Сергей Могилевцев

Азовский

20 декабря 1968 года. Пятница

Мне нравится на уроках изучать своих одноклассников. Прямо руки дрожат от волнения, когда изучаешь какого-нибудь застывшего от страха за свою внешность юнца, или девицу с томным и нежным, как у пушкинских барышень, взглядом. Особенно хорошо изучать во время лабораторных по химии, или во время урока по географии, когда сидят все с открытыми ртами, слушая очередную историю нашего Кеши, а ты, вжавшись в родную парту, с замирающим сердцем исследуешь знакомые и такие чужие затылки, профили и прически. А потом, ловя неожиданно на лету чей-то удивленный испуганный взгляд, невинно так отводишь глаза, словно ничего не случилось. О музыка, о восторг, о непонятное наслаждение этих сладких минут! До того, правда, момента, когда не придет тебе в голову мысль, что кто-то на задних партах, какой-нибудь Изя, или, того хуже, какая-нибудь девица с бледным и томным взором, тоже так ненавязчиво, так лениво тебя изучает. Затылок твой, или, к примеру, форму ушей. Внешность, одним словом. А это, если честно признаться, вопрос для меня довольно болезненный. До такой степени неприятный вопрос, что о внешности своей я предпочитаю не думать. Не думать, не говорить, и даже не смотреть в зеркало. А потому расскажу лучше о чем-нибудь более интересном. О том, например, что произошло сегодня после уроков. Вы не поверите, но вся эта история настолько невероятна, что стоит о ней рассказать подробнее.

После школы я пошел слушать пальмы. Я всегда хожу слушать их в это время. Не тогда, когда, гордые и зеленые, с большими ажурными листьями, они торжественно и радостно смотрят в сторону теплого летнего моря, а сейчас, в декабре, когда на улице минус пятнадцать. Вообще-то такая температура для нашего города непривычна, у нас обычно очень тепло, сказывается близость Черного моря, и иногда даже среди зимы расцветает горный миндаль. Существует такая легенда, что природа в Крыму перепутала листки своего отрывного календаря, они разлетелись у нее, поднятые ветром, пришедшим с вершин крымских гор, и кружат вдоль побережья, сменяя зиму летом, а осень – весною. И сколько ни пытается рассерженная богиня-природа собрать свой рассыпанный календарь, это у нее не выходит. Именно поэтому иногда летом у нас падает град со снегом, а в декабре расцветает горный миндаль.

Зрелище это поразительное до невозможности: среди снега и окоченевших ледяных камней белые гроздья цветов кажутся ненастоящими, выдуманными, вырезанными из бумаги. Вроде тех неживых цветов, что продают иногда по воскресеньям у кладбища. Говорят, что миндаль, расцветший во время зимы, приносит счастье и удачу тому, кто первым увидит его. Не знаю, правда ли это, или красивая сказка. Не знаю также, расцветет ли миндаль этой зимой. Пальмы, во всяком случае, не распустятся ни за что. Может быть, они не оживут даже весной. Они, скорее всего, погибнут, не сумев пережить жестоких морозов.

Я не могу ответить, почему прихожу сюда каждую зиму. Это не объяснишь словами, это можно лишь описать в большом и красивом романе – авторы больших и красивых романов умеют объяснять подобные вещи. Быть может, их могут объяснять некоторые поэты. Не все, а лишь те, которые чувствуют свое одиночество. Которым холодно так же, как пальмам, стоящим в снегу рядом с остывшим морем. Пальмы здесь чужаки. Чужакам всегда холодно и одиноко.

Я погладил рукой шершавый коричневый ствол, снял лыжную шапочку и приложил ухо к холодным щетинистым волоскам. Сначала не было ничего, только яростно выл ветер и волны с ожесточением били в бетонный бордюр набережной. Потом шум ветра немного утих, и я услышал внутри, в глубине, в самом центре шершавой замороженной оболочки какой-то таинственный звук. Какое-то движение, вроде того, что производит струйка скатившейся с крыши воды. Через мгновение звук повторился. Пальма жила, она умерла только внешне, ее прогнувшиеся, почерневшие от снега и холода ажурные листья создавали лишь видимость, лишь иллюзию гибели. Внутри у пальмы неторопливо текли талые весенние соки, она готовилась к весне, заранее зная, что переживет очередную снежную зиму, после которой с неизбежностью наступит весна. На глаза у меня навернулись слезы восторга и радости. Я плакал, не замечая вокруг ничего, не замечая сугробов и покрытых снежными шапками деревьев Приморского парка, не замечая ярости зимнего промерзшего моря и тех редких случайных прохожих, что скользили, ссутулившись, мимо по набережной. Быть может, вглядевшись в меня внимательней, они бы подумали, что я сумасшедший.

Иногда мне кажется, что я действительно сумасшедший. Возникают иногда такие минуты. Неожиданно окружающие тебя предметы, знакомые и привычные до сих пор, кажутся странными, перевернутыми, лишенными всякого смысла. Ты смотришь, к примеру, на кошку, и не понимаешь, зачем здесь все: хвост, лапы, шерсть, зубы, два глаза, кончик черного носа. Вроде бы по отдельности все это и ясно, но вместе не складывается ни в какую картину. Пока не скажут тебе, что этот странный зверь называется кошкой, ты будешь видеть лишь хвост, да два отдельно гуляющих глаза. А только лишь скажут, и сразу все становится ясным: кошка, она кошка и есть! И чему тут удивляться? А то еще, бывало, проснешься неожиданно ночью, и недоумеваешь, оглядываясь по сторонам: все странно, все непонятно вокруг. В соседнем углу на железной кровати кто-то таинственно дышит, какие-то светящиеся кругляшки сверкают в проеме ночного окна, комната заставлена таинственными предметами, и ты, сколько ни напрягайся, не можешь угадать их назначения. Но вот, словно бы молния сверкнула у тебя в голове, словно кто-то невидимый тихо шепнул, тихо назвал предметы их именами. Непонятное спящее существо превратилось в твою сестру, ожили стол, стулья, книжная полка, аквариум на столе, звезды на черном безмолвном небе. Как хорошо, когда кто-то может все объяснить! Не будь этого, люди бы ходили днем, словно в потемках, не говоря ни слова, и натыкаясь, подобно слепым, один на другого.

А вообще-то, если честно, все мои сегодняшние рассуждения о моментах, когда человек перестает что-либо соображать, и смотрит на обыкновенную кошку, как на несуразное собрание отдельных вещей – всего лишь намек. Всего лишь страусиная политика избежать дальнейшего объяснения. Дальнейшего описания. О том, что произошло со мной сегодня после уроков.

Про пальмы и про то, что я слушаю их – это чистая правда. Здесь нет никакого обмана. У меня еще до сих пор слезы на глазах не обсохли, и щеки горят от холодного ветра с моря. А вот что касается мгновений непонимания и абсурда…

Сегодня после уроков они смотрели на меня, как люди, которые никогда не видели кошку. Которые видят перед собой что-то непонятное и лохматое, а что – никак не поймут, сколько ни бейся над этим. Ну и, конечно, это их до крайности возмущает. В классе присутствовал весь наш актив: и председатель совета Маркова, и ее подпевала Весна, и еще одна активистка Рыбальчик, не такая, впрочем, зловредная, как первые две подружки. Меня всегда удивляло, почему по общественной линии проявляют себя обычно одни девчонки. Почему они не занимаются дома каким-нибудь рукоделием: не шьют, не вяжут, не играют в куклы, в конце концов. Я, если честно признаться, играл в оловянных солдатиков чуть ли не до седьмого класса. Вот просто играл себе в них, и ничего не мог с этим поделать – устраивал потешные бои на балконе, пускал в атаку одни армии на другие, воображая себя попеременно то Кутузовым, то Наполеоном. А то устраивал сражения Великой Отечественной: с пушками, танками и катюшами, – до того заигрывался, что забывал иногда даже про школу. Я хотел было слегка помечтать, вспоминая свои недавние увлечения, но мне этого, понятно, не разрешили.

– Он позорит нашу дружину! – сказала с осуждением Маркова, смотря на меня в упор, и видя перед собой только лишь глаза, усы и черный кончик хвоста.

Помню, как в классе первом или втором Маркова заявилась на новогодний праздник с громадной кремлевской башней из раскрашенного картона, надетой прямо на голову. Это меня поразило настолько, что всякий раз, как я смотрю теперь на нее, вижу эту картонную кремлевскую башню. Вот просто вижу, и все, и ничего не могу поделать с собой!

– Он не может быть комсомольцем, он поставил себя вне коллектива! – поддакнула ей Весна. Тоже, естественно, возмущаясь, что не понимает, кто перед ней сидит и откуда вообще он мог появиться в нашем отряде.

После этого она с усилием расправила на своем животе бесчисленные складки белого школьного фартука и заговорила о нашей дружине имени Володи Дубинина, которой доверено это высокое звание потому, что среди восьмисот с лишним учеников нет в ней ни одного, кто бы совершил такое чудовищное преступление. Она говорила очень правильно и очень долго, но я, когда смотрю на Весну, всегда почему-то думаю о взбитых сливках, песочных пирожных, тортах, кремах, пончиках и пирожках с разной начинкой. Кроме того, на коленях у меня лежал новый заграничный журнал, который взял я на время полистать у Кащея. Кто такой Кащей – я расскажу немного попозже. Точно так же, как о Шурике, дяде Иване, и других моих друзьях и знакомых. На обложке журнала красовалась потрясающая обнаженная девушка, и мне не терпелось рассмотреть ее как можно внимательней. Весь остальной текст в журнале меня мало интересовал, еще и по той причине, что был он то ли чешский, то ли японский. А может быть – какой-нибудь новозеландский. Языков этих, к сожалению, я выучить еще не успел. Но красотка действительно была потрясающая, особенно ноги и груди.

Возле них даже стояли специальные цифры, которые, очевидно, обозначали эталон красоты. Мы с Кащеем уже обсуждали этот вопрос, и решили, что в нашем классе вряд ли кто на эти цифры потянет. Дело в том, что девочки у нас или слишком худые, или толстые, как Лиля Весна. Есть, правда, и внешне вроде нормальные, как Маркова Лера, но я очень уж сомневаюсь, что ее когда-нибудь поместят на обложку журнала. Тем более обнаженной. Лера у нас председатель Совета отряда, она отличница, и, если получает четверку, то прямо в классе закатывает такую показную истерику, что учителю волей-неволей приходится исправлять ей оценку. И главное – все понимают фальшивость этой истерики, все чувствуют, что это всего лишь игра. Но, как в кукольном балагане, исполняют исправно свои заводные роли; Маркова ревет, как белуга, ближайшие подруги ей подвывают и стараются успокоить, учитель ходит кругами, кусает губы, хмурится, пытаясь прекратить этот цирк, а потом неожиданно исправляет оценку. Даже для себя самого. Наверное, после этого ему очень стыдно. Некоторые берут пример с нашей Леры. Особенно Весна, которая, когда разревется по-настоящему, становится похожей уже не на булку с маслом, а на раскисший под дождичком пончик. Я продолжил мысленно перебирать, кого бы из одноклассниц поместил на обложку, будь я фотографом, или редактором такого журнала. Я перебирал в уме всех девушек нашего класса, сознательно отодвигая последний момент, сознательно оставляя на самый конец Катю. И когда конец этот все же настал, сердце мое учащенно забилось, я даже, кажется, покраснел, руки мои вспотели, и я перестал что-либо соображать. Словно бы из тумана до меня донеслось:

– Вот видите, он покраснел наконец-то! Видимо, сегодняшняя наша беседа не прошла для него даром.

Стоя у холодной замерзшей пальмы и ощущая еще на щеках горячие слезы неожиданной радости, горячие слезы счастья и какого-то просветления, я подумал, что похож на эту холодную шершавую пальму. Наверняка она тоже плачет: от боли, роняя слезы из поломанных снегом листьев. Наверняка она тоже хотела бы дожить до весны. Я натянул на голову свою лыжную шапочку, засунул под мышку портфель, спрятал руки поглубже в карманы, и, простившись мысленно с пальмами до следующей снежной зимы, медленно побрел по заледенелой аллее.

Снег шел всю ночь, и аллея была усеяна сломанными ветками кипарисов, от которых, несмотря на мороз, шел густой и резкий запах смолы. Я подошел к обледенелому фонтану с фигурой юноши, держащего в руках огромного ершистого осетра. Оба они – юноша и осетр – покрылись синими натеками льда, и брызги штормящего моря время от времени окатывали эти натеки белой шипящей пеной. С этим юношей-рыболовом, между прочим, связаны очень интересные вещи. Надо сказать, что рядом с фонтаном, на бетонных, частично провалившихся волнорезах летом собирается прелюбопытная публика: местные бандиты, проститутки, наркоманы, воры, ну и, конечно, ребята из нашего города. Здесь запросто можно покурить анашу или план, выпить портвейна, или, допустим, снять потрясающую девчонку. Ничуть не хуже, чем на обложке журнала. Я лично, правда, еще ни разу девочку не снимал, но планом пару раз пробовал затянуться. Не ахти что, да и голова потом болит несколько дней. По мне, так лучше уж просто курить – это солидно, и не надо прятаться от милиции. Так что обычно летом я мирно сижу в холодке у бетонной стены и молча слушаю разговоры местных бандитов. Два года назад я дружил с городским королем Толиком Сердюком. Точнее будет сказать – он просто был моим соседом, жил этажом выше, и снисходительно позволял находится рядом с собой. Господи, какое же это было блаженство! Мне завидовали все городские ребята, и даже взрослые двадцатилетние парни заискивали передо мной, надеясь привлечь внимание короля. Я был чем-то вроде оруженосца при дворе знатного рыцаря, и был посвящен во все местные тайны. Я знал, кто из приезжих был ограблен вчера, и кого будут грабить сегодня. Я был в курсе всех любовных историй высшего бандитского света, вел себя крайне заносчиво, и никто не мог сделать мне даже маленького замечания. Вот это была жизнь! Однако счастье мое продолжалось недолго: сначала Сердюка по пьянке избили и скинули в море, и он лишь чудом не утонул. Потом вообще судили за вооруженный грабеж, и дали порядочный срок. Лет десять, если не ошибаюсь. Королем вместо него стал совсем другой человек, центральный нападающий в местной футбольной команде. По счастью, он тоже жил недалеко от меня, и поэтому месяца два или три я продолжал находиться в самой гуще местных преступных событий. Нападающему везло: они с дружками грабили доверчивых отдыхающих, воровали вещи из автомобилей и турбаз отдыха. Ничего его не брало: ни милиция, ни дружинники, ни происки претендентов на королевский престол. Он был спортсменом, и, в отличие от Сердюка, пил портвейн только по праздникам. С милицией же у него была давняя дружба, потому что в милиции тоже были свои футболисты. Но, однако, в конце концов не повезло и ему. Пришлось жениться на одной из местных девчонок, которая забеременело от неотразимого нападающего. Выхода у короля не было, ибо родители ее грозились судом и тюрьмой. Свадьба, а затем семейные хлопоты постепенно отдалили короля от преступного мира города, и его место занял какой-то приезжий грузин, которого я совершенно не знал. Из фаворитов мне поэтому пришлось удалиться, и лето я теперь проводил совершенно бездарно: бесцельно шатался по набережной, купался, а потом шел домой к одиночеству, книгам и ехидным остротам младшей сестры.

Но я, кажется, намного отклонился от темы. Я хотел рассказать о мальчике с осетром, который стоял в центре фонтана – словно один из сыновей Лаокоона, сражающийся с громадной змеей. Мне всегда казалось, что создатели этого фонтана не были знакомы с античными мифами, и по простоте душевной заменили змею осетром. Хвост осетра кокетливо прикрывал у мальчика то самое место, которое на античных скульптурах обычно прикрыто листиком или ракушкой. По поводу этого факта ходило множество слухов и толков. Некоторые говорили, что мальчик этот вовсе и не мальчик, на самом деле, а девочка, только совсем еще юная. Другие же вообще говорили такую чушь, что и на бумаге ее передать неудобно, но к делу это не относится, потому что большинство местных ребят полагало, что в центре фонтана находится именно мальчик. В виде шутки какому-нибудь отдыхающему под большим секретом сообщали, что мальчик в центре фонтана – настоящий живой пионер, выполняющий ответственное правительственное поручение. Что-то вроде часового у Мавзолея, специально отобранного для почетного караула. Который, ввиду местных курортных условий, держит в руках не автомат, а большую колючую рыбу. Разумеется, целый день под жарким солнцем не простоишь, человеку в течение дня хочется многое. Окунуться в прохладное море, съесть мороженое, или, извините, сходить в туалет. Поскольку на глазах у гуляющей публики сделать это, конечно же, неприлично. Последний довод на дураков действовал неотразимо: не проходило и лета, чтобы какой-нибудь пионер из Москвы или Киева, оставшись в одних плавках, не лез в фонтан помогать уставшему бронзовому собрату. «Ты не бойся, – говорили ему на ухо, – постоишь пять минут, и опять пойдешь в море купаться. Только, смотри, не урони осетра, это экземпляр уникальный, другого такого не найдешь во всем Черном море. И не забывай его время от времени окунать, а то он загорит, и придется его перекрашивать вместе с фонтаном.» Доброволец послушно лез в воду и старательно тащил осетра из рук бронзового рыболова. На зрелище это сбегалась обычно целая набережная. Щелкали затворы местных фотографов, из ресторана-поплавка лениво выходили бандиты и проститутки, а юного патриота, увитого лавровым венком, слишком поздно понявшего, что его жестоко надули, торжественно проносили до самой пристани, опуская в теплые воды Черного моря. Герой горько рыдал, венок качался на теплых волнах, все же остальные неудержимо смеялись. Фонтан, кстати, так и назывался у нас: «Мальчик, подержи осетра!»

Сейчас фонтан стоял, весь занесенный снегом, а бронзовый пионер с осетром мирно спал подо льдом в ожидании лета и юной пламенной смены. Я отсалютовал ему и пошел в сторону пристани. Пристань называлась «Дядя, брось двадцать копеек!» Именно эту фразу наиболее часто повторяли мальчишки, привыкшие клянчить деньги у богатых приезжих. В наступающих сумерках самый конец ее терялся в серой туманной дымке, и только время от времени загорался и тут же гас красный огонь портового маяка. Чаек, конечно же, нигде не было видно, они сейчас прятались где-то в прибрежных скалах. Чайкам было, наверное, еще хуже, чем людям. Хотя ведь у чаек есть перья и пух, а люди под пальто и перчатками совсем голые, вроде бронзового заледенелого пионера. На металлической ограде пристани ровными длинными лентами лежал белый, запекшийся от морской пены снег.

Море было яростное, пенное и холодное. Быстро темнело, и в павильоне Морского вокзала одна за другой зажигались яркие синие лампы. Я подошел к легкой застекленной веранде, поднялся на пару ступеней и заглянул внутрь павильона. Здесь все было роскошно и по-тропически блестело всеми цветами радуги. Лианы заплели стволы мохнатых веерных пальм, гирляндами свисали со стен белые гроздья цветов, из бесчисленных кадушек и бочек поднимались упругие зеленые стрелы побегов, распускаясь под потолком большими ажурными листьями. Только что попугаи не летали и не пели колибри. В углу же под пальмой, на табуретке, надвинув на глаза белую капитанскую фуражку с кокардой, мирно дремал старичок-дежурный. Рядом с ним на полу стояла недопитая бутылка портвейна. Я не стал стучать в окно и будить его, а, бросив прощальный взгляд на зеленую Африку, вновь окунулся в мороз и унылые серые сумерки. Где-то вдали, за фонтаном и пальмами, темнела заснеженная Моряковская горка, а рядом, спрятавшись в тени зеленого павильона, освещенный синими пятнами падающего из него света, стоял памятник Пушкину. Он был небольшой, из белого мрамора и с золотой надписью на такой же белой плите, которой сейчас, из-за льда, совсем не было видно. На голове у поэта лежала толстая шапка снега, нос его от холода совсем опустился, бакенбарды от ветра разметались по сторонам, но взгляд был спокойный, холодный, уверенный. Поэт смотрел сквозь меня в вечность, как сказала бы, очевидно, одна из наших старших вожатых, приводя очередную цитату из Добролюбова и Белинского. Нас иногда мучают походами к этому памятнику, строят торжественно, как в каре эскадрон летучих гусар, и долго, нудно читают что-то из Чернышевского или Писарева. Самого же поэта цитируют мало, в основном то место из глубины сибирских руд, в котором говорится о свободе и павших оковах. Вообще же отношение к памятникам в нашем городе совершенно особое. Лет десять назад в центре у рынка стоял еще памятник Сталину, и я, проходя мимо него в детский сад, все, бывало, удивлялся: почему это памятник стоит о двух головах? Я не знал просто, что Сталин стоял рядом с Владимиром Ильичем, очень плотно, почти в обнимку, и это, как говорит наш новый директор, было правильной генеральной линией. Я этого, конечно же, тогда не понимал, и двухголовый человек, один совсем лысый, а другой, наоборот, с волосами, казался мне не то таинственной гидрой, не то сросшимися сиамскими близнецами. Я уже тогда краем уха слышал что-то об этих явлениях.

Когда же я подрос, и стал ходить в школу, то неожиданно обнаружил, что вся взрослая, да и не только взрослая жизнь в нашем городе крутится, словно стрелка в часах, вокруг нескольких памятников. Которые каждый горожанин непременно в течение года должен несколько раз обойти. Было с десяток памятников Владимиру Ильичу – они, безусловно, считались самыми главными. Один такой, совсем небольшой бюст, стоял, да и стоит, конечно же, и сейчас, прямо у нас в школе. Возле него обычно принимают мелюзгу в пионеры. А вот в комсомольцы принимают уже у другого Владимира Ильича: громадного, бронзового, насупившего косматые брови, настоящего вождя угнетенных людей всех стран и народов. Владимир Ильич этот стоит на центральной площади города, и можно смело сказать, что он и есть его настоящий центр. Вообще же география у нас измеряется памятниками. Со стороны моря город охраняет белая арка с колоннами, на фронтоне которой написано: «Граждане СССР имеют право на отдых». Границу Приморского парка, к примеру, бдительно стережет бронзовый Горький: в дорожном плаще, широкополой шляпе и стоптанных башмаках, в которых проходил он мимо наших брегов когда-то очень давно, до того еще, как стал буревестником революции. Городок наш тогда был совсем ничего, можно сказать престо деревня, но уже славился своим местным писателем Н., у которого с товарищем Горьким на морском берегу состоялась недолгая встреча. Встрече эта преобразила внутренний мир нашего Н., и он стал ведущим советским писателем, почти таким же, как Фадеев и Шолохов. Хотя и писал в основном не о коллективизации и деревне, а о флоте и о славе государства Российского. Южную границу нашего города как раз и стережет памятник Н., к настоящему времени, естественно, умершему. О второстепенных памятниках, вроде бюста Пушкина или мальчике с осетром, я уж и говорить не хочу. Таких памятников в нашем городе очень много. Говорят, что от античных времен в некоторых заброшенных парках бывшей буржуазии остались еще настоящие античные статуи из белого мрамора. Так это, или не так, я судить не берусь, потому что среди бесчисленных мальчиков с осетрами, девушек с веслами, гипсовых дискоболов, пионеров, дующих в горны, и пионерок, держащих в руках символы нашего государства, рабочих, колхозниц, летчиков и танкистов античные статуи из белого мрамора совершенно затерялись и практически не видны. О них и говорить не стоит поэтому. Но вот о двух совершенно особых памятниках я умолчать не могу. Один из них охраняет северные подступы к нашему городу. Это – огромный обелиск с красной звездой на конце, на месте которой во время оккупации Крыма немцы установили крупнокалиберный пулемет и обстреливали из него виноградники, в которых иногда прятались партизаны. После освобождения города пулемет сверху убрали, а звезду опять водрузили на место. Сам же памятник, который, кстати, установлен на месте расстрела первого правительства Крыма, стоит теперь, как древний форт из рассказов Купера или Майн Рида, ощетинившись по сторонам золотыми надписями и символическими гранитными урнами. Если через люк спуститься внутрь обелиска, то увидишь множество человечьих костей. Говорят, что это кости членов первого правительства Крыма. Второй же памятник, о котором хотел я рассказать, на самом деле не похож ни на статую, ни на обелиск со звездой. Все дело в том, что памятник этот – обыкновенный платан, огромное дерево, растущее недалеко от Морского вокзала. В последние дни оккупации немцы повесили на нем партизанку Снежкову. Все происходило так же, как с Зоей Космодемьянской: Снежкову пытали в гестапо, но она не выдала никого из товарищей. После этого ее отдали на потеху солдатам, а наутро повесили. Вообще же все эти сведения о нашем городе я знаю по двум причинам. Во-первых, город наш очень маленький, и в нем не так уж трудно ориентироваться. И, во-вторых, обо всех этих вещах хорошо говорит Кеша. Так мы зовем нашего учителя географии. Но о нем, пожалуй, я расскажу немного позднее. Так же, как о Кащее и дяде Иване. Сейчас же я весь нахожусь под впечатлением допроса, устроенного мне после уроков. Я не отрицаю, что перед праздничной демонстрацией вполне мог бы сдержаться, и не делать того, что я сделал. Но, с другой стороны, любой бы нормальный человек на моем месте поступил так же. Однако, словно на беду, этот главный мой аргумент они как раз и повернули против меня. Они принялись меня убеждать, что я ненормальный, выскочка какой-то, моральный урод, и все в том же духе. Маркова заявила:

– Ты, Азовский, настоящий фанатик, и, между прочим, при Сталине тебя вполне могли расстрелять. При нем расстреливали и не за такие поступки.

– Он не понимает, – с пафосом сказала Весна, – всего ужаса своего положения. Он не понимает, что не только комсомольский актив, но и учителя нашей школы в ужасе оттого, что он совершил. Тебя, Азовский, запросто могут выгнать из школы. Подумай хорошенько – куда ты сможешь пойти после этого? На набережную, курить анашу или план? Или, быть может, пойдешь в бандиты, как бывший твой товарищ Сердюк?

– Он не был моим товарищем, – оторвал я глаза от журнала. – Просто мы жили в одном подъезде.

– Ничего себе жили! – завозмущалась Весна. – Все лето проводили на пляже, в обществе проституток и наркоманов, пили портвейн, и никакого при этом общественного труда! Ты даже розы в школе, по-моему, ни разу не приходил поливать.

– Приходил, сколько положено, и не один раз. Сколько по графику надо было, столько и поливал, и нечего навешивать на меня того, чего я не делал.

Они хотели еще что-то сказать в мое осуждение, но дверь тихонечко отворилась, и в класс бочком протиснулась Кнопка, наша классная руководительница, и она же учитель химии. Кнопкой звали ее из-за роста и малюсенького, похожего на кнопочку носа, всегда красного не то от химреактивов, не то от излишнего рвения на работе.

– Прорабатываете? – тихо спросила классная, усаживаясь бочком за соседнюю парту.

Она сидела за этой партой, похожая на прилежную ученицу пятого класса, даже отличницу, досрочно выполнившую лабораторную по химии и ожидающую похвального слова учителя. Активистки наши сразу же присмирели, сразу же стали похожи на обыкновенных советских школьниц. Оно и понятно: перед Кнопкой заискивают многие в классе. Как-никак, впереди экзамен по химии, да и до конца школы еще целых полтора года. Поневоле придется дружить со своей классной. Я лично, правда, дружить с ней не хочу, с меня достаточно и того, что с Кнопкой дружит моя мать. От этого иногда становится тошно до невозможности, до того, что хочется кричать, плакать, рыдать, словно Весна с Марковой. Но слезами, к сожалению, я ничем помочь себе не могу. Я могу лишь молчать, сжав от негодования зубы, наблюдая, как мать попадает во все большую зависимость от нашей классной. Мать у меня беззащитна перед разного рода опасностями. Я думаю, это из-за того, что у нее неладно с отцом.

– Прорабатываете? – опять тихо, почти что нежно, спросила Кнопка.

– Прорабатываем, – так же шепотом ответили ей активистки.

– Ну и как, есть надежда, что он осознает?

– Есть, – одна за всех ответила Маркова. – Есть, хотя и не очень большая. Из комсомола мы его вынуждены будем отчислить. Об этом уже и на бюро обсуждали, и решение специальное приняли. А в школе, я думаю, его можно пока что оставить. Временно, конечно, до первого негативного случая.

– Посмотрим, посмотрим, – задумчиво и тихо сказала Кнопка. И вдруг, подпрыгнув, как мячик, неожиданно подскочила ко мне и молниеносно выхватила лежащий у меня на коленях журнал.

– Посмотрим, – торжественно и громко сказала она опять, победно держа над головой журнал с обнаженной красоткой. – Посмотрим, что из этого у нас выйдет. – И, бочком протиснувшись в неплотно прикрытую дверь, бесшумно исчезла из класса.

Активистки стояли, полуоткрыв от неожиданности рты. Такой оперативности они должны были еще поучиться. Визит химички их немного смутил, и они недолго меня промучили, а потом отпустили. Дослушав до конца их нудную лекцию, я встал, и, сказав всем пока, пошел на берег слушать замерзшие пальмы.

Зимой быстро темнеет, и пока я плутал по промерзшим приморским аллеям, стоял у мальчика с осетром, у пристани и у Морского вокзала, на город опустилась настоящая ночь. Подходя к своему дому, я столкнулся на улице с Кнопкой. Она искоса посмотрела на меня, и, ни слова не сказав, молча вошла в наш подъезд. Она и дня не могла пропустить, чтобы не поговорить обо мне с матерью. Это было очень некстати, и я бы с удовольствием ушел опять бродить по своим аллеям. Но аллеи мои были сплошь засыпаны снегом, они были насквозь проморожены и завалены поверженными кипарисами. В аллеях было ничуть не лучше, чем дома. Стараясь сдерживаться и придав лицу беспечное выражение, толкнул я входную дверь в нашу квартиру.

Все уже кончилось, и я сидел за своим столом, глядя в покрытое узором окно и машинально вращая ручку приемника. Рядом на книжной полке стояли Стивенсон и Майн Рид, потрепанное жизнеописание великих алхимиков в обнимку с тремя мушкетерами, комплект журнала «Знание – сила», а также Шекли, Брэдбери и кое-что из любимого и ценимого мною. В аквариуме, ловя последние крошки корма, раскрывали жадные рты гуппии и меченосцы, черная моллинезия чертила в зеленой воде стремительные круги, лавируя между водорослями и подводными гротами, ленивые сомики неподвижно лежали на дне рядом с рапанами и морскими камнями. В соседней комнате тихо плакала мать, рядом с ней на серванте лежал злополучный журнал. Кнопки, конечно же, в доме давно уже не было, но запах ее прочно держался в воздухе, а в ушах звучали слова: «Ваш сын совершил тягчайшее преступление! Придумать такое в день ноябрьской демонстрации мог лишь один человек во всей нашей школе! И как он все долго скрывал, вы не поверите, но прошло больше месяца, прежде чем история эта вышла наружу. Если бы не помощь нашего советского ветерана…» Напротив меня в своем уголке что-то мастерила куклам сестра. Она отмалчивалась, и было неясно, как относится ко всем этим событиям. Отец с работы еще не пришел. Он теперь вечерами задерживался в санатории, колдуя со своими снимками и рентгеновскими аппаратами. Иногда он оставался в санатории ночевать, и тогда по ночам из соседней комнаты слышались приглушенные всхлипы матери.

Я передвинул ручку настройки, и «ВЭФ» мой внезапно ожил. Это был «Голос Америки». Опять передавали о Праге. Я стал внимательно слушать – меня эта тема до ужаса интересовала. Меня уже давно в военкомате пообещали сделать танкистом, не знаю сам, почему, но тема танковых атак и сражений мне теперь поневоле была близка. Вражеский голос бодро сообщал, что в Праге танковые бои уже завершились, но снайперы в городе еще оставались, и наши войска несли ежедневно потери. Я представил себе советских танкистов, погибающих в братской стране ради счастья другого народа. Как жалко, что я нахожусь сейчас здесь, в маленьком, насквозь промороженном городке, а не там, на мощеных улицах Праги, в дыму и чаду уличной перестрелки. Впрочем, как говорит наш новый директор, перестрелок и войн хватит на нас на всех. У нас у всех еще впереди войны и танковые атаки. Так что моя Прага от меня никуда не уйдет. Я замечтался, потерял интерес к передаче, и стал думать о разных вещах. О Кате. О пальмах. Об обнаженной красотке. Об историях великих алхимиков, вроде знаменитого Калиостро или Клеопатры Египетской. О превращении ртути в золото, о тайных лабораториях, которые существовали в глубине египетских храмов, и в которых, задолго до нашего времени, были сделаны потрясающие открытия. Потом подошел к самому главному. Вы не поверите, но я давно уже совершил потрясающее открытие. Оно такое невероятное, что я не решаюсь даже произнести его вслух. Итак, все дело в том, что мой отец – Павлик Морозов.

Первый раз, когда я догадался об этом, меня словно током пронзило' Все стало очень понятным и ясным. Однако догадался я об этом не сразу. Несколько лет я очень мучился оттого, что совершенно не понимаю отца. Ну вот просто не мог я его понять, и все! Не походил он на отцов моих одноклассников ни поведением своим, ни обликом, ни манерами и привычками. Сначала я считал его очень романтическим, почти что героем гражданской войны. Ну не гражданской, конечно, потому что он и на фронте-то Великой Отечественной был по молодости всего лишь около года. И не солдатом, а фельдшером в военном госпитале. Но зато до войны объездил почти всю страну – от Камчатки до Бреста, как говорит Кеша, когда желает показать всю необъятность наших советских просторов. А объездил он всю страну потому, что был, оказывается, беспризорником, очень рано ушел из дома и побывал в тысячах переделок. Помню, как года три или четыре назад я просто балдел вечерами, когда отец рассказывал мне свои беспризорные истории и приключения. Например, был у него такой случай. Собрали их в каком-то специальном приемнике для беспризорных и хотели отправлять по разным детским домам. Отец, конечно, наврал поймавшим его комсомольцам, что родителей у него нет, что он круглая сирота и скитается по дорогам с раннего детства. Хотя, конечно, это было вранье и родители у него, естественно, были. Но он в это время был очень романтично настроен, и поэтому выдумал, что родителей не имеет. Его и направили в этом приемнике в один из ближайших детских домов. А перед самой отправкой один беспризорник, как оказалось потом, настоящий бандит, предложил остальным беспризорникам поднять восстание и убить воспитателей спецприемника, которые целыми днями заставляли воспитанников маршировать во дворе в красных галстуках под звуки барабана и горна. Идея понравилась сразу, быстро организовали штаб, нашли даже несколько револьверов с патронами и стали по одному вызывать беспризорников для беседы. Дело было глубокой ночью, отца завели в какой-то темный подвал, приставили к виску револьвер, и зловеще спросили:

– Признавайся, пацан, ты дуешь, или правду говоришь? Это был очень важный вопрос, вроде пароля, от которого зависела жизнь испытуемого. Очень многие не ответили на него, и прямо тут же в подвале были убиты. Я уверен, что и вы не справились бы с этим паролем, как не справился с ним я сам, наивно полагая, что надо говорить правду, которую требовали от беспризорников воспитатели. Однако в этом была ошибка, в которой-то и заключалась вся тонкость вопроса. Ибо надо было именно дуть, то есть финтить, говорить неправду, навешивать лапшу на уши воспитателям спецприемника, которые догадывались о предстоящем восстании и принимали свои срочные контрмеры. Говорить же правду означало не что иное, как раскрытие воспитателям момента будущего восстания, что, конечно же, было контрреволюцией. Отец эту тонкость вовремя осознал, и ответил, что дует, а правду не говорит никогда. После этого он был введен в число заговорщиков, хотя и не главных, и узнал время близящегося переворота. Оно было назначено на ближайшее утро. Утра он, однако, дожидаться не стал, а, справедливо полагая, что исход революции заранее неизвестен, тихонечко улизнул из приемника. Позже от знакомого беспризорника он узнал, что революция завершилась полной победой восставших: воспитателей, пользуясь внезапностью, перестреляли и передушили по одному. Некому тетерь было заставлять беспризорников маршировать в красных галстуках и белых рубашках под барабан и горн во дворе ненавистной тюрьмы. Комсомольско-педагогический коллектив ее был повержен, имущество экспроприировано, а в кабинете директора заседал революционный штаб главарей, объявивших наступление эры полного коммунизма и общности всего имущества свергнутых угнетателей. К сожалению, коммунизм этот продолжался недолго. Подоспел отряд местной милиции, и заговорщики, в свою очередь, были на месте расстреляны. Тех же, кто уцелел, отправили в колонии для малолетних преступников. Тут сразу почти началась Отечественная война, и героический облик отца-беспризорника, которым я искренне упивался, сменился не менее героическим обликом фронтового врача. Точнее – фельдшера, ибо отца в конце концов изловили комсомольские борцы с беспризорщиной и отправили в техникум, выпускающий фельдшеров.

Год или два отец все же повоевал, под вражеским артобстрелом вытаскивал раненых с поля боя, и я, конечно, все это жутко переживал вместе с ним. Особенно то место в рассказах отца, когда он сидел в огромной свежей воронке, оставленной немецкой авиабомбой, и вдруг почувствовал – нужно немедленно уходить. Вообще-то в одно и то же место два раза снаряд или бомба не падают. Но в этот раз было именно так: отец отполз от воронки всего лишь несколько метров, и в нее сразу угодил новый немецкий снаряд. Я так и видел это изрытое воронками поле, я переживал все не менее остро, чем в свое время отец, который после войны очутился в лагере для пленных японцев. Японцы мерли в этом лагере один за другим, и отец придумал отпаивать их настоем из хвои. Однако лагерное начальство посчитало эту затею излишней, и у отца были крупные неприятности. Какие крупные, он конкретно не говорил, но несколько лет в его биографии остались для меня навсегда белым пятном. Потом все опять пошло более-менее гладко. Отец закончил мединститут, переехал в наш городок и стал очень крупным медицинским начальником. По местным, конечно, понятиям. Он сидел у окна на втором этаже бывшей дачи какого-то миллионера и писал один за другим отчеты областному начальству. Именно в это время начались у меня с ним первые неприятности. Именно тогда – а было это год или два назад – стали появляться у меня первые росточки сомнений. Судите сами: отца моего зовут тоже Павлик, он тоже, как и настоящий Павлик, родился в двадцатых годах. Вы скажете, что Павликов в нашей стране миллионы, и будете, конечно же, правы. Вы скажете, что это просто абсурд, просто чушь, ибо настоящий Павлик погиб от руки кулаков. Все это так, и много еще чего можно привести против моей гипотезы.

Однако, раз уж я вбил себе в голову какую-нибудь идею, то не откажусь от нее ни за что. Все хожу и думаю: Павлик! Павлик! И даже ночью снится мне этот Павлик Морозов. А в школе как посмотрю на галерею портретов пионеров-героев, как увижу в ней настоящего, давно убитого Павлика, так сразу начну их сравнивать. Просто стою и сравниваю отца с Павликом, нарисованным на портрете. И форма лба вроде бы у них одинакова, и нос, и губы, и даже форма ушей. И уговариваю себя, что этого быть не должно, что я просто зол на отца за его грубость по отношению к матери. Что у него неприятности на работе, и он уже не большой медицинский начальник, а просто врач в санатории для туберкулезных больных. Что я уже не могу им издали любоваться, и это меня, конечно же, бесит. Вот я и выдумываю всякую чепуху, всякие нелепые истории. Вроде того, что Павлика кулаки не убили, вернее – убили, но не до конца. Что он убежал из дома, стал беспризорником, имел кучу всяческих приключений, вырос, воевал с немцами, учился в мединституте, а под конец оказался у нас в городке. Все сходится, и никуда от этого уйти теперь я не могу. Особенно после тех двух случаев.

Оба они произошли этой весной. Один во время празднования Первомая, а другой чуть раньше. Вот с него-то я и начну. Надо сказать, что я большой любитель выдумывать всяческие истории. Вот просто рождаются они во мне одна за другой, и приходится потом жить вместе с ними, как будто они твои родные братья и сестры. Помню, как выдумывал я разные истории о полководцах Наполеона, одним из которых был я сам. Или историю о тайной лаборатории в одном из египетских храмов, где получал я из ртути золото и оживлял мумии давно умерших фараонов. Потом родилась история с этим Павкой Морозовым. Хотя, в отличие от египетских фараонов, она, к сожалению, могла оказаться правдой. А вслед за Павкой Морозовым я выдумал про это оружие. Про тайный склад я, конечно, выдумал все от начала и до конца. И про то, как сложены там горы всяческих пулеметов и автоматов. И про ящики с патронами, которых там столько, что можно ими вооружить целую армию. И про пистолеты разных калибров, из которых можно запросто пострелять, и про бомбы, и про гранаты, и про многое что еще. Я не знал и сам, почему выдумал всю эту историю. Быть может, я начитался книг про войну, или на меня подействовали рассказы отца про бомбежки и воронки от немецких снарядов. Но врал я про свой склад вдохновенно, описывая до малейших деталей: и как гильзы из пистолета выскакивают на пол моего тайного склада, когда стреляешь из них по мишеням, и какая сильная у пистолета отдача, и как пахнет гарью от пороха. Все точь-в-точь, как описано в книгах о партизанах и юных подпольщиках. Мне кажется, что вот именно этого – моего воображения – отец мне и не простил. Он мог простить все остальное: и то, как долго отказывался называть я ему место расположения тайного склада, и то, как долго водил его в заброшенном татарском саду между колючих зарослей ежевики и обвалившихся стен каких-то старых домов. Он даже наверняка простил бы мне свои ободранные о ежевику руки, порванные о ржавый гвоздь брюки, свое разочарование и досаду за несколько впустую потерянных дней. Но мое воображение, к сожалению, простить мне отец не смог. Все дело в том, что сам он толком выдумать ничего не умеет. Просто не приспособлен он для такой роли, и все тут. Лично я ничего плохого тут совершенно не вижу. Есть люди, приспособленные для одного и не приспособленные для другого. Я, например, никогда не смог бы стать ни фельдшером, ни врачом, ни даже каким-нибудь простым санитаром. Не смог потому, что от вида крови меня просто тошнит. А уж о том, чтобы дотрагиваться до мертвецов, к примеру, не может быть вообще никакой речи.

К сожалению, отец не такой. Моя выдумка с тайным складом оружия его просто вывела из себя. Он просто разъярился, как тигр, прямо стал бросаться на стены, а потом неожиданно, впервые за все восемь лет, явился к нам в школу и долго перед всем классом описывал мой ужасный поступок. Кнопка и Маркова, конечно же, были на вершине блаженства. Они до этого думали, что на мою сознательность нельзя уже ничем повлиять. И вдруг – такой уникальный случай! Они решили, что, если насядут на меня с разных сторон, то, может, что-нибудь из этого и получится. Хотя что они хотели из меня получить, я думаю, они до конца не знали и сами. Просто им надо было кого-то воспитывать, выявлять и выяснять. А что конкретно выявлять – это их, по-моему, совсем не заботило. И вот теперь, когда отец заявился к нам в школу, они обрадовались невероятно. А я, как ни странно, не только не испытывал какого-нибудь стыда, раскаяния, и так далее, а просто погрузился в глубочайшие размышления. У меня уже тогда мелькнула первая мысль, что ничем мой отец от Кнопки или Марковой не отличается. Для него тоже главное – разоблачить чью-нибудь выдумку. Чей-нибудь неблаговидный поступок. Обидно было, конечно, что он разоблачает поступок родного сына, но, как ни странно, я сразу же ему все простил.

Я прямо в классе, во время моего разоблачения, решил, что прощаю ему все. У меня, конечно же, мелькнула мысль о предательстве. О том, что только Павлик Морозов, который когда-то предал родного отца, мог бы так поступить. О том, что предательство родного отца ничем не отличается от предательства сына. И что, став взрослым, Павлик вполне мог так поступить. Но я быстренько отогнал от себя эти мысли. Я решил, что все прощаю ему. Прощая потому, что… Одним словом потому, что он мой отец, пусть хоть и без большого воображения, пусть хоть и бесят его все эти непонятные выдумки. Быть может, со временем я смогу его к ним приучить. Поэтому визит в школу отца совершенно ни к чему не привел. Наши активистки остались разочарованы, а Кнопка, поразмыслив обо всем хорошенько, решила подобраться ко мне с помощью матери. Она угадала мое слабое место. С отцом у меня все продолжалось по-прежнему. Будто ничего и не произошло. О складе оружия мы больше не разговаривали.

Второй же случай произошел этой весной во время празднования Первомая. Я уже был настолько измучен своими подозрениями о Павке Морозове, что ничем другим заниматься просто не мог. Даже жизнь городских бандитов меня больше не занимала, и я потерял с ними всякую связь. После школы я шел бродить по своим аллеям, а потом возвращался домой, менял воду рыбкам в аквариуме, брал свой «ВЭФ» и настраивался на «Голос Америки». Но все это занимало меня лишь на малое время, я отвлекался, погружался в раздумья, и неизбежно опять приходил к этому Павлику. Так продолжилось до самого Первомая.

Я никогда не любил праздников. Да и за что их любить? В шесть часов утра на крышах домов начинают кричать динамики, из которых несутся марши, гимны и революционная музыка. Потом по всему городу начинают собираться колонны, которые часа через два двинутся к центру навстречу трибуне. Повсюду стоят наряды милиции, по этой улице пройти уже невозможно, по той тоже, люди мечутся, боясь разойтись со своей колонной. Родители перед выходом, естественно, мечутся тоже, мать и сестра, что-то гладя на кухне, под ногами путается наше собака Дружок, шум, лай, никто ничего не может найти, все друг друга торопят и обвиняют, уславливаются встретиться после всего у фонтана, торопливо пьют чай и разбегаются каждый в поисках своей первомайской колонны. Ужас, одним словом, и совсем не похоже на праздник. Однако именно Первого мая я окончательно понял, что мой отец – настоящий Павлик Морозов. После демонстрации, как всегда, мы встретились всей семьей у фонтана: я, мать, отец и сестра со своим неразлучным Дружком. Все шло, как обычно: приветствия, раскланивания, бравурная музыка, воздушные шары в руках у детей, школьный оркестр, весь день играющий у фонтана. Вроде бы и не было вчерашнего вечера, вроде бы и не ссорились в очередной раз родители, а мы с сестрой не делали вид, что нас это совсем не касается. Но, видимо, вчерашняя ссора для родителей даром не кончилась, они до сих пор были нервные, и мечтали на ком-нибудь отыграться. Для отца такой жертвой стал добродушный Дружок, который, очевидно, сделал что-то не так. Что-то такое, что крайне отцу не понравилось. То ли он поступил ему на ботинок, то ли отец вспомнил вчерашнюю ссору с матерью, но кончилось все страшным шумом и визгом. Бедный Дружок, отчаянно визжа, барахтался в воде посередине фонтана, мать в голос рыдала, сестра кричала, а отец стоял невозмутимый, как статуя Ленина, и с интересом смотрел на добровольцев-мальчишек, вылавливающих из фонтана нашу собаку. В этот момент я окончательно понял, что он и есть настоящий Павлик Морозов.

Я знал, что Павлик Морозов был пионерским героем, и, следовательно, иметь такого отца многие сочли бы за великое счастье. Но, странно, я никакого счастья совсем не испытывал. Наоборот, именно после того, как я убедился в своей правоте, я возненавидел его особенно сильно. Я ненавидел героя, и ничего не мог с собою поделать.

Именно в это время отец мой увлекся научной работой. Я сразу же возненавидел всю эту работу, все эти блестящие рентгеновские аппараты, никелированные шкафы и мотки бесчисленных проводов, заполняющие его кабинет в туберкулезном санатории не краю города. Дело, однако, было не просто в научной работе – отец однажды проговорился, что мечтает работой своей осчастливить всех ныне живущих людей, изобретя универсальное лекарство от туберкулеза. Я часто потом замечал эту черту в разных людях: очень многие мечтали осчастливить все человечество, не спрашивая у данного конкретного человеке – желает он этого счастья, или, напротив, с детства мечтал в тридцать лет загнуться от туберкулеза? Родители теперь ссорились почти ежедневно, и отец часто оставался ночевать на работе, подложив под голову кипу свежих рентгеновских снимков. Я уже совершенно не восхищался им, не старался ему подражать, а, напротив, постоянно хамил и нарывался на ссору, высмеивая идею изобретения чудо – лекарства. Это принесло свои результаты: во время летних каникул, отвечая на какое-то замечание, я обозвал его дураком, и мы перестали с ним разговаривать. Так и не говорим до сих пор: молчим, отворачиваемся при встрече, и делаем вид, что ничего не случилось.

Я не спал, ворочался на кровати, и думал о тех проблемах, которые мне предстояло решить. Вообще-то таких проблем было несколько, а одна из них – тайна моего родного отца – вообще, по-моему, не могла быть решена в ближайшее время. Поэтому о ней не стоило даже и думать. Тем более, что я уже передумал о ней достаточно. Вторая была женской проблемой. Но это была проблема не только моя, а очень многих моих знакомых. И никем она, за исключением моего друга Кащея, до конца решена не была. Женская проблема состояла из многих пунктов: жениться мне когда-нибудь, или нет, влюбляться в кого-нибудь, или не влюбляться, хотя последнее, увы, происходило без моего ведома – влюблялся я весьма регулярно; почему очень красивые девушки часто бывают невообразимыми стервами, вроде наших пламенных активисток, и растрачивают свою молодость на разные общественные собрания и комитеты – в этом случае, по моим наблюдениям, они, правда, довольно успешно дурнели; был еще целый ряд весьма деликатных вопросов, связанных, к примеру, с подглядыванием в женскою душевую, или тем, считать ли изнасилование партизанки Снежковой немцами действительно изнасилованием, или высоким подвигом во имя Родины; короче, вопросов была целая куча, и решить даже один из них за вечер не представлялось никакой возможности. Лучше всего размышлениями о женской проблеме заниматься в школе во время уроков, решил я про себя, и стал думать о страхе. Это, к сожалению, еще одна нерешенная мною проблема, которых, как видно, набирается у меня целая куча. Сам я, кстати, начал бояться очень рано, года в два или три. У меня была тогда нянька, которая пугала меня волками. В итоге я стал выдающимся специалистом по этим волкам, большим, наверное, чем настоящие охотники на волков. Они снились мне ежедневно на протяжении многих лет. Нянька моя давно куда-то исчезла, а волки продолжали сниться каждую ночь. Я просыпался по ночам оттого, что они кидались на меня, и разрывали зубами на части. Мне было ужасно страшно, но потом это постепенно прошло, волки исчезли, а страх по-прежнему во мне оставался. Лежу я, к примеру, на пляже в компании Сердюка, и страшно боюсь, что сейчас подплывет дежурный спасатель на лодке, и за что-нибудь меня отругает. Я понимаю, конечно, что все это отчаянная чепуха. Что дежурный спасатель сам большой приятель местных бандитов, что к нему запросто можно подплыть и даже забраться в лодку. А если захочется – погрести и покатать в ней какую-нибудь приезжую девочку. Так делают все, и ничего необычного, а тем более страшного, ни в спасателе, ни в лодке его нет и в помине. Я все это хорошо понимаю, но, не смотря ни на что, очень боюсь. Даже озноб меня пробирает, и мурашки высыпают по всему телу. Боюсь, и все тут, и ничего поделать с собой не могу. Словно болезнь какая-то, от которой у меня нет лекарства.

Сперва я очень переживал, думая, что я какой-нибудь перерожденец, потому что никто не боится, а я как дурак трясусь целыми днями. Но потом я открыл, что другие тоже боятся. Это было потрясающее открытие! Не менее потрясающее, чем открытие тайны моего родного отца. Я, помню, дошел до того, что запросто подходил к какому-нибудь человеку, и спрашивал у него: «Ну что, боишься, приятель? Подожди, скоро будет еще страшнее!» Эффект был потрясающий! Очень многие, даже взрослые люди, пугались настолько, что не могли слова сказать. Некоторое бледнели, другие хватались за сердце, а дети начинали просто в голос реветь, и звали маму, размазывая по щекам слезы и сопли. В итоге я настолько обнаглел, что начал приставать со своим вопросом даже к бандитам. Вы не поверите, но результат был такой же! Многие пытались от меня откупиться, пытались задабривать ласками и уговорами, и даже предлагали познакомить меня с интересными девочками. Авторитет мой возрос до того, что сам Сердюк стал посматривать на меня с подозрением, жалея, очевидно, о том, что взял в фавориты такого опасного человека. Я понял, что обладаю абсолютным оружием. Таким, как в рассказах Брэдбери или Шекли. Я не сомневался, что, умело пользуясь им, мог бы покорить своей власти весь мир. Ну не мир, конечно, мир это я слишком загнул, а вот стать местным королем года через два или три с этим абсолютным оружием мне бы не стоило ничего. Беда, однако, состояла в том, что сам я тоже боялся, и, следовательно, мое абсолютное оружие было направлено не только против других, но и против меня самого.

Быть может, я принял эстафету всеобщего страха у своего родного отца. Я помню, как боялся отец потерять свое место большого начальника, пишущего отчеты. А до этого он боялся, что его убьют на войне. А еще раньше – что его убьют беспризорники. Теперь он боится, что поссорится с матерью, и, наверное, боится меня, Потому что чувствует, что я когда-нибудь спрошу у него, Павлик он Морозов, или не Павлик. Он, наверное, даже рад теперь, что мы не разговариваем. Вот и отсиживается в своем рентгенкабинете, думает, что я не приду и не спрошу напрямик все, как есть. Меня это возмутило настолько, что я решил было сейчас же встать и идти к отцу объясняться. Но на улице была холодная зимняя ночь, и идти вновь по заледенелым аллеям мне не хотелось. Поэтому я опять стал думать о страхе.

Единственным человеком, пожалуй, на которого мой вопрос о том, боится он, или нет, не произвел никакого эффекта, был один местный боксер по прозвищу Дуб. Вообще-то настоящая его фамилия была Дубинин, но все звали его именно Дубом. Я, кстати, не сказал еще, что этим летом был в пионерском лагере около Ялты. Родители отдали меня туда на месяц, чтобы выяснить до конца все свои претензии один к другому. Но, видимо, претензий этих накопилось так много, что они до конца ничего не выяснили, а, наоборот, все продолжают и продолжают их выяснять. Я же целый месяц почти пробыл в этом лагере, за что сначала очень на родителей разозлился, главным образом потому, что пришлось общаться с придурками вроде этого Дуба. Но под конец я даже был им благодарен. Благодарен потому, что… Одним словом, я, возможно, расскажу об этом, если решусь. А не решусь, так не расскажу ни за что. Так вот, что касается этого Дуба. Он был боксером из Ялты, ходил там в спортивную боксерскую секцию, и ужасно, естественно, этим гордился. Сначала он рассказывал разные невероятные байки о том, как ялтинские боксеры побили у себя всех местных бандитов. О том, что король города у них тоже боксер, и все из той же самой спортивной секции, что и этот Дуб. В общем, заврался он настолько, что все просто рты открыли, а закрыть их забыли. Так и ходили несколько дней с открытыми ртами. Что ребята, что девочки. А он, естественно, этим быстро воспользовался, и организовал в лагере из ребят оперативный отряд, который стал везде наводить свой порядок. Никто ничего самостоятельно сделать уже не мог, за всем в лагере эти оперотрядовцы постоянно следили. Пойдешь, бывало, на речку, или на высокие скалы, которые назывались исары, и во время войны служили для тавров наблюдательным пунктом, – а тут как раз появляется посланец от Дуба. И начинаются расспросы: а зачем ушел, а чем занимаешься, а о чем думаешь, а почему в пинг-понг не играешь? Чуть ли не до того доходило, почему, не играешь в куклы и дочки-матери и не пускаешь слюни по поводу успехов боксеров из Ялты? Мне в конце концов это надоело настолько, что я при всех высказал Дубу все, что о нем думаю. Ну не все, конечно, за все они бы убили меня на месте. А только то, что тоже, между прочим, знаком с ялтинскими бандитами. Что многие бандиты из нашего города прятали в Ялте награбленное барахло. А ялтинские, наоборот, прятали награбленное у нас. И что никогда я не слышал, чтобы бандиты из Ялты были сплошными боксерами, да и вообще о боксерах ни разу никто не упоминал и не говорил совершенно. Будто их вовсе не было. Так что не надо ставить боксеров выше остальных спортсменов: борцов, например, или штангистов. И что для бандита главное вовсе не спорт, а голова, которая должна быть настоящая, а не дубовая. Потому что с дубовой головой в бандитизме многого не добьешься. Что можно, конечно, с ней быть чем-то вроде боксерской груши, но не больше. И все в том же духе. Короче, осадил я Дуба изрядно, и он был вынужден оставить меня в покое. Но злобу затаил на меня страшную. И, как будет следовать из дальнейшего, решил в конце концов мне отомстить.

Надо сказать, что в нашем лагере все обязательно с кем-нибудь дружили. Даже больше – объяснялись в любви. Просто мода пошла какая-то – писать записку о том, что ты ужасно влюбился, и отправлять такую записку на ниточке вверх, где была палата у девочек. К кому конкретно придет такая записка – заранее сказать было нельзя. По той причине еще, что никто этим любовным запискам большого значения не придавал. Вот все и писали ужасную чепуху, вроде того, что: «Люблю тебя сильней и сильней, спустись быстрей и стань моей!», «Люблю, изнываю, свидание назначаю!» и все в том же духе. Записки же о назначении свидания и о том, что ты в кого-то влюблен, вообще посылались вверх десятками, если не сотнями. Особенно во время тихого часа. Занимался, кстати, этим вовсю и Дуб со своей командой. Записки с любовными объяснениями так и скользили в окне на ниточках вверх, а сверху, от девочек, тоже спускались такие записки. Для них это тоже было вроде игры, и никто поначалу не обратил внимания, как то одна, то другая пара все чаще стала уединяться в тенистых аллеях нашего лагеря. Все чаше стали говорить о том, что кто-то в кого-то влюбился по-настоящему, было даже несколько драк из-за девочек. А одну девчонку по причине влюбленности родители срочно забрали домой. Половина команды у Дуба тоже влюбилась, и рейды его по темным уединенным местам в конце концов прекратились. Теперь во всех уединенных местах сидели, прижавшись один к другому, безмолвные парочки. Короче, настоящая эпидемия любви охватила наш лагерь. Как-то незаметно влюбился и я.

Я вообще-то очень влюбчивый человек, и влюблялся в своей жизни множество раз. То в учительницу какую-нибудь влюблюсь, то в какую-нибудь девчонку из нашего класса, то в соседку со двора, или даже в киноактрису. Было время, когда я ужасно влюбился в выдающегося борца за права негров Анджелу Дэвис. Я все ходил и повторял про себя: Анджела Дэвис! Анджела Дэвис! Хотел даже письмо ей в Америку написать с объяснением в любви, но потом передумал. Не помню уже, почему. Но в этот раз, однако, я, кажется, влюбился по-настоящему. Я даже не понял и сам, как быстро у меня все получилось. Сказывалась, очевидно, моя постоянная влюбчивость, в также то, что после Анджелы Дэвис я долго никого не любил. Поэтому я влюбился в Катю с первого взгляда. Это уже потом оказалось, что она будет учиться у нас в классе. А тогда, после моей дурацкой записки, где я назначил время и место встречи, да, кажется, написал какую-то чушь про любовь до гроба, я встретился с ней первый раз. То есть, конечно, я видел ее до этого в компании девочек, видел ее на море и во время игры в волейбол или настольный теннис. Во время утреннего построения я видел ее тоже, но, если честно, мне было некогда обращать внимания на девчонок. Если мне надо было, я мог влюбиться и в какую-нибудь потрясающую киноактрису, а не то, что в пятнадцатилетнюю девочку из нашего города. Дело в том, что все свободное время я проводил где-нибудь у реки, или на вершине скалы. Я даже на море часто отказывался ездить со всеми, придумывая всякий раз какую-нибудь причину: то что горло у меня болит, или что я подвернул себе ногу. Я обычно оставался один, и начинал думать о том, что нет смысла жить. О том, что нет смысла влюбляться, или, допустим, учиться в школе. Все равно от общего страха не убежишь, и волей-неволей придется, как все, трястись от каждого шороха. Или становиться толстокожим, как Дуб. Ни то, ни другое меня, к сожалению, не устраивало. Один раз, стоя в углублении на вершине скалы, как раз в том месте, где тысячи лет назад стоял таврский или римский дозор, я решил, что лучше всего для меня прыгнуть вниз и сразу же разбиться о скалы. Смерть получится легкая и красивая – совсем как у древних тавров или римских легионеров. Родителей, конечна, жалко, но ведь у них кроме меня есть сестра, да и меня они не жалеют своими постоянными ссорами, вечно приходится уходить из дома и бродить по заледенелым аллеям. Так что я уже было совсем решился покончить счеты с жизнью, но в последней момент вспомнил про Дуба и про то, как он будет этим доволен. Да и, кроме того, кое-кто в нашем классе вздохнет с облегчением. А это меня не очень устраивало. Кроме того, я еще не объяснился с отцом и не решил до конца женской проблемы. Поэтому я решил, что кончать счеты с жизнью не буду, и вместо этого незаметно влюбился в Катю.

Надо сказать, что моя проклятая влюбчивость сделала и здесь свое гнусное дело: история с записками, которые писались Кате наверх и опускались на ниточке вниз, закрутилась так быстро, что я окончательно разомлел от этой любви. А потом и опомниться не успел, как очутился вместе с ней в обнимочку на скамеечке в одной из аллей местного парка. Рядом с нами стояли какие-то гипсовые пионеры и дискоболы, немного дальше кружилось чертово колесо, а мы сидели у себя на скамейке, забалдевшие и заторможенные настолько, что не могли и слова сказать. Вот буквально ни словечка, ни люблю, ни как ты ко мне относишься, ни был ли у тебя до этого какой-нибудь парень? Просто умопомрачение полнейшее нашло на обоих, сидим в обнимочку, и не говорим ничего, только потихонечку млеем. Колесо чертово поскрипывает невдалеке, катаются на нем какие-то пионерчики, рядом стоят тоже симпатичные пионерчики и гипсовый салют отдают, а она голову положила ко мне на плечо, и замерла, не дышит совсем. Я тоже, кажется, совсем не дышу.

Так и сидим, не видим вокруг ничего. И не говорим ничего, только молчим, и слушаем скрип чертова колеса. Сколько так времени прошло, я не помню, только смотрим, уже темно вокруг стало, и чертово колесо, оказывается, давно уже не скрипит, а вокруг какие-то тени неясные рыскают, переговариваются, да фонариками светят по сторонам. Оказалось, что это Дуб со своей боксерской командой. Вернее, с тем, что после нее от всеобщей влюбленности удалось сохранить. Бегают, суетятся, кричат какую-то чушь. А больше всего выпендривается Дуб, руками машет, фонариком светит в лицо и орет, что она здесь, все в порядке вроде, не изнасиловал он ее пока что, а, впрочем, неясно в темноте, и не мешало бы завтра с утра как следует все проверить. Ух, как не стерпел я, как подпрыгнул на месте, как пошел на этого дылду накачанного, да так сходу и спрашиваю: «Ну что, Дуб, страшно тебе? Погоди, подлец, сейчас будет еще страшнее!» А он, представьте себе, улыбается во весь рот, и отвечает, что ничуть не страшно совсем, а даже очень ему весело, а сейчас еще веселей будет. Это, значит, он настолько оказался дубовым, что приемчик мой не подействовал на него совершенно. Не пробил он его дубовой боксерской кожи. Мне терять уже было нечего, и так ясно, что сейчас он начнет меня бить по всем правилам ихнего боксерского этикета, рядом плачет моя Катя, приткнулась так тихонечко на скамеечке, обхватила лицо руками, и всхлипывает, бедняжка, а вокруг весело ржут приятели Дуба. Во мне опять все закипело, перелилось через край, и я успел только сказать ему, что ничего, что сейчас ему все-таки будет страшно, несмотря на мускулы и этикет, а потом бросился на него, и мы сразу же покатились вниз по обрыву. Он, правда, успел меня на лету пару раз угостить, но уж зато на земле я как следует на нем отыгрался. Мне плевать было в эти минуты, боксер он, или не боксер, я тоже кое-чему научился у приятелей своего Сердюка, особенно парочке таких безотказных приемов, после которых Дуб, очевидно, окончательно понял, что главное для бандита не только бицепсы и непробиваемая голова. Короче, когда нас растащили подоспевшие воспитатели, мы были оба в синяках и в крови, настолько, что непонятно было, где находится Дуб, а где нахожусь я. Кате после этого никто и слова сказать не посмел, что же касается Дуба, то авторитет его был подорван начисто. Тут как раз подоспел конец лагерной смены, так что история эта никакого продолжения не имела. Дуб уехал в Ялту, я к себе в город, хотя и залечивал синяки почти что до самой школы. А первого сентября оказалось, что Катя будет учиться у нас в классе. Она сидит теперь через ряд от меня – я у окна, а она у стены. Иногда она вопросительно смотрит в мою сторону, и улыбается нерешительно, словно спрашивает о чем-то. А я молчу, отворачиваюсь к окну, и не говорю ничего, и даже записки никакой не пишу. Хотя, казалось бы, после моих летних объяснений в любви вполне мог бы решиться на это. Дело, однако, в том, что мне просто некогда. Просто времени у меня не хватает. То я решал вопрос, кто есть на самом деле отец, то думал неделю подряд о страхе, то Кащей меня донимал со своей женской проблемой. А то еще случилась эта дурацкая история во время ноябрьских праздников, и меня опять не могут оставить в покое. Я, конечно же, с Катей поговорю обязательно, я еще после нее ни в кого не влюблялся. Хотел было влюбиться в голую девушку, которая на обложке журнала, но потом неожиданно передумал. Просто передумал, и все. А почему – не знаю и сам.

Я встал с кровати и тихо подошел к окну. В углу неслышно дышала сестра, в комнате родителей тоже все было тихо, мать, неверное, отплакалась и незаметно уснула. Оконное стекло было покрыто серебряными ледяными разводами, через которые пробивался зеленый свет уличного фонаря. От ветра он раскачивался в разные стороны, и тогда на окно ложились зеленые фантастические тени. Рядом с окном было холодно и неуютно, пахло морозом и снежной ночью. Делать было нечего, я опять вернулся к себе на кровать и очень быстро уснул. Мне приснилась партизанка Снежкова. Ухмыляющиеся солдаты в немецких мундирах сорвали с нее одежду, и она стала точь-в-точь похожа на голую девушку, помещенную на обложке журнала. Только лицо у нее было Катино. Солдаты толкнули Снежкову в спину, и она упала на пол перед долговязым офицером с погонами немецкого лейтенанта. Офицер этот как две капли воды походил на моего летнего знакомого Дуба. Он приподнял Снежкову за волосы, ухмыльнулся, и заорал:

– Признавайся, красная сволочь, куда ты спрятала свой передатчик?

Катя – Снежкова взглянула на него чистыми своими глазами, и молча плюнула Дубу в лицо.

– Отдать солдатам! – приказал Дуб, вытирая платком свою холеную морду.

Солдаты загоготали и весело потащили Катю в свою казарму, А может быть – Снежкову, потому что я уже не различал ничего: ни Дуба, ни солдат, ни обнаженного и избитого девичьего тела, а слышал только свой пронзительный крик, на который, заглушая и останавливая его, отвечал мне встревоженный голос матери:

– Успокойся, Витенька, успокойся, сейчас все пройдет, и ты снова будешь спать до утра.

21 декабря 1968 года. Суббота

С утра в классе половина девочек сидит с забинтованными шеями. Если кто не понимает, что это такое, то я сейчас объясню. Если какую-нибудь девочку в шею поцеловать, то на коже возникнет синяк, который попросту называют засосом.

Эти-то засосы и скрывают обычно, намотав на горло побольше бинта – поди разберись: то ли у тебя простуда, то ли действительно кто-то вчера целовал. Просто мода какая-то пошла ужасная – целый год почти все ходят с замотанными шеями! И пусть хоть ходила Гуля Конопко – она у нас смуглая, красивая, похожая на цыганку, за ней многие пытались ухаживать. Пусть Гуля! С ней хоть понятно все, ее действительно вчера вечером могли целовать. Но зачем заматывает горло Маркова, или, допустим, Весна, я никак понять не могу! Просто хоть вот режьте меня на части, а я все равно не пойму, для чего у них на горле бинты?! То, что их никто не целовал вчера вечером – это факт, который не надо доказывать. Мне кажется, что поцеловать председателя Совета отряда ни у кого и в мыслях не возникнет. Это все равно, что поцеловать гранитную глыбу. Или скалу. Или Моряковскую горку, особенно сейчас, когда она вся заледенелая и заснеженная. Про Весну же и говорить нечего. Но, тем не менее, у обоих у них, так же, как и у половины других девочек в классе, шеи были до самого подбородка аккуратным образом забинтованы. Прямо эпидемия какая-то на эти засосы пошла! Я посмотрел в сторону Кати, и мне немножечко стало легче. Шея у нее была нормальная, красивая, длинная, и совсем незамотанная. Я отложил свои наблюдения и стал слушать, о чем говорилось сегодня. Первым, кстати, был урок географии.

В начале урока, как обычно, Кеша слегка лишь коснулся темы, – что-то о материках и движении континентов, – а потом сразу же перешел к своим любимым историям. Сегодня он почему-то заговорил о Марусином повороте. Этим поворотом, надо сказать, нам прожужжали все уши. До того всем надоел этот Марусин поворот, что уже и слышать никто не хочет о нем. Так нет же, специально несколько раз в год все классы водят туда и старательно объясняют: вот здесь советская школьница Маруся села в кабину немецкого грузовика, который вез карателей, преследующих партизан. Вот здесь она решительно схватилась за руль немецкой машины, и, жертвуя собой, направила ее в сторону пропасти. Погибла отважная комсомолка Маруся, но и каратели вместе с ней остались в глубоком овраге. Так поклянемся же, дети, у этого Марусиного поворота именем отважной советской девушки. Так будем же любить нашу великую родину, ради которой в боях с захватчиками погибли лучшие ее сыновья. А также дочери. И далее, далее, все в том же духе. Причем по нескольку раз в течение года. Очевидно, они, в своем комсомольском Совете, придумать не могут ничего интереснее, фантазии им не хватает, это уж точно. Ну взяли бы, и провели патриотический сбор у платана, на котором повесили партизанку Снежкову. Хотя, пожалуй, это не подойдет, ведь придется рассказывать обо всем, в том числе и о том, как ее изнасиловали в гестапо. А на это они ни за что не пойдут. Советскую патриотку не могут изнасиловать никогда. Никто и никогда, запомните это, дети, запомните, что советские патриотки отстреливаются до последнего патрона, а потом взрывают себя последней гранатой. Я так и слышу, как торжественно говорит это наш новый директор. От советских патриоток, говорит он, остаются лишь обгоревшие клочки комсомольских билетов. Они не даются врагу ни живыми, ни мертвыми. И дальше начинает долго рассказывать о своей комсомольской юности, пришедшейся на середину двадцатых годов. О раскулачивании. О строительстве Магнитки и Днепрогэса. Хорошо еще, что Кеша у нас не такой!

– Между прочим, – говорит Кеша, – вся эта история с Марусиным поворотом – чистой воды выдумка. Не было никакой Маруси, не было никогда. Все это придумало народное воображение, так всегда бывает после войны, когда возникает множество красивых легенд и историй. Я вам больше скажу: никакой Маруси в том селе вообще не жило. Там жили одни татары, это было горное татарское поселение. Так что логичней поворот этот назвать Тамариным, если на то пошло.

– Но как же так, – подает голос Маркова, – как же так, ведь всем известно про нашу Марусю. Мы и дружину сначала хотели назвать Марусиным именем, но потом все же остановились на Володе Дубинине. Не может быть, ведь и песня сложено про нее, и коленопреклонения каждый год происходят.

– А вот так, – отвечает Кеша, – я сам был в этом горном селе и разговаривал с теми, кто там еще оставался. Сразу же после освобождения города, за месяц до выселения крымских татар.

– Татары были предателями! – подает голос Весна.

– Были они, или не были, это к делу не относится совершенно, – спокойно отвечает ей Кеша. – А только в этом селе во время войны не было ни одного русского человека. Не было поэтому и Маруси, а были одни Тамары, Гульнары и Зейнары. Так что или называйте Тамариным поворотом, или не называйте никак.

– Но как же Тамариным? – возмущается Марков. – Ведь это аполитично, это не соответствует линии нашего государства! Извините, можно мне на минуточку выйти?

– Можно, – кивает ей понимающе Кеша. Он все понимает, но проблемы наших активисток его мало интересуют.

– А можно и мне? – спрашивает у Кеши Весна.

– Можно, можно. Всем, кто желает, можно пойти покурить. – Кеша сегодня в приподнятом настроении, у него заготовлена целая серия всевозможных историй, и все эти возражения наших плаксивых отличниц ему просто мешают. Мне кажется, он зря их недооценивает.

Маркова и Весна демонстративно уходят, аккуратно прикрыв за собой дверь. Побегут, наверное, жаловаться директору, или в комсомольской комнате будут готовить сценарий коленопреклонения у Марусиного поворота. Они эту Марусю Кеше не отдадут ни за что. Они будут цепляться за нее из последних сил. Будут жаловаться, готовить сценарии, сборы и преклонения – они ведь без нее ничего не значат, она им нужна. С ней они самые сильные в классе, с ней они становятся похожими на героев гражданской войны, на юных подпольщиц, которых можно убить, но нельзя изнасиловать. Потому что изнасиловать советскую патриотку не удавалось еще никакому врагу.

– А что, история со Снежковой тоже кем-то придумана? – спрашивает у Кеши Жора Бесстрахов.

Жора в классе среди ребят занимает совершенно особое место. Он – хозяин гарема из Марковой, Весны и еще двух-трех таких же плаксивых девиц, в том числе и Лены Рыбальчик. Вы, конечно же, сразу порядочно удивитесь, и будете бесконечно правы, ибо представить в гареме Маркову, или, того нелепей, Весну, затея совершенно пустая. В этом, однако, и состоит соль фокуса: наши отличницы таким образом маскируются под обычных нормальных школьниц, за которыми обязательно кто-то ухаживает. Бесстрахов же в общих глазах предстает эдаким суперменом, которому ничего не стоит соблазнить любую девчонку. На самом же деле настоящие супермены совсем не такие, и женщин соблазняют отнюдь не высокие красавчики с прилизанной челкой и нежнейшим румянцем на впалых щеках, сидящие за партой так неестественно прямо, что кажется, будто в спине у них закреплен металлический прут. Я расскажу, пожалуй, об одном настоящем соблазнителе женщин, но не сейчас, а немного попозже. Сейчас же, глядя на безукоризненную выправку неподвижно застывшего Жоры, я неожиданно представляю себе наших отличниц, которые снимают с Жоры штаны, расстегивают рубашку, развязывают шнурки на ботинках, а потом, словно большую и блестящую куклу, купают в глубоком корыте и водят вокруг него веселые хороводы. После чего Жора становится еще более прямым, прилизанным и краснощеким. Вот, собственно, весь секрет школьного гарема нашего Жоры. Я даже не удивлюсь, если узнаю, что во время своих ежедневных встреч Жора с подругами проводит тайные комсомольские совещания, что-то вроде революционных маевок, в конце которых, страшной клятвой поклявшись о верности социалистическим идеалам, Жора наматывает своим подружкам на шею побольше бинтов, а они кирпичом натирают его побледневшие от усталости щеки. После чего, спев какой-нибудь «Интернационал», или, на худой конец, «Варшавянку», они, бросая друг на друга томные взоры, расходятся под ручку домой.

– Неужели Снежкову тоже кто-то придумал? – спрашивает опять у Кеши Бесстрахов. – Я что-то не могу в это поверить.

– И правильно, что не можешь, – говорит ему Кеша. – Потому что никто, конечно же, Снежкову не выдумал, ее действительно пытали в гестапо и повесили за то, что она не выдала партизан. Но, понимаешь-ли, все намного сложнее, ведь прошло уже двадцать четыре года после освобождения города. Многие случайные события со временем превратились в легенды, а то, что было действительно важно, теперь почему-то забыли. Но к Снежковой, однако, это совсем не относится. Людская память – коварная штука. Нам гораздо важнее красивая сказка, красивая картинка из идеализированного нами прошлого, чем реальный живой человек. Реальность всегда грубее и непригляднее, чем красивая, но живая сказка. Именно поэтому выдуманная Маруся гораздо важнее для нас, чем погибшая партизанка Снежкова. Марусю легче пропагандировать, легче заставить в нее поверить. А ведь это обман, это предательство по отношению к погибшей Снежковой. А как раз ей по-настоящему мы и должны быть благодарны, только ей и должны поклоняться.

– А правда, что ее изнасиловали? – невинно так спрашивает Лена Рыбальчик. Вопрос, конечно же, с подковыркой, но Кеша с ним отлично справляется.

– Правда, – спокойно отвечает он. – Во время войны это обычное дело, как с одной, так и с другой стороны. Так всегда было, во всех бывших войнах, и будет, очевидно, в войнах грядущих.

– А разве будут войны еще? – спрашиваю я у Кеши.

– К сожалению, будут, – отвечает он мне. – К очень большому сожалению многих людей на нашей земле. Пока существуют две непримиримые системы, капитализм и социализм, на земле непременно будут конфликты и войны. Это какой-то злой рок, который повис над нашей планетой. Возможно, это наказание за нашу нерешительность, за наше предательство и безразличие. Мы будем воевать хоть сто лет подряд, хоть тысячу, пока окончательно не перебьем друг друга. Пока одна из систем не одержит победы. Но я сомневаюсь, что после этого останутся победители.

– А какая из систем победит, как вы считаете? – опять спрашиваю я у Кеши.

– Я считаю, что шансы у обеих систем примерно равны, – отвечает он мне на вопрос о победе. – Кто из них победит – трудно сейчас предсказать. Но пока этого не случится, на земле будут постоянные войны, в которых, хочешь этого, или нет, будут вешать живых людей.

– И насиловать женщин? – веселятся на задних партах.

– Да, – говорит им Кеша. – А чтобы этого не было, нам нужна настоящая правда. А не выдумка, вроде этого Марусиного поворота. Есть, между прочим, на этот счет одна поучительная история. Был у нас в городе на спасательной станции один водолаз по фамилии Боцман. Человек исключительных физических данных, который мог, к примеру, опуститься без акваланга на сорок метров, пробыв под водой не менее трех минут, словно какой-нибудь ловец жемчуга. Или несколько дней подряд не спать, пить портвейн и оставаться при этом трезвым. Начальство очень его уважало, товарищи любили без памяти, а женщины, особенно приезжие, вешались на шею десятками. Понятно, что он считал себя большим асом по части женской проблемы, и не упускал случая показать свои мужские достоинства. Но и на старуху, как говорится, бывает проруха. Однажды он познакомился с приезжей москвичкой и пригласил ее покататься в море на лодке. Они удалились от берега чуть ли не на километр, и Боцман вздумал в открытом море купаться, несколько раз нырял и доставал со дна камни и водоросли. Он обычно соблазнял женщин в открытом море, предварительно поразив их воображение своими сказочными способностями. Вдоволь нанырявшись и завалив всю лодку сорванными на дне водорослями, он предложил москвичке пари: она должна одна оставаться в лодке и грести в сторону берега, а он вплавь должен ее догонять. В случае, если он лодку обгонит, несчастная жертва должна подарить Боцману поцелуй.

Женщина была настолько запугана подвигами и бахвальством местного Дон-Жуана, что вынуждена была принять его предложение. На вид она была очень хрупкая, но, сколько ни пытался Боцман обогнать свою лодку, ему никак не удавалось этого сделать. Он напрягал все свои могучие силы, греб и брассом, и кролем, и баттерфляем, пытался даже нырять и под водой достичь свою жертву, но все оставалось тщетным. Лодка стремительно неслась в сторону берега, а посрамленный хрупкой москвичкой Боцман все больше и больше от нее отставал. Самое же обидное было в том, что за позором его наблюдала в бинокли вся спасательная бригада, заранее предупрежденная им самим. Друзья привыкли к любовным успехам Боцмана. Успехи, однако, обернулись полнейшим позором! Женщина опередила своего соблазнителя чуть ли не на пятнадцать минут, и, с размаху вылетев с лодкой на песчаный берег спасательной станции, ловко выскочила из нее, помахала в воздухе ручкой и благополучно скрылась из виду. Лишь спустя несколько месяцев выяснилось, что она не кто-нибудь, а чемпионка Союза по гребле. Боцману от этого, однако, было ничуть не легче. Авторитет его среди водолазов резко упал, он начал еще больше пить, и постепенно терять свои феноменальные качества. Молодежь, которая приходила на спасательную станцию, стала нырять глубже, чем он, и с сомнением относилась к рассказам о подвигах Боцмана. Так что не стоит, друзья мои, жить одними иллюзиями. Реальность может оказаться совершенно иной и посрамить неудачную выдумку. После этого он начинает очередную историю о своей фронтовой юности. Что-то о блокаде Ленинграда и о прорыве немцами фронта под Нарвой, где погибло много наших танкистов. Сам Кеша тоже в прошлом танкист, у него снарядом оторвало на руке несколько пальцев, и тема войны для Кеши всегда самая главная. На то же, что истории эти кому-то не нравятся, ему в высшей степени наплевать. Его уже один раз судили за правду, еще во время войны, отобрали партийный билет и даже приговорили к расстрелу. Но потом случился большой немецкий прорыв, и вместо расстрела его послали в самое пекло. Так он и воевал без своего билета, демобилизовался по ранению в сорок четвертом, приехал в Аркадьевск, и только после войны добился, чтобы билет ему возвратили. Это одна из основных историй нашего Кеши, он ее рассказывает с перерывами в два-три месяца, и весной, очевидно, снова вернется к ней.

Сегодня Кешу слушают мало, многие заняты своими делами: Бесстрахов разговаривает с соседкой по парте, кто-то рисует или смотрит в окно, Катя задумалась, подперев щеку рукой, Гуля Конопко поправляет бинт на своей замотанной шее, а наши балбесы на задних партах весело ржут, жестикулируя руками. Им, как быку красную тряпку, только шепни заветное слово, вроде этого изнасилования несчастной Снежковой, так они целый день не смогут придти в себя. Так и будут крутиться до последних уроков, рассказывая друг другу на ухо всякие гадости. Они, наверное, вспоминают сейчас, как изнасиловали у нас дочек местного прокурора. Я, надо сказать, знаю историю эту почти что во всех подробностях. Эти толстые Прокуроровы дочки, неповоротливые, как откормленные поросята, одетые в одинаковые розовые платья из газа, сквозь которые просвечивали тугие белые лифчики, давно уже были на мушке у местной шпаны. Я не говорю – бандитов, бандиты тут ни пои чем, у бандитов навалом своих девчонок. Что в ресторане-поплавке, что летом на пляже. Бандиты люди благородные, и пачкаться, как местное жулье, конечно, не будут. Вот один такой местный жулик, по фамилии Башибулар, живший, как и две прокурорские хрюшки, в нашем дворе, и возглавил как раз кампанию по их изнасилованию. Надо сказать, что этот Башибулар был еще хуже, чем мой ялтинский Дуб. Тем хоть со временем могла гордиться страна, получи он на какой-нибудь олимпиаде призовое место или медаль. А этот Башибулар был настоящей шпаной: прокуренным, пропитым, насквозь прогнившим от похабных анекдотов и еще черт знает какой мерзости до тошноты. Он, бывало, все слонялся без дела у нас во дворе, покуривая, поплевывая по сторонам, и распевая какую-нибудь похабную песенку, вроде такой, на известный мотив: «Широка кровать мою родная, много в ней подушек-простыней, приходи ко мне моя родная, будем делать маленьких детей!» Мамаши, имевшие смазливых дочек, шарахались от него, как от чумы, а дворовая мелкота старалась держаться подальше, не без основания опасаясь за свои лбы и уши. Он, надо сказать, довольно-таки потерроризировал меня в детстве, до того, как я свел дружбу с бандитами и не умел еще себя защищать.

Но потом я подрос, и в честной драке один на один освободился наконец от своего угнетателя. Однако Башибулар от этого, естественно, не исправился, а доучился всего до седьмого класса, из школы нашей ушел, и целыми днями ошивался в подъездах, пил, купил, и старательно избивал малолеток. Хамство его и компании, в которой он верховодил, возрастало почти ежедневно. Никто им сопротивления не оказывал, у бандитов были заботы свои, и нет ничего удивительного, что он положил глаз на этих раскормленных Прокуроровых дочек. Дело было весной, в воскресенье, и дочки в компании девочек, среди которых, кстати, была и моя сестра со своим верным Дружком, отправились на Моряковскую горку собирать первоцветы. Башибулар с подручными, обговорив все заранее, двинули туда следом за ними, прихватив с собой изрядный запас портвейна и сигарет. Девичья компания, ничего, естественно, не подозревая, мирно себе собирала цветочки, солнышко ясно светило, море внизу спокойно блестело, кустарниковые дубы вокруг зеленели первыми листьями, а эти подонки, накурившись и напившись портвейна, ринулись на девчонок со всех сторон, словно партизаны во время внезапной атаки. Тут поднялся, конечно, ужасный девичий визг, сестра и Дружок, который успел у кого-то из атакующих отхватить изрядный кусок от штанов, стрелой пустились вниз в сторону моря, другие девчонки ринулись следом за ними, оставив накурившихся и охмелевших подонков далеко у себя за спиной. Некоторым из них даже досталось девичьей сандалией пару раз между ног, у кого-то впоследствии обнаружили под глазом синяк, короче, все девчонки, за исключением Прокуроровых дочек, вмиг покинули поле сражения, не понеся никакого урона. А две толстушки, которые бегать, увы, не умели, остались заложниками у этих пьяных скотов. Ну, они их и изнасиловали под ясным солнышком и под блеск спокойного моря. А потом перепились и заснули прямо на той же полянке, среди первоцветов и зеленой весенней травы. Тут их и забрала милиция. А вечером, к изумлению всего города, отпустила. Оно и понятно – нашему прокурору хотелось всем показать, что ничего страшного на самом деле не произошло. Что никто никого не насиловал, что ребята просто мирно с девочками собирали на полянке цветы. А то, что курили и пили портвейн – ну что же, с кем не бывает? Так всему городу и объявили. Из этого выходило, что изнасилование вроде было, а вроде его и не было. Скорее всего, не было. На том и успокоились. Прокуроровы дочки же месяца на три куда-то исчезли, а к концу лета появились опять во дворе – такие же раскормленные, розовые и прозрачные. Я не сомневаюсь, что скоро их опять изнасилуют. Вероятней всего, Башибулар со своими друзьями, которые как пили по подъездам, так пьют и курят сейчас. Совсем искурились, просто дохляки стали какие-то: ткни пальцем, и сейчас же рассыплются. Они и берут лишь тем, что их много. Лишь численностью, как волки в стае. Или даже шакалы. Терпеть не могу, когда люди объединяются в стаи!

– Кстати, о Чехословакии, – говорит Кеша, оторвав глаза от журнала. – Нынешние танковые бои в Праге мало чем отличаются от немецкого прорыва под Нарвой. Там тоже в одном узком месте немцы заперли целую танковую армию. В городе вообще сложно вести танковую атаку. Особенно в таком старом городе, каким является Прага. В узких улочках очень легко подбить танк из-за какого-нибудь укрытия или из-за поворота. Можно даже с крыши кинуть гранату, и всему экипажу в танке придет конец. Даже если они и вылезут через люк или башню, их сразу же перестреляют поодиночке. Я чувствую, что много наших ребят погибло в Чехословакии в этом году. А самое обидное, что воюют они там не с солдатами, а с рабочими и студентами. Уж лучше умереть в честном бою, чем погибать от руки снайпера-первокурсника.

– Да нет там никаких атак, тем более танковых, – говорит Кеше Бесстрахов. – Просто наши танки вошли в Прагу, и стоят там в разных местах. У телевидения, у почтамта, перед домом, где заседает правительство. Ну, еще на площадях и на пересечении важных улиц. И ни в кого они не стреляют из пушек, а значит, никаких танковых атак там нет и в помине.

– Милый мой, – весело улыбается Бесстрахову Кеша, – я, конечно, ценю твои познания в военном искусстве, но если в город входит колонна танков, чтобы город этот занять, то это и называется танковой атакой. Варианты здесь могут быть разные: некоторые города обороняются с помощью аналогичных, только уже своих, танков и пушек. А некоторые, как Прага в этом году, вынуждены рассчитывать лишь на студентов, бросающих с крыш зажигалки с бензином. Разницы тут нет никакой. В обоих случаях это называется оккупацией города, которая произошла в результате атаки. Кстати, откуда у тебя такие сведения о положении в Праге? «Голос Америки» слушаешь по ночам?

– Ну что вы, – скромно так отвечает Бесстрахов, – какой «Голос Америки»? У меня и приемника-то своего нет. Обещали родители купить, но еще не купили.

– Вот и напрасно, что не купили, – серьезно говорит ему Кеша. – Вчера, между прочим, передавали очень интересную новость. Во вторник в Ялте будет выступление джазового оркестра из Калифорнии. Точнее – Калифорнийского университета. Всего один вечер, так что я очень советую вам съездить туда. Где вы еще сможете увидеть американцев?

– Оркестр из Калифорнии? Вот здорово! – весело кричит Бесстрахов. – Нет, это правда?

– Послушай «Голос Америки», и сам все узнаешь. В семь часов вечера в помещении Чеховского театра. Это на набережной, недалеко от Дома моряка, как раз напротив морского порта. Мне кажется, после всех этих событий в Чехословакии мы еще долго не услышим джазовых музыкантов из Калифорнии.

Я просто обалдел от этого сообщения Кеши! Я, надо сказать, вражеские голоса слушаю регулярно, и просто ума не приложу, как такую информацию мог пропустить?! «Голос Америки», кстати, у нас постоянно слушает чуть ли не половина класса. Но вслух об этом, тем более в присутствии учителя, говорить как-то не принято. Зато на переменах или после уроков это одна из основных тем наших бесед. Кеша все это хорошо понимает, а поэтому, рассказав о концерте американцев, переходит к новой истории. Однако дверь неожиданно открывается, и в класс, прервав мои мысли и Кешины рассуждения, поспешно заходит директор в сопровождении Кнопки. Из-за спины у них испуганно выглядывают Маркова и Весна.

– Константин Арсентьевич, – говорит Кеше директор, – не будете ли вы так любезны пройти в мой кабинет и немного там посидеть?

– Конечно, – говорит Кеша. – С удовольствием посижу у вас в кабинете.

Он собирает с учительского стола тетради, и, сложив их стопочкой, спокойно выходит из класса. Маркова и Весна все так же испуганно бочком садятся за парты. Совершенно очевидно, что они наябедничали директору на нашего Кешу, но собираются делать вид, что ничего не знают и вообще здесь не при чем. Директор обращается к Кнопке:

– Садитесь, пожалуйста, Клавдия Тимофеевна, куда-нибудь на свободное место. Сегодняшние занятия я отменяю. На перемену тоже никто не пойдет. Займемся, наконец-то, элементарным политпросвещением. Представим себе, что мы не школьники, не школяры – недотепы, а настоящие взрослые люди. Студенты, к примеру, Ленинградского университета. Сегодня мы поговорим о классовой солидарности.

Директор медленно подходит к столу, на котором лежит еще оставленный Кешей классный журнал, кряхтя, садится боком на стул, расставляет по сторонам свои тяжелые локти. Он очень старый и очень толстый, такой толстый, что, наверное, даже Прокуроровы дочки, если от испуга не похудеют, будут к его возрасту раза в два примерно худее. У директора седые неопрятные волосы, сквозь которые просвечивает голый розовый череп, огромная, размером с котел, голова, с которой на старый полотняный пиджак постоянно сыпется перхоть. Директор у нас новый, он приехал из Ленинграда на место директора старого, который погиб в автомобильной аварии. Говорят, что в молодости новый директор был очень большим комсомольским начальником. Я не удивлюсь, если окажется что он когда-то ловил беспризорников, в том числе и отца. Я даже не удивлюсь, если узнаю, что он один из немногих, кого восставшие беспризорники не убили во время своей революции. Тесен мир, как говорит наш Кеша, который случайно после войны оказался в одной компании с человеком, предлагавшим на фронте его расстрелять.

В сущности, я должен быть благодарен директору, который, возможно, вывел в люди отца. Пусть даже это сделал не он, а кто-то из его комсомольских коллег. Однако никакой благодарности к директору я не испытываю. Просто не испытываю, и все, а почему – не знаю и сам. Мне вдруг становится все настолько противным, противным до тошноты, что я нарочно решаю думать о чем-нибудь постороннем, а не об этой дурацкой классовой солидарности. Или о советском патриотизме – я все время путаю эти сложные вещи. Я решаю думать об изнасиловании, раз уж о нем говорилось сегодня так много. Я, помню, в пятом классе просто замучил свою мать этим изнасилованием. Посмотрел один американский фильм на эту тему, и просто замучил ее рассказами из него. Все дело в том, что изнасилование там было не обычное, вроде того, что организовал придурок Башибулар со своими дружками; не такое, где жертва бежит, сопротивляется, царапается, кусается и бьет сандалией между ног. Ничего подобного в фильме этом не было и в помине! Судите сами: в самом конце войны на маленьком хуторе не то во Франции, не то в Германии столкнулись между собой отряд эсэсовцев и группа мирных людей – женщин, мужчин и детей. И вот командир этих самых эсэсовцев, подонок, естественно, еще тот, поставил перед беженцами ультиматум: или одна из женщин добровольно придет к нему ночью в комнату, или он всех их наутро поставит к стенке. Он, этот командир эсэсовского отряда, настолько погряз во всяком убийстве, так много замучил безоружных людей, что ему, очевидно, просто так убивать уже надоело. Ему захотелось помучить людей по-особому, ведь женщины, которые находились на хуторе, все были замужем, а их мужья находились тут же, при них, и решали между собой, чья жена этой ночью отправится в комнату к командиру эсэсовцев. Жуткая картина! Настолько жуткая и захватывающая, что я целый месяц после нее был возбужден до крайности. Судите сами: сначала пленники между собой перессорились, особенно мужья, так как никто не хотел посылать к эсэсовцу свою родную жену. Всем почему-то хотелось, чтобы это была жена их товарища. Но пока они так между собой препирались, одна из женщин, между прочим, ужасно красивая и гордая, сама без спроса, никому ничего не сказав, пошла под вечер к командиру эсэсовцев. А наутро вернулась назад. Все ей были сначала ужасно признательны, даже ее собственный муж, но потом стали ее сторониться, считая, что она опозорена и недостойна быть в их благородной компании. Тут как раз началась атака американских солдат, среди которых, кстати, были и негры. Эсэсовцы пытались сопротивляться, но, увидев, что силы неравны, перестали, и сложили оружие. Все благодарили освободителей-американцев, хотя на самом деле благодарить надо было не их, а женщину, которая позволила себя изнасиловать. И, таким образом, сохранила всем жизнь. Но, странное дело, никто ее почему-то не благодарил. Даже солдаты-американцы, которым историю эту сразу же рассказали, посматривали на нее с осуждением. А ведь она не только спасла всех от смерти, но и заколола кинжалом эсэсовского офицера, отомстив, таким образом, ему за свое унижение. Но от нее отвернулись все, даже собственный муж! Это было несправедливо, и я очень жалел, что не взрослый, и не могу объяснить этим людям, как же они неправы. Ух, как я их всех ненавидел, просто даже вот убил бы своими руками: ведь она была такая красивая, такая гордая и несчастная. Я не понимал тогда, что это всего-навсего фильм, что все в нем выдумано специально, и целый месяц мучил мать, рассказывая разные ужасные эпизоды. Я, помню, совсем доконал ее этими ужасными подробностями, и она не знала, как от меня отвязаться. Это изнасилование очень сильно на меня повлияло, я, можно сказать, стал совсем другим человеком. Я даже бояться всего временно перестал, потому что влюбился в женщину эту просто до невозможности. Я сильно так никого еще не любил – ни Анджелу Дэвис, ни итальянскую кинозвезду Клаудио Кардинале. Я очень часто оставался один и предавался мечтам о том, как буду сильно любить эту женщину, если неожиданно случится чудо, и я стану ее новым мужем. Потому что старого мужа я ненавидел до крайности и не мог допустить, чтобы он опять к ней вернулся. К сожалению, фильм этот кончился очень плохо. Любовь моя, такая смелая, не побоявшаяся прийти в комнату к эсэсовскому командиру, не выдержала всеобщих насмешек. Ее к концу фильма все до такой степени презирали, что даже собственный муж предложил американским солдатам, чтобы те ее изнасиловали. И, представьте себе, солдаты на это предложение согласились! Только американский офицер, между прочим, чистокровный негр, пытался им запретить это делать, но они подняли на хуторе бунт, офицера этого закрыли в сарай, а сами двинули в комнату к моей возлюбленной, чтобы всей компанией ее опозорить. Короче, все закрутилось настолько, что ничем не отличалось от намерений подонка Башибулара. Эти американские освободители оказались еще хуже эсэсовцев! Их благородный офицер, черный негр, был заперт в сарае, и от стыда за них был вынужден застрелиться. А женщина, моя любовь, моя освободительница от ежедневного и постоянного страха, была вынуждена покончить с собой. Она взяла веревку, и повесилась в своей комнате, прикрепив веревку к люстре под потолком. Так и не досталась она никому, кроме эсэсовского офицера, который, хоть и был кровавым убийцей, оказался благородней, чем освободители-янки. Потому что честно сдержал данное им слово. Как же я рыдал, как же я жалел ее, как же не спал ночами!

– Азовский! – уже не первый, конечно же, раз, доносится до меня голос директора. – Не будешь ли ты так любезен сообщить нам, какие мысли занимают сейчас твою голову?

Что я могу ему ответить? Я молча встаю, и, не говоря ни слова, смотрю в большие слезящиеся глаза директора, которые из-за очков напоминают выпученные глаза сидящей в пруду лягушки. Директор смотрит на меня примерно минуту, а потом устало машет рукой:

– Садись, Азовский, – безнадежно говорит он, указывая на парту. – Садись, и попытайся понять хотя бы немногое из того, что я сейчас скажу. Итак, интернациональная солидарность. Что же это такое? Это помощь одного народа – другому. Это помощь всего лагеря социализма маленькой братской Чехословакии, жители которой не хотят реставрации капитализма. Именно по просьбе рабочих и колхозников этой братской страны войска Варшавского договора вошли в августе в Прагу. Вы знаете, как их встречали: хлебом и солью, цветами, улыбками счастливых детей и женщин. И не надо верить тому, что передает «Голос Америки», не надо верить вражеской пропаганде. В мире идет война, пока что только холодная, и в этой войне противник не гнушается никакой лжи. В том числе и ложью в эфире. Вы должны противопоставить этой лжи свою идейную убежденность, свою преданность идеалам социализма. Вы должны быть стойки и мужественны, потому что в грядущих войнах именно вы поведете советские танки по улицам новой Праги, нуждающейся в вашей защите. Вы – молодые солдаты социализма, и не надо об этом забывать никогда.

– А вот Константин Арсентьевич… – подает голос Весна.

– Константин Арсентьевич, к сожалению, не очень здоров, – медленно и тяжело, словно вколачивая гвозди в асфальт, отвечает Весне директор. – Он нуждается в специальном лечении, и, очевидно, больше не будет читать у вас географию. Что поделаешь – последствия контузии бывают иногда очень серьезными! – Директор с сожалением разводит в стороны свои тяжелые руки. – И запомните, пожалуйста, – никаких вражеских голосов, никакой веры буржуазной вражеской пропаганде. Готовьте себя к грядущим сражениям, в которых социализм окончательно победит на всей нашей планете. Будьте безжалостны к врагам нашего строя, готовьте себя к новым подвигам на новых Марусиных поворотах. Потому что у каждого из вас такой поворот обязательно когда-нибудь произойдет.

– Скажите, – спрашивает кто-то из девочек, – но почему нельзя отказаться от войн вообще, почему мирно не жить на земле двум разным системам: капитализму и социализму?

– Потому, – лукаво улыбается новый директор, – что все на земле находится в диалектическом изменении. Низшие формы жизни сменяются высшими, из простейших водорослей получаются динозавры, за динозаврами идут обезьяны, за обезьянами – человек. Точно так же и в обществе: из рабовладельческого строя получился феодализм, из феодализма – капитализм. Который в нашей стране стал зрелым социализмом. И социализм, в свою очередь, тоже изменится – он перерастет в коммунизм. Это неизбежно, это такой закон диалектики. Более высшее побеждает белее низшее. Иногда это происходит вроде бы незаметно, в течении сотен веков, как эволюция в мире животных. Иногда же с помощью революций, как это случилось в нашей стране. А революции, к сожалению, очень редко бывают мирными. Мы более молоды, более сильны и более дерзки, чем навсегда прогнивший капитализм. Именно поэтому мы победим. Пусть не сразу, пусть через новые сражения и новые Марусины повороты. Но победим окончательно, потому что за нами правда истории. Да вот подумайте сами: что лучше – сверкающий храм завтрашнего коммунизма или нынешняя нищета и обман в той же современной Америке? Вот все вместе это и называется братской помощью, и называется классовой солидарностью. А Прага – это пустяк, это всего лишь эпизод, всего лишь маленький штрих на нашей трудной, но прекрасной дороге.

В классе стоит невиданная тишина. Да, умеет говорить наш новый директор, что ни говори, а умеет! Даже Кнопка сидит зачарованная, позабыв о своих пробирках и баночках с реактивами. Ей такой уровень не по зубам, ей бы только шипеть от злости, выхватывая журналы с запрещенными фотографиями. Или устраивать вечерние рейды с отличницами по квартирам учеников, проверяя, не слушают ли они в одиночестве враждебные нам голоса. Недаром говорят, что директор был когда-то в Ленинграде профессором. Одна такая его беседа подействует лучше, чем десять рейдов наших плаксивых отличниц.

– Войны во имя грядущего коммунизма должны быть решительны и беспощадны, – среди тишины вновь говорит нам директор. – Земным народам надо как можно быстрее пройти стадию капитализма, чтобы сконцентрировать все ресурсы планеты для строительства идеального общества. Если же противостояние двух разных систем затянется надолго, это истощит ресурсы земли, и мы веками будем восстанавливать накопленные природой богатства, отсюда вытекают стремительность и беспощадность к врагам нашей идеи. Лучше быть жестоким сейчас, но зато наши внуки будут жить в храме добра и счастья. А поэтому – временно забудьте о жалости. Никаких поблажек отступившим от нашего великого курса. Лучше отсечь больную руку сейчас, чем завтра всему организму погибать от гангрены.

Я понимаю, кого он имеет в виду, говоря об отсеченной руке. Это, конечно, не только Кеша, но и я во время моих ноябрьских приключений. И как это меня угораздило впутаться в эту историю? Мне бы сейчас сидеть тише воды, ниже травы, но что-то неудержимо тянет меня за язык, и я спрашиваю у директора:

– А кто наш самый главный противник сейчас, во время борьбы двух непримиримых систем?

– Соединенные Штаты Америки, – тяжело вглядываясь в меня, говорит, помолчав немного, директор. – Это огромное гангстерское государство, я бы даже сказал – государство фашистского монополизма. Нет никакого сомнения в том, что решающая битва в истории произойдет именно между Америкой и Советским Союзом.

– А вы знаете, что во вторник в Ялте будет джазовый концерт оркестра Калифорнийского университета? – спрашивает у директора Жора Бесстрахов.

– Кто вам об этом сказал? – несмотря на толщину, так и подпрыгивает на стуле директор. – Слушали вечером вражеские голоса? Или, быть может, опять Константин Арсентьевич? Как бы то ни было, мы этот источник обязательно выявим. О ялтинском же концерте забудьте как можно быстрее. Каждого, кто во вторник окажется в Ялте, я немедленно отчислю из школы. Надеюсь, Азовский, ты хорошо меня слышишь?

– Да, слышу, – говорю я, стараясь, по возможности, не смотреть на директора.

– Вот и чудесно. А что касается Калифорнии, – неожиданно нежно и даже с любовью обращается он к классу, – то ваша Калифорния никуда от вас не уйдет. Точно так же, как от нынешнего поколения советских парней никуда не ушла их Прага.

Когда все закончилось, я быстро собрал свой портфель и поспешил в раздевалку. Я хотел как можно быстрее покинуть школу и опять пойти бродить по своим заледенелым аллеям. Я уже совсем оделся и собирался выйти на улицу, когда случайно увидел Катю. Она смотрела на меня все тем же странным и вопросительным взглядом, словно спрашивая о чем-то. Я решил, что дальше оттягивать наш разговор невозможно, и опять зашел в раздевалку. Она стояла напротив окна в своем красном свитере, одетом поверх школьного платья, а рядом на подоконнике лежала ее шубка из рыжего меха.

– Идешь домой? – спросила она все с той же странной улыбкой.

– Да, – сказал я. – То есть не совсем домой, а в одно нужное место.

– В нужное место? Во время ноябрьских праздников ты тоже был в том нужном месте?

– Катя, прошу, не надо смеяться. Из-за этих ноябрьских праздников у меня одни неприятности. Меня вполне могут выгнать из школы. Эх, если бы знать заранее, что все так случится! – Я с досадой стукнул кулаком по подоконнику. – Из комсомола, во всяком случае, меня уже выгнали. В понедельник вызовут на школьный Совет и объявят об этом открыто.

– Бедный, – сказала она, и дотронулась рукой до моей щеки. – Тебе, наверное, очень плохо сейчас?

– Нет, Катя, – закричал я, – ты ошибаешься, мне вовсе сейчас не плохо. Наоборот, мне радостно, что все так со мной получилось.

– Тебе радостно, что могут выгнать из школы? Что ты говоришь, Витя, я в это не верю!

– Нет, Катя, это действительно так. Уж лучше пусть выгонят, чем мучиться до конца десятого класса. Понимаешь, я не верю им, не верю никому, вокруг одна ложь, все друг друга боятся, только сказать об этом не могут. Или не хотят. Все в классе боятся Кнопки. Кнопка боится директора. А директор тоже, наверное, кого-то боится, только виду не подает. А мне надоело так жить, я не хочу быть таким, как все: бояться каждого шороха, каждого скрипа, увольнения с работы, неожиданного известия, и даже себя самого. Вокруг все бессмысленно. Зачем жить, зачем ходить в школу, зачем влюбляться в кого-нибудь, если все постоянно лгут? Зачем, ответь мне на это?!

Она смотрела на меня большими, расширенными от ужаса глазами, не зная, очевидно, что мне сказать. Она, наверное, вообще очень жалела, что связалась со мной, что поддалась на эту мою затею с запиской. Тогда, в лагере, душным и нелепым прошедшим летом. Летом, в котором было все нелепо и глупо, в котором Башибулар насиловал Прокуроровых хрюшек, советские танки победоносно входили в Прагу, я ссорился с отцом и писал любовные послания Кате. Ей, конечно же, было страшно меня слушать, мне и самому было страшно себя слушать. Но она была девочка смелая и упрямая, и не хотела теперь отступать. Ей было страшно, но она решила, что отступать дальше нельзя. Что надо меня спасать, а, если этого не получится, то погибать вместе со мной. Раздевалка постепенно пустела, людей в школе почти не осталось. Только на втором этаже слышалась музыка – это школьный оркестр готовился к Новому году, наигрывая что-то на трубе и кларнете. Из расположенной напротив двери пионерской комнаты вышли старшие вожатые и вместе с ними Маркова и Весна. Они посмотрели в нашу сторону, и весело рассмеялись. У входных дверей к ним присоединился Бесстрахов. Двери распахнулись, в тамбур ворвались клубы морозного пара, и веселая компания исчезла из вида. Потом из учительской просеменила к выходу Кнопка. Она была озабочена, о чем-то сама с собой говорила, и нас поэтому не заметила. Решала, очевидно, в уме, кому поставить двойку за четверть. Последним из учительской вышел Кеша. Он на ходу застегнул пуговицы у пальто, посмотрел в нашу сторону, хотел что-то сказать, но лишь с досадой махнул рукой и тоже вышел на улицу. На первом этаже было тихо, лишь сверху раздавалась негромкая эстрадная музыка и слышалось чье-то веселое пение о медведях, которые трутся друг о друга спинами и вертят при этом земную ось. Я молча взглянул на Катю. Она сидела рядом на подоконнике все такая же решительная и готовая к подвигу во имя меня. Я должен был немедленно остановить ее. Она была неправа, она не понимала всего, что творилось у меня внутри, она жила, наверное, глупыми историями о благородных влюбленных, что-нибудь из жизни средних веков. Вроде историй о благородном Айвенго, придуманным Вальтером Скоттом. Она не знала, что с тех пор многое изменилось, и поэтому я сказал:

– Послушай, Катя, ты только не перебивай меня, потому что мне надо сказать тебе что-то необыкновенно важное. Точнее даже не важное, а просто. Катя, мне надо с тобой решительно объясниться.

– Решительно объясниться? – радостно спросила она, ожидая, очевидно, очередной истории из Вальтера Скотта.

Она думала, что я сейчас стану ей признаваться в любви. Упаду на колени, и начну говорить всякую чепуху. О том, что у нее белокурые прекрасные волосы, и я прошу ее стать дамой моего сердца. Я и сам бы очень хотел сделать это. То есть упасть на колени, поцеловать у нее край платья, или даже руку, и сказать, что я очень люблю ее. Люблю с того самого момента в пионерском лагере, когда сидели мы с ней на скамейке, а невдалеке поскрипывало неторопливо чертово колесо и гипсовые пионерчики отдавали нам свои гипсовые салюты. Ах, как хотелось мне ей признаться в любви! С того самого момента, когда я понял, что по-настоящему до нее не любил еще никого. Что все мои любови были лишь выдуманы, придуманы моим разыгравшимся воображением. Как бы хотел я этого! Но вместо признаний в любви я закричал:

– Катя, послушай, мне действительно надо с тобой объясниться!

Она все еще думала, что я сейчас упаду на колени, поцелую у нее руку, край платья, или даже обниму за талию и начну осыпать поцелуями. Она еще верила во всю эту романтическую чепуху, и поэтому снисходительно отвечала:

– Ну что же, раз тебе очень надо, то пожалуйста, объясняйся.

– Ты смеешься, – закричал я опять, – и не понимаешь, что я не могу быть таким же, как все. Я не могу быть таким, как другие ребята из нашего класса. Я не могу сказать тебе самого главного, не могу сказать те слова, которых ты, наверное, ждешь от меня. Я знаю, что надо говорить в таких случаях. Особенно после прошедшего лета. После нашей с тобой скамейки, чертова колеса, гипсовых пионерчиков и этого дурацкого Дуба. Другой бы на моем месте тебе эти слова непременно сказал. Бесстрахов какой-нибудь тебе бы давно признавался во всем. Таким, как Бесстрахов, живется очень легко. Он, наверное, уже миллион раз говорил подружкам своим такие слова. Поэтому они и любят его. Они и кружатся, и вьются возле таких, как Бесстрахов, потому что каждый день получают признания. А я так не могу. Точнее, я могу, но мне нельзя тебе сказать такие слова, нельзя признаться тебе во всем. Я не могу этого сделать.

– Ты не можешь признаться во всем? – тихо и спокойно спросила она. – Но почему? Что я такое тебе сделала, чем обидела, что сказала плохого? Почему ты не можешь сказать мне слова, в которые сам очень веришь? Тебе, наверное, что-то мешает?

– Да, мешает, вот именно, мешает, – закричал я опять. – Мне мешает признаться тебе, что я тебя очень… Что ты мне очень… – Я запнулся, и не знал, что говорить дальше.

– Послушай, Витя, – тихо и решительно сказала она, – хочешь, я сама скажу тебе эти слова? Те, которые не можешь ты мне сказать. Хочешь, я скажу, что очень тебя…

– Нет, нет, не говори этого! – тихо прошептал я, боясь поднять глаза и посмотреть ей в лицо. – Не говори этого, не надо. Потому что тогда все разрушится. Потому что тогда я стану слабым. Таким, как всеобщий любимчик Бесстрахов. Все для меня сразу же станет очень простым, быть может, я даже стану отличником. На шею мне сразу же станут вешаться все девочки из нашего класса, меня сразу же полюбит Кнопка и другие учителя, мать моя вздохнет с облегчением, а отец… Отец… Впрочем, ни слова больше о нем. Короче, Катя, этот путь мне решительно не подходит. Я не могу быть таким, как Бесстрахов. Не могу потому, что сразу же перестану быть сильным. А мне, Катя, очень надо быть сильным. Ты даже не представляешь, каким сильным мне надо быть. Если я не буду сильным и независимым, я не смогу прожить и дня в этом страшном, в этом ужасном мире.

– Тебе надо быть сильным? Ты не хочешь быть таким, как Бесстрахов? Но ведь Бесстрахов – очень нормальный. Он просто во всех отношениях необыкновенно, просто даже ужасно нормальный. Значит, тебе не хочется быть таким же, не хочется быть нормальным? Ты что, сумасшедший, раз говоришь такие слова? – Она была не на шутку испугана, но все еще смотрела с надеждой, ожидая, что я переменю это решение, и признаюсь наконец ей в любви.

– Если хочешь, считай меня сумасшедшим, – сказал я тихо и посмотрел ей в лицо. – Впрочем, это и так всем очевидно. Если человек не хочет быть таким, как Бесстрахов, если он не хочет, чтобы на шею ему вешались прекрасные женщины, и в будущем его ждала блестящая жизненная дорога, – то такой человек, конечно же, сумасшедший. Но лучше быть сумасшедшим, чем потерять свою независимость.

– Но это же неверно, неверно! – теперь уже закричала она на меня. – Почему ты считаешь, что признаться кому-нибудь в своих чувствах – это значит проявить слабость? Наоборот, если ты признаешься кому-то в любви, если ты не будешь самоуверенным и влюбленным в себя болваном, то тебе это только поможет. Ты считаешь, что ни от кого не зависишь, а на самом деле очень зависишь: от своей дурацкой гордости и упрямства. Ты с Кнопкой специально ссоришься из-за этого, и с Советом отряда не можешь найти общий язык. Ты ведь один, совсем один – понимаешь ли это, наконец, или не понимаешь?! Ты ведь так можешь погибнуть – от одиночества, от этих своих дурацких аллей. Ты думаешь, я не знаю, куда ты собирался сегодня идти после школы? Но ты не думал о том, что можешь навсегда заблудиться в этих бесконечных аллеях? Умереть в них от гордости и одиночества? Замерзнуть среди поломанных ветвей и заледенелых сугробов. Ты думаешь, я ничего не знаю об этих твоих сугробах и кипарисах? Я все про них знаю, я уже давно хожу за тобой следом.

– Ты ходишь за мной следом? – я был поражен, и не знал, что ей отвечать.

– Да, хожу, можешь меня презирать за это! Но я не могу смотреть, как ты медленно замерзаешь, как ты мучаешься в этих аллеях. Как ты ссоришься со всеми подряд и не можешь переступить через свои дурацкие принципы. И откуда ты взялся такой бесчувственный, такой безжалостный и холодный?

Она плакала, уткнувшись лицом в оконную раму. Я стоял, как дурак, рядом с ней в пустой раздевалке, и не знал совершенно, что же мне отвечать.

– Ну что, добился своего, добился моего унижения? – повернула она ко мне заплаканное лицо. – Добился, что я призналась тебе в этой слежке?

О мамочки, и почему же ты попался мне на пути, ведь все другие такие нормальные. Бесстрахов, например, или остальные ребята из нашего класса.

– Вот и иди себе к этим ребятам! – разозлился я наконец. – Иди быстрее к этим болванам. Если Бесстрахов тебя больше устраивает, то и иди себе в его школьный гарем. Только я сомневаюсь что-то, что Маркова с Весной и всякие там Рыбальчик тебя в него с радостью пустят.

– Да как ты смеешь так говорить?! – закричала она на меня, соскочила на пол раздевалки и стала махать в воздухе своими худенькими кулачками.

– Бесчувственный осел, дурак, чурбан неотесанный! Да с тобой совершенно нельзя иметь никаких дел, ты сумасшедший, настоящий сумасшедший!

Она наступала на меня, махала в воздухе кулачками, ругалась, и была такая необыкновенная, такая прекрасная в своем гневе, что я просто задохнулся от любви и жалости к ней.

– Прости меня, Катя, – прошептал я сквозь слезы, – пожалуйста, прости меня, если сможешь.

Но она не успокаивалась, и все наскакивала на меня, и кричала через слезы всякую чепуху. О том, что я осел, болван, и не умею вести себя с девушками. И я любовался ее разгневанным и прекрасным лицом, которое, несмотря на слезы, было для меня самым дорогим, самым желанным на этой земле. И ее разметавшимися в стороны белокурыми волосами, похожими на волосы знатной средневековой дамы, которая с балкона наблюдает за турниром своего любимого рыцаря. А рыцарь на турнирном плацу тяжело ранен, ему ужасно трудно и одиноко под взглядами тысячной, равнодушной к страданьям толпы. И только она, его дама сердца, там, на высоком балконе, молится горячо и желает ему победы. И я вдруг так поверил в это свое рыцарство, в эту связь со своей дамой сердца, что, подойдя к Кате, опустился перед ней на колени. Она сперва меня испугалась, но потом положила руки на мои волосы и стала их медленно перебирать. А я, в каком-то необыкновенном восторге и вдохновении, шепча горячие слова любви и признания, стал покрывать поцелуями ее простое школьное платье. Луч заходящего солнца неожиданно пробился сквозь плотные снежные тучи, и через окно упал прямо на нас. И так мы стояли – я на коленях, прижавшись губами к ее платью, а она стоя, обхватив руками мою голову, – в свете этого последнего сегодня луча. Как в нимбе света на какой-нибудь древней картине. Пустая раздевалки с разбросанными на ее полу бумажками и всяческим сором превратилась в мощеный двор средневекового замка, а музыка, раздававшаяся на втором этаже, была звуками боевых труб, возвещающих о победе в турнире. Мне было так хорошо, так радостно и спокойно, как еще никогда в целой жизни. Быть может только давно, в детстве, мне было так же спокойно и хорошо. Я думаю, что Катя испытывала такие же чувства, потому что, когда мы наконец-то очнулись под взглядом чьих-то огромных испуганных глаз, то не сразу поняли, что же это такое. Испуганный пятиклассник, репетировавший, наверное, наверху в своей новогодней программе, смотрел на нас, раскрыв широко рот, и совершенно не двигался с места. Мы весело рассмеялись, и, взявшись за руки, выбежали из раздевалки.

Широкая лестница вела на второй этаж, и мы взбежали по ней, а потом пошли по наполовину освещенному залу, в глубине которого стояла сцена с кулисами. На ней как раз заканчивал репетицию какой-то танцевальный ансамбль из младших классов. Школьный оркестр в стороне собирал инструменты, техничка готовилась мыть пустые, настежь открытые кабинеты. Мы вошли наугад в один из них и сели за парту. Света не было, я в темноте привлек к себе Катю и поцеловал ее в шею. То есть, если честно, я хотел поцеловать ее в губы, потому что это был первый мой поцелуй. Если не считать поцелуев, которыми осыпал я ее в раздевалке. Но получилось так, что я поцеловал ее не в губы, а в шею, и она сразу же замерла, и я тоже замер, став похожим на статую. И так мы застыли в этом темном пустом классе, прижавшись один к другому и одновременно сжавшись от страха. Я чувствовал, что мы перешли какую-то важную, невидимую для глаза границу. Что я должен сейчас что-то такое сказать, от чего изменится вся наша жизнь. Что-то гораздо более важное, чем слова мои внизу в раздевалке. Потому что в раздевалке мы были окружены множеством посторонних предметов: чужими пальто и шубами, бумажным сором, огрызками пирожков и ореховой скорлупой, валявшимися на немытом полу, раскрытыми от ужаса глазами испуганного пятиклассника. А здесь мы были совершенно одни, вокруг была темнота и томительное ожидание важных и нужных слов. Но мне на ум, как назло, не приходили никакие слова. Я сидел рядом с Катей, обнимая ее за талию, и молчал, как последний дурак. Так продолжалось довольно долго, и наши сердца, которые стучали, как бешеные, заглушали шум покидающих школу людей. Наконец дальше молчать стало невыносимо, и пока я обдумывал, что бы такое сказать, Катя сама нарушила наше молчание.

– Ты женишься на мне после школы? – тихо спросила она, отодвинувшись на край парты и сняв с талии мою руку.

– Катя! – закричал я, сразу найдя нужные мне слова. – Катя, прости меня, но я не могу этого сделать! Я ведь тебе говорил об этом – там, внизу, в раздевалке. Точнее, я пытался это тебе объяснить. Зачем жениться на ком-нибудь, зачем все остальное: любовь, школа, блестящая карьера после нее? Ведь все это не имеет ни малейшего смысла! Понимаешь – вокруг все ненастоящее, игрушечное, какое-то придуманное, вроде кукольного спектакля. Понимаешь – придумано все: и школа, и улица, и город, и даже сама наша жизнь.

– И любовь? – спросила она.

– Да, да, и любовь! Я не знаю, как так получилось, но то, что мы все больны, знаю наверняка. Я чувствую, понимаешь, чувствую, что все вокруг ненастоящее и фальшивое. И люди ненастоящие, и жизнь их кем-то придумана.

– И твоя жизнь тоже придумана?

– Да, и моя, и моя тоже. В том-то и дело, что я тоже придуман. Вроде бы человек, а на самом деле – персонаж кукольного спектакля. Я иногда просто боюсь самого себя. Именно поэтому мне нельзя ни на ком жениться. Да и вообще, я, наверное, скоро умру. До тридцати лет, во всяком случае, уж точно не доживу. Со скалы упаду, или попаду под проезжий трамвай.

– Что ты говоришь, у нас ведь в городе нет трамваев!

– Это я так, к слову сказать. Нет трамваев, зато есть троллейбусы. Сяду в него, а он возьмет, и перевернется где-нибудь около Ялты.

– Ты что, собираешься ехать в Ялту на этот американский концерт? Директор ведь запретил тебе это делать.

– Именно поэтому я на него и поеду. Может быть мне написано поехать на этот концерт, а на обратном пути перевернуться вместе с троллейбусом. Теперь уж решено – поеду на него обязательно. Сегодня я еще не знал, поеду туда, или нет. А сейчас, после разговора с тобой, понял окончательно, что непременно поеду. Поеду, и обязательно перевернусь по дороге.

– Витя, пожалуйста, не надо меня пугать! – в голосе ее звучали ноты отчаяния. – Подумай о своих родителях, они ведь не переживут твоей гибели.

– Еще как переживут! Отец, во всяком случае, переживет просто отлично. Мать, конечно, будет рыдать и очень меня жалеть, но потом успокоится, и станет заботиться о сестре. А отец определенно будет доволен. Он только и ждет, как бы со мной что-нибудь приключилось.

– Ты что, не любишь своих родителей?

– А за что их любить? Мать, может быть, и люблю, а отца так ненавижу определенно. Так же, как он меня.

– Но за что, за что? – теперь уже кричала она. – За что ты можешь ненавидеть отца? Он ведь дал тебе жизнь! Ты должен быть ему благодарен за это! Почему ты такой бесчувственный!? Почему ты не такой, как все остальные!?

– Наверное потому, что я кем-то придуман, – ответил я как-то спокойно и тихо.

– Ты не такой, как Бесстрахов! – неожиданно выпалила она. – Ты мог бы ответить, что женишься на мне после школы. Бесстрахов, во всяком случае, ответил бы так непременно.

– Прости меня, Катя, но я сказал тебе правду.

– Кому нужна твоя правда? – закричала она на меня. – Из-за твоей правды у всех одни неприятности. С тобой действительно нельзя иметь дело. Ты действительно сумасшедший.

Она выскочила из-за парты и бросилась к закрытой двери. Я бросился следом за ней.

– Катя, подожди, куда ты идешь? – предпринял я попытку ее удержать.

– Не смей подходить ко мне' – прошептала она со злостью. – Не смей больше со мной разговаривать. Ты просто… Просто… Безмозглая кукла, вот ты кто! – закончили она свою мысль, выскакивая в зал и решительно хлопая дверью.

Стук ее каблуков секунду еще раздавался в моих ушах, а потом сразу умолк, вокруг была тишина. Во всей школе, наверное, не было никого, кроме меня. Я сел сверху на парту, вытащил пачку «Опала», закурил, и стал стряхивать пепел на пол, задумчиво глядя в темный провал окна. Потом встал, потушил сигарету, и пошел в раздевалку. Рядом с раздевалкой неподвижно стоял директор, и, ни слова не говоря, изучающе смотрел на меня. Он был сейчас особенно старым и толстым, и, возможно, видел вовсе и не меня, а какую-нибудь стройку 30-х годов, вроде Магнитки или Днепрогэса. Я быстро оделся, схватил свой портфель и поскорее вышел на улицу. Было холодно, ветел качал редкие фонари, которые бросали на снежную землю неяркие размытые полосы света. Я несколько раз поскользнулся и чуть не упал. Только у кинотеатра, в котором шел сегодня какой-то фильм про индейцев, и который был как раз у меня на пути, было светло и довольно много народа. Фасад кинотеатра в обрамлении высоких заснеженных кипарисов казался ярким светлым пятном на фоне мрака и одиноких качающихся фонарей. Рядом с окошком кассы, несмотря на мороз, героически мерзли многочисленные поклонники Гойко Митича. Я пристроился в конец длинной очереди и неожиданно увидел Башибулара. На лоб у него была надвинута дрянная кепчонка, нос его совсем посинел от мороза, а рукава длинной шинели, в которую он был одет, болтались, как у огородного пугала. Он выглядел жалким и каким-то прибитым, но, тем не менее, решительно пошел мне навстречу.

– Говорят, что ты ухаживаешь за этой девчонкой? За новенькой из вашего класса? Советую тебе – отстань от нее как можно быстрее, – сказал нагло Башибулар, пихая меня своей тощей грудью.

Это был плохой знак. Раз Башибулар начал мне угрожать, значит, мои дела было очень плохи. Он, как стервятник где-нибудь в песках Аризоны, за километр чуял ослабевшего путника. Его, как стервятника, постоянно тянуло на падаль. Спускать это ни в коем случае было нельзя.

– Ну что, подонок, страшно тебе? – шагнул я навстречу Башибулару. – Погоди, сейчас будет еще страшнее! Сейчас ты узнаешь, чем пахнет падаль, сейчас я покажу тебе, где тут пески Аризоны!

Этого было достаточно. Башибулара как ветром сдуло. Но настроение мое испортилось еще больше. Раз уж такие подонки начинают мне угрожать, значит, я действительно сильно запутался. До такой степени, что это видно со стороны. Следовало все хорошенько обдумать. Я повернулся и пошел по сугробам домой. Отец, кстати, как я и думал, сегодня опять ночевал на работе.

22 декабря 1968 года. Воскресенье

Пора мне уже, очевидно, рассказать о своих ноябрьских приключениях. Вы не поверите, но это был настоящий кошмар! Такого и в диком сне ни за что не придумаешь. Особенно этого бдительного ветерана, который оказался на удивление прытким. Даже просто невероятно прытким, несмотря на свой деревянный протез. Впрочем, все начиналось довольно мирно. Если не считать этой бравурной музыки. Надо сказать, что музыкой этой нас во время праздников мучают регулярно. Как только протикает шесть утра, так сразу на крышах включают эти динамики. И ну поливать народ бравурной музыкой и разными маршами. То марш славянки запустят в эфир, то широка страна моя родная, то смело товарищи в ногу, а то «Интернационал» врубят на полную мощность. А после него спать уже ни за что не получится. После него вам становится ясно, что надо стремительно вскакивать, одеваться, и немедленно бежать на ноябрьскую демонстрацию. Этот «Интернационал» вроде как самый главный из воинственных маршей. Если после остальных еще можно крутиться в постели, переворачиваться на бок и закрывать уши подушкой, надеясь поспать еще хотя бы полчасика, то после него это не получится ни за что. Это пытка какая-то слушать подобную музыку. Словно железом по стеклу проведут, или пиликают нарочно одну противную ноту.

Точно так же было и в это утро. Я уже полчаса крутился в постели, а из динамика, установленного на крыше нашей пятиэтажки, все неслись и неслись звуки ненавистных мне торжественных маршей. Под вальс славянки я еще кое-как пытался бороться, еще пытался немного поспать, под вьется в тесной печурке огонь даже на минутку вздремнул, но под смело товарищи в ногу разозлился окончательно и решительно сел на кровати. Карамба, я мог бы еще спать по крайней мере час или два, сказал я себе. Демонстрация в городе начинается в 10 часов, и вставать за 4 часа до ее начала просто безумие, просто абсурд какой-то! Оставлять без последствий это насилие было нельзя, я быстро оделся, схватил плоскогубцы, и мимо давно вставших водителей выскочил из квартиры. На улице военный концерт был еще грандиозней. Синенький скромный платочек кружился в прозрачном воздухе, а сверху на него, словно коршуны, налетали стоящий стеною брянский лес в обнимку с бухенвальдским набатом. И все это усиливалось, перекручивалось, отражалось от стен близко стоящих домов, создавая ощущение шагающей пехотной дивизии, которая забрела по ошибке в наш мирный Аркадьевск, и горланит в тысячу глоток свои любимые походные песни. От этого концерта и мертвые бы перевернулись в гробах! Дальше терпеть это было уже невозможно, я должен был спасать свой беззащитный город от этой стремительной утренней оккупации. Поэтому я обогнул нашу пятиэтажку, и по пожарной лестнице стал подниматься на крышу. Крыша была ровная, гладкая, и вся черная от смолы. Она мелко дрожала от звуков синих ночей, которые взвились кострами для всегда готовых пионеров и школьников. Синие ночи вылетали из пасти огромного мощного колокола, ревущего в сторону прозрачного осеннего моря. От колокола к стоящей посередине крыши небольшой будочке с дверцей тянулись два толстых мохнатых провода. Я подошел к одному из них, нашел старое, замотанное изолентой соединение, и, оголив его, с помощью плоскогубцев разделил провод на две половинки. Сразу же наступила пронзительная тишина. Она была не менее пронзительной и оглушающей, чем рев взбесившегося электрического чудовища. Я даже на секунду зажал себе уши, а когда вновь открыл их, то поразился еще больше: во всем нашем микрорайоне музыка совершенно умолкла. Слышалось пение птиц, жужжание насекомых, с Моряковской горки ветер принес запах увядающей осенней травы, а от спокойного прозрачного моря – запах йода и свежих водорослей. Аркадьевск лежал в глубине широкой долины, окруженный зубцами синеющей Крымской гряды. Мне вдруг стало так хорошо, так спокойно, что захотелось сесть на старый разбитый ящик, неизвестно кем принесенный сюда, и начать писать стихи. Я опустился на этот ящик, и погрузился в свои мечты. Мне думалось сразу о многом: о Кате, о моем друге Кащее, о том, как переживет наш лохматый Дружок сегодняшнюю демонстрацию, и не придется ли ему вновь искупаться в фонтане. Неожиданно внимание мое привлекли какие-то посторонние звуки. Стук! стук! – раздалось у меня за спиной. Я перестал смотреть на синие крымские горы и вынужденно оглянулся. Вы не представляете, кого я увидел прямо перед собой! Это был известный в Черемушках дядя Гришай, бывший партизан, разведчик, а ныне просто бесподобный подонок, награжденный, впрочем, во время войны многими медалями и орденами. Он напивался обычно уже с утра, и ковылял целый день на своей деревянной ноге, бренча прикрученными к пиджаку побрякушками и постоянно нарываясь на ссору. Весь день он околачивался обычно на набережной у бочки с портвейном, а к вечеру упивался настолько, что заваливался спать где-нибудь под забором, успев перед сном погорланить какую-нибудь партизанскую песню. У этого Гришая была, кстати, жена: толстая и горластая баба, которая никогда не тащила его домой, как делают это жены других алкашей, заснувших под забором или у бочки с портвейном. Напротив, она деловито обыскивала у мужа карманы, и, пару раз лягнув его каблуком и матюкнув трехэтажным матом, отправлялась к себе домой. Денег у дяди Гришая обычно не было, поскольку излишки их забирала жена, пенсии ему хватало всего лишь на несколько дней, и он постоянно клянчил на выпивку у кого не лень, даже у школьников, ничуть не стесняясь своих заслуженных орденов. Частенько он кричал о своей нищей пенсии, проклиная советскую власть и тех подонков, которых, по его словам, он не успел поставить к стенке во время своих партизанских подвигов. После таких скандалов его обычно забирала милиция, но сразу же и выпускала назад. Надолго посадить партизанского ветерана наша милиция не могла. Самое же странное заключалось в том, что очень часто этот дядя Гришай выступал перед школьниками на разных патриотических вечерах. Он долго рассказывал о партизанских землянках, о набегах на немецкие гарнизоны, о поимке им важных генералов противника, и, разгорячившись, ругался при этом матом и стучал деревянной ногой. И вот сейчас этот самый одноногий разведчик Гришай, уже, очевидно, пропустивший по случаю праздника стаканчик портвейна, решительно продвигался ко мне, отрезая путь к спасительной лестнице. Как он появился на крыше, было для меня непонятной загадкой. Но мне некогда было ее разгадывать, потому что, обнаружив, что его рассекретили, бывший партизан торжественно закричал:

– Врешь, паразит, от дяди Гришая не убежишь! От дяди Гришая никто убежать не сумеет. Дядя Гришай видал не таких голубчиков. Он не таких ставил к позорной стенке. Ах ты, шкура антисоветская, провокатор, фашист недорезанный. Сейчас ты у меня запоешь, сейчас я тебя, красавца, доставлю, куда положено, сейчас мы быстро с тобой разберемся! – И он застучал деревянной ногой, тесня меня к отвесному краю крыши.

От неожиданности я просто опешил. Только пьяного дяди Гришая мне не хватало в это тихое осеннее утро! От этого дурака можно было ожидать любых неприятностей. Он, конечно, нацепил на свой пиджачок все полученные в партизанах награды, и сейчас, после утреннего стакана портвейна, выражал готовность ловить вражеских диверсантов. А в том, что меня приняли за вражеского диверсанта, у меня не было ни малейших сомнений. Ибо на лице у дяди Гришая крупными буквами была написана решимость изловить всех заброшенных в Аркадьевск шпионов, коварно отключающих столь нужные народу военные марши. Ему, наверное, мерещилась какая-то крупная премия, которую выдают за поимку особо опасных преступников. Следовало немедленно искать спасительный выход. Я метнулся сначала в одну, потом в другую сторону, но бдительный дядя Гришай ловко аннулировал мои ложные выпады. Он на удивление прытко кидался на своей деревянной ноге следом за мной и орал благим матом: «Караул, вредительство, держите его, хватайте врага недорезанного!» Со стороны, очевидно, мы были похожи на артистов балета, исполняющих в честь предстоящего праздника особо сложные акробатические упражнения. Дело принимало дурной оборот. На зов этого дурака действительно могла явиться милиция. А ничего хорошего от милиции ожидать, естественно, было нельзя. Положение было безвыходное, и я решился на крайнюю меру.

– Дяденька, – ласково заговорил я с агрессивным Гришаем, – вы не думайте, я не диверсант какой-нибудь и не агент иностранных разведок, я просто зарядку здесь делал на крыше. А насчет того, что здесь выключили военную музыку, этого я, дяденька, вовсе и не видел никак.

И, сказав эту абсолютно бессмысленную чепуху, я кинулся, как истребитель из облаков, прямо на потерявшего бдительность дядю Гришая, и, проскочив мимо его растопыренных рук, бросился в сторону спасительной лестницы.

– Обманул, щенок, – обиженно заорал оскорбленный мной ветеран, – обманул, сучий потрох, недобиток кулацкий, обманул, гитлерюрген!

От обиды за свое поражение у него по щекам потекли жгучие слезы и он начал коверкать слова. Он, наверное, всерьез рассчитывал на крупную премию, не меньше, очевидно, чем ящик портвейна таврического. И теперь, естественно, очень жалел, что оконфузился таким примитивным образом. Я же, напротив, радовался неимоверно, и, вихрем слетев с пожарной лестницы, пустился стрелой в сторону нашей квартиры. «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой!» – донеслось до меня с крыши. Это дядя Гришай, выполнив свой долг ветерана, опять соединил разъединенные мной провода.

Времени у меня совсем не осталось. Я быстренько оделся, нацепил на грудь комсомольский значок, и бегом пустился вниз по подъезду. В дверь высунулась мать и крикнула, что встречаемся, как обычно, всей семьей у фонтана. Как же, подумал я, только у фонтана не хватало мне с вами встречаться! Опять будете глядеть друг на друга, как комиссар на фашистов во время допроса. Или, еще лучше, начнете кидать в фонтан нашу собаку. Нет уж, увольте, я придумаю себе развлечения гораздо приятней. Я лучше пройдусь по нашей аркадьевской набережной, и потом засяду где-нибудь в желтом сквере, и начну оттуда наблюдать жизнь местной публики: изучать алкашей, толпящихся у бочки с портвейном, слушать оркестр пожарной команды и размышлять о разных серьезных вещах. Все это я подумал, сбегая вниз по ступенькам, и, выскочив во двор, сразу же наткнулся на Башибулара и двух Прокуроровых дочек. Рядом с ними стоял сам прокурор, а также другие жители нашего дома, и все они, задрав вверх головы, удивленно глядели на крышу пятиэтажки. Я тоже стал туда удивленно глядеть, делая вид, что вижу впервые такие необыкновенные чудеса. Чудеса же действительно были необыкновенные, потому что на крыше стоял одноногий дядя Гришай, и, стуча себя в грудь, о чем-то вдохновенно кричал своим добровольным слушателям. Слов его, однако, совсем не было слышно, так как из установленного на крыше динамика продолжали вылетать различные марши и гимны. Я помахал дяде Гришаю на прощанье рукой и побежал по направлению к школе. Улицы как раз перекрывала милиция, и мне пришлось долго плутать по разным кривым переулкам. Вместе со мной по переулкам плутала добрая половина нашего города. Перелезая через какой-то забор, я увидел у себя за спиной прокурора и двух его раскормленных дочек. На груди у прокурора была прикреплена алая ленточка в окружении нескольких орденов. Он тоже был ветераном, только, в отличие от дяди Гришая, непьющим. Мне стало жаль нашего прокурора, я подал ему руку и помог перелезть через стену. Потом мы вместе перетянули к себе двух толстушек. Прокурор сказал мне спасибо, дочки кокетливо улыбнулись и сделали реверанс, но мне некогда было с ними любезничать. Я побежал вперед, перелез еще через пару заборов, и успел, к счастью, вовремя.

Я шагал в школьной колонне, держа в руках древко громадного транспаранта. На транспаранте было написано: «Имя Ленина – в сердце каждом, верность партии – делом докажем!» Рядом были другие надписи: про ум, честь и совесть нашей эпохи, про верных борцов за народное счастье, про единство, дружбу и братскую помощь. Звонкий голос нашей старшей вожатой Маши помогал держать ровный шаг. «Раз-два, – декламировала она в мегафон, – Ленин с нами. Три-четыре, Ленин жив. Выше ленинское знамя, комсомольский коллектив!» Впереди нашей колонны располагался школьный оркестр и старательно наигрывал «Варшавянку». Следом за оркестром шагали учителя во главе с новым директором. Среди них был и Кеша. Я вспомнил излюбленное Кешино выражение: «Один татарин две шеренги – становись!» и мы все показались мне таким одиноким грустным татарином, вынужденным одному за всех стоять в двух шеренгах.

Время близилось к 10 часам. Мы медленно продвигались к трибуне. По бокам от нашей колонны стояли плотные шеренги милиции, а за ними – тысячные толпы людей с цветами, флажками и гирляндами разноцветных шаров. В одном месте я увидел балбеса Башибулара. Он с дружками тащил за руку какую-то школьницу в белом фартуке. В руке у школьницы была связка шаров, и она была очень похожа на моих Прокуроровых дочек. Школьница молча сопротивлялась, но тем, не менее, продвигалась в сторону Приморского парка. Я подумал о том, что наш прокурор будет ужасно доволен, если Башибулар изнасилует эту девчонку. Он будет просто ужасно рад, и ни за что его в этот раз не посадит. Может быть – в следующий, но только никак уж не в этот. Деревья Приморского парка были желтыми, но листья еще держались, а под вечнозелеными кипарисами и кустарниками было вообще темно, словно в дремучем лесу. Одним словом, резвись – не хочу. Колонна наша сделала разворот, и как раз пробило 10 часов. Мы подошли к самой трибуне. На трибуне стояли разные знатные люди и среди них я неожиданно увидел дядю Гришая. Я успел уже совершенно о нем забыть, и был теперь неприятно взволнован, увидев его так близко.

Дядя Гришай бдительно вглядывался в проходящие мимо колонны, наклонясь вперед и сделав козырек из ладошки, который приставил ко лбу. Не было никакого сомнения, что он искал среди демонстрантов меня. Эта догадка мне так не понравилась, что я чуть не выронил из рук свой транспарант. Но тут как раз с трибуны начали кричать разные здравицы, и это подействовало на меня вроде воды из холодного душа. Сначала кричали о годовщине и всемирном значении. Потом закричали про солидарность и крах наших врагов. Отдельно прокричали про Прагу и мужество советских танкистов-освободителей. В ответ мы тоже все хором кричали: ура, да здравствует и будем готовы. Я бросил из-за своего транспаранта тревожный взгляд на трибуну, и увидел дядю Гришая, падающего с нее прямо в ряды идущих внизу демонстрантов. Он падал, не отрывая от лба ладошки, однако сильные руки знатных людей подхватили нашего ветерана, и вновь поставили его в нормальное положение. Рядом с Гришаем стоял городской прокурор и любезно помахивал в воздухе красным флажком. Мы обогнули трибуну и по улице Ленина потекли в сторону набережной. У арки с надписью «Граждане СССР имеют право на отдых» от нашей колонны начали отделяться маленькие группы и ручейки, но мне отделиться было нельзя, так как я не мог бросить свой транспарант. Второе древко у него нес мой одноклассник по фамилии Кольченко – личность довольно угрюмая и раздражительная, и связываться с ним сейчас мне не хотелось. От всей нашей колонны шагали теперь по набережной одни лишь держатели транспарантов и красных знамен. Повсюду стояли столики с лимонадом, бутербродами и портвейном, возле одного из них я увидел Катю с родителями. Она посмотрела на меня пытливым вопросительным взглядом, и, как показалось, с досадой отвернулась к родителям. Рядом с фонтаном меня уже поджидали мои собственные родители с сестрой и собакой. По внешнему виду родителей было ясно, что бедному Дружку сегодня опять придется купаться в фонтане. Отец был в своих новых китайских шелковых брюках, а мать в платке и кофточке – оба загорелые и мускулистые, как боксеры перед началом турнира. Мне было их ни капли не жалко, а просто досадно за сестру и собаку. И поэтому, прокричав, что я не могу оставить свой транспарант, я зашагал в поредевшей колонне дальше по набережной. У пристани стояло несколько бочек с портвейном, и около них толпились приятели моего дяди Гришая. Я со злорадством подумал, что сегодня уж он упьется по-настоящему, и, скорее всего, позабудет обо мне окончательно.

Как же жестоко, как же сильно я ошибался? Я недооценил партизанскую выучку, полученную Гришаем в крымских лесах. К сожалению, эта выучка перевернула всю мою дальнейшую жизнь.

Происходило же все вот каким образом. Ми бросали знамена и транспаранты в специально стоящие на набережной автобусы и расходились по своим отдельным компаниям. Я, конечно же, к родителям своим не пошел, а, потолкавшись у пристани и поглазев на чаек, хватавших на лету куски сдобных булок и на игравший здесь духовой оркестр пожарной команды, подошел к бюсту Пушкина и решительно сел на стоящую рядом скамейку. Вся эта праздничная суета мне надоела ужасно, в голове у меня мелькали сплошные знамена, а, между тем, мне так многое надо было обдумать. Вопросов у меня было множество – например, о том, что же мне делать с моим летним романом? Катины призывные взгляды замучили меня окончательно, а я, тем не менее, все откладывал и откладывал свое объяснение с ней. Я понимал, что объясниться с ней мне нужно просто немедленно, но я боялся опять влюбиться в нее, и потерять так дорого доставшуюся мне свободу. А мне необходимо, мне просто ужасно нужна была эта моя свобода. Ведь без нее, без этой высокой одинокой скалы, на которой стоял я, подобно дозору римских легионеров, я сразу же оказывался беззащитным перед целым морем опасностей. Я не мог выдержать постоянные ссоры родителей, не мог презрительно смотреть на нашу классную Кнопку, не мог любить нашего Кешу и ненавидеть директора. Без этой, завоеванной с таким трудом свободы, я опять начинал бояться каждого шороха, и становился, скорее всего, таким, как отец, скрывающийся в своем санатории от матери, от начальства и от моих неприятных расспросов. Без свободы людям живется очень спокойно. Без свободы они становятся такими пай-мальчиками, которым все дается очень легко, которым вешаются на шею красивые девушки и впереди у которых маячит широкая дорога удачи. Я повернул голову и посмотрел на памятник Пушкину, но какой-то посторонний навязчивый шум почему-то мешал мне размышлять о погибшем невольнике чести. Шум этот настойчиво приближался, и наконец остановился у меня за спиной, превратившись в итоге в противный старческий голос: – Попался наконец-то, вражина, попался, вундеркинд недорезанный! Сейчас мы с тобой окончательно разберемся, сейчас ты узнаешь, что значит позорить нашего советского ветерана!

Я вскочил и увидел перед собой дядю Гришая. Он тянул ко мне свои цепкие, похожие на клешни, руки, но единственная здоровая его нога плохо слушалась назойливого и поддатого старикана. А поэтому, отпрянув от неожиданности, я бросился от него в сторону пристани. Цок-цок-цок, – застучало об асфальт у меня за спиной. Я пробежал мимо пузатых бочек, мимо столиков с бутербродами и лимонадом, проскочил сквер у летнего кинотеатра и сел рядом с ним на скамейку. Навряд – ли, подумал я, этот придурок равнодушно пройдет мимо портвейна. Наверняка он застрянет на этих пузатых бочках. И я со спокойной душой опять погрузился в мечты. Мне вспомнилось, что года два или три примерно назад на крыше этого летнего кинотеатра меня коварным образом схватила милиция. Точнее, она схватила не только меня, но и целую группу таких же свободных зрителей, которые предпочитали деревья и крышу тесному неудобному залу, за который, к тому же, надо было платить изрядную сумму. Я не помню, какой фильм шел тогда: не то «Железная маска», не то «Три мушкетера». Милиция загнала нас с разных сторон, подобно охотникам на бизонов где-нибудь в прериях Аризоны, и потом по одному снимала с деревьев и крыши, отправляя в милицейский зарешеченный воронок. После чего несколько часов мы провели в отделении, пока вызванные по телефону родители не разобрали нас по домам. Под расписку о том, что мы исправимся, и больше по крышам лазать не будем. Меня ночное приключение в нашей советской милиции возмутило настолько, что я сочинил большую поэму, посвященную разоблачению этой благородной организации. Что-то крайне воинственное и многословное, полная чушь, одним словом.

Поэма была ужасно длинная, куплетов двадцать, а может и больше, к тому же написана в необыкновенно древние времена, и настолько глупа, что мне даже стало неловко за свое авторство. Но я, однако, продолжал, смеясь, вспоминать ее куплет за куплетом, напоминая, очевидно, какого-нибудь чтеца из кружка устного творчества. Я хотел было продолжить свое чтение дальше, но неожиданно на горизонте опять увидел дядю Гришая. Представьте себе мой ужас и мое изумление, когда до меня дошло, что он не один! А он действительно был не один, ибо стремительно прыгал на деревянной ноге, поддерживаемый за руку суровым усатым милиционером. Милиционер был одет в белый праздничный китель и на боку у него висела белая лакированная кобура. Дядя Гришай что-то с жаром ему говорил, а милиционер, заслонясь свободной рукой от законного ветеранского перегара, бдительно оглядывался по сторонам. Кого он искал, вы, конечно же, догадаетесь без подсказки. Я тоже немедленно догадался об этом, и, вскочив со скамейки, бросился в глубину Приморского парка.

Это были мои владения, мой заповедный королевский лес, я был хозяином в этих аллеях, в этих скверах, зарослях кипарисов и бесконечных узких тропинках. Им ни за что было не догнать меня среди этих родных мне аллей. Но сейчас на каждом углу в аллеях сидели влюбленные парочки, а теплые компании располагались прямо под кипарисами и платанами, разложив на газетах бутылки и купленные на набережной бутерброды. Я перебегал от одного дерева до другого, натыкался на разных людей, и в ответ мне неслись сплошные нецензурные выражения. А за спиной – цок-цок! – слышались звуки деревянной ноги дяди Гришая. Иногда в просветах между деревьями показывалась его нелепая худая фигура в обнимку с усатым милиционером, и слышались призывные крики: «Караул! Хватай его! От дяди Гришая не убежишь!» Я прибавлял ходу, стремительно перебегал через полянки, прячась за каштанами и кипарисами, но, как ни старался, не мог оторваться от этой дурацкой погони. Внезапно на одной из полянок я наткнулся с разбегу на Башибулара и его подонков-дружков. Они как раз лениво застегивали свои брюки, победно ухмыляясь и щурясь на ласковое осеннее солнышко, как сытые мартовские коты. Рядом на полянке оправляла измятое платьице изнасилованная ими школьница. Белого школьного фартука на ней уже не было, а разноцветная связка шаров зацепилась в ветвях стройного кипариса и висела, как переспелая гроздь винограда. Мне было некогда разбираться с Башибуларом, я проскочил через полянку и углубился в лесную чащу. Бежавший за мною дядя Гришай тоже не обратил внимание на подонков, но усатый милиционер сразу же их раскусил. Он на ходу схватил Башибулара за воротник, и стал успокаивать плачущую девчонку. Я притаился за огромным платаном, и стал наблюдать, чем же кончится поимка развратного совратителя. Я хотел было выйти и сказать усатому милиционеру, чтобы он отпустил этого Башибулара домой, предварительно, конечно, обломав ему пару рогов. Что городской прокурор все равно его не посадит. Что он даже рад будет этому праздничному изнасилованию, и, если милиционер надеется на премию или повышение на работе, он должен о них сегодня забыть. Что никакого повышения ему не дадут, а если он будет настаивать, то могут вообще выгнать из нашей советской милиции. Все это я очень хотел сказать усатому стражу порядка, но по полянке прыгал на деревяшке полоумный дядя Гришай и стыдил усатого строже, не желавшего выпускать достойный улов. Он ругал его в таких выражениях, что даже на бумаге передать их никак не получится, а милиционер, разозлившись, стал в ответ сам ругать дядю Гришая. Он по-прежнему заслонялся платком от перегара, которым дышал на него ветеран, другой же рукой бдительно держал извивавшегося и напуганного Башибулара. Школьница, воспользовавшись этим скандалом, тихонько улизнула в сторону соседнего сквера, сообщники Башибулара, естественно, тоже исчезли. А дядя Гришай, видя, что помощи ждать бесполезно, плюнул в сердцах, ругнулся в последний раз, и бросился догонять меня в одиночку. Я оставил свой наблюдательный пост, и стремительно бросился в глубину темной аллеи. Сердце мое бешено билось, к горлу подступала тошнота и липкий противный страх. Все ужасы мира сошлись для меня в этом неутомимом одноногом ветеране, оторваться от которого я почему-то не мог. Аллея кончилась, и впереди показалась спокойная гладь осеннего моря, которое сейчас было по-особому голубым и прозрачным. Таким пронзительно-голубым море бывает только осенью, в пору необыкновенно теплого, последнего в этом году бабьего лета. Два огромных гранитных шара, отполированные задами детей, охраняли ступеньки, ведущие к песчаному пляжу. Сейчас, по случаю праздника, на пляже, расположившись на топчанах, сидели кучками люди, и пили свой неизменный портвейн, заедая его бутербродами с колбасой и селедкой. Из ресторана-поплавка слышались звуки джаза, в воздухе алели знамена, а прямо передо мной, возвышаясь, как древний форт, поднимался громадный серый памятник с траурными урнами по бокам, траурными каменными лентами и огромной, горящей зловещим рубиновым огнем звездой на самой его вершине. Выбора у меня не было, ибо от страха я потерял способность что-либо соображать. Я стремительно проскочил открытую зону, сбил с ног какую-то старушку с широкой вывеской орденов, висящих на ее тощей груди, взбежал к подножию памятника, открыл крышку круглого железного люка, и юркнул в его спасительную прохладную глубину. Крышка захлопнулась, и звуки внешнего мира тотчас исчезли. Я упал на что-то острое и холодное. Оно лежало огромной кучей на дне темного и затхлого подземелья, и при каждом неосторожном движении с сухим треском ломалось у меня под ногами. С потолка падали капли воды, а сверху, через отверстие на вершине памятника, глядел на меня огромный рубиновый глаз, похожий на глаз сказочного дракона, охраняющего свое мрачное подземелье. По боковой стене к вершине памятника вела ржавая железная лестница. Понемногу глаза мои стали привыкать к темноте и необычности обстановки, и я неожиданно осознал, где же сейчас нахожусь. Я вдруг вспомнил, что стою на костях первого правительства Крыма. Ужас охватил меня, я закричал, и бросился к железным перилам лестницы. Но только я к ним прикоснулся, как сверху, около железного люка, раздались звуки деревянной ноги дяди Гришая. Я понял, что погиб окончательно! Как кошка вскарабкался я по лестнице на самую вершину и застыл рядом с огромной стеклянной звездой. Дальше пути не было. Мне предстояло умереть в этом нелепом и жутком месте. Люк в памятнике открылся, что-то тяжелое прыгнуло на гору мокрых костей, и снизу раздался довольный голос дяди Гришая:

– От дяди Гришая не убежишь. От дяди Гришая даже фриц не сумел убежать. Дядя Гришай вас всех видит насквозь. Он всех вас выведет на чистую воду. Спускайся, гитлерюрген проклятый, спускайся, фашист недорезанный, сейчас мы с тобой потолкуем за советскую власть!

Внизу засветился небольшой огонек, противно запахло махоркой и перегаром портвейна.

– Не слезу, – прошептал я чуть слышно, но стены мрачного подземелья усилили мой шепот до грохота оружейного залпа.

– Ах, не слезешь, – закричал дядя Гришай, – ну что же, пеняй не себя! – И он запустил в меня огромной вонючей костью.

Кость разорвалась рядом со мной, словно авиационная бомба, и это вернуло меня к действительности. Еще пара таких костей, подумал я, и мне уже никто не поможет. Я составлю кампанию лежащему внизу первому правительству Крыма. Выбора у меня не было, я приготовился к самому худшему, вздохнул, и начал покорно спускаться. Мне мерещились разные ужасы, вроде отстегнутой деревянной ноги, которой бывший партизанский разведчик убивает меня в этом страшном сыром подвале и зарывает среди ржавых мокрых костей. Но я в очередной раз недооценил бравого ветерана. Все было гораздо прозаичней и даже, если честно, обидно. Потому что, когда я, дрожа от страха и неприятных предчувствий, предстал наконец-то перед своим неутомимым преследователем, то увидел вместо разгневанного лика народного мстителя нежный, полный умиления взгляд.

– Гони, малец, все деньги, что имеешь в карманах, – тихо и нежно пропел дядя Гришай, совершенно забыв о недавних угрозах и задумчиво запуская свою крабью клешню в мои стоящие дыбом волосы. – Гони, миленький, все до копейки, не мучь старого советского ветерана. Советскому ветерану еще с утра очень нужно опохмелиться.

Я выгреб ему все, что было в наличности, и, открыв от изумления рот, глядел на исчезающую в проеме люка потертую деревянную ногу дяди Гришая. «Хватит на шесть стаканов!» – донеслось до меня его довольное бормотание. Я подумал, что точно так же, очевидно, дядя Гришай обращался с пленными немецкими генералами. Он никого из них не убил, никого не поставил к стенке, и все его страшные подвиги были ничем иным, как обыкновенным бахвальством. Он просто нас всех пугал. Пугал потому, что мы сами хотели этого. Я понял, что, несмотря на свою кажущуюся суровость, это был человек нежного и мягкого сердца. За свою жизнь наверняка он не обидел и мухи. Я хотел окликнуть его и попросить немного посидеть со мной на костях. Здесь было так уютно, совсем не страшно, и очень хорошо о многом мечталось. Я хотел спросить у дяди Гришая совета по некоторым проблемам, занимающим меня последнее время. Я хотел расспросить его, к примеру, о том, не мучается ли он воспоминаниями прошедшей войны, не просыпается ли с ужасом по ночам и не от страха ли пьет свой вонючий дешевый портвейн? Это было для меня очень важно, но, к сожалению, дядя Гришай не захотел быть моим собеседником. Портвейн оказался для него намного дороже задушевной беседы. К несчастью, шести стаканов хватило ему всего лишь на месяц. Он коварно предал меня, явившись неделю назад прямо в учительскую, стуча по паркету деревянной ногой и противно дымя своей неизменной вонючей цигаркой. Я не знаю, что он там им говорил, ему, наверное, просто сильно хотелось опохмелиться, а зла на меня он, конечно же, не держал. Но учителя наши в это, понятно, врубаться не стали. Кнопка так вообще подпрыгнула до самого потолка, а Маркова с Весной были на седьмом небе от счастья, они поняли, что смогут теперь по-настоящему со мной расквитаться. Что касается дяди Гришая, то он, не получив, естественно, за донос свой полагающегося гонорара, ужасно раскричался в учительской, в сердцах плюнул на пол и обозвал всех фашистскими гитлерюргенами. Для меня, правда, это уже не имело никакого значения.

Я вылез из мрачного склепа в отличном расположении духа, не догадываясь, понятно, о грядущем предательстве дяди Гришая. С удовольствием взирал я на блестящее осеннее море, на группки растекшейся по городу демонстрации, на милицейский воронок с выглядывающим из-за решетки лицом до смерти испуганного Башибулара. Мимо, не замечая меня, прошли родители и сестра.

Родители были довольные, как победители в трудном боксерской турнире, а сестра держала на руках нашу собаку, с которой в три ручья катилась вода. Я с удовольствием подумал о том, что все идет, как и обычно, и что сегодняшний турнир у фонтана был точно такой же, как в прошлую демонстрацию. Отец вышагивал в своих шелковых кремовых брюках, худой, лысый и загорелый, а рядом, гордо подняв кудрявую голову, походкой тяжеловеса неторопливо ступала мать. Они на совесть отделали сегодня один другого, им было плевать и на меня, и на сестру, и на героического водолаза Дружка, они не понимали, что сражениями своими портят нам с сестрой жизнь, что они, хотят того, или нет, превращают нас в таких же бездомных и беспризорных хлопцев, каким был когда-то отец. Что они смешны окружающим своими бесконечными гладиаторскими поединками, что они уже давно превратились для всего города в бесплатных шутов, дающих по праздникам бесплатные представления. Что из-за них мне, очевидно, скоро начнет угрожать всякая сволочь, и надо где-то брать силы для сопротивления ей. Но сил у меня было немного, ибо почти все они забирались моими родителями.

Я подумал обо всем этом, стоя у раскрытого люка мрачного склепа, и мне отчаянно захотелось плакать. Но небо было такое ясное, и так ласково блестело чистое осеннее море, что я вместо этого рассмеялся, и, вздохнув полной грудью, пошел домой следом за своими родителями.

Мои воспоминания были прерваны телефонным звонком. Это был Кащей, личность прелюбопытная во всех отношениях. До такой степени любопытная, что заслуживает, пожалуй, небольшого рассказа. Фамилия его была Кащеев, он был длинный и худой, как огородное пугало, и до такой степени казался доходягой и слабаком, что никем иным, как Кащеем, его никто и называть не хотел. Мы не были с ним друзьями, потому что друзей у меня вообще-то и нет, если уж честно признаться, а есть просто небольшие приятели, с которыми можно вести кой-какие дела. Вот точно таким же приятелем мы и были с этим Кащеем: что-то такое меняли, не то марки, не то значки, не то просто куда-то вместе ходили. Может быть, на какой-нибудь кружок выразительного чтения, или в шахматно-шашечный клуб, или в другие места для молодых недоумков, которые или совершенно тупеют в этих своих идиотских кружках, или неожиданно для всех превращаются в Ботвинников и Борисов Спасских. Так вот, по дороге то ли в этот придурковатый кружок, то ли в секцию настольного тенниса я случайно купил в киоске последний номер журнала «Знание – сила». Я вообще-то покупаю его регулярно, главным образом из-за фантастики, которую печатают там на последних страницах. Приятно иногда почитать Кира Булычова, особенно про этот придурковатый город, где происходят разные чудеса и время от временя садятся с визитом инопланетяне. Точь-в-точь, как в нашем родном городке – с той только разницей, что инопланетяне у нас еще не садились. На этот, однако, раз вместо фантастики в конце журнала была напечатана таблица специальных силовых упражнений. И помещен портрет культуриста – такого здоровенного дяди с ужасными мышцами, застывшего в угрожающей позе. Ну я, понятно, побалдел немного над этим портретом, поиздевался, конечно, над хилостью и дохлостью моего родного Кащея, а потом не то отдал этот журнал ему, не то где-то забыл. Кащей же, не будь дураком, журнал этот тихонечко взял, и за два или три месяца накачался с гантелями до такой степени, что превратился в точный портрет культуриста с обложки журнала. Быть может, он даже его превзошел, даже скорее всего превзошел, потому что случилось настоящее чудо, и из забитого и ощипанного воробья, над которым все издевались, неожиданно вырос могучий горный орел. В превращение это долго никто не мог поверить всерьез, до того, правда, момента, когда Кащей, за которым его кличка так и осталась, не стал по одному разбираться со своими былыми обидчиками. Он тоже не сразу поверил в свое могущество, некоторое время еще по привычке боялся разных подонков и тушевался при самом незначительном разговоре. Но потом постепенно освоился, и начал по одному учить бывших врагов. Он всех их изрядно отколотил, не прилагая при этом ни малейших усилий. Когда же эти подонки объединились для отпора Кащею, он отколотил их целой компанией, так как продолжал качаться и дальше, превращаясь не по дням, а по часам в высокого неотразимого супермена. Интеллект его, правда, при этом оставался на прежнем уровне, и разговаривать с Кащеем, к примеру, о Шекспире или даже о Кире Булычове не имело ни малейшего смысла. Нельзя, однако, сказать, что он уж был совсем ограниченным, все было наоборот, так как за долгие годы вынужденного своего унижения успел кое-что прочитать и кое о чем подумать. Но, превратившись, словно в волшебной сказке, из Иванушки-дурачка в прекрасного и неотразимого принца, Кащей пошел по единственно возможной дорожке – расправился со своими обидчиками и начал интересоваться женской проблемой. Он успел еще захватить на несколько месяцев нашего знаменитого короля Сердюка, до того, как короля окончательно упекли за решетку, и они довольно близко сошлись. Сердюк же, естественно, научил моего Кащея всему, что имеет отношение к женщинам. Кащей, ясное дело, на первых порах прибалдел, ну а потом освоился просто великолепно, меняя девчонок, словно перчатки, и регулярно участвуя из-за них в разных драках. Я же как-то незаметно из его покровителя превратился опять в верного и надежного оруженосца знатного рыцаря, которому с царского стола время от времени перепадают щедрые крошки. Вроде злополучного журнала с обнаженной красоткой, или приглашения в какое-нибудь веселое общество. Видно, такая была у меня судьба – быть оруженосцем у сильных мира сего.

Нынешний телефонный звонок, безусловно, тоже был косвенным образом связан с женской проблемой. Кащея приглашали сегодня на день рождения, а он, естественно, по старой привычке не мог и шагу ступить без меня. Он еще очень сильно во мне нуждался, особенно в ситуациях, когда начинали говорить разные колкости, и Кащей не мог разобраться, то ли его высмеивают, то ли восторгаются железными мускулами. По части юмора у него, к сожалению, было не очень налажено. Потом, однако, когда он напивался, да и остальные бывали сильно поддаты, отсутствие юмора большого значения уже не имело. Девушки, к сожалению, в таких ситуациях предпочитали Кащея с его железными мускулами, а я, как обычно, скромно сидел где-нибудь в уголке, с интересом взирая на победы своего покровителя. На этот раз, однако, все было немного иначе, потому что Кащея приглашали на день рождения к Шурику – настоящему асу по части женской проблемы. Этот наш общий знакомый Шурик был просто специалистом по разным тонким вопросам, он знал, к примеру, сколько в городе имеется проституток и какие цены на них устанавливаются во время летнего отдыха. Он знал места, откуда можно подглядывать в женскую душевую, и я, помню, чуть не полетел вниз с зеленой шелковницы, когда вместе с ним решил однажды туда заглянуть. Это, как оказалось, вещь настолько невероятная, что много раз ее употреблять просто нельзя, иначе можно элементарно свихнуться. Мне кажется, что этот Шурик, который, кстати, учился в десятом, свихнулся уже давно. Однажды он показал мне одну проститутку, такую, по его словам, зловредную стерву, которую ничего не брало, и которая прошла уже огонь, воду, и разные немыслимые истории. Она свысока смотрела не местных бандитов, считая, очевидно, их недостаточно для себя привлекательными, и они за это как-то в укромном месте изнасиловали ее всей компанией, а потом забили между ног здоровенный деревянный кол. Она, однако, оказалась такой немыслимой стервой, такой живучей, словно настоящая кошка, что, исчезнув из города на несколько месяцев, снова принялась за свое древнее ремесло. Все эти истории Шурик знал досконально и в малейших подробностях, но главным своим достижением считал все же специальный научный метод соблазнения женщин. На метод этот он наткнулся случайно, показывая какой-то своей однокласснице вместо задачки по алгебре книгу Лиона Фейхтвангера о художнике Гойе с двумя рисунками испанского живописца: «Маха одетая» и «Маха обнаженная». Так вот, уже рассматривая Маху одетую, девчонки начинали предчувствовать, что здесь что-то не так, что это своеобразный пролог к чему-то более серьезному и интимному. Они начинали нервничать, заикаться, краснеть и бледнеть, а тут этот Шурик как раз переворачивал очередную страницу, и так наивно, будто случайно, натыкался на Маху раздетую. К этому моменту девчонки обычно были уже абсолютно готовые, сила великого испанского живописца их буквально поражала в самое сердце, и они покорно, словно в гипнозе, позволяли себя раздевать, превращаясь, таким образом, в обнаженную Маху новейшего образца. В дальнейшем Шурик свой метод усовершенствовал, сочетая его с искусственным освещением, музыкой и разными таинственными, но совершенно бессмысленными фразами, назвать которые он, однако, отказывался, заявляя, что у каждого естествоиспытателя свои собственные секреты. Кащею моему, впрочем, который по вполне понятным причинам с этим Шуриком быстро сошелся, освещение и специальные фразы были совсем не нужны. Он даже почти не использовал рисунки великого Гойи, разве что иногда, в самых затруднительных случаях. Но на сеансах этого Шурика охотно присутствовал, скрываясь обычно за занавеской или неплотно прикрытой дверью. Сегодня тоже намечался особенно грандиозный сеанс, ибо под предлогом дня рождения приглашено было довольно много девчонок. Ну скажите, мог ли мой Кащей такой сеанс пропустить? Разумеется, не мог, а потому мне срочно пришлось одеваться и по морозу бежать к этому ненасытному Шурику.

У Шурика было уже довольно много народу, в прихожей висели пальто и девичьи шубки, и нас с Кащеем встретили веселыми криками. Больше кричали, конечно, по случаю прихода Кащея, а я, как всегда, остался для всех на вторых ролях. Хотя это было несправедливо, ибо, как ни крути, но Кащей создал я, он был моим произведением – очень удачным, но, к сожалению, вышедшим из-под контроля. Я скромно уселся в самом углу стола, и с досадой стал наблюдать, как целуют Кащея приглашенные сегодня девчонки. Они буквально облепили его со всех сторон, им плевать было на его ум типичного питекантропа, им необходимы были его железные бицепсы и белозубая улыбка неотразимого супермена. Это меня до крайности удивляло, я от негодования закурил, и, отвернувшись к включенному телевизору, стал смотреть кукую-то занудную передачу. Тут как раз мать именинника расставила на столе последние кушанья и бутылки, и мирно затем уплыла куда-то к соседям, предоставив нам развлекаться по нашему выбору. Я продолжал курить, и, помимо телевизора, внимательно оглядывал приглашенных. Каково же было мое удивление, когда я увидел среди девушек нашу Весну. Я просто остолбенел от неожиданности и не знал, что мне и думать. Обычно такие девицы сильны тем, что они активистки. Они обычно тем и берут, что пристраиваются при каком-нибудь деле, где можно заставлять на себя работать: при комсомоле, к примеру, или выходят в завучи, когда вырастут и кончат пединститут. Они обычно все очень умненькие, потому что на такой масложиркомбинат не польстится ни один дурачок, даже самый прибитый. Они и женихов-то завлекают обычно хитростью, вроде этой невесты нашего короля-футболиста, о котором я уже говорил. Очень часто из таких комсомольских толстух получаются зловредные пионервожатые: толстые, прыщавые и крикливые, которых используют, словно цепных собак, для отпора нерадивым ученикам. Обычно по праздникам или во время школьных линеек они громко орут в мегафон и объявляют разные порицания. Я подумал о том, что по каким-то неизвестным причинам Бесстрахов исключил из своего гарема Весну, и она решила попытать счастье на другой стороне. Шурика нашего она, конечно же, не заарканит, Шурик наш для нее слишком крепкий орешек. Но наметить себе наперед какую-нибудь невинную жертву для нее не составит никакого труда. Если уж бандитские короли попадают в амурные сети к таким умненьким и толстым особам, то что уж говорить о дилетантах вроде меня?! Я на всякий случай отодвинулся подальше на самый край праздничного стола, и, затягиваясь сигаретой, продолжал разглядывать приглашенных.

Была тут, между прочим, среди остальных девиц одна довольно смазливая по имени Оля, уже закончившая десятилетку и работавшая в фотоателье лаборанткой. Я сразу же почему-то подумал, что именно эту Олю-фотографа сегодня как раз и планировалось принести в жертву Шурику. Как выяснится из дальнейшего, я не ошибся. Но мне долго не дали раздумывать, потому что было открыто шампанское, и все стоя выпили за юбилей хозяина дома. Шурику, между прочим, исполнялось семнадцать, и он сиял, как первоцвет на Моряковской горке, особенно когда его со всех сторон осыпали поцелуями. Весна тоже приложилась к щечке неотразимого Шурика – сложив губки бантиком и наморщив свой низкий лобик. Я так и представил ее себе где-нибудь на рынке в рыбном ряду, держащую в мощной руке здоровенную жирную рыбу, вроде нашего знаменитого осетра, украшающего заледенелый фонтан.

– Салют! – закричал мой глупый Кашей. – Виват хозяину дома!

Глупее ничего нельзя было придумать – он, очевидно, воображал себя мушкетером короля, или гардемарином екатерининской армии. Но для этой компании было чем глупее, тем лучше, а потому, сколько ни делал я Кащею предостерегающих знаков, сколько на него ни цыкал, это ни капли не помогало. Они пришли сюда покричать и пообщаться с хозяином дома, и потому после каждого тоста орали и кидались друг другу в объятия. Я разозлился и принципиально ушел из-за стола, игнорируя их крики и уставившись в телевизор. Краем глаза, впрочем, я поглядывал на этих веселых ослов, и сквозь синий дым сигареты с интересом наблюдал за Весной, которая, сложив губки бантиком, что-то мурлыкала на ухо довольному имениннику. Они стоили друг друга! Впрочем, Шурик был настолько прожженный, что рассчитывать на него, как я уже говорил, Весна, увы, не могла. Интересно, кого же на этот раз решилась она завлечь в свои толстые осетровые сети? Неожиданно она повернула ко мне свое туловище и пристально посмотрела в глаза. Я похолодел. Шурик, танцуя шейк, что-то отвечал на ее расспросы, а она, словно сова на серенького зайчонка, глядела на меня своими маленькими, похожими на бусинки глазками, морщила низкий тяжелый лоб и целилась хищным и острым носом. Внутри у меня все смешалось и перевернулось, я заерзал на стуле, потушил сигарету о тарелку с селедкой и стал бочком выбираться из-за стола. Взгляд Весны действовал на меня гипнотически. Она приближалась, эта столетняя девушка шестнадцати лет, тряся огромными недетскими грудями и необъятным тугим животом, словно бы исполняя танец живота, заранее все просчитав, заранее зная, что заарканит меня с ловкостью профессионального птицелова. О, каким же мальчиком был я перед этой Весной, каким желторотым неоперившимся птенчиком, которого так легко заграбастать в хищные и когтистые лапы! Каким же неопытным был я со своим пионерским летом, объяснением с Катей, дружбой с Сердюком и Кащеем и знанием тайн местного преступного мира! Я был беззащитен, и Весна прекрасно об этом догадывалась. Она приближалась ко мне сквозь сигаретный дым и звуки лихого шейка, крики «Да здравствует Шурик!» и пьяные девичьи взвизги, неумолимая, словно тень Командора. Это конец, подумал я, сейчас она подойдет и поцелует меня своим хищным и твердым ртом, а потом, капля за каплей, выпьет из меня всю мою кровь. Я сделаюсь ручным и послушным, словно дрессированная комнатная обезьянка…

– Ты что стоишь такой перепуганный, – зашептал мне в ухо Кащей. – Веселись, браток, один раз живем в этом мире! Кстати, Шурик тебе хочет сделать сюрприз. Потанцуй немного с девчонками, а потом приходи потихоньку вот в эту комнату. – И пьяный, но довольный Кашей показал своей мощной рукой на дверь одной из трех комнат этой гостеприимной квартиры.

О друг Кащей, ты пришел мне на помощь в трудный момент моей жизни! Ты протянул мне свою сильную, накачанную гантелями руку, ты освободил меня от вечного рабства, от диких, холодных и хищных глаз, от хищного клюва, от ледяной ухмылки совы, с усмешкой глядящей на шустрого серенького зайчика. О Кащей, созданье моих неумелых рук, как хорошо, что ты оказался рядом со мной в эти роковые минуты жизни! Которые, тем не менее, так многое изменили в моей судьбе. Да, моя дальнейшая жизнь сделала крутой и опасный вираж, неумолимо приближая меня к опасной бездонной пропасти. Но тогда, глядя через дым сигарет на мужественное, изваянное из бронзы и меди лицо Кащея, за спиной которого застыла широкая и бледная маска Весны, я этого, конечно, предвидеть не мог. Я дружески кивнул своему спасителю, и, подойдя к столу, налил себе в фужер порядочный глоток коньяка. Через мгновение, опрокинув его вглубь себя, я окончательно позабыл какие-нибудь сомнения, презрительно поглядел на расплывшуюся и поникшую Лилю Весну, и, вытащив из пачки новую сигарету, стал неторопливо прохаживаться по квартире нашего именинника. Меня не так-то легко соблазнить, думал я про себя, разглядывая семейные портреты хозяина нынешней пьянки. Я не какой-нибудь там презренный Бесстрахов, владелец гарема из наглаженных белых фартучков, твердил я упрямо, внимательно изучая свадебную фотографию родителей неотразимого Шурика. Они, наверное, прочили ему блестящее инженерное будущее, или медицинское, или даже дипломатическое, ехидно опять думал я.

Они, наверное, до сих пор еще верили, что из сыночка получится что-нибудь путное, и не подозревали, что Шурика ничего, кроме голых девиц, больше не интересует. Что он стал выдающимся асом, чемпионом города по голым девицам, что эти самые обнаженные Махи засели у него в голове, словно гвозди, вбитые в толстую дубовую доску. Мне до смерти стало жаль несчастных родителей этого негодяя, до того стало жалко, что я даже чуть не заплакал, но потом все же сдержался, продолжив обход квартиры и направившись в сторону кухни.

Здесь, между прочим, сидело прелюбопытное общество, состоящее из прыщавого юнца и двух довольно-таки пьяных девиц, которое визжало, хихикало, подмигивало и присюсюкивало, играя при этом в бутылочку. Бутылочка была, конечно же, совершенно пустая, она крутилась на гладком кухонном столе, и, когда кончик ее останавливался против одной из двух смазливых девиц, она с притворным видом вздыхала, нехотя поднималась на ноги и шла в коридор целоваться с прыщавым юнцом. Когда же кончик бутылочки останавливался на юнце, то в коридор плелась уже вся обалделая троица. Звуки засосов раздавались из коридора почти непрерывно, словно пулеметная очередь, и, сверх того, к ним примешивались глупые хихиканья обоих забалдевших девчонок. Они до того вошли в раж, что поначалу меня не заметили, а потом накинулись всей компанией, и закричали в том смысле, что им нужен четвертый. Я резонно ответил, что пожалуйста, могу быть четвертым, пятым, и вообще каким угодно по счету, но в данный момент меня больше волнует не бутылочка, а проблема куда более занимательная. Например – трансмутация химических элементов, в результате которой ртуть превращается в золото, а недоразвитые прыщавые юноши – в неотразимых мускулистых красавцев. Одна из девиц, внимательно выслушав, тотчас же живо спросила, а не на всех ли юношей распространяется трансмутация элементов, и нельзя ли о такой трансмутации поговорить немного интимней, поскольку этот вопрос ее давно занимает. И, не успев даже закончить, схватила меня за руку и потащила за собой в коридор. Я, конечно же, в коридор спокойно пошел, и даже уселся на тумбочке под пальто с лисьими шубками, чтобы удобней было рассказывать о разных химических тонкостях, имея в виду, между прочим, и чудесное превращение моего друга Кащея, как девица, ни слова не говоря, притянула меня к себе, и поставила на губах самый настоящий засос. Это было возмутительно, это было не по правилам и вообще не лезло ни в какие ворота, но девица, повторив свой поступок еще несколько раз, закричала, что вот теперь действительно произошла трансмутация, я стал четвертым, и можно продолжить игру пара на пару. Я было хотел ей объяснить, что она не права, что так быстро химические реакции не проходят, что тут вообще нужны специальные заклинания в духе Калиостро или Клеопатры Египетской, но потом, подумав, махнул на это рукой и пошел на кухню играть в бутылочку. Мы как раз успели сходить в коридор еще по пять или шесть раз, но тут внезапно ворвался Кашей.

– Немедленно вставай! – заорал он на меня. – Все уже давно приготовлено, а ты здесь занимаешься неизвестно какой ерундой.

– Это не ерунда, – закричали обе девицы, – это игра в бутылочку на кухне и при свечах!

Глупее ничего нельзя было сказать, ибо никаких свечей здесь не было и в помине. Но Кащей не дал мне им возразить, а, успокоив компанию тем, что сейчас вернется и доиграет в бутылочку за меня, схватил мою руку, подтащил к той самой двери, открыл ее, и, ни слова не говоря, толкнул внутрь прямо-таки с нечеловеческой силой. В комнате был полумрак, и я, перелетев через нее, очутился перед диваном, у которого на стуле сидел сам Шурик. На диване же, укрытая простыней, лежала та самая лаборантка Оля, и, блестя глазами, смотрела на меня с ожиданием. Оглянувшись по сторонам, я увидел на столе открытую книгу с изображением обнаженной Махи. Я сразу же понял, что попал на самый настоящий сеанс обольщения, и попытался спастись бегством в сторону двери, но Шурик, живо схватил мою руку, и, подведя к дивану, заставил усеется на стул.

– Вы тут поговорите немного, а я пока пойду пообщаюсь с народом, – весело сказал он, и, поднявшись, ленивой походкой вышел из комнаты.

Я похолодел. Это было еще почище Весны, и вообще всего, что я мог когда-нибудь вообразить. Я боялся поднять глаза в сторону Оли, и сидел, как дурак, ни живой и ни мертвый, застыв наподобие египетской мумии.

– Тебя ведь зовут Витя? – тихо спросила она.

– Да, Витя, – выдавил я через силу, – то есть это по паспорту я Виктор, хотя, конечно, паспорта у меня еще нет, это я так выразился фигурально, а на самом деле все зовут меня просто Азов. Это фамилия у меня такая – Азовский, хотя по паспорту я, безусловно, Виктор. – Я чувствовал, что начал нести всякую околесицу, но остановиться уже не мог. – Конечно же, кличка Азов не такая зловредная, как Баран, Кролик, или, допустим, Изя. Есть у нас в классе один такой весьма нудный тип, имеющий кличку Изя. То есть, конечно, ему эту кличку никто в глаза говорить не рискует, но за глаза все его почему-то зовут именно Изей. Между прочим, есть такой анекдот про Изю и Сарру, анекдот, безусловно, довольно глупый, но в хорошем обществе и глупый анекдот рассказать не грешно. Так вот, приходит однажды под вечер Изя домой к Сарре и начинает вести с ней всякие умные разговоры. А Сарра, конечно же, от разговоров этих совсем разомлела, и говорит этому Изе: бери у меня здесь все самое дорогое, все, что понравится тебе, то можешь и брать. И прилегла после этих слов на диван, закрыла глаза, и лежит, думает, что Изя этот кинется ее целовать. А Изя, не будь дураком, воспользовался моментом, и, схватив телевизор, быстренько выскочил с ним из квартиры. А Сарра так и осталась в дураках лежать на диване. Точнее – в дурах. Правда, смешно?

– Это ты о себе рассказываешь? – спросила Оля после некоторого молчания.

– Нет, это я об одном своем однокласснике с такой же подлой кликухой.

А о себе я тоже могу рассказать. Я обычно часто рассказываю о себе. Был, например, у меня такой случай. Возвращаюсь я как-то после охоты: ну там ружье несу на плече, ягдташ полный волоку с куропатками, собаки рядом бегут, брешут на кого ни попало, а навстречу люди идут любопытные, и все норовят в мой ягдташ заглянуть – откуда, мол, у охотника такая гора куропаток. Люди, знаешь-ли, очень любопытные существа, им до всего дело есть, и до охотников, и до собак, и до остальных любопытных вещей. Но я, конечно же, внимания не обращаю ни на кого, иду себе, поплевываю по сторонам, и прикидываю в уме, под каким соусом сегодня вечером зажарю этих своих куропаток: не то под французским, но то под голландским. Я, знаешь-ли, больше предпочитаю все же французский, особенно если он с шампиньонами, вымоченными в белом вине.

– Так ты к тому же еще и гурман? – игриво спросила Оля.

– Конечно, Оля, конечно, еще какой гурман! Я, если хочешь знать, всю книгу о вкусной и здоровой пище прочитал не менее пятнадцати раз. И с начала до конца читал ее, и с конца до начала, и в середине целые куски выучивал наизусть. Там, знаешь, попадаются бесподобные просто отрывочки. Вот такой, например: «Пиво карамельное для детей и кормящих матерей». А, каково тебе это пиво?

– Да, пиво, конечно же, неплохое. Ну, а как тот случай после охоты. Когда шел ты, нагруженный подстреленными куропатками?

– Ой, Оля, ну при чем тут охота? Ну подумаешь, ну был такой случай, ну подстрелил я этого сбежавшего из зоопарка медведя.

– Белого?

– Что? Ну конечно, ну как ты можешь сомневаться в этом вопросе!? Конечно белого, только белого, за бурого я бы и не стал браться совсем. Но это было давно, и, знаешь-ли, как-то стерлось уже из памяти. Ну какая охота в наш героический век?! В наше непростое, удивительное, я бы даже сказал – героическое, непревзойденное время. В такое время, милая Оля, люди должны думать совсем о других вещах.

– И о каких же вещах должны думать люди в такое непревзойденное время? – с интересом спросила Оля. Она уже не лежала, а, напротив, сидела на диване, замотав себя простыней и глядя на меня странным испытующим взором. Праздничный шум за дверью как-то незаметно утих, там слышалась возня, непонятные звуки, в том числе и наливаемой в рюмки жидкости, чей-то смех и сдержанный шепот. Но мы с Олей, конечно же, внимание на это обращать не собирались. Я продолжал вдохновенно врать, а она, прижав к щеке угол замотанной простыни, вдохновенно меня слушать.

– В наше непростое время, милая моя Оля, люди должны как можно больше читать газеты. Читать, читать, и – непременно о прочитанном размышлять. Неплохо также слушать по вечерам вражеские голоса. Ты ведь что думаешь, Оля, что у нашего с тобой поколения не будет уже своей Праги? Ты, может быть, считаешь, что мы на броне наших танков не войдем в какой-нибудь Копенгаген? Ты, Оля, очень сильно ошибаешься, если считаешь так.

– А чем ты еще увлекаешься, кроме этих своих Копенгагенов и вражеских голосов? – нервно спросила Оля.

– Чем еще увлекаюсь? О, круг интересов у меня, Оля, огромен. Как тебе, к примеру, тема об изнасиловании?

– Об изнасиловании? – живо спросила она.

– Да, представь себе, о самом обыкновенном изнасиловании. Точнее – о необыкновенном, ибо не может быть обыкновенного изнасилования, ибо изнасилование: удивительно, поразительно, бесподобно. Оно, Оля, поразительно отличается одно от других вещей по своим качествам и оттенком. Возьми, к примеру, изнасилование немцами партизанки Снежковой. Да какое же, Оля, это изнасилование, если оно – самый настоящий подвиг во имя родины? Или, к примеру, возьмем эту самую нашу Марусю, которую вообще изнасиловать невозможно. Потому что она патриотка и комсомолка, а патриоток и комсомолок, как ты, наверное, знаешь сама, не удавалось изнасиловать еще никакому врагу. Следовательно, выходит, что изнасилования здесь вообще никакого быть не может. Взрыв себя последней гранатой – да. Отстреливание до последнего патрона – да. Но никак, никак уж не изнасилование. Это все равно, что изнасиловать наших Маркову или Весну. Так лучше уж, если на то пошло, изнасиловать Моряковскую горку. Она хоть приятна для вида, и вся усеяна первоцветами.

– Ты так считаешь? – глухо выдавила из себя Оля.

Она сидела теперь, прислонясь спиной к стене, простыня у нее на одном боку съехала, но Оля этого не замечала, потому что, вцепившись побелевшими пальцами в цветочную обивку дивана, смотрела на меня странным испытующим взором. За дверью теперь стояла пронзительная тишина, прерываемая, впрочем, то чьим-то истерическим смешком, то пьяной, но довольной икотой. Мне, однако, на это было в высшей степени наплевать, я оседлал своего любимого конька, я дорвался до слушателя, и остановиться по этой причине не мог.

– Милая, красивая, бесподобная Оля, потому-то так и удивительно изнасилование, что оно подобно волшебному миражу: оно вроде и реально, и в то же время его как бы нет. По этой причине его вовсе не стоит бояться – не всем, конечно, а лишь тем девушкам, которых изнасиловать невозможно. Этим девушкам можно смело ходить ночью в темных и опасных местах, пробираться с риском для жизни в логово ненавистных врагов, подсаживаться в кабину к подвыпившему немецкому офицеру, и вообще совершать целую массу взбалмошных и опасных поступков. Для таких несгибаемых девушек любое изнасилование не более, чем комариный укус. Они его и не почувствуют вовсе, как не почувствует его какая-нибудь гранитная статуя. Но не так, не так отражается изнасилование на другой половине женского пола.

Эта несчастная, и одновременно прекрасная половина потому-то так и страдает от изнасилования, что, по – существу, представляет собою истинных женщин. Не патриоток, не разведчиц, не комсомольских активисток, а – прекрасных, бесподобных существ. Вроде бабочек, красивых цветов, или весенней Моряковской горки, которая, конечно же, есть самая настоящая и прекрасная женщина. Которой – то как раз и надо бояться нападения разных подонков. И горе, настоящее горе тебе, милая Оля, если походишь ты на нашу весеннюю Моряковскую горку! Мучения, слезы, и загубленные прекрасные годы ожидают тебя в этом ужасном случае. Мучительны будут твои последние дни, ибо окрасятся они воспоминаниями об ужасном позоре. О горе, горе тебе, несравненная Ольга, ибо вижу я, как беззащитна, как воздушна, как слаба ты перед разного рода подонками, готовыми посягнуть на твою девичью честь и отнять самое дорогое, самое заветное, что только и есть у советской девушки. Крепись, Оля, рыдай, уткнувшись носом в подушку, рви в отчаянии свои белокурые волосы, ибо не поможет тебе ничего, и час твой наконец-то настал. Взгляни мне в глаза и услышь свой приговор…

Я не договорил, ибо Оля, скинув с себя мешающую ей простыню и стыдливо прикрывая себя руками, стрелой проскочила мимо меня, молнией метнулась к двери, открыла ее, и упала без чувств на мощные руки стоявшего в проходе Кащея, успев прошептать перед обмороком: «Сумасшедший!» Я тоже вскочил, искренне недоумевая, чем же мог ее так испугать, но был остановлен донесшимся до меня из зала дружным хохотом пьяных гостей. Я остолбенел, и, вглядевшись получше в веселые пьяные лица, был до глубины души поражен тем, что в них не было ничего человеческого. Тупые пьяные хари смотрели на меня из проема двери, раскачиваясь от хохота из стороны в сторону. Вот они, персонажи дешевого балагана, подумал я про себя. Им страшно, но, чтобы отогнать от себя этот мешающий им страх, они напиваются и проводят эксперименты над прекрасными белокурыми девушками. Они, как вампиры, смакуют подробности девичьих позоров, они подслушивают под дверью, заглядывают в замочную скважину и взвизгивают от удовольствия при малейших нескромных подробностях.

О, как же ненавидел я их в эту веселую минуту всеобщего хохота!

Видимо, они это тоже заметили, ибо Кашей, посадив поникшую Олю в кресло и прикрыв ее какой-то сомнительной скатертью, схватил со стола свободный фужер, наполнил его до краев коньяком, и, подойдя ко мне, силой заставил выпить до дна. Я выпил, и возненавидел их еще больше.

– Подонки, – сказал я им, – ах, какие же вы подонки! Вы развлекаетесь, глядя, как насилуют девушек, вы напиваетесь до бесчувствия, потому что вам страшно, потому что вы чувствуете приближение вашей будущей Праги. Вы не хотите думать о грядущих классовых битвах где-нибудь в трущобах Лондона или Лос-Анджелеса, вам страшно вообразить, что какой-нибудь черный ниггер кинет в ваш танк связку последних гранат. Вы не хотите быть ни Снежковыми, ни Марусями, вам ни за что не направить в бездонную пропасть тяжелый грузовик с немецкими солдатами и офицером. Вы пьете и гуляете, воображая, что вас никогда не повесят на платане, как партизанку Снежкову?! О, как же жестоко, как же наивно вы, глупенькие, ошибаетесь. Повесят, еще как повесят, проведя, впрочем, если вы девушка, с вами приятную ночь где-нибудь в немецкой казарме. Ну а для юношей заготовлена автоматная очередь из-за угла где-нибудь в чернокожем районе Манхеттене. Пейте, придурки, гуляйте, устраивайте представления с раздеванием, ну а я в вашем спектакле участвовать не намерен. С меня довольно ваших мерзких низколобых фигур, я удаляюсь размышлять в одиночестве о своей будущей пылающей Праге!

И, сказав все это давно замолчавшим собутыльникам Шурика, я, качаясь, и держась руками за стену, стал пробираться в сторону выхода. После выпитого коньяка пол подо мной качался, подобно палубе океанского корабля, я прошел всего лишь половину пути, но меня вдруг так замутило, что я был вынужден свернуть с маршрута в сторону ванной. Я включил в ванной свет, закрыл за собой дверь и повернул голову в сторону зеркала. Испуганный мальчик с прилизанной челкой, горящими щеками и большими тревожными глазами глянул на меня из зеркальной гладкой поверхности. О боги, каким же незначительным, ничтожным и некрасивым был я в своей серенькой рубашке с карманчиками, своим знанием тайных глубин человеческой психики и уверенностью в неизбежности для меня моей будущей пылающей Праги! Каким же мелким и неинтересным был я для прекрасных женщин, приглашенных Шуриком на нынешний вечер, для испугавшейся меня Оли и для Кащея, дружба с которым, конечно же, после моих обвинений была теперь напрочь подорвана. Мне стало очень одиноко и очень гадко. Я открыл воду, перегнулся через край ванны, и меня неудержимо вырвало. Дрожащими руками, облив водой свои горящие щеки, я открыл дверь ванной, снял пальто, и, держа в руке шапку, позабыв даже про шарф и про снежную зиму, нетвердыми шагами вышел в подъезд. Сзади раздались веселые крики и смех. Мне показалось, что это смеялась Оля. Про меня, конечно же, давным-давно все забыли.

Было темно и холодно, а фонари в этом районе, естественно, еще с лета были разбиты камнями. Я шел, спотыкаясь о глыбы грязного льда, и вышел, так же, как и вчера, прямо к освещенному фасаду кинотеатра. Возле него, словно бы и не уходил никуда, стоял Башибулар в длинном своем шинельном пальто и в нелепой плюгавой кепчонке, надвинутой чуть ли не на кончик похожего на синюю сливу носа. Руки у него были засунуты в карманы, узкие плечи вызывающе подняты кверху, рядом стояло еще несколько подонков из той же компании. Они стояли, покачиваясь на ветру, и, без сомнения, ждали меня. И мне неожиданно стало страшно. Мне уже давно не было страшно, года, очевидно, два или три, я давно преодолел в себе это унизительное и неприятное чувство.

Не сейчас мне неожиданно опять стало страшно, и страх этот примешивался к ознобу и тошноте, разливался по телу, делая руки и ноги ватными и непослушными. Я остановился, вытащил из кармана шарф, расстегнул пальто, и медленно стал заматывать себе шею. Спокойно, твердил я про себя, спокойно, постой немного, намотай шарф, застегнись, засунь руки в карманы, подними кверху плечи и медленно пройди мимо них вверх по улице. Они ведь стая, они всего лишь хищная волчья стая, они ведь питаются падалью и за километр чуют ослабевшего путника. А ты и есть сейчас такой ослабевший путник, у тебя ведь не осталось прикрытия ни в виде Кащея, ни в виде Кати, и даже родители давно уже не могут тебя защитить. Ты путник, ты одинокий потерянный путник, и, кроме как на себя, не можешь рассчитывать ни на что. Единственное твое спасение – побороть ненавистный парализующий страх. Ну же, возьми себя в руки, сделай усилий, пройди перед ними независимо и свободно. И я взял себя в руки, поднял плечи, расправил грудь, и медленно двинулся вверх по улицы мимо освещенных афиш киношки. За стеклами, в фойе, прижавшись друг к другу, стояли Катя с Бесстраховым, и оживленно о чем-то болтали. Это было еще одним жестоким ударом. Плечи мои снова поникли, и, проходя мимо Башибулара, я, сам того не желая, просительно улыбнулся ему. Башибулар презрительно посмотрел на меня, и, ни слова не говоря, плюнул себе под ноги.

23 декабря 1968 года. Понедельник

В школу на следующий день я опоздал. С утра меня сильно мутило и все предметы вокруг были видны словно сквозь толщу тумана. Словно бы сквозь туман видел я испуганное лицо матери, хлопотавшей в коридоре возле отравившегося чем-то Дружка, и потускневшие, подернутые пленкой глаза самого Дружка, бока которого часто-часто поднимались и опускались, словно после длительного и тяжелого бега. В другой бы раз болезнь нашей собаки толкнула меня на какие-нибудь решительные действия – я, возможно, побежал бы в аптеку, или вообще остался сидеть с ним, забыв о школе. Но сейчас я сам находился в странном полубольном состоянии, меня, возможно, тоже надо было лечить, хотя никто меня не лечил, и я, дружелюбно пожав горячую лапу Дружка и пожелав ему скорого выздоровления, непривычной летящей походкой вышел за дверь нашей квартиры.

Я не стал заходить в класс во время урока, а, усевшись в кресло недалеко от биологического кабинета, стал прислушиваться к тому, что творилось у меня в голове. А творились там, между прочим, вещи не очень приятные, потому что мутить меня продолжало по-прежнему, и, кроме того, былой мой страх, так неожиданно вчера кольнувший меня, не давал забыть о себе. Не то, что я боялся каждого стука и шороха – этого, конечно же, не было, – но какое-то неприятное беспокойство во мне все же осталось. Словно кто-то завладел частью моего существа, и мне теперь приходилось его опасаться. Я так долго анализировал себя, что даже несколько растерялся, услышав голос директора. «Азовский!» – раздалось неожиданно сбоку. Я посмотрел в сторону школьного зала – оттуда, вдоль сцены, заходя в наш биологический пятачок, тяжело нес свое необъятное тело новый директор. Александр Назарович, освободивший, быть может, от беспризорничья моего родного отца, заполнив собою сразу несколько стоящих напротив кресел, несколько мгновений изучающе разглядывал меня, а потом, наклонив вперед котелообразную голову, заговорил назидательно и раздраженно:

– Почему ты, Азовский, постоянно ставишь себя вне коллектива? Почему ты вечно выделяешься из общей среды, почему любое ЧП в школе или за ее территорией неизменно связано с твоим именем? Ты что – считаешь себя лучше других? Может быть, ты – английский лорд, или, допустим, граф из бывшей царской России?

– Никакой я не граф, а просто не люблю, когда люди собираются в стаи, – пришлось огрызнуться на эти слова. – Я не какой-нибудь стайный зверь, и не люблю, когда мной кто-то командует.

– Да, ты не стайный, – утвердительно кивнул на эти слова директор.

– Человек рожден для свободы, как птица для полета! – с вызовом сказал я ему. Я так разозлился за эту очередную нотацию, что не хотел спускать директору его профессорских интонаций.

– Человек рожден не для свободы, а для счастья! – так и подпрыгнул на креслах Александр Назарович. – Не надо, Азовский, перевирать слова классиков. Ты, как я вижу, молодой, да больно уж ранний фрукт. У товарища Горького сказано именно о счастье, а не о свободе – заметь это себе. А счастье, Азовский, не может быть вне коллектива. Только в коллективе, в содружестве равных людей, или, как изволил ты выразиться – в стае, – и заключен главный смысл человеческой жизни. Разумеется, есть и другие точки зрения на данный вопрос – но не наши, не наши, Азовский, а буржуазные, и, следовательно, насквозь прогнившие точки зрения. А по-нашему, Азовский, по-советски, по-коммунистически: только в содружестве, или, если желаешь, в стае, в которой, заметь это, есть обязательно мудрый и жестокий вожак, и заключается подлинное счастье людей. Неужели так трудно понять эту элементарную истину?!

– Трудно! – с вызовом бросил я ему прямо в лицо, – трудно, потому что я никогда, ни за что, ни разу в жизни не захочу участвовать в волчьей охоте на человека. Я, быть может, и вступлю ненадолго в какую-нибудь стаю, но не хочу никого рвать зубами на снежной дороге. Я не волк. Я – человек.

– Милый мой, – добродушно, даже как-то по-отечески нежно, весь сразу обмякнув, сразу же потеряв весь свой воинственный пыл, чуть ли даже не поглаживая меня руками по голове, ласково промолвил директор. – Милый мой, ты, конечно же, человек, я с этим нисколько не спорю, но ты – человек советский, и поэтому должен подчиняться нашим советским законам. А не захочешь подчиняться – придется принять к тебе суровые меры. Это как в армии: не можешь – научим, не хочешь – заставим. Вот так-то, мой мальчик, – прибавил он опять по-отечески, и кряхтя, медленно встал, остановившись рядом со мной внушительной необработанной глыбой гранита. – Кстати, ответь мне – почему ты сегодня опоздал на урок?

– Потому что меня тошнит! – нетерпеливо и зло бросил я ему, смотря прямо в живот. Меня начинали злить эти дурацкие домогания.

– Тошнит от чего, от учебы? – живо спросил Александр Назарович.

– Просто тошнит, и все! – опять крикнул я ему прямо в живот. – Тошнит потому, что я вчера отравился!

– Милый мой мальчик, – положил он – таки тяжелую руку мне прямо на голову. – Милый мой непростой советский парнишка! Да ты ведь такой же, как все, не лучше и не хуже других. Ведь отравился ты, поди, коньяком на какой-нибудь там вашей дурацкой пирушке, на каком-нибудь вечере, или дне рождения, а, разве не так? Так, так, и не пытайся, пожалуйста, мне возражать. Все так, а, следовательно, ничем ты принципиально не отличаешься от других наших детей. Именно поэтому мы тебя переделаем. Кое-что в тебе подчистим, кое-то подвернем, или даже отрежем. А понадобится – кое-что доложим тебе в черепную коробку. И никуда ты, миленький, теперь от нас деться не сможешь, потому что все мы, советские педагоги, как раз и находимся здесь для переделки таких упрямцев, как ты. А потому – не ершись, а лучше подумай над тем, что ты сейчас от меня услышал. И не опаздывай, пожалуйста, больше на остальные уроки.

Массивная гора его живота плавно колыхнулась возле меня, и величественно поплыла из нашего биологического тупичка в сторону сцены. Несколько мгновений я в оцепенении глядел на него, и вдруг неожиданно вспомнил, что не спросил у директора о судьбе Павки Морозова. Я не сомневался, что директор наш хорошо был осведомлен в этом вопросе. Я вскочил с кресла и бросился вслед за Александром Назаровичем, но неожиданно школьный пол предательски поплыл у меня под ногами – сказывался вчерашний коньяк, выпитый в непомерно большом количестве. Я, как слон, затопал по коридору, плюхнулся в кресло, на котором только что сидел мой собеседник, и волей-неволей стал ждать, когда же кончится этот бесконечный урок. Звонок я, как водится в таких случаях, прозевал. Мимо прошла учительница биологии, бросившая на ходу, почему я опоздал на урок, и тожественно державшая в руках какой-то мерзкий экспонат в пузатой стеклянной банке. Следом за ней не менее торжественно прошагали Маркова и Весна, несущие стопки цветных картонов с изображением не то заворота кишок у верблюда, не то солитера, терзающего желудок не соблюдающих гигиену школьников. Меня от вида этих картонов опять мучительно затошнило, а тут еще Маркова торжественно заявила, что на большой перемене школьный Совет любезно приглашает меня в пионерскую комнату. «Чтобы окончательно поставить точку в твоем, Азовский, безответственном поведении!» – не преминула ехидно съязвить Весна. Я хотел было тоже съязвить в ответ – что-нибудь об особах, которых нельзя изнасиловать по определению, – но тут неожиданно из дверей появились Бесстрахов с сияющей Катей. Я сказал сияющей, потому что Катя действительно была похожа на сияющую драгоценностями королеву, которая выходит перед толпой притихших придворных на цветной паркет тронного зала. Только сияли у нее, конечно, не драгоценности, а сияли глаза, сияла улыбка, и вся ее походка, вся фигура, то, как она откидывала назад волосы и поворачивала своей гордой шеей, как заглядывала Бесстрахову в лицо, – все это говорило о том, что моя Катя наконец-то нашла то, что хотела. Я говорю моя Катя – потому, что она действительно была моей, я знал ее так, как никогда бы не узнал ее никакой Бесстрахов, надумай он даже после десятилетки жениться на ней; я дрался из-за нее с накачанным дылдой Дубом, я объяснялся ей в любви, я целовал ее в гулком и пустом школьном классе, я, наконец, мог окликнуть ее, и она бы опять стала моей. Я знал, что ей было нужно – ей нужно было, чтобы кто-нибудь целовал ее вечерами и говорил слова: о том, что после школы он сделает ее своей спутницей жизни, и они проживут вместе долго-долго, обязательно скончавшись в один день. Ей нужны были эти бессмысленные и вздорные фразы – вздорные потому, что уже через полгода у нее вместо Бесстрахова будет кто-то другой, а к концу десятого класса таких других наберется вообще не меньше десятка: и не потому, что она, Катя, такая плохая, а потому, что в жизни так бывает абсолютно со всеми. Потому, что так в школе бывает абсолютно со всеми, и не видеть этого просто глупо, просто даже как-то унизительно для человека. Но она специально, словно страус, не хотела думать обо всех остальных будущих своих увлечениях, ей нужен был он, единственный, избранник на час, калиф на час, поклонник на час, и она его наконец-то получила, и сияла теперь словно принцесса, идущая под венец с королем сопредельного государства. Они прошли мимо меня – словно сквозь меня, – и Катя, напряженно и неестественно улыбаясь, вцепилась ему в руку, заглядывала в глазе, и старалась мне показать, что я теперь для нее никто, что на меня теперь можно спокойно чихать, и проходить через меня, словно через неодушевленное пустое пространство. Но губы ее все-таки выдавали, они у нее немного дрожали, и я хорошо знал, что, встань я сейчас, отстрани Бесстрахсва в сторону и предложи ей пройтись под ручку в конец школьного зала, или вообще предложи какую-нибудь чепуху, вроде просьбы списать задачку по алгебре, – и она сразу же бросится к себе в портфель доставать эту задачку, оставив Бесстрахова, привыкшего к повиновению своего мини-гарема, в полнейших и неожиданных дураках. Она еще не забыла прошлого лета, и я для нее пока что, несмотря ни на что, был намного главнее Бесстрахова. И мне надо было немедленно встать, сделать два шага навстречу, улыбнуться, сказать что-то веселое. Но так презрительно кривились узкие губы Бесстрахова, так нежно пылал румянец на его впалых щеках, так сильно качало меня из стороны в сторону противная волна дурноты, так, наконец, ясно представил я себе пустой затемненный класс и ее, спрашивающую шепотом: «Ты женишься на мне после школы?», что, бессильно себя презирая, упустил спасительный миг. Я вдруг почувствовал себя ужасно разбитым, состарившимся и одиноким. Я не мог пошевелить ни ногой, ни рукой, плечи мои безвольно поникли, и я перевел взгляд в сторону, словно бы интересовался совершенно другим предметом – состоянием таблички у нас на двери с надписью «9-А класс». Катя прошла мимо меня, и я потерял ее навсегда. Губы Бесстрахова презрительно искривились. Мне, однако, это было уже безразлично, меня вдруг начала трясти страшная нервная дрожь, зубы мои стучали один о другой, выбивая, словно танцоры, лихую чечетку, лоб покрылся испариной, и снова укол страха на мгновение пронзил мою грудь. На счастье, маленькая перемена закончилась, и вместо географии моего любимого Кеши у нас объявили химию – которую, понятное дело, взялась проводить Кнопка. Пришлось через силу вставать и кое-как ковылять в сторону парты.

– Азовский, к доске! – было первое, что сказала она, еще даже не дойдя до своего учительского стола.

Я медленно встал, и, стараясь взять себя в суки, кое-как дошагал до доски. Я знал, что сейчас она у меня спросит: про соли, про основания, или про способ получений сернистого ангидрида. У нее не было никакой фантазии, она в подметки не годилась гениальному Кеше, который, сказав свое знаменитое про одного татарина, становящегося в две шеренги, и видя, что ученик не знает урок – что-нибудь о подвигах Магеллана или Колумба, – мог спокойно спросить его о подвигах Одиссея, и, ответь тот о подвигах этих хотя бы немного, спокойно поставить ему пятерку – понимая, что дело тут вовсе не в имени, а в подвиге во имя великой мечты. Она была не чета даже Александру Назаровичу, потому что Александр Назарович, задай он вопрос о расположении какого-нибудь Брунея или Кувейта, и не получи на вопрос этот ответа, стал бы подробнейшим образом объяснять, что Кувейт или Бруней неизбежно окажутся в будущем нашей нынешней пылающей Прагой; и, увидя отсвет пожара какой-нибудь нефтяной вышки в пустынях Кувейта в глазах вызванного к доске двоечника, пригодного, однако, к будущим танковым атакам на этот самый Кувейт, со спокойно бы совестью, тяжко махнув рукой, отпустил этого неуча на его заднюю парту, искренне веря, что заряжать в танковую пушку снаряд намного важнее, чем знание от корки до корки всего учебника географии.

Однако Кнопка, увы, была не такая! Ее совсем не интересовали лирические, по ее словам, отступления, даже если они имели прямое отношение к химии. Ей было, к примеру, плевать на поиски философского камня, на превращение ртути в золото, на похождения Калиостро и имена великих алхимиков Парацельса, Марии Коптской или Клеопатры Египетской. Слыхом не слыхала она об александрийском маге Зосиме, о влиянии на развитие химии походов Александра Великого, да и саму свою химию она бережно охраняла от любых алхимических поползновений, не понимая, что алхимия есть составная часть химии, что алхимия как раз и поставила те проблемы, решила те вопросы и открыла те химические элементы, без которых химия вообще бы не появилась на свет. Говорить же с ней о чем-то еще более раннем: о натурфилософии, атомах Демокрита и четырех стихиях Фалеса и Эмпедокла было вообще зряшной затеей – она считала свою химию чем-то неизменным, существующим в природе от самого первого дня рождения нашей планеты; вся ее химия умещалась в пару школьных учебников химии да в пособие по проведению простеньких опытов; а все, что было сверх этих трех ее тоненьких книжек – объявлялось великой ересью, подлежащей немедленному искоренению. Она, в сущности, была глубоко безграмотной женщиной, ее вполне мог заменить на посту учителя химии какой-нибудь смышленый, с подвешенным языком пятиклассник – стоило лишь ему накануне урока внимательно прочитать учебник на две страницы вперед. Я еще раз убедился в этом, потому что Кнопка, коварно на меня посмотрев, попросила поведать классу о способе получения чугуна. У, как же вознегодовал я на нее за этот вопрос! Зубы мои, и без того непрестанно щелкающие от продолжающей трясти меня нервной дрожи, защелкали с еще большей силой, я несколько секунд вообще не мог ничего сказать, а только от возмущения часто махал руками. Как, в век Гагарина и Терешковой рассказывать о каком-то там чугуне, о всех этих домнах, получении кекса, химических добавках и бессемеровских процессах?! В век великих космических подвигов, когда уже не чугун и не сталь, а прочный титановый сплав используется в производстве ракет, танков и космических спутников?! Когда чуткие земные антенны принимают сигналы из невообразимо далеких галактик? Когда гибнут наши танкисты на тесных улочках пылающей Праги? И после вот этих великолепных событий рассказывать о способе получения чугуна? Короче, пришлось мне немедленно взять себя в руки, и, кое-как уняв нервную дрожь, рассказать им о том героическом времени, в котором все мы живем.

– Все дело, друзья мои, – сказал я своим одноклассникам, – как раз и заключается в чугуне. Точнее – в его огромном количестве. Куда ни пойдешь – везде натыкаешься на чугун. То на какую-нибудь мортиру наткнешься средневековую, то на Царь-пушку, а то и, представьте себе – на сам Царь-колокол. Вместо того, чтобы натыкаться на титан и на цезий, на хром и никель, на молибден и ванадий, вы, мои дорогие друзья, натыкаетесь на презренный чугун. А для этого ли работали Парацельс и Спиноза, для этого ли вещал таинственный Калиостро, для этого ли в тиши египетских храмов проводила свои опыты великая Клеопатра? Нет, друзья мои, не для этого, не для презренного чугуна, не для застоя и запустения вещали и трудились лучшие умы человечества. Не для примитивного курса химии средней школы, не для нудной зубрежки и бездарного списывания у соседа, а для бессонных размышлений вьюжными снежными ночами, для полетов Гагарина и Титова, для самой передовой в мире советской науки!

Тут я на секунду остановился. В классе стояла пронзительная тишина, тишина настолько неестественная и удивительная, что ее наверняка не помнила наша школа за все время, что она здесь стоит. Соученики мои сидели с открытыми ртами, в некоторых глазах светился нескрываемый восторг, в некоторых, наоборот – полнейшее недоумение. Рот же Кнопки был открыт больше, чем у самого последнего двоечника, она, без сомнения, была в состоянии сильнейшего шока, ее словно бы ударили по голове пыльным мешком, и она стояла, уставившись в меня своими маленькими совиными глазками, моргала ими, и не знала, что же ей предпринять.

– Товарищи! – продолжил я свою тронную речь. – Поверьте мне: алхимия – это наука будущего! Только лишь Парацельс, изучающий строение человеческого организма, только лишь Демокрит, проводящий опыты с неуловимыми атомами, должны отныне стать вашими истинными наставниками и учителями. Возьмите, к примеру, Клеопатру Египетскую, возьмите, наконец, Зосиму Александрийского…

– Простите пожалуйста… – перебил меня робкий девичий голос. Я обвел взглядом класс, и увидел Гулю Конопко, тянувшую застенчиво вверх свою худую смуглую руку. – Простите пожалуйста, вы не могли бы немножко помедленнее продиктовать про Клеопатру Египетскую? – Гуля, безусловно, во время моей баснословной лекции потеряла всякие ориентиры, и, принимая меня за учителя, как прилежная хорошистка, боялась пропустить важную мысль.

– Безусловно, друзья мои, безусловно, я постараюсь говорить немного помедленнее. Итак, Клеопатра Египетская. Что же видим мы в этой выдающейся египетской женщине, в этом ученом, взращенном на брегах великого Нила? В этой прелестной лилии, выросшей под сенью загадочных пирамид, в тиши таинственных египетских храмов, среди старинных папирусов, саркофагов и мумий. А видим мы, друзья, бесстрашного исследователя таинств природы, бросившего вызов неумолимому течению времени, не убоявшейся жестокого завоевателя Цезаря, делавшего, между прочим, ей всякие циничные предложения. А многие ли из вас, сидящих в этом притихшем классе, смогли бы побороть подобное искушение? Многие ли из вас, простых советских девчат, смогли бы противиться звону полновесных сирийских динариев, и, поборов искушение, уйти под сень великой царицы алхимии? Нет, не многие, и в этом как раз трагедия нашей советской науки! Вы, школьницы нашей несчастной страны, вы, понятия не имеющие о великой праматери искусств и наук алхимии…

Здесь я на секунду остановился, поразившись, что Кнопка, стоявшая недалеко от меня, казалось бы, превратилась в бессловесную невесомую тень, и застыла в углу, подобно древней египетской мумии. Я пожалел было ее, и решил все же немного рассказать о получении чугуна, но предисловие мое еще не закончилось, и поэтому я вынужден был рассказывать об алхимии и Египте:

– Нет, милые мои девушки, вы отнюдь не патриотки своей любимой страны. В то время, когда в песках Египта великая царица алхимиков отбивается от гнусных притязаний завоевателя Цезаря, когда отважная тамбовская девушка Терешкова уже совершила витки вокруг нашей прекрасной планеты, когда бесстрашные советские воины идут на штурм пылающей пламенем Праги, бросая под пулеметы и танки свои бесценные, необходимые родине жизни, вы, не способные ни к какому порыву, готовые опрокинуться навзничь под взглядом какого-нибудь встречного проходимца, те, кого можно изнасиловать в любое мгновение, и, в свою очередь, те, кого нельзя изнасиловать никогда…

Меня остановили незаметные, но существенные перемены, как-то постепенно происшедшие в классе. Я поднял затуманенные ознобом, видением египетских пустынь, забинтованных мумий, кипящих тиглей, а также идущих в бой бесстрашных советских танкистов глаза, и увидел невозможную, фантастическую картину! Дверь класса была настежь открыта, и в нее, постоянно прибывая, набилось множество наших учителей. Ближе всех из них ко мне стояла все та же прибитая и обалделая Кнопка, и слезы горькой обиды текли по ее вмиг осунувшейся и постарелой физиономии. Я понял, что лекцией своей глубоко оскорбил нашу классную, что оскорбление это тем более велико, чем выше и глубже моя алхимия ее ничтожных чугунно-химических знаний, и что оскорбление это не может быть смыто ничем иным, как моей собственной кровью. Я вдруг осознал, что это мой последний ответ у доски нашего уютного биологического кабинета, что мне уже никогда не учиться в школе, что я буду немедленно изгнан из нее, и что дорога мне теперь одна – туда, в тишину промерзших и заледенелых аллей, которые кончаются неизвестностью. Мне постепенно опять сделалось страшно, я вдруг ощутил, что, в сущности, очень болен и еле держусь на ногах, что в любую минуту могу упасть, потеряв на время сознание. Но я понимал, что падать нельзя, ибо меня сейчас же растопчут ногами; ибо прямо из раскрытых дверей, протягивая ко мне, словно раскрытые клешни, свои волосатые цепкие руки, шел наш весельчак баянист, шепча и заикаясь от злости: «Ах ты, вражина бандитская, американский шпион, холуй египетских фараонов! Алхимию ему, видите-ли, подавай, египетских служителей культа ему, понимаешь-ли, захотелось внедрить в нашу советскую школу!» У меня мелькнула сразу же мысль, что наш учитель пения был намного страшнее любого ослабленного портвейном Гришая, что дядя Гришай, в сущности, был мне родным и очень близким по судьбе человеком, и что еще секунда, две, или три, и эти растопыренные баянистские клешни вопьются в меня, а затем, словно поганой метлой, протащив по общему залу, по лестнице и по тамбуру, выметут, как ненужный и вредный сор, на заснеженное крыльцо нашей школы. Но рукав учителя пения уже схватил своей тяжелой и не менее цепкой рукой почему-то сияющий и довольный Александр Назарович, сдерживая баяниста: «Бесподобно, уникальный, единственный экземпляр! Ни в коем случае не выгонять! Исправим, перевоспитаем, где надо – подкрутим, где надо – подрежем…» На парте же, за которой сидели Бесстрахов и Катя, происходила немая борьба, закончившаяся великолепной полновесной пощечиной, и Бесстрахов еще держался за распухшую и вмиг ставшую красной щеку, а Катя уже летела, словно царица Египта, вперед, пронзительно крича: «Не смейте его трогать!», в дверь же вбегал, отчаянно звеня ручным колокольчиком, старенький наш завхоз и кричал дребезжащим голосом: «Звонок, звонок, всем немедленно выйти из класса!» Тут и впрямь прозвенел звонок. Я постоял секунды две или три, и, видя, что меня никто не хватает за воротник и не пытается выворачивать руки, медленно пошел к своей парте.

Я стоял в пионерской комнате, и видел все словно сквозь некую пелену: гроздья алых знамен в углу, рядом с ними горны и барабаны, огромный стол, накрытый алым сукном, за которым сидели давным-давно известные мне персонажи. Мне было так плохо, что я не мог увидеть их сразу всех, но по отдельности то один, то другой из них проплывал, качаясь, перед моими глазами. Кроме того, я слышал их голоса. Сначала раздался голос Марковой: «Это больше терпеть невозможно! Это какой-то иностранный агент действует в нашей советской школе». После этого перед моими глазами проплыла она сама – с большой короной на голове в виде Кремлевской башни. Внизу у башни были ракетные двигатели, и она все время пыталась сорваться у Марковой с головы и вылететь через окно в космос, к летающим там космонавтам. Я сразу же сообразил, что в будущем Маркова станет большим ученым по нашим советским ракетам, и ее даже рекомендуют для запуска в космос в качестве бортинженера. Однако в последний момент она не пройдет медкомиссию, и в космос вместо нее полетит кто-то другой. Мне стало ее до ужаса жаль, я попытался было ее успокоить – сказать, что нашим советским девчатам грех жаловаться на судьбу, и что, если только их, конечно, не изнасилуют, они могут рассчитывать на блестящую карьеру трактористки или колхозной доярки. «Ты, главное, держись подальше от разных подозрительных закоулков, – сказал я ей доверительно, – и, кроме того, не очень-то рассчитывай на прокурора. Он, знаешь, хоть и поставлен законом защищать честь наших советских школьниц, но на деле не очень-то с этой работой справляется. Так что на прокурора особой надежды ты не питай. Он хоть и советский наш прокурор…» – «Да что ты мелешь такое?!» – раздался под ухом у меня голос Весны, и сама она, толстая и напоминающая чем-то Александра Назаровича, появилась неожиданно прямо перед моими глазами. То, что Весна станет в будущем учителем математики, я не сомневался уже давно. Как и в том, что заарканить какого-нибудь простофилю в свои толстые амурные сети ей не составит большого труда. Просто она, как будущий математик, все заранее с точностью вычислит, и, не колеблясь нисколько, нанесет смертельный удар. «И ничего, между прочим, я не мелю, – искренне обиделся я на нее. – Я просто пытаюсь вас по-дружески предупредить об опасности. А если вы не хотите меня слушать – что ж, дело ваше. Только не обижайтесь потом, если вас где-нибудь в переулочке изнасилуют. Какой-нибудь Башибулар со своей дворовой командой. Тогда уж хоть кричите, хоть не кричите, а прокурор наш только будет этому рад. Он, может, этому самому Бешибулару даже медаль специальную выдаст – ему ведь очень обидно, что дочки его изнасилованы, а все остальные ходят по улицам целехонькие и невредимые. И собираются в будущем стать выдающимися доярками или ткачихами. Ему, может быть, тоже хотелось бы видеть своих детей какими-нибудь рекордсменками и стахановками». – «Чичиков! – закричала пронзительно Маркова. – Фанатик, забудь навсегда о нашей аркадьевсксй школе! Ты никогда не получишь диплом, тебя не примут ни в какой институт!» – «Почему?» – вежливо поинтересовался я у нее. «Потому, что мы тебя исключаем из комсомола. Немедленно положи на стол свой комсомольский билет.» – «Но за что? – искренне удивился я. – Что я сделал вам такого плохого?» – «Ты антиобщественный тип, – выпалила сна со злостью, – тебе неинтересна наша общая жизнь, ты все высмеиваешь и все подвергаешь сомнению. Ты… Ты… Чичиков. Вот ты кто!» – опять со злостью закончила она. «И никакой я не Чичиков, – попытался я заступиться за симпатичного мне героя. – Я, если хотите, намного хуже его. Мы все, если хотите, намного хуже Павла Ивановича. Мы, может быть, как раз и есть те самые мертвые души, которые он собирал.» – «Да он сумасшедший!» – раздался неожиданно голос старшей вожатой по имени Маша. Она, как и другая вожатая – по имени Лена, – вся была от ног до головы покрыта прыщами и говорила визгливым и тонким голосом. Мне было абсолютно понятно, что в будущем эта Маша, немного избавившись от прыщей, станет в городе каким-нибудь очень большим начальником, вроде бригадира бесчисленных библиотекарей, выдающих пионерам и школьникам книги о Павке Корчагине и Зое Космодемьянской, а вожатая Лена, которая, наоборот, растолстеет ужасно и от прыщей избавиться не сумеет, так и останется в школе на должности старшей пионерской вожатой. Я хотел было заметить ей, что не очень-то идеологически правильно в сорок лет заниматься такой молодежной работой, и что Аркадий Гайдар, между прочим, был в шестнадцатилетнем возрасте командирам полка, а к ее сорока годам наверняка бы выбился в какие-нибудь генералиссимусы, но тут опять услышал слова этой прыщавой Маши: «Повторяю вам, он просто сумасшедший какой-то!» – «Нет, – обиделся я, – я не сумасшедший, я просто открыл самую главную тайну! Вам, может быть, невдомек, что существуют на свете страшные и ужасные тайны? Вы, может быть, не догадываетесь, что мне не очень-то просто ходить с ней целыми днями. Я, может быть, и поделился бы с вами этой ужасной тайной, – если, конечно, вы сумеете ее сохранить.» Они, конечно же, сразу переменились в лице, и, посовещавшись секунду между собой, заверили меня, что не выдадут ни за что мою страшную тайну. Им, очевидно, мерещились разные ужасы, скелеты и замученные фашистами пионерки. Пришлось их в этом разочаровать. «Вы спрашиваете, что же это за главная и ужасная тайна? Пожалуйста, вот она: нашу советскую девушку невозможно изнасиловать никакому врагу!» Тут я на секунду остановился, и посмотрел на своих собеседниц. Они были изумлены, они были просто потрясены и раздавлены этой главной на свете тайной. С ними было больше не о чем говорить. Все главное сегодня уже было сказано: меня выгнали из комсомола, но в школе пока что оставили. Спасибо и на этом, грустно подумал я, и, поднявшись на ноги, направился в сторону выхода. «Куда ты, Азовский?» – раздалось у меня за спиной. «В галактику картошку собирать!» – со злостью огрызнулся я на ходу. Это их сразу же отрезвило. Они не хотели меня просто так отпускать, им было мало того, что меня исключили из комсомола. Им хотелось чего-то более весомого и вещественного, и поэтому они всей компанией бросились следом за мной. Большая перемена уже закончилась, и последние учителя заходили в притихшие классы, бросая на меня дикие взгляды. Я же, не обращая на них внимания, рванулся вверх по широкой лестнице и выскочил в холл на втором этаже.

Здесь тоже было пустынно и чувствовалось приближение Нового года: на окна уже наклеили вырезанные из тонкой бумаги снежинки, а на сцене в углу лежал, дожидаясь елки, большой деревянный крест. Я прошмыгнул мимо сцены, и, не отдавая себе отчета, толкнул первую попавшуюся дверь. Это оказалось злым насмешливым роком: открытая дверь вела в химический кабинет. Здесь было тихо, стояли на кафедре какие-то химические приборы, и поначалу я никого не заметил. Погони за спиной не было, а потому, окончательно осмелев, я начал с интересом осматривать колбы, тигли и перегонные кубы с длинными стеклянными трубками, которые, очевидно, были подготовлены для очередной лабораторной по химии. Я сразу же отметил определенный прогресс, который произошел за две тысячи лет в деле изготовления химических инструментов. Правда, нынешние мастера всего лишь усовершенствовали приборы, которые изобрели в тишине тайных египетских храмов, и, кроме того, нынешняя наука зашла в полнейший тупик, ибо отрицала самое главное – трансмутацию элементов. Современная химия была ложной наукой, ибо отрицала превращение ртути в золото. Нынешняя химия убили вековую мечту бесчисленных поколений работающих в храмах алхимиков и жрецов, потому что отрицала мечту, и была поэтому серой, неинтересной и приземленной наукой, которую искренне ненавидело уже не одно поколение школьников. Недаром, видимо, и учителя для этой бездарной науки подбирались такие же серые и бездарные, как наша серая и бездарная Кнопка. Я усмехнулся, брезгливо дотронулся до какой-то пузатой, похожей на нашу классную колбы, и тут неожиданно в глубине кабинета увидел ее саму. Она сидела жалкая, маленькая и испуганная, еще, очевидно, не пришедшая в себя после моей знаменитой лекции, до глубины души оскорбленная пренебрежительным отношением к ее серой химии. Это, в сущности, была вековая обида химии на гордую аристократку алхимию, блистающая расплавленными тиглями золота, добывающую бесценные философские камни и наблюдающую полеты неуловимых Демокритовых атомов. Кнопке было страшно, ее даже не следовало спрашивать, действительно ли это так, ибо страх и уныние написаны были на кончике ее облупленного реактивами носа. Я бросил на классную грустный печальный взгляд и молча покинул химический кабинет.

Посередине зала напротив окон, льющих в него тусклый и серый свет, стоял Александр Назарович в окружении всей агрессивной четверки и рассудительно о чем-то им говорил. Я сразу понял, о чем шла речь: о том, что Азовский притворяется дурачком, но это ему совсем не поможет. Что глупо считать его сумасшедшим, что просто надо приложить к нему немного фантазии, что-то там у него в голове подкрутить, что-то доложить, или, наоборот, решительно ампутировать. Что советская педагогика справлялась и не с такими голубчиками, и что не следует воспринимать все слишком трагично. Но мне от такого директорского объяснения было не очень-то весело, Я проходил мимо них, словно сквозь строй, всей кожей ощущая на себе их ненависть. Они смотрели на меня так, как, бывало, смотрели в биологическом классе на еще живую, извивающуюся под их ланцетом лягушку. В их глазах читался непреклонный и безжалостный приговор, они уже не хотели выкручивать руки, но с удовольствием разрезали бы меня на куски и присоединили ко мне проводки электрической батарейки. Нет, молча сказал я, твердо взглянув им в глаза, это у вас не получится! Это у вас ни за что не получится, сказал я себе, заходя в раздевалку и дрожащей рукой стараясь попасть в непослушный и нелепый рукав пальто. Потом решительно направился в сторону окутанного морозным туманом тамбура. Это у вас ни за что не получится, молча сказал я глазам сжавшейся от холода Кати, которая застыла в промерзшем тамбуре, стараясь, очевидно, в последний раз что-то изменить в наших с ней отношениях. Я грустно улыбнулся ей, и, толкнув тяжелую дверь, вышел на расчищенное от снега крыльцо. Меня трясло от холода и нервного напряжения, я чуть было не поскользнулся на широких ступеньках, но все же устоял на ногах. Потом спустился и с засунутыми в карманы руками пошел прочь от школы по длинной и узкой аллее, обсаженной по бокам кипарисами, многие из которых лежали сейчас на земле. Оглянувшись последний раз, я увидел ровный и белый столб дыма, поднимавшийся из школьной котельной. Потом отвернулся и пошел в сторону Приморского парка.

Холода продолжались уже неделю, и это было невиданно для Южного берега Крыма. Здешние деревья не привыкли к таким холодам, многие из них не привыкли к таким большим шапкам снега, они не умели сбрасывать с себя лишний снег, их этому никто не учил, а потому почти все деревья Приморского парке стояли, словно ветераны прошедших войн, выставляя напоказ потерянные в боях руки, ноги и головы. Я вышел из аллеи на улицу Ленина и свернул затем в боковую дорожку, которая заканчивалась знаменитым памятником на костях. Я шел к его горящей тусклым красным стеклом звезде, и непонятное беспокойство постепенно начинало овладевать всем моим естеством. Я шел, переступая через торчащие вверх льдины, и постепенно уколы страха, те самые уколы, от которых освободился я несколько лет назад, и которые в последние дни стали все чаще меня навещать, – эти недобрые уколы страха, словно острые иглы льда, стели впиваться в мое сердце. Я предчувствовал что-то недоброе, мне вдруг сделалось очень страшно, захотелось спрятаться куда-нибудь в теплое и безопасное место, но вокруг были одни ледяные сугробы, и спрятаться в них было негде.

Сзади ждала ненавистная школа, а спереди, прикрытая увенчанным звездой обелиском, лежала под землей огромная груда костей, которые когда-то были живыми людьми. Несмотря на мороз, мне неожиданно стало жарко, я вдруг отчетливо понял, что пропал окончательно. Я еще не знал, что же конкретно ждет меня в конце этой узкой заледенелой дорожки, но мне заранее уже было страшно – так, как когда-то давно, в детстве, во время преодоленных мною кошмаров. Сделав еще несколько шагов в сторону обелиска, я вышел на круглый асфальтированный пятачок, и неожиданно понял все. Они давно, очевидно, ждали меня, засунув руки в карманы длинных, похожих на шинели пальто и надвинув на нос свои дрянные плюгавые кепи. Они курили, стараясь согреться, грязно ругались и предвкушали предстоящую месть. Их было много. Они давно планировали мне отомстить, я давно перешел всем им дорогу, в одиночку освободившись от их грязной дворовой зависимости. Я не участвовал в их темных делишках, не пил в подворотнях портвейн, не насиловал вместе с ними глупых нерасторопных школьниц, не избивал малолеток и не терял драгоценного времени на глупое стояние в темных и кривых переулках. Они не могли простить мне моей независимости, моей свободы и презрения к их примитивным и грязным забавам. Они не могли мне простить мое неучастие в их волчьей охоте на беззащитных, пропавших в сугробах людей. Они, может быть, простили мне все остальное, опасаясь дружбы моей с Сердюком и Кащеем. Но, так же, как и наши школьные активистки, так же, как Кнопка и Александр Назарович, они не могли простить мне моих расплавленных тиглей с золотом. Не могли потому, что на фоне их волчьей серости это было невыносимо и перечеркивало саму их серую и никчемную жизнь. Они издали, словно дикие хищники, наблюдали за мной, выжидая подходящий момент. И они дождались его.

Их было много: и Башибулар, и другие, плюгавые и осмелевшие, на кривых рахитичных ногах, низкорослые и агрессивные, в надвинутых на глаза дрянных драных кепчонках, в покрытых мохом шапках-ушанках, с похожими на сливы синими отмороженными носами, с оттопыренными ушами, с кольями и цепями в руках, с кастетами в глубоких грязных карманах. С решимостью убить меня посреди заледенелых снежных аллей. Моих аллей. Они прекрасно все рассчитали. Они чувствовали, что прокурор, который даже своих собственных дочек не мог защитить от их хищной и похотливой стаи, не станет поднимать шум из-за какого-то там сумасшедшего. Он не сможет, если даже захочет, посадить сразу двадцать пять человек – ведь неизвестно, кто именно нанес в висок смертельный удар кастетом. А раз так – то и церемониться нечего, надо кончать с этим зазнавшимся одиночкой, который к тому же, по слухам, вообще недавно свихнулся. И они действительно решили кончить все побыстрей. Они выплюнули на снег окурки, вытащили из карманов кастеты, поудобней сжали в руках колья и цепи и неспеша стали меня окружать. Бежать никуда я не мог: они предусмотрительно перекрыли все пути к отступлению. Но даже если бы они и не сделали этого, я все равно не мог никуда убежать – страх парализовал все мои действия. Я стоял, прислонясь спиной к кипарису, и знал, что через минуту умру.

Они подошли, и ударили первый раз. Несильно так, не колом даже и не кастетом, а просто грязной, поросшей шерстью рукой, скорее даже играючи, чтобы немного помучить, чтобы по-настоящему себя завести, чтобы дождаться запаха крови, и, озверев от него, повалить на заплеванный грязный снег и начать топтать ногами. И они своего дождались: из разбитой губы сразу же потекла кровь, и стала падать на снег редкими красными шариками, окрашивая его в желтый неестественный цвет. Это приободрило их, и они стали бить сильнее и чаще. Я упал на колени, стараясь закрыть руками незащищенную голову. Но все было напрасно – они схватили меня за руки, рывком подняли с земли, прислонили спиной к кипарису, и стали бить один за другим, с каждым ударом все больше и больше зверея. В их тусклых и грязных глазах не было и капли жалости, а только лютая звериная ненависть. Они наконец-то стали самими собой, такими, какими хотелось быть им всегда, не оглядываясь ни на улицу, ни на школу, ни на нашего беспомощного прокурора. Они отбросили условности, обросли шерстью и приступили к большой охоте. И помешать им, к сожалению, в этой забаве не мог ни один человек. «Страшно вам, подонки?» – прохрипел я сквозь разбитые губы, но они лишь весело загоготали в ответ. «Ничего, сволочи, подождите, скоро будет еще страшнее! – через силу выдавил я из себя, стараясь по возможности улыбаться, хотя улыбаться сейчас хотелось мне меньше всего. – Скоро вы все перемрете от страха. Скоро от вас ничего не останется, кроме ваших плюгавых рахитичных скелетов. Скоро вы все подохнете где-нибудь среди нефтяных пожаров Кувейта – если, конечно, не загнетесь до той поры от портвейна и сифилиса. Подождите, подонки, скоро и мирный Аркадьевск превратится в пылающий остров у берега теплого моря!» Но они в ответ загоготали еще веселей, и тогда вперед вышел один из них – самый мерзкий, самый низкорослый, самый плюгавый, – и, занеся вверх и в сторону руку с ржавой велосипедной цепью, приготовился этой цепью добить меня окончательно. Его маленькие заплывшие глазки напоминали следы крови на грязном ржавом снегу. Я улыбнулся, и неожиданно подумал о Кате. Мне вдруг стало абсолютно неинтересно все, что сейчас со мной происходит, я неожиданно вспомнил прошедшее лето, одинокую скамейку в глубине тенистого парка, чертово колесо, пятна закатного солнца на желтой песочной дорожке, и ее, положившую мне на плечо свою голову. И поэтому не удивился, увидев испуганные глаза стоявшего напротив меня подонка, который все тянул и тянул конец своей ржавой велосипедной цепи, которая все никак не хотела вытягиваться из-за его тщедушной спины. Краем глаза, совсем без всякого интереса, смотрел я на то, как через какую-то долю секунды ржавая велосипедная цепь сама собой вырвалась из рук моего палача, а он, взвившись высоко в воздух, полетел головой в сторону высокого ледяного сугробе, и застрял в нем, отчаянно вереща и суча в пространстве ногами. Неожиданно руки мои стали свободны, истоптанное, заплеванное окурками и залитое кровью пространство передо мной опустело, и вместо озверелых низкорослых фигур в нем возникла довольная и решительная физиономия дяди Гришая. Губы его шевелились, он что-то старательно мне объяснял – видимо, известную всем аксиому, что от дяди Гришая не убежишь, и что он в партизанских лесах видел голубчиков пострашнее, не говоря уж о том, что ставил их пачками к стенке, – но я его совершенно не слышал. Я стоял, прислонившись спиной к своему кипарису, и видел я картины прошедшего лета. Мне было хорошо и спокойно. От дяди Гришая пахло портвейном. Он был такой родной, милый и старый, одетый в потертый флотский бушлат, из-под которого выглядывала тельняшка, и в лыжной шапочке с помпоном на голове, но весь еще полный сил и энергии, лукавый, мудрый, и всего лишь чуточку пьяный. Он был мой друг, несмотря на все бывшие недоразумения и конфузы, несмотря на его мнимые в мой адрес угрозы, нам было вдвоем так хорошо и спокойно, не нужно ни о чем говорить и ничего друг другу доказывать, потому что друзья и так понимают все с полуслова. Нам было смешно окидывать взглядом нелепый и длинный памятник со звездой, внутри которого так весело провели мы время всего лишь месяц назад. Со смехом, толкая друг друга в бока, показывали мы на горящую в сумерках нелепую и смешную звезду, на эти гранитные, увитые черными лентами урны, скрывающие под собой огромную и нелепую груду костей, на которой так весело, так упоительно разыграли мы веселый партизанский спектакль. Мы были друзьями, и не говорили поэтому ни о чем постороннем: ни о моей неминуемой смерти, от которой спас меня дядя Гришай, ни о скрывшихся в ледяных аллеях подонках, ни о холоде, ни об абсолютной бессмысленности всего существующего. Мы старались поддержать один другого веселым смехом, мы даже один или два раза упали в глубокий сугроб, мы встали наконец-то, и, обнявшись, пошли по заледенелой аллее прочь от этого веселого, залитого моей кровью места. Мы шли вперед каждый к своим домам: я к матери, сестре и скрывающемуся на работе отцу, а дядя Гришай – к своей сварливой жене, которая, разумеется, была совсем не такая, которая была на самом деле знаменитой партизанкой Марусей, вовсе не школьницей, опрокинувшей в овраг немецких солдат возле знаменитого Марусиного поворота, а обыкновенной радисткой в отряде дяди Гришая. Которая не совершила никаких выдающихся подвигов, а просто отстукивала морзянкой на материк разные большие немецкие тайны, а потом неожиданно влюбилась в дядю Гшшая и вышла за него прямо в партизанском лесу. Которая, конечно же, прощала ему все нелепые пьяные выходки, и никогда, естественно, не ругала его и не пинала при народе ногами. Которая торжественно шла рядом с ним рука об руку на ежегодных военных парадах, вся увешанная заслуженными в лесах орденами, хорошо понимая, что она-то и есть та самая знаменитая партизанка Маруся.

Которая любила дядю Гришая точно так же, как я… как меня… Я вдруг неожиданно понял, что меня в этой жизни никто не любит. Кипарисовая аллея внезапно закончилась, и я опять увидел перед собой горящие рекламным огнем большие окна нашей киношки. Это меня сразу же отрезвило. Я вдруг вспомнил скрывающегося на работе отца и ту массу вопросов, которые я ему еще не задал. А потому, сказав разбитыми губами пока дяде Гришаю, решительно с ним простился и свернул в сторону заледенелой аллеи. Краем глаза я на мгновение увидел Башибулара и его плюгавых подручных, которые при виде дяди Гришая моментально очистили залитое мертвым неоновым светом пространство напротив кассы. Они улепетывали от него, словно немцы при виде спускавшихся с гор суровых народных мстителей. Лихой партизанский разведчик, которого не одолели ни пули, ни портвейн, ни милиция, был для них намного страшнее, чем Сердюк, или даже Кащей. На время, по крайней мере, я был избавлен от их назойливых посягательств. Я прошел краем Приморского парка, обогнул стадион, миновал мост через нашу горную речку, и вышел к темному углу здания туберкулезного санатория. На первом этаже светилось небольшое окно – то был кабинет моего отца. Я взялся руками за подоконник, подтянулся, и, едва касаясь носками земли, прижался лицом к неровному оттаявшему участку окна. Внутри было все то же: хаотичное переплетение проводов, скольжение отполированных плоскостей, кипы рентгеновских снимков по разным углам, старый письменный стол, оббитый зеленым сукном, вдоль которого лежали длинные, одетые в белый халат руки отца, и на них – его лысая голова с отливающим серебряным цветом затылком. Сверху на отца, на стол, на его неподвижные руки и лысину падал яркий свет висевшей под потолком лампы. Я вспомнил вдруг, как несколько лет назад отец водил меня в морг – точнее, он хотел меня туда повести, так как воспитывал, как казалось ему, во мне отвагу и силу воли. Я, помню, в морг этот отказался идти наотрез и отвагу вместе с волей воспитал в себе сам, вопреки планам отца, но сейчас, наблюдая его неподвижные, одетые в белое руки, и эту безжизненно склоненную голову, неожиданно подумал о смерти. Мне вдруг показалось, что отец мой внезапно умер – так безжизненно, так тоскливо и голо было все в его кабинете, таким безжалостным мертвым светом отливали никелированные поверхности и столы, так неподвижно лежали на зеленом сукне его покорные белые руки, так неестественно и безжизненно отсвечивала сильная лампа в его блестящей и круглой лысине, что это напомнило мне наш неудачный поход к покойникам. Я вдруг осознал, что я – сын этого странного, вечно скрывающегося от меня человека. Лысого, очень часто несправедливого, нелепого и всего опасающегося неудачника, бывшего беспризорника, одетого по праздникам в кремовые китайские брюки и такой же широкий, нелепо сидящий на нем пиджак. Я был пока что еще сыном этого нелепого и нелюбимого мной чудака, которому, как это ни странно, я постоянно прощал все его дурацкие и жестокие выходки. Я постоянно прощал ему и постоянно хотел с ним объясниться. У меня набралась к нему целая куча вопросов, я просто не мог дальше жить, не спросив самого главного: почему он, мой отец, давший жизнь мне и сестре, муж моей матери, хозяин дома и вообще самый сильный, самый смелый, самый красивый и мужественный человек, так некрасиво, так жестоко и несправедливо относится и ко мне, и к матери, и к нашей собаке.

Почему он вечно всего боится, почему он вечно отсиживается на работе, вместо того, чтобы честно вернуться домой и окончательно, правдиво и благородно объясниться с нами со всеми. Почему он совсем не такой, как отцы моих школьных приятелей, почему он такой нелепый, запуганный и жестокий, почему, наконец, я не могу спросить у него обо всем, а он не может дать мне честный и ясный ответ. Я весь задрожал – но не от холода, а от нахлынувшего на меня чувства досады. Мне захотелось, ворвавшись к отцу в кабинет, накричать на него, затопать ногами и потребовать дать окончательный и точный ответ: отец он мне, или все еще скрывающийся от людей беспризорник. Но только я на это решился, как внутри, в кабинете отца, неожиданно зашевелилась его круглая голова, зашевелились мертвые, неподвижно лежавшие руки, и отец, повернувшись всем туловищем, посмотрел через ледяное стекло прямо в мои глаза. О нет, разумеется, он совсем не видел меня, он вообще, мне кажется, никого в этот момент не видел, ибо по щекам у отца текли крупные слезы горькой обиды, а он, словно ребенок, размазывал их кулаком и что-то шепотом сам себе говорил. Это меняло все дело. Это переоценивало и усмиряло все мои попытки добиться наконец хоть какой-то ясности и правоты. Это оставляло меня совсем одного, один на один с бесчисленными ледяными сугробами, ибо ни у кого – даже у родного отца – я не мог выяснить главного: кто я такой, для чего живу в этом мире, и почему он, этот большой, этот прекрасный и чистый мир, до самых последних краев наполнен страхом и горем. Я медленно сполз с подоконника на ледяную застывшую землю, и, низко нагнув голову, побрел по сугробам в сторону дома.

24 декабря 1968 года. Вторник

Будильник показывал десять часов утра, было поздно и необыкновенно тихо, лишь иногда слышался на улице гудок одинокой машины, да в аквариуме били хвостами о воду некормленные с вечера рыбки. Я накрошил им немного сухого корма, хотел было крикнуть Дружка, но сразу вспомнил, что его уже нет, что его зарыли без меня в ледяной промерзшей земле, и что даже не знаю, где находится это место.

Большим усилием воли сдержав набежавшие слезы, я решил, что никогда в жизни не будет у меня такой благородной собаки, бесцельно постоял у окна, и, посмотрев на серый и холодный пейзаж, стел медленно ходить по квартире. Меня охватило странное и непонятное чувство, я ощущал себя словно бы летящим куда-то, я чувствовал, что, несмотря на болезнь и на жар, который пронизывал каждую клеточку моего тела, я стою на пороге каких-то важных решений, каких-то необыкновенных перемен, происходящих и со мной, и с моими родителями, и с моим заснеженным городам, и со всем заснеженным миром. Я чувствовал, как медленно уплываю прочь от всех своих нерешенных проблем, от всех проклятых и непонятных вопросов, решить которые я никогда не сумею. Я чувствовал, что подошел к краю пропасти, и должен броситься в нее с головой, должен сделать решительный шаг в пустоту, должен полететь вниз, навстречу заледенелым камням и холодным ревущим струям воды. Должен потому, что иного выхода у меня не было.

Я погладил рукой засыхающий фикус в рассохшемся деревянном горшке, окинул взглядом низкие, местами покрытые трещинами потолки в нашей тесной и неуютной квартире, зачем-то бесцельно прошел на кухню и с отвращением посмотрел на приготовленный для меня и заботливо укрытый салфеткой завтрак, потом подошел к серванту, отодвинул стекло, и взял с полки орех кокосовой пальмы. Это был необыкновенный орех. Его вместе с цветной тропической раковиной прислал в подарок мой родной дядя, который работал врачом на большом океанском лайнере, ходившем по трассе Одесса – Бомбей. Я не рассказывал пока что о дяде лишь потому, что слишком о многом должен был рассказать и без этого. Просто пока что дяде было не место во всех моих приключениях, но постепенно ситуация изменилась, и не вспомнить о своем родном дяде Иване я уже просто не мог. Дядя был родным братом отца, они вместе с отцом закончили мединститут, но что-то у дяди не сложилась в семье, и он уехал из своей родной Новой Каховки, устроившись на работу врачом настоящего океанского корабля. Дядя Иван был большой, рыжий и шумный, он оглушительно хохотал, лихо пил водку, задирая вверх рыжую лохматую бороду, рассказывал необыкновенные анекдоты и до ужаса пугал мою мать. Отец же его просто до невозможности ненавидел: всю эту манеру громко шутить, весело сидеть за столом, широко расставив ноги и локти, манеру хитро щурить глаза и постоянно подтрунивать над отцом. Отец терпеть не мог дядиной независимости и широты, он не одобрял его уход из семьи и постоянно ему за это выговаривал и упрекал, читая нотации, словно наша классная Кнопка. Отец упрекал дядю Ивана в том, что он бросил семью, променяв свою родную Каховку на далекую и знойную Индию и такие нелепые сувениры, как мохнатые орехи кокосовой пальмы, которые совершенно ни на что не годятся. «Я не вижу пользы в этих твоих нелепых орехах! – раздраженно кричал отец своему младшему брату, угрожающе нацелившись в него вилкой с наколотым на нее малосольным груздем. – Твои орехи не могут спасти человека от палочки Коха, они бесполезные, и поэтому – вредные!» – «Ты ошибаешься, милый Павлуша, – спокойно возражал отцу дядя Иван, – один такой мохнатый спех стоит больше, чем все твои рентгеновские аппараты, а одна яркая тропическая ракушка дороже целого туберкулезного санатория. Потому что все твои блестящие аппараты – это очень уныло и очень скучно. Люди болеют не от микробов, и не от палочек Коха, а от скуки и от недостатка свободы.» – «Не смей, слышишь – не смей называть меня милым Павлушей! – совершенно выходил из себя разъяренный отец. – Ты не достоин носить высокое звание советского медика, ты шарлатан и недоучившийся фельдшер, раз говоришь такие еретические слова. Только рентгеном, только строжайшим медицинским контролем мы победим вездесущую палочку Коха! Контролем, заметь это себе, а не нелепыми сказками о мнимой и яркой заокеанской свободе!» – и отец торжественно поднимал вверх вилку, словно бы собирался проткнуть ею вездесущую, но, тем не менее, обреченную на вымирание палочку Коха. «Да, да, – от души хохотал дядя Иван, – я не сомневаюсь в твоей, Павлуша, победе. Ты, безусловно, справишься с палочкой Коха, а также с проституцией, блокадой, холодной войной и всем остальным наследием тяжелого прошлого. Ты, Павлуша, конечно, гений, вот только жалко, что кроме меня об этом никто не сумел догадаться.» – «Не смей называть меня этим ужасным именем!» – опять кричал на родного брата отец, и, в ужасе схватившись за лысую голову, убегал к себе в санаторий, зажав в пальцах несчастную вилку с недоеденным малосольным груздем. Больше двух или трех часов выносить дядю Ивана он не умел. А дядя, как только отец покидал наш праздничный стол, сразу же вставал и целовал у матери руку, а после целый вечер развлекал нас с матерью рассказами о необыкновенных странствиях и путешествиях. Дядя Иван был необыкновенным подарком из сказочного и волшебного мира, но мне сейчас требовалось решить свои собственные вопросы. Вопросы о себе самом и о своих друзьях. Вопросы о Кощее, Сердюке и о Кате. Вопросы о матери и об отце. Друзей у меня, как я уже говорил, по-настоящему не было никогда, ведь смешно же называть другом приятеля, с которым вместе собираешь марки или подглядываешь украдкой в женскую душевую. И поэтому я не мог излить свою душу ни Сердюку, ни даже Кащею, хотя, повторяю, Кащей был по-своему благородной личностью, и не задумываясь отдал бы ради меня свою жизнь. С Катей, как теперь понимаю, у меня ничего толком не вышло, ведь нельзя же считав серьезной любовью летнее сидение на скамейке и неудачные объяснения в полупустом школьном классе. Потребность высказаться во мне постоянно росла, а возможность сделать это постоянно отсутствовала. Я бы, кажется, бросился на шею даже Башибулару, лишь бы он смог выслушать меня и сказать в ответ хотя бы одно умное слово. Я так одичал от своего вынужденного и жестокого одиночества, что, дорвавшись вчера до слушателей, просто не мог уже себя сдерживать.

Конечно, мне надо было сказать им совсем не то, не про чугун и не про свои познания в области алхимии и древней истории; я, может, и не плел им всю эту невообразимую чепуху, если бы не выпитый накануне коньяк, не тошнота и не досада на Катю и на Бесстрахова. Но, с другой стороны, это не было бессмысленной чепухой! И мое высмеивание Кнопки, и рассказы про Клеопатру, и моя издевка над Марковой и Весной насчет самой главной советской тайны. Это не было бессмысленностью и помешательством, хотя, без сомнения, уже весь класс, да и наверняка вся школа считали меня форменным сумасшедшим. Не было помешательством потому… Потому, что одинокому человеку иногда становится тошно жить, и если не дать ему возможности высказаться, он может просто-напросто умереть. Возможно, в своих исканиях запредельных вопросов я подошел как раз к этой самой черте. Возможно, я и жив вчера потому остался, меня потому не убили в полутемной и заледенелой аллее, что за час до этого в школе я рассказал одноклассникам о Клеопатре и о главной советской тайне. Впрочем, рассказав о них, я навсегда перечеркнул для себя возможность снова вернуться в школу. Я был не нужен там никому: ни Кнопке, ни учителям, ни Марковой с Весной, ни Бесстрахову, который ухаживал теперь за моей Катей, ни ошеломленным моей назидательной лекцией одноклассникам. О том, чтобы снова вернуться в школу, не могло быть и речи. Но, что хуже всего, я не был нужен никому и в этом обычно солнечном, но сейчас насквозь промороженном городе. Я не был нужен даже Кащею, который чувствовал себя неуверенным на фоне моих постоянных нерешенных вопросов; я не был нужен даже Кате, хотя она терпеливо пыталась меня приручить, терпеливо пыталась заставить сказать те несколько слов, после которых человек теряет свободу; я до ужаса раздражал сначала местных бандитов, которые терпели меня только благодаря Сердюку, а теперь раздражал мелких ловчил из компании Башибулара – раздражал тем, что не хотел вступать в их безжалостную хищную стаю; я, может, мешал даже матери наконец-то помириться с отцом, потому что из-за меня отец постоянно прятался на работе и боялся возвращаться домой. Я мешал в этом городе всем. Я должен был этот город покинуть.

Я снова взглянул на мохнатый кокос и на яркую океанскую раковину, и неожиданно понял, что же теперь мне надо делать. Я вдруг осознал, что существуют в мире просторы: чистые, и напоенные вольным ветром, где нерешенные вопросы решаются легко и словно шутя, где я не буду мешать никому и куда немедленно, прямо сейчас, должен встать и быстро идти. Это были вольные просторы Индийского океана, там, где плавал из Одессы в Бомбей дядя Иван, у которого, кстати, можно было обо всем расспросить про отца. Это был самый разумный, самый правильный, самый единственный выход: встать, и уехать туда, в сторону Ялты, а из нее еще дальше, в Одессу, из которой отправляются лайнеры в заветную Индию. Неожиданно я вспомнил про концерт американских джазистов, и сразу же, помимо воли, саркастическая улыбка тронула мои разбитые губы. Ну что же, вот и еще один важный предлог покинуть этот замороженный город.

Я стал лихорадочно собираться. Мне было, кстати, очень плохо в эти минуты, гораздо хуже, чем вчера после выпитого у Шурика коньяка, потому что вчера меня просто тошнило, а сегодня я ощущал, что простудился по-настоящему. Я плохо чувствовал свое горевшее тело, губы и нос у меня были сильно разбиты, но это сейчас не имело никакого значения, не имело потому, что оставаться здесь мне было нельзя. Я уже, кажется, говорил о том, что наверняка не дотяну до тридцати: или погибну где-нибудь в пустынях Кувейта, защищая свой песчаный окоп от надвигающихся неприятельских танков; или на улицах новой пылающей Праги меня подстрелит притаившийся на крыше снайпер-студент; или, наконец, в темной промерзшей аллее какая-нибудь шпана достанет меня своим свинцовым кастетом. Я давно уже для себя решил это, я давно уже выработал в себе презрение к смерти и к боли, иногда даже сам себе удивляясь, до чего же стойко переношу боль и разные удары судьбы. А поэтому я с презрением подумал о своей настоящей болезни, ведь если мне осталось так мало жить, то не было смысла лечиться, ставить горчичники и принимать каждый час аспирин, поддаваясь какой-то банальной простуде. Потому что на фоне будущей смерти относиться к этому надо было спокойно.

Не помню, как я оказался на улице. Кажется, эта простуда сделала-таки свое черное дело, и я так обессилел, что один или два раза даже терял сознание, но потом взял себя в руки, и, надвинув поглубже на лоб схваченную впопыхах лыжную шапочку, зашагал по сугробам прочь от нашего дома. Странно, но я не взял с собой никаких вещей: ни чемодана, ни запасов белья, ничего такого, что обычно берется в дорогу, тем более когда навсегда уходят из дома. Но я, повторяю, так ослабел от болезни и бедствий последних дней, что решительно ничего с собою не взял. Кроме, кажется, расчески и носового платка, да нескольких железных рублей, которые я все же догадался вытряхнуть из осколков заветной копилки, безжалостно сброшенной мною на пол. Позже выяснилось, что в кармане у меня находились спички и пачка «Опала».

С утра снова шел снег, и мороз немного ослаб, или это мне было настолько жарко, что я не чувствовал ни мороза, ни заледенелых, припорошенных новым снегом торосов. Оглянувшись в последний раз в сторону нашего дома, я не различил ничего, кроме неясного темного силуэта. Точно таким же неясным заснеженным силуэтом темнела вдали Моряковская горка. Я втянул голову глубже в плечи и зашагал по улице вниз в сторону моря. Я шел, прощаясь с родным городом, с двором, в котором прошло мое детство, в котором жили мои мать и отец, и на крыше которого под оглушительный шум воинственных гимнов я познакомился с одноногим и мудрым дядей Гришаем; я шел прочь от двора, в котором влюблялся в девчонок и киноактрис, дрался не на жизнь, а на смерть с разной шпаной, делал пугачи и стрелял из рогатки ворон, бился на самодельных шпагах с противниками, воображая себя то Атосом, а то Д'Артаньяном, смеялся над прокурором и его воздушными дочками, обучав разным хитрым приемам Дружка, – я прощался с родным двором, который уходил от меня навсегда вместе с моим таким счастливым и таким горьким детством. Я шел прочь от двора, задевая локтями людей, несущих домой пушистые новогодние елки, и не видел их, потому что из глаз одна за другой катились большие горькие слезы. Это были слезы прощания с детством, они напоминали мои слезы там, у моря, рядом с мохнатыми заледенелыми пальмами, почти до макушек занесенных безжалостным белым снегом. Я шел и плакал, мне было больно и одновременно очень легко, легко оттого, что я наконец-то принял решение.

Чем ближе я подходил к морю, тем сильнее становились удары волн о бетон набережной. Рядом с памятником правительству Крыма, там, где спас меня вчера дядя Гришам, и где еще раньше убегал я от него и усатого милиционера, не было видно уже ничего: ни пятен крови на старом заледенелом снегу, ни многочисленных окурков и отпечатком следов. Все покрыл новый, чистый и белый снег. Я прошел мимо арки с надписью о гражданах СССР, имеющих право на отдых, и неожиданно оказался рядом с заледенелым фонтаном. В центре его стоял все тот же юноша с осетром, и все те же струи синего холодного льда, словно кольца обвившихся змей, сковывали со всех сторон его сильное обнаженное теле. И я вдруг понял, кто был этот голый замороженный мальчик, из последних сил под ледяными холодными змеями пытающийся удержать в руках большую и сильную рыбу. Этим замороженным мальчиком был я сам. Это я боролся в холодном промерзшем городе с обступившими меня со всех сторон опасностями. Это я сражался с выползшими из пенного и холодного моря голубыми прозрачными змеями. Боролся, и не мог порвать их холодные прозрачные путы. Я был пленником этих безжалостных, опутавших меня со всех сторон змей. Я был пленником нерешенных, вечно мучающих меня проклятых вопросов; я был пленником отца, который, в свою очередь, был пленником его вечного страха. Я тоже был пленником страха, пленником женской проблемы, пленником Кнопки и Александра Назаровича, пленником странных и правильных девочек, которых невозможно изнасиловать никакому врагу, пленником своей нерешительности и своей одинокой гордыни; я был пленником одинокой скалы, той самой скалы, на которой стояли когда-то дозором молчаливые римские воины и с которой я только чудом не прыгнул минувшим летом; я был пленником заледенелых холодных скал, на которых настолько холодно, несмотря на жару и на лето, что хочется покончить с собой; я был пленником города, и я из этого города уходил. Пройдя мимо Морского вокзала, я из-за снега не увидел ни гранитного Пушкина, ни платан, на котором повесили партизанку Снежкову. Край пристани с маяком тоже терялся в морской пене и плотном снежном тумане. Я подошел к троллейбусной остановке, просунул в кассу железный рубль, и взял билет в сторону Ялты. Прости, сказал я тихо Аркадьевску, решительно заходя внутрь троллейбуса.

Троллейбус почти все время стоял, несмотря даже на железные цепи, которые были намотаны у него на колеса. Я очень боялся, что не успею на концерт американских джазистов, потому что уход свой планировал начать именно с этого совершенно фантастического концерта. Про себя я довольно серьезно ругался: подумать только, от Аркадьевска до Ялты примерно двадцать пять километров, и вот это ничтожное, обычно пробегаемое за сорок минут расстояние мы вынуждены тащиться уже не менее двух с половиной часов! Меня все вокруг раздражало: и непрерывно идущий снег, из-за которого не было видно ни сосен, ни скал, ни лежащего ниже нас моря, ни снующих по трассе специальных машин, вываливающих песок прямо под колеса троллейбусов, которые, несмотря на это, ни за что не хотели подниматься на гору. Особенно же меня раздражала публика, сидящая в салоне троллейбуса, и среди всех одна особо неприятная троица, состоящая из женщины и двух ее спутников. Не скрою, женщине была довольно красивая, особенно глаза и черные волосы, которые выбивались из-под ее вязаной шапочки, словно кольца тугих черных змей. Эти черные змеи струились у нее по щеке, и прямо-таки притягивали мой рассеянный взгляд. Вот просто невозможно было оторваться от этих вьющихся по щекам завитков, и все тут, сколько бы ты ни старался. Я прямо-таки цепенел, сидя сзади нее, и чуть ли не касался лицом этих черных, сводящих с ума волос. Цепенел, ну и, конечно, ужасно ненавидел двух ее спутников: одного пожилого и низенького, с профессорской бородкой, и другого горазда моложе, похожего на студента. Я так их и называл про себя: Студент и Профессор. Женщину же они называли Валерией, поэтому здесь мне ничего придумывать не пришлось. Я, повторяю, сидел у них сзади, касаясь лицом Валериных волос и от этого ужасно балдел, не забывая, впрочем, высмеивать про себя ее провожатых.

– Вы знаете, – сказал Профессор, обращаясь к Студенту, который сидел через проход напротив него, – нынешняя политическая ситуация не кажется мне такой безнадежной. Бывали, мой друг, в истории вещи и похуже чехословацких событий. В конце концов две мировые войны отгремели в течение этого века. Мне кажется, что хуже них ничего в истории не случится.

Студент хотел было закивать в ответ на это профессорское излияние, благо, что времени для поддакивания у него было достаточно, так как мы снова стояли среди тишины и непрерывно идущего снега. Но я не дал ему заняться подхалимажем, и от возмущения громко хмыкнул на весь салон. Я даже на время позабыл про черные волосы и про льющийся от них запах тонких духов. Меня возмутила эта самоуверенная беспечность Профессора, который за нынешней пылающей Прагой не видел ни грядущих пожаров в пустынях Кувейта, ни подвигов новых советских школьниц на новых Марусиных поворотах. Он не видел новых платанов, еще совсем небольших, только что посаженных в рыхлую землю, на которых лет через сто новые оккупанты в начищенных сапогах будут вешать новых партизанок Снежковых, а спустившиеся с гор народные мстители, новые одноногие дяди Гришаи, будут вселять ужас в сердца вражеских генералов. Профессору явно не хватало фантазии, он наивно считал, что войны на земле уже полностью завершились, что только и остались на ней мелкие недоразумения, вроде пылающей Праги да двух-трех десятков погибших в ней наших советских танкистов. И поэтому я презрительно хмыкнул, позабыв на время про Валерины волосы и про запах, которого, признаюсь, мне еще никогда не приходилось вдыхать.

Вся троица сразу живо обернулась ко мне, и среди тишины и шуршания непрерывного снега Профессор удивленно спросил: «Не понимаю, чем вызвана такая отрицательная реакция, молодой человек? Не будете ли добры мне объяснить?» – «Пожалуйста, – хрипло сказал я ему, вызывающе глядя на седую козлиную бороду, сужающуюся книзу непристойным, похожим на кисточку, клинышком, – пожалуйста, я могу вам ответить, хоть я и не профессор какой-нибудь, и не изучал специально историю войн и других всемирных событий. Но неужели, профессор, вы не понимаете, что все ваши слова – это совершенная чушь?! Чушь потому, что летние события в Праге – это лишь эпизод, это лишь репетиция будущих войн и безумных сражений! Это всего лишь искорка племени, в котором сгорят ваши, профессор, внуки и сыновья, сгорят потому, что вы, как страус, стыдливо предпочитаете об этом не думать. Вам, профессор, страшно подумать, что ваши дети и внуки будут гореть в окопчике где-нибудь посредине нефтяных просторов Кувейта?? Вы, профессор, своими лекциями убиваете будущих бесстрашных советских парней, вам нужно или во весь голос кричать, привлекая внимание к будущим атомным войнам, или вообще на эту тему помалкивать! Так, профессор, будет честнее и намного полезнее как для вас, так и для ваших студентов.» – «Да он ненормальный какой-то! – закричал на весь троллейбус Студент, который необыкновенно живо ко мне повернулся. – Не слушайте его, Афанасий Петрович, у этого мальчика, видимо, просто не все дома!» – «Нет, отчего же, – мягко сказал Профессор, превратившийся неожиданно в Афанасия Петровича, – отчего же не прислушаться к мнению нынешней молодежи? Ведь это как-никак наша смена, именно они, так сказать, поднимут и понесут вперед наше временно упавшее знамя. Говорите, говорите, молодой человек, я внимательно вас слушаю.» – «А мне все равно, слушаете вы меня, или нет, потому что никакого вашего знамени я поднимать ни за что не стану. Пусть поднимают его ваши любимчики и подхалимы, с которыми вы сидите в троллейбусе!» – «Но Аркаша не подхалим! – возмущенно замахал руками Афанасий Петрович, – он, между прочим, мой ученик. И не такой нигилист, как некоторые, тоже, между прочим, путешествующие в троллейбусе молодые люди.» – «Я не нигилист, – хрипло ответил я, – просто меня тошнит от всех этих лекций по всемирной истории. Я никогда, профессор, не буду вашим студентом!» – «А я, между прочим, вовсе и не профессор истории, – все так же мягко возразил мне мой собеседник. – Я доктор медицинских наук, и, как вы изволили проницательно догадаться, действительно профессор, а Аркаша – мой ассистент. И, между нами, очень неплохой ассистент.» – «А мне без разницы, хороший он ассистент или плохой, – бросил я недовольно, потому что ошибся в профессии своим собеседников, – мне все равно, какой из него получится врач, для меня это не имеет никакого значения!» – «Как это не имеет?! – всплеснул руками Афанасий Петрович. – Вы что же, собираетесь всю жизнь прожить без болезней и ни разу не обратиться к врачу? Вы собираетесь жить семьдесят лет, и ни разу не обратиться к Аркаше?» – «Я не собираюсь жить семьдесят лет, – в свою очередь как можно мягче сказал я Афанасию Петровичу, – с меня будет достаточно и тридцати.» – «Как, как вы сказали, всего лишь до тридцати? – удивленно замахал он руками на весь притихший троллейбус. – Вы заранее отказываетесь от продолжительной, наполненной высоким служением жизни? Вот он, Валерия, тот самый нынешний юношеский максимализм, о котором я тебе все время твержу, – торжественно сказал он своей спутнице. – Смотри, и не удивляйся после этого ничему!» Валерия, которая давно сидела ко мне вполоборота, странно улыбнулась и ничего не ответила. «При чем тут максимализм?! – возмущенно закричал я на Профессора, так как его дурацкий менторский тон окончательно вывел меня из себя. – Причем тут максимализм, причем тут все эти ваши выдуманные словечки, которые не имеют никакого отношения к жизни?! Вы, профессор, живете в мире, который не имеет отношения к жизни. Вы, неверное, всерьез считаете, что ваша чудесная медицина способна осчастливить все человечество. Вы надеетесь победить палочку Коха, а вслед за ней и все другие пороки нашего несчастного мира. Вы наверняка, профессор, считаете, что рентгеновский аппарат намного важнее какой-нибудь заморской блестящей раковины, от которой нет никакой практической пользы?» – «Естественно, от рентгеновского аппарата пользы больше, чем от блестящей заморской раковины, – торжественно сказал Афанасий Петрович, и спокойно сложил на животе свои маленькие и пухлые руки. – Да вот и Аркаша может вам подтвердить, что успехи современной медицинской науки буквально поражают воображение наших ученых. А что касается пресловутой палочки Коха, или, иначе, возбудителя туберкулеза, который она вызывает, то вышеупомянутая пресловутая палочка будет побеждена точно так же, как побеждены были в свое время беспризорщина, проституция, наркомания, ну и другие отвратительные явления жизни.» – «А вот и не так, а вот и не так!» – торжествующе закричал я на весь троллейбус, прямо-таки разрываясь от душившей меня саркастической судороги, так как диалог наш точь-в-точь напоминал словесные поединки отца и его рыжего брата Ивана. Я, конечно же, играл роль моего рыжего дяди, а сидящему напротив профессору только вилки с грибочками не хватало для полного сходства с отцом. Ситуация была настолько комическая, что я наконец не выдержал, и оглушительно на весь троллейбус расхохотался. Вероятно, на фоне моей болезни и повышенной температуры смех этот показался несколько странным, потому что Аркаша, вытаращив на меня удивленно глаза, громко зашептал на ухо Профессору: «Афанасий Петрович, умоляю вас, перестаньте сейчас же разговаривать с этим мальчишкой! Вы же видите, что у него нервный срыв, который вполне может перерасти в воспаление мозга. Он нездоров, это видно любому непредубежденному специалисту.» – «Ха-ха-ха! – продолжал я свой саркастический смех. – Конечно же, я нездоров, более того – я сумасшедший, потому что поклоняюсь блестящим таинственным раковинам и перед сном иногда кладу под подушку мохнатые орехи кокосовой пальмы. А ответьте мне, Аркаша, на такой детский вопросик – что стоит дороже: кокосовый орех, или блестящий рентгеновский аппарат? Ага, я вижу, как вы презрительно поджимаете свои тонкие ассистентские губы. Вы не хотите отвечать на сумасшедший вопрос полоумного и больного подростка. Ну что же, тогда мне придется сказать за вас: на этот вопрос, любезный Аркаша, современная наука ответа еще не нашла. Еще недостаточно современные медики скушали вкусных малосольных груздей. Они их скушали всего лишь тридцать кадушек, тогда как требовалось скушать сто двадцать четыре. Кушайте, Аркаша, побольше соленых груздей, и тогда непременно пробьетесь в профессоры!» – торжественно закончил я свое поучение, и, победно посмотрев на посрамленных мной оппонентов, демонстративно отвернулся к окну.

Я смотрел на редко идущий снег, на столетние сосны, внезапно нависавшие над дорогой, на мелькавшее в разрывах туч отвесные мокрые скалы, и постепенно смысл моего настоящего положения становился для меня особенно ясным. О, зачем, зачем пикировался я с этим тонкогубым ассистентом Аркашей, зачем высмеивал пухлого профессора Афанасия Петровича, заставляя их отвечать на мои идиотские и неуместные в такой обстановке вопросы?! Зачем выставлял себя самоуверенной и сильной личностью, запросто раскатывающей в троллейбусах от одного города до другого, которой все нипочем, и которая имеет ответ на любые непростые вопросы. А ведь все обстояло не так: оба мои попутчика могли позволить себе понимать современный мир, как сплошной веселый пикник среди ярких весенних цветочков, могли позволить себе пикировку с больным и полоумным подростком, неизвестно как попавшим в этот снежный троллейбус. И сопровождавшая их Валерия тоже могла позволить себе находиться рядом с этими добродушными идиотами, вместо того, чтобы быть подругой какого-нибудь нищего поэта, или студента. Они все втроем предпочитали стыдливо не смотреть на все ужасы нашего мира, на кровь, на болезни и на танковые сражения, – потому, что на все это с высокой горки плевали. Они были равнодушные, ленивые и пресыщенные, им просто было легче оставаться такими ленивыми и равнодушными, потому что реальная жизнь, та, в которой льется кровь и рвутся снаряды, та ужасная и страшная жизнь, в которой вешают партизан и насилуют гордых женщин, была для них непереносимой и страшной. Им было страшно, они боялись взглянуть правде в глаза, и, несмотря на свои рентгеновские аппараты, не видели вокруг ничего.

Как страусы, спрятавшие в песок свою голову. Они ничем не отличались от всех остальные, таких же до смерти перепуганных жизнью директоров школ, преподавателей химии, рентгенологов, пионерских вожатых, комсомольских активисток, уличных хулиганов, городских королей и нахальных соблазнителей молоденьких девушек. Им всем одинаково было страшно. Мне тоже, как и им, было страшно, я чувствовал, что общий, разлитый повсюду страх затягивает и меня в свою бездонную пропасть. Я чувствовал, что если не освобожусь от этого всеобщего страха, то очень скоро стану таким же, как все: равнодушным и согласным на все идиотом. Мне даже простят мою лекцию в школе, прогул уроков и прочие болезненные отклонения, меня, возможно, даже примут в банду Башибулара, и я, к радости низкорослых подонков, забью вместе с ними кастетами очередного нахального выскочку. А под конец, подобно несравненному Шурику, я лихо подсяду к простившей меня обнаженной Оле, поставив, таким образом, точку в своей нерешенной женской проблеме. Я решу ее, а следом за ней и все свои остальные проблемы, пожертвовав самой малостью: я стану таким же, как все. Таким же, как отец, или как Афанасий Петрович, считающие, что с помощью рентгеновского аппарата просвечивается и решается любая мировая проблема. Что палочка Коха, беспризорщина и проституция побеждается так же, как и все остальные мировые проблемы. Что вешать людей и насиловать женщин никто и никогда больше не будет; что война на земле больше не повторится; что капитализм уже прогнил окончательно, и на решительнее сражение с социализмом не отважится никогда; что все в мире прекрасно, как цветущая весной Моряковсая горка. Я стану похожим на всех, меня вновь полюбит ушедшая к Бесстрахову Катя, которая, естественно, со временем превратится в красавицу, подобно сидящей напротив Валерии. И мы, путешествуя с ней как-то зимой, захватив, разумеется, с собой для услуг какого-нибудь расторопного ассистента Аркашу, будем с удивлением и даже брезгливостью взирать на сидящего рядом подростка. Нахального, наивного и больного, полагающего, что можно прожить жизнь как-то иначе, и укоряющего нас за наши передовые и прогрессивные взгляды.

Меня это видение самого себя в качестве профессора, брезгливо рассматривающего трясущегося в лихорадке подростка, настолько перепугало, что я опять хотел сломя голову кинуться в бой. И только тот факт, что мы, наконец, приехали в Ялту, избавил моих собеседников от необходимости защищаться. За этими троллейбусными дискуссиями я ничего толком так и не увидел в окне. Впрочем, окно было сплошь заморожено, и кроме бесконечного белого снега в нем ничего не было.

Я смутно помню, как мелькали в моих глазах синие ялтинские фонари, как сбоку от тротуара то показывался купол безмолвного цирка, то стояли в морозной тьме неподвижные прямые ряды кипарисов, то вырастал неожиданно, как грядущие бедствия, развязный бронзовый Ленин, отворачивающий доверительно в сторону полу своего сюртука, словно пожилой торговец порнографическими открытками, а во мгле штормового залива, освещенные праздничными огнями, раскачивались на волнах силуэты бесчисленных кораблей. Все это было мне очень знакомо, потому что Ялта была точно такой же, как и Аркадьевск, только примерно раз в десять больше. И все же она от Аркадьевска отличалась. Это был город, открытый в сторону целого света, город, от которого лежал прямой путь в Одессу, а от нее дальше – туда, к коралловым островам Индийского океана. Это был город, который сулил освобождение и надежду. Я напряг последние силы, и вдоль покрытых снежным узором витрин магазинов, кафе и аптек, ощущая рядом с собой непрерывное присутствие зимнего штормящего моря, через заснеженные аллеи вечнозеленых кустарников добежал наконец к подъезду театра.

Концерт, несмотря на приключения этого странного дня, еще не успел начаться, и, купив в кассе заветный билет, я поспешил в зрительный зал. Каково же было мое удивление, когда совсем недалеко от меня обнаружилась вся прелестная троица: Афанасий Петрович с Валерией и Аркашей, держание в руках театральные бинокли и с интересом наставлявшие их в сторону сцены. Видимо, не так-то легко будет избавиться от их упрямой назойливости, подумал я, с замирающим сердцем глядя на раздвигаемый занавес, за которым, к неописуемому восторгу зрителей, скрывался огромный сияющий негр с саксофоном в черных руках. Он сейчас же заиграл на своем саксофоне что-то необыкновенно щемящее и трогательное. О, что это был за прекрасный, изумительный инструмент! Как нежно держал в руках его огромный сияющий музыкант, в которого влюбился я с первого взгляда. Как сверкал он в лучах направленных в сторону сцены ламп, как то взлетал высоко в воздух, то распластывался параллельно земле, паря подобно небесной порхающей птице. Я сразу подумал, что навряд ли этого великолепного негра притесняли где-нибудь в трущобах Чикаго, и еще я почему-то подумал, что не стану, как бы ни сложилась судьба, в какой бы новой пылающей Праге ни оказался я волею случая, – никогда, ни при каких обстоятельствах, не стану стрелять в таких играющих негров. А между тем серебряный саксофон продолжал свой безумный полет, и голос за сценой сказал, что исполняется композиция «Торговец арбузами». Я быстро представил себе такого торговца арбузами, ибо не раз видел их в Аркадьевске на базаре, обложенных со всех сторон пирамидами своих необыкновенных плодов. Лицо у торговца арбузами было почему-то знакомое, и когда он, вытирая лоб рукавом халата, сдвинул на бок восточную тюбетейку, я неожиданно узнал лысину родного отца. Боги, лучше бы он действительно торговал на базаре арбузами, чем выращивал в своих термостатах надоевшую всем палочку Коха! Быть может, тогда бы он никогда не ссорился с матерью, не пинал ногами и не кидал в фонтан нашу собаку, не спорил об очевидных вещах со своим младшим братом Иваном, и, чего не бывает, даже съездил когда-нибудь вместе с ним в загадочную и далекую Индию. Ради этого, ради примирения родителей, ради воскрешения нашей собаки я был согласен на все. Я был согласен даже на то, чтобы стать раскосым, подстриженным под нуль мальчишкой-узбеком, помогающим своему такому же раскосому, одетому в тюбетейку и старый халат отцу подносить покупателям надрезанные хитро арбузы, лихо при этом прищелкивая языком: «Ах, хорошо, бери, дорогой, не стесняйся, кушай арбуз, долго жить, дорогой, от этого будешь!»

Ради счастья и мира у нас в семье я был, повторяю, согласен на все, но, к сожалению, такая волшебная выдуманная картинка существовала лишь здесь, в небольшом зале чеховского театра, на сцене которого творил немыслимые чудеса необыкновенный черный волшебник. Он по-прежнему оставался на сцене один, создавая картинки чудесней волшебной жизни. Рядом с этим одетым в тюбетейку отцом в воздухе перед глазами возник неожиданно такой же тюбетейчатый и раскосый Александр Назарович. Около него, подпоясанная широким цветным кушаком, стояла наша не менее раскосая Кнопка. Как хорошо, как прекрасно смотрелись они вдвоем на базаре, как неправильно, очевидно, выбрали они свой жизненный путь, ибо вместо радости и удовольствия, которые могли бы нести людям, несли им лишь страх и постоянное чувство вины. Я с восхищением впился глазами в черного сияющего чародея, порождающего губами и неуловимым движением пальцев такие поистине сказочные видения. Я даже пощупал воздух перед собой, боясь, и в то же время страстно желая наткнуться на потертые тысячами подошв мощеные камни нашего старого татарского рынка, или ощутить под ними холодный и гладкий арбузный бок, но пальцы мои не ощутили в воздухе ничего. Однако, оглядываясь по сторонам, я увидел других людей, свершающих перед собой такие же странные пассы, и понял, что чудесная мелодия одинокого черного негра не оставила их равнодушными. Им тоже, очевидно, привиделся свой собственный мощеный булыжником рынок.

В этот момент, к моему огромному огорчению, нам объявили новую композицию, которая называлась «Танец дельфина», и на сцену сразу же вышли еще три американских джазиста. Один из них нес золотую трубу, второй уселся за пианино, а третий расположился среди барабанов и больших медных тарелок. И все повторилось сначала. Теперь уже вчетвером они наполняли пространство зала звуками падающих капель воды, стекавших с кожи плывущего в океане дельфина. Дельфин бы не один, он плыл бок о бок со своими товарищами, и солнечные лучи играли в их черных лоснящихся спинах. Мне вдруг стало так хорошо, так радостно, так свободно, словно им – свободным и беспечным океанским дельфинам. Я видел все так отчетливо, словно сам был одним из них, словно мое больнее и дрожащее в лихорадке тело переселилось в эти упругие и летящие через волны торпеды, призывно время от времени подававшие друзьям сигналы свободы и радости. Джазисты на сцене проделывали чудеса, они проделывали их так же, как мой одинокий смеющийся негр: они, как и он, закидывали к потолку золотую трубу, порхали невесомыми пальцами по клавишам старого пианино и неистово били палочками по медным тарелкам и барабанам. Они на сцене исполняли танец дельфина, они перевоплощались в беспечную и свободную, летящую среди солнца и волн стаю друзей, помогая всем нам, своим зрителям, тоже стать свободными и летящими. И я неожиданно понял секрет их чарующей музыки, я понял вдруг секрет этого необыкновенного американского джаза, так непохожего на джаз Утесова и Орловой из «Веселых ребят». Я вдруг осознал, что это был джаз свободных людей, отнюдь не бьющих гитарами и досками от рояля один другого по голове, не вывалянных в пуху, с вытаращенными глазами, похожих на форменных сумасшедших, – нет, это не был джаз «Веселых ребят», это был джаз свободных и благородных людей, которые помогали зрителям хотя бы чуточку стать такими же поющими и свободными. Это была песнь свободы и мужества, это была песнь моего родного дяди Ивана, обвиваемого таким же вольным, наполненным солнцем и брызгами океана тропическим ветром, плывущим на пароходе туда – в сторону свободной и загадочной Индии. Это была песнь дяди Ивана, который неожиданно понял, что лекарство против всеобщего страха может быть только одно: неожиданное и стремительное, словно удар плавником о волну, осознание факта, что ты лично свободен, что ты волен искать среди снега и льда собственную дорогу к свободе, и обязан своей мечтой и надеждой поделиться с другими людьми.

И неожиданно что-то сдвинулось внутри меня самого, я вспомнил вдруг, как бежал, поминутно оглядываясь, по заледенелым ялтинским тротуарам, поминутно опасаясь погони то в лице Александра Назаровича, то Кнопки, то наших вожатых и активисток, нацепивших на лукава алые повязки дружинников. Я бежал по заледенелым ялтинским тротуарам, опасаясь встретить своего летнего знакомого Дуба, и только сейчас, наконец, понимая, что ни Дубу, ни нашим учителям и вожатым не было до меня никакого дела. Что у них была масса своих тайных проблем, что они сами измучились от постоянно грызущего их страха, что их активность как раз и была способом спрятаться, хотя бы на время уйти от этой постоянной тайной напасти. Что, предоставь им возможность действительна торговать на базаре аробузами, они бы с радостью побросали все свои барабаны и горны, алые знамена и коленопреклонения у Марусиного поворота, и, с большой ловкостью надрезая клиентам зеленые и тугие бока, сдвинув со лба засаленную тюбетейку, приговаривали бы при этом: «Ай, хорошо, бери, дорогой, бери еще, сколько хочешь, не жалко, голубчик, бери сколько душе угодно, долго, дорогой, жить будешь от этих арбузов!»

Тут на сцену в дополнение к великолепной четверке вышли еще два человека с гитарами, и голос за сценой нам объявил, что этот сикстет исполнит мелодию под названьем «Колдун». Колдуном, разумеется, был мой отец, который, впрочем, иногда принимал облик навязчивого Афанасия Петровича – оба они колдовали над способами излечения всевозможных болезней, не замечая при этом самого главного. Они с азартом кидались в бой с проституцией и беспризорщиной, не забывая между делом погашать очаги туберкулеза в нашей стране, который, впрочем, был для них менее важен, чем борьба с пережитками прошлого и приоритет нашей передовой советской науки. Музыка «Колдуна» была глухой и тревожной, в ней слышались удары африканских тамтамов, отблески костра на лицах впавших в экстаз людей и фанатичные глаза самих колдунов, исполняющих среди рентгеновских аппаратов свой тревожный и медленный танец, приносящих в жертву огню блистающую перламутром и гладкими завитками большую индийскую раковину. О, как же стократ неправы были они, колдуны современной медицинской, да и не только медицинской науки, обличающие такие серьезные вещи, как проституция и блокада, и не умеющие вылечить простого и банального насморка у подростка! О, какими же необыкновенными чародеями были играющие на сцене джазисты, какими необыкновенными колдунами были они, и какая необыкновенная сила заключалась в их двух гитарах, ударных, рояле, саксофоне и золотой горящей трубе, к которым то добавлялся, то исчезал за кулисами контрабас. Какие необыкновенные картины из прошлого вызывали они во мне. Их музыка действовала гипнотически: она заставляла мое и без того измученное болезнью и побегом из дома сердце биться еще учащенней, еще сильней сжиматься от негодования при виде несправедливости и трепетать при картинах любви и счастья. На меня до сих пор так не действовали ни марши, с которыми неуклюже боролся я на крыше нашего дома, ни гимн СССР, ни джаз Утесова и Орловой, исполняемый по радио множество раз, ни даже симфонические концерты, которые регулярно крутили по ящику. Еще ни разу не ощущал я себя таким раскованным и свободным, еще ни разу с такой отчетливостью не замечал и не возмущался несправедливостью и не радовался красоте и свободе. Ибо музыке эта была не что иное, как в чистом виде свобода, она была микстурой свободы, она была вернейшим лекарством от страха, и не замечать этого было нельзя.

Я вдруг ясно увидел, как под звуки исполняемого в эти мгновения «Хамелеона» в огромную вращающуюся воронку, образованную мелодией чарующей музыки, постепенно, виток за витком, раскручиваясь гигантскими кольцами, подобно синим кольцам холодного льда, душившим замороженного в фонтане мальчика, начали выползать из меня уродливые кольца страха. С каждым новым аккордом я становился все свободнее и свободнее, чудесная воронка мелодии освобождала меня от тугих холодных объятий, и к моменту, когда она наконец завершилась, я ощутил, что страх навсегда покинул меня. Это было чудесное, еще ни разу в жизни не испытываемое мной чувство. Я чувствовал себя свободным от страхов отца и матери, от страхов Кнопки и Александра Назаровича, которые исподволь навязывались ими всем остальным; от страхов всей бесконечной цепочки моих бесчисленных предков, боявшихся набегов монголо-татар, бесчинств и безумств гражданской войны, немецких бомб и снарядов, неудач своей неудачной карьеры, и от вообще неизвестно чего: каждого шороха и каждого стука, каждого взгляда и хихиканья собравшихся в углу одноклассниц, встреч с бандитами в заледенелых и промерзших аллеях и невозможности никогда попасть в далекую и прекрасную Индию. Слезы навернулись мне на глаза, и, не замечая вокруг ничего, я искренне и счастливо заплакал, размазывая по щекам потоки запоздалой и так дорого доставшейся мне свободы. Я плакал от полного, от абсолютного счастья, зная, что вместе со мной, там, в заледенелом фонтане, плакал бронзовый юноша-рыболов, с каждой новой слезай которого падали одно за другим опутавшие его кольца льда. Я ощущал каждой клеточкой тела, как падают, сбегая вниз талыми струйками, превращаясь в теплую воду такие суровые, казавшиеся вечными ледяные оковы. Я был весь мокрый от этих бежавших по мне талых ручьев, и таким же свободным и мокрым был мой двойник в далеком заледенелом фонтане. Мы оба сбросили с себя ледяные кольца вечного страха, мы оба с ним были одинокими, мокрыми и свободными. Неожиданно я почувствовал, что сильно устал. Неожиданный и сильный прилив счастья, так внезапно поразивший меня, так же внезапно куда-то исчез. Я весь обливался потом и чувствовал необыкновенную потребность выкурить сигарету. Тут как раз, словно чувствуя мое состояние, объявили перерыв на пятнадцать минут, и я, не теряя попусту времени, стал решительно через чьи-то колени и локти пробираться в сторону выхода.

В фойе театра скопилось довольно много народа, все курили, и некоторые даже выходили на улицу. Я тоже решил последовать их примеру, но тут рядом со мной очутилась прелестная троице: Афанасий Петрович тащил за руку испуганного чем-то Аркашу, а следом за ними через людскую толпу торопливо пробиралась Валерия. Козлиная бородка профессора была всклокочена больше обычного, он чуть ли не плевался по сторонам, и громко, никого не стесняясь, вопил: «Безобразие, политическая провокация, я этого так не оставлю! Они еще пожалеют о своей пропаганде насилия! Подумать только – выходить на сцену в чем мать родила, абсолютно голыми, и показывать образцы самого преступного мужеложества! Это оскорбление нашей страны, нашей женщины-матери и женщины-труженицы, нашей школы и нашего образа жизни!» Я, как и многие стоявшие рядом в фойе, был просто ошеломлен этим бессмысленным бредом. Никаких случаев мужеложства на сцене не было и в помине. Никто не выходил на нее в чем мать родила, ибо одежды у всех джазменов были хоть и блестящие, со всякими модными штучками и выкрутасами, вроде бахромы, кисточек и цепочек, но это была одежда самая настоящая, и слова профессора были полнейшим бредом. Единственное, что можно было бросить в упрек сегодняшним исполнителям, да и то с колокольни какого-нибудь ретрограда – это то, что они стиляги и одеваются вызывающе ярко. Хотя само это слово – стиляги – уже давным-давно вышло из моды. Но, видимо, такова была эта неразлучная троица, в упор называвшая белое черным, что молчавший до поры до времени безучастный и покорный Аркаша вдруг неожиданно вырвался из объятий учителя и закричал пискливым фальцетом: «Позор! Стиляги! Требуем прекратить этот разврат!» Его козлиное тонкое блеянье было настолько смешно, что многие вокруг рассмеялись, однако неожиданно в поддержку дурака-ассистента на середину фойе выбежал какой-то седенький старичок, завопивший не менее тонко: «Милиция, караул, позор американским агрессорам! Да здравствует наша советская родина-мать! Да здравствует коммунизм!» В ответ на это никто, понятно, не стал хохотать, ибо хохотать над родиной-матерью, было как-то неловко, хоть в воздухе и ощущалась фальшивость этой неловкости. Я хотел было затрепетать, завозмущаться, и, выбежав вперед, заявить, что и седенький старичок, кричавший про родину-мать, и прелестная троица, утверждавшая про разврат и политическую провокацию, на самом деле и являются настоящими провокаторами. Я даже затрепетал, и даже, завозмущавшись, решительно рванулся вперед, но тут Афанасий Петрович потянул своих спутников в сторону гардероба, и я неожиданно лицом к лицу очутился рядом с Валерией. В моих глазах, очевидно, было столько протеста и ненависти, столько решимости отстоять свою только что полученную свободу, что Валерия, взглянув на меня, громко вскрикнула и отшатнулась, как от пощечины. Оба ее компаньона, плюясь и ругаясь, натягивали на себя свои дорогие пальто, и только Валерия, поминутно на меня озираясь, все никак не попадала в проем своей модной шубки. Наконец это у нее получилось, и, бросив на меня прощальный испуганный взгляд, вместе с Аркашей и Афанасием Петровичем скрылась за выходившей на улицу дверью. Как назло, черные кудри Валерии в последний момент все же мелькнули в проеме двери, и это наполнило мое существо сожалением и невыразимой тоской. Я чувствовал, что, несмотря на разницу в возрасте и положении, между мной и Валерией установилась тайная связь, и что, несмотря на свободу и счастье, женская проблема не была окончательно мной решена. Точнее, она не была совсем мной решена, и мучила, и преследовала меня до того, что я готов был влюбиться даже в подругу своих врагов. Проклиная себя за свою половинчатость, и, тем не менее, не в силах с собой совладать, я, расталкивая стоящих рядом людей, бросился вдогонку за черными кудрями. Но, к сожалению, людей в фойе было так много, что, выскочив наконец из театре, я не обнаружил на улицы ни Валерии, ни ее возмущенных спутников. С этой минуты они исчезли для меня навсегда.

Я медленно прислонился к толстой колонне, и, достав сигарету, стал жадно курить, стараясь успокоиться и сдержать нервную дрожь. Я курил, вглядываясь в темную ночь, пытаясь угадать смысл перемен, которые произошли не только со мной, но и с окружающим миром. Я курил, и, вдыхая свежий, наполненный запахом йода и моря воздух, неожиданно догадался, что же все-таки произошла. Я вдруг осознал, что вокруг не было снега. За те два часа, что сидели мы все в зале театра, слушая концерт невероятных американских джазистов, природа, повинуясь волшебной музыке, опять перепутала все времена года. Она не заметила, как зима у нее легко сменилась весной, и, небрежно играя своими отрывными листками, она вместо снега и льда опустила на фонари кольца седого тумана. Между подстриженными шпалерами благородного лавра, между скамейками и неярко горящими фонарями змеились плотные туманные кольца, а внизу, на земле, журча и сливаясь в бурные струи, стремились к морю потоки талой воды. Ялта освобождалась от снега и льда, Ялта погружалась в плотное туманное облако, а я, прислонясь к холодной толстой колонне, вдыхал вместе с дымом порывы теплого весеннего ветра. Не было никакого сомнения, что волшебная музыка, вызвавшая во мне такие волшебные перемены, растопившая во мне вековые напластования страха, сделала то же самое с настоящими снегом и льдом.

Порыв свежего ветра коснулся моих волос, дверь служебного входа открылась, и под колонны рядом со мной шагнул тот самый волшебник-негр. Необыкновенный волшебник-негр, смотря на которого, я поклялся никогда в жизни не стрелять в черных людей. Точнее – вообще ни в кого не стрелять, каких бы жертв, пусть даже собственной жизни, мне это ни стоило. В каких бы новых пылающих Прагах не открывался люк моего почерневшего в сражениях танка, и, высунувшись из него, жадно не курил я свою первую за время боев сигарету. Сейчас же я, широко раскрыв глаза, смотрел, не шевелясь, как черный джазист вытащил из кармана длинный, похожий на торпеду футляр, и, открутив на конце колпачок, вытащил из него огрызок черной сигары. Я сразу же узнал и футляр, и кусок старой сигары – именно такие алюминиевые футляры с заключенной внутри них большой гаванской сигарой продавались у нас во всех табачных киосках. Я давно уже ходил кругами вокруг этих табачных витрин, все поглядывая с восторгом, но никак не решаясь купить себе такую необыкновенную вещь. Я обычно останавливался на «Шипке», или «Опале», но сейчас, наблюдая, как негр, зажав огрызок сигары между белыми, блеснувшими на черном фоне зубами, пытается прикурить от упорно не желающей гореть зажигалки, решил, что непременно начну курить такие сигары. Даже просто обязательно буду, радостно решил я про себя, и, вытащив из кармана спичечный коробок, решительно высек огонь. Негр тотчас же у меня прикурил, и, прислонясь к шершавой колонне, выпустил изо рта огромное облако дыма, а потом, одобрительно оглянувшись вокруг, издал языком высокий тожественный звук. Нам было хорошо с ним стоять этим вечером под сводами огромных колонн, глядя на ручьи бегущей талой воды, на приглушенные туманом желтые огни фонарей, на уходящие в темноту шеренги подстриженных вечнозеленых кустарников, на мокрые скамейки и тихое дыхание спокойного моря. Вся эта картина напоминала вечер после дождя где-нибудь в Калифорнии, где-нибудь там, где жил и учился мой новый, такой черный и такой необыкновенный знакомый. Нам хорошо было с ним потому, что мы предпочитали курить, а не стрелять друг в друга из-за крепкой надежной брони и не пускать из-за поворота не менее надежные фаустпатроны. Нам было хорошо потому, что оба мы поняли главное: мир спасут музыка и вот эти большие, уходящие к небу колонны, его спасут ажурные листья пальм, плеск спокойного моря, блеск фонарей в мокрых изгибах чугунных оград и скамеек, шорохи опавшей листвы под ногами и журчание талых стремительных струй. Мы оба хорошо с ним поняли это, каким бы большим, красивым и черным не стоял он сейчас у высокой колонны, и каким бы жалким, маленьким и больным ни казался я рядом с ним. Мы стояли рядом и молча курили – до тех пор, пока не прозвенел третий звонок. Негр с сожалением посмотрел на свою недокуренную сигару, нехотя потушил ее о колонну, спрятал в футляр, и, дружески потрепав меня по плечу, улыбнулся большой доброй улыбкой. «Все о'кей, ковбой, – сказал он мне по-английски, хриплым и прокуренным голосом саксофониста, – все о'кей, мой русский друг, все необыкновенный о’кей!» – и еще раз улыбнувшись, скрылся в дверях служебного входа. Я же, поблагодарив невидимых богов за эту необыкновенную встречу, бросился в зрительный зал на свое заветное месте.

И опять играл в глубине сцены старый, все повидавший рояль, и музыкант, сидевший за ним, вскидывал кверху голову, закрывал в экстазе глаза, и кидал, кидал в зрительный зал пригоршни наполненных светом и страстью аккордов. А рядом огромный волшебник-негр бережно, словно младенца, кружил по сцене свой серебряный саксофон, то откидываясь до самого пола назад, то наклоняясь всем телом над ним, пуская серебряные зайчики света в глаза притихших людей. А сбоку от негра-саксофониста дул в свою золотую трубу маленький бородатый толстяк, и два худых гитариста, затянутых в черные куртки на молниях, сосредоточенно и отрешенно щипали струны своих инструментов. Над ними же, восседая на круглом вертящемся стульчике, одетый в высокие сапоги с огромной длины каблуками, весь обвешанный цепочками и кисточками с бахромой, устроился за тарелками и барабанами худенький молоденький юноша. Он был, наверное, не старше меня самого. Он был похож на бронзового юношу-рыболова, держащего на руках самый большой в своей жизни улов. Только теперь, освободившись наконец от страха и льда, он смог одеться так, как, наверное, долго мечтал под снегом, солнцем и любопытными взглядами посторонних людей. Ему давно, очевидно, хотелось одеть на себя ковбойские сапоги, навесить на них тьму всевозможных цепочек и кисточек, затянуться в черную куртку на молнии, и под улюлюканье седеньких дурачков и крики: «Стиляга!», «Милиция!» и «Да здравствует коммунизм!» выйти из надоевшего до смерти фонтана. Выйти потому, что он наконец стал свободным.

Да, это был настоящий джаз! Это был джаз свободных людей, давно, быть может, еще до рождения своего, вышедших из фонтана. Это был джаз, который силой своей необычной музыки плавил снег и освобождал ото льда реки. Джаз, который обрушивал целые горы, передвигал континенты и превращал в воду льды океанов. Весь мир наполнился журчанием талых ручьев, весь мир купался в льющейся с неба талой воде, и на крышах каждого дома, каждой пятиэтажки и каждого небоскреба стояло по бронзовому, вышедшему из снега юноше, по бородатому трубачу и черному бесподобному саксофонисту, которые наполняли вселенную звуками непередаваемо красивых аккордов. А с неба, вместе с талым небесным дождем, на площади и на скверы, на магистрали и кривенькие переулки, трепеща и раскрывая жадные рты, падал серебряный дождь из гигантских живых осетров. Это была невиданная никем революция, это было сражение музыки с серостью, глупостью и доносами, сражением со льдом и со страхом, со всеобщими неискренностью и фальшью. Это было последнее в жизни планеты сражение, в котором вместо пушек и бомб, вместо самой крепкий и быстрой в мире брони люди кидали друг в друга живые тела трепещущих рыб, и, подняв кверху руки, запрокинув кверху лицо, смывали с себя фальшь, страх и холод. Это была последняя в жизни планеты Прага, пылающая живым серебром огромных невиданных рыб, которые торчали из люков опешивших танков, зрачков умолкнувших пушек и окон забуксовавших военных машин. Солдаты выходили из них и варили уху – им было некогда всевать. Оркестр заиграл «Черную и коричневую фантазию», и я, изнемогая от непосильного бремени свалившихся на меня восторга и радости, весь мокрый с головы до пяток, стал, толкаясь и шепча слова извинения, пробираться в сторону выхода. Я был больше не в силах нести бремя этой нежданной свободы. Шатаясь и жадно вдыхая душный воздух театра, я добрался наконец до двери, успев, впрочем, прослушать «Мистер Бродвей» и первые аккорды «То ли дождя, то ли солнца».

Я взял в гардеробе пальто, и, не застегиваясь, вышел под колонны театра, где все оставалось точно таким же: бежали к морю ручьи талой воды, блестел мокрый чугун оград и стоявших в парке скамеек, горели неярким огнем фонари, уходили в мокрую тьму аллеи вечнозеленых кустарников, змеились кое-где клочья седого тумана, а рядом, всего в нескольких метрах, за узкой полоской набережной, дышало спокойное тихое море. Внезапно с моря долетел порыв свежего ветра. Я поднял воротник у пальто, и, перейдя между зелеными лаврами, вышел на набережную, спустившись затем по гранитным ступеням к воде. Залив был совершенно спокойный и тихий, только кое-где свежий ветер поднимал небольшую волну, и на этой небольшой и тихой волне, около мола, прямо напротив меня, стоял огромный, освеженный светом корабль.

«Калькутта» – было написано у него на борту. Это было невероятной, баснословной удачей! Это значило, что не надо ехать в Одессу, что, правдами или неправдами, пробравшись завтра утром на борт этого белого огромного корабля, я осуществлю то, что задумал. До утра, однако, было еще далеко, и, зябко запахнувшись от свежего ветра с моря, я пошел по талым ручьям искать недолгий приют. Ялта была мокрая, весенняя и совершенно пустая. Я проходил по совершенно безлюдным улицам, перебирался по ажурным мосткам через взбесившееся горные речки, проходил мимо парков и старинных особняков, пока, наконец, не очутился рядом со зданием автовокзала. Вот то, что мне нужно, сказал я себе, решительно зашел внутрь, и, опустившись на скамью, очень быстро уснул.

25 декабря 1968 года. Среда

Я проснулся от сырости и предчувствия неотвратимого. Была глубокая ночь. Под потолком, словно в операционной, ярко и мертво горели искусственные светильники, по громадному стеклянному залу гуляли назойливые сквозняки, и, кроме меня, в нем не было никого. На улице по-прежнему текло и капало, создавались порывы ветра, и при каждом его напоре меня начинало сильно знобить. Тело мое пронизывал сухой и горячий жар, но важнее озноба и жара была для меня странная полузабытая мысль, которую я отчаянно старался припомнить. Я знал об этой мысли еще тогда, когда сидел в зале театра, освобожденный музыкой от векового липкого страха, я знал о ней после – когда шел к автовокзалу, спотыкаясь о мокрые ветви поломанных кипарисов и набухшие от влаги еловые шишки. Я знал о ней даже во сне, но теперь, внезапно проснувшись от сырости и нестерпимого жара, я почему-то на время снова забыл о ней, и сейчас, напрягая отчаянно память, силился вновь вернуться к этой потерянной мною мысли. Быть может, я даже и не забывал о ней вовсе, а только отодвигал от себя тот момент, когда наконец-то придется честно и твердо на нее отвечать, не прикрываясь ни забывчивостью, ни сквозняками, ни поздней ночью и прочими несущественными вещами. И когда я наконец-то подумал об этом, когда наконец-то решил, что поздняя ночь и мой нестерпимый озноб вовсе не есть самое главнее, что самое главное – это она, мучавшая меня заветная мысль, ответ на которую может изменить все мои дальнейшие планы, я вдруг вспомнил ее.

Мысль эта была следующая: та свобода, которую обрел я в зале чеховского театра, которая обрушилась на меня лавиной непередаваемо божественной музыки, – была ли она, эта свобода, моей собственной, или всего лишь снисходительно подаренной мне заезжими волшебниками-музыкантами? Иными словами: была ли она продолжением моих многолетних усилий освободиться от ежедневного, сводившего меня с ума страха, страха, навязанного мне моими пугливыми предками, моими родителями и учителями, моими друзьями и недругами, моими городом и страной, – была ли она, эта свобода, наградой, достойным завершением моих непрерывных трудов, во имя которых я отказывался от любви, от решения вечной женской проблемы, от друзей, от родителей, от школы, от города, от желания быть как все? Завоевал ли я эту свободу в бою, или, подобно нищему, получил ее в виде подачки, в виде жалкого истертого пятака, в виде старого заплесневелого сухаря, из милости бросаемого жалкой облезлой твари, бездомной дворняжке, робко скулящей под старым грязным забором. Была ли она, эта свобода, светившей в небе звездой, или горящей под потолком пыльной и тусклой лампочкой? И еще не успев даже как следует сформулировать эту роковую и страшную мысль, еще не успев облечь ее в предложения и слова, я заранее чувствовал, что давно уже знаю нужный ответ; что нужный и так необходимый ответ был известен мне еще до моего пробуждения, что я знал этот ответ тогда, когда спал на скамейке под хирургическим взглядом горящих искусственных ламп, что я как раз оттого и проснулся, что испугался этого честного и прямого ответа. Ответа, который не оставлял мне надежды. Я неожиданно понял, что проиграл. Что мой многолетний бег к свободе, моя многолетняя гордыня, моя одинокая скала, мои промороженные аллеи, моя борьба с целым миром неожиданно обернулась моим поражением. Я неожиданно понял, что проиграл. Что эта скамейка и этот вокзал станут последним местом в том путешествии, которое я сам для себя придумал. Что это итог всех моих холодных аллей, ледяных тупиков и бесплодных сражений. Что все мои сражения и аллеи закончились в этом бесконечном вокзале, на этой нелепой скамейке, посреди сквозняков и холодных капелей. Мне не было смысла дожидаться утра, и, пользуясь неразберихой отплытия, прятаться в трюме белоснежной «Калькутту», каким-то неведомым чудом зашедшей в эти холодные воды. Зашедшей, очевидно, с одной-единственной целью: помочь мне спастись из моих бесконечных аллей, помочь мне добраться до солнечней и загадочной Индии. А я ни секунды не сомневался в том факте, что заслужил своей одинокой скалой, своей борьбой и своими аллеями этот уход в далекую Индию. Что белоснежный и гордый лайнер специально для меня, против воли, очевидно, руководившего им капитана, сделав большой непонятный крюк, бросил якорь у ялтинских берегов. Что ни одно, очевидно, судно из Индии не останавливалось здесь в течении этого века, и что столько же времени не будет больше сюда заходить. Что справедливая природа и не менее справедливые далекие боги, восседающие на своем далеком Олимпе, специально устроили и этот американский концерт, и этот белоснежный корабль, и эту непонятную чудесную оттепель. Устроили для того, чтобы я мог уйти. И вот теперь, когда я наконец-то оказался свободным, когда впереди у меня не было ничего, кроме свободы, солнца и вольного океанского ветра, я неожиданно понял, что проиграл. Что я не могу сделать и шага с этой нелепой вокзальной скамейки; что я и пальцем пошевелить не могу, несмотря на ручьи, на музыку и свободу; что уходить может лишь тот, кто уход свой заслужил в тяжелой борьбе; только тот, кто уход свой заслужил как награду, как итог многолетних боев за свободу. Я же не был теперь уверен ни в чем. Эксперимент оказался недостаточно чистым: я не знал, заслужил ли свободу в бою, или мне ее просто с улыбкой швырнули. Как кость. Как подачку. А я не мог принять подачку, и поэтому не имел теперь права уплывать в далекую Индию. Но назад я тоже не мог вернуться – сама мысль об этом была для меня ненавистна. Оставалась вот эта нелепая ночная скамейка, на которой я не мог пошевелить даже пальцем. Моя свобода обернулась моим поражением.

Из свободного человека я превратился в раба, в презренного каторжника, навеки прикованного к своей галере. Моя скамейка стала моей галерой, и ничего изменить теперь я не мог. От досады я что есть силы застучал кулакам по холодному чугунному подлокотнику, замотал головой и даже прошептал какую-то совершенно непереводимую фразу – но все было тщетно! Я лишь разбил в кровь свою руку, а холодный пустой вокзал отозвался в ответ неразборчивым и презрительным эхом.

Я понял, что проиграл. Я представил неожиданно свое возвращение обратно в Аркадьевск: презрительные улыбки Марковой и Весны, оживленное хлопотанье Кнопки, торжество в тяжелой фигуре Александра Назаровича, предвкушающего неблагодарную, то так нужную всем работу по переделке таких строптивых упрямцев; представил себе тихий ужас отца, который, только-только помирившись наконец с матерью, вынужден опять хвататься за лысую голову и убегать к себе на работу, прячась там от моих неприятных вопросов. Я представил себе растерянность Кати, которой опять придется выбирать между мной и Бесстраховым, и наше с ней неизбежное новое объяснение в полутемном покинутом классе, когда всем ходом событий должен буду сказать ей слова признания и любви, и, тем не менее, не смогу ей ни в чем признаться. Не смогу потому, что, сказав эти слова, я опять потеряю свободу. Пути назад не было у меня потому, что путь этот означал потерю свободы. Он означал новую многолетнюю борьбу во имя ее, и не было известно заранее, увенчается ли эта борьба успехам. Идти же вперед я не мог по причине своей непомерной гордыни, ибо всего в жизни хотел достичь только сам, и не нуждался в посторонних подачках. Да, божественная музыка необыкновенных джазистов растопила вокруг горы страха и льда, она освободила от страха сидящих в зале людей, она явилась причиной чудесной оттепели, которую иначе, как чудом, назвать было нельзя. Но был ли я тоже автором этой оттепели, была ли в пенье ручьев и капелей доля моей тяжелой работы – этого до конца я не знал. А потому не мог ни покинуть этот вокзал, уехав в далекую Индию, ни вернуться обратно в Аркадьевск. Свобода оказалась для меня слишком тяжелой.

Трясущимися руками я вытащил измятую сигарету, и, прикурив, неподвижно застыл на неудобной скамейке. Времени до утра у меня было достаточно. Равнодушно разглядывал я ряды потертых скамеек, и неожиданно обнаружил, что пустой автовокзал вовсе и не пустой совсем, что в нем есть немало людей, на которых я, сильно задумавшись, не обратил в свое время внимания. Быть может, этот ночной вокзал вообще был забит до отказа, но измучившая меня лихорадка, а также моя тайная мысль, которой отдался я целиком, помешали мне оглядеться по сторонам и принять меры предосторожности. А меры эти, между прочим, следовало немедленно принимать, потому что многие из присутствующих поглядывали на меня с подозрением, в особенности один молоденький, но довольно нахальный милиционер, который, встретившись наконец с моим взглядом, решительно встал и бодро ко мне подошел. О боги, только этого решительного бодрячка не хватало мне в моем полночном вокзале! Я видел его насквозь, я вообще хорошо изучил эту бодрую публику, которая в любом полночном подростке видит особо опасного рецидивиста, способного ограбить какое-нибудь важное учреждение, вроде школы или детских яслей, поджечь Рейхстаг, или потопить главный флагман Черноморского флота. С таким решительным бодрячком следовало держать ухо востро, тем более, что мои горящие щеки, мой дикий взгляд, моя лихорадка, мое расстегнутое пальто и небрежно засунутая в карман лыжная шапочка, выставлявшая напоказ мои забывшие о парикмахерской волосы, моя давно потухшая сигарета, которую, однако, я почему-то держал между пальцами, способствовали мнению об очень опасном преступнике. Он, очевидно, решил, что поймает сейчас главаря особо зловредной шайки, изнасиловавшей в округе всех без исключения школьниц, повесившей всех местных котов и потопившей в 1905 году отважный русский крейсер «Варяг». Ему, очевидно, мерещилось за это стремительно повышение, какой-нибудь орден и даже благодарность правительства, и поэтому он подходил ко мне крадущимся шагом охотника на леопардов, готового в любой момент бросить прочную сеть и выпустить тучу отравленных ядом кураре стрел. Что за этой облавой последует, я, к сожалению, понял уже давно – большой охоты попадать в отделение у меня, разумеется, не были. Да и как ничтожно, как мелко и неинтересно было это его отделение по сравнению с теми проблемами, что терзали меня последнее время! Приближавшийся ко мне бдительный бодрячок не обратил, конечно, внимания ни на оттепель, сочтя ее заурядной игрушкой природы, ни на белоснежный красавец лайнер, посетивший эти берега впервые за сто или более лет. Он был бдительным, бодрым и заурядным, и отпор ему надо было давать точно такой же: прямой, весомый и зримый, словно удар колотушкой по голове. Так я и сделал. У меня не было иного выхода, за плечами моими стояло слишком многое; быть может, за ними стояла вообще свобода целой страны и даже целого мира, и потерять эту свободу из-за глупой случайности было, конечно же, непростительно. А поэтому я не стал вскакивать, убегать, судорожно метаться между скамеек, а, напротив, широко улыбнувшись, честно и прямо рассказал стражу порядка, кто я такой. Прямо сходу взял, и спокойно все рассказал. Даже сам удивился, что могу так спокойно рассказывать.

Меня зовут Виктор Азовский, сказал я ему, мне ровно шестнадцать, но паспорт получить я еще не успел, хоть это, разумеется, и несущественно, поскольку приехал я из Аркадьевска на концерт американских джазистов, и по причине позднего времени не смог покинуть гостеприимную Ялту. Вот, кстати, и билет у меня сохранился. В кармане, знаете-ли, много чего у людей сохраняется. Но поскольку билет этот есть вещественный документ, то я вам его и предъявляю сейчас. Вы, может быть, думаете, что я собираюсь удрать в далекую Индию, или, допустим, взорвать местную школу, что я сбежал из дому, и что меня ловит милиция. Но, уверяю вас, это совершенно не так, поскольку я, между прочим, отличник, и очень боюсь пропустить завтра троллейбус. Как шесть часов пропиликает, так сразу же и побегу на троллейбусную остановку. А пока, извините, но мне необходимо в уме повторить таблицу умножения миллиона на нуль и шестидесяти на двадцать четыре тысячи, а также выучить стихотворение Маяковского «Товарищу Нетте, теплоходу и человеку». А потому вы мне, пожалуйста, не мешайте, и, если не трудно, возвратите, прошу вас, мой театральный билетик, поскольку завтра я отчитываюсь перед классной руководительницей. Она, знаете-ли, такая зловредная швабра, что без билета мне ни за что не поверит. И, мило улыбнувшись и протянув вперед свою руку, я выхватил билет из объятий онемевшего стража порядка. Он тоже был вынужден мне улыбнуться, какое-то время постояв в состоянии, близком к критическому, но потом все же нехотя от меня отошел, делая вид, что осматривает сидящих на скамейках людей. На самом же деле он просто не знал, что мне ответить, и собирался с силами для нового решительного наступления. Плести всякую чушь и снова его одурачивать мне уже не хотелось. Мне вообще ничего не хотелось, ибо я наконец-то решил, что дальше тек жить невозможно, что все бессмысленно и существует вообще неизвестно зачем. Что в мире все притворство и ложь, лишь имитация какой-нибудь важной деятельности вроде несения бдительной службы этим бдительным молоденьким стражем. Как-то очень спокойно и без всяких волнений всплыли в памяти у меня свежие еще картины прошедшего лета, всплыл пионерский лагерь, мое одиночество и моя решимость прыгнуть вниз с высокой скалы. Я неожиданно вдруг пожалел, что не прыгнул с нее прошлым летом, что все последующие месяцы были наполнены нелепостью и лишены всякого смысла; что они лишь оттягивали тот последний момент, тот решительный миг, когда надо, наконец, решиться на главное. С тоской посмотрел я на бдительного бодрячка, который опять уселся недалеко от меня, и выбирал лишь предлог, чтобы опять ко мне подойти. Я понял, что надо наконец-то решаться. Что смысла в жизни нет и не было никогда, и что своей нерешительностью я лишь запутаю окончательно и себя и всех остальных, в итоге же все равно приду к моей одинокой скале. И когда я окончательно понял это, одинокая скала с рваными зубчатыми стенами наплыла на меня, заслонив собой и скамейки, и вокзал, и застывшего в ожидании стража порядка. Я остался со скалой один на один. Я понял, что уже все решено, но оставался, однако, один совсем крохотный и непонятный вопросик, который все же следовало обдумать. Вопросик этот заключался в оправдании самоубийства. В моем к нему отношении. В решении вопроса: хорошо оно, или дурно? Да, все бессмысленно, все безнадежно, и жить, безусловно, не стоит. Да, после смерти я стану деревьями и цветами, я прорасту в молодых зеленых побегах, в клейких почках, прольюсь талыми водами, дождями и журчащими каждой новой весной капелями, я поднимусь порывами ветра до самых последних вершин Ай-Петри, распущусь первоцветами на любимой мной Моряковской горке, прокричу криком летящей над морем чайки, опущусь с водой в подземные, недоступные людям пещеры; я проявлюсь в белых соцветьях миндаля, вливаясь в природу, в которую в конечном итоге вливается все на этой земле; я не умру, и все же меня не будет. Вот это – не будет – и смущало меня особенно сильно. Ведь как же так, ведь будет все остальное: пение птиц, журчание весенних ручьев, порывы ветла и крики летящих над морем чаек, будут новые объясненья в любви, а новые школьники придут в новые школы с началом учебного года, и кто-то из них опять будет стрелять из рогаток ворон, сражаться на шпагах, воображая себя мушкетером, дружить с бандитами и драться не на жизнь а на смерть с новыми Башибуларами; кто-то станет новым Азовским, и в своем нелегком пути к заветной свободе вновь пройдет через ледяные аллеи, вновь бросит перчатку целому миру, и на новом концерте новых американских джазистов, улыбчивых белых и черных парней из далекой солнечной Калифорнии поймет, наконец, что никогда не сможет выстрелить в человека. Все повторится сначала, и снова кто-то встанет здесь, в полночном вокзале, перед такой же точно проблемой: как быть, если меня не будет? Проблема нависала надо мной, подобно зубчатой одинокой скале, она существовала, но ответа на нее в мире, к сожалению, не было. Самоубийство существовало само по себе, независимо от того, будешь или не будешь ты на земле после смерти. Независимо от того, хорошо оно, или дурно. Оно не могло быть ни оправдано, ни осуждено. На него надо было или решаться, или не решаться, оно не могло быть осмыслено ни логикой, ни строгими рассуждениями. Оно существовало как загадка, как тайна, решение которой возможно лишь после смерти. На него следовало или решаться, или нет. Выхода у меня не было, и я на него решился. Я говорил уже, что не мог выносить крови, что от крови меня тошнило, что отец когда-то в педагогических целях, воображая, очевидно, что я, как и он, стану врачом, предлагал мне вместе с ним посетить морг и лицезреть там внутренности курильщика. Эта двойная цель: приобщить меня к медицинской профессии и отвратить от курения – с треском, разумеется, провалилась. Я продолжал курить и еще больше возненавидел профессию медика, главным образом из-за ее причастности к смерти. Какая разница, что смерти предшествовали болезни, что эти болезни кто-то лечил, что кто-то, вроде Пастера, или отца, ставил опыты на себе, выдумывая вакцины от разных болезней, мечтая своими вакцинами и микстурами, своими таблетками и рентгеновскими аппаратами осчастливить несчастное человечество. Оно, это несчастное, насильно осчастливленное гениями человечество, все равно продолжало болеть, пусть и меньше, хотя это тоже вопрос, в итоге упрямо возвращаясь все к той же смерти. Вот этого-то – смерти – я и не любил особенно сильно. Не любил потому, что в ней не заключалось загадки. Она была слишком натуралистична, слишком безобразна и обнажена, как труп курильщика на столе подземного морга. Она была обыденна и некрасива, заляпана пятнами крови, сведена до примитивного назидания и насмешки. От нее веяло пошлостью и просто тошнило. В смерти не было ни загадки, ни тайны, – именно поэтому я решил, что в медики никогда не пойду. Иное дело таилось в самоубийстве. Здесь все дышало загадкой и тайной, здесь человек уходил, и в то же время вроде бы оставался, здесь пролегала грань между познанным и непознанным, и если бы существовала профессия, изучавшая самоубийство, как изучала смерть медицина, я бы посвятил этой профессии жизнь. Меня интересовали проблемы, лежащие на самом краю, я слышал неслышную музыку последних обвалов, которую, возможно, нельзя описать ничем, даже нотами, кроме, очевидна высоких и чисто написанных фраз. Возможно, тот, другой, еще неродившийся, или уже лежавший в колыбели Азовский, сумеет прикоснуться к этой жуткой загадке, став настоящим писателем. Быть может писательство – это единственное, чему стоит посвятить свою жизнь. По крайней мере, ему. Я подумал об этом, и почему-то улыбнулся сквозь слезы. У меня почему-то уже давно текли из глаз слезы; мне было почему-то очень жалко себя, несмотря на то, что я все решил и решился на все. Ведь меня, несмотря на решение, связывало с жизнью так много! Я так любил эту землю, всю эту невообразимую красоту Крымского полуострова, и это море, и горы, и ветер, настоянный на запахах водорослей и первоцветов, несущий шорохи волн и крики летящих над бездною чаек. Пространство вокруг меня стало немного прозрачней, и сквозь одинокую и зубчатую, по-прежнему державшую меня в объятьях скалу я видел пришедшего наконец-то в себя бдительного стража порядка, который поднялся, и с решимостью разобраться во всем до конца двинулся прямо ко мне. Но у меня в запасе была теперь целая вечность, и те две или три секунды, что отделяли меня от объятий грозного стража, могли растянуться на целую жизнь. Я был теперь властелином собственной жизни, я управлял теперь течением времени, и мог поэтому позволить себе немного пожалеть и себя, и всех остальных, всех тех, кого уходом своим оставлял в одиночестве и растерянности. Я вдруг неожиданно вспомнил сестру – такую худую, беленькую и несчастную, вечно страдавшую от родительских ссор и моего пренебрежительного к ней отношения. Я вспомнил вдруг мать и отца, которые теперь вынуждены будут вновь помириться и прекратить свои гладиаторские бои, без которых, возможно, они уже не смогут прожить; уход мой вносил растерянность и разлад в жизнь нашей семьи, ибо с ним рушилось хрупкое, но такое необходимое всем равновесие; быть может, с этим уходом отец не сможет закончить свою работу и не осчастливит нуждающееся в нем человечество; с моим уходом моя сестра примет, конечно же, роль семейного раздражителя, и, возможно, когда-нибудь ей тоже придется уйти из дома; из-за меня страдали родители и сестра, из-за меня несчастная Катя будет бесконечно испытывать чувство вины, а Бесстрахов, до этого всего лишь играющий роль Дон-Жуана, вынужден будет по-настоящему с ней объясниться, чего он, естественно, никогда сделать не сможет; из-за меня, конечно же, страдали пламенные школьные активистки, которые давным-давно уже всех проработали, и которые, возможно, обрели свою власть лишь благодаря моей несговорчивости и упрямству; своим уходом я повергну в растерянность Кнопку и Александра Назаровича, так старавшихся применить ко мне свои познания в педагогике, и даже плюгавые подручные Башибулара, которым я так сильно мешал, теперь окончательно обленятся и их в итоге убьют или порядочно покалечат разгневанные отцы изнасилованных ими девчонок. Я был связан нерасторжимо со всем окружающим миром, без меня он терял равновесие и рушился, подобно песочному замку, накрытому набежавшей с моря волной; я уходил, и со мной уходила вселенная; без меня замерзали в снегу гордые нездешние пальмы, ибо некому было их пожалеть; без меня замерзал в фонтане обнаженный юноша-рыболов, а гордые и прекрасные женщины, униженные фашистами и мужьями, были вынуждены себя убивать; следом со мной уходил целый мир, и на смену ему приходил мир иной, который, возможно, не будет таким большим и прекрасным, несмотря на холод и отблески далеких сражений. Я плакал, прощаясь с этим прекрасным миром, который уходом своим обрекал на смерть и забвение. Секунды, между тем, тянулись одна за одной, и, вытащив из кармана пальто пригоршню железных рублей, которые давно уже там звенели и мешали мне при ходьбе, я бросил их на скамейку, прямо под носом опешившего от неожиданности хозяина красной фуражки. Простите, сказал я ему, но это, к сожалению, все, что осталось в итоге от ограбления школьной столовой. Вы тут соберите все до копеечки, и занесите, пожалуйста, в протокол. Поскольку это вещественные доказательства, и оставлять их вы ни в коем случае не должны. А я пока пойду покурю. Застарелая, знаете-ли, привычке: очень перед смертью тянет выкурить сигарету. И, улыбнувшись фуражке сквозь слезы, я вышел из зала под дождь, чтобы никогда уже сюда не вернуться.

Дождь смыл слезы у меня на лице. Потом дождь кончился, и начало понемногу светать. Я торопился, желая уйти как можно дальше от Ялты. Дальше и выше. Я перешел через дорогу и углубился в кривые татарские переулки. Потом переулки закончились, и начались мокрые виноградники, обсаженные по краям мокрыми неподвижными тополями.

Я шел по черной раскисшей земле, совершенно не замечая ни грязи, ни хлюпающей под ногами воды. Тело мое было легким, сухим и горячим, и чем выше я поднимался, тем все более горячим и легким оно становилось. За виноградниками лежали поля, еще покрытые нерастаявшим белым снегом. А сразу же за полями высились отвесные скалы. Это была моя конечная цель, и я ускорил свой шаг, чтобы подойти к ним еще в темноте. Однако очень быстро светало, свет просто лился потоками сквозь рваные серые облака, а потом облака и вовсе исчезли, открыв голубое чистое небо. Я обернулся назад, и вскрикнул от неожиданности: из синего и абсолютно спокойного моря, на горизонте, там, где сливалось оно с таким же синим и чистым небом, вырастал прямо у меня на глазах огромный расплавленный шар солнца. Это было совсем ненужно, это было совершенно некстати, потому что мешало мне все сделать в тайне. Я побежал вперед, спотыкаясь о камни и корни деревьев, стараясь убежать от этого растущего из глубин моря огромного диска огня и света. Я бежал, падая в грязь и снова решительно поднимаясь на ноги, а солнечный диск все вырастал и вырастал у меня за спиной, настигая своим светом и жаром. Неожиданно вокруг все высохло. Я уже оставил внизу обсаженные тополями поля, на которых теперь не было и пятнышка снега, и совсем недалеко, впереди, высились отвесные зубчатые скалы, а среди них одна, заветная, особенно высокая, отвесная и зубчатая. Я внутренним зрением, сквозь слезы и пот, видел ее рваные зубчатые стены, на которых повисли, зацепившись за них, рваные клочья седого тумана. Я еще надеялся обогнать ненавистное горячее солнце, я надеялся броситься вниз с мокрой, укутанной туманом скалы, броситься мокрым, грязным и жалким, чтобы ужаснувшаяся жалость природы, или богов, или туманных отвесных скал приняла меня в свое мокрое туманное естество, отдавая назад травой, деревьями и цветами, ручьями талой горной воды и желтыми первоцветами, цветущими среди мокрых зубчатых склонов. Я еще надеялся слиться с природой, смертью своей отдавая ей возможность снова проснуться весной, обернувшись теплой морской волной и криком парящих в воздухе чаек. Но природа не принимала мою огромную жертву, она высушивала на глазах мою одежду, слезы и волосы, она высушивала виноградники и тополя, а также мокрые туманные скалы; она на глазах испаряла мокрый седой туман, она обвивала меня легким и теплым ветром, она забирала у меня последние капли решимости. Необходимо было обдумать свое положение. Я сел на сухой камень и оглянулся по сторонам. Внизу лежали сухие виноградники и поля, а впереди, прямо передо мною, буквально в нескольких метрах, высились сухие отвесные скалы. Природа опять перепутала листы отрывного календаря, она опять перепутала зиму и лето, она окунула меня в жаркий июнь, сделав совершенно ненужными и пальто, и свитер, и давно потерянную внизу лыжную шапочку. Нет, закричал я нависшим скалам и душному июньскому зною, нет, вы не перехитрите меня, у вас ничего не получится, вы не остановите меня своими жалкими уловками комедиантов! Не для того я шел своими ледяными аллеями к этой одинокой и прекрасной скале, не для того отстаивал свое одиночество, не для того вел бои за свободу, чтобы сейчас, в трех метрах от цели, свернуть с заветного курса! Я встал с камня и сделал шаг навстречу скале. Потом схватился за выступ, и, подтянувшись, стал карабкаться вверх, хватаясь за камни и корни мертвых деревьев. Я ничего не видел, кроме этих корней и камней, я полз с решимостью доползти до самого верха, я полз, а вокруг раздавались какие-то звуки и шорохи, и стрелы зеленой травы прорастали у меня на глазах прямо через слой прошлогодних слежавшихся листьев, а следом за травой появлялись желтые и синие первоцветы, и, распускаясь среди камней, струили в ноздри тонкие душные ароматы. Я полз, а вокруг трещали цикады, и яркие волшебные бабочки беспечно касались крылом моей разгоряченной щеки. Я полз, напрягая последние силы, и когда наконец, подтянувшись в последний раз, выбросил тело свое на вершину скалы, вокруг меня все цвело и сверкало летними красками. Прямо на глазах мертвые, искривленные ветром деревья выпусками клейкие почки, которые сразу же лопались, распускаясь белыми неземными цветами. На глазах у меня мертвый безжизненный выступ скалы неотвратимо покрылся белым цветущим миндалем. Голова закружилась от высоты и пьянящих непередаваемых запахов, и я невольно схватился за острый гребень, пораженный происшедшими вокруг переменами. Прямо передо мной на выступ скалы опустилась яркая райская птица, и, раскрыв свои разноцветные крылья, застыла, похожая на яркий райский цветок. Золотая долина лежала внизу, как на ладони, со своим голубым спокойным заливом, с длинным молом, отгораживающим его от моря и белым многопалубным теплоходом, прекрасной «Калькуттой», через страны, проливы и шторма специально для меня зашедшей в ялтинский порт; выше порта лепились одна к одной красные черепичные крыши, окруженные одинаково стройными минаретами и кипарисами, еще выше желтели виноградники и поля, зеленели сосновые рощи, цвели среди скал первоцветы и белый горный миндаль; сзади уступами подымались один за другим каменные отроги Ай-Петри, а сверху, на долину, на горы, и на меня, медленно опускался расплавленный шар солнца. Ветер трепал мои волосы, я стоял на вершине скалы, сознавая каждой клеточкой тела, что все это мое, годное, выстраданное и выхоженное годами: и море, и сосны, и горы, и цветущий белый миндаль, что я неразрывно связан со всем этим прекрасным и бушующим миром, который мне нужен, который нужен замороженному юноше-рыболову, который придумал я во время своих бесконечных путешествий в темных заледенелых аллеях, и который невозможно оторвать от меня самого. Что я и есть эти скалы и это море, эти крики рассерженных чаек, это солнце и эти цветущие в траве первоцветы. Что я уже упал со скалы – туда, вниз, в стремительное журчание горных потоков, что я уже пророс желтыми первоцветами, первой зеленой травой, первыми цветами распустившегося в скалах миндаля, что моя разбитая среди мокрых камней голова обернулась пением звенящих потоков, запахом хвои и взмахами ярко раскрашенных крыльев; что капли моей пролившейся крови обернулись пурпурными плодами шиповника, что тело мое проросло столетними соснами, из которых через сто или более лет какой-нибудь мореплаватель, какой-нибудь новый Колумб сделает мачты для своих каравелл, отплывающих на поиски новой Индии. Я понял вдруг, что смерти нет и не будет. Что сколько бы ни прыгал я сейчас с этой скалы, сколько бы ни делал роковой шаг в пустоту, неизбежно, хоть тысячу раз, хоть миллион, я буду вновь воскресать подобно яркой, специально прилетевшей из райских садов птице, чтобы упрямо, из года в год, опять усесться на вершину скалы, уставившись в мир немигающим черным зрачком. И еще вдруг в этот миг необыкновенного и чудесного откровения я понял, что тоже являюсь автором этих чудесных, происшедших в мироздании перемен. Что я тоже, подобно чудесным джазистам из далекой свободной Америки, участвовал в преображении мира. Что я, быть может, как раз и был главным действующим лицом этих необыкновенных чудес, что я, быть может, как раз эти перемены и чудеса и придумал, что, возможно, я придумал даже самих джазистов; что благодаря моему большому желанию они и дали один-единственный концерт в далекой замороженной Ялте; что это именно я придумал белоснежный лайнер «Калькутту», который вопреки воли ее команды специально для меня, не без вмешательства, очевидно, природы и далеких богов, зашел в далекий ялтинский порт. И словно в подтверждении мысли, что смерти нет и не будет, что именно я и являюсь творцом окружающих меня людей и предметов, что я могу превращать зиму в лето и перемещать по планете огромные океанские корабли, могу сколько угодно прыгать вниз с ледяной туманной скалы, каждый раз воскресая при этом чудесным и непередаваемым образом, полилась с небес чудесная непередаваемая музыка. Это был гимн жизни и справедливости, это был гимн торжества природы и человека, это была вечная песнь обновления, вечного круговорота жизни и смерти, которые едины, и которые нельзя постигнуть в отдельности. И я, зачарованный этой непередаваемой музыкой, вдохновленный и весь ею преображенный, под мощные, льющиеся с небес аккорды, сказав прости всему меня окружающему, сделал наконец решительный шаг в пустоту. Я шагнул туда, в туманную и скалистую бездну, и, неумолимым притяженьем земли влекомый к острым и холодным камням, раскинув, подобно парящей над бездной чайке, свои бесполезные в этом падении руки и последний раз прокричав слова проклятия и любви, в последний миг нечеловеческого прозрения увидев себя там, внизу, уткнувшегося расколовшейся пополам головой в острые и холодные камни, увидел капли своей яркой крови, окрасившей неприступные седые утесы, увидел свою нелепо подвернувшуюся руку и свое безжизненное, разбитое при падении тело, – когда я все это наконец-то увидел, я понял, что опять стою на вершине скалы; что ветер вновь обвивает мои непокорные волосы; что смерти нет и не будет; что смерть преодолевается решимостью жить; что в ялтинском порту стоит в ожидании меня белоснежный прекрасный лайнер, и что я не могу это ожидание обмануть. Я стоял на вершине скалы и молил богов лишь об одном: чтобы когда-нибудь, пусть не я, пусть кто-то другой, пусть через много лет, через много сражений и много атак на беззащитные города, – чтобы кто-нибудь все же смог сохранить и записать то, что происходило со мной. Потому что все это было необыкновенно важно, потому что без этого, возможно, будет бессмысленно все остальное: и город, и солнце, и море, и крики парящих над бездною чаек, и отсветы далеких пожаров где-то в безводных пустынях Кувейта. Снизу раздался гудок парохода. Я повернул голову. Освещенная полуденным солнцем, вся блестевшая красными черепичными крышами, лежала у моря Ялта. Держась за корни цветущих деревьев, я стал спускаться в сторону моря.

1992–2012

Content

Сергей Могилевцев
Азовский

20 декабря 1968 года. Пятница

21 декабря 1968 года. Суббота

22 декабря 1968 года. Воскресенье

23 декабря 1968 года. Понедельник

24 декабря 1968 года. Вторник

25 декабря 1968 года. Среда