кадку в самом дальнем, самом глухом углу двора, постаравшись найти солнечное место. Вдруг хоть одно семечко прорастет? Не может быть, чтобы все они оказались пустыми!

Конечно, глупо было надеяться увидеть зеркальный росток сегодня. Слишком мало прошло времени. Я протерла влагу со складной скамеечки. Скамеечку я неразумно оставила здесь еще вчерашним утром, как-то не подумала, что дождь пойдет и промочит.

Дождь шел всю ночь, но к утру в сплошном войлоке дождевых облаков появились прорехи, и в них сияло чистой голубизной холодное небо. К утру выпал иней, а теперь он таял, и солнце, прорываясь сквозь тучи, искрило колкой радугой на каждой капле.

Я поежилась, обхватывая себя за плечи. Холод превращал дыхание в легкий пар. Да. Скоро зима. Снег ляжет на улицы и на крыши, озеро Кео скроется твердым ледяным панцирем… а на храмовой площади появится труп, который никто не удосужиться даже убрать. Вначале его занесет снегом, потом на всю зиму скует морозом, а по весне не удастся даже разобрать, что за человек нашел тут свою погибель — молодой или старый, мужчина или женщина. Только кольца будут мерцать прежним равнодушным отсветом. Они останутся неизменными даже после того, как кости рассыплются прахом, и прах этот развеет ветер по всем сторонам света. Пленная душа не сможет уйти в Междумирье, не сможет родиться снова. И сознание не погаснет милосердно в момент смерти, оно останется сходить с ума от бестелесной жизни, прикованное к магическим артефактам навечно… надолго ли его хватит?

Вслед за сознанием сойдет с ума и душа. Сойдет с ума и погибнет окончательно. Через много-много сотен веков!

Аль-нданн Баирну снова совершил подлость, подумалось мне. Еще более страшную, чем в прошлый раз! Тогда все-таки можно было его хоть как-то понять… не оправдать, а понять! Госпожа Саемма была ему правнучкой, как и Сешма, родная все-таки кровь. А здесь…

Почетно убить врага в бою. Но обречь его на муки — это подлость. Обречь на вечные муки — вечная подлость! И я тоже виновата, кто Верховному помогал эти кольца проклятые делать? Да чтоб ему самому…

Я прикрыла рот ладонью, чтоб не вылетело вслух. Не проклинать — это первое, чему учат неопытных магов. Вырвется в черную минуту горячее слово вместе с Силой, не остановишь потом. С подлостью надо бороться иначе.

Я больше не размышляла.

Накинула плащ и пошла.

Нданна Матахри так и сидела на прежнем месте. За ночь ее одежда промокла насквозь и липла теперь к телу, не давая никакой защиты от свирепого ветра, гулявшего по площади в свое удовольствие. Мокрые волосы взялись мелкими колечками и сбились в плотный, полдня расчесывать, колтун. И пахло от женщины не цветами. Но, гордая, дорей-нданна сидела неподвижно и прямо, не пытаясь согреть себя резкими движениями. Никто не спешил проявлять дозволенное Храмом и правлением Накеормая милосердие. Наоборот.

Вокруг пленницы приплясывала стайка кривляющихся мальчишек. Они грязно ругали как саму Матахри, так и всех ее родичей до сорокового колена включительно. Дорей-нданна сидела как глухая. Я бы на ее месте давно уже всыпала нахалам. А впрочем, не могла Матахри им всыпать, и все из-за оков, наложенных самим Верховным аль-нданном. Наверное, она сейчас вообще ничего не могла.

Даже встать самостоятельно.

Мальчишки совсем обнаглели. Начали швырять камни, глумясь и хохоча во все горло… Я заметила на лице дорей-нданны синие отметины — видать, вчера тоже угостили на славу. Один камень попал пленнице точнехонько в лоб. Она лишь покачнулась. И вдруг зашлась в жестоком кашле, сгибаясь едва ли не вдвое.

Мальчишки хохотали, им было действительно было весело, они считали себя храбрецами…

Я вдруг разглядела среди них Юлеську. Трудно было не заметить, здоровенный лоб, заводила… Меня ожгло свирепым огнем. Привиделось вдруг, будто держу в руках отцовский флам, и тот радостно накачивает меня свирепой бешеной яростью.

— А ну, пошли все вон! — заорала я не своим голосом.

Мальчишки вроде попятились, но недалеко, ишь, на вожака оглядываются, волчата.

— Эй, ты чего? — не понял меня Юлеська. — Совсем умом рехнулась? Жабу эту жалеешь, да?

— Вон отсюда!

— Ха! — презрительно фыркнул он, размахнулся и кинул в пленницу увесистый камень, раза в три побольше прежнего. Вот только до цели камень не долетел. Сгорел еще в воздухе, осыпался тонким пеплом. Полезное качество, взглядом камни испепелять. Запомню на будущее. Я шагнула. Ярость захлестнула меня с головой и несла за собой; это было настоящее, подлинное чувство, и как же сладко оказалось его испытывать! Вместо привычной-то пустоты…

Надо бы запомнить это ощущение, впредь пригодится, фламы Силой накачивать!

— Вон!

Юлеська попятился, споткнулся, не удержался на ногах и, нелепо взмахнув руками, шлепнулся на задницу. Всю остальную компанию давно уже словно ветром сдуло, почуяли, змееныши, что шутки закончились.

— Убью!

Юлеська плюнул, и пошел себе, вначале медленно, нехотя, оглядываясь на каждом шагу, а потом все быстрее и быстрее. Туда и дорога. Тоже мне, мститель нашелся, перед беспомощным пленником каждый герой. Додуматься ж было надо, камни кидать!

— И чтоб я тебя в мастерской больше не видела! — крикнула я ему вслед. — Слышишь, урод?!

Я посмотрела на дорей-нданну. Дождливая ночь перед Храмом измотала ее, состарила. Она начала превращаться в свою собственную тень, но пощады просить ей мешала гордость. Да и кто стал бы щадить ее? Заслужила она казнь мучительную, заслужила, сама виновата! Что мне до нее? Она мой предел сожгла, всю семью мою погубила. Пусть дохнет теперь, заслужила.

Все так. Но и Юлеську я понять не могла. Камни кидать… безнаказанно… нашел, над кем силой своей тешиться! Камнем в беспомощную, беззащитную… и еще младших на то же подзуживал!

" Не знаешь как поступить — поступай по совести", — отдался вдруг в памяти голос матери. Я аж оглянулась: почудилось мне, будто мама рядом стоит. И смотрит на меня с одобрением, с гордостью даже… Поступай по совести.

Да провались оно все!

Я решительно шагнула к пленнице. Крепко ухватила ее за локоть:

— Вставай!

Она вскинула голову, всмотрелась в мое лицо непонимающим взглядом.

— Вставай, иди. Со мной иди…

Шла она медленно. Каждый шаг давался ей трудом, я видела. Надо думать, дорей-нданна не за просто так далась тем аль-воинам. Наверное, ее ранили в бою. Вот только раны были магические. Без единой отметины на теле! Да еще эти кольца…

Меня душила бешеная ярость. Если б только я знала, за каким хаосом Баирну такой странный артефакт понадобился! Если б знала заранее, так сразу послала бы его куда подальше, слизней за хвосты таскать! В таких выражениях, что у Верховного уши в трубочки сами собой посворачивались бы. И плевать, что он со мной потом за это сделал бы!

Матахри виновата, она заслужила смерти. Но не мучений же! Лучше б аль-нданн Баирну сразу ее казнил. Честнее было бы.

На нас оглядывались. Кто-то даже попытался вразумить меня: мол, девочка, как тебе не стыдно, вражьей-то роже помогать. Я не ответила, только в глаза той тетке посмотрела. Она сразу же рот захлопнула, треска жирная. И с дороги убраться поспешила. Правильно сделала. Вовремя. Не то получила бы пинка, магического, и плевать, что со мной за это патрульные сделали бы.

Я привела пленницу сразу в дом. Принесла ей одежду, заставила сменить промокшее платье на сухое. Отжала влагу с волос, замотала в банное полотенце… Матахри не сопротивлялась, но и помогать не спешила, как будто ей было все равно.

— На, — я протянула ей кружку с горячим шертом. — Пей.

Матахри смотрела на меня, не торопясь принимать питье.

— Зачем? — хриплым голосом спросила она, голос не сразу ей покорился.

— Сказано, всякий может милосердие проявить, — угрюмо объяснила я. — В той мере, в какой посчитает нужным. Вот я и проявляю. Ты недовольна?

— Нет, почему же, — она зашлась кашлем, потом прошептала севшим голосом:- Довольна…

— Пей, — я сунула кружку ей в руки.

И тут уж гордость ей наконец изменила. Матахри вцепилась в кружку обеими руками и начала жадно пить, захлебываясь и разливая шерт.

— Еще?

Она торопливо кивнула. Ее било крупной дрожью. Поди, намерзлась за целую-то ночь. Я принесла шерстяное одеяло, набросила ей на плечи.

— Благодаю, дитя… — прошептала она, запинаясь.

— Подавись ты своей благодарностью! — выкрикнула я злобно. — Чтоб тебе треснуть, чтоб тебя Хаос вдоль и поперёк проел!

— Могу обратно уйти, — помолчав, медленно проговорила Матахри. — Дорогу помню…

— Сиди уже! — приказала я.

Она пригляделась ко мне внимательно. Головой покачала, пробормотала себе под нос, но я расслышала:

— Совсем Баирну с ума стронулся. Целых три ралинза на ребенка навесил…

Я невольно коснулась рукой ралинза. Он и впрямь тройной… только это не три разных артефакта, подвешенных для удобства на одну цепочку, а один-единственный, причем даже не мой; просто с того момента, как он в моей руке сам собой разделился на три части, и началась моя магическая жизнь. А эта Матахри совсем ослепла на площади, что ли? Не видит разве, что каждая часть ралинза принадлежит различным изначальным Силам? Хотя, наверное, эти проклятые кольца полностью отнимали у нее все способности к магии. Простым ведь глазом разве углядишь, что перед тобой: обычная вещь или магический артефакт!

И тут меня вдруг прорвало:

— Это мой артефакт! — сказала я, тыча пальцем в запястья матахри. — Вот эти кольца. Это я делала! Третьего дня ко мне Баирну пришел, и мы вместе сделали! Я не знала зачем! Он мне ничего не объяснил. Ты понимаешь хоть, что это такое? Если умрешь так и останешься здесь, возле этой дряни. До конца времен. Не сможешь вновь родиться ни в нашем мире, ни в других мирах, — нигде!

— Тебе-то что с того? — искренне удивилась Матахри. — С чего это вдруг ты меня полюбила?

Я смотрела на нее. И в самом деле, зачем оно мне? Я эту Матахри ненавижу! Она мой предел сожгла, семью погубила. Родителей моих, всю мамину родню, Норка с Саеммой. А я цацкаюсь тут с нею…

— Не знаю, — сказала я наконец. — Не знаю я! Но я придумаю, как убрать эти кольца. Придумаю и выкину их к Хаосу в задницу. А там посмотрим.

Она только усмехнулась. Понимающе так. Но у меня уже не было сил держать i>настоящие чувства и дальше. Пустота накрыла душу снова, причем какая-то особенно мерзкая, промозглая, словно не Матахри, а я сама провела на храмовой площади дождливую ночь без крыши над головой.

— Еще пить будешь? — спросила я у нее.

Она помолчала, потом качнула головой:

— Нет. Не сейчас.

— Как хочешь. Кувшин — вот, рядом поставлю. Захочешь, возьмешь.

Я встала. Но Матахри вдруг взяла меня за руку, и я ощутила жар Света, заточенного в браслете, обхватившего ее запястье.

— Спасибо тебе, девочка, — прошептала она, силы почти покинули ее. — Спасибо…

Я выдернула руку. И ушла, не сказав ей больше ни слова.

Мой дом стоит в старой части Накеормая, недалеко от храмовой площади. Когда-то город был очень маленьким, так, небольшое поселение, выросшее вокруг Вершины Света. Когда-то, безумно давно, здесь позволено было обитать только нданнам…

Сейчас не то. Сейчас в Накеормае живет очень много народу. Так уж вышло, что единственный путь в Небесный Край проходит именно здесь. Были и другие дороги, но магические войны прошлых веков разрушили их полностью, настолько, что даже следа не отыщешь теперь. Ныне остался один путь — через столицу Накеормайского Предела. И если хочешь спуститься вдоль быстрой реки Борайны к заливу или подняться к Медовым Водопадам, сердцу горной страны, Накеормая тебе не миновать.

Город на самом деле очень красив. Белокаменные дома, лестницы, висячие сады. Чем выше статус горожанина, тем выше (и ближе к Вершине Света) стоит его дом. Мой наставник и его жена были очень уважаемыми людьми. Их дом, отошедший теперь ко мне, стоял на первой кольцевой улице, всего в двух лестничных переходах от храмовой площади.

…Как-то так вышло, что ноги сами собой понесли меня наверх. К кольцу гиганстких саремшитов, еще на заре нашего мира посаженных самым первым Хранителем Вершины Света. Никто уже не помнил его имени, а дело его рук продолжало жить в мире — сам Храм и эти деревья…

На площади было пустынно и безлюдно. Собственно, не то это место, чтобы беспечно по нему прогуливаться. Стоящая в центре громада Храма подавляет своей мощью и высотой. Я пошла по аллее под деревьями.

Храм не различает возраста. Ему что аль-нданн Баирну, что я — без разницы. Что во мне Храм нашел такого, чем я ему приглянулась, по сей день не понимаю. Но остальные, те, кто до меня пытался встать вровень с Верховным, все до одного погибли. И не просто так погибли: души их были отброшены вниз по Спирали, воплощений на сорок, им теперь, чтоб до уровня нашего мира подняться, сорок жизней в разных мирах прожить надобно. Сложно это все, Спираль Миров, восходящие инкарнации. Не для моего ума. Многого я понять никак не могла, хотя и старалась. Вот допустим, не понравился кто-то Храму, так зачем убивать его за это? Отогнать, припугнуть, чтоб не лез больше, разве этого мало? Почему непременно надо Силу из души выкачать по самое донышко?

Кемма отказалась отвечать, заявила, что пойму, когда подрасту, а у Верховного я спрашивать не стала, постеснялась. Хотя он-то, наверное, дал бы ответ. А может, я просто боялась услышать правду?

Ладно. Всему свое время. Подрасту, значит, тогда и пойму…

"Храм — создание неразумное, — сказала мне тогда Кемма. — Он не понимает, не может понять, что ты совсем еще ребенок и не владеешь ни знанием, ни умением, ни должным запасом магических сил. Обычно в круг Верховных вступали люди зрелого возраста, и все они были опытными, знающими, уверенными в своих силах магами. Ты — совсем другое дело. В твои руки попала огромная, не по твоем силенкам власть. Понимаешь? Храм подчинится тебе, если сумеешь настоять на своем. Но мы надеемся, что ты отнесешься к своему новому положению со всей ответственностью… "

Я не спорила. Я и сама все прекрасно понимала. Ну, какой из меня Верховный маг? Странная прихоть Храма, ничего больше. Но иногда — вот как сейчас — я чувствовала тепло, исходящее от Вершины Света. Тепло, и заботу, и доброту, и бесконечную любовь… Он полюбил меня, Храм. Привязался ко мне. И его любовь была тем единственным якорем, что еще держал меня в этой жизни, не давал ухнуть с головой в пустоту, заполнившую сердце…

Я вдруг заметила на площади человека. Кто-то шел по площади к Храму, и это определенно был не аль-нданн Баирну. Кому понадобилось, да еще в одиночку?

От Храма пришла теплая волна. И вместе с чувством явилось знание: Юлеська! Я не поверила. Быть такого не может! Что он здесь потерял? Или он о запрете забыл? С чего бы вдруг? Я вспомнила, как он вчера молчал весь вечер. И прибавила шагу.

— Юлеська! Стой!

— А шиш тебе, — огрызнулся он, не оборачиваясь.

— Юлеська! Совсем сдурел, да? Тебе же сюда нельзя!

Он остановился. Смерил меня злым взглядом.

— А тебе можно?! — выкрикнул он.

Я молчала, и он продолжил быстрой злой скороговоркой, словно боялся не успеть все высказать что накипело:

— Надоело быть пустым местом для всех! Надоело быть ничтожеством! Надоело быть сопляком! Хочу тоже быть магом! Хочу ралинз получить! И чтоб меня тоже учили Силой пользоваться!

— Ты вовсе не пустое место, Юлеся, — сказала я. — Что ты себе выдумываешь?

— Раньше, мне дед рассказывал, Посвящение в четырнадцать лет принимали! А мне уже почти шестнадцать!

— Раньше магии в нашем мире больше было! — крикнула я. — И все успевали накопить запас сил для Посвящения к четырнадцати. А сейчас… ты не сможешь, ты умрешь, не смей!

— Иди ты в…,- грубо выразился он, стряхивая мою руку. — Пусть и меня тоже Храм признает! Пусть и меня твой Баирну тоже учит! А нет, так пускай я сдохну! Пускай лучше сдохну! Ты обо мне и плакать не станешь, к завтрашнему утру позабудешь!

— Стой!

Да где там! Так он меня и послушал. Шагнул вперед, коснулся ладонью сияющей стены и крикнул:

— Пусти меня! Пожалуйста…

Сказанное в последний миг "пожалуйста" его и спасло. Храм не терпит приказов ни от кого, кроме избранных. Да и тем поблажек дает крайне мало. У меня бы духу не хватило вот так командовать, хотя я вроде имела право.

— Не надо! — крикнула я, все же мне до последнего не верилось, что у Юлеськи что-то получится.

Поздно. Друг исчез в сиянии Храма, и я сразу же перестала его чувствовать. Храму все равно, сколько тебе лет. Он совсем не различает возраста. Потому, что хоть и живой, но неразумный. Нет, вру, какое-то подобие разума у него все-таки было. Примерно на уровне трехгодовалого малыша…

Я медленно прижала ладонь к теплой стене. Верховный немного учил меня, как общаться с Храмом. Но именно что немного. Справлюсь ли?

— Пусти, — прошептала я и добавила зачем-то:- Пожалуйста.

И только потом сообразила, что повторяю Юлеськины слова.

Храму нельзя приказывать, можно только просить. И этого как раз не понимали все те, кто пытался оспорить у аль-нданна Баирну его место Верховного. Храм сам избирает себе Хранителей. А по какому принципу, попробой пойми. Вот ко мне он привязался, хотя я поистине не просила. А Юлеську Храм впустил только потому, что каждый человек вправе придти и потребовать начального Посвящения. То, что человек этот может оказаться глупцом, дурнем или самоуверенным мальчишкой, Храма уже не касалось.

Мягкое сияние обняло меня, окутало плотным коконом чистого Света. Накатило громадным всеобъемлющим чувством, в котором сплелось все. Забота матери о маленьких детях. Гордость отца за подрастающих сыновей. Благодарность детей престарелым родителям. Нежность влюбленных. Глубокая привязанность к родному дому, городу, Пределу. Любовь к нашему миру и ко всей Спирали Миров, летящей сквозь безбрежный хаос Междумирья.

Любовь…

Хотелось замереть, раствориться в бушующем потоке безвозвратно. Стать частью той безграничной Любви, что оживотворяет все миры бесконечной Спирали, несмотря ни на что и вопреки всему.

Так легко, так просто… Отдаться потоку и уйти вслед за ним навсегда… И, может быть, превратившись в чистое чувство, поднять из хаоса Междумирья сотни и тысячи новых миров, вплести их, вновь рожденные, в Спираль, самой обратиться в один из них…

Стать чувством.

Уйти навсегда…

Я уходила, я уже почти ушла насовсем, когда пронзило вдруг запоздалым страхом: Юлеська! Я не могла его бросить. Из-за меня он полез сюда, один, без подготовки, такой глупый, такой беспомощный… Я должна его остановить! Обязана!

И словно вырвало что-то из водоворота, вынесло на поверхность. Я оказалась на небольшой площадке, летящей ввысь, в пронзительную синеву неба. Глубоко внизу пенились кружевными волнами залитые солнцем облака. Под облаками, я помнила это отрешенным знанием Храма, стоял огромный город, и над городом вновь начинал моросить мелкий осенний дождик. Но здесь ярко светило солнце, и облака были одеты в нарядные праздничные кружева, ничуть не похожие на мрачный темно-серый ковер, видимый с земли…

— Юлеська, — беспомощно выговорила я.

В центре площадки выложен был цветной мозаикой треугольник. Толстая белая черта отделяла его от остального пространства. По углам треугольника вздымались ввысь колонны трех оттенков — белого, серого и черного. Самая толстая, черная, была с доброе дерево в обхвате, белая — раза в два поменьше, ну а серая вовсе выглядела туго натянутым нуром не толще мизинца…

Внезапно я поняла — колонны были не из камня. Они состояли каждая из одной изначальной Силы — Тьма, Свет и Сумрак. Где-то в совсем уже немыслимой вышине они сходились в одну точку. И эта далекая точка, маленькая, почти невидимая, пугала до одури.

Прямой портал в Междумирье, вот чем она была. Я представила, что случится, если встать в центре треугольника, как раз под нею, и мне стало очень жутко, до дрожи в коленках.

Юлеська тоже испугался. Он стоял у черты и не находил в себе мужества сделать шаг. Вся его безрассудная глупость исчезла, едва только он понял, что натворил.

— Юлеся…

— Не подходи! — крикнул он. — Не подходи, а то шагну… туда…

— Не надо! — быстро сказала я. — Дай мне руку. Дай. И уйдем отсюда, пока Баирну не вернулся. Ох, и влетит же нам обоим…

Он стоял, кусая губы, словно обдумывал мои слова. А что тут думать-то? Ноги отсюда делать надо, и побыстрее. Пока Верховный и впрямь не вернулся.

— Поцелуй меня, — сказал вдруг Юлеська. — Поцелуй, тогда отойду!

Вот глупый. Можно подумать, между нами что-то изменится от этого поцелуя! Так я ему и сказала, добавив:

— Не дури!

— Поцелуй, иначе шагну!

И он занес ногу над белой чертой.

Стоит только ее пересечь, и дороги назад уже не будет. Там, в центре площадки, Юлеське придется выбирать ни много ни мало, — свою дальнейшую судьбу. И если он ошибется, если ему не хватит сил, он погибнет. Отправится прямиком в Междумирье, на сорок жизней вниз по Спирали. То-то и точка портала снизилась, стала ощутимо крупнее. Ни дать ни взять жадная пасть, нависшая над головой.

— Ты вверх посмотри, дурень, — нервно сказала я. — Видишь? Нравится?

Юлеська поднял голову, да так и замер с занесенной ступней, позабыв поставить ее на место. Его явно впечатлило еще сильнее, чем меня.

Жутью веяло от безодибного на первый взгляд, тускло-серого кругляша. Жутью, и смертной тоской. Не могу сказать, но при одном взгляде на эту штуку замирало сердце, и ноги отказывались держать. Мне показалось, что она опять снизилась и укрупнилась. Ужас взвыл во мне на тысячи голосов.

— А теперь осторожно… шаг назад… давай, Юлеся. Дай руку!

Полыхнуло вдруг нестерпимым жаром. Колонна Света внезапно раздвоилась, и вторая ее половина начала падать прямо на нас, заливая мир ослепительным сиянием, выжигая вокруг все тени. Юлеська заорал не своим голосом… я шарахнулась и въехала рукой прямиком в столб Сумрака. Зажмурилась, ожидая, что вот сейчас мне полруки и срежет напрочь, и отрезанная кисть перелетит за край, канет в безбрежное облачное море… еще на голову кому-нибудь из горожан свалится. Но рука осталась целой. Лишь мазнуло по коже влажным, невесомым теплом. И все…

Я открыла глаза, не доверяя своим чувствам. Нет, рука была на месте. И Юлеська тоже прекратил верещать. Нет, он не умер, не растворился в портале, ведущем в Междумирье. Просто я на его месте тоже не посмела бы рот раскрывать для визга. Злющий аль-нданн Баирну держал его за ухо, и это было то еще зрелище, можете мне поверить. Ведь Юлеська выше Верховного на целую голову! Но зато сразу видать, кто из них двоих дурак. И рост не помеха.

Все, решительно подумалось мне словно бы со стороны, как про чужое. Сейчас нам головы оторвут, обоим. Вот прямо сейчас…

Краткий миг, словно падение с неимоверной высоты. Я испуганно зажмурилась, а открыв глаза, обнаружила, что мы, все трое, стоим на берегу озера, а от Храма осталось лишь отражение на поверхности воды, спокойной, несмотря на моросящий мелкий дождик.

Я осторожно потерла руку, по которой получила от Сумрака. Мне показалось, будто к коже в том месте прилипло что-то вроде легкой клейкой паутинки из тех, что летают по воздуху в разгар бабьего лета.

Верховный отпустил Юлеськино ухо, уселся на ближайший валун, закинув ногу на ногу, и жестом велел объясниться. Взгляд у него был… ой. Такого взгляда никому не пожелаю. И еще эта его всегдашняя улыбочка. В последний раз он так улыбался, когда перед ним поставили пойманную Матахри.

Юлеська мялся и сопел, не зная с чего начать и чем закончить.

Аль-нданн Баирну умел убийственно внимать. Ему достаточно было услышать что-либо, чтобы это прозвучало глупо. И Юлеська это прекрасно понимал. Понимал, что его слова, все, сколько он успеет разыскать, прозвучат глупо. Так, что от стыда потом не отмоешься до самой старости… Но и промолчать нельзя было тоже.

— Я… я люблю ее! — выкрикнул он вдруг, кусая губы. — Я ее никому, — он задохнулся, и упрямо продолжил, — никому не отдам! Даже тебе, слышишь?

Я прижала ладони к щекам. Ой, дура-ак… Я еще могла как-то терпеть его глупую ревность, но чтоб Верховному такое высказать… дурак, что тут скажешь, дурак и есть! Ой, что с ним сейчас будет!

Я осторожно поглядела на Верховного. Что он сделает, как мальчишку глупого накажет? Но Баирну больше не улыбался. На мгновение его лицо стало печальным и строгим, и я удивилась, но уже в следующий миг странное это выражение пропало; Верховный стал вновь, как всегда, невозмутимым и спокойным, навроде камня, на котором сидел. Он посмотрел на меня, и я не выдержала, отвела взгляд.

Ну я-то что могу поделать с Юлеськой? Вбил себе в голову эту любовь, а она же ничего, кроме бед, нам обоим не приносит. И вот уже до вершины Храма довело. Сделать бы что-нибудь с этим дуралеем, чтобы он перестал мне надоедать…

Верховный снова посмотрел на Юлеську. Потом опять на меня. Взгляд обжигал яростным гневом. То, что мы оба полезли к Храму, не имея на то никаких прав, даром нам не обойдется, можно даже не мечтать. Счастье, что еще в живых остались. За Юлеську, поскольку он несовершеннолетний и своего ралинза еще не имеет, ответят его родичи. А чтобы нам обоим жизнь сахарной не показалась, придется нам на некоторое время заняться чисткой городских улиц и водостоков. Это работа простая, наличия ралинза не требует, так что мы справимся. Заодно подумаем над своим поведением.

Верховный поднялся, считая разговор оконченным. И исчез, как умел лишь только он один, во мгновение ока, без следа. Раз, и не стало его. Лишь воздух еще хранил жар его громадной ауры.

— Балбес, — прошипела я Юлеське.

— Сама такая, — огрызнулся он.

— Юлеся, — решительно сказала я, — Ты мне кто угодно, только не жених. Поэтому прекращай страдать глупостями! Прекращай, слышишь?

— Все равно, — упрямо сказал он, пиная носком ботинка валун. — Все равно я на тебе женюсь.

— Женится он, — фыркнула я. — А меня спрашивать что, совсем не надо?

Он упрямо молчал, глядя себе под ноги.

— Да я лучше с жабой лягу, чем тебя поцелую! — выкрикнула я. — Понял, да? И отстань от меня! И не приставай ко мне больше!

— Сама ты жаба, лягва пупырчатая, бревно замороженное! — заорал в ответ Юлеська и вдруг закончил неожиданно:- Но все равно я на тебе женюсь!

— Сопли подбери. Тоже мне, женишок нашелся, — устало сказала я.

Слишком много сегодня выпало мне настоящих чувств. Слишком много для одного дня. Я порядком от них устала уже. Оказывается, душу тоже намозолить можно…

Я толкнула Юлеську, отпихивая его с дороги, и пошла прочь. Еще на вершине Храма я истратила немало сил. Тогда, в запале, я этого не ощущала, и перед Верховным тоже ничего не почувствовала, зато сейчас навалилось с лихвой. Усталость, головная боль. Сейчас выпить бы горячего, забраться под теплое одеяло и выспаться вволю…

— Все равно, — полетел мне в спину Юлеськин крик. — Все равно ты будешь моей! Слышишь? Все равно ты будешь со мной! Слышишь меня?!

Я обернулась лишь на порядочном расстоянии, уже взобравшись по лестнице на набережную. Здесь, за высокими кустами, Юлеська уже не мог меня заметить, зато мне его видно было хорошо. Он сидел на камнях, и столько отчаяния было в его позе, что мне стало совестно. Кажется, он даже плакал… не стесняясь, кого там было стесняться, в такую непогоду желающих прогуляться по пляжу попросту не нашлось.

И пусть. А что мне еще делать? Замуж идти за него, нелюбимого? Чтобы от мук его избавить? А меня кто избавит? Ведь мне всю жизнь придется жить с человеком, которого я ни на вот столечко не люблю и никогда полюбить не сумею! Нет уж. Так честнее. Поплачет он и уймется. Найдет себе другую девчонку, подумаешь. Я вспомнила, как он кидал камни в пленную Матахри, и обозлилась еще больше. Не пойду я за него замуж. Пускай как хочет, пусть делает что хочет, я за него не пойду! Для любви надо, чтобы любили двое. А так, наполовинку, добра не будет для обоих. Все, довольно! Не хочу больше думать об этом…

Небо совсем уже почернело от тяжелых, низких туч. Дождь припустил посильнее.

Отвратный день.

Но только оказавшись дома, я поняла, что ворох сегодняшних неприятностей еще не закончился. Матахри, о которой, честно говоря, я уже успела позабыть, лежала на полу в глубоком забытье. Она, наверное, долго сидела перед пустым кувшином, а пить хотелось все сильнее и сильнее. И вот она решила пройти на кухню, взять воду там. Но не дошла, растянулась перед самым порогом. И кувшин разбила… Вдребезги!

Я торопливо склонилась над нею. И был миг, когда меня охватило ужасом: показалось вдруг, что все, она погибла. Но нет, она была еще жива. Только очень, очень больна. Жар сжигал ее изнутри, и чем помочь, я не знала. Да. Дождливая ночь и холодное утро на храмовой площади даром ей не прошли. Пленная дорей-нданна простыла и заболела. А, может, она заболела еще раньше. Вряд ли пленившие ее аль-воины по дороге в Накеормай заботились о том, чтобы ей не было холодно, чтобы сквозняки не продували насквозь спину, а одежду не полоскал дождь…

И вот результат. Болезнь. Между прочим, даже обычная простуда, если ее не лечить и себя при том не беречь, способна погубить не хуже самой страшной моровой заразы!

Я сразу подумала о дорей-нданне Кемме. Она ж лучшая целительница нашего мира! Вот только в госпиталь к ней бежать едва ли не в другой конец города… слишком долго, могу не успеть. Я накрыла ладонью ралинз. Можно ведь и так вызвать… Только я никогда еще этого не делала. И как еще меня за это Верховный похвалит… не достаточно ли с меня на сегодня приключений в Храме? Я подумала об этом вскользь и забыла.

Кемма пришла очень быстро.

— Растешь, дитя, — с изрядной долей насмешки заметила она мне.

Я поняла, что она знает о наших с Юлеськой утренних приключениях на вершине Храма. Нет, ну ничего от нее не скроешь! Все знает, совсем как Верховный. Но тому по должности знать положено, а ей просто любопытно, наверное.

А согласится ли она лечить Матахри? Если уж тогда, на площади, помогать ей не стала, то теперь-то с какой ей стати? А впрочем… разве целители не давали клятву сохранять жизнь?..

— Помогите Матахри, нданна Кемма, — сказала я. — А я вам заплачу…

— Взять бы тебя, — выразительно проговорила целительница, — перегнуть через колено и врезать по мягкому месту! Так, чтобы дней десять сидеть не могла!

— Исцелите ее, — упрямо сказала я. — А я заплачу вам, чем вы только пожела…

Хлесткая пощечина едва не сбила меня с ног. Я зажала руками разбитые губы, по щекам хлынуло. За что?!

— Идиотка, — с чувством выразилась Кемма. — Разве можно давать Тьме такие обещания? Тем более тебе, мастерице! Магу, умеющему артефакты творить!

Я молча утирала кровавую юшку, бегущую из носа.

— Тьма не может давать, не забирая ничего взамен, — наставительно выговорила Кемма. — Именно поэтому за мою работу приходится платить. Но ты заплатишь столько, сколько я сама тебе скажу, поняла? Эти все "дам, что пожелаешь" никогда еще добром не заканчивались, никогда, сколько помню себя!

Я молчала. Могла бы и сама догадаться…

— Где она там, веди, — велела целительница.

Матахри лежала, скорчившись под теплым одеялом. Ее трясло в лихорадке.

— Так, — проговорила Кемма, склонившись над нею.

— Что? — спросила я. — Ее можно вылечить? Вы ее вылечите?

— Эти штуки, — Кемма пальцем указала на браслеты, избегая, впрочем, дотрагиваться до них, — полностью блокируют любое магическое воздействие. С любой стороны, откуда ни возьмись.

— Это как? — спросила я, ничего не понимая.

— Как сама Матахри не может воспользоваться магией, так и никто другой не сможет воздействовать на нее. То есть, если ты, к примеру, вздумаешь освободить ее, у тебя ничего не выйдет. Только Силу даром потратишь.

— Но лечить, получается, тоже нельзя? — спросила я растерянно.

— Магией — да, не вылечишь.

— Значит, она умрет?

Кемма внимательно посмотрела на меня. Спросила ласково:

— А тебе так хочется, чтобы она выжила? Зачем?

Зачем? Хороший вопрос… Если б я сама это знала! Зато я знала другое: если Матахри умрет в моем доме, мне будет плохо. Так я и сказала.

— Зачем аль-нданн Баирну сотворил с ней такое? — спросила я, — Зачем он не казнил ее? Уж лучше убить, чем заставлять вот так мучиться!

— А ты не понимаешь? — спросила она.

— Нет, — призналась я.

— Изначальный Свет сам по себе ничего не стоит, если его нет в душе, — непонятно объяснила целительница. — Так, все. Хватит болтать!

— Но как же вы собираетесь лечить ее? Если магией нельзя? — спросила я.

— Бабушкиными средствами, — хмыкнула Кемма и пояснила:- Травами. И алхимией.

Она раскрыла свой чемоданчик. Там, внутри, оказалось очень много странных и пугающих вещей. Какие-то пузыречки с жидкостью, полые прозрачные трубки, как стеклянные, так и гибкие, еще что-то, чему не вдруг и название-то подберешь. Кемма взяла одну стеклянную трубку, приладила к ней здоровенную иглу…

Матахри пришла в себя и долго всматривалась в нас мутным взглядом, пытаясь понять, кто мы такие и чего нам от нее нужно.

— Ты! — выдохнула она, узнав наконец-то Кемму.

— Я, — согласилась целительница, перебирая наполненные пузырьки.

— Ничего… не выйдет, — со злобной радостью выдохнула пленная нданна. — Я умру. Уже… умираю… Зря… возишься. Не поможет мне твоя магия!

— Магия, — фыркнула целительница. — Про антибиотики слыхала что-нибудь?

Матахри только головой покачала. Надо сказать, и я про такое чудо тоже ничего не слышала. Алхимия, должно быть. Больно уж слово заковыристое! Именно такие слова любят алхимики…

— Молодь бестолковая, — ворчливо выговорила Кемма, набирая в цилиндрик через иглу прозрачную жидкость из пузырька. — Все вам по Междумирью шастать, все письками мериться, у кого ралинз круче… А сами даже подтереться толком без магии не можете.

Матахри смотрела на нее огромными глазами. Вид иглы явно пугал ее больше, чем летящие в лицо камни.

— Подставляй зад! — велела ей целительница.

— Что-о?!

— А, чтоб тебя… — с чувством ругнулась Кемма.

Могучей дланью она легко перевернула больную на живот, оголила ей ягодицу и размаху всадила иглу на всю длину, по самое основание. Сразу резко и неприятно запахло больницей.

— Ой-ей-ей! — завизжала Матахри, дергаясь.

— Ничего, — безжалостно заявила Кемма. — Не помрешь. Лежи смирно, сейчас еще получишь…

Второй укол пленница вытерпела молча. Мы заставили ее выпить горячий отвар, сберегавшийся в маленьком термосе. Потом закутали в одеяло, уложили и велели лежать. Она не спорила.

Довольно скоро жар отпустил ее, и она забылась некрепким беспокойным сном.

— Неплохо было бы отправить ее ко мне в госпиталь, — задумчиво проговорила Кемма. — Там у меня возможностей больше. Но, учитывая обстоятельства, ей лучше остаться здесь. Присмотришь. Если что, вызовешь снова. У тебя хорошо получилось!

— Нданна Кемма, — виновато сказала я, — я все понимаю, мне нельзя, но…

— Но ты не могла иначе, — печально докончила она за меня, и вдруг протянула руку, погладила меня по щеке, — У тебя светлое сердце, дитя. Из тебя выйдет неплохой аль-маг… со временем.

Проводив Кемму, я вернулась к Матахри. Она спала. Во сне ее лицо разгладилось, обрело спокойную, почти детскую безмятежность. На бледной коже резко выделялись синяки, заработанные на храмовой площади. Ничего. Вскоре они сойдут…

Матахри. На старолинге имя звучало как Матах-риа Дами. В буквальном переводе это означало Дитя Согласия. Видно, крепко любили ее родители, раз дали такое звучное, доброе имя. Откуда им было знать, что за ядовитая тварь вырастет из пухлощекой лапочки-дочки?

Впрочем, сейчас, во сне, Матахри тварью не выглядела. Обычная женщина, измученная и больна. Снилось ей что-то, она металась по подушке и все стонала, пытаясь выговорить какое-то слово, но ничего не получалось. Потом она притихла, видно, лекарство подействовало окончательно. Притихла и заснула, по детски подложив под щеку ладони…

Я присела за стол, положила голову на руки. Сил не было, чувств не было, вставать и вообще шевелиться лишний раз совсем не хотелось. В ушах шумело. Я проваливалась в сон как в колодец. Еще успела задуматься над тем, что же опять мне привидится, — опять те коридоры с окнами или что-то иное?..

Ничего подобного. Снился мне какой-то сумбур, полный слепого отчаяния. Будто я лежу, крепко связанная по рукам и ногам, да еще и с кляпом во рту, не шевельнуться, не крикнуть, серый туман застит зрение — не разглядеть ничего дальше собственного носа. В тумане какие-то тени. Они двигаются, наплывают, пытают нечто безымянное, и снова отходят, теряются где-то вдалеке. И знаю ведь, что сон, а вырваться из него никак не могу. Не могу вырваться. Не могу проснуться.

Словно медленно, но неотвратимо погружаешься в глубину, тонешь в ней, но вроде бы еще не поздно выплыть наверх, к яркому солнцу. Вот только сил бороться уже нет никаких. Ни сил, ни воли. И тонешь, тонешь в глубине, которая становится все темнее, все теснее…

Я вскинулась, приходя в себя от пережитого во сне ужаса. Надо же. Так и проспала за столом остаток дня и всю ночь! То-то шея совсем затекла, головы не повернуть!

Аль-нданн Баирну сдержал слово. Пришлось мне на пару с Юлеськой выходить на улицы вместе с командой чистильщиков. Работа и впрямь оказалась не сложной, но ее было ужасно много. Не так-то просто содержать в чистоте улицы большого города. Столько всякого мусора скапливается за день! И вот мы ходили по закрепленному за нашей командой участку, подбирали все, что валялось под ногами, сгребали опавшие листья…

Юлеська злился и нервничал, полагая работу унизительной для собственного достоинства. А мне даже нравилось. Работаешь собственными руками, ни к каким Силам обращаться не нужно, голова остается пустой и свободной… воздух свежий… и если бы еще не усталость от непривычного дела, я бы вовсе не жаловалась. Пожалуй, продолжу и дальше убирать город в свое удовольствие даже после того, как Верховный сменит гнев на милость…

Старшего в нашей команде звали точно так же, как и моего незадачливого жениха, — Юлессу. Он очень любил свой город, и работа в городской службе быта приносила ему радость. Было в нем что-то от аль-нданна Баирну: такое же несуетное достоинство, степенная неторопливая уверенность в движениях и молчаливый характер. Он не спрашивал, за какие такие заслуги нас направили к нему в подчинение. Просто дал нам по метле и показал, что делать…

Юлессу просил меня сделать оберег для дочери.

— Одна она у меня, — сказал он с нежностью. — Подарок поднести хочу…

Я спросила, кто его дочь — аль или дорей, и что она любит.

— Она малышка совсем, — пояснил он.

Я подумала немного. Детям нельзя доверять активные артефакты, это опасно как для них самих, так и для всех окружающих. Как делается детский оберег? Вначале сплетаем Силу и прячем ее в самую сущность вещи. Затем накладываем чувство: хранящую родительскую любовь… И талисман станет беречь неразумное чадо, отгонять болезни, хранить от несчастных случаев, до тех пор, пока не исчерпается спрятанный в нем заряд Изначальной Силы.

…Осенняя листва кружит в воздухе, медленно ложится под ноги. Поднимаю один лист. Он небольшой, в полладони, ярко-синий, с темными фиолетовыми прожилками. Разглаживаю его, потоки изначальных сил струятся сквозь пальцы… И лишь закончив работу, я понимаю, что натворила.

Синий осенний лист приобрел упругую гибкость и гладкий глянец. Он не завянет, пока будет жить в нем хотя бы малая капли вложенной Силы. Вот только… сердцевина приютила не Тьму и не Свет. Сумрак.

Колечко седого тумана, едва различимое магическим взором…

— Возьмите, — сказала я, протягивая старшему лист. — Это хороший оберег. Но если не нравится, тогда приходите ко мне в мастерскую, подберем что-нибудь другое.

Господин Юлессу серьезно посмотрел на меня.

— Спасибо, девочка, — сказал он. — Я возьму этот, если не возражаешь.

Я поняла, что он не сумел разглядеть начинку оберега. Даже магическое зрение, которому и учиться-то особенно не нужно, само приходит, было недоступно ему.

Я спросила, почему он, крепкий мужчина, не захотел стать воином или нданном. У него был ралинз, конечно же, как у всякого взрослого человека. Но совсем маленький, видно сразу, что без дела болтается. Видать, не требовалось хозяину даже положенное по закону право на легкую магию…

— Не всем мечами размахивать и магией распоряжаться, — ответил он с легкой улыбкой. — Кто-то же должен убирать улицы, верно?

— Никогда, — злобно проворчал Юлеська, брезгливо очищая прутиком ботинок от налипшей грязи, — никогда мусорщиком не стану! Уж лучше сразу сдохнуть…

Старший пожал плечами. Он-то как раз думал иначе. Но не спорить же с упрямым мальчишкой!

— Приберите лестницу до конца, — сказал нам Юлессу. — И можете отправляться по домам…

Я молча взялась за метлу.

Мимо нас прошел аль-нданн Баирну. Кивнул, отвечая на приветствие старшего. Верховный никогда не гнушался здороваться с теми, кто был неизмеримо ниже его самого. На меня с Юлеськой он даже не глянул. А что ему смотреть на нас? Я незаметно перевела дух. Вот и хорошо, что Баирну не стал на нас оглядываться. С ним как с молнией, не обогреешься, зато страху выше головы. Ушел к озеру, гулять по своему обыкновению, и ладно.

Я вернулась к своей метле. Уже сметала листья с последней ступеньки, радуясь, что скоро пойду домой. Но тут вдруг резко и сильно закружилась голова. Я еще успела прислониться к перилам… но метла уже валилась из рук, коленки не держали. Перед глазами все смерклось и пришло странное падающее чувство, будто лечу в бездонный колодец, и удержать меня некому.

Я очнулась почти сразу же. Огляделась. Никто не заметил моей слабости. Все так же мели опавшую листву работники, перекликаясь друг с другом. Вот только словно бы высветило весь мир алым Светом: листья из сиренево-серебристых стали алыми, багряными и золотыми, лестница укоротилась ступенек на десять, и вместо раннего утра вовсю палило полуденное солнце, слишком жаркое для середины осени. Что за наваждение? Снова сон из тех, какие я так не любила? Да с чего бы?

Я встала, дрожа от слабости и испуга. Но едва я сделала шаг, как боль пронзила затылок, словно дубинкой по голове саданули… Я сползла на ступеньку, прямо в оставшуюся после ночного дождя воду, влажные листья ткнулись в ладони…

Я пришла в себя на ступеньке, голова болела. Но никого со мной рядом не было, не заметили. Видно, обморок мой длился не больше минуты. Никто ничего не заметил. Я отряхнула платье, подобрала метлу и принялась за работу.

Вернувшись, я первым делом отправилась проверить, как там Матахри. Она лежала в постели, свернувшись в комок. Кажется, ее снова донимал жар… Я принесла ей кувшин с отваром, оставленным вчера Кеммой. Молча проследила, чтобы больная выпила всю порцию до донышка. И вдруг заметила, как почернели, почти обуглились ее руки. До самого локтя! Возле браслетов кожа сгорела до самого мяса. И на шее тоже. Светлые силы, вот это ужас!

— А это еще что такое? — спросила я испуганно.

Матахри скривилась и ничего не ответила.

— Ты спёрла что-то из мастерской! — внезапно догадалась я.

Но при ней ничего не было. Я согнала ее с кровати, перетряхнула постель, — ничего. Матахри смирно сидела на табурете и насмешливо щурилась на меня. Так она и расскажет мне, что украла и куда припрятала! Мне захотелось крепко стукнуть ее чем-нибудь тяжелым…

Я кинулась в мастерскую, осмотрела все готовые артефакты. То, что я саму Матахри с храмовой площади увела, еще не преступление. Это любой сделать мог безо всяких последствий, не зря ведь сказано было прилюдно насчет милосердия. А вот если по моему недосмотру ей в руки попало что-то по-настоящему мощное… За такое мне от Верховного достанется по самую шейку. Да что там мне, всему городу беды не вышло бы! Матахри такая, случая напакостить не упустит. Но нет, все было на месте. Только над папиным фламом вроде мерцало что-то… словно мутный след грязного пальца на начищенном хрустальном бокале. Совсем пленная дорей-нданна умом тронулась! Хвататься за артефакт неродной Силы…

Я вернулась и увидела усмешку на губах пленницы.

— Больно? — спросила я первое, что пришло в голову.

Она пожала плечами. Как будто такие ожоги могут не болеть вовсе. Магические раны полагалось лечить заговоренными травами. У меня был настоян отвар… всегда про запас держу. Мало ли, вдруг самой когда понадобится. Изначальные Силы это вам не детские игрушки. И голову оторвать могут, если вдруг что. Правда, если голову, то трaвы тогда навряд ли помогут. Но ожоги исцелить без посторонней помощи, — отчего бы и нет…

Я принесла кувшин, стала готовить примочки.

— Зачем ты со мной возишься, девочка? — вдруг спросила Матахри. — Не понимаю я тебя! Зачем?

— Затем, что изначальный Свет ничего не значит без Света в душе, — повторила я давешние слова Кеммы, прикладывая к ожогам повязки. — Терпи…

Чуть погодя пришел в мастерскую аль-воин Амельсу. Рассматривал кинжалы, примеривался к ним. Я следила.

— Мастер Амельсу, — сказала я, — научи меня фламом владеть!

— На что тебе? — удивился он.

— Надо.

— Да ты его поднять даже не сможешь!

— Смогу, — сказала я. — Смотри…

Беру в руки папин флам, показываю. Не зря Верховный мучил меня, удалось самостоятельно морок преодолеть. Меч покорился мне, я это чувствовала…

— Молоде-ец, — удивленно выговорил аль-воин.

От дверей донесся ехидный смешок. Мы обернулись одновременно. На пороге стояла Матахри, придерживаясь рукой за косяк. Страшные ожоги начали подживать, но выглядела пленная дорей-нданна ужасно. Ни дать ни взять, поджаривал кто на огне да спугнули его, не дали довершить черное дело.

— Возьми ее в ученицы, малыш, не пожалеешь.

— Я тебе не малыш, ты! — выговорил, свирепея, аль-воин. — Придержи язык!

— Я старше тебя раз в тридцать, дружок, — усмехнулась Матахри, усаживаясь прямо на порог, стоять долго она не смогла бы. — А девочка хороша, можешь мне поверить. Тогда, в Ясном, она едва меня не угробила. Фламом.

— А ничего не путаешь? — с подозрением спросил Амельсу. — Чтоб девчонка флам поднять смогла…

— Да она его не просто подняла, — фыркает Матахри. — Она еще и на меня им замахнулась. И Светом с клинка жахнуло, — только держись! А там и ваш драгоценный аль-нданн подоспел… вот и пришлось мне в Междумирье улепетывать, причем Баирну меня и там лишь за малым не достал, я только после двадцатого первого портала дух перевела… Полгода потом в себя приходила!

— Ты что скажешь? — обратился ко мне Амельсу.

Пожимаю плечами. Я помню. Ярость свою помню. И боевой морок флама, захлестнувший меня с головой, помню. А дальше что было… Я потом уже очнулась, когда меня в Накеормай привезли. Так я и сказала.

— Опасно призывать Силу тому, кто ей не служит, — сказала Матахри. — Да еще с боевого артефакта. Даром этакое безрассудство никогда не проходит. Изначальную Силу легко инициировать, зато усмирить вовсе непросто. Захочешь и не сумеешь. Пожелаешь пожар остановить и не сможешь.

Молчу. Помнила я тот день, такое захочешь забыть да не сможешь. Но помнила не все, а как бы частями, урывками. Словно цельную когда-то картинку разорвали на клочки и перемешали, поди разбери, где там какой. Помню только, что не сумела я сама Матахри прогнать… и если бы не Верховный, она бы меня схватила. Но…

— Нданна Матахри, — говорю, — так что же, получается, это я свой собственный предел спалила?

Смотрит на меня, взгляд нехороший. Соврать ей, понятно, очень хочется. Чтоб зацепить побольнее. Но удержалась все-таки от низости, Тьма ее знает почему…

— Сама я не видела, — говорит. — Но похоже на то. Я там побывала потом, тайно, разумеется. Тьма сжигает иначе. И сама посуди, зачем мне было стараться? Не настолько я Силой богата, чтобы расплескивать ее на что попало…

Молчу. Тошно до потери сознания. Выходит, не Матахри мой дом сожгла, а я сама не совладала с выпущенным мною же огнем. Не ведала, что творила? Все так, но это утешение слабое.

— Ладно, — приговорил мастер Амельсу. — Все это кудрявая поэзия. А суровая проза жизни в том, что из тебя мечник, — он ткнул в меня пальцем, — как из меня танцовщица с во-от такой попкой! — он проделал руками волнообразное движение, Матахри хихикнула.

— Тебя Храм признал, — сказал Амельсу напоследок. — Тебе другое служение предстоит. А фламами махать, на это мы есть.

Он прошел в дверь, постаравшись при том недобро пихнуть сидевшую на пороге Матахри. Любить ее, конечно, ему было незачем. Но мне не понравилось, как он толкнул ее. Пинать с размаху не стал, всё так, но совсем не трогать, на это благородства не хватило…

— Он прав, — сказала ему вслед Матахри, потирая пострадавшее плечо. — Прав… Ты уж не обижайся.

Она сунула ладони под мышки, съежилась. Ее снова лихорадило.

— Зачем пришла? — спрашиваю хмуро. — Тебе лежать надо!

Она пожала плечами:

— Тебя понять хочу. Странная ты. Интересная. Храм, говорят, признал тебя. Без Посвящения, до срока. Удивительное дело. Эх, жаль, не успела я тогда тебя с собой увести… Упустила. И вот результат, — она мелко захихикала, но хихиканье довольно скоро переросло в жестокий кашель.

Крепко же простыла она тогда, в дождливую ночь перед Храмом!

— Все равно, — сказала я упрямо. — Не стала бы я служить Вершине Тьмы! Даже если бы она признала меня, как признала Вершина Света…

— Верю, — сказала Матахри, прокашлявшись наконец. — Ты — не стала бы. Особенно теперь. Но попробовать заставить, это никогда не поздно. Берегись, дитя. Для тебя еще ничего не закончилось.

Мне стало не по себе. Но кто посмеет украсть меня из Накеормая, из-под самого носа у аль-нданна Баирну? Это в Небесном Крае я была бы беззащитна, нет у нас сколько-нибудь по-настоящему сильных магов, способных одолеть накеормайских нданнов… недавний мятеж это наглядно показал. Черностепье славится своим магическим искусством, но начинать войну против Накеормая там не посмеют. А как иначе еще отбить меня у Вершины Света? Но слишком уж дорого обойдется война всему нашему миру, поэтому ее не будет. Не стоит одна моя жизнь такой беды, совсем не стоит!

Матахри усмехалась. Знала она что-то. Не на пустом месте предостерегла. А что если она в плен угодила по собственному замыслу? Чтобы верней до меня добраться. Браслетов только предвидеть не смогла… а может, надеется совладать и с ними? Тогда я зря ей помогаю. Совершенно зря! Отвести обратно на площадь и пускай дохнет там в свое удовольствие! Я подумала об этом и забыла.

— Шла бы ты в постель, — сказала я. — Ты больна. У тебя жар.

— Не-ет, — язвительно усмехнулась Матахри, — этот тип сейчас вернется. Видала, какая у него морда была? Он вернется. Вот и хочу представление досмотреть.

— О чем ты? — не поняла я.

— Погоди, увидишь.

— К тебе гости.

Я вытянула шею, глянула в окно на двор. И впрямь — гости. Да какие!

Аль-септанна Юлеремма, глава Накеормая. И с нею еще двое аль-воинов. В одном из них я узнала аль-мастера Амельсу, второго помнила смутно, вроде заходил когда-то ко мне в мастерскую. Имя на ум так и не явилось, впрочем, может, он его мне и не называл.

Аль-септанна Юлеремма очень красивая женщина. Такие рождаются раз в столетие и бывают либо безнадежно глупы, либо избалованы всеобщим восхищением до стервозного состояния. Но аль-септанна Юлеремма была умна, и стервой ее никто не называл, даже за глаза. Она управяла городом поистине мудро и справедливо.

Она кивнула мне, отвечая на приветствие. Затем обратилась к Матахри сухим официальным голосом, каким произносила приговор на храмовой площади. При этом она смотрела поверх головы Матахри, так, словно углядела перед собой склизкого трупного червя.

— Закон Накеормайского Предела гласит, — сказала аль-септанна, — что всякая женщина, прошедшая Посвящение, должна родить ребенка на благо миру. Ты — тоже женщина, дорей-нданна. Ты сейчас живешь в Накеормайском Пределе. Ты обязана родить ребенка.

Ничего себе! Нет, конечно, закон есть закон, против него не пойдешь. Детей мало рождается, поэтому закон надо исполнять неукоснительно. Если каждая не в меру умная девчонка начнет от долга своего отлынивать, через два-три поколения останутся одни старики, неспособные к зачатию. И тогда, со временем, весь Накеормайский Предел вымрет полностью, на радость магам Черностепья. Но есть же разница, с кого требовать исполнение закона, с юных вертихвосток, только вчера получивших ралинз, или с пленной нданны, которой невесть сколько лет и которой, прямо скажем, только ребенка сейчас рожать и оставалось…

Кто же, интересно, согласится на ложе с ней лечь? С преступницей, осужденной на казнь?

Аль-мастер Амельсу смерил ее откровенным взглядом… и до меня дошло! Никакого ребенка им от нее не надобно. Ребенок — это просто отличный повод поглумиться над беспомощной пленницей. Не вышло на храмовой площади смертью уморить, так зато теперь отыграться можно. Мне в душу плеснуло тяжелым гневом. Не допущу. Хотя… а как я помешать смогу? Верховный меня поддержит, что ли? Ага, счас прям. Да, он не терпит насильников, но какое же тут насилие, скажут ему, мы ведь просто исполняем закон!

Матахри медленно усмехнулась уголком рта. Она, конечно же, все понимала.

— Одного ребенка достаточно? — уточнила она зачем-то.

— Вполне, — не удержалась от яда Юлеремма.

— Я бесплодна, — усталым, скучным голосом сообщила дорей-нданна.

— Накеормай славен целителями. Тебя вылечат.

— Я бесплодна, — повторила Матахри, — но я уже отдала одного ребенка Накеормаю. Много лет назад я отдала вам своего сына… он вырос, состоит нынче на храмовой службе. У него есть взрослые дети, мои внуки. Они тоже служат Накеормаю. Я никому и ничем не обязана.

— Ложь! — не выдержал аль-мастер Амельсу.

— Нет.

Матахри даже не посмотрела на него

— Докажи, — потребовала Юлеремма.

Спеси в ее лице и голосе явно поубавилось.

Пленница лишь пожала плечами:

— Спросите Верховного аль-нданна. Баирну не посмеет солгать…

Вот так. И сказать в ответ нечего. Юлеремма развернулась и ушла, мне показалось, она еле сдержалась, чтобы не перейти на бег. Аль-мастер Амельсу задержался:

— Кто твой сын?

Матахри только усмехнулась, ничего не сказав. Она и не скажет.

— Отвечай, дрянь! — гневно крикнул аль-воин, сжимая кулаки.

— Не кричи, — сказала я ему. — Не в своем доме стоишь.

— А ты не вмешивайся, змеиное отродье! — рявкнул он на меня. — С тобой еще отдельный разговор будет!

Меня вновь облило едким жаром настоящего чувства, даже ладони вспотели. Я шагнула вперед. Мне пришлось задрать голову, чтобы посмотреть аль-воину в лицо, но я не заметила. А хотелось мне одного: чтобы он убрался отсюда и как можно скорее.

— Поди вон, — еле сдерживаясь, велела я.

Он отвел взгляд. Наука Верховного. Тот, правда, без голоса, одним взглядом, управляется. Со временем и я так смогу. Я чувствовала.

Аль-воин плюнул с досады и ушел. Правильно. Себе дороже со мной связываться. Не знаю, что бы я сделала, если б он не подчинился. Вытолкать за двери уж точно сумела бы. Не помогло бы ему все его воинское мастерство! Я знала.

За спиной раздались редкие хлопки. Я обернулась. Матахри хлопала в ладоши, радуясь, как ребенок.

— Браво, девочка, — дружелюбно сказала она. — У тебя неплохо получилось.

— Нашла чем им ответить, и хорошо, — сказала я, растирая ладони. — Они бы не пощадили…

— А тебе разве не хочется узнать имя моего сына? — язвительно спросила она.

Я промолчала. Если б она хотела, то так и сказала бы: вот, мол, мой сын такой-то. А так… Не хочет рассказывать, ну и пускай. Больно мне оно надо, чужие тайны выпытывать.

— Ты права, — помолчав, согласилась Матахри. — Не хочу я ничего рассказывать…

Ей снова было нехорошо. Глаза блестели, щеки раскраснелись, начался озноб

Кажется, я начала понимать, о чем говорила вчера дорей-целительница. Вот взять главу Накеормая, Юлеремму. Она — аль-септанна. Но много ли в ее душе Света? Свет не отвечает подлостью на подлость. А именно подлость она и хотела совершить. Причем не просто совершить, а подвести под нее закон, и тем самым оправдать себя. Мол, я ни при чем, таков закон, что тут поделаешь. А уж аль-мастер Амельсу… Тоже мне, воин Света! Ни одного артефакта я ему больше не сделаю, хоть он у меня в ногах изваляйся. Пусть ему Баирну мечи заряжает… если этому Амельсу хватит духу к самому Верховному с такой мелкой просьбой обратиться.

Вечером пришла Кемма, лечить больную уколами. Осмотрела ожоги, обругала пленницу от души да такими все словами, каких я отроду никогда не слышала. Наверное, это было наречие Черностепья. Пленница молчала, терпела все процедуры. Как она только переносит такую боль? Я на ее месте давно бы уже валялась без памяти… И тут я заметила: Матахри и впрямь была без сознания. Да. Любому терпению есть предел…

— Теперь ты, — велела мне Кемма, набирая в цилиндрик жидкость из тюбика.

— Чего — я? — не поняла я.

— Ты же не хочешь валяться в лихорадке рядом с нею? Подставляй задницу! Для профилактики…

Валяться в лихорадке я не хотела. Пришлось терпеть. Укол и впрямь оказался болезненным, я едва сдержалась, чтобы не завопить во все горло.

— Молодец… — похвалила меня Кемма.

Через три дня жар перестал донимать пленницу, и кашель стал слабее. Но силы не спешили к ней возвращаться. Ее шатало при каждом шаге, приходилось цепляться за стены, чтобы не падать. Не иначе, браслеты пили из нее жизненные соки, оставляя лишь самую чуточку, только чтобы выжить. Но тогда напрасно мы с Кеммой спасали ее. Долго в этих оковах Матахри не протянет…

А снять их, наверное, даже сам Баирну не сможет. Одно дело создать мощный артефакт предельной Силы, совсем другое — с ним справиться.

Матахри обречена на посмертные муки.

И она сама это понимала прекрасно.

— Все, — сказала она однажды с усмешкой, с трудом доковыляв до кухни, где я грела шерт для нас обоих. — Отбегала я свое на воле. Сижу вот теперь на привязи, как цепная собака…

— Зачем зло творила? — спросила я хмуро. — Сама и виновата!

Она только усмехнулась.

— Добро, зло… как у тебя все просто…

— А что тут сложного? — пожимаю плечами. — Есть подлость, есть доблесть. Разные вещи!

— Умница, — похвалила меня Матахри, а затем неторопливо добавила:- я когда-то думала точно так же… Это было очень давно, но я еще помню.

Я молча слушала. Матахри охотно разговаривала со мной. Ее интересно было слушать. И как-то забывалось о том, что она, вообще говоря, враг. Пленный враг, приговоренный к смерти…

— Видишь ли, — неторопливо рассуждала Матахри дальше, — если дорей-маг ведет себя подло, совершает бесчестные поступки, предает, то он может достаточно быстро накопить очень большой запас Силы. Гораздо быстрее, чем если бы пользовался ралинзом.

— Так что же, — говорю, — чтобы стать магом Тьмы необходимо для начала стать негодяем? А как же накеормайские дорей-нданны? Вот Кемма, к примеру. Не похоже, чтоб она сволочью была!

— Не-ет, девочка, не так все просто… Негодяйство для нас, детей Тьмы, есть самый простой, самый легкий путь. Легкий, и от того очень соблазнительный. Особенно для юных, неокрепших умов. Проще совершить маленькую подлость, чем накапливать Силу честным трудом. И утешать хромую совесть: мол, это только один раз, только сейчас и впредь я больше не буду, не буду. Но маленькие подлости, постепенно накапливаясь, неизбежно меняют душу. Вскоре такой человек впадает в дурную зависимость от собственных плохих поступков. Как любитель дайсоршта не в состоянии и дня прожить без своей отравы, так и дорей-маг перестает накапливать Силу иначе, кроме как совершая по-настоящему черные дела, одно другого страшнее. Он уже не сможет остановиться, даже если сильно того захочет. Со временем Тьма выест ему всю душу до самого дна. И вот это страшно, по-настоящему страшно, девочка. Громадная магическая сила при пустой душе способна натворить немало бед.

Я молчала. Не про себя ли она говорила? Что-то непохоже. Вот сидит, разговаривает со мной, и по речам не скажешь, что в душе у нее пустота. Я вздрогнула. А я чем лучше? Почти год я заново училась чувствовать, и не слишком в том преуспела. Что может быть страшнее сердечной пустоты? Когда тебе остается только память о чувствах, но не сами чувства?

Может быть, именно поэтому я помогаю ей? От того, что мы обе одинаковые. Одинаково увечные?

— А Свет? — спросила я. — Если совершать добрые и бескорыстные дела, Сила Света будет увеличиваться?

— Верно, она будет увеличиваться, — подтвердила Матахри.

— Но тогда лучше быть аль-магом, — сказала я. — Чтобы уж наверняка не превратиться в злобную сволочь!

— Свет тоже может выжечь душу, — с усмешкой сказала Матахри. — И у этой Силы есть легкий, но смертельно опасный для души путь.

— А такое разве бывает? Что плохого, если человек совершает только хорошие поступки!

— Все бывает, — помолчав, сказала Матахри. — Что такое хороший поступок, дитя? Вот, ваши аль-воины взяли меня в плен. Это хороший поступок?

— Но ты сама виновата!

— Да. Для Накеормайского предела мой плен — это благо. А для меня?

— И для тебя тоже, — упрямо заявила я. — Будешь знать, как разбойничать и детей похищать!

— То-то ты меня с храмовой площади увела… Ну да ладно, Хаос со мной. А вот, допустим, возьмем целителя. Хороший целитель всегда неплохой провидец. Ему важно знать, как и что будет, если взяться лечить болезнь тем или другим способом. И вот представь, увидел целитель будущее больного ребенка. Что через десятки лет, ребенок этот станет преступником, тираном, убийцей. Тварью вроде меня. Так что же делать? Исцелить ребенка, — это безусловно благо для него и его семьи. А позволить умереть — это будет благо для всего мира в целом. Какое благо ты выбрала бы, дитя? Зная, что вина и ответственность целиком и полностью останутся на тебе?

— Ребенок необязательно вырастет убийцей, — сказала я наконец. — Будущее не определено раз и навсегда, оно меняется!

— Чтобы изменить будущее, — сказала Матахри, — надо вначале исцелить душу. А это очень трудный, очень затратный по Силе и времени процесс. Гораздо проще позволить умереть тому, чье будущее слишком мрачно. Нет человека, нет и проблемы. К тому же, что может значить одна-единственная жизнь сейчас по сравнению со, скажем, тысячью, десятками тысяч или даже миллионами жизней в будущем? Что важнее, спасти одного и погубить многих, или погубить одного, но спасти целый мир?

Молчу. Не могу я с ней согласиться! Но как ответить, как слова нужные отыскать, — не знаю. Я попыталась представить себя на месте такого целителя. Вот передо мной маленький ребенок и я вижу его черное будущее… что выбирать? Как? Не приведи Свет встать перед таким выбором! Счастлив тот, кто о таком не слыхал и потому вовсе не задумывался!

— Вот так аль-маг впадает в зависимость от своих добрых поступков, — продолжала Матахри. — И перестает замечать, что его доброта губительна для всех, кого он хочет осчастливить. Свет выжигает душу такого мага дотла. И человек перестает быть человеком.

— А Сумрак? — спрашиваю. — Сумрак тоже может уничтожить душу?

— Кто и что может сейчас рассказать тебе о Сумраке? Но в одном можешь не сомневаться: это такая же могучая, опасная Сила, как и остальные. Изначальные Силы это просто силы. Такие же слепые, как ураган или проснувшийся вулкан. Добром или злом их наделяют сами люди. Не понимая толком, что главный выбор совершается в душе человеческой. Если ты ищешь комфортный, лишенный опасностей путь, ты его не найдешь никогда. Можешь отказаться от магии и прожить жизнь обычным человеком. Но даже в такой маленькой, меленькой, серенькой жизни все равно остается конфликт и выбор. И боль.

— Вот нданна Кемма мне то же самое как-то раз говорила, — сказала я задумчиво. — Что Тьма, Свет и Сумрак только Силы. Что важно только то, кто я есть сама…

— Ты Кемму слушай, — усмехнулась Матахри. — Она очень мудрая женщина.

— А на что все-таки похож Сумрак? — спросила я любопытно. — Там, в Междумирье…

— В Междумирье трудно выжить, — выговорила Матахри. — Сумрак Междумирья агрессивен и жаден до чужой Силы, которую высасывает из человека со страшной скоростью. Приходится поторапливаться, чтобы не сгинуть. Думаю, даже высшим нданнам Сумрака было бы там очень неуютно!

Я вспомнила круглую пасть портала на вершине Храма, и невольно поежилась. Да уж. Если один только вид его вызывает такую оторопь, то чего же ожидать от самого Междумирья?

Матахри прихлебывала шерт маленькими глотками. Страшные ожоги на ее руках и шее начинали потихоньку затягиваться, заживать. На всю жизнь останутся уродливые рубцы! Правда, сколько тут ей жизни отмерено… Если я не придумаю, как снять эти кольца, то очень немного. Две весны или три… не больше.

— Да как ты помнить можешь? Ведь это было тысячу лет назад!

— Я была молодой, но очень способной девчонкой. В двадцать семь лет я уже была нданной и не из самых последних, поверьте. Но меня ранили в бою. И я умерла. Но потом я вернулась в наш мир, родилась заново и сумела вспомнить свое прошлое воплощение.

— А как это? — жадно спросила я.

— Когда ты умираешь, ты уходишь в Междумирье. Внешней Силы у тебя не остается ни капли. Но сила твоей души остается с тобой… и если есть якорь в том мире, который ты покидаешь, якорь и знание… ты можешь вернуться.

— Какой якорь?

— Любовь, — пожимает плечами Матахри. — Любовь, она выше всей Триады Изначальных Сил. Она превыше всего! Магическая емкость этого поистине великого чувства беспредельна. Если любишь… несмотря ни на что и вопреки всему… и если веришь в свою любовь — возможно все. Но при одном условии. Любовь должна быть истинной… Сказать "люблю" и полюбить по-настоящему — это очень разные вещи.

Я любила одного дорей-воина. Как я любила его! — она помолчала, вспоминая. — Я ушла в Междумирье с его именем на губах. И мир для меня умер. Моя душа уснула… трудно сказать, на сколько. В Междумирье нет времени. Потом я очнулась в Храме. Девушка, которая родилась у одной из женщин Дорей-Шагорры, пришла к Вершине Тьмы, чтобы принять Посвящение. Вот в миг Посвящения я и очнулась в ее теле. Со мной была Деборра и как же я удивилась, узнав, что она стала Верховной дорей-нданной Черностепья. Я ж ее вот такой соплячкой помнила! — Матахри рукой показала, какой именно соплячкой была в дни ее прежней жизни Деборра.

— Ну а ты нашла своего любимого? — спросила Сешма.

— О да, — усмехнулась Матахри. — Он был уже старым-престарым прадедом, патриархом многочисленного семейства. Он был обычным человеком, и прожил свою обычную жизнь. Когда мы встретились, он не сразу узнал меня. И он был уже слишком дряхл, чтобы дать мне ребенка… Его семья приняла меня. Я жила в его доме до тех пор, покуда он не умер от старости. Он ушел в Междумирье, ушел навсегда. Мне не хватило решимости пойти за ним следом. Мы любили друг друга, но… уже не так горячо, как раньше.

— Хочешь, я расскажу тебе одну историю? — спросила вдруг Матахри.

— Хочу, — согласилась я.

— Это очень поучительная история, — усмехнулась она. — Тебе понравится. Слушай. У меня было много детей. Но все они при Посвящении избирали Свет. И их приносили в жертву на Вершине Тьмы. Так уж принято у нас в Черностепье. В нашем Пределе Свету нет места.

— И тебе это нравилось? — не поверила я.

— Мне это совсем не нравилось. Что за радость растить ребенка, зная, что он погибнет после двадцать первой своей весны, не оставив потомства? Когда я родила последнего, я сказала себе, что больше детей у меня не будет. Но мне захотелось спасти своего младшего сына. Пусть хоть один мой ребенок останется жить! И я пробралась в Накеормай. Я оставила новорожденного на пороге у Верховного аль-нданна. А сама спряталась, я умею… умела прятаться хорошо. Я видела, как Баирну забрал ребенка. Так я точно узнала, что мой малыш не погибнет.

Она замолчала, вспоминая.

— И что? — не утерпел аль-мастер Амельсу. — Что дальше-то было?

— Мой сын вырос и стал аль-воином. Одним из лучших боевых магов Накеормайского Предела. Красивый, сильный. У него появились свои дети, мои внуки. Но Баирну знал, что он мой сын. Родство ведь не скроешь, как ни маскируй его. Я старалась не появляться там, где могла встретить своего сына. Иначе нам пришлось бы столкнуться друг с другом в бою, а я этого не хотела. Я бы не смогла убить своего сына. Ну а ваш Верховный… он знал, кого посылать за мной! Те аль-воины, что пленили меня… никогда бы им не улыбнулась удача, не будь с ними моего сына. Я не хотела убивать его. Только поэтому я и сижу вот здесь, да еще с этим, — она подняла руки, показывая браслеты. — Только поэтому.

— Тьма тебя раздери! — выругался аль-мастер Амельсу. — Кто он, твой сын? Холера, это должен быть кто-то, кого я хорошо знаю!

— Мой сын меня не узнал, — Матахри опустила голову. — И неудивительно. Ему было всего несколько дней отроду, когда я бросила его. Но у него есть дети, мои внуки. Я счастлива была увидеть их. Мой род не прервется.

— Я поняла, кто твой сын! — вскрикнула я, догадавшись. И тут же захлопнула рот ладонями.

Если Матахри не хочет называть имя своего сына, значит, у нее есть на это причины. И он сам хорош, раз мать свою родную не узнает.

— Кто же он? Отвечай! — прикрикнул на меня аль-мастер Амельсу.

— У нее спрашивай, — кивнула я на пленную дорей-нданну. — Захочет, расскажет.

— Нет, ты мне ответишь, девчонка! — он схватил меня за локоть.

Я посмотрела на него, потом на его пальцы, потом снова на него. И он смутился. Отвел взгляд, убрал руку.

Матахри сухо, мелко рассмеялась:

— Спасибо, девочка.

— Рази, сынок! — крикнула Матахри. — Рази!

Но аль-мастер Амельсу замешкался, и громадный, истекающий Тьмой флам поплыл к нему, время замедлило свой бег и я только и могла, что беспомощно смотреть… и тогда Матахри шагнула вперед, закрывая собой своего сына, и флам полоснул ее по рукам, по браслетам оков, прошел сквозь них, как сквозь масло и задел еще шею, и мир исчез в ярчайшей вспышке Света… а когда я пришла в себя, Амельсу лежал ничком на полу, не то умирающий, не то уже мертвый, от самой же Матахри ничего не осталось. Вообще ничего. Ни клочка одежды, ни отсеченной кисти, ни самих браслетов. Все. Ушла в Междумирье, как и хотела.

Мне, впрочем, рассуждать было некогда. Я увернулась от протянутой пятерни, вскочила на стойку, подхватывая папин флам… клинок радостно полыхнул Светом. Высшие силы, лучше бы я что другое схватила! Один раз если замахнусь, и то добро будет.

Но похитители смутились, даже отступили назад на полшага. Ага, испугались! Вот я вам сейчас… Флам описал сверкающих полукруг, диво, мои руки еще держали его. Но долго мне не продержаться. Сейчас задрожат пальцы и выронят тяжелый клинок, не того ли враги дожидались?

Комната. Тесная клетушка с забранным решеткой окном. Осматриваюсь. Дверь заперта, нечего и пытаться открыть ее. Одежда на мне — штаны и рубаха, все не мое. И ралинза нет. Хотя странно, если бы мне его оставили.

Окно… Окно одно-единственное, с узким подоконником, забрано мелкой решеткой. Влезаю на подоконник, прижимаюсь лицом к стеклу. Окно на такой высоте, что аж дух захватывает. За окном странный незнакомый город… не Накеормай и не Дорей-Шагорра… высокие узкие дома, прямые дороги, по дорогам двигается множество машин. С такой высоты машины кажутся потешными коробочками, а люди — маленькими, ожившими по чьей-то странной прихоти куклами. Да где ж это я, куда они меня притащили?!

Маги Черностепья умели находить потаенные Тропы между мирами Спирали. Я вспомнила, как меня несли сквозь серое безвременье Междумирья, и поняла, что меня спрятали в другом мире. И никто, никто не сумеет меня найти! Спираль миров беспредельна, а каждый мир Спирали огромен и полон жизни. Как разыскать одного-единственного человека, если не знаешь, где и как искать! А уж похитители мои следы запутали от души, будьте уверены. Наверное, они прошли сразу несколько миров, один за другим, в различных направлениях. Нет, не найдет меня здесь аль-нданн Баирну. Не хватит ему на это Силы. Даже ему!

Я ткнулась лицом в ладони и заплакала. Я не помнила обратной дороги, не помнила совсем. Да и как я могла ее запомнить, я же без сознания была! Что мне делать теперь? Что?!

Дверь раскрылась.

На пороге стояла женщина. Невысокая женщина в белом, и не похоже, что нданна. Ралинза нет, волосы короткие. И магии в ней ну никакой абсолютно не чувствуется. Аура ровная, гладкая, как у ребенка, не прошедшего Посвящение. Но она не ребенок. И — взгляд жесткий, оценивающий, такой знакомый. Где я ее видеть могла, где?

За закрывающейся дверью мелькнул коридор — длинный, узкий, с лампами под потолком. Тот самый коридор! Я его видела во снах не один десяток раз!

— Нет, — прошептала я, понимая.

Я угодила в свой собственный сон. В тот самый кошмар, который преследовал меня почти каждую ночь в Накеормае. Как воины Черностепья сумели воплотить в реальности мои страхи? Создать или отыскать целый мир — для меня одной… Как?!

Женщина что-то сказала, но я не поняла ни слова. Я вжалась в стену, закрыла глаза и отчаянно захотела проснуться. Ничего не вышло. Все вокруг дышало реальностью. Стена была холодной и влажной. Воздух вонял лекарствами и чем-то кислым, отвратительным, потом что ли? Если вовсе не мочой.

Комнату явно не проветривали несколько дней подряд. И исчезать она не спешила.

Женщина тоже растворяться не спешила. Она со мной разговаривала! Вот только я не понимала ни слова.

И внезапно я поняла — это навсегда. Каким-то глубоким, нутряным, почти звериным чутьем я поняла, — я застряла в этом странном, страшном мире надолго, если не навсегда. На всю свою жизнь!

Никогда мне не вырваться из сна, ставшего реальностью. Ни за что и никогда.

Никогда мне уже не проснуться.

— Нет! — прошептала я, дрогнув коленками. — Нет! Не-е-ет!!!

Да толку. Кричи не кричи, а крик из чужого мира Тропу домой не проложит.

Но я все кричала и кричала, не в силах остановиться.

А в глазах той странной светлой женщины стояла боль…

СОН II

ТАНЯ

Человек — это сумма всех его свершений, надежд на будущее и сожалений о прошлом.

Баирну, Верховный аль-нданн

Накеормая и Накеормайского Предела

Человек — это иногда звучит жалко…

Маркова А.А, доктор психологических наук

Из разговора Мастерицы с Верховной дорей-нданной Черностепья

— Что же привело тебя ко мне на этот раз, девочка?

— Поговорить хочу.

— Говори.

— Я знаю, что когда-то, очень давно, была разрушена и потеряна Вершина Тьмы. Ее долго искали, но потом нашли. И восстановили.

— Ах, вот в чем дело. Хочешь вернуть нашему миру Вершину Сумрака… Думаешь, ты справишься? Ты не сможешь. Сколько людей достойнее тебя пытались это сделать и не сумели. А у тебя и за душой-то нет ничего стоящего — ни сил, ни знаний, ни умения. Тебя погубит твоя самонадеянность, девочка.

— Не ты восстанавливала свою Вершину, дорей-нданна. Не тебе поучать меня!

— Верно, не мне. Но, может быть, всей твоей жизни не хватит на это.

— Я попробую. Я должна попробовать! И если мне не удастся, пусть лучше обо мне думают: она сделала все, что смогла. Но никто и никогда не скажет: она испугалась.

— Понимаю. Но куда ты так торопишься? Ведь ты еще молода. Может быть, стоит вначале воспитать себе помощников? Тех, кто изберет Сумрак при Посвящении. Кто станет тебе друзьями, помощниками, родней. Кто сможет заменить тебя, если ты вдруг погибнешь.

— Семь вёсен назад я приняла Посвящение. С твоей помощью. Или ты забыла, дорей-нданна?

— Я помню все.

— Но до сих пор никто не решился повторить мой путь. Как не было в нашем мире детей Сумрака, так их нет и поныне. И я не думаю, будто без Вершины что-то изменится!

— Но ты ведь появилась.

— По чьей вине, дорей-нданна?

Молчание. Слишком уж неприятна память для обеих.

— От меня тебе что надобно, дитя?

— Проведи меня в библиотеку Храма.

— Думаешь, найти рецепт в древних инкунабулах? Что же, ищи. Сомневаюсь, что это тебе удастся.

— Это уже не твоя забота, Верховная!

Медленно и монотонно — кап-кап по металлическому подоконнику. Дождь. Унылый моросящий дождик за окном. Осень. Стылая, туманная осень, серая и тоскливая, как весь этот мир.

Прижимаюсь лицом к холодному стеклу, чтобы попасть взглядом между узорами решетки. Тогда начинает казаться, что никакой решетки на самом деле нет, а есть только окно и дождь за окном, а я в комнате не потому, что меня заперли, а потому, что эта комната — моя. И рядом со мной… рядом…

… Рука в руке, и жаркое счастье, огненным дыханием обнимавшее обоих. Первая осень, которую мы встречали вместе. Мелкий дождик за окном, густой туман над озером Кео…

…Рука в руке, и — громадное счастье, живым огнем обнявшее обоих…

…Почему мне никак не вспомнить лица? Руки — помню, и вкус поцелуя на губах, и бесконечную нежность нашей любви… Это помню. А лицо вспомнить не могу! Почему? Почему?! Больно. Очень больно. Будто вновь предаю любимого человека. По собственной глупости предаю! Ну, почему, почему я никак не могу его вспомнить?!

Мельтешит что-то перед глазами, совсем смазывает и без того нечеткое видение… Ладонь перед носом. Женщина в белом халате, присела рядом со мной на подоконник. А за ее спиной — целая толпа в таких же белых халатах. Безликая, жадная до чужой боли толпа. Тьма забери их всех, как же я их ненавижу!!!

Они мне мешают, просто словами не передать, — как они мне мешают! Давным-давно уже я бы все вспомнила, если б не они.

— Таня. Танечка, — зовет меня женщина.

Меня по-другому зовут, конечно же! Но я не могу, не могу никак вспомнить свое настоящее, подлинное имя. Потому и согласилась когда-то на Таню. Хоть какое-то отражение моей больной души…

Да, я больна! Больна хотя бы потому, что никак не могу себя вспомнить! Не могу даже вспомнить, почему я все позабыла. Если б только мне не мешали…

— Таня, очнись…

И внезапно меня окатывает волной дикой ярости. Да что же это такое, достали, совсем уже жизни никакой нету! Только начнешь что-нибудь вспоминать, вспоминать по-настоящему, так они уже тут как тут. "Таня да Таня!" На-до-е-ло!

Женщина не успевает отдернуть руку. Я перехватываю кисть и выворачиваю, — безжалостно. Откуда взялось это стремительное движение, от которого непрофессионалу нет спасения? И удовольствие от чужой боли — откуда?..

— Отстаньте от меня! Не мешайте мне! — все-таки не выдерживаю и срываюсь на крик:- Отстаньте от меня, вы все, оставьте меня в покое!!!

Как же, так они меня и послушали! Навалились толпой и…

… и мир, тот мир, который они тут считают единственно верной реальностью, размылся в седом тумане безвременья…

Многоликая пестрая толпа, карнавальное веселье. Какой-то праздник в большом, незнакомом городе. А я одна, совсем одна, и слезы ручьем — потерялась. Ни мамы, ни папы… а люди кругом незнакомые…

Огромные дорей-воины, страшные великаны, тащат меня куда-то… я ору, брыкаюсь изо всех сил… Они решили меня убить! Убить и бросить в темный подвал. Не хочу-у-у!

… Странный светлый человек в длинной белой одежде. Перед ним расступаются с глубоким почтением, видно, не последний он в этом ужасном городе. Смотрит на меня, и мои слезы мгновенно заканчиваются, сама не понимаю почему. У него добрые глаза, добрая улыбка, и весь он словно соткан из сверкающего Света… он меня не обидит, я знаю. Он вдруг протянул руки, взял меня, стал гладить по голове, утешая. А я цепляюсь за него и вновь реву, но уже от радости: вот теперь-то все пойдет хорошо, все будет как надо, — этот человек непременно найдет моих родителей, просто не может быть, чтобы он их не нашел…

— Вот вам моя находка, — сказал он родителям, — берегите ее.

А мне протянул руку, и на его ладони прямо из воздуха, из ливня чистого Света соткался вдруг цветок зеркального колокольчика…

Лежу на своей кровати. Слезы по щекам, без толку унимать. Пережитое во сне не спешит отпускать, мучит болью. Кусочек драгоценной памяти, маленький кусочек рассыпавшейся мозаики, не самый важный из всех… Но я рада, что хоть что-то сумела вспомнить!

Белокаменный город и аль-нданн, подаривший мне колокольчик. Конечно же, он был нданном. Кто еще смог бы найти моих родителей? Я же совсем соплюхой была, даже собственного имени толком еще не знала. А он вернул меня домой.

Я помнила живое тепло его рук так ясно, словно он побывал здесь во плоти.

Некому нынче брать меня за руку и вести домой. В этот раз я потерялась, окончательно, навсегда. Никто меня не найдет. Никогда.

И как же больно осознавать это страшное "никогда"!

Татьяна Копылова… Поступила в… году… признаки амнезии и навязчивого бреда… Социально опасна: владеет навыками восточных единоборств… Направлена в Центр Психологической Реабилитации под строгое наблюдение специалистов по рекомендации…

Вот он, этот Центр, виден из окна как на ладони. Трех-четырехэтажные здания, утопающие в густом осеннем тумане. Психушка, одним словом…

Чужой мир. Чужой. Чей-то бредовый сон. Где Тропа, что уведет меня отсюда?

— Нехорошо читать чужие файлы, Танечка.

Анна Альбертовна, мой врач. Как она сумела так тихо дверь открыть? Меня к ней привели, но тут кто-то заглянул в кабинет, позвал ее в коридор, она и вышла. Мне сказала смирно сидеть. А я что, я и сидела. Я же не виновата, что доска у нее на столе светится! И на ней черными буквами по белому полю все про меня написано. Мне даже вставать было незачем, видно было хорошо, а на зрение я никогда не жаловалась.

Вот и не удержалась. Много интересного о себе узнала, между прочим.

— То, что там про меня написано — правда? — спрашиваю. — Что я это… Социально опасная.

— Танечка, — мило улыбается Анна Альбертовна, улыбаться она умеет. — Мы сейчас это обсуждать не будем. Хорошо?

— А я знать хочу, — упрямо заявляю я. — Правду там написали или вранье.

— Узнаешь, — мягко говорит Анна Альбертовна, — со временем, ты непременно все узнаешь, Таня. Я тебе обещаю.

— А что мать от меня отказалась, — правда?

— Ты и это успела прочитать?

— Да нет у меня матери в этом мире! — говорю с досадой. — Была б, так не бросила бы. Матери с такой легкостью детей не бросают!

— Расскажи лучше о своих снах, Таня. О том мире, который тебе снится.

О снах ей… Можно подумать, я их помню. Так я и сказала. Сны в последнее время совсем меня замучили. Яркие, эмоциональные. Но помнить их не могу почему-то. Так — отрывки, урывки…

Про аль-нданна и его подарок я промолчала. Не хотелось мне рассказывать. Это личное. Это только мое, это я и там только при себе держала…

— А ты попробуй нарисовать свои сны, Танечка. Хотя бы один. Вот утром просыпаешься и сразу же рисуешь… Потом мне покажешь.

Смотрю на нее. Хорошая идея! Надо попробовать… Анна Альбертовна не такая, как все они, безликие в своих белых халатах. С ней мне почему-то легко. Ее нетрудно помнить. И я всегда ее слушаюсь. Ну, или почти всегда…

— Тебе принесут бумагу и карандаш. Только ты не забудь, пожалуйста. Сразу как проснешься, так и рисуй. Не забудешь?

— Не забуду, — говорю.

Да уж, я буду стараться! Мне самой интересно. А вдруг вспомню? Вспомню что-то еще, что-то очень важное, такое, что позволит мне вернуться домой. А дома и вся память ко мне вернется, вся целиком, полностью. Целители помогут. Дома самые лучшие целители во всей Спирали миров, они мне помогут.

— А можно мне сейчас попробовать? — загораюсь я желанием.

— Прямо сейчас? — уточняет Анна Альбертовна.

Киваю.

Она пожимает плечами, протягивает мне листок и карандаш. Я беру. И не знаю, что с ними делать… Карандаш не пишет, только царапает, бумага выскальзывает из рук.

— Открой колпачок, — ласково советует мне Анна Альбертовна. — И подвигайся ближе к столу, вот так. А теперь рисуй.

Рисую. Вначале неуверенно, а потом вижу, получаться начало. Рисую дальше. Получается у меня, — кораблик. Красивый, с парусами. Но игрушечный. Не могу объяснить почему, но это именно игрушка, хоть и похожая на настоящий парусник.

— Что это? — с любопытством спрашивает Анна Альбертовна.

Молча показываю ей лист. Она долго рассматривает его, затем говорит уважительно:

— Да у тебя талант.

Талант. Не тот, который нужен. Разве нарисованный кораблик поможет вернуть обратно утраченную память? Внезапно в голове мелькает видение: вечерний белокаменный город и маленькие кораблики, плывущие по его улицам вниз, к темному озеру. Корабликов очень много, они яркие, нарядные, праздничные…

— Пойдем, Танечка. Пойдем на процедуры…

Видение исчезает. Стукнуть бы Анну Альбертовну за то, что помешала! Но я остереглась. Мало хорошего выйдет, проверено на опыте.

Времени здесь навалом, тянется, словно резина. Процедуры — хоть какое-то развлечение. Хотя, если честно, в гробу я такие "развлечения" видала… Но что я могу сделать? Упираться? Спасибочки, пробовала не раз! Уж лучше смириться, не то хуже будет…

А ночью я снова увижу сон…

…Зеркальную гладь озера Кео, ровные хрустальные улицы Накеормая, сияющий шпиль накеормайского Храма…

…Сон, в который я так хочу вернуться.

Свет… Ослепительный Свет, обнимающий человека искрящимся сиянием. Еще Свет, слабее… И четыре темных сгустка живого мрака.

Защитить… Даже ценой собственной жизни — защитить.

Боль, обжигающая ладонь. Копье Света, вспыхнувшее в руке.

Опасно призывать Высшую силу тому, кто ей не служит, да еще с чужого артефакта. Никогда не проходит даром подобное безрассудство…

Скользит карандаш по бумаге. Вверх-вниз… линии тонкие, серые, тусклые. Они не отражают даже тысячной доли увиденного во сне. Мне это не нравится. В самом деле, ну что тут можно разобрать? Я прикрываю глаза, и словно эхом отдается в памяти чей-то совет:

— А ты попробуй рисовать душой. Магией…

Странное, сложное чувство. Будто когда-то, очень давно, я уже пыталась рисовать именно так — без карандаша и кисти, душой, как выразился забытый ныне советчик.

Я взяла лист, всмотрелась в него. И линии ожили, обретая объем и краски…

Слепящее копье Света в моих руках, черный, как сама ночь, меч в руке молодого дорей-воина… И светлый силуэт аль-нданна чуть в стороне.

Помню! Помню! И дальше что было — помню! Это ж смех один, что я тогда выдумала, аль-нданна Баирну защищать! Да он сам кого хочешь намажет на хлеб и съест, ему, земному отражению Света, многое ведомо, и не так-то просто с ним справиться обычным воинам, пусть и владеющим мечами Тьмы.

Мастер Норк, — тот воин, с которым я тогда схлестнулась, — меня учить взялся. Сказал, что выбьет из меня дурь и сделает воином, а что я девчонка — так это у каждого свои недостатки, кому не нравится, могут удавиться… Он имел такое право. Он был родным братом моего отца!

Так у меня были все-таки родители. Мама и папа. И родной дядька…

Торопливо вытираю слезы. Не помню, почему мои родители погибли. Случилось там что-то такое… Что-то, вынудившее самого Баирну покинуть Храм и отправиться в маленький глухой предельчик горного края, чтобы лично разобраться в происшествии.

Как же мне вернуться домой, как?!

Лучше бы мне приснилось знание! Знание о том, как проложить путь в родной мир…

Из разговора заведующей с санитаром Беловым

— Анна Альбертовна! Я уже который год наблюдаю за Таней. Воля ваша, она и впрямь… ненормально ненормальная, если можно так выразиться.

— О чем вы, Сергей Анатольевич?

— О картинах. Я когда увидел… Решил, что самому уже пора к вам на прием записываться! Вы не поверите. Я и сам не поверил бы, если б своими глазами не видел… Попросите, сама пусть покажет, КАК она их рисует!

В кабинете Анны Альбертовны уютно. Фикусы в кадках, картины. Моя тоже висит, Храм Накеормая. Пошло у меня рисовальное дело, только успевай! Самое замечательное, что память оживает по-настоящему. Все, что рисую, потом уже не забываю. Даже и без картин все помню, каждый день подряд. Красота!

— Великолепные картины у тебя выходят, Танечка. Как же ты умудряешься краски смешивать? В чем секрет?

— Я душой рисую. Вот и весь секрет…

— Может, покажешь?

— Мне сон вначале увидеть надо… А у вас тут все время люди, телефон звонит. Не получится.

— Но, может, все-таки попробуешь?

— Ну… Только не мешайте, хорошо?

Может, смогу от процедур отвертеться? И вспомнить вне очереди еще один кусочек прежней жизни…

Беру листы, несколько карандашей, устраиваюсь на подоконнике. Смотрю в сплошную стену тумана за окном. Сны врываются в сознание красочным хороводом… один, другой, третий…

Корабль был великолепен. Красавец-клипер с горой кипенно-белых парусов, длиной в три локтя, он неспешно вплыл в окно и начал кружить по комнате. Под килем вскипали пенными бурунчиками морские волны, над мачтами неслись рваные грозовые облака, сквозь которые проглядывали временами щербатые луны. Рулевой уверенно держал штурвал, капитан старательно высматривал в подзорную трубу несуществующий берег, расторопная команда слаженно выполняла поворот…

— Ух, ты! — по-мальчишески воскликнул мастер Норк.

Он осторожно пошел вслед за парусником, намереваясь поймать его. Ничего у него не вышло. Не на таковских напал. Капитан отдал беззвучный приказ и шустрые матросы вмиг подняли суденышко под самый потолок. Я задрала голову, с восторгом наблюдая обросшее ракушками днище, просвечивающее сквозь сине-зеленую "воду".

Наверху, в мастерской госпожи Саеммы что-то звякнуло, грохнуло. А потом раздался истошный визг.

Мы переглянулись и бросились к лестнице. Из мастерской выскочила длинная галера, сноровисто работая веслами. Вслед за галерой появилась обозленная Саемма. Она попыталась достать злосчастный кораблик тряпкой, промахнулась, со злостью скомкала ткань и швырнула вдогон. Промазала, конечно же. Вместо галеры тряпка угодила мне в плечо. Я стряхнула ее на пол.

Тем временем в раскрытое окно нагло просочился синий корсар со зловещим пиратским знаменем на мачте…

— Да что же это такое! — визгливо заорала аль-мастерица, ее трясло в припадке бешеной ярости. — Прекратится это когда-нибудь или нет?!!

Она вылетела на улицу, ахнув дверью со страшной силой. Я кинулась следом.

Улицы Накеормая превратились в судоходные реки. Разнообразие плавучего транспорта поражало воображение. Здесь были и громадные галеоны, и величественные фрегаты, и пузатые торговцы, и северные лодьи, и обычные лодки, и паромы и даже плоты. Волшебный флот неспешно плыл по улицам к озеру Кео, ловко лавируя между прохожими и домами. Иногда корабли по ошибке влетали в окна или двери. А иногда сталкивались друг с другом и, к вящей радости детворы, устраивали между собой самые настоящие баталии с пушечной канонадой и взятием неприятеля на абордаж.

Корабельня верфь обнаружилась очень скоро.

Аль-нданн Баирну набрал где-то цветной бумаги, влез с нею на одно из деревьев возле храмовой площади, устроился там поудобнее и взялся складывать бумажные кораблики. Такие игрушки и я умела делать, ничего в них сложного не было. Подвернуть лист где надо, подогнуть, вывернуть, и готово. А вот оживить бумагу, придать ей полную иллюзию настоящего корабля да отправить в воздушное путешествие, — это уж не каждому по зубам было.

Магия!

Самой высшей пробы, между прочим.

— Да что ж ты такое творишь, пень старый! — завопила на Верховного Саемма, упирая руки в бока. — Весь Предел уже над нами насмехается! Только что пальцами в меня не тычут, отродьем сумасшедшего за глаза называют. Совсем в маразм ударился или как?! Тебе что, Силу девать некуда? ПРЕКРАТИ СЕЙЧАС ЖЕ, КОМУ ГОВОРЯТ!

Кто б ее там слушал! Баирну невозмутимо сложил из бумаги очередной кораблик. Подул на него. И бумажная игрушка мгновенно преобразилась, обретая вид примитивной долбленой лодки, управляемой тремя зверовидными дикарями в шкурах. Лодка поднялась в воздух и неспешно поплыла прочь, в сторону озера.

— Тьфу! — в последнем градусе озлобления плюнула Саемма. — Да чтоб тебе пусто было, чтоб тебя разорвало, чтоб тебя Тьма забрала! Глаза б мои тебя больше не видели!

Аль-мастерица яростно вонзилась в толпу, стремясь поскорее покинуть площадь.

Баирну проводил ее задумчивым взглядом. Потом вновь взялся за бумагу.

Странно все это было видеть… На виду у всего народа, влезть на дерево и забавляться, подобно ребенку… Корабли, это надо же!

Проще простого было списать все на старческий маразм. Никто ведь не знает толком, сколько Верховному аль-нданну лет. Говорят, больше тысячи. Говорят, он не только помнит войну, истребившую Сумрак из всех пределов Первого мира, но и сам сражался, причем не в последних рядах. Много чего говорят, всего сразу не упомнишь. Достаточно лишь вспомнить, что Баирну состоял Верховным при Храме на памяти доброго десятка поколений. Да и сейчас продолжает еще оставаться величайшим магом Первого мира. Нет никого, кто сумел бы стать вровень с ним. И даже Верховная дорей-нданна Черностепья, Деборра, во всем ему уступает, причем намного.

Нданны высшего круга Посвящения вообще жить могут столько, сколько им захочется. В Междумирье они исключительно по своей воле уходят, когда жизнь им надоедает окончательно. Но чтобы такой человек вдруг повредился в уме? В маразм ударился, в детство впал? Сомнительно.

Тогда почему он ведет себя так странно?

Мне стало не по себе. Какой бы ни оказалась причина, заставившая Верховного аль-нданна сидеть на дереве и, на потеху всему городу, пускать по улицам иллюзорные кораблики, приятного в ней было мало.

— Пошли, — дернул меня за рукав мастер Норк.

— Можно остаться? — попросила я.

— Зачем это еще? — недовольно поинтересовался наставник.

Я попыталась было выдумать убедительный предлог, не сумела и сказала правду:

— Понять хочу.

— Да что тут понимать… — начал было Норк.

И тут Верховный посмотрел на нас. Мельком, так, слегка взгляд задержал. Улыбнулся своей обычной улыбочкой и вновь взялся за очередной кораблик.

Меня словно стегнуло. И больше я не колебалась. Выдернула рукав из пальцев наставника, подошла к дереву. Баирну словно ждал этого. Подвинулся, освобождая место, как тогда, у озера. Я влезла на толстую, с хорошее бревно ветку, устроилась поудобнее. И взялась за бумагу.

Я бережно подобрала лишившиеся волшебства кораблики. Непонятно почему, но мне вдруг стало их жалко до слез. Были красивые, яркие, замечательные, а теперь стали обычной мятой бумагой. Пустить в воду, так сразу же потонут…

— Выбрось! — раздраженно велела мне госпожа Саемма. — Выбрось сейчас же весь этот мусор! На помойку, там ему самое место…

— Не мусор это, — мрачно ответила я.

— Что-о?! Посидела на дереве и тоже умом рехнулась? Кто тебя просил? Кто просил к нему лезть?! Ну знаешь ли, одного психа для моего дома достаточно! Второго — не потерплю! Так и подмывало спросить, что она мне сделает. Баирну не велел меня из дома выгонять. Забыла она, что ли, что случилось, когда я в госпитале у нданны Кеммы оказалась?

— Ну чего ты молчишь? Чего молчишь, спрашиваю? Язык себе откусила?

Я посмотрела на нее, и Саемма вдруг поперхнулась словом.

— Не понимаешь, да? — тихо спросила я.

— А что тут еще понимать! Да ты…

— Плохо ему было, — сказала я с досадой. — Поддержать его надо было. Уважение проявить и сочувствие. А ты? Нехорошо поступила. Недостойно.

— Что?! — Саемма уперла руки в бока. — Разговорилась, я смотрю! По полслова раз в десять дней клещами из нее тянешь, а тут, ты посмотри, язык развернула и зашлепала им! Учить меня в моем же собственном доме вздумала! Да кто ты такая, девчонка?!

— Не боишься? — прямо спросила я.

— Чего мне еще бояться?! — визгливо выкрикнула Саемма. — Ну чего бояться-то? Его, что ли, бояться? Да ничего он мне не сделает, ему плевать, он никогда не…

— А что пожелание твое сбудется, не боишься? Ты Тьму поминала!

Гнев в глазах аль-нданна Баирну. Он в ярости, за сотню шагов видно. К нему ближе, чем на сотню шагов, никто и не подходит, а ведь толпа перед Храмом собралась немаленькая: почти весь город. Я, может, тоже не подходила бы. И вообще удрала бы без оглядки аж на ту сторону озера Кео. Но… Баирну неправ. И, кроме меня, сказать ему об этом некому. Половина города со мной согласны, половина, если не больше, но никто просто не посмеет рот открыть на обозленного Верховного аль-нданна. А мне уже все равно, что со мной будет, мне больно, мне обидно, меня саму душит ярость. В голове не укладывается, как это человек, которого я безмерно уважала, оказался способен даже не на подлость — на глупость, совершенно не соизмеримую с его мудростью, возрастом и рангом…

— Он не виновен! — кричу в гневном запале на всю площадь. — Не мог мастер Норк убить эту женщину! Вот не мог и все! Он ее любил!

Нет во всем Первом мире преступления страшнее убийства беременной женщины. Но я знаю, что мастер Норк на такое не способен! И обвинять человека, не разобравшись пристально в обстоятельствах дела — это ТОЖЕ преступление. Даже если погибшая — твоя близкая родственница!

… Двое огромных дорей-воинов, рожи незнакомые, злые… И не с добром они в мою мастерскую приперлись! Яростный бой с моим защитником, он аль-воин и имени я припомнить не могу никак… женщина, шагнувшая под громадный, истекающий Тьмой клинок…

Ворох ярких видений, и я не успеваю, не успеваю запечатлеть их все! А мне надо успеть, очень надо, и я спешу, спешу, но все равно не успеваю. Не успею нарисовать, так ведь снова забуду!

Анна Альбертовна пила которую уже по счету чашечку кофе. Настенные часы отсчитывали четвертый час нового дня. А душевнобольная девушка все сидела неподвижно, с остановившимся взглядом…

Терпение заканчивалось. Пора уже прекращать это сумасшествие! Анна Альбертовна поднялась из-за стола… И в это время Таня зашевелилась.

Карандаш в руке. Резкие, стремительные движения. Белизна листа плотно заполняется бессмысленными штрихами. А потом…

Беспорядочные каракули приходят в движение, буквально на глазах обретая цвет и объем. Так проявляется сделанный полароидом снимок…

Картина готова — окно в чужой, пугающий мир. Следом возникает вторая… третья… Одиннадцать — Анна Альбертовна не поленилась пересчитать — одиннадцать шедевров за полчаса!

— Расскажи мне об этих людях, Танечка.

— Вот мои учителя — дорей-воин мастер Норк и аль-нданн Баирну, а это — дорей-целительница, нданна Кемма…

— Вот ты говоришь, Накеормай — Вершина Света. А что же здесь люди Тьмы делают? Вот эти, в черном? Это же злобные враги, выбросившие тебя из родного мира…

— Анна Альбертовна! Тьма — это же просто Сила. Одна из Триады Высших. И все.

— Но Тьма — это же Зло, Танечка!

— Что вы! Никакое она не зло! Да и Свет — это тоже не добро. Это просто Силы. Природное явление. Как ночь, день или сумерки. А добро или зло только люди творят, что днем, что ночью — без разницы… Абсолютно неважно, какой изначальной Силе ты посвящаешь свою жизнь! Важно только то, кто ты есть.

— Ладно, не будем уж спорить. А это кто?

— Правительница Накеормая аль-нданна Юлеремма, а рядом — ее племянник двоюродный, младший… балбес…

— Почему же балбес? Довольно симпатичный молодой человек…

— Придурок он! Я уже замуж вышла, а он все равно продолжал меня доставать. Хотя знал, что ему ничего не светит: я другого всю жизнь любила, с самого детства, и он о том знал…

Таня продолжает с воодушевлением рассказывать о своем мире. Но Анне Альбертовне уже не до ее сказок… Ей неуютно, страшно. Кандидат психологических наук, она знает, что очень трудно на пустом месте выдумать целый мир с таким количеством красочных подробностей. И верить в него с такой несгибаемой последовательностью… Что-то тут есть наверняка! Что-то пугающее.'Так может быть, она и впрямь?.. Да нет, я же сама ее родила, двадцать с лишним лет назад! Но… картины? Возрастающее с каждым днем воинское искусство? Невесть откуда взявшиеся паранормальные способности? Господи, да что же мне делать с нею, как избавить от этого бреда?! И поделиться своей бедой не с кем… Не могу допустить, чтобы пресса разнесла. Хорош врач, своему ребенку помочь не может! Да и девочке оно ни к чему, работники Центра тоже желтые газеты читают… За что? За что мне это, Господи?!'

Пусто и одиноко в мастерской без наставника… Рассматриваю клинки, еще не забывшие тепло его рук. Мастер Норк умел создавать артефакты Тьмы. Редчайший дар… не каждый нданн им владеет. А я так вообще Посвящения не прошла, мне и заикаться об этом…

А почему, собственно? Аль-мастера могут создать артефакт Света, дорей-мастера — Тьмы. Люди Сумрака наверняка и для своей Силы артефакты делали, да только давно их уже не осталось в нашем мире. Ни артефактов, ни детей Сумрака… А я не прошла Посвящения. Это потом, в свой срок поднявшись на вершину Храма, я выберу какую-то одну Силу и будет она мне покровительствовать до конца моей жизни. А сейчас во мне живет вся Триада…

Надо просто разделить поток Сил на три части! Отдать каждому артефакту свое.

Вот — мечи, выкованные лучшим оружейником Накеормая. Чего же я медлю? Я же помню, хорошо помню, как мастер Норк создавал мечи Тьмы. Поднять к лицу руки, сложить их лодочкой… Упругий шар невидимой энергии оформился неожиданно легко и быстро. Станет тогда один меч темным, другой — светлым, третий же… Но Сумрак не сражается и не создает мечей. Артефакт Сумрака надо сделать непременно, иначе вообще ничего не выйдет! Щербатая деревянная кружка вполне подойдет. Искать более достойное хранилище драгоценной Сумеречной силы нет времени. А получится ли?..

Выдох… Ладонь к ладони… Медленно-медленно полилось из самой глубины души нечто неуловимое и необъяснимое, но такое, без чего, если вычерпать до дна, уже не жить. А потом навалилась пустота, наполняя тело чудовищной слабостью…

Открываю глаза — с трудом, веки словно песком набиты.

Получилось! Тьма забери, получилось у меня!

Искрометное сияние Света разливалось над одним клинком, дрожала слепящая Тьма над другим. Седой туман клубился над деревянной кружкой.

Получилось!

Мечи не трогать ума хватило. Оружие все-таки.

А кружка? Клубившийся над нею туман был прозрачным, еле заметным. Я протянула руку и тонкие струйки Сумрака потянулись к пальцам словно живые.

Сила — это всегда Сила, шутить с нею не стоит.

Если уж призываешь мощь одной из основ Мироздания, то делай это лишь по необходимости, когда другого выхода нет.

Я протянула руку…

Лежу в постели. Голова болит дико. Выспалась, называется. Лучше б вообще не ложилась…

Отчаяние давит неподъемным грузом. Я по-прежнему не знаю, как мне найти дорогу домой! Сны — это всего лишь сны, искалеченная память и ничего больше. Сны не вернут мне ключей к дорогам Междумирья! Артефакт нужен. Знание. И что-то еще… Что-то такое, без чего вся мощь Триады Высших Сил рассеется без всякого толку…

Сквозь окно льется тусклый свет. Влезаю на подоконник, открываю форточку… А хороша погодка, между прочим! Серое, затянутое плотной пеленой облаков небо, сырой туман меж домами, безветренная тишина. Осенний воздух — ни с каким другим его не спутаешь! — дышит промозглой сыростью.

Туману тесно на улице, ползет в окно, расходится по комнате. Я тупо созерцаю этакую наглость, а потом вспоминаю недавний сон…

— Че орешь?

Санитар на пороге. Туман радостно плещет ему в лицо полупрозрачной тягучой волной. Ору не своим голосом от ужаса…

… Время замедлило свой бег. Прыжок со шкафа к обреченному человеку занял, наверное, века. Нас унесло в коридор — вместе с дверью. Форточку захлопнуло сквозняком, и получивший смертельное ранение туман начал таять…

— А, чтоб тебя, шиза гребанутая! — с чувством ругается санитар, поднимаясь с пола, узнаю голос и лицо — Сергей, давний знакомец, значит, его дежурство сегодня… — Мать твою… зараза… блин… твою мать…

Ох, и хочется ему дубинкой меня вытянуть, по глазам вижу — хочется! Но страшно. Меня электрошоком не проймешь, они все это знают.

Снова хлопнуло — сквозняк, будь он неладен. Санитар полез на подоконник, с откровенной ненавистью костеря погоду: "сволочной туман, пятую неделю небо застит…"

— Идиотка долбанная, — обругал меня Сергей напоследок, злобно вспомнил про мою маму еще раз и пошел по коридору.

Надо было ему, конечно, снова меня в палату затолкать, чтоб режим не нарушала. Да только себе дороже, со мной связываться. Боятся они меня. За дело, признаю. По первости-то мы друг друга совсем не понимали. Но потом ничего, нашли общий язык, договорились дружить, — к обоюдной выгоде! Санитары, они у нас ребята нормальные. Доктора хуже.

Даже Анна Альбертовна.

— Сергей, — догоняю, пытаюсь взять под руку. — Ну, извини! Испугалась я, понимаешь?

— Чего испугалась? Тумана? — фыркнул он.

— Это не простой туман, Сергей.

— Иди ты со своими бреднями на…! — раздраженно отмахнулся он, выдрал рукав из моих пальцев и прибавил шагу.

Смотрю вслед. На трехбуквенный адрес надо бы, конечно, обидеться. Но что-то не хочется. А, Тьма с ним! Обошлось вроде, и ладно…

Остаток дня провела в комнате отдыха. Рисовала. Картинки всплывали из памяти одна за другой. Мастерская Норка. Улицы Накеормая. Подвесные сады на островах озера Кео…

— Слышь, Танька! — окликнул меня Сергей. — Хватит пачкотней страдать! Кофе будешь?

— Буду, — говорю.

— Держи.

Кофе мне нравится. Особенно с мороженым. Деликатес, пальчики оближешь.

— Спасибо.

— Дура ты, Танька, — убежденно говорит Сергей. — На что только молодость свою тратишь… Не, оно красиво, конечно. Да только у нас из-за этого сидеть…

Выразительно крутит пальцем у виска.

— Сам ты дурак. Я вспомнить хочу. Чтобы назад вернуться.

— Вернешься ты там, как же! Невозможно в сон вернуться, это все фантазия, бред, нет всего этого на самом деле, — тычет пальцем в картины с видами Накеормая. — Воспаленное воображение, и ничего больше. Невозможно слинять туда, я тебе говорю!

— Я не дура, Сергей, — говорю. — И не в сон я возвращаться буду, на самом-то деле. Это другой мир…

— Параллельный! — фыркает Сергей. — УФО-НЛО, знаем мы этих братьев по разуму из других измерений! Примеряли им рубашечки смирительные, не без того!

— Миров много, — говорю, в сознании оживают забытые знания. — Каждый мир содержит в своей Основе Триаду Высших Сил — Свет, Тьму и Сумрак. Есть миры, где Высшие Силы пребывают в гармонии — баланс межу ними соблюден, равновесие поддерживается без особых проблем. Есть миры, где Одна из Высших Сил слабее остальных… и есть такие, где преобладает Одна Сила, а остальные почти иссякли. Такие миры обречены на гибель… Есть и совсем уж отстойные миры. Такие, где ослаблена вся Высшая Триада разом. Вроде стабильны они, и в то же время жизнь в них…

— Отстойная! — ржет Сергей. — Ха-ха-ха! Твой-то мир небось белый и пушистый, тишь, гладь да Божья благодать… Зря его Первым зовете, что ли?

— Первым наш мир назвали в те времена, когда исследования Спирали только-только начинались. Потом-то поняли, что подобный отсчет неправилен… Спираль Миров, она бесконечна, но замкнута сама на себя. Если сделать проекцию на плоскость… с геометрией-то знаком? Объяснять, что такое проекция, не надо?

Сергея накрывает приступом хохота, он сгибается пополам, хлопает себя ладонями по коленям.

— Дура ты, Танька! — со вкусом говорит он, отсмеявшись. — Как выдашь порой… Ха-ха… Не могу с тебя! Знаю я, что такое "проекция", не доводи до икоты! — вытирает с глаз проступившие от смеха слезы. — Понял я, что твоя Спираль навроде колеса с перекрученным ободом. По ободу и гуляй, а в стороны даже и не дергайся…

— Ни пса ты не понял, — говорю, — но что с идиота взять…

— Ха-ха-ха! Ври дальше давай, не задерживай!

— Ну… Когда-то, давно, и в нашем мире была гармония. Теперь ее нет. У нас почти совсем исчез Сумрак и начинает оскудевать Свет. А верховная нданна Тьмы, Деборра, продолжает уничтожать равновесие. Хочет, чтобы и Свет исчез вслед за Сумраком… дура сумасшедшая… Не понимает, хоть тресни, что Тьме без других Вершин Триады не выжить! Погубит она наш мир, гадина… Остановить ее надо, Сергей. Пока не поздно еще.

— Как ты ее останавливать собираешься? — спрашивает он с насмешкой. — А? Шедеврами своими?

— Мне вспомнить надо, как вернуться туда, понимаешь? Ну, если честно… На самый крайний случай есть еще один надежный вариант… В момент смерти физического тела происходит выплеск энергии, достаточный, чтобы открыть портал и протянуть Тропу… Душа уходит по ней в другой мир — вверх по Спирали или вниз, как получится. Ну, то есть верх и низ тут понятия условные…

— Ты попроще ври, — хмыкает Сергей. — Мы — народ темный, нам вся эта посмертная эзотерика до одного места…

— Попроще тебе, — вздыхаю. — Ну, если совсем просто, то… Праведная душа попадает в гармоничный мир, а душа неправедная — наоборот, в мир погибающий. Это-то понятно?

— Класс! — веселится Сергей. — Не врут попы, надо же! Есть, есть на том поганом свете Царствие Небесное! А кто же тогда Страшный суд творит над грешниками? Или там, в порталах этих, привратники есть? С ключами от Врат ада и рая?

Вот Тьма, меня дурой зовет, а сам элементарного понять не может!

— Какие еще привратники, зачем? Ты же сам все свое с собой носишь, неужели непонятно? В портале память о прожитой тобой жизни сжимается в чувство. Оно и определяет твою дальнейшую судьбу! Вот какое у тебя, к примеру, общее эмоциональное впечатление от своей жизни, Сергей?

— Честно? Дерьмовое! Сижу, ушами хлопаю, психов разных слушаю, сам скоро с катушек съеду…

— Вот в дерьмовый мир и угодишь! С таким-то настроем.

— Так я помирать-то еще не собираюсь!

— А твои эмоции никуда не денутся! Они все в душе твоей прописаны, одна к одной, от мига зачатия и до нынешнего дня. Какие перевесят, по тем зачет и получишь… Короче, смерть — это спонтанный переход, он контролю почти совсем не поддается и лучше на него не завязываться совсем. Слишком велик риск угодить куда не надо… да и начинать в таком случае всегда приходится с чистого листа. С младенческого возраста то есть. Но те, кто владеет знанием… и умением… кому подвластен контроль над одной из Высших сил Триады…

— Посвященные, — хмыкнул Сергей.

— Ага. Нданны высшего круга. Они могут сами выйти на Тропу, по своей воле… Им для этого умирать не нужно.

— Ладно, Танька, — Сергей нарочито громко зевает, прикрываясь ладонью. — Довольно бреда! Шла бы ты, а? Спать охота…

— Нет!

— Слушай, мне из-за тебя фитиль в одно место вставят и подожгут!

— Не вставят, — говорю. — Наври, что я угрожала, они поверят…

— Танька, — с раздражением говорит Сергей, — да нормальная ты девка, с понятиями! Кончай фигней страдать! Сумрак, Колесо Миров, порталы эти долбанные… Насмотрелась всякой дури по телеку! Этих… Дозоров, Властелинов, Гарри Поттеров и прочей хрени. Дергай ты отсюда и живи на воле. По-нормальному…

— По-нормальному — это как? — интересуюсь.

— Да как все! Дело найди, замуж выйди… Детей нарожай, реальных! И как тебе не настофигело еще?! Шестой год на третьем месяце, обалдеть! Да там если и было что, давно уже рассосалось в дупель, за такое-то время!

— Дурак. Ребенок, зачатый в одном мире, не может родиться в другом. Но это ж не повод от него отказываться!

У Сергея и слов уже нет, одни эмоции, пальцем у виска крутит, шиза, мол, что с такой возьмешь…

А меня накрывает диким бешенством:

— Люблю я этого малыша, люблю! Неужели это так непонятно?! И хватит! Отвали, отстань, оставь меня в покое, мать твою! Чтоб тебя Тьма вдоль и поперек разорвала!

Забиваюсь в угол и реву. До икоты, до синих соплей, до остановки пульса. Как меня это все достало! Сил нет…

Наверное, я там заснула. Но даже если и так, странный же сон мне сейчас снится! Никогда мне не еще не снился сам Центр… Хотя я провела в его стенах не один год. Комната отдыха. Чернота в окнах бледнеет — рассвет. А за стеклами — все тот же туман.

Сергей открывает окно, и туман растекается по комнате, безобидный, не страшный… Ласковый какой-то, так и льнет к телу…прохладно…приятно…

Ну, точно — сплю! Уж слишком зыбко все вокруг…такое только во сне и видеть…

— Ладно тебе, не злись, — Сергей садится на пол рядом со мной, трогает за плечо — по-дружески. Всхлипываю, утираюсь, отвечать гордость не позволяет. Утешитель, Тьма его забери. Довел до слез, а теперь и в сны пролез, мать его…

— Эх, Танька, дурочка ты несчастная, — вздыхает Сергей, и вдруг говорит. — А хочешь, я тебе энергию для твоего портала дам? Ты вон болтала, что он после смерти открывается.

— Сдурел! — говорю. — Не стану я красть у тебя Судьбу и Силу! Ни за что, Сергей! Даже и не проси…

— Так и знал, что не согласишься, — вздыхает, берет меня за руку. — Пошли, провожу в палату.

Иду, почти против воли. Ноги ватные, голова чумная. Туман клубится вокруг, в трех шагах ничего не видно.

— Чего боишься, — говорит Сергей. — Это же твой туман. Сумрак.

Киваю. Действительно. Как я сразу-то не догадалась?

— А вот городу хреново придется, — заключает Сергей, переступая порог двери.

Оглядываюсь — и впрямь, моя палата!

— Ложись, отдыхай… Как хочешь, завтра ты это дело в артефакт должна загнать. Послезавтра будет поздно. Бесхозная Сила в таком объеме — это катастрофа, сама понимаешь…

Укрывает меня одеялом, присаживается рядом, и мне становится совсем легко и хорошо. Приятно, когда кто-то искренне о тебе заботится…

— Артефакт у тебя будет, — рассуждает между тем Сергей. — Тропа… Тропу сама увидишь. А вот что нужно тебе позарез, так это имя вспомнить. То, которым тебя в твоем мире звали. Имя — это ключ ко всем дорогам Междумирья. Без имени портал не откроется…

— Хороший ты, Сергей, — бормочу я, язык еле слушается. — А я на тебя наорала сегодня… Ты — хороший… Почему ты мне помогаешь? Ты всегда мне помогаешь… почему-то…

— Чего уж теперь, — смущенно признается он. — Нравилась ты мне, глупая. Несмотря на все твои задвиги. Ну, пойду… Прощай.

Он встает, шагает в дверь…

Туман растворяет в себе его силуэт. Накатывает на меня, липнет, душит… выдавливает в другой сон. Я снова вижу свой потерянный мир…

…Пылающие огни Дорей-Шагорры, корявые стволы черных деревьев под мрачными стенами шагорранского Храма, беспредельную степь в объятиях извечной ночи…

… Как же хочется туда вернуться! Начистить рожу собаке Деборре. Это она меня сюда вышвырнула, что я, не помню?

Деборра. Высокая, полнотелая женщина, но не толстая, не разжиревшая, — нет! Просто очень крупная. И красивая. Куда там до нее накеормайским девицам, блюдущим драгоценную талию и оттого со стоическим мужеством воротящим нос от сладких булочек и засахаренных фруктов! Эта наверняка лопает все, что захочет, в каких угодно объемах! Не позволяя при том фигуре обзавестись хотя бы каплей лишнего жира.

И опять-таки, если дальше сравнивать… Заморенное нечто с огромными от перманентного голода глазами — идеал девичьей красоты в Накеормае! — и эта вот могучая, от природы румяная великанша, способная кого угодно по уши в землю одним кулаком вогнать, безо всякой Силы.

Улыбается. Улыбочка что надо, белозубая, радостная. Но — нехорошая. Или это во мне неприязнь говорит? Да нет, и взгляд у красавицы гадкий, оценивающий, словно фрукт подгнивший рассматривает — уж не с червями ли достался?

— Можешь сесть, девочка.

Я и впрямь еле на ногах стою, одна только злость держит. Я ведь с посланцами Деборры до последнего дралась, пока кто-то из них в голову Силой не шарахнул… Интересно, а что сделал бы на моем месте аль-нданн Баирну? Помер бы, но не сел, наверняка! Деборра прищуривает глаза, во взгляде — угрюмая злоба:

— Как хочешь, дитя. Только ведь четверти часа не простоишь, свалишься. Я же вижу.

Молчу. Р-разговаривать с тобой, еще не хватало! Вот аль-нданн и слова не сказал бы!

— Ну что ж. Разговаривать с тобой пока не о чем. Подождем немного.

Я выстояла четверть часа. И следующую четверть тоже. И следующую за ней. И еще одну. Как сознание потеряла, не помню. Очнулась от заботливых прикосновений: кто-то менял повязки на израненных руках…

— Ну, дитя… — голос Деборры над ухом, оказывается, именно она за мной и ухаживает, надо же! — . Рассказали мне ребята о твоих подвигах. Даже если приврали половину, все равно… Впечатляет! Хватило же дурости мечи разных Сил в дело пустить! Как тебе руки еще не оторвало… На-ка вот, выпей.

Пить хочется. Очень. Но я отворачиваюсь. Молча!

— УзнаЮ Баирну, — злобно шипит Деборра. — У-у, воспитал свое подобие! Ну, прям дочь родная, даже в лице сходство есть. А ну, пей немедленно!!!

От дикого крика едва не теряю теряю сознание по новой. Но выпить содержимое чашки приходится до донышка. Еще бы! Дорей-нданна зажала мне голову так, что не трепыхнешься, а хватка у нее оказалась железная. Едва череп не треснул! Вдобавок вкус у пойла мерзостным оказался, чуть не захлебнулась им насмерть…

— Ничего, — говорит Деборра. — Отоспишься, отлежишься, в себя придешь… Не вздумай только глупостями страдать в мое отсутствие. Силой там баловаться, своего драгоценного аль-нданна на подмогу звать! Вот это видишь?

У моего носа возникает громадный кулачище размером с бедро какой-нибудь накеормайской красавицы.

— Вломлю — мало не покажется!

Закрываю глаза, любоваться этим, еще не хватало. Хотя кулак впечатляет. Особенно перстни, штук по десять на каждом пальце, не меньше. Не простые цацки, — артефакты, заряженные Силой Тьмы до предела!

Приоткрываю глаз, смотрю. Да она вся артефактами увешалась, только что в зубах не висят! Обычно ими лишь юнцы балуются, едва прошедшие Посвящение. Надо же! Тетке несколько сотен лет, а она…

Или боится кого? Ну, точно! Аль-нданна Баирну она боится, некого больше!

Правильно делает. Увела у него ученицу с его территории… Я на его месте просто озверела бы. А на что способен озверевший Баирну, не хочется даже и гадать!

— Присмотри за ней, — распоряжается у порога голос Деборры.

— Мастер Норк!

Глазам своим не верю. Он здесь откуда?!

— Опаньки! — Деборра уперла кулаки в бока, сверлит меня нехорошим взглядом. — А я уж думала, ты язык себе еще до рождения откусила! Впрочем, не буду мешать! Вам наверняка найдется о чем поговорить друг с другом…

На вершине Храма — безмолвие, безветрие и тишина. Стою на возвышении, в центре треугольной площадки. Из каждой вершины треугольника бьет вверх фонтан Силы — Свет, Тьма и Сумрак. Высоко над головой они вновь сливаются в серое круглое отверстие прямого портала в Междумирье…

Пирамида. Ребра — струны Сил, грани — еле заметное радужное сияние, сокрывающее в себе мощь всей Триады. Я здесь в ловушке…

— Ты умеешь создавать артефакты, дитя, — говорит Деборра. — Редчайший дар, что ни говори. Но мне не нужен ни Свет, ни Сумрак. Ты выберешь Тьму, будешь служить мне и станешь величайшей в Черностепье — после меня…

Ребро Тьмы огромно, Свет — вполовину тоньше. А уж Сумрак — слабенькая струйка седого тумана не шире мизинца…

Нет выхода, кроме как принять Посвящение и связанную с ним судьбу. А в центре стоять всю жизнь не будешь… Смотрю на Тьму, в самую глубину ее смотрю. Верить Деборре — это себя не уважать. И аль-нданна Баирну она ненавидит, а он — мой учитель, не могу я вот так, за здорово живешь, предать его… Пусть даже и спасая собственную шкуру!

"Не могу!" — шепчу равнодушной Тьме. Оборачиваюсь к другой вершине.

Свет…

Яростный, обжигающий огонь, ослепительный пламень. Гнев в глазах аль-нданна Баирну… Страшный он тип, что ни говори. Слишком далеко ушел по Пути Света. Говорят даже, будто он уже и не человек вовсе…

Врать не буду, не больно я радовалась, когда он надумал меня в ученицы взять. От таких, как он, лучше вообще держаться подальше. Но не спорить же с ним? Пришлось согласиться…

"Не хочу!" — родился в самом сердце беззвучный крик.

А третья вершина…

Тонкая струна седого тумана. Сумрак.

Я же помню Тропу между Накеормаем и Дорей-Шагоррой! Времени немного прошло, она наверняка не успела еще рассеяться. Да и Силы при Посвящении вольется достаточно, чтобы открыть портал…

А Междумирье — это владения Сумрака.

Деборра. Смотрит на меня с нехорошим прищуром:

— Пакость задумала, по глазам вижу! Смотри мне, девчонка…

Она сильнее меня, умнее, хитрее, старше… От нее и в Междумирье не скроешься: Верховная нданна Тьмы, что уж тут говорить. И мастер Норк мне не помощник. Смирился, сломался, лег Деборре ковриком под ноги… Пр-редатель!

— Не смотри на своего наставника, девочка, — добавляет шагорранская нданна, нервно прохаживаясь по периметру. — Он — мой раб, и ему никогда уже не стать чем-то бОльшим…

А все-таки общение с Баирну пошло мне на пользу! Я научилась различать помыслы людей с одного взгляда — по лицу, по едва заметным движениям глаз… Как же еще прикажете понимать учителя, который молчит сутками напролет, ровно ему кто язык отрезал?!

"Я с тобой", — внятно сообщал мне взгляд Норка.

Деборра. Надо бы ее обозлить! Обозленный человек ошибается чаще. А еще не помешает, если она окажется напротив Грани между Тьмой и Светом…

— Не следишь ты за своим Храмом, дорей-нданна, — говорю. — Глянь вон, бардак какой развела…

Мозаичная плитка под ногами и впрямь никуда не годится. Разбита и выщерблена так, что позор один. Поднимаю несколько крупных кусков — ничего, увесистые, и главное, край острый… Счас мы их Силой накачаем, это у меня и здесь должно получиться!

— Что?! Да как ты смеешь, сопливка…

Готово! Злая Деборра оказалась именно там, где надо. Швыряю артефакт Света в основание Вершины Тьмы, артефакт Тьмы — соответственно к Свету. А сама прыгаю к Вершине Сумрака, погружаю руки в невесомый туман… Грохот и шипение — будто на раскаленную сковороду плеснули ледяной водой. Туман вскипает клубами чистой Силы…подвластной мне Силы!

Туман…

— Веди, — командует мастер Норк, крепко беря меня за руку. — Это твоя Тропа. Быстрее!

Тьма пронизывает туман давящим присутствием. Не успели… Мне становится страшно, как никогда еще в жизни. Ведь Деборра не просто нас убьет, издеваться начнет, с нее станется. А я этого не вынесу!

— Ну, дитя! Ты свой выбор сделала. А ты, мразь, меня разозлил!

— Давно мечтал! — сквозь зубы бросил мастер Норк, выхватывая меч Тьмы.

Так бы мы там и пропали, ни за что, ни про что. Но внезапно полыхнуло вдруг Светом — только держись! По сей день не знаю, как Баирну нас разыскал. Междумирье — это вам не степь, тут столько Троп — не перечесть… попробуй выбери нужную, если не сам ее тянешь!

— Ты, позор всей Тьмы! Получай за свои дела!

Лежу на чьем-то плаще, сил нет глаза открыть, не то что пошевелиться. Но это мелочи уже… Деборре вот влетело по самое не хочу, не скоро теперь голову из задницы высунет. И артефакты не помогли! Жаль, сбежать успела, не дала совсем себя прикончить…

Голос мастера Норка:

— Не мог я убить Саемму… Да, ревновал, не без того. Морды ее приятелям бил, было дело… Но убить — это уж совсем… Тем более, что она МОЕГО ребенка носила! Посланец Деборры использовал артефакт подобия… вот уж не думал, что ты можешь на такое купиться, Баирну. Развели тебя, как последнего новичка! А девчонку береги. Она Деборре теперь что кость в заднице… Думаешь, это я ее на Тропу вывел? Да куда мне! Не-ет, она сама портал открыла. Глаза-то разуй пошире! Она же прошла Посвящение!…

Долго лежу в постели, вставать неохота, открывать глаза — тем более. Вот, значит, как оно было…

Деборра хотела прибрать меня к рукам. Или уничтожить, если выберу не Тьму. Обломилось ей тогда, по первому-то разу!

Встаю, умываюсь. За окном — все тот же туман. Но я уже совсем не боюсь его. Это мой туман, я чувствую это!

Кстати, что там за беготня дикая за дверью? Проверяющих ждут, что ли? Или случилось что?

Выхожу в коридор. Ну точно — что-то случилось! Лица у всех перекошенные, бегают туда-сюда, словно Тьмой стукнутые…

— Вернись к себе, Танечка. Пожалуйста.

— Что случилось, Анна Альбертовна?

— Ничего, Танечка, — мягко говорит она, а у самой глаза бегают. — Давай, возвращайся…

Смотрю на нее озадаченно, уходить не тороплюсь. Нервничает моя докторша, начинает нетерпеливо меня подталкивать. Я злюсь, вырываюсь. Ненавижу, когда за дуру держат и на том основании прокатить хотят!

Мимо нас по коридору торопливо прокатывают носилки с трупом, укрытым белой простыней. Что за…

— Таня…

И тут меня пронзает страшной догадкой:

— Сергей умер!

Вот он с чего перестал меня шизой считать! Вот почему он в мой сон пролез! Про Силу на полном серьезе заговорил да про артефакты. Тьма, да как же я сразу не сообразила!

— Откуда знаешь? — подозрительно спрашивает Анна Альбертовна.

— Он… мне… снился…

— Ну-ка, пойдем ко мне кабинет… Ты что-то знаешь, Таня.

Киваю. Еще бы мне не знать!

— Туман, — говорю.

И слез даже нет. В голове стынет картинка из вчерашнего дня — Сергей закрывает окно в моей палате, и призрачный туман охватывает его фигуру…

Подхожу к окну, упираюсь носом в стекло. Туман, кажется, еще больше уплотнился. Сумрак…

— А при чем же тут туман, Танечка?

Рассказываю. Спокойно и без эмоций, будто про чужое. Как отрезало что-то от души, не могу прямо, я же должна сейчас чувствовать боль. Сергей был мне учеником… другом… Я должна хоть что-то чувствовать!

Но в сердце пусто, как в могиле, куда забыли положить прах мертвеца…

— Это не простой туман, — объясняю. — Ведь если Силу не расходовать, она накапливается. Это мой туман, Анна Альбертовна. Сумрак.

— Ерунда, — бормочет она, а сама тоже в окно, на туман, смотрит.

"Загнать это дело в артефакт…" Голос Сергея всплывает в памяти так четко, будто он стоит рядом со мной. Тьма, да я же умела создавать артефакты Силы задолго до Посвящения! И сейчас смогу, наверное. Что мне помешает?

— Так, — быстро осматриваю комнату в поисках подходящей для артефакта вещи. — Нужен металл… Серебро, золото — что угодно… Ага, есть! Давайте сюда ваш браслет!

— Зачем, Таня?

— Надо!

Она накрывает браслет ладонью и смотрит на меня так, будто я убить ее хочу, ей-право!

— Таня. Перестань, пожалуйста…

Меня бросает в дикое бешенство, кидаюсь к ней через всю комнату, выдираю браслет — с мясом! Ору диким голосом:

— Весь ваш гребаный город в опасности, а вы трясетесь над паршивым куском металла! Сидите теперь и не дергайтесь, не то прибью на месте!

Испугалась. Она меня знает! Нехорошо, конечно, радоваться, но испытываю какую-то патологически злобную радость. Наболело просто, за столько лет!

Раскрываю окно, кладу браслет на подоконник. Зябкой сыростью ползет по рукам туман… Лишь бы успеть до того, как Анна Альбертовна из ступора выйдет…

Принцип предустановленной гармонии.

Ментальная техника подготовки разума перед любой, даже самой легкой работой с Силой. Полсекунды дела — к сотой тренировке нехитрая процедура превращается в рефлекс на проявление любой Силы и выполняется практически без контроля сознания.

Вчера я почувствовала Силу в тумане… и сама же непроизвольно активировала ее. Неподготовленного человека такой контакт способен убить. Запросто! Как бедолагу Сергея.

Тьма! Да если б он в то утро с той ноги встал! Если бы настроение у него тогда было чуть получше!

"Сволочной туман, пятую неделю небо застит…"

Подобного негатива в свой адрес тебе ни одна уважающая себя Сила не спустит…

Замираю, настраиваясь на Сумрак, разлитый над городом. Привычным движением поднимаю ладони к лицу, затем медленно и плавно отвожу их к браслету…

Сила струится сквозь тело, страшная в своей доступности. Но нельзя, нельзя, еще рано! Артефакт создать важнее, без него на Тропу не выйти…

Туман исчезает. Безо всякого перехода, во мгновение ока. Словно слайд в проекторе заменили. Щелк! Был туман, и нет его.

Совсем!

В окно льется бледный свет осеннего солнца. Я осторожно беру браслет и цепляю себе на запястье, поселившаяся в нем родная Сила приятно холодит кожу. Артефакт получился что надо! Его мощи хватит, пожалуй, на добрый десяток порталов…

— Интересно, — задумчиво говорит Анна Альбертовна, рассматривая сквозь окно отвыкший от солнечного света город. — Ты хорошо подготовилась, Таня. Умничка! Использовать заранее выученный метеопрогноз с такой точностью… поздравляю!

Молчу, любуюсь артефактом. Теперь, когда Сила со мной, я смогу! Смогу вспомнить все! Меня захватывает радостная волна.

— Браслет, Таня.

— Что?

Смотрю на нее, потом на ее руку, ко мне протянутую. Она что, серьезно?

— Верни браслет, пожалуйста.

— Нет!

Не отдам! Еще чего.

— Таня!

— Анна Альбертовна! — злюсь уже конкретно. — На кой хрен вам артефакт, заряженный неподвластной вам Силой? Вам что, надоело жить в этом мире? Вы хотите покончить жизнь самоубийством?

— Таня!!!

— Сергея вспомните! Тоже помереть хотите? Вам делать нечего или как?

— Да что с тобой творится такое, Татьяна? Что ты себе позволяешь! Хамишь, дерзишь, на меня, напала, напугала… А с погодой вся эта комедия к чему, Танечка?

— А к тому, что вы мне все окончательно настофигели, — с удовольствием вставляю словечко из лексикона сгинувшего в портале смерти Сергея. — Еще день-два, и я уйду из вашего вывернутого мира — навсегда…

— Куда, Танечка? — интересуется она. — В свой сон?

— Не в сон! — поправляю я. — В свой мир… Но считайте его сном, раз уж вам так хочется! Мне все равно, что вы думаете! Мне вообще уже все равно! Ноги моей тут скоро не будет!

Вылетаю из ее кабинета, не спрашивая позволения. Сердце колотится в радостном возбуждении! Домой! Скоро я вернусь домой. Совсем скоро!

Сижу на подоконнике в своей палате. Думаю, что дальше-то теперь делать…

Принцип предустановленной гармонии. Теперь, после создания артефакта Сумрака, он работает только на образ Татьяны Копыловой.

Но это имя мне совсем чужое! Это не я! Строптивая пациентка психбольницы — Тьма раздери, это же не я!

Имя человека, по сути своей, — это яркий эмоциональный образ-пароль, содержащий в себе все ключевые моменты жизни, впечатавшиеся в память с особенной остротой. Называя свое имя, человек в доли секунды вспоминает то главное, что сформировало его личность, существующую здесь и сейчас.

Умирая, человек прессует информацию обо всем накопленном в этом воплощении опыте опять же в своем имени. Нданн, выходя на Тропу, делает практически то же самое, добавляя к имени-образу еще и Знание.

Но портал, он же вам не гаишник на дороге, штрафовать нарушителей, а затем выпускать их на трассу снова!

Сунешься сдуру неподготовленным, нарушишь правила — в лучшем случае вышвырнет тебя туда, откуда ты приперся…. предварительно откроив порядочно Силы… а в случае худшем…

Ладно, только без паники.

Надо имя вспомнить, без имени ничего не выйдет! Шизе Таньке на Тропу не выйти никогда. Разве только за собственной смертью…

Надо вспомнить свое имя! Увидеть сон и вспомнить…

Сижу в мастерской, настраиваюсь — надо артефакты делать. Сумраку позволено и другими Силами Триады распоряжаться, так что способности создавать артефакты Света и Тьмы я после Посвящения не утратила. Но теперь приходится создавать каждый по отдельности, после чего несколько дней в себя приходить…

Голос Кеммы под окном. Навостряю уши — обо мне разговор!

— Понять не могу, кто же это ей в сердечко бедное так запал… Который год страдает, подойти не может, внушила себе, что недостойна этого парня и что он над нею только посмеется. Ума не приложу, с чего бы! Красавица, умница, столько парней на нее заглядывается. А она и смотреть на них не хочет. Я как-то взялась расспрашивать, думала, она по мастеру Норку сохнет… не зря же защищала его тогда с такой отвагой! Нет, пронаблюдала за ними, это не он… А кто ей нужен, не говорит. Ну, дождется скоро, заставят мужа выбрать по закону, и добром это не закончится! Уже намекала как-то, что неплохо бы разрушенную Вершину Сумрака поискать… стала я подробнее расспрашивать — замкнулась в себе, молчит. Хоть ты с нею поговори, Баирну. Не то, гляди, и впрямь в Междумирье сунется…

Ну, Кемма… Нашла с кем о моих чувствах разговаривать! Мне вдруг захотелось чем-нибудь стукнуть Кемму, и это дикое желание, невесть откуда взявшееся, сильно испугало меня…

А с аль-нданном разговора тогда так и не получилось. Тем же днем Баирну пришел ко мне в мастерскую, я же, зная, что он не по своей воле пришел, а только потому, что Кемма просила, не стала ради такого важного гостя работу прерывать.

Верховный аль-нданн Накеормайского Предела человек на редкость молчаливый, и на моей памяти рот открывал всего два раза. С моими родителями говорил, когда меня, соплюху трехлетнюю, домой привел, и на Деборру наорал, когда на Тропе с нею из-за меня схлестнулся. Но поток фраз у иного человека порой не так информативен, как молчание Баирну! Я у него эту манеру давно переняла, еще до Посвящения. Вот так мы и молчим, кто кого, до самого вечера. А потом он поднялся и ушел. Молча. И на душе мне совсем погано стало! Тогда-то я и решила, что как-нибудь наберусь духу попробовать объясниться еще раз…

Ну, не тот это сон, хоть плачь! Мне имя вспоминать надо, а не молчанку с аль-нданном Баирну! Имя, проклятье… Да Тьма побери, это ж он невольно и дал мне имя! Когда привел к родителям. Он сказал им…. Что-то вроде "вы потеряли, а я нашел". Меня дразнили вначале этим прозвищем, а потом оно так приклеилось, что имя, данное матерью, даже у меня из головы вылетело…

…Мельтешит что-то перед глазами, мешает сосредоточиться. С трудом возвращаюсь в реал.

Санитар, сволочуга! Ладонью перед глазами водит, ухмыляется.

— Ну и как она, погодка в астрале?

Новичок. И до Сергея ему далеко. Тот человеком был, а этот — зверь, по глазам вижу. Выкручиваю руку, которую мерзавец не успел отдернуть

— Ах, ты ж…!

— Еще раз. Мне. Помешаешь, — меня душит бешеная злоба, аж язык заплетается, отчего и приходится говорить медленно, чтоб дошло. — Выдерну руку. Запихну в глотку. Через задницу! Понял?!

Мычит, что понял. Но в глазах — ненависть, и я понимаю, что обзавелась лютым врагом. Плевать! Задерживаться здесь дольше необходимого я не собираюсь!

— Чего надо?

— К доктору иди…ждут!

В кабинете Анна Альбертовны еще мужик какой-то. И еще один санитар, того же типа, что со мной пришел. И оба, кстати, за двери не торопятся.

— Танечка, — медовым голоском говорит Анна Альбертовна. — Вот доктор к тебе пришел… Расскажи ему о своем ребенке.

Поначалу доктор мне даже понравился. Приятный, обходительный человек, улыбается. Все у меня выспросил, какой срок, да кого хотела бы родить — сына или дочь… А потом предложил на какой-то металлический эшафот лечь. Я поначалу даже не поняла, каким образом. А когда мне объяснили, ЧТО надо сделать… Мол, для ребенка такой осмотр важен. Между прочим, дорей-нданна Кемма осматривала беременных совсем по-другому!

— Таня, — Анна Альбертовна повышает голос. — Не глупи! Все женщины проходят такой осмотр, в этом нет ничего…

— Штаны перед чужими мужиками снимать?! — возмущаюсь я. — Тьма вам в печенку, да ни за что!

Начинают вдвоем шикарную речь, чтоб психичку, меня то есть, успокоить. Не слушаю, смотрю на передвижной столик с железками жуткого вида. Вот так разляжешься самым что ни на есть срамным образом, а тебе вон ту загогулину и вгонят промеж ног до самого горла, пикнуть не успеешь!

Да чтоб их всех Тьма разорвала!

Я подавила бешеный порыв порвать всем глотки. Не-ет, я сделаю их по-умному! Чтоб уже наверняка!

— Ладно, уговорили. Только эти пусть выйдут!

Санитаров из кабинета выдворить обязательно надо! Жаль на эту дрянь драгоценный Сумрак тратить! Мне еще портал открывать да Тропу тянуть, каждая капля Силы на счету будет…

Поверили! Вышли за дверь. Думают, успеют ворваться, если что. Пусть думают. Много думать — это тоже вредно.

Берусь за тесемку на поясе, а сама лихорадочно соображаю, как дальше быть. Тьма, если бы успела имя тогда вспомнить! Сделала бы им сейчас ручкой из портала и все дела…

Краем уха ловлю обрывок разговора между доктором и Анной Альбертовной

— …просто находка для диссертации…

Находка! Ну, конечно же!

Мать тогда стала благодарить этого нданна, мол, спасибо, что вернули нам нашу потерю. А он и улыбнулся им в ответ: "Ваша потеря — моя находка…"

Вот и прозвали меня "Находкой нданна"! На древнем языке слово "находка" звучит как "натхэ", и конечно же, громоздкое "натхэ-наданна"…

— Таня! Что такое?.. — беспокоится Анна Альбертовна.

— Вы хотели убить моего ребенка!!!

Доктора — башкой в тазик под эшафотом и пинком под зад, чтоб дальше пролез. Альбертовну — за шею, чтоб от санитаров на время закрыться…

…громоздкое "натхэ-наданна" быстренько укоротилось до более легкого…

Принцип предустановленной гармонии.

Натэна. Я — Натэна, я — Натэна!

Нданна Сумрака высшего круга посвящения!

Санитарам — по мужским местам, чтоб поубавили прыти… Анну Альбертовну в сторону, пускай дышит. Убила бы запросто, да пачкаться перед уходом неохота.

Туман стремительно заполнял кабинет, вскипая чистой Силой.

— Таня! Стой! Таня, ты куда!

…Принцип предустановленной гармонии…

Тропа легла под ноги — долгожданная дорога домой…

— Та-а-ня!!! Танечка, Таня! — Анна Альбертовна, Тьма ее сожри, кто ее просил следом лезть! Непосвященный человек на Тропе — обуза страшная!

— Валите отсюда! — ору, — Убирайтесь! Вас мне только тут еще не хватало!

— Таня, я тебя не брошу! Не брошу тебя!

Сгустки мрака, проступающие сквозь изменчивые струи тумана.

— Порождение Сумрака, остановись! Дальше тебе дороги нет.

— Сумрак не воюет с Тьмой, — отвечаю. — Дайте пройти!

С дуба рухнули, что ли?! Междумирье — владения Сумрака, я неуязвима здесь, им ли этого не понимать!

Мечи Тьмы вспороли густые клубы тумана, чертя почти правильные границы пентаграммы… ах, вон что задумали! Выкинуть в умирающий мир, где осталась лишь одна Тьма. Там и добивать не придется, сама сдохну… Нет уж, хренушки! Силу на Тропу тратьте, выкладывайтесь, давайте! Я вашу дорожку перенаправлю на Первый мир — за ваш же счет и прокачусь!

— Таня, Танечка!

— Тьма вам в глотку, некогда мне с вами возиться! В сторону, и не мешайтесь под ногами!

Придется с собой ее вести, куда деваться! По моей вине затащило, мне за нее и отвечать…

— Где мы? Кто эти люди, Танечка? Что им надо?!

— В сторону, я сказала!

Рву с руки браслет, активируя запечатанную в нем Силу Сумрака. Получайте, гады! Междумирье — мои владения!

Поверхность лесного озерца прозрачна, как хрустальное стекло высшей пробы. Долго пью ледяную воду, потом лью горстями на голову, потом, распластавшись на древней замшелой коряге, сую в озеро всю голову. Тошнота отступает, но слабость лишь усиливается. Руки дрожат, ноги дрожат, голова трясется, Силы ни капли — тьфу!

— Танечка… Где мы?

— Картины мои помните?

— Что?! Ты затащила нас в свои сны?! Да кто тебя просил?!

— А вас кто просил в портал за мной лезть?!

— Возвращай нас обратно! Немедленно!

— Счас прям. Раскатали губу…

— Таня!

Она в панике, она вот-вот сорвется в истерике, и что тогда? Визгу будет… А выдержит ли разум? Злая насмешка судьбы, не иначе! Анна Альбертовна угодила в мою шкуру. С той лишь разницей, что в сумасшедшие ее записывать не станут. Поживет при Храме, освоится, дело ей найдут. Со временем и Посвящение примет, да там, может, и ребеночка родить сумеет…

Так я и сказала. И добавила:

— А портал нарочно для вас открывать никто не почешется. Сами видали, что это такое и сколько Силы жрет… Нет, ну, кто вас просил за мной лезть, спрашивается?

— Не могла я тебя бросить, Танечка.

А у меня даже сил нет спрашивать, почему. Вытягиваюсь на траве. Каждый нерв ноет, отходя от дикой напряги. Ведь тем, кого я Силой на Тропе не уделала, пришлось врукопашную перцу задать. Опытные, хорошо обученные воины, но до накеормайских профессионалов им все же далеко. Мечник из меня, конечно, никакой. Даже против этих. Но не зря со мной был браслет, накачанный Силой Сумрака до предела! Так что обратно в Междумирье уйти сумели лишь четверо…

…Интересно, что они Деборре плести будут? В любом случае, пожалеют, что выжили. Шагорранская Верховная — тетка крутая, с ней лучше не связываться.

Трупы исчезли, как и не было их, — есть на то не совсем законный артефакт, на жаргоне "мусорщик" зовется. У врагов они были. А вот мечи остались. Штуки три, оброненные хозяевами во время боя…

— Интересные вещи. Мечи, верно? — вздыхает Анна Альбертовна, рассматривая клинки. — Из чего сделано-то? Странный материал какой-то…

— Не тронь, убьет!

— Тебя же не убило… А-А-А!

Зажимает руку, враз отнявшуюся по самое плечо, глаза как плошки, слезы ручьем…

— Тьма, просила же не трогать!

Головой трясет, плачет. Поделом, другой раз умнее будет! У самой руки после артефактов неродной Силы ломит — хоть вой. Молодцы враги, вовремя сбежали. Долго я не продержалась бы.

— Таня, тебе плохо? Голова болит?

— Очень…

Болит так, что хоть под топор клади. Как некстати. Мне нельзя сейчас болеть, нельзя, нельзя…

— Ты хоть представляешь себе, где сейчас находишься?

Анна Альбертовна, похоже, сумела собраться. Голос окреп обрел прежнюю уверенную невозмутимость. Быстро она… А впрочем, куда ей деваться?

— Ну, что мы не в Черностепье — это однозначно, — говорю неохотно. — В Черностепье и Свет угасать уже начал, там такого яркого дня просто быть не может. В Дорей-Шагорре, к примеру, всегда ночь, даже звезды не светят. Мы в Накеормайском Пределе. А где конкретно — даже не знаю. Реку искать надо, ручей… где вода, там и люди… А вообще-то, если по-хорошему, надо бы нам с вами напрямую к Верховному аль-нданну обратиться… — я поежилась, обхватывая себя за плечи.

Вот уж кто меня не похвалит и не пощадит! А что он надо мною учинить вздумает, разве ж заранее угадаешь?

— Ты, я смотрю, его боишься, — подметила Анна Альбертовна. Киваю:

— Баирну — человек безжалостный. И все о том знают. Но там, в Накеормае, мой супруг, а он при Храме тоже лицо не последнее. Может, вступится…

— А может, и нет… Дела-а.

Я взглянула на нее, сказала медленно:

— Мы любили друг друга. Но я ушла в Междумирье. Погибла. И даже лица его теперь никак не вспомню. Если даже мой муж взял себе другую женщину… Не знаю, — я посмотрела в небо, на редкие ниточки облаков. — Не знаю я ничего. Посмотрим. В любом случае, он — отец моего ребенка. Уж этот-то долг он не посмеет отбросить!

— Танечка, — осторожно говорит Анна Альбертовна, — но мужчины ведь зачастую сплошь и рядом…

— Это у вас они — сплошь и рядом, — отрезала я. — А у нас детей рождается так мало, что отказ от своего ребенка по какой бы то ни было причине сразу же ставит человека вне закона. А хуже этого нет ничего во всех Пределах Первого мира. Даже гнев Верховного перенести намного легче!

— Почему ты так уверена, что этот Баирну тебя накажет?

— Я перед ним виновата, — вздохнула я. — Не помню всего, но я нарушила его прямой запрет. И все, что со мной случилось, произошло исключительно по моей вине…

— Смотри-ка, Танечка! — Анна Альбертовна вдруг ткнула рукой в небо. — Самолеты! А я-то думала, у вас только средневековая магия в ходу…

— Какие еще само… Тьма! — головную боль как рукой сняло. — Накеормайский патруль! Бежим, живо!

Надо было не в озере плескаться, а сразу же дергать отсюда на полной скорости! Несанкционированный выброс Силы подобной мощи, — это патрульным что быку красная тряпка. Объясняйся с ними… не докажешь, что не ты первая начинала!

Видать, Тьма мне последние мозги напрочь отшибла, раз я позволила панике собой командовать. От патруля бегать — последнее дело. Пню понятно, почему. Бежишь — значит, боишься, боишься — значит, виновен, а раз виновен — так получай! И счастье, если живьем возьмут. Могут и с расстояния грохнуть, чтоб себе мороки поменьше было. Они в своем праве. Жалуйся потом из Междумирья кому хочешь!

Далеко мы не убежали, конечно. А вот мнение о себе, и без того не лестное, испортили окончательно.

— Чего боишься? — нервно спрашивает Анна Альбертовна, нервно оглядываясь. — Свои же вроде…

— Свои-то свои, — бормочу, отмечая профессионализм окружающих нас воинов, по мастерству своему равных мне. По меньшей мере — равных! — Вот как выкинут туда, откуда явились…

— И пусть выкидывают! — обрадовалась она.

— Да пожалуйста! — шиплю сквозь зубы. — Только без меня!

Девять человек, семеро в черном — дорей-воины, двое в светлом — аль. Один из светлых — сопляк, совсем недавно дорвавшийся до Силы, ишь, артефактами-то как увешался… надо думать, Посвящение прошел только вчера! Если не сегодня после обеда… Второй хоть и пожилой, но крепкий, из тех, что сотне молодых зададут жару. Артефакт у него всего один, зато мощнейший: золотой диск целителя на длинной цепочке, и Светом от него прет так, что на расстоянии качает. Дорей-воины ничем особенным не отличаются, но сразу видно — эти мужики не чета шагорранским засранцам, встретившим меня на Тропе! Эти сожрут и косточек не оставят…

Командир подошел к нам, упер руки в бока. Ох, и взгляд мне его не понравился! Так на червей мерзких смотрят. Перед тем, как раздавить…

— Вы, бродяги худородные! По какому праву распоряжаетесь Силой без лицензии и дозволения властей Накеормая?!

Меня обжигает внезапной яростью. Будет он еще орать на нас, солдафон, Светом обиженный!

— Сопроводите нас в Накеормай! — требую властно. — А о моей родословной поговорим в другой раз!

Снова уничтожающий взгляд. И лавина глубочайшего презрения:

— Да кто ты такая, чтобы нам указывать?!

И тут я срываюсь окончательно:

— Вызови аль-нданна Баирну, он тебе объяснит, кто я такая!

Стремительное движение, свист вспоротого темным клинком воздуха — Тьма, еле успеваю вовремя отдернуться! Но это и все, что я вообще успеваю…

Острие замерло в миллиметре от горла. Кожу разом стянуло неприятным холодком исходящей от меча чужой, неподвластной Силы. Пришлось поневоле вздернуть голову повыше и при том приподняться еще на носочки. То еще удовольствие, можете мне поверить!

Скосив глаза на клинок, замечаю знак оружейной мастерской Норка и, рядышком, свою собственную идеограмму. Тьма, да мне сейчас глотку едва не порвали мною же созданным артефактом!

— Может, тебе еще солнце с неба сюда спустить, падаль бесхвостая? — ласково интересуется командир.

Вот когда прошибает запоздалым ужасом! Глаза у патрульного бешеные, все, что хочешь, ожидать от такого можно, сейчас ка-ак проткнет мечом насквозь… Ну что за невезуха такая, подыхать на пороге родного дома!

Анна Альбертовна визжит с перепугу дурным голосом, но чья-то сочная оплеуха обрывает визг на середине подъема, и наступает тишина. Не убили бы ее там ненароком, с них станется…

Воины усмехаются, — заметили мой испуг, и только старый аль-целитель недовольно хмурится. Не по душе ему происходящее. Ну да ведь не он же тут главный…

— Убери меч, дорей-воин, — говорю. — Сумрак не воюет с Тьмой.

А у самой голос так и звенит страхом. Противно, да ведь ничего не поделаешь, я и впрямь перепугалась до полусмерти.

— Вот уже вторую тысячу лет не появляются в нашем мире дети Сумрака, — медленно, с тяжелой угрозой, говорит командир. — Дорого же ты заплатишь за преступное самозванство, голодранка…

— Глянь, Юлерессу, что при них было…

Вытягиваю шею, чтоб лучше видеть. Тьма! Трофейные клинки. Все, нам конец! Боевой артефакт подобного класса дозволено держать при себе лишь военным, причем не более одного на человека. Тьма сожри мои потроха, как же я сразу не догадалась от оружия избавиться!

Командир замечает мой интерес. Острие меча чиркает по коже — слегка, но мне хватает.

Корчусь на траве от боли. Молча. Воплей им от меня не дождаться! К горлу подкатывает мучительная дурнота. Стискиваю зубы, чтобы не заорать во весь голос. Какая боль!

— Твое? — спрашивает командир, кивая на черные клинки, лежащие на траве перед самым моим носом.

— Нет!

Сокрушительный пинок под ребра едва не вышибает из меня дух. Задыхаюсь, хватаю ртом воздух, по щекам слезы рекой…

— Не надо нас за дурачков держать, девочка! На каждом клинке — след твоей ауры. Где взяла, кому несешь? Отвечай!

Пинок. И внезапно меня окатывает новым ужасом: мой ребенок! Здесь, в своем родном мире, он беззащитен и уязвим, как и я. Тьма меня забери, да как же я могла забыть об этом!

— Не бей меня, сволочь! Я беременна!

Командир за волосы приподнимает мне голову:

— Сумрак, беременность… А дальше что врать будешь?

Прикладывает головой о землю, не очень сильно, но искры в мозгах сверкают.

— Тьма тебя раздери, патрульный! — вою, захлебываясь слезами, мне уже не до гордости. — Ты человек или дерьмо бездушное?!

Меня выворачивает наизнанку, корчусь в жестоких спазмах безудержной рвоты, бунтующий желудок казнит беспощадной болью. Вою, словно раненое животное. За что? За что мне это?!

Лучше бы я в психушке осталась, честное слово!

— Таня, Танечка! — визжит Анна Альбертовна, но ей снова дают по шее, и она замолкает.

Чьи-то пальцы касаются меня — бережно, почти невесомо. Это настолько неожиданно — вместо очередного удара! — что поневоле вздрагиваю, как от полновесного пинка…

— Что это с ней?

— Токсикоз. Она и впрямь беременна…

Приоткрываю глаз и вижу лицо моего противника: настал его черед пугаться до одури. Нет в Первом мире преступления страшнее физической агрессии к беременной женщине! Даже если как-то спасешься от жестокого наказания, собственная совесть сглодает до костей. Потому что детей рождается очень мало, и каждая детская жизнь священна, нерожденная — в особенности…

— А насчет Сумрака что, вранье? — спрашивает кто-то из воинов. — Или как?

— Не похоже, что она вообще Посвящение принимала, — говорит аль-целитель. — Молоденькая еще совсем, глупая…

— Ты! — орет очнувшийся командир на Анну Альбертовну. — Что тут, порази вас Свет, происходит?!

В ответ — истерическое хихиканье с тонким подвизгиванием. Обернуться и посмотреть не могу, но лицо психолога, от ужаса перекошенное, хорошо себе представляю. Да. Тонка у вас кишка, Анна Альбертовна! Кандидат психологических наук, забери тебя Тьма…

— Вы! — вскидываюсь из последних сил. — Не… троньте ее!

— Тише, милая, — целитель заставляет меня лечь снова. — Сейчас тебе лучше станет…

Ага, куда там, лучше некуда! Кого обмануть хочешь, старый хрен?! Засунь свой артефакт себе в… одно место, до попы мне твой Свет, можешь поверить!

— Подойди сюда, девочка. подойди, не бойся, — просит кого-то целитель, и я даже понимаю, кого именно… — Это очень простая магия, даже Посвящения не требуется. Помоги, ты же видишь, одному тут не справиться…

— Что… что мне делать? — тихо спрашивает Анна Альбертовна, в голосе — страх и слезы. Но боится она не за себя, вот ведь удивительное дело!

— Возьми ее за руку. И не отпускай…

Бережное прикосновение ладони… Смутное воспоминание. Какое-то странное, давно позабытое чувство…

— Мама?…

— Танечка, родная… я здесь, я с тобой!

Как же она нашла меня, откуда… ведь моя мать погибла, тогда еще, Тьма знает сколько лет тому назад при лесном пожаре! Не может быть! Этого просто не могло быть, не могло… Но мама была. Держала меня за руки, и ее любовь обнимала измученную душу родным теплом. Я начала сползать в какую-то отвратительную полудрему — не то сон, не то забытье, и Силы ни капли… вот так, наверное, и растворются люди в Междумирье, пройдя порталом смерти. Ни боли, ни радости, — ничего, одна пустота…

— Все, — устало говорит аль-целитель. — Если и это не поможет, то…

— Жить будет?

— Может быть…

— Что — может быть?! Будет жить или нет, я тебя спрашиваю!

— Сбавь тон, Юлерссану, — гневно советует аль-целитель. — Мечом махать перед ребенком, не прошедшим Посвящения, много ума не надо! Ты лучше спектр выброса припомни! Там вся Триада разом отметилась! Соображаешь, что это значит?

— И что это значит?

— Да этой девчонке цены нет! Призвать мощь всех Сил разом — я о таком даже не слышал! Девочка выложилась до предела… как она вообще на ногах еще держалась! А ты мечом ее, умник!

Отчаяние переполняет меня. Опять, ну опять все то же самое, сейчас я снова умру, и никто не спасет, ни мать, ни сам Баирну, даже если вдруг прямо сейчас здесь появится…

— Знал я одну такую, — говорит дорей-воин задумчиво. — Лет семьдесят тому назад в Накеормае жила, артефакты по всем трем Силам делала. Еще до Посвящения магом стала… случай уникальный.

— Мастерицу вспомнил? — насмешливо интересуется аль-воин.

— Именно, — подтверждает Юлерессу.

— Ну, так забудь. Давно пора. Сам Верховный не знает, по каким мирам ее дух теперь бродит…

С трудом разлепляю веки, смотрю в глаза командиру патруля. Семьдесят лет — это для боевого мага не возраст, так, четверть возраста. Вот аль-целитель, тот наверняка уже вторую сотню за спиной оставил. А этот мужик на пике формы. Чувствую, знаю, что не совсем он мне чужой, а вспомнить что-то конкретное никак не получается… Семьдесят лет! С ума сойти, как долго меня здесь не было! Но в каждом мире время течет по-своему. Счастье еще, что не через семьсот лет вернулась. И не через тысячу семьсот…

Тьма ему в глотку, помню я его, идиота! Как он хвостом за мной таскался и как на вершину Храма полез, чтоб Посвящение принять до срока и как нам обоим за это от Баирну влетело… И как через несколько лет он с Верховным повздорил, и как дури хватило меч Тьмы на аль-нданна поднять…

Все ждали, что Верховный аль-нданн в пыль разотрет обнаглевшего не в меру юнца, но Баирну только плечами пожал и пошел своей дорогой… Взвыл воздух от Силы Тьмы, выброшенной боевым артефактом в беззащитную спину… аль-нданн даже шагу не замедлил, а темный клинок, не долетев до цели, просыпался на землю безобидной трухой…

— Юлеська! — выдыхаю внезапно пришедшее на ум имя.

Юлеська! Быть того не может! Но это он, я знаю, я верю, я чувствую!

Смотрит на меня круглыми глазами. Но видно, все-таки осталось в нем что-то от того гордого, упрямого мальчишки, кричавшего мне в спину с обидой и яростью: 'Все равно ты будешь со мной!'…

— Ты?! — шепчет он, глазам своим не веря. — Не может быть!

А я понимаю вдруг, почему аль-целитель посчитал меня не прошедшим Посвящения ребенком! Лечение в Реабилитационном Центре не прошло даром. Память нданны Натэны вернулась, но так и не ожила. Я по-прежнему думала о себе как о Татьяне Копыловой. Которой, ясень пень, никакое Посвящение и во сне не снилось…

Яркий свет заливает мир — ни дать, ни взять зажглось второе солнце. Ослепительный жидкий пламень стремительно обретает человеческое подобие, и вот уже стоит перед нами невысокий мужчина в светлых одеждах, окутанный искрометным сиянием Света…

— Таня, Танечка! — в ужасе шепчет анна альбертовна… мама?… — что это? кто это такой?!

Я чувствую ужас, захлестнувший ее с головой… еще бы! Исходящая от Баирну громадная аура неукротимой Силы такова, что слабонервным Накеормайского Верховного лучше вообще не видеть, ни в первый раз, ни в тысячу первый. Рослые патрульные почтительно расступаются перед ним, и рожи у всех кислые, ждут, как их еще сейчас похвалят за недостойное поведение. Да и мне радоваться нечего… а впрочем, мне уже без особой разницы… Все равно помирать.

Остается только выдержать гневный взгляд аль-нданна с достоинством, после чего и помирать со спокойным сердцем: мало кто в Первом мире может похвастаться тем же.

Он первым отвел взгляд, видно, были у него дела поважнее глупой девчонки, по собственной дурости угодившей к патрулю в лапы. А на меня нахлынуло вдруг какое-то странное чувство, не то боль, не то обида, не вдруг поймешь… И внезапно я вспомнила, что именно связывает меня с этим суровым человеком, который к тому же на несколько сотен лет меня старше и во столько же раз мудрей…

…Рука в руке и жаркое счастье, огненным дыханием обнявшее обоих…

Быть этого не может! Чтобы я и сам Верховный аль-нданн Накеормайского Предела… не может быть!

Аль-нданн Баирну переменился в лице, разом утратив все свое ледяное достоинство. А в следующий миг оказался рядом, и я с громадной радостью поняла: еще как такое может быть! Я его с детства любила, всю жизнь, именно к нему и рвалась сквозь границы всех миров Спирали, именно его ребенка сумела сохранить, несмотря ни на что и вопреки всему…

И это ведь именно он нечаянно дал мне имя, вернув родителям дуреху, потерявшуюся в праздничной толпе!

Баирну так и держал меня на руках всю дорогу до самого Накеормая. А я, хоть и плавала по-прежнему в муторном полузабытьи, уже не чувствовала себя умирающей. И твердо знала: это не сон. Не смутное видение из калейдоскопа искалеченной памяти, — реальность. Я вернулась домой, в свой мир; а сном, кошмарным сном, уходившим безвозвратно в былое, отныне и навсегда стали годы, проведенные в Реабилитационном Центре другого мира, где меня старательно лечили от сумасшествия.

Я вернулась домой. И теперь нам с Баирну осталось всего ничего. Родить ребенка. Восстановить Вершину Сумрака.

И придумать, как сокрушить Деборру, не разрушая при том Вершину Тьмы.

Сон III. ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Разговор санитарок в туалете

— Слыхала, что ль? Дура эта, что шестой год на третьем месяце ходила, взбесилась совсем…

— Да ну?!

— Ну да! Решили ей мнимый аборт сделать, чтоб про ребеночка-то своего придуманного она позабыла. Она и взбеленилась: "Ребенка убить хотите!" Я все слышала. И кровищу потом тоже я оттирала.

— Кровищу?!

— А то! Как начала эта ниньзя гребаная на людей бросаться! Врачу шею — насквозь! Пальцами! Санитаров — ногами! Гинеколога — башкой о кресло! И сама — головой в зеркало.

— Да ты что!

— Кровищи, говорю, море. Врачу — песец полный, перелом шейного позвонка. Санитары… хм. Баб им больше не любить, да. А сама Танька на осколок зеркала напоролось. Кровью на месте истекла. Так-то вот.

— То-то я смотрю: анатомичка со двора выезжала…

— Во! Два трупа! Альбертовну жалко — молодая еще, умная…

— Умная, да не совсем! Че было дуру эту трогать. Пусть бы и ходила со своим пузом придуманным, кому оно мешало?

— А я че говорю? Не всех наших идиотов лечить надо, так-то вот. Они в безумии своем посчастливее нас с тобой будут.

— Да уж. Психам получку до конца месяца считать не надо. Детей думать, чем кормить да во что одеть — тоже. И унитазы мыть не положено. Только гадить в них… От свиньи! Опять стены говном измазали! Мать их всех… Давай ведро, да шевелись побыстрее, пока старшую не принесло…

Content

Чернышева Ната Тропою снов

Чернышева Ната Тропою снов

СОН I МАСТЕРИЦА

СОН II ТАНЯ

Сон III. ВМЕСТО ЭПИЛОГА