Виталий Гладкий

Корсары Мейна

© Гладкий В. Д., 2016

© ООО «Издательство «Вече», 2016

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2017

Сайт издательства www.veche.ru

Часть первая. Сорвиголовы

Выходи в привольный мир!

К черту пыльных книжек хлам!

Наша родина – трактир.

Нам пивная – божий храм.

Ночь проведши за стаканом,

Не грешно упиться в дым.

Добродетель – стариканам,

Безрассудство – молодым!

Из сборника «Carmina Burana» (XIII в.)

Глава 1. Юный бретёр

Весенним утром 1650 года изрядно разбитая колесами повозок и лошадиными копытами дорога, ведущая в Париж, как обычно, не пустовала. В столь раннее время по ней передвигались в основном люди военные, пассажирские и почтовые дилижансы и редкие купеческие обозы ехали под охраной – уж больно времена во Франции настали тревожные. По приказу чрезвычайно непопулярного в народе кардинала Мазарини принц Конде, герой Тридцатилетней войны, и некоторые его друзья были арестованы и заключены в Венсенскую тюрьму, и на улицах Парижа забушевала Фронда. Королева-регентша Анна Австрийская перебралась со всем своим двором и двенадцатилетним сыном, королем Людовиком XIV, в Рюэль, где спряталась за надежными стенами замка Мальмезон. А что касается кардинала, то его преосвященство по-прежнему пребывал в своей резиденции под защитой гвардейцев.

Еще не доехав до крепостных стен Парижа, пассажиры дилижанса мужского пола начали морщить носы, а дамы достали надушенные платочки. До этого они наслаждались чудесными запахами цветущих садов и свежескошенной луговой травы, но амбре, исходившее из канав фобургов – предместий, переполненных отбросами, мигом вернуло их к городской действительности. Миновав беспрестанно увеличивающуюся трясину канав, так не вяжущуюся с гербом города, на котором изображен серебряный корабль, плывущий по лазурным волнам, дилижанс оказался возле городских ворот, где еще с вечера в беспорядке толпились повозки торговцев, которые не успели попасть за стены до закрытия.

Покончив с формальностями, – в соответствии с королевским эдиктом, собственноручно написанным кардиналом Мазарини, привратники проверили документы, а чиновники получили городскую ввозную пошлину, – путешественники, несмотря на изрядно опустевшие кошельки, облегченно вздохнули, потому что путь в столицу французского королевства, перекрытый копьями и алебардами стражи, наконец стал свободным. Дилижанс углубился в лабиринт улочек в центре старого города, где почерневшие, увитые плющом массивные здания с высокими башнями, угловатыми бойницами и стрельчатыми арками соседствовали с покосившимися ветхими домишками.

Строения, каждый верхний этаж которых нависал над нижним, стояли столь плотно, что можно было перепрыгнуть с одного на другое. На узких улочках шириной около двух туазов[1] из-за крутых высоких крыш, почти смыкающихся вверху, всегда царили сумерки, и парижанам нередко приходилось зажигать в комнатах свечи даже средь бела дня.

С раннего утра город наполнен шумом. Туда-сюда скачут по булыжным мостовым всадники, гвардейцы или мушкетеры короля, высекая искры подковами лошадей и привлекая внимание юных служанок, которые торопятся в лавку зеленщика, чтобы купить свежую спаржу, громко ругаются торговки, адски гремят тянущиеся из портов Сены повозки с дровами, сеном, винными бочками… А вот и наш многоместный дилижанс внес свою лепту в городскую какофонию – прогрохотал по улочке металлическими колесами, опрокидывая лотки и срывая вывески.

Апогея шум достигает на Сен-Жерменской ярмарке, где собирается цвет парижской ремесленной «аристократии» – галантерейщики, скорняки, суконщики, золотых дел мастера, бакалейщики… Степенные негоцианты в пышных кафтанах и просторных штанах из темного сукна, в шерстяных чулках с подвязками раскладывают на прилавках кольца, серьги, пелерины, манто, гобелены, зеркала. Крупные коммерсанты съезжаются сюда из всех городов Франции и даже из-за границы; португальцы продают амбру и тонкий фарфор; турки предлагают персидский бальзам и константинопольские духи, провансальцы торгуют апельсинами и лимонами.

Чего здесь только нет! Марсельские халаты и сукна из Лангедока, голландские рубашки и генуэзские кружева, фландрские картины и алансонские бриллианты, миланские сыры и испанские вина. Продавцы сластей стоят на каждом углу и едва не хватают прохожих за рукава: купите, мсье, купите, мадемуазель, это так вкусно! Но особой популярностью у парижан пользуются вафли, без которых ни один гурман не мыслит себе бокал доброго вина.

На Новом мосту через Сену, построенном в 1604 году архитектором Андре де Серсо по приказу Беарнца – короля Генриха IV, как и на ярмарке, идет такая бойкая торговля, что рябит в глазах и звенит в ушах. Мост – излюбленное место цирюльников и зубодеров, различных штукарей, бродячих философов, недоучившихся студиозов, уличных хулиганов и аптекарей-шарлатанов, продающих всевозможные мази, пластыри, чудесные лекарства, спасающие в том числе и от гибельного влияния космических явлений – комет и солнечных затмений.

Дилижанс остановился неподалеку от Нового моста на небольшой площади, которую парижане прозвали «Пять углов», потому что в этом месте сходились пять улиц, и уставшие пассажиры, нагруженные коробками и саквояжами, стали расползаться от него в разные стороны, как муравьи из разворошенного муравейника. Вместе с ними на изрядно загаженную лошадиным пометом брусчатку ступил и высокий господин в коротком дорожном плаще и широкополой шляпе с пером, судя по выправке, отставной военный, скорее всего, моряк – он был сильно загорелым, а такой густой загар приобретается только в южных морях. Этот вывод подтверждал и старый сабельный шрам во всю левую щеку, кроме того, на левой руке, в которой он держал дорожную сумку, у него не хватало мизинца.

У пояса господина висела длинная тяжелая шпага, которой можно было не только колоть, но и рубить. Она называлась «седельной» и использовалась большей частью в кавалерии, но ее применяли и французские моряки – в абордажных боях. Потертые ножны не имели украшений, но от этого оружие выглядело еще более внушительно.

Господин осмотрелся и решительно направился в сторону улицы Сен-Дени. По его уверенному виду было понятно, что Париж он знает достаточно хорошо и ему не требуются провожатые, особенно такие, как те трое мазуриков, что увязались за ним от стоянки дилижанса. Когда он оказался в узком пустынном переулке, его начали быстро догонять. Господин обернулся, насмешливо глянул на угрюмые лица мазуриков, приготовившихся ограбить его и раздеть до нитки, и пальцами правой руки изобразил какой-то знак.

Грабители ошарашенно переглянулись, и на их физиономиях появились кислые ухмылки – инцидент был исчерпан. Господин притронулся к шляпе, прощаясь со своими «провожатыми», и пошел дальше, насвистывая залихватскую мелодию. Мазурики немного потоптались на месте, глядя ему вслед глазами голодных псов, у которых прямо из-под носа увели сахарную кость, а затем спрятали ножи и пистолет и поплелись обратно, сетуя на свое невезение.

– …Мишу! Ты не смеешь столь скверно относиться к господину де Молену! Он твой отец!

Так говорила небогато одетая женщина, лицо которой хранило следы былой красоты, своему младшему сыну, пятнадцатилетнему Мишелю де Граммону, хорошо известному в определенных кругах парижского общества забияке, хулигану и бретёру.

– Ма, мой отец на небесах, – мягко отвечал Мишель. – А де Молен – твой муж. Он мне никто.

– Он кормит тебя и всю нашу семью!

– Да уж, кормит… – Мишель пренебрежительно хмыкнул. – Если бы не те продукты, что я достаю, наша семья, – «наша» он сказал с нажимом, – и твой де Молен уже ноги протянули бы с голоду.

«Достаю» было чересчур громко сказано. Хотя значение этого слова близко к правде, ведь нельзя же назвать кражу честной работой.

Родной отец Мишеля, офицер королевской гвардии сьёр Николя Граммон де ля Мот, гасконец, умер от ран три года назад, оставив жену с двумя детьми – сыном и дочерью – почти без средств к существованию, если не считать его мизерной военной пенсии в тридцать ливров[2], которой едва хватало, чтобы кое-как свести концы с концами. Немного погоревав по безвременно усопшему мужу, мать снова вышла замуж, и опять-таки за гвардейского офицера, изрядного кутилу и выпивоху.

Сестра Мишеля, которую звали Колетт, была младше брата на год, и ей уже присматривали добропорядочного, состоятельного жениха. И надо же такому случиться, что новый папаша Мишеля как-то притащил в дом сослуживца-офицера, такого же беспутного гуляку, как и сам, тому попалась на глаза Колетт, и он начал за ней ухаживать. Впрочем, Мишель подозревал, что господин де Молен давно лелеял мысль избавить семью от двух ртов, для начала как можно скорее выдав замуж Колетт, хотя с четырнадцатилетней бесприданницей это дело было нелегким.

Что касается Мишеля, то бравый гвардеец не сомневался, что его пасынок закончит свои дни на Гревской площади, где казнили не только простолюдинов, но и дворян. А если учесть, что прево[3], епископы, капитулы, аббаты и приоры поставили виселицы на Рыночной площади, перекрестке Трауар, Свином рынке, заставе Сержантов, площади Дофин, Кошачьем рынке, возле ворот Боде и Сен-Жак и вообще везде, куда ни пойдешь, то Мишель де Граммон с его проделками, совсем не похожими на детские шалости, обязательно должен был попасть если не в руки правосудия, то в лапы инквизиции точно.

– Мишель, как ты можешь такое говорить… – бедная женщина залилась слезами.

Уж чего-чего, а материнских слез юный забияка не мог выносить. Он выскочил из дома как ошпаренный и, не оглядываясь, побежал вниз по извилистой, как змейка, улице Могильщиков, где стоял их старенький двухэтажный домик, к церкви Сен-Сюльпис. Там, на улице Вьё Коломбье – Старой Голубятни, которая выходила к главному, восточному, фасаду церкви, Мишеля должны были ждать его приятели, такие же сорвиголовы, как и он сам.

Они слонялись там уже добрых полчаса, все сыновья обедневших дворян. Юные задиры отличались от своих сверстников из парижского Двора чудес лишь тем, что имели право носить шпаги и не занимались попрошайничеством. Их одеяние – в основном обноски – оставляло желать лучшего, а дерзкие манеры вызывали у встречных прохожих непреодолимое желание свернуть в первый попавшийся переулок.

– Мишу, какого дьявола?! – воскликнул рослый крепыш, которого звали Готье. – Сколько можно тебя ждать?! Я голоден, как волк!

– И мы, и мы голодны! – поддержали Готье остальные – худой и длинный, как копье, Морис и черный, словно галка, Жюль, прозванный из-за своего малого роста Мышонком.

– В таверну? – спросил Мишель, у которого тоже кишки играли марш; кусок черствого хлеба, посыпанного солью, и немного кислого вина, которое осталось от ужина папаши, – весь завтрак юного де Граммона – ни в коей мере не могли насытить его молодой здоровый организм.

– В таверну! – хором ответили приятели.

– А деньги у вас есть?

При этих словах Мишеля живые лица сорвиголов вмиг стали унылыми, как у похмельного монаха во время ранней заутрени. Увы, деньги в кошельках юных дворян водились редко, а если им и случалось туда попасть каким-то чудом, то хранились они недолго – Париж не зря заслужил прозвище города соблазнов.

– Выше головы! – воскликнул Мишель де Граммон. – Сегодня кредита нам, увы, не видать как своих ушей, но деньги все равно у нас будут. За мной!

Он был на год младше самого юного из компании, Жюля, тем не менее место вожака занял по праву. Мишель прослыл большим выдумщиком и отчаянным храбрецом.

Далеко ходить за деньгами не пришлось. Возле церкви, как обычно, стоял упитанный монах-доминиканец, с напускным смирением воздев глаза к небу. Он собирал подаяния в кружку для пожертвований – опечатанную жестянку с прорезью для монет. День был праздничный – собственно говоря, когда началась Фронда, парижане что-то праздновали почти каждый день, – поэтому церковь не пустовала, и людской поток цеплялся за монаха, как льдины во время весеннего половодья за опору моста. При этом раздавался приятный звон, уведомлявший Отца небесного, что очередная монетка на благое дело скрылась в утробе изрядно потяжелевшей жестянки, которая висела поверх круглого живота монаха на тонком сыромятном ремешке.

Сорванцы мигом поняли, что намеревается сделать Мишель де Граммон. Такие поступки, тем более возле церкви, считались большим грехом, но и сам затейник, и его приятели давно стали вольнодумцами, а значит, безбожниками, хотя никому в этом не признавались, и им на условности было наплевать.

Отвлечь внимание монаха вызвались Готье и Морис, Жюль, как самый ловкий из всех четверых, должен был украсть жестянку, а Мишель, выглядевший наиболее солидно – он донашивал вещи отца, поэтому имел вполне приличный вид, если, конечно, не сильно присматриваться, – выступал в качестве прикрытия. Все случилось в один момент: Готье и Морис «нечаянно» толкнули доминиканца и забормотали извинения, Жюль, полоснув острым, как бритва, ножом по ремешкам, поддерживающим жестянку, подхватил ее, спрятал под камзол и был таков, мигом растворившись в толпе, а Мишель благородно оттолкнул прилипших к монаху сверстников и гневно сказал:

– Пошли прочь! Святой отец, простите их, они нечаянно.

– Бог простит, – с прежним смирением ответил монах, который вдруг почувствовал себя как-то неуютно.

Ему показалось, будто с ним что-то произошло, но что именно, он не мог понять, пока любезный юный дворянин не отправился восвояси. Хлопнув ладонью по тому месту, где должна висеть жестянка, он вдруг ощутил, что ее там нет. Это было удивительно и необъяснимо. Монах озадаченно огляделся, даже посмотрел на низкие тучки – уж не решил ли какой-нибудь ангел доставить Всевышнему подаяния горожан самолично, минуя промежуточные инстанции? – а затем, когда до него наконец дошла вся пикантность ситуации, удивительно тихо для его комплекции пискнул:

– Воры… Мсье, меня обокрали!

Мсье, к которому он обращался, был одним из стражников, в обязанности которых входило наблюдение за порядком возле церкви Сен-Сюльпис. Флегматичный малый сонно посмотрел на монаха и не без удивления поинтересовался:

– Что можно у вас украсть, святой отец?

– Кружку для пожертвований!

– Ай-яй-яй… Как нехорошо…

Стражник, а он был сержантом, причем ветераном, о которых говорят «тертый калач», с деланым сочувствием покачал головой.

– Надеюсь, этого негодяя накажет Господь! – добавил он.

– Как, вы разве ничего не собираетесь предпринять?! – возмутился монах.

– Обязательно предпримем, – пообещал сержант. – Это наш долг – ограждать уважаемых граждан от преступников. Но для этого нужно ваше заявление парижскому прево, а уж он назначит расследование и…

– Позвольте! – монах возвысил голос до петушиного фальцета. – Вы должны немедленно догнать вора и вернуть пожертвования благочестивых прихожан!

– Укажите мне, святой отец, кто этот вор, и я тут же его задержу.

Монах беспомощно оглянулся, но увидел лишь постные лица парижских буржуа, торопившихся поблагодарить Всевышнего за его заботы. Похоже, стражник издевался над ним. Тогда монах с горечью махнул рукой и побрел прочь от церкви, мысленно составляя речь для отчета перед аббатом, которому очень не нравилось, когда те, кто собирал пожертвования, возвращались в монастырь с пустыми кружками. Иногда их воровали, но большей частью монашеская братия оставляла содержимое кружек в какой-нибудь таверне, и чаще всего в дни поста.

Сильнее всего монаха волновал вопрос, сколько ему придется поститься в наказание за ротозейство, – сидеть на одном хлебе и воде – ведь кормушку стащили какие-то богохульники. По расчетам выходило, что не меньше недели. В порыве отчаяния он сунул руку под одежду, достал кошелек, пересчитал монеты и, с удовлетворением вздохнув, направил стопы в ближайшую таверну – перед предстоящим вынужденным постом не грех плотно поесть и выпить пару кувшинов доброго вина, чтобы укрепить дух.

В кружке доминиканца лежал целый клад для голодных юнцов – в общей сложности около пяти экю[4].

– Гуляем! – в радостном возбуждении вскричали молодые дворяне.

Их радость можно было понять, потому что жирный каплун в таверне стоил тридцать су, дюжина сосисок – двадцать четыре су, а пинта[5] вина – всего три су. Так что денег вполне хватало на добрый пир.

Выбор остановили на таверне «Шлем сарацина». В Париже было еще одно питейное заведение с подобным названием – просто «Шлем», но там собирались люди более-менее состоятельные, в том числе гвардейцы короля и мушкетеры, а в той таверне – скорее затрапезной харчевне, – куда направились наши сорвиголовы, обычно толклись людишки непритязательные, без серьезных жизненных принципов, готовые за пару денье отправить на тот свет кого угодно. Этим-то «Шлем сарацина» и нравился беспутным юнцам; когда ходишь по лезвию ножа, жизнь перестает казаться пресной, унылой и бессмысленной.

Хозяин таверны по прозвищу мсье Жиго[6], изрядно располневший валлонец, которого за глаза все звали Папаша Тухлятина, был сама любезность. Он чуял деньги, как кот мышей, – на расстоянии. Иногда Мишелю казалось, что он видит кошельки клиентов насквозь.

Вскоре компания уже пировала, удобно устроившись за столом. Несмотря на свой возраст, Мишель де Граммон был весьма предусмотрителен; он усадил приятелей неподалеку от выхода, в углу, чтобы обезопасить тыл. Мало ли что может взбрести в голову обитателям Двора чудес – завсегдатаям заведения Папаши Тухлятины; для них удар ножом в спину – обычное дело.

Свое прозвище мсье Жиго получил из-за запаха, которым пропиталась вся его одежда. Это не было зловонием отхожего места или какой-нибудь выгребной канавы. Просто у Папаши Тухлятины был чересчур едкий пот, по запаху напоминавший вонючий булонский сыр, который употребляли в пищу только большие гурманы. Хозяин таверны, несмотря на свое прошлое – поговаривали, будто он пиратствовал в Ла-Манше, – был очень набожным, поэтому держался подальше от воды.

В вопросах гигиены мсье Жиго, наверное, хотел быть святее папы римского, ведь уход за телом католическая церковь считала грехом. Монахи-проповедники призывали ходить в лохмотьях и никогда не мыться, ибо только таким образом можно достичь полного духовного очищения. Мыться нельзя было еще и потому, что при этом человек смывал с себя святую воду, к которой прикоснулся при крещении. В итоге многие не мылись годами или не знали воды вообще, а грязь и вши считались особыми признаками святости. Вшей даже называли «божьими жемчужинами».

В остальном Папаша Тухлятина был вполне приятным человеком, даже мог бесплатно накормить кого-нибудь из постоянных клиентов, если тот не при деньгах, ведь он точно знал, что с ним обязательно рассчитаются – рано или поздно. Если, конечно, должник не попадет в тюрьму Шатле, где находятся резиденция прево Парижа и суд бальи[7], самый серьезный трибунал после парламента. Но мсье Жиго очень не любил обманщиков, и горе тому, кто осмеливался обвести его вокруг пальца. Этих мошенников полицейские комиссары и жандармы потом вылавливали из Сены, а обитатели Двора чудес лишь многозначительно ухмылялись и раскланивались с Папашей Тухлятиной с таким видом, будто он по меньшей мере дофин.

Мишель подозревал, что мсье Жиго приторговывает краденым, – а как не торговать, если все знаменитые воры ходили в его приятелях? – но свои мысли держал при себе. Он не боялся хозяина таверны, да и вообще не имел склонности кого-то бояться, но потерять безотказного кредитора ему не хотелось. Вот и сейчас юный сорвиголова прежде всего отсчитал в широкую ладонь Папаши Тухлятины свой долг – пятьдесят су, прибавив еще пять монеток, – набежавшие проценты, хотя мсье Жиго никогда этого не требовал. А спустя полчаса молодые дворяне наслаждались вполне приличной едой – несмотря на затрапезный вид таверны, в «Шлеме сарацина» готовили неплохо, – пили вино и болтали разные глупости, как это обычно бывает в компании подвыпивших юнцов.

Лишь один Мишель де Граммон не поддался всеобщей эйфории. Он уже знал из собственного, пусть и небольшого, опыта, что если день начинается скверно, то и закончится он не лучшим образом. Сначала он поругался с де Моленом, который опаздывал на службу и был из-за этого сильно раздражен, а потом поссорился с матерью, которую не столько любил, сколько жалел. Они не были особо близки – Мишель души не чаял в усопшем отце, – но он все же был мужчиной, а значит, защитником, поэтому поведение господина де Молена ему категорически не нравилось, и юный де Граммон готов был без колебаний перерезать ему горло, если тот еще раз попробует дать волю рукам и ударит мать.

Через стол сидела большая компания воров, которых Мишель узнавал по манере сорить деньгами. Похоже, мазурики обмывали ночную удачу. Они много пили, постоянно ссорились, даже хватались за ножи, но время было раннее, и до серьезных схваток пока дело не доходило.

Впрочем, у мсье Жиго имелся отличный аргумент на такой случай. В уголке возле стойки скромно притулился здоровенный малый, лицо которого было изрядно изуродовано. Да и фигура скособочена, и ходил он, как казалось со стороны, прихрамывая на обе ноги. Судя по всему, над ним хорошо поработал палач. Это был слуга Папаши Тухлятины – вышибала по прозвищу Кривой Рот. Настоящего имени слуги мсье Жиго никто не знал, да и вряд ли кому приходила в голову мысль поинтересоваться, как его зовут.

Рядом с вышибалой стояла его увесистая дубинка, один конец которой был обтянут толстой кожей. Мишелю однажды довелось наблюдать, как ловко Кривой Рот управляется со своим орудием, и он дал себе зарок никогда не шалить сверх меры в заведении мсье Жиго. За минуту вышибала успокоил четырех забияк, вооруженных ножами, – а один даже размахивал тесаком, – сначала уложив их на пол, а потом вышвырнув на улицу, как нашкодивших котов. Кожа на дубинке смягчала удар, и никто сильно не пострадал – Папаша Тухлятина не хотел терять клиентов, – но Мишель был уверен, что шмели в голове незадачливых драчунов гудели долго.

– Мсье, вам не скучно? – раздался над ухом Мишеля приятный женский голосок. – Не позволите ли присесть к вашему столу?

Он поднял глаза и увидел весьма симпатичную белокурую особу по имени Жюстин. Она обращалась не к нему лично, а ко всей компании. Это была одна из девушек легкого поведения, обслуживающих клиентов мсье Жиго. После того как пуритане разогнали парижские бордели, многие девицы оказались на улице. Мало того, их превратили в преступниц. Раньше зарегистрированные куртизанки носили опознавательный знак, оберегавший их от изнасилований шайками молодых людей, слонявшихся по городу. Девушки могли обращаться в полицию, если клиенты избивали или обманывали их. Но теперь они, лишившись такой возможности, практически ушли в подполье.

Особенно им доставалось от шантажистов и вымогателей; те спали с девицами, а потом отказывались платить, угрожая выдать их полиции, или требовали в обмен на молчание часть выручки. А хозяева таверн без зазрения совести брали с них повышенную плату. Лишенные официальной защиты, действуя вне закона, куртизанки все чаще связывались с сутенерами. Какой-нибудь бывший солдат или картежник охранял маленький бордель, управляясь с буйными клиентами и отпугивая любопытных соседей. Полицейские обычно не преследовали сутенеров, если только те исправно платили мзду и не трогали девиц из почтенных семей, поэтому они могли делать со своими подопечными все что угодно.

В отличие от сутенеров и других содержателей таверн, мсье Жиго относился к падшим девицам с сочувствием и не обдирал их как липку. Они находились под его покровительством, и всем это было хорошо известно, в том числе и буйному преступному племени, обитающему во Дворах чудес. Поэтому в таверну «Шлем сарацина», несмотря на ее внешнюю непрезентабельность, девушки приходили самые лучшие – а других хитрый Папаша Тухлятина и не принимал, – потому что знали, что любой, кто поднимет на них руку или не заплатит за услуги, рискует получить знатную трепку, а то и остаться без мужского достоинства, – мсье Жиго не мог позволить кому-то лишать его законного заработка.

– Пошла прочь! – грубо ответил Готье.

– Э-э, не так резво, петушок! – разозлилась девушка. – А то как бы тебе перышки не пощипали.

– Вы извините нас, мадемуазель, – сдержанно сказал де Граммон, которого несколько покоробил ответ приятеля; сам он с женщинами всегда был любезен, – но мы не нуждаемся в ваших услугах.

– Хо-хо! – Жюстин вызывающе подбоченилась. – Дворянчикам не нравится черная кость! Мы для них слишком грязны и невоспитанны! Люди, вы все слышали?

Ее голос перекрыл шум таверны.

– Жюстин, милашка, тебя кто-то обидел?

За столом, где сидели воры и грабители из Двора чудес, зашевелились. Мазурики изрядно выпили и жаждали приключений, поэтому слова девушки были подобны хмелю, попавшему в бродильный чан.

– Да! Мсье, эти негодяи меня оскорбили!

Жюстин, похоже, завелась не на шутку. Она сама вызвала бурю, сама подняла все паруса и теперь неслась прямо на рифы, бросив штурвал.

– Вздуть их как следует! – крикнул кто-то.

– А ты попробуй! – взъярился заводной Готье.

Молодые дворяне схватились за шпаги, потому что к ним с кровожадными намерениями бросились защитники Жюстин. На Мишеля наступал здоровенный детина, вооруженный французским дюссаком – грубым оружием крестьян, рукоять и эфес которого были выкованы из одного куска металла. Другие мазурики держали в руках не только привычные ножи. Один поигрывал кистенем – короткой дубинкой, к которой цепью крепилась гиря с металлическими шипами, второй размахивал длинной двузубой вилкой – весьма опасным оружием в подобных обстоятельствах, а третий, с хитрой лисьей физиономией, достал спрятанный под одеждами мизерикорд – кинжал с трехгранным сечением, раны от которого очень долго заживали.

Здесь нужно объясниться. Прежде, до того как по улицам Парижа загуляла Фронда, серьезное оружие носили только дворяне и люди на королевской службе. Остальным для выяснения отношений вполне хватало ножей, палок и пращ. Но когда столица Франции забурлила, всякий парижанин, независимо от принадлежности к тому или иному сословию, счел крайней необходимостью вооружиться как можно обстоятельней. Поэтому никто не удивлялся, когда в таверны притаскивали едва не орудия; а уж про кистени и дюссаки и говорить нечего.

Что касается стражей порядка, то они старались не замечать, что плащи парижан стали гораздо шире и под ними прятался целый арсенал. Все делали вид, что ничего противозаконного не происходит, а когда начиналась кровопролитная стычка, полицейские предпочитали ретироваться в соседний квартал, где царили тишь, гладь и божья благодать.

Схватка завязалась нешуточная. Мазурики наседали, а юные дворяне храбро отмахивались. Папаша Тухлятина невозмутимо восседал за стойкой, держа наготове два заряженных пистолета. Он ждал, пока клиенты нарезвятся вволю. А иначе нельзя. Он, конечно, мог пресекать такие вещи в зародыше, но зачем? Отдых должен быть полноценным, а разве истинный парижанин может считать его таковым без доброй драки? И потом, после подобных сражений остается много поломанной мебели и разбитых бутылок, за что драчуны платят втридорога.

Мишель де Граммон сносно владел шпагой. Отец приучал его к оружию с малых лет, едва Мишу крепко встал на ноги, а поскольку бравый офицер-гвардеец был одним из лучших фехтовальщиков в своем полку, то сын перенял от него много оригинальных ухваток. И после смерти отца юный Мишель не расставался со своим клинком; он даже на ночь укладывал его рядом с постелью. Ежедневно он подолгу упражнялся, часами отрабатывая различные фехтовальные приемы. Каждый дворянин должен был хорошо владеть холодным и огнестрельным оружием, потому как смута во Франции, то затихая, то разгораясь, словно пожар в летнем лесу, длилась многие годы, и часто жизнь человека зависела от одного-единственного удара шпагой.

Но уметь обращаться с холодным оружием и пускать его в ход по любому поводу – это не одно и то же. Мишель де Граммон никогда не отказывался подраться с кем-нибудь на дуэли. В основном это были такие же молодые, задиристые петушки из дворян, как и он сам. Но если другие юнцы не спешили без особой нужды хвататься за шпагу, то Мишель поступал с точностью до наоборот – он искал стычек, нахально провоцируя противников. На улице Могильщиков, где он жил, и в районах, к ней близких, Мишель де Граммон, несмотря на юные годы, уже считался бретёром.

Противник Мишелю попался из бывалых. Похоже, ему пришлось немного повоевать, и он был слишком высокого мнения о своей персоне: что такое какой-то юнец против закаленного вояки? Но дылда с дюссаком сильно ошибался. Мишель де Граммон был гибким, как лоза, и быстрым, словно ласка. Вскоре здоровяк понял, что был не прав и несколько переоценил свои возможности, но поздно – шпага юнца ударила его как молния, и бандит свалился на изрядно затоптанный и заплеванный пол.

И тут в таверне громыхнуло. Это Папаша Тухлятина, обеспокоенный схваткой, которая рисковала перейти в побоище, решил положить конец опасным игрищам и выстрелил в потолок.

– Всем стоять! – взревел хозяин таверны. – Успокойтесь, господа! Шпаги в ножны, мсье! Тибулен, это и тебя касается! – рявкнул он на мазурика, который решил воспользоваться моментом и намеревался атаковать Жюля. – Иначе получишь свинцовую примочку в лоб! Ты меня знаешь, я не шучу.

– Он убил Антуана, – угрюмо сказал Тибулен, указывая на Мишеля. – Антуан не только сводный брат Великого Кэзра, но еще и кагу. Мсье Жиго, тебе известны наши правила…

В таверне воцарилась напряженная тишина. Кто же не знает Великого Кэзра – короля нищих и воров Франции? Его резиденция находилась в самом знаменитом Дворе чудес, между улицами Кэр и Реомюр, рядом с кладбищем Невинных. Его заместители, так называемые кагу, собирали дань с нищих и воров каждой провинции Франции и каждого района Парижа. Кагу принимали в кланы новичков, давали им новые имена и следили за порядком на вверенных им территориях. Среди кагу было много бывших студиозов и отставных офицеров. Видимо, Антуан как раз и был из отставников.

– Что ж, это меняет дело, – немного поразмыслив, сказал Папаша Тухлятина. – Они ваши. Я умываю руки.

После этих слов Мишель и его друзья мигом оказались в сверкающем кольце палашей, ножей и тесаков. Их окружили почти все посетители таверны. Некоторые держали в руках и пистолеты.

– Суд! – толпа произнесла это слово на едином дыхании. – На суд к Великому Кэзру!

– Господа! – обратился мсье Жиго к юным дворянам. – Великий Кэзр мудр, он рассудит по справедливости. Не нужно сопротивляться, иначе вы все умрете. А мне потом убирай…

Мишель де Граммон и его друзья затравленно огляделись по сторонам и вынуждены были признать, что все пути к бегству перекрыты.

– Ладно, ваша взяла… – мрачно сказал Мишель. – Но шпаги мы не отдадим!

– Это от вас и не требуется, – сказал Тибулен; похоже, в шайке, которая гуляла в таверне Папаши Тухлятины, он был за главного. – Только дайте слово, что не попытаетесь сбежать.

– Слово! – твердо сказал Мишель.

– Слово! – не без некоторого колебания повторили и остальные юные дворяне.

Они ни в коей мере не трусили, хотя перспектива встречи с Великим Кэзром все же вызывала трепет. Юнцы из обедневших дворянских семей, дети парижских улиц, они часто попадали в разные переделки, нередко смертельно опасные, поэтому за свою жизнь у них особого страха не было. В крайнем случае им придется умереть, но с оружием в руках, что считалось честью. Сорвиголовы безропотно последовали в окружении шайки бандитов и воров по направлению улицы Сен-Дени, откуда до Двора чудес рукой подать, а Папаша Тухлятина вызвал за свой счет гробовщика, чтобы предать тело кагу Антуана земле.

Он знал, что своим даже самым выдающимся товарищам обитатели Двора чудес пышных похорон с отпеванием не устраивают. В этом плане все они были философами и безбожниками: есть время жить, а есть – умирать. После нет ничего, пустота, поэтому стоит ли заботиться о бренных останках? Тем более что многие воры и бандиты кончали свою жизнь на виселице, после чего никаких церемоний не предполагалось. Зарыли в землю – и ладно. Похороны – это всегда нежелательные расходы, и не лучше ли оставить денежки в какой-нибудь таверне, чем тратить их на святош, бормочущих над гробом непонятную простому люду латынь.

Глава 2. Бурсак

– Сбегу! Ей-богу, сбегу! На кой ляд такая жизнь?! Чуть что – сразу на воздуси[8]… – так говорил своим приятелям бурсак[9] по имени Тимко Гармаш, почесывая изрядно посеченный розгами афедрон[10].

– Прибежишь домой, а там батька сдерет с тебя три шкуры, – посмеивались бурсаки. – И снова вернет в коллегиум. Первый раз, что ли?

– Кто сказал, что я побегу домой?

– А куда?

Тимко немного подумал, а потом выпалил:

– В Запорожскую Сечь!

Бурсаки расхохотались, а Микита Дегтярь, закадычный дружок Тимка, иронично молвил:

– Там только философов и не хватало.

– Да ну вас!

Обиженный Тимко поплелся в свой угол и упал на полати лицом вниз; теперь ему придется спать на животе по меньшей мере неделю, пока не заживет спина и то, что пониже.

– Сними рубаху, – послышался голос Микиты.

Тимко повиновался. Микита начал смазывать ему побитые места густой темно-коричневой мазью, в составе которой были барсучий жир, березовый деготь и еще много чего. Ее сделала мать Микиты, сельская знахарка, хотя Тимко подозревал, что она была ведьмой. Что бы Микита ни делал, какие штуки ни откалывал, почти всегда ему удавалось избежать наказания, в отличие от Тимка, которого пороли регулярно, за малейший пустяк, – собственно, как и других бурсаков. Похоже, мать Микиты заколдовала сына, или он был чересчур удачлив.

Тимко учился в Киево-Могилянском коллегиуме. Большая часть бурсаков имела все основания называться «злыденной братией». Исключение составляли выходцы из обеспеченных семей. Одни жили в своих собственных, специально для этого купленных домах, а другие, менее зажиточные, квартировали у киевлян на полном довольствии. С этими «панычами» учащиеся коллегиума, проживавшие в бурсе, не дружили и часто дрались.

В общежитии на Подоле всегда было холодно и сыро, особенно зимой, бурсаки часто болели и даже умирали. Иногда, чтобы согреться, они разбирали заборы мещан и городское ограждение из больших деревянных колод и несли эти дрова в бурсу. Не имели они и стипендии. А поскольку у многих просто не было денег на жизнь, киевские бурсаки изыскивали всевозможные средства, чтобы прокормиться, одеться и продолжить обучение.

Они ежегодно избирали из своей среды двух префектов, нескольких ассистентов и секретарей с приятной внешностью и бархатными голосами. Им вручалась особая книга – «Album», с которой спудеи[11] обходили киевских граждан и жителей окрестных сел и где регистрировались все пожертвования. Но народ не очень убеждали ангельские голосочки просящих, потому как все хорошо знали, что собой представляет лихое и бесшабашное бурсацкое племя. Иногда их не пускали даже на порог, поэтому улов префектов был очень скудным, и его едва хватало на письменные принадлежности.

Летом бурсакам приходилось наниматься прислужниками, сторожить, батрачить, пасти лошадей. Спудеи, как правило, имели хорошие голоса и иногда получали небольшие деньги за участие в митрополичьем хоре, за чтение псалмов, «утешительных речей» над покойным, стихов для знатных лиц, за составление панегириков. На праздники, особенно Рождество и Пасху, бурсаки ходили по городу с колядками, кантатами, вертепами и поздравительными песнями. А кое-кто, совсем отчаявшись, стоял на паперти и просил милостыню.

На время летних каникул некоторые спудеи получали паспорт и шли на «репетиции» по городам и весям, чтобы собрать средства на следующий учебный год. Путешествовали они два-три месяца, а то и год. Ходили небольшими группами, имели вертепы, заготовки для поздравительных речей, ноты, пели в церквях, на различных торжествах, отпевали покойников. Некоторым удавалось устроиться домашними учителями, писарями. Иногда им везло, и они возвращались в коллегиум с лошадью, которая везла заработанный странствующими дьяками, как их называли, скарб. Потом они могли какое-то время спокойно продолжать обучение.

Наиболее надежным способом добывания необходимых средств были «кондиции» – право учить детей в зажиточных киевских семьях или натаскивать богатых спудеев, которые не успевали. Но «кондиции» предоставлялись лишь лучшим студентам – богословам и философам. За это бурсаки имели «решпект» – плату едой, а иногда и квартиру от своих подопечных. Увы, в учебе Тимко не блистал, поэтому ему приходилось влачить жалкое существование вместе с основной массой бурсаков.

Бедность заставляла спудеев даже воровать. Подольская площадь всегда привлекала бурсаков. Предусмотрительные торговки семечками, арбузами, фруктами наперебой предлагали голодной братии свой товар, лишь бы они оставили их в покое. Бурсаки рыскали по улицам Киева, заставляя горожан быть осторожными. Торговки, сидевшие в палатках на базаре, закрывали руками пироги, бублики и прочую сдобу, как наседки своих цыплят, едва завидев идущего мимо бурсака. Но это мало помогало. Спудеи знали тысячу способов обвести продавцов вокруг пальца, и ничего с этим поделать было невозможно.

Раз в две недели бурсаков водили в баню. Обычно это происходило ранним утром, когда только начинал брезжить рассвет и горожане досматривали последние сны. Начальство коллегиума просто боялось показывать при свете дня своих подопечных во всей красе. Грязные, оборванные, в разнородной одежде, бурсаки шли по городу с разбойничьим свистом и хохотом. Путь процессии был отмечен вырванными тумбами, разбитыми стеклами и страшным шумом. Скулили собаки, в которых бурсаки бросали камни, на первых этажах звенели оконные стекла, в которые стучали, чтобы разбудить жителей. Старушки, ранние пташки, которые плелись куда-то по своим делам, встретив толпу спудеев, крестились, спешили перейти на другую сторону улицы и шептали:

– Матерь Божья! Спаси и сохрани! Да это, никак, бурса тронулась! Свят-свят…

А уж дрались бурсаки с городскими по всякому поводу и без, в любое время дня и ночи. Особенно когда у них появлялись деньги, чаще всего в начале осени, на праздники. Тогда киевские кабаки гудели, изрядно подпившие спудеи горланили песни до утра. Это мало кому нравилось, киевляне любили ночную тишину, поэтому стычки происходили постоянно. Иногда в запале от бурсаков перепадало и страже. Спудеи хорошо умели драться на кулаках, а некоторые – из казачьих семей, как Тимко, – и оружием владели вполне прилично.

– А что, погуляем сегодня, братцы? – спросил спудей, которого прозвали Ховрах.

Ховрах, как та степная зверушка, от которой он получил свое прозвище, был очень запаслив, и у него всегда можно было разжиться куском хлеба или перехватить несколько грошей. Он был настолько великодушен, что никогда не требовал возврата долга в срок, но все и так приносили ему денежку, потому что в следующий раз, когда голодный должник со скорбной миной протягивал грязную пятерню за очередным кредитом, Ховрах молча показывал ему кукиш и на этом прекращал с таким типом общаться.

Ховрах был щедр и часто устраивал дружеские попойки за свой счет. Откуда он брал деньги, было загадкой для всех. Ховрах происходил из семьи приходского священника с кучей детей – «семеро по лавкам». Поэтому он никогда не ездил домой на каникулы, взять там было нечего. Не исключено, что Ховрах воровал, но так удачно, что ни разу не попался.

– Гулять не на что, – ответил Микита и с сокрушенным видом вывернул карманы.

– А разве я спрашивал про деньги? – улыбнулся Ховрах.

– Нет.

– Так о чем тогда речь? Сегодня я угощаю. Поднялись и потопали.

Бурсаку собраться – только подпоясаться. Вскоре шесть сорвиголов шагали по лабиринту улочек и переулков, распугивая прохожих и собак, – меньшей компанией шататься по ночному Киеву опасно. На темном небе появился месяц, озарив все вокруг, и в его свете стал виден пивной бочонок – вывеска шинка. Бурсаки заглянули в приоткрытую дверь, повздыхали и пошли дальше. За добротными дубовыми столами сидели цеховые. А с ними бурсаки не ладили, особенно с подмастерьями, с которыми частенько дрались.

Но вот показалась башня с флюгером – спудеи добрались до Ратушной площади. Там располагался колодец с каменным ангелом и ковшом на цепи, и бурсаки попили воды; несмотря на позднее время и на то, что на дворе апрель, погода стояла теплая, и после быстрой ходьбы их одолела жажда. Вблизи колодца высился Успенский храм, и бурсаки осенили себя крестным знамением – кто истово, а кто небрежно, вроде как отмахнулся.

Рядом по Замковой горе тянулся Боричев взвоз, по которому бурсаки и поднялись к заветному шинку. Он притулился возле бернардинского кляштора – монастыря. В старинных преданиях повествовалось о том, что когда на Нижний город опускалась ночь и он погружался в полную темноту, на гору за кляштором слетались на шабаш киевские ведьмы.

Тимко невольно поежился; он побаивался разной чертовщины, хотя и считал, что добрая сабля возьмет любую нечисть. Но его карабела[12] и пистоли хранились в доме дальнего родственника отца, дядьки Мусия, который оказывал Тимку всяческое содействие в обучении, но денег взаймы не давал, – так наказали Тимковы родители, зная забубенный характер сына, – поэтому оставалось уповать лишь на нож, спрятанный под свиткой.

Оружия бурсакам не полагалось, да больно времена настали смутные. Третий год восставшие казаки под руководством гетмана Богдана Хмеля сражаются с польской шляхтой, третий год по Украине шастают татарские чамбулы[13], и спудеям совсем трудно, потому как теперь на «репетиции» нужно тащить с собой не вертепы и ноты, а сабли и мушкеты, иначе можно попасть в ясыры[14], и прощай тогда родная сторона. Отправят татары на невольничий рынок в Кафу, и поминай, как звали. Поэтому бурсаки, если и выходили за стены Киева, то только те, кто постарше, притом целым отрядом, и все с оружием, а дороги выбирали подальше от битого шляха.

Как назло, месяц скрылся за тучей. Темнее и таинственнее стали дремучие леса на холмах, со всех сторон стерегущих Киев; непонятные звуки доносились с болотных топей, заухали филины, проснулись совы, над головами зашелестели крыльями летучие мыши. Шинок с незатейливым названием «У кляштора», куда Ховрах вел компанию бурсаков, стоял над глубоким Гончарным яром, который окружал Замковую гору. На его склонах среди садов и огородов лепились жалкие хатки горшечников и кожевников, крытые соломой. Весна в этом году пришла ранняя, сады будто облили молоком, и приятный аромат цветущих деревьев перебивал даже зловоние ручейков, сбегавших с возвышенностей в яр.

В шинке веселье било через край. Бурсаки вели себя скромно, одеждой ничем не отличались от тех, кто отдыхал здесь от трудов праведных в столь поздний час, поэтому на них никто не обратил особого внимания. Народ собрался разный – от загулявших горожан, большей частью торговцев средней руки, которых прельщали свободные нравы шинка «У кляштора», до подозрительных личностей, коих немало слонялось по киевским базарам и злачным местам. В каком-то смысле бурсаки были им конкурентами; их «работа» требовала спокойствия и тишины, а спудеи не только гвалтом, но самим своим появлением заставляли горожан настораживаться и прятать кошельки подальше. Поэтому с мазуриками у бурсаков складывались сложные отношения.

Спудеям подали варенуху – фруктовую настойку на горилке – и добрый шмат копченого мяса. Голодные бурсаки заработали челюстями как волки, и вскоре от свиного окорока остались одни кости.

– Ин вино вэритас, – весело сказал Микита, поглаживая округлившийся живот. – Истина в вине. Древние понимали толк в жизни. Когда ты пьян и сыт, она прекрасна.

– Сильно веселиться нет причины, – угрюмо пробурчал Хома по прозвищу Довбня.

Он был самым старшим в компании – недавно ему исполнилось двадцать два года. Несмотря на это, Хома все никак не мог закончить подготовительный класс, так называемую фару. В бурсе было три отделения – низшее, среднее и высшее. Фара относилась к низшему; там преподавали грамматику, словесность и риторику. В среднем отделении изучали философию и иноземные языки – именно там обретался Тимко, – а до высшего, готовившего богословов, на котором учились два года, добирались редкие спудеи, особо одаренные или очень упрямые.

Хома был беден как церковная мышь. Но его пудовых кулаков боялись все бурсаки. Из девяти лет, которые он провел в стенах бурсы, восемь Хома путешествовал, зарабатывая на хлеб насущный и учебу.

– Вот те нате… – Микита дурашливо поклонился. – День добрый, пан! Проснулся наш великий мыслитель. Хома, у тебя что, варенуха мимо рта текла? Ты сейчас напоминаешь нашего аудитора, который объелся тыквенной каши: в животе урчит, пучит, но нужно держаться изо всех сил, чтобы не пустить злой дух.

– А чему радоваться? В декабре прошлого года польский сейм объявил посполитое рушение. Теперь жди поляков под Киевом.

– Батька Хмель не допустит этого! – горячо сказал бурсак по прозвищу Чабря, однолеток Тимка. – Наши им как дадут!

– Ага, дадут… свои чубы намять, – с иронией ответил Хома. – У польного гетмана[15] Януша Радзивилла в два раза больше войск, чем у Богдана Хмеля. Не говоря уже про армию польского короля Яна-Казимира.

– А еще есть войско Яремы Вишневецкого, знатного вешателя и палача… будь он трижды проклят! – мрачно молвил еще один вечный, как и Хома Довбня, бурсак по прозвищу Хорт.

Он и впрямь был похож на борзую – длинный, худой, быстрый и непредсказуемый. Мог сорваться посреди учебного года и куда-то исчезнуть на пару недель. А по возвращении сорил деньгами направо и налево и напивался до белой горячки, во время которой его посещали кровавые видения.

Поговаривали, будто Хорт стакнулся с разбойниками, но никаких доказательств этому не было, разве что несвойственная ему набожность, которую он всегда проявлял после возвращения из своих внезапных «репетиций». Хорт часами стоял на коленях в церкви и что-то шептал сухими губами, вперив горящий взор в образа. Из-за этой набожности начальство коллегиума закрывало глаза на его частые отлучки и пьянство, тем более что Хорт учился прилежно и быстро наверстывал упущенное.

– Отряд у него небольшой, говорили, тысяч десять наберется, – продолжал Хорт, – зато почти все крылатые гусары на добрых конях. Это еще те псы, хорошо обученные, в панцирях. В прошлом году Ярема гулял с ними по Левобережью. Мое родное село поляки сожгли дотла, тех, кто не успел сбежать, сажали на кол, рубили руки, ноги, головы, выкалывали глаза…

Он вдруг застонал, заскрипел зубами, схватил кружку с варенухой и осушил ее одним глотком.

– Мои родители остались целы, слава богу, – глядя пустыми глазами куда-то в пространство, молвил Хорт немного погодя. – А вот семьи двух братьев шляхта вырезала под корень…

За столом воцарилась тишина; все с сочувствием глядели на вмиг почерневшего Хорта. Наконец молчание нарушил Панько Стовбуренко. Он был на два года старше Тимка и считался записным драчуном. Без его участия не происходила ни одна драка с мещанами. Казалось, Панько был магнитом – притягивал неприятности. Где бы он ни появлялся, вскоре там шли в ход кулаки. Панько был не менее сильным, чем Довбня, но очень юрким и заводным, в отличие от флегматичного Хомы.

Стовбуренко принадлежал к тем редким спудеям, у коих не было прозвища. Любая попытка как-нибудь обозвать его тут же оборачивалась доброй трепкой для шутника. Таким же характером отличался и Тимко Гармаш; несмотря на молодость, он был очень силен и не давал спуску никому.

– Война, конечно, напасть, но как бы нам от бескормицы не пропасть, – озабоченно сказал Панько. – Какой смысл идти на летние репетиции, если в селах и городах люди мрут от голода, как мухи? Кому теперь нужны наши песнопения и вертепы? Да и на похоронах много не заработаешь. Это в Киеве еще кое-как жить можно, хлебные запасы остались, а отойди вглубь на сотню верст, и такое увидишь… Неделю назад родители вернули беглого бурсака из карасей-первогодков, он много чего порассказал. Оголодалый люд падает прямо на улицах, и некому их даже похоронить. А еще болезнь какая-то косит всех подряд. Только горилка с перцем и табаком помогает, да где ж ее взять?

– А без репетиций мы точно пропадем, – мрачно молвил Хома. – Лучше пойти в казаки, там хоть кашей накормят.

– Или свинцовым горохом, – язвительно заметил Микита.

– Так это кому как повезет.

– И то верно. Но мне бы не хотелось испытывать судьбу. Хотя… если придется, то куда денешься.

– А что, панове-товарищи, коль зашла речь о припасах, не хотите ли потрясти одного запасливого хомяка? – возбужденно спросил Ховрах. – Все ж нам до каникул как-то надо продержаться.

– Это ты о ком? – заинтересовался Хома.

Его крупный организм плохо переносил голод, поэтому он всегда был в поиске, чем бы поживиться.

– О шляхтиче Тыш-Быковском.

– У-у… – многозначительно загудели бурсаки.

С конца прошлого века польская шляхта начала скупать дома и дворовые места у замковых мещан и киевского магистрата. Постепенно вокруг Рынка и Замковой горы появился аристократический район Подола. Были и такие, кому земля досталась даром. На Подоле насчитывалось около трехсот усадеб польских панов. Правда, многие шляхетские дворы, за исключением тех, чьи хозяева успели перейти на сторону гетмана Богдана Хмельницкого, были разграблены и присвоены магистратскими чиновниками и казацкой старшиной. Но семьи Тыш-Быковских репрессии не коснулись. Он одним из первых понял, откуда дует ветер, и быстренько примкнул к восставшим запорожцам. У хитрого шляхтича на обширном подворье помещались каменный дом с просторной светлицей, тремя спальнями, сенями и кладовой, деревянный садовый домик, предназначенный для гостей, конюшня на пять лошадей, амбар, несколько мелких хозяйственных построек и фруктовый сад. По оценке знающих людей, усадьба Тыш-Быковского стоила не менее двух тысяч злотых. Это большие деньги даже для зажиточных киевлян.

Фруктовый сад Тыш-Быковских был весьма привлекательным объектом для вечно голодных бурсаков. Из года в год они обносили его с таким же прилежанием, как саранча – хлебные поля. Наконец шляхтич завел вооруженную охрану, потому что семье Тыш-Быковского от богатого урожая оставалась лишь падалица да огрызки. С той поры в саду началась настоящая война. Редко какая ночь обходилась без ружейной пальбы, и мало кто из будущих философов и богословов не сидел часами в каком-нибудь озерце, стеная от жжения в филейной части и вымывая оттуда соль, которой угостили его сторожа Тыш-Быковского.

– Ну и что там можно взять? – со скепсисом спросил Микита. – До того, как созреют яблоки, далековато, как от Полтавы до Киева на карачках.

– А кто говорит про яблоки? – На смуглом лице Ховраха появилась дьявольская ухмылка – хищная, коварная. – Может, кто не знает, в прошлом году шляхтич построил в саду коптильню. И над ней курится дымок уже четвертые сутки. Так что окорока как раз поспели. Скоро Пасха, и нам будет чем ее отпраздновать.

– Здорово! – возбужденно вскричал Хома. – Ну, брат Ховрах, если это так, с меня штоф оковитой!

– И я в доле! – горячо поддержал Тимко.

– Ну так пошли, чего сидим? – сказал Ховрах.

Опрокидывая лавки, сорвиголовы бросились к выходу – словно на пожар. Мазурики было вскипятились от такой наглости, но, распознав, кто устроил переполох, так и остались сидеть на своих местах; свяжись с бурсаками – греха не оберешься, они за словом в карман не лезут, а если и лезут, так за ножами, с которыми управляются очень ловко.

Сад Тыш-Быковских подозрительно молчал. Обычно там всегда, шумно переговариваясь, прогуливались сторожа, которые сами побаивались бурсаков. Так они отпугивали хотя бы мальцов из фары; что касается риторов и философов, то им сторожа не мешали, скорее, наоборот, – добавляли в кровь жару. Это ли не подвиг: украсть из-под носа охраны торбу груш или яблок, да так, чтобы даже собаки не залаяли? А они были в саду Тыш-Быковских – здоровенные меделянские псы, один вид которых приводил в трепет. Эти злобные зверюги и стоили соответственно; за пса меделянской породы давали породистого скакуна.

Подворье окружал забор высотой чуть меньше двух саженей. Видимо, Ховрах давно надумал оценить качество копченых окороков богатого шляхтича, потому что уверенно проскользнул вдоль ограды в дальний конец, ступая мягко и тихо, словно большой кот, а за ним потянулись и остальные, соблюдая все необходимые меры предосторожности.

– Где сторожа? – тихо спросил Микита.

– Там же, где и псы, – самодовольно ухмыльнулся Ховрах. – У сторожей нынче поздний ужин, и они сидят в кухонной пристройке, мослы с панского стола догладывают. А что недогрызут, то отдают псам. Так что сад на часок свободен.

– Ух ты! – обрадованно воскликнул Чабря. – Здорово!

– Ц-с-с! – зашипел на него Ховрах. – Молчи! Погубишь все дело!

Перелезть через любой забор для тощего, жилистого бурсака раз плюнуть; опыт по этой части у всех был солидный. Ховрах точным броском закрепил веревку с небольшим крюком – выбираясь в город, он всегда носил ее вместо пояса, – ловко вскарабкался наверх, и спустя минуту-две вся гоп-компания шла к коптильне. Небольшое сооружение пряталось за беседкой, увитой хмелем. Над ним и впрямь поднимался дымок; в ночи он не был виден, но запах копченого мяса шибанул в ноздри почище доброй понюшки табака.

Крепкая дубовая дверь в коптильню была заперта. Наверное, пан Тыш-Быковский не очень доверял своей дворне. Да и времена наступили смутные, голодные, того и гляди, в сад нагрянут не безобидные бурсаки, которые много не брали, а вооруженные мазурики, супротив коих никакие сторожа не устоят. Поэтому требовалось время для того, чтобы позвать городскую стражу, а пудовый замок должен был хоть немного задержать грабителей.

Ховрах лишь хитро ухмыльнулся. Он полез в свои бездонные карманы и достал связку отмычек, завернутых в тряпку, чтобы не звенели на ходу. Похоже, Ховрах не просто так пригласил всех своих товарищей в шинок «У кляштора». Ему нужна была компания для опасного дела.

«Ох, хитер! – не без восхищения подумал Тимко. – Все предусмотрел! Рыжий лис!» Ховрах и впрямь был огненно-рыжим.

Немного поковырявшись в замке, Ховрах эффектным движением снял его и отворил дверь.

– Налетай, голота! – сказал он голосом победителя.

Повторять приглашение не пришлось. В коптильне стояла кромешная темень, но для бурсаков это не помеха – помещение было забито окороками, которые висели на крюках. Схватив по два – больше никак утащить, больно тяжелы, – бурсаки бросились к забору. Вскоре все, кроме Тимка, оказались за пределами сада. Он немного замешкался – за что-то зацепился и упал. Пока поднялся, пока нашел в темноте оброненную добычу, время было упущено – воришек услышали собаки.

Грозный лай меделянов, больше похожий на львиный рык, раздался совсем близко; Тимко кинулся к забору, но понял, что добежать не успеет, – путь преградил пес, наверное, самый шустрый. Тогда Тимко, потеряв голову, швырнул в него окорок – второй он так и не нашел – и побежал к садовому домику, который вплотную примыкал к ограде. По опыту налетов на сад Тыш-Быковского он знал, что там всегда стояла садовая лестница-книжка, забравшись на которую можно спастись от псов и перелезть через забор.

Увы, его ждало горькое разочарование – лестницы на месте не оказалось! Хорошо хоть пес растерялся, не ринулся за ним сразу вдогонку. Перед меделяном встал сложный выбор: или исполнять свой собачий долг, догонять нарушителя охраняемых им границ, или заняться окороком, который так вкусно пах. И все-таки служебное рвение пересилило голод; мудро рассудив, что окорок никуда не денется, пес понесся за Тимком со всей прытью. Впрочем, меделянские псы не отличались беговыми качествами; для этого они были чересчур тяжелы и неповоротливы.

Тимко в отчаянии оглянулся и схватил валявшуюся под ногами палку. Теперь ему придется отмахиваться от псов, пока не подоспеют сторожа. А уж что будет потом, об этом юный спудей старался не думать… И тут его внимание привлекло открытое окно садового домика. Оно светилось, но не очень ярко. Наверное, в комнате горела всего одна свеча. Увидев, что к первому псу присоединились еще двое, – они не лаяли, а лишь угрожающе рычали, неторопливо приближаясь к будущей жертве (а куда она денется?) – Тимко подскочил, уцепился за подоконник и одним махом очутился в небольшой светелке. Он плотно закрыл окно и только после этого огляделся.

В комнате горела свеча-ночник в высоком бронзовом шандале, который стоял на туалетном столике. Светелка была богато убрана: два кресла с цветной обивкой, французские шпалеры на стенах, большое венецианское зеркало в деревянной резной раме, покрытой позолотой, на полу дорогой турецкий ковер, в углу, возле двери, высокая подставка с кувшином для умывания и медным тазиком…

Но главное сокровище комнаты обнаружилось возле окна, под стенкой. Там, на широкой кровати с балдахином, под розовым атласным одеялом сладким сном почивала прелестная панна. Она не проснулась даже тогда, когда Тимко от неожиданности шарахнулся в сторону и зацепил туалетный столик, на котором вокруг шандала теснился полный набор дамских туалетных принадлежностей: мази и пудра в миниатюрных шкатулках, флаконы с благовониями, щипчики и кисточки в стаканчике из резной слоновой кости и еще много чего, о чем бурсак не имел ни малейшего представления.

Он спрятался за шторой, чутко прислушиваясь, что творится за стенами, и со страхом ожидая, что панна в любой момент может проснуться и поднять крик. К псам, караулившим Тимка возле окна, присоединились и сторожа; они посовещались, недоумевая, с какой это стати меделяны привели их к садовому домику, а потом, видимо, решив, что с псами творится что-то неладное, прикрикнули на них и гурьбой отправились осматривать территорию сада.

Вскоре раздались тревожные крики, а спустя какое-то время сад осветился факелами, и послышался гневный голос Тыш-Быковского. Видимо, дворовые шляхтича обнаружили, что в коптильне побывали незваные гости, и доложили хозяину. Тыш-Быковский долго орал на них, грозясь разными карами, а потом все стихло, и сад погрузился в ночную дрёму.

Тимко тихо покинул свое ненадежное убежище и подошел к спальному ложу панны. В мерцающем свете свечи ее свежее румяное личико показалось ему ликом ангела. Юный бурсак затрепетал; в нем вдруг проснулось желание, которое стало посещать его в последнее время, особенно в ночные часы, и о котором он боялся признаться даже самому себе. Не в силах противиться неожиданной страсти, он опустился возле кровати на колени и поцеловал панну в щечку.

Она сонно зашевелилась… и открыла глаза. Тимко будто прирос к полу; он был не в состоянии не то что бежать, но даже сдвинуться с места.

Какое-то время панна смотрела на него без особых эмоций; наверное, ей казалось, что она видит сон. Но вот в ее взгляде появилось что-то новое; но это был не страх, а скорее интерес.

– Ты кто? – спросила она нежным голоском.

– Т-т… Тимко… – еле выговорил бедный спудей.

– А как здесь оказался?

– Влез через окно…

– Зачем?

– Не знаю…

– Как романтично! – воскликнула панна. – Я нравлюсь тебе?

– Очень!

– Ах, все так куртуазно! Точно как в том рыцарском романе, который недавно мне читала моя бонна! Ты будешь моим рыцарем! Согласен?

– Да!

Тимко постепенно начал приходить в себя. Очарование милой панны конечно же никуда не делось, но внутренний голос уже не шептал, а кричал: «Беги отсюда, дурачина! Если тебя поймают в спальне панны, то живым точно не выпустят!»

– Ясная панна, – сказал Тимко. – Мне пора.

– Ты поцеловал меня, – вдруг сказала она непререкаемым тоном.

– Прости… не сдержался. Ты такая красивая…

– Правда?

– Как Бог свят!

Тимко встал с колен, подошел к окну и осторожно выглянул в сад. На чистое небо выкатился золотой месяц, и в саду стало светло. Бурсак облегченно вздохнул – вроде все тихо, кругом никого. Он обернулся к девушке и сказал:

– Прощай, ясная панна. Я ухожу.

– Постой! Подойди ко мне.

Тимко послушно подошел к кровати.

– Поцелуй меня… еще раз, – тихо молвила панна. – Пожалуйста…

Спудей нагнулся и снова хотел коснуться губами ее румяной щечки, но панна вдруг обхватила его руками, и страстный поцелуй в губы ошеломил Тимка. Ему показалось, что он длится целую вечность. Но вот панна оттолкнула его и неожиданно сердитым голосом сказала:

– Уходи! Прочь!

Недоумевающий Тимко (что это с ней случилось? – думал он; чем я обидел ее?) распахнул окно, сел на подоконник и приготовился спрыгнуть в сад, и тут раздался нежный голосок панны:

– Меня зовут Ядвига… Ядзя…

Тимко промолчал; а что тут скажешь? Оказавшись на земле, он воровато оглянулся по сторонам и пошел прямиком к старой яблоне, толстая ветка которой тянулась до самого забора. Она и послужила ему мостиком. Благополучно выбравшись из сада, Тимко со всей юной прытью помчался по узкой улочке, благо месяц высвечивал все неровности и колдобины. Он бежал, не чуя под собой ног. Ему казалось, что еще немного, и он взлетит в небеса. Какое-то новое, неведомое доселе чувство переполняло его душу, и Тимко не понимал, что с ним творится.

«Ядвига… Ядзя…» – повторял он имя панны, и от этого у него словно вырастали крылья.

Глава 3. Двор чудес

К людям, жившим подаянием и занимавшимся бродяжничеством, в разных странах и в разные эпохи относились по-разному. Если в античные времена нищих почти не было, а бродяги быстро попадали в рабство, то в Средние века европейское нищенство расцвело пышным цветом, и бродяги приобрели такой статус, что у них едва не выпрашивали благословения. Расцвет попрошайничества был неразрывно связан с господствовавшим в ту эпоху церковным учением. Иоанн Златоуст поучал, что бедным нужно подавать милостыню вне зависимости от того, заслуживают они ее или нет: «Ты не должен разузнавать бедных, что они за люди. Одна защита у бедного – недостаток и нужда. Не требуй от него ничего более, и пусть он самый порочный человек, утоли голод его».

Любовь к нищим сделалась обязательной для каждого христианина, а раздача милостыни воспринималась как верный путь к спасению души. Поскольку спасения души жаждали все христиане, нищие оказались востребованы обществом, ведь, не будь их, совершать добрые дела было бы значительно труднее. Спрос породил предложение, и Францию наводнила армия профессиональных нищих, которые переходили из города в город и требовали подаяния, ссылаясь на истинные и мнимые хвори.

В том, что многие калеки и убогие на самом деле хитрые обманщики, мало кто сомневался. В Париже даже ходили легенды о том, как нищие разбегались при приближении святых чудотворцев, лишь бы те не исцелили их и не лишили тем самым заработка. Тем не менее подавали им исправно, и часто это были немалые денежки.

Дворами чудес в Париже назывались несколько кварталов, заселенных разным отребьем. Немало было и воров, прикрывавшихся «святостью» нищих. Прося подаяния, попрошайки изображали больных и калек, а ночью, когда они возвращались в свой квартал, увечья чудесным образом исчезали вместе с гримом; это и дало название их приютам. Дворы чудес пополнялись в основном за счет бедноты, приезжавшей из провинции в поисках заработка. Они считались опасными местами; посторонним, забредшим в эти кварталы, грозила смерть. Даже городская стража не решалась туда заглядывать.

Юные дворяне, которых вела ко Двору чудес шайка безобразных оборванцев, храбрились, но душа у них уходила в пятки. Даже не по годам дерзкий Мишель де Граммон чувствовал себя неуютно. Его так и подмывало дать деру, тем более что вырваться на улице из окружения отверженных ему и его друзьям не составило бы особого труда. Но Мишель прекрасно понимал, что после этого им не будет в Париже житья, ведь они дали слово. А это значило, что в один прекрасный день его или, к примеру, здоровяка Готье найдут в выгребной канаве с ножевой раной в груди или проломленной головой. Парижские улицы жили по своим законам, несколько отличающимся от королевских, и за их исполнением следили гораздо тщательней.

Чтобы добраться до резиденции Великого Кэзра, короля нищих и воров, им пришлось углубиться сначала в грязную извилистую улочку, о существовании которой не подозревал даже Мишель де Граммон, который, как ему казалось, знал Париж как свои пять пальцев, а затем они спустились по неровному длинному скату к ветхому дому, наполовину ушедшему в землю и источавшему смрад. У входа – у юных дворян глаза полезли на лоб – стояла стража, настоящие мушкетеры: с мушкетами, при шпагах, вот только наряд у них был чересчур пестрый, шутовской и рваный. Но оружие настоящее и готовое к применению.

Еще больше Мишель де Граммон удивился, когда стража взяла мушкеты наизготовку, а Тибулен, предводитель шайки, сначала особым образом скрестил пальцы на правой руке, а потом плюнул на одежду «мушкетера». Прежде суровый и неприступный, страж расплылся в улыбке, и вся компания очутилась во дворе, куда вели не ворота, а маленькая неприметная дверка.

– Что это он плюется? – тихо спросил Мишель у Готье, который хорошо разбирался в нравах насельников Двора чудес; когда-то у семьи его приятеля был в услужении старый солдат, который какое-то время провел среди обитателей парижского дна.

– По скрещенным пальцам здесь узнают своих, а плевок – это приветствие, – также шепотом ответил Готье.

– Да уж, и впрямь чудеса… – Мишель покачал головой.

Тот же Готье рассказал ему, что у обитателей Двора чудес есть особый язык, непонятный обычным людям. О прошлом здесь расспрашивать не принято, будущее слишком туманно, поэтому попрошайки, воры и мошенники живут одним днем. Собрания жильцов Двора чудес происходят по ночам – или в обиталище Великого Кэзра, или на кладбище Невинных. Туда же приносят и подати, по таксе в соответствии с кастой и профессией. Нищие других провинций платят кагу, а они отсылают деньги в Париж. От налогов свободны только архисюпо – авторитетные воры и грабители, побывавшие в тюрьме или на каторге.

Подруга главаря шайки обязана быть ему верна, иначе он имеет право ее убить. Обман и предательство не прощаются никогда и караются смертью. У Двора чудес была и своя иерархия: во главе его стоял Великий Кэзр, за ним кагу и его помощники, потом убийцы, грабители и разбойники, паломники и колдуны, воры, мошенники и попрошайки – в основном калеки, женщины и дети.

Женщина во Дворе чудес принадлежала тому, кто ее взял. Иногда приходилось завоевывать себе подругу в поединке с соперником. Жен у Великого Кэзра было несколько; их стерегли евнухи. Детей, рожденных во Дворе чудес, убивали или продавали «ракушечнику» – торговцу детьми. Он перепродавал их знатным извращенцам, людям, которым требовалось заменить бастарда на якобы наследника, и колдунам-шарлатанам для жертвоприношений – черных месс. Если ребенок родился везунчиком, он вырастал при Дворе чудес и вступал на ту же дорогу, что и другие отверженные: девочки занимались проституцией, мальчики были ворами, грабителями или попрошайками. А убийцами так или иначе здесь становились почти все…

Задумавшись над тем, что рассказывал ему Готье, Мишель невольно вздрогнул, когда перед ними появился человек-гора. Это был страшный урод; его ручищи свисали ниже колен, физиономия казалась сплошным бесформенным месивом, выделялись лишь два крохотных глаза. Они были красными, словно у животного, и смотрели на юных дворян с такой злобой, что Мишель попятился.

– Не дрейфь, – раздался тихий голос Готье. – Это телохранитель Великого Кэзра. Его прозвали Гоблином. Без приказа своего хозяина он и пальцем нас не тронет.

«Спасибо, утешил… – подумал Мишель. – А если Великий Кэзр прикажет Гоблину разорвать нас на куски?»

Тибулен куда-то исчез, оставив юных дворян томиться под присмотром «мушкетеров» среди ужасного зловония, которое исходило непонятно откуда, потому что двор на удивление был чисто выметен, и лишь кое-где по углам валялись обглоданные кости. «Наверное, Великий Кэзр готовился к какому-то торжеству», – подумал Мишель.

Ждать пришлось долго. По двору иногда проходили подозрительные личности, один вид которых мог привести законопослушных горожан в трепет; они ненадолго скрывались в чреве ветхого дома, а затем торопливо покидали Двор чудес. Похоже, это были воры и грабители; время их работы начиналось в сумерки, и сейчас они спешили предстать перед Великим Кэзром и выплатить причитающуюся ему долю, чтобы потом засесть в какой-нибудь таверне и прокутить наворованное. Мишель ощущал на себе их взгляды, и ему казалось, что они проникают даже сквозь одежду.

Но вот сонная атмосфера Двора чудес вдруг преобразилась; появились несколько карликов-шутов, две женщины вынесли богато отделанное кресло с изрядно засаленной обивкой, и наконец вышел сам Великий Кэзр в окружении своих «придворных».

Мишель де Граммон при виде короля нищих и воров едва не захохотал. Великий Кэзр был маленького роста, чуть повыше карлы, лицо его не блистало красотой, но высокий лоб и умные глаза, темные, как безлунная ночь, говорили о том, что свой пост он занял по праву и если кто на него покусится, то трижды об этом пожалеет. Одет он был с подобающей пышностью, но его наряд, хоть и сшитый из дорогих тканей, больше напоминал маскарадный костюм. Подтверждением этому служила шутовская корона на голове – серебряный обруч с рожками из набитого ватой бархата разных цветов. На концах рожек висели крохотные бубенчики, мелодично звеневшие при каждом шаге.

Король нищих и воров уселся на свой трон и уставился на юных дворян. Его лицо было непроницаемым. Наконец, удовлетворившись осмотром, он кивнул – наверное, соглашаясь с собственными умозаключениями, – и спросил:

– Кто убил Антуана?

– Я… – Мишель выступил вперед.

– Ты?! – удивился Великий Кэзр. – Такой малец, а завалил одного из лучших наших бойцов. Однако…

– Ваше величество, мне не оставили иного выбора, – учтиво ответил Мишель. – Я всего лишь защищался.

На лице короля нищих и воров не дрогнул ни единый мускул, когда юный дворянин обратился к нему как к сиятельной персоне, но глаза его потеплели.

– Судя по тому, что мне рассказали, так оно и есть, – благожелательно молвил Великий Кэзр. – Но у нас свои законы, мсье. Вы должны ответить за убийство нашего доброго товарища…

Юные дворяне встрепенулись и схватились за шпаги. Мишель мигом прикинул, что, несмотря на присутствие Гоблина, успеет проткнуть своим клинком короля, а там будь что будет. Его приятели тоже приготовились дорого отдать свои жизни. Уж чего-чего, а храбрости им было не занимать.

– Нам обещали суд, а не судилище! – резко сказал Мишель.

Кэзр, от которого не ускользнула их решимость сражаться хоть с самим дьяволом, ухмыльнулся.

– Суд состоится, в этом мое слово, – сказал он и посуровел. – Только судьей будет наш Создатель. Вам предстоит Божий суд.

– Надеюсь, вы не будете заливать мне в глотку расплавленный свинец, чтобы узнать волю Божью? – дерзко спросил Мишель.

Ему начал надоедать фарс, который разыгрывал король.

– Ни в коем случае! Вам, мсье, предстоит поединок на шпагах, – при этих словах лицо Великого Кэзра превратилось в маску коварства; похоже, он не хотел скрывать своих чувств и откровенно потешался над молодым петушком голубых кровей.

– Но у меня есть одно условие, – твердо сказал Мишель; он подозревал, что противник ему достанется непростой, а значит, исход схватки может сложиться и не в его пользу.

Придворные короля нищих и воров загудели, возмущенные наглостью юнца.

– Тихо! – прикрикнул на них Кэзр. – Что за условие?

– Как бы ни закончился поединок, вы отпустите меня и моих друзей на все четыре стороны.

– Слово! – твердо сказал Великий Кэзр, подняв два пальца.

Ему наверняка хотелось отправить в Эреб всех юнцов, но он понимал, что смерть молодых дворян выйдет ему боком. Ведь в заведении Папаши Тухлятины слишком много глаз, и кто может поручиться, что среди посетителей таверны не было полицейского шпика. Поэтому король решил, что обычный поединок, который, несомненно, закончится смертью одного из мальчишек, ничем ему не грозит, а развлечение может получиться знатным.

– А вот и наш боец, – сказал Кэзр с неприятным смешком.

Придворные Великого Кэзра расступились, и к Мишелю де Граммону подошел высокий худощавый господин с пронзительным взглядом серых, как сталь, очей, с виду дворянин и бывший военный. По некоторым ухваткам изрядно поднаторевший в дуэлях Мишель определил, что он – бретёр, коих немало слонялось по Парижу в поисках заработка. Таких свободных бойцов часто нанимали для заказных убийств под видом честной дуэли; похоже, именно с подобным типом ему предстояло драться. Щеку господина пересекал шрам – тонкая светлая полоска, выделяющаяся на смуглом лице, – а на левой руке не хватало мизинца.

– Пьер де Сарсель, мсье, к вашим услугам, – сказал он и отсалютовал Мишелю шпагой.

Молодой человек несколько смутился – это была длинная и тяжелая шпага записных дуэлянтов, против которой трудно выстроить защиту.

– Мишель де Граммон! – ответил он и тоже довольно лихо выполнил все необходимые движения приветствия: согнул правую руку так, что эфес шпаги оказался под подбородком, а острие – вверху, затем резко опустил клинок к земле, приняв подготовительную стойку, при этом изобразив легкий поклон, и наконец выпрямился, всем своим видом давая понять, что к дуэли готов.

– Де Граммон? Уж не сын ли вы лейтенанта гвардии Николя де Граммона?

– Именно так, мсье.

– Ваш батюшка, кажется, ушел в мир иной…

– Совершенно верно.

Де Сарсель резко повернулся, подошел к Великому Кэзру и сказал:

– Я не буду драться с этим юношей.

– Почему?!

– Я встречался с его отцом на войне. Он спас мне жизнь. Если я на дуэли убью его сына, это будет неправильно. Господь мне этого не простит.

– Что же, в этом есть резон, мсье…

Кэзр ненадолго задумался, а потом махнул рукой и молвил:

– Так тому и быть! Вы благородны, де Сарсель, и это делает вам честь. Но поединок все равно состоится – я так решил. Буатель!

– Слушаю, ваше величество!

Перед Кэзром встал нескладный малый с рябой физиономией. Он был весь какой-то дерганый, как паяц, а его щербатая улыбка начиналась у одного уха и заканчивалась у другого. Он чем-то напоминал лягушку; у него даже глаза были выпученные. Тем не менее на поясе Буателя висела шпага – правда, самая обычная, и у Мишеля немного отлегло от сердца; и по нему было видно, что человек он бывалый, тертый и знает толк в оружии.

– Бедный Антуан был твоим другом, – сказал король нищих и воров. – Тебе предоставляется возможность отдать должное его памяти.

– Премного благодарен! – воскликнул Буатель. – Это честь для меня.

Он обернулся к Мишелю де Граммону, выхватил шпагу из ножен и злобно процедил сквозь зубы:

– Ну, держись, петушок. Сейчас я подстригу твои перышки…

Мишель презрительно отмолчался. Еще чего – дворянину вступать в пререкания с простолюдином, тем более вором и мошенником. По кодексу чести он вообще не должен драться с Буателем, но тогда его просто зарежут, как барана, а этого гордый отпрыск старинного дворянского рода допустить не мог.

Им освободили место для дуэли – пока шли разговоры, народу во дворе прибавилось. Появились женщины – две старые мегеры и несколько вполне приятных особ – и дети, а также десятка два калек. Они только начали гримироваться для выхода «в свет», поэтому представляли собой забавное и одновременно отталкивающее зрелище. Изображавший ветерана Тридцатилетней войны в изрядно потрепанном мундире какого-то королевского полка прыгал на одной ноге, а вторая была притянута тряпичными лентами к бедру сзади, но еще не замаскирована широкой штаниной; двое страдальцев держали в руках тонкие срезы гниющего мяса, которые должны были изображать язвы на теле, еще один умелец уже приклеил к рукам и ногам стигматы – рыбьи пузыри, наполненные бычьей кровью, и ему оставалось лишь нанести поверх них толстый слой грима под цвет кожи…

Но Мишелю было не до созерцания мошенников, обитавших в главном Дворе чудес Парижа. Ему предстояло драться за свою жизнь. Мишель не сомневался, что Великий Кэзр жаждет лишь одного – смерти того, кто убил кагу Антуана. Поэтому, если он будет ранен, даже легко, его просто добьют.

– Атакуй с нижней позиции… – вдруг донесся до Мишеля чей-то тихий голос.

Юноша скосил глаза и понял, что это сказал де Сарсель – хотя тот и смотрел в другую сторону, – который будто случайно оказался рядом с ним. Мишель не подал виду, что услышал, тем более Буатель уже следил за ним своими жабьими глазищами.

Едва они скрестили шпаги, Мишель понял, что Буатель отменно владеет оружием. Он атаковал быстро и точно, и юноше приходилось надеяться только на крепость своих ног и скорость реакции – главный козырь юности. Мишель сразу понял, почему де Сарсель дал ему такую подсказку: у Буателя были какие-то нелады со спиной, и ему не хватало гибкости, чтобы отражать выпады. Юноша лишь сделал несколько намеков на атаку снизу – вроде случайно, и Буателю пришлось изрядно потрудиться, чтобы уйти от опасности.

Мишель выжидал. Он хотел усыпить бдительность Буателя и больше защищался, нежели атаковал, что, в общем, выглядело со стороны вполне закономерно: плохого бойца Великий Кэзр не решился бы выставить против юного дворянина.

Буатель предпочитал высокую – испанскую – стойку. Он наносил удар в голову и сразу же за этим пытался уколоть Мишеля в глаза или в шею. Он стоял ровно, выпады делал очень короткие; выходя на дистанцию, Буатель сгибал правое колено, выпрямлял левое и переносил корпус вперед. Отступая, он сгибал левое колено и выпрямлял правое. Такой маятник Мишель читал легко и успевал вовремя защититься.

Сам он решил работать в низкой итальянской стойке – оба колена согнуты, запястье и острие клинка опущены; левую руку Мишель держал у груди, чтобы парировать ею выпад Буателя и сразу же нанести ответный укол. Кроме того, он часто менял стойку, чтобы озадачить противника: время от времени поднимал запястье и острие клинка на уровень плеча или держал запястье высоко, а острие клинка опускал пониже, атаковал Буателя то справа, то слева… Обычно дуэлянты, работающие в итальянской стойке, редко прибегают к удлиненному выпаду с низкой позиции, ограничиваясь короткими атаками на разных линиях, и Мишель делал все, чтобы его противник уверился в этом.

Зрителям поединок нравился; они подбадривали Буателя криками, свистели, топали по плитам, которыми был вымощен двор. Даже Великий Кэзр не остался равнодушным наблюдателем; он подпрыгивал на своем троне, как туго набитый тряпичный мяч, и, когда следовал эффектный выпад, хлопал в ладоши и смеялся, как ребенок. Лишь один Пьер де Сарсель был суров и мрачен; он с напряженным вниманием следил за боем, лицо его превратилось в неподвижную маску, лишь глаза из серых стали почти голубыми и сияли на загорелом лице, будто два сапфира чистой воды.

Но вот наступил долгожданный момент – Буатель нанес противнику укол в голову и на какой-то миг потерял равновесие. Мишель словно взорвался; он низко пригнулся и стремительно бросился вперед, распластавшись над землей, как большая птица. Его соперник даже не успел понять, почему в груди внезапно возникла острая боль, а земля вдруг завертелась и приблизилась так, что он стал различать мелкие соломинки на плитах. Но это продолжалось недолго; чернота залила все вокруг, и Буатель отправился в Эреб, где его давно и с нетерпением поджидал старина Харон, чтобы перевезти в своей лодке прямиком в ад.

Во Дворе чудес воцарилась мертвая тишина. Даже назойливые мухи, казалось, перестали жужжать. Великий Кэзр окаменел на своем троне и тупо пялился на неподвижное тело Буателя, возле которого появилась красная лужица, увеличивающаяся в размерах. Молчали и друзья Мишеля – они уже мысленно простились с ним. И не только с ним, но и со своей жизнью – они не очень верили слову короля нищих и воров.

Что касается Пьера де Сарселя, то на его лице трудно было что-то прочитать. Но короткий, выразительный взгляд, который он бросил на Мишеля де Граммона, говорил о многом. В нем были и восхищение, и уважение бывалого дуэлянта к молодому человеку, столь мастерски орудующему клинком, и почти отеческая доброта.

Наконец Великий Кэзр шевельнулся и невыразительным голосом сказал, обращаясь к Мишелю:

– Все… Божий суд свершился. Он определил, что ты не виноват. Идите с миром. Я держу свое слово. Но если еще когда-нибудь случится нечто подобное… – тут голос короля нищих и воров зазвенел, как сталь, – тогда берегитесь! Мы не склонны забывать и прощать обиды, кто бы нам их ни причинил!

Он соскочил с кресла и почти бегом устремился во внутренние покои своего «дворца». За ним потянулась и свита. Спустя пару минут двор опустел. К Мишелю подошел де Сарсель и спросил:

– Вы по-прежнему живете на улице Могильщиков?

– Да, мсье…

Врать было бессмысленно, тем более что Мишель вдруг почувствовал доверие к этому странному человеку.

– Всего вам доброго…

Пьер де Сарсель слегка кивнул и последовал за хозяином Двора чудес.

Юные дворяне переглянулись и быстрым шагом направились к калитке, где их уже ждали «мушкетеры». Судя по выражению лиц, они не держали зла на Мишеля. Наверное, и кагу Антуан, и Буатель были не шибко приятными личностями и не пользовались большой популярностью, их смерть – всего лишь малозначительный эпизод в жизни Двора чудес, ни в коей мере не затрагивающий судьбы ряженых стражей. День прошел – и ладно. Каждому свое: кому лежать в земле, а кому кутить в таверне на последние медяки…

– Фух! – громко выдохнул Готье, когда они оказались далеко от кладбища Невинных и Двора чудес. – Я думал, нам конец… Сегодня же схожу в церковь Сен-Сюльпис и поставлю во здравие самую толстую свечу!

– Это нам Господь послал наказание за наши грехи, – мрачно заявил Морис. – Не надо было воровать кружку для пожертвований.

– Эй, а у нас ведь осталось еще немного денег! – воскликнул Жюль. – Готье, в церковь сходить ты всегда успеешь. А ты, Морис, выбрось дурные мысли из головы. Два раза за одно и то же не наказывают, а поскольку свой грех мы уже искупили, теперь можем использовать деньги по назначению без зазрения совести. Есть предложение посетить таверну. А то у меня во рту пустыня, да и желудок к хребту прилип от переживаний.

– Согласен! – сказал Готье. – Только не в «Шлем сарацина»! Теперь я к Папаше Тухлятине ни ногой.

– Тогда держим путь в «Трюмильер»! Гип-гип-ура! – Жюль подбросил шляпу.

– А ты что молчишь, Мишу? – спросил Морис.

Все выжидающе уставились на Мишеля де Граммона; все-таки он был главным заводилой компании и его слово многое значило.

Мишель устало махнул рукой и буркнул:

– Я не возражаю.

Он был выжат как лимон. Ему и впрямь было все равно, куда идти и что делать, лишь бы подальше от Двора чудес…

Когда изрядно стемнело, парижскую улицу, которая именовалась Медвежьей, огласил веселый хохот, а затем и задорная песенка, которую распевали наши хмельные герои, возвращаясь домой. В песне рассказывалось про чиновника, готового получить мзду даже старым рваньем, и о беспредельной жадности хозяина таверны, способного взять в залог штаны пьяницы.

…Затем дарю я мсье Роберу,

Писцу Парижского суда,

Глупцу, ретивому не в меру,

Мои штаны, невесть когда

Заложенные, – не беда!

Пусть выкупит из «Трюмильер»

И перешьет их, коль нужда,

Своей Жанетте де Мильер![16]

Медвежья улица лежала неподалеку от улицы Сен-Мартен и славилась своими тавернами. В древние времена здесь было много харчевен и лавок, торговавших жареным мясом и птицей; называлась тогда улица Гусиной. Со временем гуси, видимо, выросли до размеров медведей – всего-то и понадобилось одну букву в слове исправить, – а вместо мясных лавок на Медвежьей улице появилось несколько приличных таверен.

Мишель де Граммон пел вместе с остальными, но у него из головы не выходил таинственный Пьер де Сарсель, который когда-то воевал вместе с его отцом. Юноша чувствовал, что встреча с ним во Дворе чудес – не последняя.

Глава 4. Амурные приключения

Молодому человеку присуща влюбленность, даже если он бурсак. Но низменность полуголодного существования спудеев мало располагала к амурам. И то – какая девица согласится прогуляться по улицам Киева с оборванцем, будь он даже писаным красавцем? В этом отношении в бурсе был лишь один привилегированный класс – богословы. Любой спудей высшего отделения мог в один прекрасный день стать женихом. Это слово бурсаки произносили мечтательно, с пиететом, потому что оно было желанным ключом к свободе.

От двенадцатилетнего мальчика из фары до спудея, которому давно минуло двадцать, от последнего лентяя до первого ученика, все думали лишь одну радостную думу, что однажды и ему привалит счастье, и он покинет ободранные стены бурсы, что больше никогда в его жизни не будет опостылевшей зубрежки, розог аудитора и «воздусей», а вместо привычной «черняшки» – зачерствевшего куска ржаного хлеба – на столе будет миска с карасями в сметане и штоф горилки.

Когда священник уходил в мир иной, у него оставалось семейство – жена, дети. Церковный дом, земля, сад, луг и прочее хозяйство должно было перейти к преемнику, но куда деваться семье? Хоть по свету с сумой иди! Оставалось последнее средство, чтобы закрепить имущество и приход, – выдать замуж какую-нибудь из дочерей священника. Это делалось быстро, потому что хлебные места были наперечет, а среди святых отцов находились еще те ловкачи. Подсунут нужную бумагу епархиальному начальству, дадут мзду, и уплыл приход в чужие руки.

Бывало и так, что невеста, проживая за сотню или более верст, не успевала ко времени приехать в главный епархиальный город на встречу с женихом, а претендент на место ее батюшки не имел средств и времени съездить к суженой. Тогда обе стороны списывались, давалось заочное согласие, и, получив указ о поступлении на место, жених ехал к невесте, томясь в неведении: того ли кота он вытащил из мешка? Нередко дело доходило до скандала – невеста попадалась старая, рябая, сварливая, и жених еще до свадьбы порывался поколотить будущую попадью, да так, чтобы дух из нее вон.

Но иногда случалось, что невесту не брал в жены даже самый распоследний жених. Тогда ее привозили в бурсу, и умелые свахи спускали залежалый и бракованный товар с удивительной ловкостью: щеки невесты штукатурились, смотрины назначались вечером, при слабом освещении, и лицо, побитое оспой, выходило гладким, старое виделось молодым, а утянутая корсетом фигура ничем не напоминала расплывшуюся квашню.

Откалывали номера и похлеще, когда до самого венца роль невесты брала на себя ее родственница, молодая и недурная собою девица, иногда даже замужняя женщина, и только в церкви по левую руку бурсак видел свою суженую, на физиономии которой черти горох молотили. Но что оставалось делать? Спудей, наголодавшись в бурсе вдоволь, стиснув зубы и скрепя сердце, давал согласие на брак – будущая свобода перевешивала все неприятные моменты.

Но одно дело – брак по расчету, а другое – первая любовь, которая сразила Тимка Гармаша наповал. Он днем и ночью грезил о прекрасной панне. Его не беспокоили ни клопы, ни вша, копошившаяся в сеннике, мало волновала и скудная еда; он летал на крыльях мечты где-то очень высоко, под облаками, и миазмы бурсацких дортуаров казались ему запахами роз. Едва он закрывал глаза, как перед его внутренним взором появлялось лицо Ядвиги; нет, не лицо, а прекрасный ангельский лик! И только ближе к утру на ясное небо наползала черная туча, и горькие мысли начинали одолевать бедного спудея.

Кто он супротив шляхтича Тыш-Быковского? Конечно, семейство Тимка принадлежало к древнему казачьему роду, из которого вышло немало старшин, но оно не было столь богатым и знатным, как семья Ядвиги. Нужно выбросить эти глупости из головы, – твердил себе Тимко, терпеливо перенося очередную порцию «березовой каши». Будучи мыслями очень далеко, он даже не морщился, когда помощник аудитора сек его розгами, чем только подзадоривал своего палача. Но теперь о бегстве из бурсы Тимко даже не помышлял. Ему снова хотелось увидеть прекрасную панну. Только как это сделать?

После набега бурсаков на коптильню Тыш-Быковский усилил охрану сада и дал указание стрелять не солью, а мелкой дробью. Времена наступили смутные, поэтому такое распоряжение никого не удивило – в Подолии уже начались военные действия. Митрополит киевский Сильвестр Коссов, происходивший из шляхетского сословия, был против войны, но митрополит коринфский Иоасаф, приехавший из Греции, побуждал Богдана Хмельницкого к сражениям и перепоясал его мечом, освященным на гробе Господнем в Иерусалиме. Прислал грамоту и константинопольский патриарх, одобрявший поход против врагов православия.

Но Тимка мало волновала политика; все его мысли занимала прекрасная панна. Он придумал, как ему казалось, блестящий ход. У дядьки Мусия, дальнего родственника Гармашей, который жил в Киеве, был сын Устим, немногим старше Тимка. Он пошел по стопам отца, занимался торговлей, но его отношения с Тимком были прохладными – как и большинство киевских мещан, бурсаков Устим терпеть не мог. Спустя неделю после памятного набега на коптильню Тимко вызвал Устима во двор и попросил:

– Одолжи мне на пасхальный праздник свою одежду.

– Ты долго думал? – скептически спросил Устим. – Иди с Богом, я бурсакам не подаю.

– Устим, мне край надо!

– Всем надо.

– Дай мне старую! У тебя ведь есть обновка.

– Нет! Купи себе одежду и носи на здоровье.

– Батька денег не дает.

– Ну а я тут при чем?

– Так я ведь не задаром прошу… – с этими словами Тимко полез в тощий кошелек и вынул серебряный польский грош, который занял у Ховраха.

Уж он-то хорошо знал скаредную натуру своего родственника…

– Вот, – сказал спудей. – Это плата. Думаю, вполне достаточно.

Глаза Устима жадно блеснули, он потянулся за грошем, но торгашеский дух пересилил первый порыв.

– Всего-то? – усмехнулся Устим. – Маловато. Еще одну такую же монету – и получишь одежду.

– У меня больше нету денег.

– Ну, как знаешь…

– А не пошел бы ты!.. – озлился Тимко. – Не хочешь заработать – бывай! Найду в другом месте.

Он развернулся с намерением уйти, но Устим придержал его за рукав.

– Погодь! Давай свой грош. Запомни, одалживаю одежду лишь по доброте душевной, как родственнику…

Тут он выдержал необходимую паузу, чтобы Тимко свыкся с мыслью, что получил желаемое, и добавил:

– Но еще один грош ты все равно мне будешь должен! Потом отдашь. Уговор?

– Черт с тобой! Уговор!

Переоделся Тимко в амбаре. Длинный польский кунтуш из темно-бордового сукна, обшитый галуном, с рядом бронзовых пуговиц, белая вышитая рубаха и синие шаровары сидели так ладно, будто на него скроены. Хоть и далеко не новая, одежда смотрелась вполне прилично. А когда Тимко прицепил к поясу карабелу, Устим, который уже начал полнеть, лишь кисло скривился: теперь спудей выглядел как запорожский казак – узкая талия, широкие плечи, острый беспощадный взгляд…

Шляхта облюбовала бывшую католическую церковь на Подоле; казаки не сожгли ее только потому, что она была каменной и вместо католического шатра имела главку, похожую на православный купол. Редко кто из православных мещан других национальностей вступал под ее своды, и польские шляхтичи наслаждались покоем и умиротворенностью священного здания среди своих.

В ночь Великой Субботы вокруг бывшего костела разожгли костры по православному обычаю, и небольшая площадь перед ним постепенно заполнялась празднично разодетыми панами и паненками. Все ждали крестного хода. Тимко ужом вился в толпе, выискивая семейство Тыш-Быковских, но все никак не находил. Он готов был локти кусать от досады: неужели все его старания напрасны и он так и не увидит Ядвигу?!

Но вот наконец раздался первый благовест большого колокола, толпа всколыхнулась, в руках шляхтичей загорелись свечи, и показалось духовенство в светлых ризах с крестами и иконами. Церковный хор запел: «Воскресенье твое, Христе Спасе-е, ангелы поют на небесах, и нас на земли сподоби чистым сердцем Тебе славити-и…» Тимко с запоздалым сожалением вспомнил, что про свечу-то он и забыл, но делать нечего, и спудей вместе с пышно разодетыми панами пошел вокруг церкви. «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот дарова-ав…» – славил церковный хор светлое Христово Воскресенье, но мысли Тимка были далеки и от крестного хода, и от благочестия.

«Ядвига, Ядзя, где ты?!» – возопил он мысленно, погружаясь в пучину уныния и безнадежности.

Наверное, сам Господь откликнулся на душевный призыв бедного бурсака. Или ему надоели стенания спудея в тот момент, когда нужно возносить молитвы. Как бы там ни было, но толпа, как показалось Тимку, вдруг распахнулась, и возникла Ядвига во всей своей юной красе.

Вообще-то она не была писаной красавицей, но в глазах влюбленного спудея белокурая паненка выглядела прекрасным светлым ангелом, сошедшим с небес именно тогда, когда он совсем отчаялся. «Чтобы понять красоту Лейлы, нужно посмотреть на нее глазами Меджнуна», – сказал однажды великий персидский поэт Саади. И он был тысячу раз прав! Таинство сердечной привязанности почти такое же древнее, как сам мир, и такое же непостижимое, как его сотворение.

Тимко мигом перестроился и оказался рядом с семейством Тыш-Быковских. Но Ядвига не обращала внимания на окружающих; она смотрела прямо перед собой, и ее свежие розовые уста что-то шептали. Наверное, она молилась, но Тимку очень хотелось, чтобы в своих молитвах она вспомнила и о нем.

Но вот наступил долгожданный для Тимка момент – участники крестного хода начали обнимать друг друга и целовать троекратно, а затем говорили: «Христос воскресе!», чтобы услышать в ответ: «Воистину воскресе!», и при этом обменивались пасхальными яйцами.

Тимко тоже припас пасхальное яйцо. С ним вышла целая история. Понятно, что оно было ворованное; правда, украл его не сам Тимко, а Хорт, причем не одно, а целую корзину. Как он это сделал, у кого стянул, бурсаки допытываться не стали. Но после этого «подвига» Хорта подготовка к Пасхе пошла в бурсе полным ходом. Каждый расписывал свое пасхальное яйцо, как умел, но был в бурсе один богослов из высшего отделения, который готовился после окончания коллегиума стать богомазом-иконописцем. У него и впрямь имелся незаурядный талант. Поэтому перед Пасхой к нему выстраивалась целая очередь авторитетных бурсаков – будущий богомаз делал из яйца настоящее произведение искусства.

Тимко налетел на него, как коршун на цыплячий выводок. Он бесцеремонно отодвинул самых сильных спудеев в сторону, а когда те начали возмущаться и брать его за грудки, магическое слово «жених» вмиг настроило их на благодушный лад; женитьба для любого бурсака – святое.

Заказ Тимка был несколько необычным. Он хотел, чтобы кроме рисунка на яйце еще поместился и текст вирша. Это для будущего богомаза оказалось в новинку, и он взялся за дело с жаром. В конечном итоге пасхальное яйцо Тимка, сиявшее фальшивой позолотой, произвело в бурсе фурор, особенно вирш: «Ты всех милее дев, желанная! Ты – лилий лилия, благоуханная! Плоть и душу пожирает жар желания, от любви теряю ум и сознание!» Его тут же переписали и выучили наизусть: авось, пригодится когда-нибудь.

Подождав, пока все семейство Тыш-Быковских перецеловалось и принялось лобызать своих друзей и знакомых, Тимко решительно подошел к Ядвиге, вручил ей пасхальное яйцо – поцеловать ее он не решился – и сказал:

– Христос воскресе!

Ядвига подняла на него глаза и ответила нежным голоском:

– Воистину…

И тут она узнала Тимка:

– Ты?!

– Я…

Тимко не чувствовал ни рук, ни ног. Он утонул в ее бездонных зеленых глазах, шел на дно, как в омуте, но даже не пытался подняться на поверхность. Ему казалось, что обмен взглядами длится вечность. Щеки Ядвиги запылали маковым цветом, она не знала, что ей делать. Тимко в своем наряде и с саблей у пояса выглядел как настоящий шляхтич, рыцарь, а некоторая бледность от огромного волнения при неярком свете пасхальных свеч сделала черты весьма симпатичного лица бурсака и вовсе аристократическими. Тут кто-то из родичей ее позвал, девушка опомнилась, ткнула в руки Тимка свое пасхальное яичко и шепнула:

– Завтра, вечером… Приходи к домику…

Толпа пришла в движение, и Тимка оттерли в сторону. Вскоре бурление прихожан вытолкнуло его на край людского потока, и спудей, все еще не в состоянии переварить услышанное, побрел по дороге куда глаза глядят…

Пасха для бурсаков была кормилицей. В этот праздничный воскресный день мещане были щедры к спудеям, как никогда. Забывались все обиды, недоразумения и распри, и мешки, которые таскали с собой бурсаки, быстро наполнялись разными вкусными вещами. Каждый киевлянин считал своим долгом одарить хоть чем-то городских нищих и бурсаков, которые недалеко ушли от попрошаек.

В спальнях веселье било через край. На горилку и варенуху деньги собирали всем миром, поэтому в напитках недостатка не ощущалось. А что касается закуски, то ее было больше, чем нужно. Старшие бурсаки щедро делились едой с мальцами из фары, которые пока не приобрели необходимого нахальства для промысла, но спиртного им не давали. «Мал еще, молоко на губах не обсохло, шкет…» – говорил какой-нибудь великовозрастный дядька, который постигал бурсацкую науку добрых полтора десятка лет и делал «смазь» первогодку, осмелившемуся прийти с рюмкой к общему котлу.

Только Тимко не участвовал в праздничном пиршестве. Он не выпил даже слабенькой варенухи, лишь задумчиво пожевал булку и кусок копченой колбасы, кстати ворованной, – к столу ее принес Микита Дегтярь. Он редко опускался до примитивных краж, но если брался за дело, то весьма основательно. Вот и сейчас Микита украл не кольцо колбасы, что, в общем, не считалось подвигом среди бурсаков – умельцев «стибрить, сбондить, спереть, сляпсить», как они выражались, такую малость было пруд пруди, – а притащил целую торбу разных копченостей. Похоже, пока шла всенощная, он успел побывать на хорошо проветриваемом чердаке какого-нибудь зажиточного мещанина, где все эти вкусности давно дожидались употребления.

– Эй, почему такой кислый? – спросил Микита, хлопнув Тимка по спине широкой дланью. – Уж не заболел ли?

– А то ты не догадываешься, – смеясь, сказал Ховрах. – Amor vincit omnia – любовь побеждает все. Даже чувство голода.

– Кто, кто она?! – бурсаки взяли Тимка в плотное кольцо – темы любви и женитьбы были самыми популярными в бурсе. – Расскажи!

– Да ну вас!.. Идите к чертям собачьим!

Тимко растолкал товарищей и удалился на свою койку. Больше приставать к нему не стали – это было опасно. Несмотря на сухощавую фигуру, в схватке Тимко мало кому уступал. Его побаивался даже общепризнанный силач бурсы Хома Довбня. При первом знакомстве они подрались, хотя Тимко был младше своего противника и, по идее, должен был уступить, но не тут-то было; их смог разнять только педель, надзирающий за поведением бурсаков вне учебных аудиторий. Тимко и Хома так друг дружку исколотили, что полмесяца чесали побитые бока и прикладывали к фингалам бодягу. С той поры они и сдружились.

Тимко лег на свой сенник и с надеждой уставился в изрядно засиженное мухами и закопченное оконце. Ему казалось, что день никогда не закончится. Время тянулось так медленно, что превратилось в воображении Тимка в огромное колесо водяной мельницы, которое неустанно и монотонно шлепало лопастями по воде, навевая тоску и сонную одурь. Он даже не заметил, как уснул, а проснувшись, с ужасом понял, что давно наступил вечер, а может, и ночь. Но спросить, который час, было не у кого – все бурсаки, разомлевшие от сытной еды и спиртного, спали мертвым сном.

Никогда прежде Тимко так не бегал. Он мчался по улочкам и переулкам Подола как вихрь. От него шарахались не только редкие прохожие, но даже бездомные собаки. Обычно любой бегущий человек вызывал у них неистребимое желание облаять его, а то и пуститься вдогонку, но почему-то ни одна дворняга не стала преследовать Тимка. Похоже, псы почуяли, что бежит он не из-за страха, а по совсем иной причине, которая была им вполне понятна, – пришла весна, пора любви не только у людей, но и у животных.

Забор, ограждающий сад и подворье Тыш-Быковских, вырос перед Тимком как стена. Он не задумывался, как перелезет на другую сторону, но теперь эта проблема встала перед ним, что называется, колом. Когда бурсаки собрались обчистить коптильню богатого шляхтича, перебраться через забор для них не составило особого труда: Ховрах влез на спину Хоме, изображавшему ступеньку, забрался наверх по веревке и помог остальным преодолеть высокую преграду. Но как это сделать в одиночку?

Тимко в досаде выругался: ну почему, почему он не взял у Ховраха его знаменитый пояс-веревку с крюком на конце?! Бурсак прошелся вдоль ограды с надеждой найти хоть какую-нибудь жердь, с помощью которой он смог бы влезть наверх, и когда подошел к тому месту, где находился летний домик, то вдруг остановился как вкопанный – с забора свисала веревочная лестница! Ядвига, милая Ядзя! Она все предусмотрела…

Тимко мигом перебрался в сад и подошел к окну. Оно было, как и в первый раз, открыто. И как тогда, в комнате горела свеча. Подтянувшись, Тимко сел на подоконник и увидел девушку. Она не спала, а сидела возле стола, положив прелестную головку на кулачки, и задумчиво глядела на огонь свечи. При таком освещении Ядвига показалась Тимку еще прекрасней, чем прежде. Он спрыгнул на пол, девушка подняла голову… и радостное «Ах!» сорвалось с ее губ. Не помня себя, бедный спудей подошел к ней на подгибающихся ногах, упал на колени и начал страстно целовать руки девушки. Ядвига что-то тихо лепетала, он отвечал ей, чаще всего невпопад, потому как был на седьмом небе от счастья, переполнявшего все его естество, она гладила Тимка по голове, а затем поцеловала в макушку…

Но оставим их наедине друг с другом. Любовь стара как мир, и все слова, которые говорят влюбленные в моменты свиданий, повторялись за всю историю человечества миллионы раз, тем не менее от этих повторений они не стали избитыми и пошлыми. Признания в любви – это молитва влюбленных, а из молитвы, как известно, слова не выкинешь.

Глава 5. Дуэль

Мишель де Граммон быстрым шагом направлялся в сторону окраины Парижа. Он был мрачен и чем-то сильно озабочен, о чем свидетельствовал нервный тик, время от времени крививший тонкие, резко очерченные губы. Встречным мужчинам очень не нравился его несколько диковатый взгляд, и они опускали глаза, чтобы не нарваться на скандал или, что гораздо хуже, на удар длинной шпаги, которая висела у пояса молодого человека.

Чем дальше уходил он от центра Парижа, тем улицы становились чище, шире и тише. На них уже попадались внушительные особняки с дворами и садами. Особенно выделялся знаменитый дом маркизы Рамбуйе, построенный по ее собственному проекту на улице Святого Фомы. Несколько поодаль находился Лувр. Мишель постарался держаться как можно скромней и незаметней, пристроившись к какой-то процессии, которую, как обычно, возглавляли монахи; возле королевского дворца было чересчур много стражи, которая терпеть не могла праздношатающихся бездельников. Иногда, чтобы как-то скрасить дежурство, королевские гвардейцы сажали кого-нибудь под замок, дабы всласть покуражиться над задержанным, обвиняя его в заговоре против короля. Бедняга готов был сапоги им лизать, лишь бы его отпустили. Обычно он отделывался испугом и дюжиной бутылок вина – гвардейцы не были законченными негодяями и знали меру своим «шуткам».

Неподалеку от Лувра стоял замок Шатле – большое мрачное здание с высокими стенами и башнями, – когда-то служивший главной опорой парижской крепости. Мишель со страхом посмотрел на замок, в котором теперь размещался парижский прево и суд, и невольно прибавил шагу. Зазевавшись, он едва не сбил с ног купеческого старшину, спешащего к расположенной чуть дальше городской ратуше. Дородный господин в ярко-красном платье с золотыми пуговицами, украшенном витыми шнурами, напоминал рассерженного петуха. Это сходство подчеркивала тока – маленькая шапочка на его голове, наполовину красная, наполовину коричневая.

– Извините, мсье… – буркнул Мишель и поторопился оставить купеческого старшину в одиночестве, потому что тот принял позу оратора и приготовился произнести речь.

Мишель мог поклясться, что знает ее содержание. Он много раз выслушивал подобные назидания, и ему вовсе не улыбалась перспектива кивать и поддакивать старому ослу, который многословно, с апломбом примется утверждать, что в его юности молодые люди были куда более прилежные и законопослушные, нежели нынешние, вода в Сене чище, а сахар слаще.

Наконец Мишель добрался до улицы Сен-Дени. Там находилась церковь Сен-Ле, где хранились мощи святой Елены – царицы, матери императора Константина, который первым из римских императоров принял христианство. Но юный де Граммон торопился сюда не за тем, чтобы припасть к христианской святыне и помолиться; для своего возраста он чересчур скептически относился ко всему, что касалось веры, и к мощам святых в частности. Обычно они были поддельными, и ими торговали все, кому не лень. На улице Могильщиков жил бывший «служитель печали», который хоронил останки казненных, так у него можно было разжиться мощами почти всех христианских святых. Особенно много у него было фаланг пальцев рук.

Мишель де Граммон шел в недавно открытую неподалеку от церкви Сен-Ле школу фехтования, которую содержал шевалье Пьер де Сарсель. Как Мишель и предчувствовал, ему вновь пришлось встретиться с бретёром. Они нечаянно столкнулись на улице Могильщиков, хотя несколько позже де Граммон сообразил, что де Сарсель искал его. Они посидели в таверне, поговорили о том о сем, вспомнили отца Мишеля, а когда расставались, шевалье предложил ему то, о чем давно мечтал юный сорвиголова, да денег у него не было, – посещать школу фехтования. Бесплатно.

Оказалось, что шевалье заручился поддержкой кого-то из окружения парижского прево и получил патент, дающий ему право обучать всех желающих искусству фехтования. Помещение нашлось быстро, правда, его пришлось перестроить, добавив просторный зал, и вскоре слава о школе де Сарселя вышла даже за пределы Парижа. Он готовил не просто куртуазных щеголей с элементарными навыками владения клинком, а настоящих бойцов, которые с одинаковым успехом могли сражаться не только шпагой, но и другими видами холодного оружия.

Это было грубое искусство, но очень действенное – на дуэлях, хоть они и были запрещены королевским эдиктом, чаще всего побеждали ученики школы де Сарселя. Спустя полгода от желающих получать уроки у шевалье не было отбоя. Дворяне платили любую цену, лишь бы научиться владеть шпагой так, как сам наставник Пьер де Сарсель. Когда Мишель начал заниматься у него, то сразу понял, что сравниться с шевалье в мастерстве владения шпагой вряд ли кто сможет; даже признанные парижские бретёры-забияки, которых хлебом не корми, а дай подраться, как он потом узнал, старались держаться с де Сарселем предельно вежливо и учтиво.

Отрабатывая разные приемы, Мишель с невольной дрожью вспоминал Двор чудес и Великого Кэзра. Король воров и нищих со своим Божьим судом конечно же лукавил. Он точно знал, что у юного дворянина нет шансов остаться в живых, – Пьер де Сарсель был на голову выше Мишеля в искусстве фехтования. А еще де Граммон небезосновательно предполагал, что свою школу шевалье открыл не без помощи Великого Кэзра. Но как мог такой выдающийся человек, пусть и бретёр, как Пьер де Сарсель, оказаться в одной компании с парижским отребьем? Это было для Мишеля загадкой.

Обычно они занимались ранним утром. Дворяне любили понежиться в постели, поэтому подтягивались в школу ближе к полудню. Де Сарсель не делал Мишелю никаких поблажек с оглядкой на возраст, он сразу сказал:

– Клинку безразлично, чью кровь он будет пить – юного молокососа или убеленного сединами мужа. Прицепил шпагу к поясу – ты уже воин, и не важно, сколько тебе лет. В схватке никто на твои годы скидки не даст. И запомни главное: когда на тебя нападут, прежде убей противника, а потом можешь перед ним извиниться, если был не прав.

Боевое фехтование, а именно его де Сарсель преподавал Мишелю, мало напоминало то, к какому юноша привык и чему научил своего сына Николя де Граммон. Наверное, бравый гвардеец не хотел, чтобы сын пошел по его стопам и пал в какой-нибудь дрянной заварушке, защищая кардинала Мазарини, которого он терпеть не мог. Отец мечтал, отправляясь в последний поход, что заработает немного денег, выйдет на пенсию и вместе с Мишелем они откроют торговое дело. Увы, судьбе было угодно распорядиться иначе…

Фехтование бретёра больше напоминало уличную драку, в чем Мишель преуспевал, начиная с детского возраста. Здесь разрешались самые подлые приемы и удары не только шпагой, но и ногой, рукой и вообще всем, что попадется.

– Забудь о правилах! – зло прикрикнул он на Мишеля, когда тот встал в позу и заявил, что так драться нельзя. – Человеку не до благородства, когда идет речь о спасении жизни. Иногда приходится горло грызть противнику, чтобы остаться в живых. Эффектные позы и приемы годятся лишь для салонных бойцов, которые хотят произвести впечатление на дам. Даже когда противник заведомо слабее тебя, не расслабляйся ни на миг! Один зевок – и ты на небесах, стоишь перед святым Петром.

Откровения следовали за откровениями.

– Старайся блокировать удар не лезвием клинка, а плоскостью, – поучал де Сарсель. – Иначе шпага после нескольких боев будет похожа на пилу и никакой точильщик не возьмется ее поправить. Парировать лезвием можно лишь укол, и то мягко, с одновременным уходом на другую позицию. Обычно все наставления по фехтованию пишутся для поединков без защитного снаряжения, ведь в дуэлях, уличных драках, засадах и подзаборных стычках не надо наносить рубящие, раскалывающие удары по доспеху, чтобы достать до кости. В уличных схватках или на дуэли удары должны лишь покалечить противника настолько, чтобы заставить его раскрыться для смертельного укола, либо чтобы удержать на расстоянии. Поэтому шпага в городских условиях может выдержать несколько зазубрин и выбоин. Иное дело на поле битвы. Блокировав сильный удар лезвием, можно остаться без оружия. А это, считай, финита – конец. Ломаются даже лучшие клинки мастеров Толедо.

Постепенно юноша приобретал необходимые навыки, хотя после посещения школы фехтования болело все тело; они дрались учебным тупым оружием, но на первых порах Мишелю изрядно доставалось. Де Сарсель и сам терпел, когда юноша разил его каким-нибудь хитрым финтом, но, когда выпадал случай, тоже не сдерживал руку. Не будь на них ватных колетов, какой-нибудь удар или выпад мог запросто сломать кость.

Сегодня Мишель шел в фехтовальную школу во второй раз. С утра, как обычно, он позанимался с де Сарселем и даже получил от него похвалу, потому что сражался с наставником почти на равных, а затем возвратился домой – как оказалось, чтобы нарваться на большие неприятности.

Мишель де Граммон, горячий, как все гасконцы, ревниво наблюдал за романом сестры Колетт с гвардейским офицером и в один прекрасный день попытался выставить его за дверь окончательно и бесповоротно. В это время никого не было дома, и, когда поклонник явился, Мишель отказался впустить его и посоветовал забыть сюда дорогу. Но тут вернулись мать с сестрой, которые ходили на рынок за провизией. Назвав сына ребенком, чтобы задобрить кавалера дочери, мать велела Мишелю удалиться, а офицеру предложила пройти в комнаты. Разразился скандал; Мишель был в ярости, гвардеец неистовствовал.

И надо же было такому случиться, что на следующий день они встретились лицом к лицу, притом без посторонних, которые могли бы воззвать к здравому смыслу юного гасконца и офицера королевской гвардии. Сестре шили новое платье, потому что в старом, практически в обносках, она не могла выйти со своим будущим женихом в свет, а мать сопровождала ее к портному.

– Вы опять пришли? – грубо спросил Мишель. – Шевалье, назойливость не входит в перечень христианских добродетелей.

– Не вам решать, куда мне ходить и что делать! – наливаясь от злости кровью, с горячностью ответил офицер.

– Я не желаю видеть вас в своем доме, – Мишель из последних сил старался не потерять самообладания. – Поэтому вам лучше развернуться и уйти отсюда подобру-поздорову.

– Мсье, вы еще сосунок давать мне такие советы!

– Будь я постарше, моя шпага показала бы, кто есть кто!

– Ах, мы еще и шпагой умеем владеть? Ну надо же… А я думал, она болтается у вас на боку в виде украшения. Короче, если ты еще раз, щенок…

Это уже был перебор. Едва прозвучало слово «щенок», как гасконский нрав взял верх. Мишель де Граммон выхватил шпагу из ножен и крикнул:

– Защищайся, разряженный павлин!

Офицера не понадобилось долго уговаривать взяться за оружие. Задета была его честь, а в такие моменты французские дворяне плевали с высокой колокольни на запреты кардинала Мазарини – парижане знали, что именно он составляет все королевские эдикты. Гвардеец обнажил шпагу, и улица наполнилась звоном стали. Окна вторых этажей как по команде открылись, и любопытные матроны и девицы разных возрастов с извечным женским любопытством принялись, как в театре, наблюдать за ходом поединка, который явился для них отличным развлечением в череде скучных дней, заполненных монотонной домашней работой и ссорами с соседками, тем более что на улице Могильщиков дуэлянты дрались очень редко.

Но дуэль закончилась, едва начавшись. Наверное, гвардейский офицер понадеялся на свое боевое прошлое и большой опыт подобных поединков, тем более что против него выступал неоперившийся юнец, которого не стоило воспринимать всерьез. Конечно же дрался ухажер Колетт по всем правилам, да вот беда – ему встретился противник, который эти правила благодаря науке бретёра Пьера де Сарселя напрочь игнорировал. Мало того, Мишель с утра хорошо размялся в фехтовальном зале, и его мышцы сами делали то, что должно, нередко опережая мысль.

Парировав выпад офицера, отбив его клинок вверх, Мишель, до этого работавший в высокой стойке, вместо того чтобы отскочить на безопасное расстояние, неожиданно поднырнул под шпагу гвардейца и стремительным выпадом поразил его в живот. Этот прием из-за своего малого роста Мишель де Граммон решил сделать своим козырем и старался довести его до совершенства.

Офицер упал, кровь хлынула на камни мостовой, дамы дружно ахнули, и окна тут же закрылись – никому не хотелось выступать в роли свидетеля, когда появятся городская стража и помощники прево. Мишель неторопливо вытер шпагу и с победной ухмылкой подошел к поверженному противнику. Молодому человеку было не чуждо сострадание, поэтому он обратился к офицеру с такими словами:

– Мсье, я позову лекаря, чтобы вам сделали перевязку.

Но гвардеец не ответил. Присмотревшись, юный бретёр понял, что его противнику помощь уже не нужна, – офицер был без сознания и, похоже, при последнем издыхании. Его бледное лицо быстро принимало синеватый оттенок, и Мишель заключил, что рана чересчур серьезная и бинты не понадобятся.

И тогда на смену яростному боевому задору пришел страх. Убить офицера гвардии! Тут тюрьмой не отделаешься, ему грозит казнь. Новый муж матери, мсье де Молен, оказался провидцем – пасынка и впрямь повесят на Гревской площади. Что делать?! Дома оставаться нельзя, в этом нет сомнений. Нужно немедленно покинуть Париж! Но как, если нет ни лошади, ни денег на дилижанс? И нет человека, который помог бы хоть чем-то. Стоп! Почему нет? Есть! Пьер де Сарсель! Он поможет, он точно поможет!

Воодушевленный этой идеей, Мишель бросился бежать и несся, пока не оказался на берегу Сены, возле моста Святой Анны. Мост построили из дерева в 1632 году и назвали в честь Анны Австрийской. Он состоял из пятнадцати арок и был красного цвета, за что парижане прозвали его Пон-Руж – Красный мост. Там Мишель наконец перешел на быстрый шаг, хотя ему хотелось мчаться к церкви Сен-Ле, где находилась фехтовальная школа, без оглядки…

Пьер де Сарсель, как обычно в этот час, был занят. Он занимался с каким-то придворным франтом, хотя, как подметил острый глаз Мишеля, тот был весьма искушен в фехтовании. Об этом говорило уже то, что они устроили учебный поединок с настоящим оружием. Со стороны даже казалось, что он гоняет де Сарселя по фехтовальному залу, как зайца, но Мишель лишь хмуро ухмыльнулся, несмотря на скверное настроение. Уж он-то хорошо знал наставника. Ушлый бретёр валял дурака, чтобы вселить уверенность в своего клиента и чтобы тот и дальше приносил ему денежки: как же, он едва не победил самого де Сарселя!

Заметив мрачного, как темная ночь, Мишеля де Граммона, хозяин фехтовальной школы сразу смекнул, что у юного дворянина серьезные неприятности, и одним элегантным финтом обезоружил противника.

Раскланявшись с ним, он сказал с деланым восхищением:

– Мсье, вы делаете большие успехи! Еще десять-пятнадцать занятий, и вам не будет равных среди лучших бойцов Парижа.

Довольный сверх всякой меры похвалой из уст большого мастера, франт удалился, а де Сарсель подошел к Мишелю и встревоженно спросил:

– Что стряслось?

– Я убил на дуэли офицера гвардии, – ответил де Граммон.

– Эка беда… – де Сарсель облегченно вздохнул. – Одним гвардейцем меньше, одним больше, какая разница? Надеюсь, тех, кто может вас опознать, рядом не было?

– Если бы…

И Мишель рассказал, как все произошло.

– Худо… Это совсем худо… – де Сарсель помрачнел.

– Мне нужно бежать из Парижа!

– Куда? У вас есть надежное укрытие?

Вопрос был резонным; и впрямь Мишеля нигде и никто не ждал. У него не было за пределами Парижа ни близких родственников, ни даже хороших знакомых.

– Нет… – Мишель потупился. – Укрыться мне негде.

– Вот то-то же…

Де Сарсель надолго задумался. А потом сказал:

– Есть одно местечко… но в Париже.

– Двор чудес? – попытался догадаться Мишель.

Шевалье улыбнулся.

– Не думаю, что это самый лучший вариант, – ответил он. – Там вас чересчур хорошо запомнили. И уж братской любви во Дворе чудес вы точно не дождетесь. К тому же не исключено, что в окружении Великого Кэзра завелась крыса. А значит, вскоре на ваш след выйдут ищейки прево. Я определю вас к одному очень интересному человеку. У него вас точно искать не будут. Долго там вы не пробудете – лишь до того, пока я не разведаю обстановку. Может, все и обойдется. А нет… что ж, тогда будем думать, как вам жить дальше.

– Но мне нечем заплатить за приют!

– Пусть это вас не волнует. Тот человек обязан мне жизнью, за ним долг. Вот и пришло его время оказать мне услугу.

– Но тогда я буду вашим должником…

Де Сарсель весело подмигнул Мишелю и ответил:

– Непременно. Но с вашими задатками, я уверен, свой долг вы вернете мне с лихвой. Уж поверьте моему чутью. Так что не беспокойтесь – я кредитор терпеливый, буду ждать сколь угодно долго. Уйдем отсюда вечером, когда стемнеет. А пока извольте пройти в мою комнату. У меня есть немного свободного времени, и мы отобедаем. Ничто так не возбуждает аппетит, как хороший удар шпагой…

Де Сарсель вдруг заразительно засмеялся.

– Однако… – он протер глаза, потому что они заслезились от смеха. – Надо отдать вам должное, мой молодой друг, уложить гвардейского офицера – дело совсем непростое. Я горжусь таким учеником. Что ж, мы сейчас отведаем превосходного каплуна, который еще утром клевал отборное зерно, и выпьем доброго вина. Нам сюда, прошу…

Он указал на неприметную дверь, которая вела в его личные «апартаменты» – небольшую комнатушку с кладовой, обставленную со спартанской простотой: кровать, стол, два табурета, распятие на стене. Мишель подозревал, что де Сарсель прицепил распятие для того, чтобы избежать лишних разговоров. Судя по некоторым приметам, он был еще большим безбожником, чем юный де Граммон…

Идти было недалеко – до заставы Сен-Мартен. По пути им встречались подозрительные личности, которые не прочь были ознакомиться с содержимым кошельков припозднившихся прохожих, но решительный вид двух дворян при шпагах не очень располагал к грабежу, и они торопились раствориться в темноте подворотен.

Вскоре Пьер де Сарсель и юный бретёр оказались за пределами городской черты, возле мрачного дома, где светилось лишь одно окно. Присмотревшись, Мишель вздрогнул – наставник привел его к особняку парижского палача! Около входа стоял каменный крест, у которого должники объявляли о своем банкротстве. Здесь же находилась лавка, принадлежавшая палачу, причем мэтру Амбруазу – так звали самого зловещего человека в Париже – было что предложить своим постоянным клиентам. Он приторговывал лекарственными травами и частями тел казненных преступников, без которых не мог обойтись ни один алхимик или чернокнижник. Особенно были в ходу такие вещи, как «рука славы» – кисть, отрубленная у преступника, – и кусок веревки, на которой он был повешен.

К чести мэтра Амбруаза нужно отметить, что он был неплохим лекарем. Мэтр хорошо разбирался в травмах и болезнях, и его лечение всегда приносило облегчение больным и увечным, хотя редко кто отваживался переступить порог особняка парижского палача. Кроме того, он готовил различные настойки, и не все они были целебными. Мишель знал об этом со слов зеленщика, большого любителя выпить и поболтать, который долгое время был тюремным надсмотрщиком в Шатле; выйдя на пенсию, он завел небольшое дело, и его лавочка располагалась в нескольких шагах от дома де Граммонов.

Мэтр Амбруаз за большие деньги мог приготовить такой яд, который не оставлял никаких следов. За этим к нему обращались видные придворные; один из них за баловство с такой настойкой ждал своей участи в тюрьме Шатле, и от безысходности поделился с тюремщиком ценной информацией. Правда, дальше подвала замка она не ушла; в тот же вечер он умер от пыток, которым его подверг мэтр Амбруаз. После этого случая тюремщик поторопился выйти на пенсию, хотя мог еще долго служить королю – работенка у него была не пыльная, но денежная. Будущий зеленщик опасался, что мэтр Амбруаз поинтересуется содержанием его бесед с дворянином-отравителем…

Пьер де Сарсель взял в руки молоток, подвешенный на цепочке возле парадного входа в особняк, и выстучал какой-то замысловатый ритм. Вскоре громыхнул засов, дверь отворилась, и невидимый в темноте человек – скорее всего, слуга – сказал:

– Входите, мсье…

Трепеща от неожиданного страха, Мишель де Граммон вошел в узкую дверь, и та со скрежетом закрылась. Наверху лестницы, по которой нужно было подняться на второй этаж, теплилась свеча – она не столько светила, сколько усиливала мрак, окруживший юного дворянина. Ему казалось, что он вступил в преддверие ада, а оранжевое свечение впереди исходит от костров под котлами, где варятся большие грешники.

Глава 6. Знахарь

Бурса обезлюдела. К лету мальцы из фары и богословы разъехались по домам, а те, кто намеревался заработать денег на пропитание с помощью репетиций – в основном бурсаки второго отделения, философы, – остались в городе, который готовился к осаде. Воинская залога Киева была немногочисленной, и киевский полковник Антон Волочай-Жданович предложил великовозрастным бурсакам влиться в ополчение, что многие и сделали с большой охотой, ведь теперь заботу о пропитании и одежде спудеев придется взять на себя городскому магистрату.

Тимко разрывался между новыми обязанностями и любовью к Ядвиге. Редко какой вечер они не встречались. Девушка познакомила его с меделянами, охранявшими сад и подворье Тыш-Быковских, – он несколько раз покормил их с рук под ее присмотром, и после этого здоровенные псы приняли Тимка за своего и ластились к нему, как щенки. А как не ластиться, если Ядвига приносила из кухни для меделянов отборные куски свежего мяса, тогда как обычно собакам давали мучные болтушки и иногда немного костей. Так что теперь вход в сад был для спудея открыт, и опасаться приходилось только сторожей.

Но времена наступили тревожные, и слуги Тыш-Быковских начали разбегаться кто куда. Некоторые уехали из Киева, как и многие состоятельные мещане, которые хорошо знали, что такое польский гонор и как действуют карательные отряды Речи Посполитой. Наверное, и Тыш-Быковские последовали бы за остальными шляхтичами, перешедшими в православие и не надеявшимися на прощение за измену вере, если Киев падет под ударами войск Януша Радзивилла. А что это произойдет, после поражения отряда наказного гетмана Небабы стало очевидно. Город большой, как защитить все валы?

Но отец Ядвиги сильно заболел. Его трепала со страшной силой лихорадка, и ни лекари, ни знахари не понимали, в чем дело. Если раньше девушка была живой и быстрой, как огонь, то теперь она выглядела бледной и измученной, часто плакала, прильнув к груди Тимка, и только его ласки немного ее успокаивали. Плач Ядвиги кромсал сердце спудея, он готов был сделать все что угодно, лишь бы любимая снова стала такой, какой предстала перед ним при первых встречах.

Наконец Тимко решился обратиться за помощью к своему другу Миките Дегтярю. Несмотря на доверительные отношения между ними, Микита понятия не имел, куда бегает Тимко по вечерам. Он, конечно, догадывался, что у его друга завелась зазноба – не диво для молодого симпатичного парня, тем более бурсака, – но Микита предполагал, что это какая-нибудь молодица с Подола, скорее всего, вдовая. А то, что Тимко не спешил делиться подробностями амурных похождений, не одержимого бесом любопытства Микиту вовсе не смущало; придет время – расскажет.

Мало кто знал, что у Микиты был особый дар. Он не только пользовал своих товарищей материной мазью, после которой любые побои заживали очень быстро. Микита умел «заговаривать» болезни, как бабка-шептуха. Причем такие, супротив которых оказывались бессильны даже самые известные киевские знахарки. Но Микита не распространялся по поводу своих способностей, хотя мог бы хорошо зарабатывать на этом.

Он вообще был не от мира сего – довольствовался малым, делился с товарищами последним, часто задумывался неизвестно о чем, и в такие моменты обращаться к нему было бесполезно. Учился Микита вроде нехотя, но обладал изумительной памятью, что здорово его выручало, особенно на первом отделении коллегиума.

Некоторые преподаватели любили застать врасплох бурсака, который во время занятия думал о чем угодно, только не о предмете. Задав каверзный вопрос и не получив ответа, учитель звал «ассистентов», и нерадивый бурсак получал в углу, возле печки, где находилось место для экзекуций, свою порцию «березовой каши».

Но с Микитой такой номер не проходил. Когда его поднимали, он слово в слово повторял то, что перед этим говорил преподаватель, чем повергал того в совершеннейшее изумление. Вскоре от Микиты все отстали, потому как поймать его на нерадивости или невнимательности было невозможно.

– Микита, прошу тебя как друга, – сказал Тимко. – Помоги вылечить одного человека. По гроб жизни буду тебе благодарен!

– Да будет тебе… – недовольно ответил Дегтярь. – Если надо, значит, надо. Сумею – помогу. Что у него за болезнь?

Тимко рассказал.

– Худо дело… – Микита нахмурился. – Эту лихоманку так просто не излечишь. Похоже, на этого человека навели порчу. А если в него вошла Трясовица, то ему уже никто не поможет.

– Что такое Трясовица?

– Это злой демон. Чтобы выгнать его из человека, требуется много сил… Боюсь, я пока не могу сразиться с такой коварной нечистью.

– Микита! Хочешь, я на колени перед тобой встану?! А вдруг получится!

– Что ты, в самом деле?! Перестань… Ладно, была не была! Говори, кто этот несчастный, я подготовлюсь, и мы пойдем.

– Это…

Тимко немного замялся, но все же продолжил:

– Это шляхтич Тыш-Быковский. Помнишь, весной мы обчистили его коптильню?

– Шляхтич?! – гневно воскликнул Дегтярь. – Друг мой, в своем ли ты уме?!

Тимко оторопел.

– Что я такого сказал? – спросил он в недоумении.

– Если бы мне предложили на выбор шелудивого пса или шляхтича, я бы выбрал собаку! Все, ты ничего мне не говорил, а я ничего не слышал!

– Что тебе сделал дурного Тыш-Быковский?!

– А ты не знаешь?

– Откуда?

– Не лично Тыш-Быковский, а польская шляхта, – глухо сказал Микита. – Отца моего Ярема Вишневецкий – пес поганый! – запытал до смерти и приказал сжечь вместе с хатой. Мы с матерью прятались под поленницей дров, и все видели. Никогда ни Яреме, ни полякам этого не прощу!

Тимко потупился. А что скажешь? Поляков ненавидели все. Но как быть с Ядвигой?!

– Микита, не ради шляхтича прошу… – голос Тимка дрожал, а на глаза набежали слезы. – Ради его дочери, Ядвиги… Мы любим друг друга. Я жить без нее не могу! И не буду!

– Вон оно что… – Микита удивленно покрутил головой. – А я-то думаю… Вишь, как высоко ты забрался. Упасть не боишься? Лететь хорошо, легко и весело, но вот приземляться будет больно. Можно все кости переломать.

– Мне все равно! Помоги, Микита! Христом Богом прошу! Пусть лучше его свои на палю посадят, если словят, но здорового, а мне нужно, чтобы моя ясочка повеселела хоть ненадолго. Она совсем плохо стала выглядеть.

– Да-а… – Дегтярь поскреб пятерней в затылке. – Преподнес ты мне новость… Вот и получается, что никогда нельзя загадывать наперед, а тем более произносить клятвы. Я поклялся мстить шляхте, а, выходит, теперь должен вытаскивать польского пана с того света. Экая мудреная штука, жизнь… – он тяжело вздохнул. – Ладно, куда тебя денешь. Но если ничего не получится, уж не взыщи! Не лежит у меня душа к этому делу, и все тут.

– А ты попробуй, попробуй!

– Попробую… Когда идем?

– Вечером.

– Времени вполне достаточно. Оставь меня одного и посторожи, чтобы в комнату никто не вошел.

– Пусть только попробует кто-нибудь войти! – Тимко крепко сжал рукоять карабелы.

Теперь все бурсаки, которые записались в ополчение, ходили оружные. Но лишь Тимко и еще несколько человек носили сабли и пистоли – из-за дороговизны их могли себе позволить лишь отпрыски казачьих семей. Остальные обзавелись кто чем: один щеголял боевой косой, другой – палицей, окованной металлом, третий имел кистень, у кого-то нашлось копье, некоторые где-то достали луки, и очень немногие похвалялись старинными самопалами и ручницами, очень нужными во время осады.

Но главным для бурсаков было то, что они будто по мановению волшебной палочки превратились из оборванцев в прилично одетых вояк. Киевский полковник Антон Волочай при виде бурсацкого пополнения схватился за голову. Конечно, запорожцы, отправляясь в дальние морские походы, выглядели не лучше киевских спудеев, потому что натягивали на себя совершеннейшие лохмотья. Зато, вернувшись с хорошей добычей, наряжались как панычи. Но одно дело – чужая сторона, где ходи хоть голый, а другое – Киев. Вооруженные бурсаки-оборванцы пугали мещан больше, чем войско Януша Радзивилла.

Тогда Антон Волочай бросил клич, и вскоре в бурсу доставили целый воз одежды, собранной для своих защитников благодарными жителями города: кто-то отдавал ее и впрямь по велению души, а некоторые – по известной поговорке «и вашим, и нашим»; таких хитрецов в Киеве хватало. Вещи были не новыми, но добротными, и юноши преобразились, да так, что даже базарные торговки не узнавали бурсаков.

Что касается Тимка, то он приоделся у своего дядьки Мусия. Все-таки старое платье Устима досталось ему, притом на вполне законных основаниях. Дядька Мусий даже горячо поблагодарил Тимка за то, что он обратился к нему. Тимко лишь ухмыльнулся при этом; он понимал, почему прижимистый дядька преисполнился благодарности к родичу. Если бы не Тимко, ему пришлось бы хорошо раскошелиться на нужды обороны Киева. И теперь спудей ходил по городу в одежде, которую не грех носить даже казацкому сотнику. Собственно говоря, его и принимали за запорожца, хотя у Тимка только начали пробиваться темные усики.

Когда стало темнеть, Тимко постучал в ворота Тыш-Быковских. Собаки сначала залаяли, но, почуяв знакомый запах, быстро замолчали и собрались по другую сторону ворот, с нетерпением поджидая своего доброго друга. Мудрый не по годам Тимко сохранил для них несколько кусочков мяса, и собаки словно чувствовали, что у него в карманах; они возбужденно повизгивали, тычась носами в щели, и вообще вели себя удивительно, что сразу же подметил привратник, выглянувший в небольшое окошко в воротах. Видимо, он решил, что это кто-то из знакомых хозяина, потому как спросил по-польски:

– Пшепрашем, як пану на имен?

– Отворяй, лекарь к пану Тыш-Быковскому! – жестко проговорил Тимко на польском, уклонившись от прямого ответа на вопрос привратника; зачем слуге шляхтича его имя?

Как и многие казаки, он с детства знал польскую и татарскую речь – это была насущная необходимость, а в бурсе Тимко учил обязательную латынь и старославянский. Кроме того, дабы не изучать углубленно катехизис, он взял себе нагрузку – французский язык, благо чужая речь давалась ему легко, в отличие от богословия, которое приходилось зазубривать едва не наизусть, что для любого бурсака страшнее наказания на воздусях.

– Пан не звал лекаря… – заколебался привратник.

– Тогда кликни пани Ядвигу! – нетерпеливо повысил голос Тимко. – Да побыстрее, любезный!

Привратник ушел. Он поступил правильно – незнакомым людям нечего делать в доме хозяина без приглашения, особенно в вечерний час. Тем не менее Тимко занервничал и втихомолку выругался. Что касается Микиты, то он был спокойным и даже с виду немного сонным – как удав, который съел кролика. Они почти не разговаривали, пока добирались до усадьбы Тыш-Быковских; Дегтярь был погружен в себя и, казалось, ничего вокруг не слышал и не видел. Тимко даже опасался, что он упадет в какую-нибудь рытвину и свернет себе шею, однако ноги Микиты сами находили удобные места, и он не отставал от Тимка, который летел вперед как на крыльях.

Пришла Ядвига; Тимко сразу узнал ее по легким быстрым шагам.

– Пани Ядвига! – сказал он официальным тоном. – Я привел к вашему отцу лекаря, как договаривались.

Услышав голос Тимка, девушка тихо вскрикнула, но взяла себя в руки и приказала привратнику:

– Открывай!

Калитка в воротах распахнулась, и спудеи оказались во дворе усадьбы. Собаки окружили Тимка, сильно смутив Дегтяря, но, получив по кусочку мяса, отстали от визитеров. Ошеломленный привратник, который испугался, что меделяны могут порвать лекаря и его сопровождающего, приготовился на них прикрикнуть, да так и застыл с открытым от изумления ртом.

Спудеи вслед за Ядвигой зашли в дом и очутились в просторной светелке, обставленной не то чтобы пышно, но приятно. И мебель, и домотканые коврики на полу, и другие вещи были местного производства – за исключением большого венецианского зеркала в резной раме и нескольких парсун, писанных маслом польскими художниками, – но их делали хорошие мастера, поэтому обстановка светлицы радовала глаз и приносила эстетическое удовольствие, по крайней мере Тимку – точно. Ему казалось, что он попал в родной дом, а присутствие Ядвиги и вовсе было ему как елей на душу.

– У отца только что случился приступ, – устало сказала девушка. – Он отдыхает, и вам придется подождать.

– Ядзя! Кто там? – вдруг раздался мужской голос; он доносился из приоткрытой двери в покои хозяина дома.

– Отец, это… – Ядвига вопросительно глянула на Тимка, и тот кивнул. – Это лекарь… и его помощник.

– Пусть войдут…

Взору спудеев открылась безрадостная картина. Тыш-Быковский когда-то был крупным, дородным мужчиной, но теперь перед ними на смятой постели лежала его тень – изможденное худое тело, бледное лицо с запавшими щеками, всклокоченные седые волосы, темные глаза с лихорадочным блеском.

– Вы кто? – устало спросил шляхтич.

Микита какое-то время молча присматривался к нему, а затем решительно шагнул вперед и ответил:

– Не важно. Вы хотите выздороветь?

– Надеюсь, пан не смеется над больным человеком…

– Ни в коей мере. Просто некоторые хворые покорно сдаются на милость судьбы и не видят смысла бороться за жизнь. Таких людей лечить очень трудно, если не сказать – невозможно.

– Я готов землю зубами грызть, но выздороветь! У меня семья, дети… как им быть без меня?

– Что ж, надеюсь, у вас хватит силы воли выдержать то, что вам предстоит…

Микита достал из сумки, которая висела у него на боку, небольшую медную миску, две черные свечи, бутылочку с настойкой янтарного цвета и какие-то травки.

– Панна, – обратился он к Ядвиге, – пусть мне принесут горячей воды и мыло для омовения рук, а еще кувшин холодной, из колодца.

Ядвига убежала. Микита сел на табурет возле постели больного, взял его руку и надолго застыл в полной неподвижности, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Хозяин дома притих и еле дышал; он не отводил глаз от сумрачного лица бурсака, будто хотел прочитать на нем свой приговор.

Но вот принесли воду, и Микита сказал:

– А теперь покиньте опочивальню. И что бы здесь ни происходило, не входите! Никто не должен сюда войти! Иначе быть беде. Тимко, проследи за этим.

Ядвига и спудей вышли в светелку; Тимко нежно погладил девушку по пышным волосам цвета темной меди, она тихо всхлипнула, но сдержалась, не расплакалась. Они уселись рядышком на узеньком диванчике – единственной заграничной вещи в комнате, если не считать зеркала и картин – и приготовились ждать. Чего? Никто не знал, даже Тимко, который назвался помощником лекаря. Точнее – знахаря. Тимко уже понял, что Микита собирается совершить какой-то колдовской обряд. Спудей мысленно воззвал: «Прости нас, Господи! Спаси и сохрани…» и притих, с наслаждением ощущая близость Ядвиги.

Сначала из опочивальни хозяина дома не доносилось ни звука, ни шороха. А затем потянуло запахом горящего воска с примесью чего-то приторно-сладкого. Тимко даже чихнул, но тихо, как кот. И вдруг послышался страшный крик; это точно не был голос Микиты Дегтяря, в этом Тимко мог поклясться.

– Отец! – вскричала Ядвига и бросилась к двери.

– Стой! Остановись! – Тимко подхватил ее на руки, но она начала царапаться, как дикая кошка, и вырываться; похоже, Ядвига не соображала, что делает. – Туда нельзя!

– Не сметь ко мне прикасаться! – неистовствовала Ядвига. – Прочь руки, холоп!

– Успокойся, милая, успокойся… – Тимко одной рукой с силой прижал ее к себе, а другой гладил по голове, как малое неразумное дитя. – Все хорошо…

Вскоре Ядвига притихла, благо в опочивальне снова воцарилась тишина. Тимко по-прежнему держал ее на руках; она доверчиво прильнула к нему и спрятала лицо на его широкой груди, будто и впрямь превратилась в маленькую девочку.

Но вот дверь отворилась, вышел Микита. Он был как с креста снятый – бледный, с блуждающим взглядом, а пот с него лил ручьями.

– Рушник… дайте, – каким-то чужим голосом попросил Дегтярь.

Ядвига резво соскочила с рук Тимка, нашла полотенце, и Микита начал вытирать лицо и шею.

– Войти к отцу можно? – робко спросила девушка.

– Да…

– Ну как? – Тимко с надеждой вглядывался в отрешенное лицо Микиты.

– Получилось. Ты тоже зайди… чтобы он хорошо запомнил будущего зятя.

Микита попытался улыбнуться, но получилось не очень, и он продолжил:

– И не спустил на тебя собак, когда придешь свататься к Ядвиге…

Тимко вошел в опочивальню. Шляхтич выглядел точно так же, как и до этого, но на его лице разлилось умиротворение, словно он уже исповедался и готовился перейти в мир иной. Лихорадочный блеск в глазах Тыш-Быковского сменился на спокойное свечение, будто изнутри кто-то зажег лампадку.

– Ядзя… дочка… – он говорил очень тихо. – Заплати лекарю… сколько скажет. Теперь я уверен, что выздоровею, – тут он перевел взгляд на Тимка. – Пан есть помощник лекаря?

– Не совсем… – смутился бурсак. – Хотя да, в какой-то мере…

– Примите мою благодарность. Вы двое спасли мне жизнь. Это точно. А теперь оставьте меня, я хочу отдохнуть…

Он закрыл глаза, и Ядвига со спудеем покинули опочивальню. Микита стоял посреди светелки как столб, только плохо вкопанный – шатался. Когда Ядвига подошла к нему с увесистым кошельком в руках, он поморщился и покрутил головой:

– Не надо. Я это делал только ради своего друга…

Он указал на Тимка. У Микиты вдруг закатились глаза, и, не подоспей к нему Тимко, он рухнул бы на пол.

– Что с ним?! – вскричала испуганная Ядвига.

Дегтярь открыл глаза и прошептал:

– Еда… Мне нужна еда. Дайте мне поесть… и попить.

– Матка Боска!

Ядвига выскочила на кухню, раздался ее звонкий голос:

– Зофка! Где ты запропастилась, негодная девка!

Вскоре Микита и Тимко сидели за богато накрытым столом, и Дегтярь уплетал за обе щеки с таким рвением, словно голодал по меньшей мере неделю. Тимко тоже ел, но больше налегал на вино; у него из головы не выходили обидные слова Ядвиги.

«Холоп… – думал он с горечью. – Ну конечно же, холоп! Куда мне против шляхетного панства. Вот тебя, брат-бурсак, и поставили на место…»

Ядвига чувствовала себя не в своей тарелке. Она боялась встретиться с Тимком взглядом. Лишь когда спудеи насытились и засобирались, она отвела Тимка в сторону и сказала, роняя слезу:

– Прости меня, любимый… Прости! Я полная дура! Я виновата… прости…

– Забудь, – коротко ответил бурсак. – Чего сгоряча не скажешь.

Он нежно привлек ее к себе и поцеловал в лоб.

– Вы, панна, посидите возле отца эту ночь, – сказал Микита. – Когда он проснется, дайте ему сначала подогретое вино, а затем похлебать горячей куриной юшки. И только потом, часа через два, ему можно будет плотно поесть. Там, на столе, я оставил травки, сделайте отвар, и пусть три дня ваш отец пьет его перед едой – немного, полкружки. На этом все. Бывайте…

Бурсаки вышли за ворота, и Тимко всей грудью вдохнул свежий ночной воздух, напоенный ароматами созревающих плодов. Ему вдруг захотелось лечь где-нибудь на пригорке, под звездным небом, подложить под голову кунтуш и крепко уснуть, как в детстве, когда он гонял лошадей в ночное.

– А что, хороша девка! – сказал Микита.

– Угу… – мрачно ответил Тимко и тяжело вздохнул.

Микита с пониманием хохотнул, обнял его за плечи, и они пошли по улице в ночную темень, которая укутала Подол плотной шалью.

Глава 7. Разбойники

Мэтр Амбруаз производил сильное впечатление. Мишель де Граммон жил в его особняке вторую неделю, но страх перед парижским палачом не проходил, только усиливался, несмотря на любезный прием, оказанный ему благодаря покровительству Пьера де Сарселя. Мишель и хозяин особняка почти не общались, да и не должны были – все-таки де Граммон был дворянином. Кроме того, существовало поверье: тот, кто дотронется до палача, обречен и рано или поздно окажется на эшафоте. Чего Мишелю, естественно, совсем не хотелось.

Мэтром парижского палача прозвали не зря – мсье Амбруаз считался выдающимся заплечных дел мастером. Он был невысокого роста, коренастый и физически очень сильный. Невыразительная плоская физиономия мэтра Амбруаза была очень смуглой, словно в его жилах текла цыганская кровь. Сходства с этим бродячим народом добавляли и черные вьющиеся волосы, чрезвычайно густые и жесткие, как лошадиная грива, превосходно заменявшие палачу парик. Мэтр Амбруаз, несомненно, был умен и грамотен. В его особняке имелась приличная библиотека, хранившаяся в трех шкафах розового дерева, а на столе в кабинете стоял дорогой письменный прибор и лежала стопка бумаги, исписанная убористым почерком.

По вечерам, когда палач возвращался с работы домой, он прежде всего ужинал в гордом одиночестве, а затем закрывался в кабинете и засиживался за писаниной до полуночи. Мишелю очень хотелось подсмотреть, что он там пишет, его так и подмывало забраться днем, когда палач отсутствовал, в кабинет и прочитать рукопись, но юного энергичного юношу угнетало положение затворника и больше интересовало, как идет следствие по дуэли. А о том, что оно ведется, ему сообщил де Сарсель.

Как-то Мишелю де Граммону довелось присутствовать на экзекуции, которую проводил парижский палач; правда, не мэтр Амбруаз, а прежний, который утопился в Сене, – или его утопили, правды никто не знал. Однажды летним днем, когда Мишелю было восемь лет, он увидел уличных мальчишек, бегущих к перекрестку. За ними мчались сломя голову мужчины и женщины. Они толкались, оттаптывали ноги и награждали друг друга бранью; все спешили, поднимались на цыпочки, чтобы лучше видеть. Конечно же Мишель не мог остаться равнодушным к этому переполоху и последовал за толпой.

Вскоре на улице, упирающейся в небольшую площадь, послышался шум, а потом показался старый осел, уныло тащивший деревянную тележку. Осла вел под уздцы сам палач, что удивительно; обычно он распоряжался только на эшафоте, а мелкими делами занимались его помощники. Этот смешной и одновременно ужасный экипаж окружала стража, стараясь оттеснить от него наседавшую толпу. Осел еле плелся, тележка качалась из стороны в сторону, ее большие колеса выписывали по мостовой кренделя и пронзительно скрипели. Единственным пассажиром экипажа оказалась совсем молодая женщина со связанными руками. Бедняжка была одета в белую сорочку, из-под которой выглядывали груди, и рваную юбку; с распущенными волосами, задыхающаяся, грязная, она, как загнанный зверек, безумными глазами смотрела на толпу.

Наконец кортеж остановился посреди площади, и судебный пристав деревянным голосом прочитал, что «…женщина, признанная виновной в нарушении запрещения проституткам входить в школьный квартал, по указу короля приговорена к публичному наказанию розгами на всех площадях того квартала, где она проживает». Палач передал поводья стражнику и со скверной ухмылкой на отталкивающей физиономии подошел к несчастной, которая пыталась освободить руки и прижималась спиной к тележке, словно ища у нее защиты.

Но сопротивлялась приговоренная недолго. Палач грубо повернул ее и, надавливая рукой на шею, заставил нагнуться и подставить спину для наказания. Другой рукой он поднял юбку вместе с рубашкой, и толпа начала хохотать и свистеть. Насладившись унижением бедной женщины, палач начал сечь ее розгами по обнаженным ягодицам. Удары наносились сильно, с оттяжкой, но медленно. Палач упивался процессом экзекуции; со стороны казалось, что у него есть какие-то личные мотивы для такой жестокости.

Дав ей двенадцать ударов, от которых спина и ягодицы женщины покрылись кровавыми полосами, палач опустил юбку с сорочкой, и несчастная жертва продолжила свое печальное путешествие до следующей площади, где ее снова должны были сечь с тем же церемониалом. Несколько позже Мишель узнал, что экзекутор и впрямь был неравнодушен к наказуемой проститутке. Будто бы она отказала ему в близости, и мстительный палач не преминул воспользоваться служебным положением.

После этого случая Мишель де Граммон разлюбил подобные зрелища; он даже не бегал на Гревскую площадь, где часто совершались казни, хотя для парижских мальчишек это развлечение заменяло театр, куда могли попасть только представители высшего света. Он не боялся вида крови, а став старше, часто пускал ее, когда дрался на дуэлях, но смотреть, как измываются над беспомощным человеком, категорически не желал, чем здорово удивлял приятелей.

И все же Мишель не утерпел и пробрался в кабинет мэтра Амбруаза. Это случилось на десятый день его добровольного заточения в особняке парижского палача. А началось все с появления де Сарселя. Бретёр улыбался и весело шутил, хотя Мишелю было не до шуток.

– Сегодня прекрасная погода, – соловьем заливался де Сарсель. – Ах, каким удивительным было утро! Вчерашняя гроза отмыла Париж дочиста, и бродить по перелескам предместья – одно удовольствие. Свежий воздух, запахи травы и цветов, птички поют… нет, положительно, уеду из Парижа! Прикуплю себе небольшое имение и буду доживать среди девственной природы, не загаженной городскими нечистотами.

«Как же, уедет он! – саркастически подумал Мишель. – Сначала пусть испросит разрешения у Великого Кэзра, который вряд ли на это пойдет. Такой человек, как де Сарсель, ему нужен именно в Париже, а не в каком-нибудь захолустье».

Для него уже не было большим секретом, что бретёр появился в Париже не случайно и что он крепко связан с воровским сообществом. В чем точно заключалась эта связь, Мишель не знал, но в том, что де Сарсель исполнял заказы короля воров и нищих, он не сомневался. За это ему очень хорошо платили, но еще больше получал Великий Кэзр, потому как заказчиками выступали представители высшего света. Чего стоит лишь недавняя схватка наставника с хорошо известным всему Парижу дуэлянтом Фернаном дю Плесси.

Похоже, этот неумный молодец, считавшийся непобедимым, кому-то здорово насолил, и чтобы наказать его, обратились к Великому Кэзру, а тот, в свою очередь, поручил разобраться с дю Плесси своему человеку в лице де Сарселя. До этого два бретёра избегали встреч, хотя – в этом Мишель был уверен – страстно желали скрестить шпаги, чтобы наконец доказать всему Парижу, кто из них лучший. Но оба были чересчур опытными бойцами, чтобы рисковать понапрасну, поэтому старались не становиться на пути друг у друга. Тем не менее де Сарсель вызвал дю Плесси на дуэль и убил его, хотя и сам получил небольшое ранение. Зато компенсация за рану, видимо, превышала все его ожидания, потому что де Сарсель в последнее время был радостно возбужден и начал поговаривать о намерении обзавестись усадьбой в провинции и наконец жениться.

– Мне бы ваши заботы… – буркнул Мишель.

– А мне бы ваши годы, мсье, – парировал де Сарсель.

Он мечтательно сощурился, немного помолчал, а затем продолжил:

– Да-а, погулял я… И понял, что судьба человека в целом зависит от него самого. Всевышнему нет никакого дела до ничтожной букашки, что бегает по земле, суетясь в поисках смысла жизни, которым большинство считает обогащение любой ценой. Нет, я не отрицаю, что Бог иногда помогает людям, но только тем, кто этого достоин. А это надо заслужить, часто потом и кровью.

– Вы заслужили? – с иронией спросил юный дворянин.

– Если бы… – де Сарсель вздохнул. – Видите ли, мой любезный друг, мои заслуги слишком часто входили в противоречие с христианской моралью, так что мне стоит полагаться только на себя, на свое везение. А что касается вас, то вам повезло – к молодым людям Бог относится снисходительно.

– Как так? – оживился Мишель.

– Очень просто: с сегодняшнего дня все подозрения по поводу запрещенной королевским эдиктом дуэли и последовавшей за ней смерти одного из лучших офицеров гвардии с вас сняты.

– Не может быть!

Де Сарсель снисходительно посмотрел на молодого человека и ответил:

– В нашем мире, мсье, все может быть. Мир – это кукольный театр. Главное – знать, за какую веревочку дернуть, чтобы паяц ожил и начал двигаться в нужном направлении.

– Но ведь там были свидетели…

– Да что вы говорите? Служители правосудия, увы, не нашли свидетелей. Правда, была некая госпожа, которая утверждала, что офицера убил некий Мишель де Граммон, сосед по улице, но полицейские лишь посмеялись. Они просто не поверили, что юнец, молокосос, мог так лихо расправиться со столь известным воином, побывавшим не в одном сражении. А потом и сама мадам прибежала к прево и отказалась от своих слов – сказала, что ошиблась по причине слабого зрения и мигрени, которая мучила ее с утра.

– Значит, я могу вернуться домой…

– Э-э, нет, мой любезный друг! Вам нужно уехать из Парижа на какое-то время. Дело может принять нежелательный оборот в любой момент. Особенно после того, как выяснится, что бравый офицер-гвардеец завещал все свое состояние невесте – вашей сестре Колетт. У него могут быть родственники, которым не понравится столь странное решение человека, который находился при смерти.

– Как при смерти?! Он ведь умер до того, как я ушел с места дуэли!

– Позвольте спросить – вы лекарь?

– Нет! Но…

– Вот и я об этом. У гвардейца хватило сил вызвать нотариуса, который в присутствии свидетелей и составил соответствующий акт.

– Это невозможно!

Де Сарсель весело хохотнул.

– Невозможно укусить себя за локоть, – сказал он добродушно. – В Париже и не такие штуки случаются. Особенно если у человека есть хорошие друзья. Правда, когда ваша сестра получит причитающиеся ей денежки, она должна будет отдать небольшую сумму на некие расходы… Об этом вы лично напишете ей в своем письме.

Мишель все понял; похоже, де Сарсель использовал связи Великого Кэзра. А за это конечно же нужно заплатить.

– Обязательно напишу! – воскликнул юный дворянин. – Спасибо вам, мсье!

Он нахмурился, сокрушенно покачал головой и продолжил:

– Но что мне делать за пределами Парижа? Я ведь уже говорил, у меня нет родственников или людей, готовых меня приютить.

– А это и не требуется. Скажите, вам нравится море?

– Увы, я никогда не был даже на морском берегу, так что трудно сказать. Однако же это, наверное, чертовски интересно – корабли, паруса, веселое морское братство…

Де Сарсель скептически хмыкнул и сказал:

– Не такое оно и веселое… Но море и впрямь прекрасно. Если кто-то влюбится в него, то это на всю жизнь.

– Но почему вы завели этот разговор?

– Единственное место, где вас могут приютить, притом с полным содержанием, это школа юнг в Дьеппе. У меня там есть хороший знакомый, который позаботится о том, чтобы вас туда приняли и оказали содействие в продвижении по служебной лестнице. По-моему, для такого молодого человека, как вы, это самое подходящее предложение. Сейчас французский флот на подъеме, ему требуется много специалистов, и вы, как человек грамотный, будете на своем месте. Наконец, у вас будет возможность проверить себя в настоящих сражениях! Ну как, вы согласны?

– Да!

– Вот и отлично. Тем более что вам не нужно заботиться о своей семье: ваша матушка замужем, а сестра получит хорошее приданое и найдет себе достойного супруга…

На том они и распрощались. После ухода бретёра Мишель в задумчивости поднялся по лестнице на второй этаж, и тут ему показалось, что кабинет хозяина открыт. Обычно так бывало, когда мэтр Амбруаз находился дома. Но сегодня он, видимо, торопился и забыл запереть дверь. Уж неизвестно, чего боялся палач; скорее всего, воров, которые могли порыться в массивном железном ящике, где хранились его сбережения. Но для них мэтр Амбруаз был чересчур крепким орешком, тем более что в особняке всегда присутствовали вооруженный привратник и еще один слуга, его помощник в заплечных делах, звероподобный верзила, только вид которого развязывал языки самым упертым узникам. И потом, какой вор решится залезть в апартаменты парижского палача? Для этого нужно быть не просто смелым, а совсем конченым человеком.

Бес любопытства лишь показал свои рожки, но молодому человеку и этого хватило. «Да!» – решительно сказал он себе и вошел в кабинет мэтра Амбруаза. Его не интересовали деньги или другие ценности; да и не мог он обворовать человека, который его приютил, пусть из меркантильных соображений, а не по доброте душевной. Мишелю хотелось прочитать, что написал палач.

Стопка исписанной бумаги была приличной высоты. Но де Граммон не стал читать все подряд, он взял несколько верхних листков и вскоре понял, что мэтр Амбруаз пишет… мемуары! Похоже, ему не хватало той известности, которую он имел; видимо, парижский палач хотел прославиться и как сочинитель.

Мишель де Граммон, как и большинство дворянских отпрысков той эпохи, не очень утруждал себя изучением разных наук, его не волновали даже куртуазные романы, которые почитывала сестра Колетт, не говоря о более серьезных книгах. Тем не менее острый, пытливый ум молодого человека все же требовал духовной пищи, и он с жадностью начал вчитываться в ровные строки, словно рубленные мечом палача, которым так искусно владел мэтр Амбруаз, обладающий твердой рукой и верным глазом, что немаловажно в его профессии.

Палач описывал казнь дворянина, который пытался убить какую-то вельможную особу. Судя по тому, что мэтр Амбруаз избегал называть имена, возможно, это был сам король, вот только непонятно какой – Людовик XIII или его юный сын, которого опекала Анна Австрийская. Палач-сочинитель называл преступника просто Шевалье.

Мэтр Амбруаз писал: «…Шевалье был взят из тюрьмы и принесен в кожаном мешке; в нем помещалось все тело преступника, кроме головы, так как после пыток он не мог ходить. Из жаровни на эшафоте, где горела сера, доносился удушливый запах. Наверное, такой ужасный дух стоит в аду, подумал я и невольно содрогнулся. Шевалье привязали к помосту, а руку, которая пыталась нанести удар, сожгли в сере. Эта первая часть казни продолжалась три минуты. Далее последовало вырывание клещами кусков мяса из тела преступника. На раны лили то кипяченое масло, то горящую смолу, то серу или расплавленный свинец. А несколько позже присутствовавшие на казни увидели сцену, которую трудно описать словами. Шевалье сняли с платформы и привязали к деревянным брусьям, сбитым в виде Андреевского креста, а со стороны рук и ног прикрепили постромки четверки лошадей. По моему знаку лошади двинулись вперед. Они так резво рванули, что одна упала на мостовую. Руки и ноги осужденного чрезвычайно вытянулись; но сам он был еще жив, и хриплое дыхание его было подобно шуму кузнечного меха. Должен признаться, все это привело в смущение исполнителей приговора: священник лишился чувств, актуарий закрыл лицо плащом, а среди зрителей послышался глухой ропот. Тогда врач бросился в ратушу и объявил комиссарам-следователям, что четвертование будет безуспешным, если его предоставить только усилиям лошадей и не поспособствовать разрезом толстых сухожилий. Судьи приказали исполнить это. Лошади снова рванули вперед, и дело пошло на лад – сперва отделилось бедро, затем другое, потом рука. Но шевалье еще дышал. И лишь немного спустя небо сжалилось над этим изувеченным телом. Когда мои помощники начали отвязывать от креста останки, чтобы бросить их в костер, то все заметили, что черные волосы шевалье стали белыми, как снег».

Мишель выскочил из кабинета с такой прытью, словно за ним гнались все дьяволы преисподней. Он был весь в поту, а в его воспаленном воображении очень зримо представали картины казни несчастного шевалье. Прочь, прочь отсюда, из обители человека, который занимается таким гнусным ремеслом! Бежать, куда угодно бежать из Парижа, хоть гребцом на галеры! Если до этого у Мишеля де Граммона и были некоторые сомнения по поводу будущей профессии, то теперь ему стало все равно…

Дилижанс был тесным, пыльным, и Мишель проклял все на свете, едва проехав в его грохочущем нутре десяток лье[17]. Поначалу ему даже нравилось – юный дворянин еще никогда не испытывал «прелестей» дальнего путешествия по скверной дороге. Тридцатилетняя война превратила все пути сообщения во Франции в инструмент для пытки, так много осталось на разбитых дорогах рытвин, ям, вывороченных камней и глубоких колей, которые даже дилижанс с его большими колесами преодолевал с трудом.

Впрочем, большие колеса с длинными спицами крепились только сзади; передние ставили несколько меньшими по диаметру, чтобы не так трясло на колдобинах. Мишелю повезло, что он попал в дилижанс, который подвергся некоторым приятным для пассажиров изменениям, заимствованным у венгров, – его кузов был подвешен на ремнях и подрессорен с помощью пружин. Бывалые путешественники восхищались этим нововведением; кроме того, что оно облегчало им жизнь, подрессоренный экипаж был более устойчив и ездил с гораздо большей скоростью, не рискуя перевернуться. Но Мишель де Граммон не имел возможности сравнить ощущения, поэтому дилижанс на вторые сутки пути казался ему гробом на колесах.

Внутри экипаж был отделан темно-коричневой кожей, прибитой гвоздями с большими бронзовыми головками, багаж пассажиров лежал на крыше, а тягловую силу этого грохочущего монстра представляли собой четыре довольно резвые лошадки. Рамы двух оконец и колеса были окрашены в красный цвет, а на дверках нарисован герб Парижа. Билет до Дьеппа стоил шестнадцать су[18], пассажиры имели право провезти бесплатно четырнадцать фунтов[19] багажа и доплачивали по два су за каждый лишний фунт. Но с этим у Мишеля де Граммона все было в порядке – кроме шпаги и плаща, никаких других вещей он не имел.

К пыли и грохоту в дилижансе добавлялась духота. Конечно, были и другие виды экипажей, более пригодные для путешествий в жаркую летнюю пору, – ландо и баруши, – да кусалась стоимость проезда, а денег у Мишеля было всего ничего. У ландо имелось два откидных верха, смыкавшихся посередине, которые делали его всепогодным. В дождь и холод ландо легко превращалось в закрытый экипаж, а в хорошую погоду крыша раскладывалась, позволяя пассажирам наслаждаться солнцем и свежим воздухом.

Ландо в дальние поездки выпускали редко; это был идеальный экипаж для расстояний не более пяти лье или дневной прогулки по парку, а заодно способ показать свою знатность и финансовые возможности – на дверцах многих ландо красовались фамильные гербы. Баруш отличался от ландо тем, что имел откидной верх только над задней половиной, поэтому считался летним экипажем. Ландо и баруши были довольно большими и тяжелыми, поэтому в них обычно запрягали четверку лошадей. Престижнее ландо были только кареты – полностью закрытые, с жесткой крышей. Но позволить себе карету могли лишь избранные.

Морская школа юнг располагалась в Дьеппе. Всего каких-то пятьдесят с лишним лье, верхом на лошади это была бы потрясающе увлекательная прогулка. Но не было у Мишеля коня, да и с деньгами на проезд получилось не очень хорошо. Де Сарсель предлагал ему тридцать пистолей[20] безвозмездной помощи, но юный дворянин решительно отказался, лишь попросил два пистоля на дорогу и на первое время, пока не обустроится в Дьеппе, и то взаймы.

Бретёр выразил недовольство отказом, но Мишель почему-то думал, что его наставник рад такому обороту дела. Все-таки тридцать пистолей – большие деньги. А юноша знал о сокровенной мечте де Сарселя: собрать нужную сумму для покупки загородного имения, где он хотел бы жить, имея собственный выезд и преданного друга – пса. Поэтому Мишелю не хотелось обременять своего спасителя, который и так сделал для него очень много…

По бокам дилижанса большими буквами были написаны место отбытия и место назначения. Кучер и охранник, по виду нормандец, занимали облучок, а на передней лошади гордо восседал форейтор в зеленом камзоле. Скрипя и грохоча всеми своими частями, дилижанс полз со скоростью приблизительно четыре мили в час. Если дорога шла в гору, пассажиров иногда просили выйти, чему Мишель был несказанно рад, – чтобы лошади не надорвались, взбираясь на холм.

Контора, которая занималась пассажирскими перевозками, наняла охранника не от хорошей жизни – больно много развелось в последнее время разбойного люду. Когда Мишель увидел толстенького, кругленького нормандца с красным носом, указывающим на то, что он не дурак выпить, то лишь недоверчиво хмыкнул. Юного дворянина не успокоил даже солидный мушкет, за который охранник держался, как утопающий за соломинку, последнюю свою надежду, – сразу было видно, что он изрядно трусит.

Что касается кучера, то его вооружение составляли два пистоля и устрашающего вида тесак, но физиономия прожженного плута не вызывала никакого доверия. В общем, дилижансом правила интересная компашка, если не сказать больше. Только форейтор, помощник кучера, был расторопным малым. Он успевал везде и всюду. Видимо, он долго добивался этой работы, потому что старался угодить всем, а в особенности своему непосредственному начальнику. Но оружия ему почему-то не доверили – у парня был лишь длинный нож.

Компания попутчиков подобралась весьма своеобразная. Перед Мишелем сидела молодая пара, скорее всего, молодожены. Что их погнало путешествовать к морю в столь неудобной колымаге, можно было лишь гадать. Судя по богатой одежде и дорогим итальянским пистолетам, которые имел при себе молодой дворянин, в средствах он не нуждался и мог бы преспокойно заказать дорогое ландо. Молодожены почти не отводили взглядов друг от друга и всю дорогу ворковали, как голуби, не обращая внимания ни на тряску, ни на въедливую пыль, ни на соседей по дилижансу.

Рядом с де Граммоном расположился аббат – изрядно располневший бургундец с глазами-щелками на хитрой физиономии; он мусолил молитвенник – делал вид, что читает, но Мишель, все чувства которого почему-то были обострены до предела – скорее всего, из-за неудобной позы, – лишь саркастически посмеивался про себя. Аббат не сводил глаз с молодой девушки и, похоже, думал о весьма скабрезных вещах, которые совершенно не должны волновать святого отца.

К тому же оказалось, что аббат весьма дружен с Бахусом. Когда путешественники остановились на ночлег в Жизоре, аббат, вместо того чтобы помолиться в старинном храме Святых Гервасия и Протасия, направился в таверну «Золотая шпора», где налакался до положения риз. Его привели в гостиницу на станции дилижансов под руки, и святой отец, пугая ревом постояльцев, всю ночь пытался опорожнить желудок в миленьком садике, среди благоухающих роз, которые посадил станционный смотритель, отставной гвардеец.

Любопытный Мишель решил после ужина немного побродить по городишку. Он знал, что Жизор возник во времена правления первых франкских королей – легендарных Меровингов, которые, согласно легенде, вели свой род от Иисуса Христа. В конце XII века в замке-крепости, который возвели Меровинги, обосновался орден рыцарей Христа – храмовников, или тамплиеров. Они обладали несметными богатствами. В Жизорской крепости содержался перед казнью и последний магистр ордена, Жак де Моле. В народе верили, что тамплиеры спрятали свои сокровища в подземельях замка Меровингов и что они до сих пор лежат там и ждут своего часа.

Мишель обошел вокруг холма, на котором высился замок, посмотрел на мрачный донжон, на башню внешних укреплений, которая до сих пор потрясала воображение своей несокрушимой мощью, – ее будто вчера построили, вспомнил о кладе тамплиеров и облизнулся, как кот на миску со сметаной, – с его удачей о больших деньгах можно забыть…

Еще интереснее была парочка, которая устроилась на откидных сиденьях, прикрепленных к дверям. Судя по постным физиономиям и неброской одежде в серых тонах, это были клерки – лица духовного звания, которые занимались различными денежными операциями под крышей святого престола. По сравнению с аббатом в церковной иерархии они были совершеннейшими ничтожествами, поэтому боялись его панически.

Но он не обращал на них никакого внимания, будто их вовсе не было. Аббата интересовали в пути лишь две вещи – девушка и вино. Поскольку в дилижансе было жарко, на второй день путешествия она надела легкое платье с большим декольте, открывающим прелестную лебединую шейку и мраморной белизны грудь. Бедный аббат пожирал ее глазами, то становясь бледным, как смерть, то наливаясь кровью; Мишель начал побаиваться, что она брызнет изо всех его жил. Но и это еще полбеды: из-за большого волнения аббат начал вонять, как боров. Даже привыкший к миазмам предместий молодой сорвиголова чувствовал себя несколько неуютно рядом с выгребной ямой в виде похотливого святоши.

Клерки, судя по всему, перевозили деньги. Они хранились в невзрачном кожаном саквояже, с которого бедняги не сводили глаз. Судя по весу саквояжа – они едва тащили его, – там весьма приличная сумма, и их опасения были вполне понятны. У Мишеля перед Жизором даже мелькнула нехорошая мысль: а что, если ночью, во время отдыха, изъять саквояж у клерков и раствориться на просторах Франции? Его никто не знал по имени, собственно, как и он своих попутчиков, поэтому поиски вряд ли что-то дадут.

Но мысль пришла и ушла; Мишелю вовсе не улыбалась перспектива стать изгоем, беглецом. Ведь потом путь в Париж ему будет заказан. Он был грамотным человеком и знал, что в конечном итоге любое преступление может быть раскрытым, а попасть в руки мэтра Амбруаза у него не было ни малейшего желания…

Неприятность случилась после того, как дилижанс покинул гостеприимный городишко Нефшатель, где путешественники не преминули отведать превосходного сыра того же названия. Ранее на месте городка находилось селение Нефшатель-ан-Бре, и нормандские крестьяне умудрились изготовить такой превосходный продукт, что король пожелал, чтобы они платили налоги не деньгами, а своим знаменитым сыром. Он был, пожалуй, самым древним в Нормандии; о нем знали уже в X веке.

Наверное, расслабляющая сытость после вкусного обеда в придорожной таверне, где королем блюд, понятное дело, был сыр «нефшатель», и послужила причиной тому, что толстый страж дилижанса проморгал разбойников – попросту говоря, задремал. Когда он схватился за мушкет, было поздно; оружие у него бесцеремонно отобрали, а самого пинками погнали прочь, в кусты, куда благополучно улизнул и молодой форейтор, – уж чего-чего, а прыти ему было не занимать. Кучера разбойники не тронули, что было весьма странно, лишь забрали у него пистолеты, оставив тесак.

Когда распахнулась дверь дилижанса и пассажирам явилась разбойничья физиономия, все замерли в ужасе, в особенности клерки, а молодая супруга дворянина со слабым вскриком потеряла сознание.

– Ба-ба-ба, какая прелестная птичка! – воскликнул разбойник при виде девушки. – Шарло, глянь!

Возникла еще более отвратительная рожа второго разбойника.

– Нам здорово повезло. Кроме денежек, которые покоятся в кошельках этих господ, мы получим на закуску еще и сладенькое… гы-гы-гы…

Разбойники заржали, а дворянин схватился за пистолеты. Увы, это нужно было делать раньше. Шарло сунул ему под нос дуло мушкетона, и первый разбойник, возможно вожак шайки, отобрал пистолеты со словами:

– Такие игрушки младенцам ни к чему. Верно, Шарло?

– Гы… Угу…

Когда человека грабят, всегда неприятно. А уж если отбирают последние монеты, то это и вовсе скверно. Мишель с невольным страхом подумал, что будет делать в Дьеппе с пустыми карманами. Ведь пока его примут в морскую школу, пока поставят на довольствие, пройдет не менее недели, так сказал де Сарсель. Как жить все это время? На какие шиши?

Решение пришло моментально. Но самое интересное – Мишель де Граммон совсем не испугался разбойников. В походах по Парижу во главе хулиганистой компании он и не таких образин встречал, как эти двое. В столице Мишель покорился бы неизбежному; там спорить с грабителем значило немедленно получить удар ножом или чем-нибудь зубодробящим – обитатели Двора чудес не ценили ни свою жизнь, ни чужую. Но терпеть позор из-за того, что какие-то провинциальные олухи отберут у него последние деньги, он не намеревался.

Его шпагу грабители не заметили; вечерело, а она стояла в углу, по правую руку от юноши. К сожалению, шпага была в ножнах, а в дилижансе не развернешься, но это не смутило юного бретёра. Он схватил свое оружие и сильным тычком резко ударил главаря в ямку под кадыком. Тот захрипел, схватился за горло и опрокинулся назад, на Шарло, который от неожиданности выстрелил. К счастью, пуля ушла вверх, и, пока разбойники пытались прийти в себя, Мишель выскочил из дилижанса и обнажил шпагу.

Все дальнейшее случилось молниеносно – два удара и два трупа. Ошеломленные непредвиденным отпором разбойники даже не подумали защищаться. Но Мишель заметил третьего их товарища, прилично одетого и вполне приятного с виду. Он стоял возле лошадей и мирно беседовал с кучером; оба улыбались. Было заметно, что они давно знают друг друга. Увидев, как предполагаемая жертва расправилась с его друзьями, разбойник свирепо оскалился, выхватил шпагу и бросился к юноше. Похоже, он имел какое-то отношение к дворянскому сословию. «Значит, я ошибся, – мелькнула мысль в голове Мишеля, – наверное, вожаком шайки был именно этот господин».

Сшибка произошла знатная. Третий разбойник владел оружием отменно и поначалу оттеснил Мишеля к дилижансу, лишив его маневра. Но он конечно же понятия не имел, что в наставниках юного дворянина ходил один из лучших бретёров Франции. Отбив первые атаки, Мишель хладнокровно, словно на тренировке, сначала применил правый кварт, затем левый, притом проделал это настолько быстро, что разбойник растерялся, а Мишель произвел блистательный фланконд – удар в бок, под руку противника, не выворачивая кисть, чтобы замаскировать свое намерение.

Разбойник пошатнулся и упал на правое колено; несмотря на то, что по-прежнему держал шпагу в руках, он был беспомощным. Его оставалось только добить, но Мишель благородно сказал:

– Сдавайтесь, сударь! Игра сделана.

– Лучше смерть от клинка, чем виселица! – крикнул разбойник и попытался встать.

Но у него не получилось, и он медленно завалился на пыльную дорогу. Кучер, наблюдавший эту картину, вынул тесак из ножен и начал осторожно подбираться к Мишелю сзади.

– И не думай! – резко сказал юноша, не поворачивая головы. – Уж тебя-то, пес, я не пощажу! Уноси ноги, пока я добрый!

Кучер прыгнул в заросли и был таков. Он понимал, что с тесаком против шпаги ему не выстоять. Тем более что он имел возможность убедиться, с каким великолепным мастером пришлось столкнуться разбойникам, его друзьям. Наверное, кучер служил в шайке наводчиком и в Жизоре, ночью, сообщил вожаку, что клерки везут много денег.

Пассажиры высыпали из дилижанса и принялись горячо благодарить Мишеля. Еще бы! Ведь кроме саквояжа клерков деньги имелись и у аббата, и у молодоженов, и, похоже, немалые, а на девушке сверкали драгоценные каменья. Зачем она надела их в дорогу, подивился про себя Мишель. Кто их поймет, этих женщин…

– Надо отдать его в руки правосудия! – указав на раненого разбойника, сказал аббат, когда страсти немного поутихли.

– Уж лучше добить… – злобно буркнул толстенький нормандец-охранник.

И он, и форейтор присоединились к пассажирам, едва с разбойниками было покончено. Видимо, они наблюдали за происходящим из кустов. Почему охранник и форейтор не убежали подальше, в общем, понятно: где еще найдешь хорошо оплачиваемую работу в смутное время? А то, что пассажиров на дорогах постоянно грабят, так это претензии не к ним, а к королевской страже.

– Святой отец, вы хотите держать раненого на своих коленях, пока мы доберемся до ближайшего поста? – любезно спросил Мишель.

– Нет! С какой стати?

– Я тоже не испытываю такого желания. Ну и каким образом мы его повезем? Привяжем сзади, как багаж? Он умрет по дороге.

– Говорю вам, его нужно добить! – упрямо твердил нормандец.

С этими словами он взял свой мушкет за ствол, чтобы прикладом размозжить раненому голову. Девушка, которая давно пришла в себя, охнула и уткнулась лицом в грудь мужу, а Мишель резко сказал:

– Остыньте, мсье! Или вы хотите стать убийцей дворянина?

Нормандец опустил мушкет и с испугом вытаращился на Мишеля. Он знал, что во Франции простолюдин, вольно или невольно поднявший руку на дворянина, может сразу считать себя покойником. Конечно, если это не произошло в бою. Но сейчас не тот случай. Дворянина мог судить только королевский суд.

– Как… откуда… почему дворянин?! – наконец прокаркал он, глядя с недоверием на Мишеля.

– А мы сейчас спросим, – ответил юноша. – Мсье, вы дворянин?

– Да… – глухо ответил разбойник и постарался сесть, потому что лежачая поза не придавала благородства его ответу.

– Вот видите, – торжествующе сказал Мишель.

– Так что же нам делать?! – наконец взял слово и молодой муж.

Лишь он один смотрел на Мишеля с плохо скрытой неприязнью. Ведь именно ему положено было оказаться на месте этого юнца и совершить подвиг на глазах своей возлюбленной женушки. Но его опередили. Подло опередили! Украли такую великолепную возможность отличиться! Это неправильно, это… это не по-джентльменски!

– Оставить его на дороге, – ответил Мишель. – На ближайшей заставе мы укажем место, где находится этот господин и поверженные разбойники, а уж стража пусть потом сама разбирается. У всех свои дела, и тратить драгоценное время на всякий сброд – увольте.

– М-м… да, верно, – глубокомысленно изрек аббат и ханжески поднял глаза к небу. – Господь сам рассудит, как поступить с этим человеком.

После этих слов все быстро загрузились в дилижанс; у пассажиров вдруг откуда-то появилась мысль, что к разбойникам может подойти подкрепление и тогда жди большой беды. Мишель наклонился над раненым и тихо сказал:

– А вам я советую собрать все силы и скрыться в лесу. На все про все у вас есть два-три часа…

Он уже не питал зла к разбойнику; поди знай, кем был Пьер де Сарсель до того, как стал владельцем школы фехтования. А в том, что бретёр скрывал какую-то малоприятную тайну, Мишель не сомневался. Одно знакомство де Сарселя с Великим Кэзром чего стоит… Так почему Мишель должен строго судить разбойника, валяющегося в пыли посреди дороги, когда его наставник и друг, которого он очень уважал, вполне мог оказаться на месте этого человека?

– Спасибо, мсье, – ответил разбойник. – Вы великодушны, а уж как владеете шпагой, уму непостижимо… Это вам… за вашу доброту, – он полез за пазуху и достал увесистый кошелек. – Берите, берите! Если выживу, еще добуду, а ежели нет… зачем тогда мне эти деньги?

Мишель колебался недолго. В конце концов, это его приз! Стараясь, чтобы попутчики ничего не заметили, он быстро спрятал кошелек, дружески кивнул предводителю разбойников, сел на свое место, и дилижанс, по-прежнему громыхая, двинулся дальше, но с гораздо большей скоростью – понятно почему.

Только теперь все заметили, что начало темнеть. Близился вечер.

Глава 8. Бой в усадьбе шляхтича

Киев захватили войска Януша Радзивилла. Это произошло так легко, что люди диву давались: во главе небольшого отряда польный гетман ворвался через Львовские ворота, и киевскому магистрату не осталось ничего другого, как преподнести ему ключи от города на серебряном блюде. К защите Киева готовились, даже создали ополчение, да уж больно плохими оказались оборонительные сооружения древнего города, поэтому никто из мещан, особенно состоятельных, сильно не рвался сложить голову на изрядно порушенных валах и в мелких окопчиках, тем более что нападали не какие-нибудь ордынцы, а свои – поляки и литвины, с которыми жили вместе более трех веков. Уж они-то точно не обидят, втайне думали многие. Поэтому вопрос «за что воюем?» был отнюдь не праздным.

Впрочем, Янушу Радзивиллу здорово повезло. Вот уж поистине, если в яблоне завелся червь, то не жди от нее добрых плодов. На самом деле Киев был сдан по наущению митрополита Сильвестра Коссова. Он, как и некоторые богатые киевские граждане, был возмущен народным восстанием против поляков. Именно киевский митрополит послал к Радзивиллу гонца с письмом, в котором просил, чтобы польный гетман как можно быстрее прислал войско для охраны города. Мало того, Сильвестр Коссов и архимандрит Киево-Печерского монастыря Иосиф Трызна в резкой форме предложили полковнику Антону Волочаю-Ждановичу убраться со своими казаками из Киева. О том, чтобы благословить казаков на защиту города, и речи не шло.

Вот и пришлось Антону Волочаю, вопреки приказу Богдана Хмельницкого, держаться до подхода основных сил, оставить Киев на разграбление жолнерам Януша Радзивилла. Чем они и занялись, едва закончился богатый пир в честь «освободителей» в городской ратуше…

Тимко Гармаш и Микита Дегтярь пробирались тихими улочками и переулками к усадьбе Тыш-Быковских. Наступили вторые сутки после захвата города войсками Януша Радзивилла, и пьяные жолнеры, распаляясь все больше и больше, грабили всех подряд, насилуя женщин и девиц вне зависимости от происхождения и возраста. Бурса стояла пустой, спудеи разбежались кто куда, и друзьям пришлось ночевать в каком-то сарайчике на Подоле. Но сон к Тимку никак не шел; из головы не выходил образ Ядвиги. Как она там, что с ней?

Ее отец почти выздоровел, но был слишком слаб, чтобы увезти детей из Киева в свое небольшое поместье до прихода войск польного гетмана. В отличие от других состоятельных граждан города, Тыш-Быковский не тешил себя надеждой, что все обойдется и его семью никто не тронет. Будучи старым воином, он хорошо представлял, какие порядки заведет Януш Радзивилл, захватив Киев.

В одном из переулков бурсаков остановил женский крик:

– Ратуйте, люди добрые! Ой, что ж это деется! Геть отсель, охальники!

– Пошла прочь, старая курва! Йозеф, дай ей копняка под зад!

Послышался звук удара, стон, а затем высокий девичий крик:

– А-а! Не надо, не надо!..

Тимко и Микита переглянулись и, не сговариваясь, перепрыгнули через невысокий тын. Черная ярость застила глаза, но двух жолнеров они увидели так ясно, словно они были нарисованы на белом листе бумаги. Один снимал штаны, а второй, уложив девушку на землю и содрав с нее сорочку, крепко держал бедняжку, чтобы она не сопротивлялась. Неподалеку от них пыталась подняться женщина преклонных лет; похоже, ей здорово досталось, потому как она мало что соображала, лишь со стонами мотала головой, чтобы прийти в себя.

Жолнеры настолько увлеклись предстоящим насилием, что заметили вооруженных бурсаков, когда те оказались совсем рядом. Карабела Тимка пропела свою зловещую песню, и голова того, кто держал девушку, покатилась по двору как созревшая тыква. Второй хотел схватиться за оружие, да помешали снятые портки; Микита с лихой усмешкой на жестко очерченных губах не спеша приблизился – наверное, чтобы насладиться ужасом, который ощутил насильник перед ликом неминуемой гибели, – и его боевой топор на длинной рукояти вошел в тело жолнера по самый обух.

Юная, хорошо сложенная девушка поднялась и предстала перед несколько опешившими бурсаками во всей своей прекрасной наготе. Она пока не понимала, что случилось, и Тимко, которому на ее месте вдруг привиделась Ядвига, мигом снял свой кунтуш и накинул ей на плечи.

– Ты это… оденься, – сказал он, смущенно опуская глаза.

Только после его слов до девушки дошел весь смысл происходящего. Она залилась слезами и сказала прерывающимся голосом:

– Мне вас послал Господь… Спасибо, добрые люди…

Она низко поклонилась и убежала в хату, чтобы привести себя в порядок. Тем временем Микита помог подняться на ноги и старухе. Бабка уже пришла в себя.

– Благодарю вас, сынки, – сказала она, вытирая слезы уголком платка. – Велика Божья милость, коль он прислал помощь бедным женщинам. А вам будет награда. Ждет вас долгая жизнь и удача. Это я вам говорю, старая Мавра…

При этом она остро посмотрела на Тимка, а когда перевела взгляд на Микиту, то почему-то сразу опустила голову, будто смутилась.

Спудеи несколько опешили и переглянулись – кто ж не знает на Подоле старую Мавру! Самая сильная киевская ведьма, которую побаивался даже митрополит Сильвестр Коссов, Мавра занималась в основном лечением больных и увечных, но, когда люди сильно настаивали, могла и погадать – за большие деньги. И почти все ее предсказания, как ни удивительно, сбывались.

– А помогите мне, сынки, убрать эту падаль, – деловито сказала старуха. – Тащите их в выгребную яму.

Бурсаки повиновались: Тимко с невольным страхом – как не испугаться ведьмы, да еще такой? – а Микита с каким-то странным выражением на лице. Когда дело было сделано, Мавра молвила:

– Яму землей мы сами засыплем. А вы, сынки, поди, голодные? Никак, бурсаки? Так я вас покормлю.

– Да, бурсаки, – ответил Микита. – Но нам, пани матка, рассиживаться за столом недосуг. Мы торопимся…

Тут он глянул на Тимка, понимая, что творится у того в душе. Мавра пригляделась к нему и вдруг стала очень серьезной, даже мрачной.

– Эге… – тихо сказала она словно сама себе. – Да ты, хлопец, оказывается, птица вон какого полета… А я-то думаю, что мне так неспокойно?

Немного помолчав, она неопределенно пожала плечами, будто чему-то удивившись, и продолжила:

– Ну что же, если торопитесь, значит, так и должно быть. Но все же на дорожку я вам дам немного харчей. Пригодятся, уж поверьте. Обождите…

Она ненадолго скрылась в хате, а когда появилась, держала в руках торбу с округлыми боками и Тимков кунтуш. Позади Мавры стояла девушка и робко смотрела на бурсаков такими ясными восхищенными глазами, что им даже стало неловко.

– С Богом, – сказала Мавра, вручая торбу Миките. – Только мой вам совет: сегодня же уходите из города, иначе будет вам худо.

– А вы как? – отважился спросить Тимко.

– О нас не беспокойтесь, – уверенно ответила Мавра. – Это моя вина, что нас застали врасплох. Больше такое не повторится.

Бурсаки продолжили свой путь. Микита вдруг стал на удивление молчаливым, и Тимко посматривал на него с изумлением. Наконец Дегтярь сказал, будто отвечая своим мыслям:

– Гарная дивчина…

Тимко лишь улыбнулся в ответ; теперь он все понял: Миките понравилась девушка, которую они выручили из беды. А она и впрямь красивая… но не краше Ядвиги!

«Ну что за проклятое невезение!» – в отчаянии думал Тимко, глядя на лошадей у коновязи возле усадьбы Тыш-Быковских. Калитка во двор была открыта, доносились рассерженные голоса. Один из них Тимко хорошо знал – это говорил сам хозяин. А другой голос, более резкий и неприятный, принадлежал польскому шляхтичу, причем важной птице, потому как Тыш-Быковский обращался к нему «пан офицер».

Заглянув мимоходом во двор, Тимко увидел гусарского ротмистра и трех его слуг – пахолков. Тыш-Быковский и ротмистр разговаривали на повышенных тонах, а пахолки, угрюмые литвины, настороженно следили за каждым движением хозяина усадьбы, который конечно же вышел встречать непрошеных гостей вооруженным – с обязательной для любого шляхтича карабелой и двумя пистолями за поясом. Тыш-Быковский строго следовал главной заповеди польского дворянства: «Bez Boga ani do proga, bez karabeli ani z po? cieli»[21].

– Ну и что теперь делать? – с отчаянием спросил Тимко. – Судя по тому, как держится ротмистр, отца Ядвиги пришли арестовывать!

– А ты думал, пронесет? – Микита скептически ухмыльнулся. – Богатых горожан вояки Радзивилла начнут грабить в первую очередь. Сначала уведут из дому хозяина, ну а потом… сам понимаешь. Мы только что имели возможность наблюдать за тем, как ведут себя жолнеры. Но в хату Мавры они зашли так смело потому, что там нет мужчин. А здесь другое дело, со шляхтичем быстро кашу не сваришь, и ротмистр это хорошо понимает.

– Я не допущу произвола!

– И как ты это сделаешь?

– Умру, но Ядвигу отобью!

– Умереть – дело нехитрое. Лучше давай прикинем, как помочь семье Тыш-Быковских выпутаться из этого поганого положения и самим остаться в живых.

– Думай не думай, но если Тыш-Быковского попытаются увести со двора, то драться придется!

«Дался тебе этот шляхтич… Да пусть они хоть все подохнут!» – неприязненно подумал Дегтярь, а вслух сказал:

– Ну, это понятно… Слушай, что мы тут гадаем? Айда через забор!

Оказавшись в саду возле летнего домика, который стал для Тимка колыбелью любви, Микита спросил:

– Где меделяны?

– Заперты в вольере. Их отпускают только на ночь.

– Управиться с ними сумеешь?

– Сумею. Они слушаются меня, как цуцики.

– Вот и ладно. План у меня такой…

И Микита, всегда отличавшийся рассудительностью, начал излагать свой замысел, раскладывая все по полочкам, а Тимко внимательно слушал, чтобы ничего не упустить…

Псы словно почувствовали беду. Они беспокойно метались по вольеру, глухо рыча и обнажая внушительные клыки. Меделяны вообще были крупными зверюгами, а у Тыш-Быковских и вовсе весили не менее семи пудов. Ядвига однажды рассказала Тимку, что отец брал меделяна на охоту, и бесстрашный пес в одиночку сражался с медведем.

Завидев Тимка, меделяны бросились к нему, чуть не сломали деревянную решетчатую дверь. Тимко без малейшего колебания и боязни зашел в вольер и взял всех троих псов на поводки. Они мигом успокоились, отдавшись на волю человека. Наверное, собаки понимали, что их ждет какое-то серьезное событие; и так грозные с виду, они превратились в настоящих фурий с горящими глазами. Псы рвались к дому, откуда послышался звон сабель.

– Быстрее! – крикнул Тимко своему другу, который с опаской отступил в сторонку, когда меделяны вышли из вольера.

Во дворе рубились ротмистр и Тыш-Быковский. Что самое удивительное, пахолки не вмешивались в разборку панов, лишь наблюдали. Наверное, так приказал им хозяин. Видимо, «диспут» двух шляхтичей перешел во взаимные оскорбления, была задета честь, поэтому и ротмистр, и отец Ядвиги горели мстительным желанием самолично наказать обидчика.

Бурсаки подоспели, как раз когда Тыш-Быковский получил небольшое ранение. Он и так был слаб после болезни, а дуэль с молодым, полным сил ротмистром, закаленным в боях, отобрала у него последние силы. Тем не менее отец Ядвиги продолжал сражаться, выкладываясь до последнего, – гонор не позволял ему сдаться на милость врага. Впрочем, еще не факт, что ротмистр пощадил бы его.

Но вот Тыш-Быковский как-то неловко поставил ногу и пошатнулся; ротмистр, воспользовавшись моментом, сместился вправо, тем самым оказавшись вне сверкающего холодной сталью смертоносного круга, который очерчивал клинок хозяина усадьбы, и занес саблю для решающего удара. Раздался дикий женский крик. «Ядвига!» – мелькнуло у Тимка, но глядеть по сторонам бурсаку было недосуг. Он был уже в трех шагах от места схватки, и, когда ротмистр, хищно скривившись, приготовился распластать Тыш-Быковского, как большую рыбину, Тимко оставил псов и вклинился между ними. Его карабела столкнулась с саблей шляхтича, выкресав сноп искр.

– Холера! – в ярости воскликнул ротмистр. – Ты кто есть, хлоп?!

– Сейчас узнаешь… – процедил сквозь зубы Тимко и обрушил на шляхтича град ударов.

Увидев, что на их хозяина наскочил невесть откуда взявшийся казак, а спудей в своих одеждах был вылитый запорожец, пахолки схватились за оружие. В бою оно было страшным, а раны, нанесенные им, заживали очень долго. Оружие представляло собой толстое древко высотою от земли по пояс человеку, на одном конце крепился бронзовый набалдашник, а на другом – железный молот. Если второй конец молота расковывали в виде топорика, то оружие именовалось чеканом, а если оно выглядело как крупный кривой клюв, то называлось наджаком. Как раз наджаками и вооружились пахолки. Ярость, помноженная на молодость – ротмистр был старше Тимка минимум вдвое, – сгладили разницу в искусстве фехтования на саблях. К тому же ротмистр немного устал, сражаясь с Тыш-Быковским. Вскоре стало ясно, что его может спасти только чудо. Тимко наседал, а шляхтич лишь пятился и отмахивался, даже не помышляя об атаке.

– До дзябла! – взревел теряющий силы ротмистр. – Убейте ребела![22] – приказал он пахолкам, которые все не решались помочь хозяину – ждали команды.

И тут раздался тихий, но внятный голос Микиты:

– Ату их, ату!

Непонятно, как он сумел совладать с меделянами, как они сообразили, что от них требуется, но псы сразу же напали на пахолков. Увидев страшных зверюг, которые набросились на них с медвежьим рыком, пахолки поначалу растерялись, но все же один успел взмахнуть наджаком, и пес растянулся на земле с раскроенной головой. Двое остальных свалили слуг ротмистра на землю и вмиг растерзали. А третьим пахолком занялся Микита. Тот попытался отмахнуться наджаком, но бурсак остановил его оружие левой рукой, схватившись за древко, и с мстительным выражением на лице прорубил в груди пахолка такую дырищу, что душа бедняги тут же покинула тело.

Все это ротмистр мог видеть лишь краем глаза; отвлечься не позволял Тимко, который атаковал шляхтича со всех сторон. И, похоже, он вдруг понял, что живым ему со двора не уйти, тем более что Тыш-Быковский готовился снова вступить в схватку. Защищаясь, ротмистр постепенно сокращал расстояние до ворот, надеясь сбежать, – о победе он уже и не помышлял, – но Тимко разгадал его замысел.

Едва шляхтич крутанулся, чтобы дать деру, карабела бурсака вдруг появилась там, где ее не ждали. Ротмистр даже не успел поднять свою черную саблю – так назывался кривой кавалерийский палаш с замкнутой гардой, из-за черного цвета рукояти и ножен. Длинная кровавая полоса легла поперек груди шляхтича, пропоров одежды, и он грузно завалился возле самой калитки.

– Фух! – облегченно выдохнул бурсак и вытер пот со лба.

От огромного напряжения у него дрожали ноги, но радостное чувство победы мигом унесло усталость.

– Тимко, любимый! – Ядвига подбежала и крепко обняла его.

Тыш-Быковский крякнул, но промолчал, лишь недовольно огладил вислые усы. Какое-то время на подворье царила почти мертвая тишина; только меделяны тихо поскуливали, обнюхивая труп своего товарища. А затем Микита, который не терял головы в самых сложных обстоятельствах, деловито сказал:

– Нужно коней завести во двор, ворота закрыть, да мертвяков убрать подальше…

– Я распоряжусь… – устало молвил Тыш-Быковский. – Эй, кто там! Подите сюда.

Прибежали двое слуг, прятавшиеся среди построек, и быстро сделали все так, как советовал Микита. Ядвига словно прилипла к Тимку; счастливые влюбленные ничего и никого не замечали вокруг. Но вот Тыш-Быковский громко прокашлялся и сказал:

– Ядзя! Оставь парубка, а то шею ему сломаешь. А вы, панове, примите мою самую искреннюю благодарность. Вы спасли мне жизнь, причем во второй раз. Я буду век вам благодарен!

– Было бы сказано… – тихо буркнул Микита.

Отец Ядвиги не услышал, а Тимко сделал вид, что не понял. Бурсаки в ответ на слова Тыш-Быковского молча поклонились, а затем Тимко сказал:

– Вам нужно немедленно уходить из города. Уже вечереет, пора собираться.

– Да, это единственно верное решение… – Тыш-Быковский мрачно кивнул. – Но как пройти через посты жолнеров?

– Мы вас проводим, – ответил Тимко. – Я знаю безопасную дорогу. И потом, я не думаю, что сегодня вояки будут чересчур внимательными. Город отдан на разграбление, поэтому надо торопиться, пока в войсках не наведут порядок.

– И то верно…

Выехали со двора, когда стемнело. Коней хватило на всех. Выбираться верхом из Киева было конечно же безумием, но пешком Тыш-Быковские далеко не ушли бы. К счастью, жена шляхтича, двое малых детей и несколько верных слуг покинули Киев еще зимой – кому-то ведь надо было присматривать за поместьем. С Тыш-Быковским остались лишь две дочери – Ядвига и младшая, Марыля, которой недавно исполнилось двенадцать лет. Пока собирались, она хитро посматривала на Тимка, всем своим видом говоря: «А я все знаю!» Бурсак не выдержал и подмигнул девочке, отчего она зарделась и спрятала лицо в ладонях.

Тыш-Быковский взял с собой двоих слуг; на хозяйстве остался лишь старый эконом. Он бы просто никуда не доехал. Расставание с ним было тяжелым, но старик крепился и даже пытался шутить. Эконом был из мелкопоместной шляхты и служил еще отцу Тыш-Быковского, поэтому ему полагалась сабля, которую он и прицепил к поясу. Видимо, старик хотел погибнуть в бою – если, конечно, придется.

Сабля у него была венгерская, старинная, почти прямая как меч, с заостренным с обеих сторон «пером» – елманью. Когда-то это оружие было весьма популярно среди польской шляхты, и эконом, приосанившись и подкрутив усы, не преминул вспомнить старинную поговорку: «Конь – турок, холоп – мазурок, шапка – магерка[23], сабля – венгерка». Ответом ему были слезы Ядвиги, которая очень любила старика. Он заменял ей и отца, и воспитателя, пока Тыш-Быковский воевал.

Ночной Киев казался вымершим; нигде не светилось ни одно оконце, на улицах не было прохожих, только на площадях горели большие костры – это жолнеры праздновали победу, запекая на огне годовалых бычков и черпая вино прямо из бочек, – кто кружкой, а кто и шлемом. Тихие узкие переулки, по которым ехали беглецы, наконец привели их к месту, где валы, окружавшие город, полностью разрушились. Убедившись, что никакой охраны нет, Тимко подал знак, и небольшая кавалькада вскоре оказалась далеко за пределами Киева.

Тыш-Быковский был мрачен и подавлен, Микита, как всегда, держался невозмутимо, а Тимко чувствовал себя на седьмом небе, ведь рядом с ним ехала его ясочка. Даже кони под ним и Ядвигой, наверное, поняли, что их седоки влюблены друг в друга, поэтому шли тесно, вровень, и ни одна лошадка не старалась вырваться вперед.

Глава 9. Неожиданная встреча

Мишель де Граммон сидел над скалистым обрывом и смотрел на гавань Дьеппа, полнившуюся разнообразными судами – от больших фрегатов до рыбацких ботов. Позади юноши высился замок – грозные башни, подъемный мост, замшелые стены и широкий ров, отделяющий их от склона. Вдоль стен лепились разные пристройки, но в них если кто и жил, так это спившиеся матросы, нищие и бродячие псы. В прошлом веке Дьепп кипел жизнью, он был пристанищем купцов и пиратов, а нынче прозябал в застое. И только гавань не позволяла городу умереть окончательно, принимая в основном случайные суда, которые требовали срочного ремонта или хотели спрятаться от шторма. Кроме того, рыбаки регулярно выходили в море на лов камбалы и палтуса, но они вносили оживление лишь на Рыбном причале.

Дьепп располагался на побережье Ла-Манша, к северо-востоку от Гавра. Большей частью он тянулся по берегам реки Арк, впадающей в пролив, поэтому к миазмам гниющих водорослей, выброшенных штормами, примешивалась еще и вонь нечистот, которые по сточным канавам стекали в реку. Тем не менее Мишель полной грудью вдыхал соленый морской воздух, и его ничуть не беспокоили не очень приятные запахи, долетавшие даже до возвышенности, где он облюбовал себе удобный камень, похожий на кресло великана.

Мишель прощался с Дьеппом. Учебный год в школе юнг пролетел незаметно. Он был не очень примечательным, за исключением того, что юный бретёр первое время старался быть тише воды, ниже травы. Мишель боялся, что однажды появится помощник парижского прево, и сначала бросит его в темницу, а потом потащит на суд.

Его прилежание нравилось преподавателям и начальству школы, но было превратно истолковано учениками. Смуглый, черноволосый, с живым горящим взглядом, Мишель де Граммон был низкого роста, отчего сильно страдал, ведь большинство юнг оказались выше его на голову. Многие ученики относились к нему пренебрежительно, часто задирали, вызывая на драку, а дрались юнги почти каждый день, из-за малейшего пустяка, но Мишель не поддавался на провокации и старался побыстрее удалиться. Спустя полгода у него появилось два прозвища: Испанец – из-за смуглости и Тибо – с намеком на хрестоматийного труса Тибо де Буржа, героя старинных поэм.

Шуточки закончились, когда для юнг пришел черед взбодриться после занятий мореходной астрономией и навигацией, физическими упражнениями, а именно – фехтованием на шпагах, что было обязательной дисциплиной для будущих моряков. Фехтмейстер, скептически оглядев Мишеля с головы до ног, что-то буркнул и указал на легкую шпагу, стоявшую в ряду других на специальной подставке с зажимом. Но юноша, нимало не смутившись, выбрал себе самую тяжелую и длинную шпагу – седельную, кавалерийскую, обращение с которой предполагало хорошие физические кондиции и незаурядное мастерство.

Драться ему выпало со своим главным обидчиком, верзилой по имени Этьен Делорм. Тот лишь зловеще ухмыльнулся, когда узнал в сопернике «коротышку Тибо». Но едва начался бой, ему стало не до смеха. Мишель гонял его как зайца и наносил не уколы, а удары со всей своей немалой силой. Пораженный фехтмейстер еле оттеснил его от Делорма; и все равно, он немного опоздал – точным ударом тяжелого клинка Мишель, как и намеревался, сломал противнику ключицу.

После этого были и другие учебные бои, и вскоре все стали бояться Мишеля, потому как он дрался настолько свирепо, что противники пугались одного его вида. А уж техника фехтования у него была поставлена превосходно. В чем не преминул убедиться и сам фехтмейстер, когда однажды решил проверить Мишеля по-взрослому, – сразился с ним сам, правда в пустом зале. Де Граммон мог убить его десять раз, будь это в настоящем бою, но в последний момент менял направление удара, чтобы наткнуться на защиту фехтмейстера, – ему не хотелось приобретать столь сильного врага.

Учитель фехтования зауважал Мишеля и всегда ставил его другим юнгам в пример. А когда пришла пора распределения по кораблям, он вместе с другими преподавателями рекомендовал послать Мишеля де Граммона на обучение в Королевскую морскую школу в Тулоне, которая готовила морских офицеров. И для этого были более чем веские основания – юный бретёр имел светлую голову и учился весьма прилежно. А все потому, что боялся лишний раз показаться на улицах Дьеппа, в отличие от своих товарищей, и в свободные часы из-за безделья корпел над книгами.

Но одно место в Дьеппе влекло к себе Мишеля со страшной силой – скалистый обрыв, на котором стоял мрачный замок. Отсюда открывалась морская даль, и будущий юнга, сощурив глаза так, что оставались едва заметные щелочки, предавался мечтаниям. Неожиданно для себя он, в общем-то сухопутная крыса, полюбил море. Ему нравилось все: и шторма, и соленый ветер, и дождевое ненастье, и звездные ночи на берегу, у костра, над которым висит котелок с рыбной похлебкой, а в особенности ранний рассвет, когда небо заливает пурпуром весь пролив и кажется, что корабли плывут по огненной реке.

Ему чудились морские сражения, неистовые крики абордажной команды, звон клинков, выстрелы из мушкетов и орудий. Он представлял себя в самой гуще кровопролитной схватки, а иногда доходило даже до того, что Мишель чувствовал боль от ранений, нанесенных ему призрачными тенями. Тогда он вскрикивал, широко открывал глаза и постепенно приходил в себя…

Перед тем как отправиться в морскую школу, ему предстояло провести полгода на корабле, чтобы на своей шкуре прочувствовать, что такое флот и королевская служба. Мишель практиковался на трехмачтовом малом фрегате старой постройки с полным парусным вооружением и одной орудийной палубой. По английской классификации «Пикардиец» – так назывался фрегат – соответствовал шестому рангу и имел всего лишь двадцать пять пушек.

Мишель де Граммон был сильно разочарован, и не столько самой службой, сколько теми задачами, которые выполнял фрегат. За полгода не случилось ни одной битвы, где бы Мишель смог проявить свои боевые качества и отличиться. «Пикардиец» охранял торговые пути в Ла-Манше от пиратов. Но, как назло, морские разбойники, в основном англичане, будто чуяли, куда направляется фрегат, и избегали с ним встречаться.

«Пикардиец», несмотря на то что его не раз чинили, был резвым, как молодой конек, и быстроходным, что в какой-то мере примиряло Мишеля с положением дел. Он восхищался, когда юркий фрегат шел в бейдевинд – галсами. Упругий ветер трепал густые черные волосы юнги, заплетенные по-морскому обычаю в косичку, соленые брызги кропили лицо, и Мишелю казалось, что «Пикардиец» летит над водой, перепрыгивая с волны на волну.

Его не волновало, что на фрегате отсутствовали элементарные удобства. Матросы, а вместе с ними и юнга спали на батарейной палубе между двумя соседними пушками и корабельным бортом. Парусиновая занавеска, две скамьи, сундучок и подвесной стол – вот и вся меблировка этого закутка. А сервировка стола кроме ложек, мисок и кружек состояла из оловянного бака для пищи и небольшого бочонка с водой, в которую добавляли немного рома – для предохранения от болезней.

Мишеля утешало, что корабельный быт командного состава существенно отличался от матросского, ведь в будущем он обязательно станет морским офицером! Каждому командиру выделялись отдельная каюта и матрос-денщик, в кают-компании имелись столовое серебро, фарфор и хрусталь. Да и еда значительно отличалась от той, что предназначалась матросам, как по качеству, так и по количеству. На «Пикардийце» полагалось на одного человека всего-то полтора фунта сухарей в сутки, фунт говядины или полфунта свинины, один литр воды, уксус, немного оливкового масла, лук, чеснок и другие овощи. В постные дни вместо масла давали рыбу и сыр. Раз в неделю ради экономии продуктов корабельный кок готовил так называемый потаж. Обычно матросы получали его в понедельник, поэтому этот день все не любили. Всю неделю кок собирал кости, хрящи, кожуру, очистки, а потом варил из всей этой дряни болтушку, для вкуса добавляя немного муки и специи.

Команде юнга пришелся по нраву. Он был легок на подъем и мог найти общий язык с любым. Что касается офицеров, то они не очень присматривались к Мишелю; для них главным было то, что юнга исполнителен и ему не нужно повторять приказ дважды.

Возможно, Мишель и проявил бы строптивость, ведь он имел весьма живой характер и все-таки был дворянином, а офицеры относились к нему как к простолюдину, то есть как к быдлу, но спустя неделю после начала службы на «Пикардийце» новоиспеченный юнга стал свидетелем самого легкого наказания, которому подвергся один матрос. Оно называлось «посмотреть небо».

Матроса привязали к стеньге мачты на немалой высоте, притом во время шторма, и он выписывал там головокружительные пируэты почти сутки. Когда его сняли, бедняга был похож на живого мертвеца, потому что его сто раз выворачивало наизнанку от качки. А ведь в арсенале капитана корабля имелись методы укрощения строптивцев и похлеще – килевание, купание с рей, плети, карцер…

Поэтому Мишель де Граммон проявил здравое благоразумие и старался не попадаться под руку ни боцману, самому вредному из командиров, ни тем более капитану, старому морскому волку, помешанному на поддержании идеального порядка на корабле. Зато по возвращении в Дьепп он получил самые лестные характеристики, а во время прощания с командой офицеры снизошли до приглашения юнги в кают-компанию, где все выпили за его будущие чины и заслуги: они наконец узнали, что Мишель де Граммон – шевалье и что ему предстоит обучение в Королевской морской школе. Впрочем, он подозревал, что им это было известно с самого начала, и они просто проверяли, как ему удастся справиться с неизбежными в морском деле трудностями.

И вот теперь он – вольная птица, готовая к полету в другие выси. Завтра, с утра пораньше, он сядет в дилижанс – и прощай, Дьепп. Мишель был радостен и горд: попасть в морскую школу Тулона мог не каждый дворянин, набор был ограничен. С чем это связано, никто не знал. Наверное, прижимистый кардинал Мазарини жалел денег на обучение морских офицеров.

А зря, потому что служба на кораблях была слишком непопулярной, родители даже пугали ею непутевых сыновей, и спрос на морских специалистов превышал предложение. Бытовало мнение, что ни один призванный во флот дворянин, который мог придумать, как ненадолго попасть в тюрьму, не стал бы моряком. Но если морской офицерский корпус с грехом пополам все-таки комплектовали, то с матросами дело обстояло совсем худо. Заманить во флот добровольцев нельзя было никакими коврижками. Тогда король издал эдикт, и полиция, а также специальные флотские команды начали устраивать облавы в портовых городах, в ходе которых все праздношатающиеся – и не только – возрастом от восемнадцати до сорока лет препровождались на корабли королевского флота. Разумеется, их согласия стать моряками никто не спрашивал. На адмиральском корабле каждого кандидата в матросы подвергали символическому медицинскому осмотру, затем вручали задаток, и после этого законность вербовки не подлежала сомнению.

Еще одна Морская офицерская школа находилась в Марселе. Но там обучались только отпрыски высшей знати. Ученики марсельской школы назывались гардештандартами, и звание это котировалось выше, чем просто кадет. Они служили преимущественно в гребном флоте. Но Мишель о веслах думал с презрением: разве могут тихоходные гребные посудины сравниться с парусниками, которые не ползут, как повозка по дрянной дороге, а летят над волнами словно чайки?

Подул свежий ветерок, и Мишель почувствовал, что продрог: все-таки на дворе стояла осень. «А не зайти ли мне в “Якорный ящик”, чтобы согреться? – подумал де Граммон. – Ведь я еще ни разу там не был. То-то будут смеяться мои новые товарищи из морской школы в Тулоне – учился в Дьеппе и ни разу не вкусил от щедрот Бахуса, тем более что эту таверну знают все французские моряки. Нехорошо, шевалье. Итак – вперед!»

Таверна «Якорный ящик» располагалась неподалеку от порта. В свое время английские пираты, частые гости Дьеппа, прозвали этот район Fiddler’s Green – Портовый Рай. Что мог увидеть случайный гость в Раю? Прежде всего склады, торговые лавки и магазины, тянущиеся по обеим сторонам улицы. Некоторые из двух– и трехэтажных домов имели наверху стрелы или крепкие балки, с которых свисали блоки и крюки для перемещения грузов. Ноздри дразнили запахи кожи, табака, селитры, рома и пижмы, оливкового масла и смолы. А еще пахло ароматическими маслами и кремами. Проще говоря – женщинами.

Шустрые сутенеры предлагали изголодавшимся по женской ласке морякам от своих подопечных девиц легкого поведения любые услуги, которые только может придумать изощренный человеческий ум. Вблизи прилавков и лотков отирались нищие и разный портовый сброд; малые дети, грязные, в неописуемых лохмотьях, выпрашивали у прохожих пару монет на хлеб, а пацаны постарше нахально расписывали физические достоинства своих юных сестер, ожидающих где-нибудь поблизости.

Мишель де Граммон, любопытный, как все молодые люди, не раз прохаживался по грязным улочкам Портового Рая. Его манили и таверны, и гулящие женщины, но опять-таки боязнь повышенного внимания к своей персоне заставляла Мишеля осторожничать. К тому же у него не было денег, чтобы пускаться во все тяжкие, как некоторые воспитанники школы юнг.

Кошелек, который достался ему от раненого разбойника, на первых порах здорово выручил Мишеля. В нем оказалась весьма приличная сумма, столько юный дворянин отродясь не видал. Целый год он, как скупец, дрожал над каждым денье, потому что помощи ждать откуда-либо не мог. Ведь о том, что он в Дьеппе, не знала даже мать. Пьер де Сарсель пообещал сообщить ей, что с сыном все в порядке, но сразу предупредил, что местопребывание Мишеля ей не откроет – это чревато большими неприятностями. Мать, конечно, не отличалась болтливостью, но кто мог дать гарантию, что в порыве откровенности она не расскажет, куда сбежал ее сын, своему сожителю, мсье де Молену?

Знакомый де Сарселя занес Мишеля в списки школы как круглого сироту. Тех юнг, у кого не было родных, одевали и кормили, но очень скудно. Наверное, их приучали к скверным условиям жизни на кораблях, потому как то, что им подавали на стол, брали из старых флотских запасов, в которых мышиный помет считался само собой разумеющимся. А уж про форменную одежду и говорить нечего – она начала расползаться на третий месяц носки. Похоже, морской интендант хорошо нажился на поставке платья для юнг, закупив по дешевке лежалое гнилье.

Пришлось приобрести у старьевщика хлопчатобумажную блузу, широкие штаны из грубого материала и вязаный колпак – матросскую робу, в которой щеголяли почти все моряки Европы. Что касается еды, то будущие юнги добывали ее самыми разными способами, вплоть до примитивного воровства. Не один каплун из окрестных селений закончил свой жизненный путь на вертеле над костром среди меловых холмов, окружавших Дьепп, куда его притащили шустрые воришки из школы юнг.

Таверна «Якорный ящик» полнилась народом. Несмотря на то что Дьепп после двух столетий оживленной жизни погрузился в старческую дремоту, людей в нем было много, притом самых разных национальностей и вероисповеданий. Здесь вполне обычной была картина, когда ревностный католик по пьяному делу обнимался с гугенотом, или приличный семьянин из центральных районов Франции, в трезвом виде и на дух не переносивший людей с темной кожей, делил ложе с мулаткой, а заносчивый дворянин, морской офицер, снисходил до общения с портовым сбродом, угощая падших людишек за свой счет.

Моряки вообще были странными людьми. Они ежедневно сталкивались с коварной и могучей стихией, которая в любой момент могла забрать их жизни, поэтому порт они трактовали как крохотный участок земного глобуса, на котором провидение поставило таверны и прочие увеселительные заведения, при этом не забыв о женщинах легких нравов. Кусочек твердой земли, именуемый портом, был тихой гаванью, привечавшей моряков как мать, и они вели себя соответственно – словно расшалившиеся дети, не знающие слова «нельзя».

Простодушный и не всегда подозревающий об опасностях, ждущих его на земле, моряк, сойдя на берег, попадал в лапы отребья, становился жертвой портовых акул, крыс и червей, без жалости пожирающих людей моря и руководимых владельцами ночлежек, содержателями таверн и харчевен, барменами, вербовщиками и сутенерами.

В 1529 году братья Пармантье, мореплаватели родом из Дьеппа, предложили устраивать веселый корабельный праздник-маскарад после того, как судно пересечет экватор. Всем морякам выдавался сертификат экваториального крещения, бережно хранившийся на дне матросских сундучков. В нем было написано, что Нептун, принимая в свое королевство нового подданного, приказывает, чтобы сирены, нереиды и тритоны охраняли его: «…А посему, братья и сестры нашего рода, приказываю вам хранить его во всех путешествиях от штормов, ураганов, вулканов, смерчей, а также акул морских и береговых». Мишель мечтал как можно быстрее оказаться в южных морях, чтобы получить на руки вожделенный документ, подтверждающий его право считаться настоящим морским волком…

Едва Мишель де Граммон появился на пороге таверны, к нему подскочил сутенер – скользкий тип с лицом прожженного плута.

– Мсье, не желаете ли девочку? – затараторил он, от спешки глотая слова. – Ах, какая прелесть, эта наша Абель! Она такие штуки вытворяет… у-у… – он изобразил восхищение. – Вам понравится, мсье, клянусь святой пятницей! И всего за каких-то двадцать су.

– Пошел прочь! – процедил сквозь зубы Мишель, оттолкнул его и отправился искать свободное место.

Оскорбленный сутенер хищно посмотрел ему вслед и пробормотал: «Ну, погоди ужо, дворянчик…» И бросился к следующему посетителю таверны, который оказался не столь принципиальным, как Мишель; вскоре тот сидел за столом вместе с изрядно потасканной развязной девицей, истинный лик которой был скрыт под толстым слоем белил и румян.

Мишель де Граммон подсел за стол к троим матросам – все просоленные морские волки и уже в изрядном подпитии. Юнгу они приняли вполне доброжелательно, по каким-то только им известным признакам определив, что он принадлежит к морскому братству. Но они были заняты своими разговорами, и Мишель, заказав ром и бараний бочок, зажаренный на вертеле, с азартом предался чревоугодию, тем более что хорошего мяса он давно не пробовал.

Ром быстро ударил в голову, и слегка захмелевший Мишель де Граммон, на время оставив гастрономические упражнения, закурил. Он пристрастился к курению недавно; моряка без трубки, которая помогала коротать время между вахтами, нельзя представить. Не найти матроса или морского офицера, который не был подвержен этой страсти.

Мишель, пребывающий в блаженстве, не заметил, как за столиком неподалеку от него началось какое-то шевеление. Там пьянствовала компашка подозрительных типов. Они не принадлежали к портовому сброду, хотя бы потому, что были вооружены до зубов, но их одежда не выдерживала никакой критики. Это была чрезвычайно пестрая смесь вполне добротного платья, сшитого из дорогой материи, и рванья, которое обычно носили спившиеся матросы и портовые грузчики. На их грубых физиономиях нельзя было заметить ни единой черточки благородства, они вели себя нагло и развязно, правда, к матросам старались не цепляться, а больше третировали гарсона и мещан, которые имели несчастье заглянуть в «Якорный ящик», чтобы пропустить пару кружек вина и потолковать о делах житейских. К ним подошел уже знакомый нам сутенер и начал, указывая на Мишеля, что-то нашептывать на ухо бородатому верзиле, который верховодил в этой компании. При этом он бросил на стол несколько серебряных монет.

Немного посовещавшись, задиры поднялись и вышли из таверны, а один из них, рослый, с длинными русыми волосами и со шпагой у пояса, которая служила как бы верительной грамотой его благородного дворянского происхождения, потребовал себе еще кружку вина. Гарсон принес, но, вместо того чтобы спокойно выпить вино за своим столом, мужчина подошел к Мишелю и сказал заплетающимся языком:

– Слышь, малыш… это… давай выпьем. За дружбу.

– Извините, мсье, но я вас не знаю, – сдержанно ответил де Граммон. – И пить с вами не буду.

– Ба-ба-ба! – русоволосый хищно осклабился. – Желторотый птенчик нами брезгует. Ты оскорбил меня в моих лучших чувствах!

Он нарывался на скандал, который должен был закончиться дракой. Это поняли и моряки, соседи Мишеля; они глухо заворчали, а один сказал:

– Мсье, отстаньте от парнишки. Выберите себе объект постарше, если уж вам так хочется почесать кулаки.

– Я не интересуюсь… ик!.. вашим мнением, господа, – дерзко ответил русоволосый.

При этом он сделал неловкое движение, и содержимое кружки выплеснулось на одежду Мишеля. Юноша сразу понял, что вино пролито специально, чтобы вызвать его на поединок. Но в его возрасте трудно ожидать рассудительности; он мигом поднялся и влепил наглецу такую затрещину, что тот пролетел ползала и грохнулся в проходе. Как Мишель и подозревал, русоволосый был не настолько пьян, как изображал. Он ловко изогнулся, вскочил на ноги, и в его руках холодно блеснула сталь.

– Э-э, мсье! Потише! – хозяин таверны вырос перед ним словно из-под земли; он направил на буяна пистолет. – Вы можете выяснить отношения в другом месте. Мне неприятности с полицией ни к чему.

– Выйдем! – вскричал русоволосый, обращаясь к Мишелю. – Я вздую тебя, как нашкодившего щенка!

– Это мы еще посмотрим!

Мишель оплатил обед и решительно шагнул к выходу. Внутри у него все кипело.

– Слушай, парень, плюнь ты на него, – сказал сосед по столу, судя по осанистой фигуре и свистку, висевшему на шее, боцман. – Посиди вместе с нами еще часок, а потом мы проводим тебя туда, куда нужно.

– Благодарю вас, мсье, от всего сердца… – Мишель поклонился. – Но с этим петухом я и сам разберусь. Спасибо за компанию.

И он вышел вслед за русоволосым.

Рядом с таверной стоял склад, которым давно не пользовались, с обширным двором. Туда и повел задира Мишеля де Граммона, потому что дуэль на улице могла закончиться для них плачевно: сначала заключением в тюрьму, затем судом и в конечном итоге каторгой. Несмотря на то что в Дьеппе царили весьма свободные нравы, как в любом портовом городе, королевский эдикт о запрещении дуэлей никто не отменял, и полиция за такими делами следила зорко. Правда, к дракам на кулаках и на ножах стражи порядка все же относились снисходительно – традиция…

Едва дуэлянты очутились во дворе, как их окружили разбойного вида товарищи русоволосого, который торжествующе расхохотался.

– Попался, глупый карась! – воскликнул он, обнажая шпагу. – Теперь ты ответишь мне за все. Никто не может безнаказанно оскорбить Готье де Мерсье!

– Только трус нападает вместе с целой шайкой! – резко ответил Мишель. – Сразимся один на один и посмотрим, кто из нас глупый карась.

– А я так и намеревался… – русоволосый злобно оскалился. – Я заколю тебя, как свинью, и отправлю на дно кормить рыб. Начали!

Разбойники – а в том, что это они, Мишель уже не сомневался; к сожалению, он понял, кто такие товарищи забияки Готье, слишком поздно, – расступились, образовав круг, и шпаги дуэлянтов со звоном скрестились. Готье де Мерсье дрался со свирепой ухмылкой на лице; он нападал с таким азартом и напором, словно спешил как можно быстрее вернуться в таверну, за стол, где остывало жаркое. В отличие от него, Мишель орудовал шпагой с потрясающим хладнокровием; отбивая наскоки де Мерсье, он мучительно искал выход из положения.

Де Граммон чувствовал, что его противник владеет фехтовальными приемами похуже, чем он, хотя силы ему не занимать. Но выпускник школы юнг понимал, что после того, как он убьет Готье де Мерсье, ему придется сразиться против всех разбойников, ведь они точно не простят смерти товарища. А это приговор. Вступить в схватку с толпой взрослых мужиков, вооруженных окованными железом дубинками, длинными ножами и палашами, мог только сумасшедший. Значит, нужно искать куда бы улизнуть. Но куда? Ворота разбойники закрыли, окна склада заколочены досками, можно разве что улететь как птица, но крыльев у Мишеля, увы, не было.

Оставалась только одна, весьма слабая надежда: не убить противника, а всего лишь ранить. Такой исход дуэли не должен сильно разозлить разбойников, и они могут его отпустить, естественно, очистив карманы. Но что такое несколько экю по сравнению с жизнью?

Приняв решение, Мишель немедленно привел его в исполнение; долго продолжать схватку опасно: а ну как разбойникам надоест быть просто зрителями? Ведь они лишь в легком подпитии, и им хотелось продолжения банкета, притом как можно быстрее, благо сутенер, заказчик дуэли, отсыпал им от щедрот приличную сумму.

Невысокий Мишель дрался в своей излюбленной низкой стойке, что заставляло его рослого противника нервничать. Единство темпа и защиты, комбинированной с атакой, не позволяло разбойнику расслабиться ни на миг. В итальянской стойке Мишель имел возможность нанести укол в любой момент, чем он и воспользовался.

Атака юноши была молниеносной; казалось, Готье де Мерсье укусила гремучая змея, притом так быстро, что разбойники даже не поняли, почему их товарищ вдруг вскрикнул, уронил шпагу и схватился за предплечье. Мишель нанес укол с таким расчетом, чтобы противник не мог продолжать поединок, но рана была пустяковой.

– Э, да этот юнец достал нашего Готье! – наконец среди всеобщего замешательства прорезался чей-то голос.

– Дьявол! Цс-с… – зашипел Готье де Мерсье от боли, зажимая рану; из-под пальцев струйкой побежала кровь. – Перевяжите кто-нибудь!

Но разбойники пренебрежительно отмахнулись от его просьбы – эка беда, всего лишь царапина, сам справишься. Они мигом окружили Мишеля де Граммона, и юноша понял, что большой драки, исход которой предугадать несложно, ему не избежать.

– Нападайте, псы! – крикнул он с яростной решимостью. – Вы только так и можете сражаться – сворой! Ну, кто первый хочет попасть в ад?

Первым вызвался на бой коренастый нормандец с палашом старого образца – тяжелой валлонской шпагой, похожей на меч. По-бычьи нагнув голову, он ринулся на Мишеля с намерением запугать юношу и задавить его своей массой. Но на этот раз Мишель и не думал устраивать игрища: быстрый отскок, выход на позицию, и нормандец, получив рану в плечо, завалился на кучу мусора. Юноша мог убить его, но все-таки придержал руку и нанес не очень тяжелую рану. Он надеялся, что разбойники оценят этот жест доброй воли, и оставят его в покое.

Но они лишь обозлились еще больше. Теперь они поняли, что юноша отменно владеет шпагой, поэтому не бросились сразу, скопом, а ощетинились всем своим оружием, образовав вокруг него железный частокол. Но если разбойники надеялись его запугать, то они здорово ошиблись. Эйфория смертельной схватки всецело захватила Мишеля де Граммона, и теперь он готов был сразиться хоть с целым полком. Его шпага описала смертоносный сверкающий круг, и разбойники в страхе отскочили.

– Ну, что же вы медлите? – насмешливо спросил юноша. – Вы, конечно, можете меня убить, но я захвачу с собой на тот свет несколько человек. Поэтому предлагаю мировую.

Разбойники призадумались: им и впрямь не улыбалась перспектива, нарисованная юнцом. Тем более что драться он умел хорошо, а взять с него было нечего.

– Не слушайте этого хлыща! – раздался визгливый голос, и в круге появился сутенер. – Выполните наш уговор, убейте его! Я заплатил вам!

– Это кто тут раскомандовался? – послышался чей-то сильный властный окрик. – Какого дьявола вы тут собрались?! Я жду вас в таверне добрую склянку[24], а вас и след простыл. Хорошо, люди подсказали, куда вы направились.

Рядом с сутенером встал высокий, богато одетый господин в черном плаще и шляпе с пером. Перевязь, на которой висела его шпага, была вышита золотыми нитями, а на дорогих туфлях сверкали серебряные пряжки.

– А ты что здесь делаешь, Паскаль? – обратился он к сутенеру. – Я так понял, ты метишь на мое место. Отдаешь приказы, распоряжаешься…

– Мсье, как вы могли подумать?! – резко побледнев, воскликнул сутенер. – Просто я предложил вашим ребятам одно выгодное дельце и хорошо за это заплатил.

– Дельце, говоришь? И в чем оно заключается?

– Наказать этого юного негодяя! – распаляясь, воскликнул сутенер. – Он оскорбил меня!

– Фу ты, ну ты… – господин в черном плаще насмешливо ухмыльнулся. – Наверное, он не знал, что ты птица высокого полета. Не так ли, мсье?

Он резко повернулся к Мишелю.

– Это не птица, а крыса, – сдержанно ответил Мишель, продолжая зорко следить за окружившими его разбойниками. – Ему самое место на помойке.

– Ты!.. – рванулся к нему сутенер; в руках у него появился длинный нож.

– Тихо, тихо! Уймись, Паскаль! – остановил его господин в черном плаще.

Он присмотрелся к Мишелю и вдруг дернулся, будто его кто-то уколол.

– Эй, да это мой старый знакомый! – воскликнул он с удивлением. – Мы уже встречались! В прошлом году. Помните, мсье, дилижанс, некоторое недоразумение, возникшее между нами…

Теперь и Мишель узнал его. Это был тот разбойник, которого он ранил во время путешествия в Дьепп и который отдал ему деньги, – можно сказать, заплатил за свое спасение.

– Конечно, помню, – ответил юноша. – Рад, что вы живы и здоровы.

– А я как рад! – господин приятно улыбнулся. – Вы дали мне хороший совет, поэтому я до сих пор топчу землю и радуюсь жизни. Парни! – обратился он к шайке. – Этот юноша – свой человек. Поэтому возвращайтесь в таверну и продолжайте пирушку.

– Он ранил Готье и Люка! – злобно сказал разбойник, судя по акценту, валлон.

– Всего лишь ранил? Благодарите Всевышнего, что не убил. Он дерется, как сам дьявол. Кстати, перевяжите их. Между прочим, я появился здесь очень вовремя. Иначе мы недосчитались бы еще троих.

– Он должен сдохнуть! – завизжал сутенер. – Я за это заплатил! Мы договорились!

– И с кем же ты договаривался? – спокойно спросил предводитель разбойников.

– С Готье!

– Ну так с него и спрос. Но я думаю, что Готье сможет держать в руках шпагу не раньше чем через две недели.

– Тогда верните мне деньги!

Разбойники недовольно заворчали; похоже, у них не возникало желания расставаться с монетами, которые упали на них словно манна небесная и на которые можно было хорошо покутить. Предводитель разбойников мгновенно уловил общий настрой шайки; он сурово взглянул на сутенера и сказал:

– Паскаль, по-моему, ты чересчур назойлив. Из-за тебя получили ранения двое моих парней. А это стоит денег. Или тебе так не кажется?

– Не кажется! – завопил сутенер, совсем потеряв голову от злобы и жадности. – Двадцать экю псу под хвост! Отдайте деньги!

– Печально… – задумчиво сказал предводитель разбойников. – Печально, когда человек начисто лишен сострадания к ближнему. Что ж, коли так, ты свои сребреники получишь… на том свете!

Он молниеносно выхватил шпагу и хорошо поставленным ударом нанес укол точно в сердце сутенера. Тот упал как подкошенный и умер, не издав ни звука.

– Сик транзит глориа мунди; так проходит мирская слава, – щегольнул разбойник латынью, возвращая шпагу в ножны. – Его нельзя было оставлять в живых, – объяснил он своим товарищам, которых несколько смутил его поступок. – Сегодня или завтра он все равно донес бы на нас. Не хотел вам этого говорить до поры до времени, но теперь можно… Паскаль – полицейский стукач. Он не сдал нас полиции до сих пор лишь потому, что я хорошо ему платил. А Паскаль, в свою очередь, предупреждал меня о полицейских облавах и засадах.

Разбойники ушли, обчистив карманы сутенера, и во дворе остались только Мишель и предводитель шайки – если, конечно, не считать Паскаля, вернее, его бренной оболочки.

– Позвольте представиться – Филипп Бекель…

Предводитель разбойников церемонно поклонился.

– Мишель де Граммон, – ответил юноша, все еще пребывая в большом напряжении.

По всему было видно, что Филипп Бекель не страдает излишним человеколюбием, и кто знает, что скрывается за его изысканной любезностью.

– Мсье де Граммон, у меня есть предложение, – сказал Бекель. – Я приглашаю вас на небольшую пирушку по случаю нашей встречи. Второй встречи! И я чертовски рад этому. Поверьте, это не случайно, так распорядились высшие силы. К тому же я сильно проголодался, но идти в «Якорный ящик», в эту клоаку, у меня нет никакого желания. Да и вам не стоит там появляться. Поэтому мы отправимся в «Веселую каракатицу». Это недалеко. Вы не возражаете?

«Веселую каракатицу» посещали в основном состоятельные люди: капитаны и шкиперы, купцы и мещане, мелкие торговцы и офицеры гарнизона – в общем, все, у кого водились денежки. Простому люду эта таверна была не по карману.

– Извините, мсье, но составить вам компанию я не могу, – сказал Мишель де Граммон. – У меня в кошельке всего несколько экю. А мне завтра предстоит путешествие, и потребуются деньги на дорожные расходы.

– О чем речь?! Какие деньги? Я угощаю.

– Ну… – Мишель колебался. – Разве что так…

Удивительно, но этот разбойник вызывал у него симпатию. Так бывает, когда встречаются одинаковые натуры. Конечно, Филипп Бекель был старше Мишеля, но дух авантюризма, присущий разбойнику с большой дороги, в полной мере присутствовал и в юном парижанине.

Вскоре они вышагивали по узким улочкам Дьеппа, направляясь к таверне «Веселая каракатица», которая стояла на центральной площади города, ровно напротив церкви Святого Жака, построенной в X веке. Наверное, отцы-основатели Дьеппа обладали весьма практичным умом. Это же так удобно: сразу после обедни и святого причастия в церкви отправиться в кабак, благо он совсем рядом, не нужно ноги бить по скверно замощенным улицам.

Глава 10. Лазутчики

Посполитое рушение польской и литовской шляхты, пройдясь огнем и мечом по Украине, наделало много бед. Брацлавщина, Волынь и Галичина потеряли почти половину населения. Большинство православного люду бежало в Молдавию и Московское государство, а также на левый берег Днепра, где образовалась Слобожанщина. Многих пленили и продали в рабство крымчакам. Число ясыра было столь большим, что на невольничьих рынках неслыханно упали цены: татары меняли шляхтича на коня, а еврея – на щепотку табака. На ранее цветущей Украине наступил голод.

Шляхта утверждала, что бунты начались из-за лютой ненависти к полякам, польской власти, самой католической вере и людям шляхетского происхождения. Примерно так же говорили и восставшие: они убивали из-за ненависти к неволе, к власти польских панов, от невозможности более терпеть польское владычество, мстили за поругание православной веры.

Тимко Гармаш и Микита Дегтярь пробирались в Киев, где все еще стояли войска польного гетмана Януша Радзивилла. У них было очень ответственное задание, которое им поручил киевский полковник Антон Волочай-Жданович. За командира у бурсаков был старый запорожец из Пластуновского куреня Ничипор Галайда. Только благодаря его способностям бурсаки сумели миновать добрый десяток жолнерских постов, а засаду на кургане – уж неизвестно, на кого ее поставили, – в количестве четверых литвинов они вырезали так быстро и тихо, что жолнеры проснулись только на том свете.

Узнав о сдаче Киева, Хмельницкий рвал и метал; он послал киевскому полковнику строгий выговор за самовольство и угрожал войсковой карой у позорного столба. Получив от гетмана в помощь к своему полку еще два – белоцерковский и уманьский, – Волочай-Жданович решил освободить Киев от литовцев. По замыслу киевского полковника, его помощник, полковник Лукьян Мозырь, должен был зажечь литовские лодки; другого полковника, Филона Гаркушу, он отправил с войском в поход по правому берегу Днепра, чтобы тот ударил на старый город, а сам Жданович со своим полком предполагал подняться вверх по реке и пристать к берегу напротив Киева в тот момент, когда Гаркуша нападет на город с противоположной стороны.

Но в этом плане был еще один пункт – с началом сражения горожане, сочувствующие повстанцам Богдана Хмельницкого, должны были поджечь дома, где квартировали литовцы, чтобы увеличить смятение. И тут полковнику подвернулись под руку бурсаки, которых задержал казачий разъезд. Сначала их едва не зарубили, но потом все-таки разобрались, что они не польские шпионы, а вольные спудеи, бежавшие из Киева. Это как раз и заинтересовало Волочая-Ждановича, когда бурсаков привели к нему на допрос.

– А много бурсаков осталось в Киеве? – спросил полковник.

– Не так, чтобы очень, но с полсотни наберется, – уверенно ответил Тимко.

– Они так и живут в бурсе?

– Большей частью прячутся кто где. Но некоторые остались в бурсе, обитают в подвалах.

– Это интересно… – Волочай-Жданович задумался.

Он хорошо знал бурсацкую жизнь, потому как и сам когда-то учился в киевском коллегиуме. Ему было известно и то, что спудеи знают Киев как свои пять пальцев и могут пролезть в любую щелку. Его замысел – сделать кострища из домов мещан – мог не сработать по одной очень простой причине: кто же из хозяев в здравом уме согласится уничтожить собственными руками нажитое за долгие годы? А вот бурсаки это сделают. И даже не потому, что ненавидят захватчиков-литовцев, а из-за того, что горожане относились к ним как к изгоям общества и всячески третировали.

– Есть у меня к вам одно предложение… – сказал полковник после недолгой паузы. – Конечно, вы можете отказаться – дело серьезное и очень опасное. Да и молоды вы еще, пороха не нюхали. Но если у вас все получится, то честь вам будет большая и хвала от всего казацкого войска…

Так Тимко и Микита стали казацкими лазутчиками. Они должны были проникнуть в Киев, собрать бурсаков и в нужный момент – в темное время суток, ближе к утру – поджечь казармы и дома на Подоле, в которых ночевали литвины. План полковника бурсакам понравился, и они с юношеским пылом взялись за его исполнение.

Сначала их сопровождал отряд казаков, а когда до Киева осталось тридцать верст и вдали показались разъезды жолнеров, им пришлось спешиться, и дальше они пробирались тайными тропками. Все время, пока они шли, у Тимка из головы не выходила Ядвига.

В поместье Тыш-Быковских они добрались без приключений – окольными путями, ярами да лесными тропами. Оно было изрядно запущено, но вполне подходило как место, где можно спрятаться и переждать лихую годину. Всю дорогу Тимко и Ядвига ворковали, как голубки, а Тыш-Быковский был мрачнее грозовой тучи, но помалкивал. Похоже, ему совсем не улыбалась перспектива иметь зятем хлопа. А Микита, глядя на эту картину со стороны, в душе жалел Тимка: он был уверен, что шляхтич никогда не отдаст за Тимка свою дочь.

Расставание вышло тяжелым; Ядвига заливалась слезами, ее младшая сестра Марыля тоже плакала – за компанию, и даже Тыш-Быковский, у которого прошли все дорожные страхи, расчувствовался, пустил скупую слезу и обнял бурсаков на прощание. Все-таки, что ни говори, а он был обязан им жизнью. Но – не более того. Благодарность за спасение – это одно, а шляхетская гордость – совсем другое…

Киев словно вымер. Ни единого человека на улице, ни единого огонька в окне. Даже бродячие псы куда-то попрятались и не брехали, как обычно. Лишь кое-где на валах горели небольшие костерки, возле которых грелась стража. Она стояла редко – литовские жолнеры не очень опасались, что Хмельницкий решится отбить Киев, и предпочитали ночевать по хатам. Лазутчики казаков вполне могли пробраться в город без шума, но мстительный пластун Ничипор Галайда решил добавить к своему счету еще несколько человек. Бурсаки не стали его отговаривать от опасного мероприятия; они и сами горели желанием отправить на тот свет как можно больше захватчиков.

Сначала Галайда заарканил жолнера, который ходил туда-сюда по гребню вала, да так ловко это сделал, что литвин даже не успел охнуть перед тем, как отправился догонять своих пращуров. Второго стража, который подремывал, сидя у костра, сразил Тимко метким броском ножа – в этом деле он был мастак. А добить остальных троих не составило особого труда – они спали на охапке сена, словно сурки зимой.

Вскоре бурсаки и казак уже шли на Подол. Микита знал, что там живет одна молодица, которая привечала Ховраха; он был уверен, что тот никуда из Киева не делся, а пригрелся под теплым бочком, ожидая лучших времен.

Крохотная убогая хатка приютилась под горой. Тимко и Галайда залегли в небольшом садике, среди кустов малины, а Дегтярь подошел к оконцу и легонько постучал. Ответом ему была тишина. Тогда он постучал сильнее. В хате зашебаршились, и женский голос спросил:

– Кого это нечистая сила принесла среди ночи?!

Микита весело ухмыльнулся; уж он-то хорошо знал Мелашку, разбитную торговку с Житнего рынка. Она никогда не лезла за словом в карман. Многие мужики искали к ней подход, да все никак, а тут поди ж ты – Ховрах нарисовался. Наверное, Мелашку привлекла его ученость, а может, и какие-то другие качества.

– Меланья Поликарповна, мне нужен Хов…

Тут Микита сбился, чуток подумал, пока вспомнил имя Ховраха, и твердо сказал:

– Василь мне нужен!

– Нету здесь такого! Гуляй дальше.

– Я знаю, что он у вас! Позовите… пожалуйста, – настаивал Микита.

– Да что же это такое?! Ни днем, ни ночью нет покоя одинокой женщине! Не уйдешь по-доброму, пальну из самопала. Ей-ей!

– Мелашка, не позовешь Василя, сожгу хату! – наконец рассердился Микита. – Нашла кого пугать…

В хате затихло. «Наверное, Мелашка готовит свой самопал, – подумал Тимко. – А что, может и пальнуть. С нее станется. Баба она решительная, бойкая, кому хочешь глаза выцарапает. С нею даже городская стража опасалась связываться».

– Кому я понадобился? – наконец послышался голос Ховраха.

– Это я, Микита Дегтярь. Выйди, есть дело.

Дверь скрипнула, и на фоне побеленной стены возник Ховрах в исподнем. В руках он держал ружье.

– А и правда Микита… – Ховрах присмотрелся, расслабился и широко улыбнулся. – Каким ветром тебя принесло?

– Горячим, – коротко ответил Дегтярь. – Оденься, надо поговорить.

– Кто там пришел? – спросила Мелашка, выглядывая.

– Свой, – ответил Ховрах. – Бурсак.

– Так чего же ты держишь его на пороге? Зови в хату, я стол накрою. Небось он голодный, как цуцик. Знаю я вашего брата…

– Я не один, – сказал Микита.

– И кто там еще с тобой? – спросил Ховрах.

– Здорово, брат!

Из темноты выступил Тимко.

– Ух ты, кого я вижу?! Тимко! А мне сказали, что ты ушел из Киева.

– Было дело… Но, как видишь, вернулся. Вообще-то нас трое…

– Да хоть десяток! Заходите в хату. А то, не ровен час, какой-нибудь пес из местных заметит, что мы тут устроили сборище, и донесет страже. Жолнеры лютуют, чуть что, хватаются за сабли. Если кто отделается полусотней плетей, так это, можно считать, повезло. Но секут, паскуды, до кости…

Пока они разговаривали, Мелашка принарядилась и при свете свечей показалась бурсакам красавицей. Про таких в народе говорят: видная молодица. Она была старше Ховраха и относилась к нему с материнской любовью и заботой, хотя и делила с ним постель.

Пока Ховрах завешивал окна, Мелашка поставила на стол большую миску с вареным мясом и корзинку с пирогами. Потом полезла на печку и достала четверть оковитой, при виде которой Ничипор Галайда одобрительно крякнул и огладил усы. Все выпили, в том числе и Ховрах, и набросились на еду с таким азартом, будто не ели по меньшей мере неделю. Наверное, сказались дорожные приключения, потребовавшие много сил. Вскоре от мяса остались лишь одни кости, а от пирогов – крошки.

А затем все задымили своими люльками. Тимко испытующе глянул на Ховраха и сказал:

– Нам бы потолковать…

– Говори, – ответил тот. – При Мелашке можно. Когда надо, у нее язык на замке.

– Это не тот случай…

– Понял, – быстро глянув на Ничипора Галайду, ответил Ховрах и обернулся к своей сожительнице, которая скромно сидела в уголке. – Мелашка, выйди ненадолго во двор, посмотри, что там и как.

Она безропотно кивнула, накинула свитку – ночи уже стали прохладными – и покинула хату.

– Ну и что у вас за секреты? – спросил Ховрах.

– Нужна твоя помощь, – ответил Тимко и рассказал Ховраху о замысле киевского полковника.

– Да-а, – задумчиво протянул Ховрах, – неплохой план… Но с меня-то что требуется?

– Собрать наших, бурсаков, пусть они разведают, где поселились жолнеры. Для этого дела подойдут мальцы из фары. Они не вызовут подозрений. Конечно, никто, кроме нас с тобой, не должен знать, зачем все это делается. И только когда наступит время, все должны собраться вместе, чтобы получить задание. А еще нужно приготовить для пацанов кресала и кремни и бутылки с горючим маслом. На все про все у нас четыре дня.

– Бурсаков я соберу… С горючим маслом дело обстоит похуже. Нужны деньги. Даром его никто не даст.

– Деньги есть… – Тимко бросил на стол увесистый кошелек.

– Тогда придется привлечь к этому делу и Мелашку, – сказал Ховрах. – Только она знает торговцев, у кого есть масло, и только ей они могут продать не бутылку, а целый горшок. Масла ведь много понадобится.

– И то верно… – Тимко переглянулся с Микитой и кивнул. – Ладно, поговори с Мелашкой. Только не дай ей бог проболтаться! Жолнеры всех бурсаков перережут как цыплят.

– Говорю тебе, она баба – кремень!

– Смотри, ты за нее отвечаешь, – угрюмо сказал Микита. – В противном случае будем вместе с ней висеть на Ратушной площади. А мне почему-то этого совсем не хочется. Я еще не отдал свой должок кое-кому…

Оказалось, что в Киеве осталось около сотни бурсаков самых разных возрастов. Но больше всего мальцов. Старшие спудеи ушли из города, потому что опасались жолнеров. Ведь любого молодика литвины могли принять за казака-ребела, особенно по пьяному делу, и тогда его ждала мучительная смерть – жолнеры любили кровавые забавы. В этом деле они были достойными учениками палача украинского народа Яремы Вишневецкого, именем которого матери пугали непослушных детей.

Пока бурсаки мотались по Киеву, собирая попрятавшихся спудеев, и разведывали обстановку, Ничипор Галайда тоже времени даром не терял. Как-то так получилось, что лучшего приюта для лазутчиков Антона Воропая, чем усадьба Тыш-Быковских, не нашлось. Тимко сильно обрадовался, когда обнаружил старого эконома в полном здравии. Слуги закопали убитых ротмистра и пахолков и хорошо замаскировали место захоронения, и, когда в усадьбу нагрянули жолнеры, которые искали пропавших товарищей, старик блистательно разыграл древнюю, как сам крестьянский мир, сценку под названием «Моя хата с краю, ничего не знаю». В отличие от своего хозяина, веру он не менял, так и остался добрым католиком, поэтому старого шляхтича литвины не тронули. Ведь никто не ведал, к кому направился ротмистр, поэтому его искали по всему городу. Наверное, у него были какие-то личные счеты с Тыш-Быковским.

Ничипор Галайда, казак в годах, быстро стакнулся с экономом. Он выяснил, что оружия в доме нет, разве что на чердаке хранятся луки и стрелы. С ними Тыш-Быковский по молодости любил охотиться в плавнях на мелкую дичь. Но с годами его охотничьи страсти поутихли, и луки оказались ненужными.

Ничипор тут же слазил на чердак и нашел четыре лука разных размеров и, соответственно, разной убойной силы и дальности. Но он сильно разочаровался в своей находке – ни на одном луке не было тетивы. Что касается стрел, то этого добра хватало на несколько охот.

– Зачем они вам? – спросил эконом.

– Надо… – буркнул казак.

– Для дела?

– А то как же.

– Придется пожертвовать главным украшением своей старушки.

– Вы о чем?

– Пойдем со мной…

Они пошли на конюшню, где меланхолично жевала сено одна-единственная кобыла. Ей было много лет, никто уже не помнил, когда в последний раз на нее надевали седло, но кобылу не отправляли на скотобойню лишь по той причине, что она принадлежала эконому. А он так с ней сжился, что разговаривал как с человеком, и, казалось, лошадь понимает его.

– Вот, – указал эконом на пышный хвост кобылы, который давно не подстригали. – Тетива из ее хвоста выйдет замечательная. Ты же не против, голубка? – заворковал он, нежно поглаживая ее по шее. – Видишь, она кивнула. Значит, согласна…

Тетивы, свитые из лошадиного волоса, и впрямь получились отменными. Когда появились бурсаки, Ничипор спросил:

– Стрелять из лука умеете?

– Я умею! – ответил Тимко. – Батька меня с детства к луку приучал.

Микита лишь молча кивнул в ответ. Он взял лук, наложил стрелу, указал на тонкое деревцо шагах в сорока и выстрелил, почти не целясь. Стрела попала точно в ствол, и Ничипор Галайда одобрительно крякнул.

– Добрый казак из тебя бы вышел, хлопец, – сказал он, закуривая.

– А зачем нам луки? – спросил Тимко.

– Узнаешь, – коротко ответил Ничипор. – А сейчас пошли в хату. Оно хоть и вечереет, народ по улицам уже не ходит, но нам нужно держаться осторожно…

Следующая ночь выдалась темной, ветреной. «То, что нужно…» – с удовлетворением сказал Ничипор Галайда. Огромное напряжение овладело бурсаками: как сработает команда Ховраха? Все пацаны ждали сигнала – когда загорятся казармы, где расположился полк рейтар. Их как раз и должны были зажечь лазутчики казаков – Ничипор, Тимко и Микита. Это было самое опасное задание – казармы охранялись.

– Вы, хлопцы, ждите меня тута, – деловито сказал Ничипор, когда они оказались возле казарм. – Нужно снять часовых. А вы в этом деле мне не помощники.

Тимко и Микита кивнули. Они уже знали, как умеет подкрадываться к врагам казак-пластун. Вот и сейчас он словно провалился сквозь землю: они не услышали ни звука, ни шороха.

Потянулось томительное ожидание. Бурсаки затаились на пригорке; они хорошо видели здания казарм и конюшни, освещенные фонарями, установленными на столбах. Фонари горели только вокруг плаца, большая часть казарм скрывалась в темноте. Часовых было трое; по крайней мере, столько насчитали бурсаки. Они ходили туда-сюда как заведенные – то появлялись на светлом месте все втроем, то исчезали во тьме, расходясь в разные стороны. Похоже, их здорово вышколили.

Но вот на плацу появился лишь один часовой. Он потоптался на месте, с недоумением оглядываясь по сторонам, – где же остальные? – а затем негромко позвал своих товарищей. И это были последние слова в его жизни – меткая стрела пробила ему горло. Он еще падал, а к нему метнулась какая-то тень, в которой трудно было узнать Ничипора Галайду, – пластун напялил плащ с капюшоном, который утыкал ветками и пучками травы, поэтому со стороны он казался внезапно ожившим бугорком земли. Ничипор подхватил стража подмышки и утащил в темноту. Все верно – пока дело не сделано, нужно быть крайне осторожными. Не ровен час, выйдет какой-нибудь рейтар до ветру, увидит труп часового и поднимет тревогу.

Бурсаки быстро спустились к Ничипору. В руках они держали бутылки с горючим маслом.

– Сначала стены конюшен полейте как следует, – распорядился пластун. – Лошадок, конешно, жалко, дак ить что поделаешь – надо. А потом к казармам. Зажигать по команде! И обратно на пригорок, да пошустрее, пока литвины не пришли до памяти.

Вскоре загорелись конюшни, а потом и казармы. Все они были крыты соломой или камышом, поэтому полыхнули как смоляные факелы. В конюшнях начали громко фыркать и ржать лошади; слышно было, как они бились о перегородки и стены, задыхаясь в дыму, который проникал сквозь щели. А затем закричали и в казармах, распахнулись двери, и на плац посыпались рейтары в одном нижнем белье.

– Ну, с Богом, ребятки! Кто пришел топтать нашу землю, того мы отправим к чертям в пекло! – сказал Ничипор Галайда, прицелился и спустил тетиву.

Стрела не могла не найти цель – до казарм было рукой подать.

Вступили в дело и бурсаки. Невидимая и неслышимая смерть жалила ошеломленных рейтар, как им казалось, со всех сторон, и это было очень страшно. Они валились на землю как снопы, и никто не мог понять, откуда такая напасть. А тут еще лошади вырвались из конюшен и заметались по плацу, сшибая людей с ног и добавляя сумятицы. Прошло совсем немного времени, и возле казарм воцарился настоящий бедлам: дико ржали кони, вопили от боли обожженные рейтары, стонали раненые, пораженные стрелами и ушибленные лошадиными копытами, командиры пытались перекричать шум, отдавали приказы, но их никто не слушал… Пламя гудело, как в печке, расшвыривая во все стороны искры и горящие угольки.

Опустошив колчаны, бурсаки осмотрелись. Весь Подол горел. Казалось, из-под земли пробилась огненная река и растекалась по всему Киеву, поднимаясь даже по склонам холмов. Жолнеры метались среди пожарищ как крысы, местами слышались выстрелы – в кого стреляли, непонятно; скорее всего, палили в воздух, с перепугу, а потом вдруг раздался сильный грохот, и пламя взрыва достало до самого неба. Похоже, огонь добрался до арсенала, где находился пороховой погреб.

– Вот и добре, хлопчики, вот и славно… – довольно приговаривал Ничипор Галайда, любуясь пожаром. – Поджарим маленько сучьих детей…

– Нам пора, – напомнил Микита, тревожно поглядывая на рейтар, которые постепенно приходили в себя, начали вооружаться и могли в любой момент отправиться на поиски невидимых стрелков: а что их искать – вот они, совсем близко.

– И то верно… Уходим!

Ничипор бросил последний взгляд на казармы – там уже провалилась крыша и горели стены, – и все трое исчезли в густом кустарнике. Тропинка, невесть кем протоптанная в зарослях, должна была привести бурсаков и пластуна к валам. Они торопились покинуть город, пока в нем царил переполох.

Глава 11. Удачный день

– Разрази меня гром! Якорь ему в бушприт! Сколько можно ждать этого проклятого Испанца?!

Так упражнялся в морских ругательствах великовозрастный дылда – кадет Королевской морской школы – в окружении товарищей. Они стояли на горе Фарон, возвышавшейся над Тулоном, и с нетерпением поглядывали на тропинку, которая змейкой вилась к вершине.

– Поди, струсил, щенок, – высказал предположение один кадет.

– Не думаю, – осторожно сказал второй, опасаясь гнева остальных. – Малый он вполне приличный. Вот только чересчур вежливый и драться ни с кем не желает. А почему, непонятно.

– Я же говорю – трусит! – воскликнул первый.

– Мсье, уж не обо мне ли идет речь? – вдруг раздался за спинами кадетов твердый выразительный голос.

Все как по команде резко обернулись и уставились на говорившего. Это был Мишель де Граммон. Чтобы сократить путь на вершину горы, он пошел напрямик, через кустарники, – там, где склон гораздо круче. Тем не менее подъем не сказался на его дыхании, лишь на челе Мишеля блестело несколько капелек пота.

Полтора года учебы в Королевской морской школе остались позади. Все это время Мишель де Граммон грыз гранит науки с удивительной настойчивостью. Он не участвовал ни в забавах кадетов, ни в попойках, которые считались среди них высшим шиком. Если ты не в состоянии выпить бутылку рома, то не можешь быть настоящим морским офицером! Такое мнение стало догмой среди воспитанников школы, и все старались не ударить в грязь лицом. Или почти все, за редким исключением. Таким исключением как раз и оказался Мишель де Граммон.

И никто не знал, что он не желает участвовать в этих проказах лишь по одной причине – у него не было на это средств. Почти все, хоть и являлись младшими отпрысками дворянских семей, денежные переводы получали регулярно. На кутежи этого вполне хватало, тем более что государство кормило и одевало кадетов за свой счет. А Мишель все еще боялся объявить матери о своем существовании. И старался ничем не выделяться из толпы, разве что прилежанием в изучении разных наук.

В морской школе преобладали практические занятия. Парусный маневр, навигация, мореходная астрономия, тактика морского боя, дисциплинарная практика, устройство корабля – вот, собственно, и все, чему учили будущих офицеров флота. Кроме того, кадетов обучали стрельбе из корабельных орудий, мушкетов и пистолей, владению шпагой. Но фехтмейстер здесь был совсем скверный, это Мишель сразу понял на первом же уроке, и воспитанники добирали то, чего не получили в фехтовальном зале, сражаясь на дуэлях. Шрамы от ран ценились как боевые награды.

Нужно сказать, что школьное начальство смотрело на это сквозь пальцы. А иногда даже поощряло поединки, потому как из школы должны выходить не паркетные шаркуны, а настоящие боевые офицеры, привычные к виду крови. Существовало лишь одно условие: ранение на дуэли – да, возможно; смерть – категорически нет. Иначе начинались разбирательства, которые бросали тень на школу, и виновника гибели товарища в лучшем случае ссылали на галеры сроком на год-два, притом в качестве гребца, а в худшем заключали в тюрьму. И все равно, смертельные исходы не были редкостью, что вполне понятно – молодость и горячность всегда не в ладу со здравым смыслом.

Мишель де Граммон избегал стычек, как только мог. В фехтовальном зале он дрался вяло, изображая неумеху и почти всегда проигрывая учебные поединки. А в ответ на оскорбления записных бретёров из старших групп лишь смущенно улыбался и старался побыстрее исчезнуть с их глаз долой. Как это ни смешно, но Мишеля и в Королевской морской школе прозвали Испанцем – не столько по причине его внешней схожести с сынами Андалузии, сколько из-за робкого поведения, граничившего с трусостью.

Даже начальство в некотором недоумении читало-перечитывало характеристику кадета Мишеля де Граммона, которую он привез из школы юнг. Там его описывали как смельчака, сильного и выносливого, одного из лучших фехтовальщиков. Скорее всего, характеристику писал человек, благоволивший к де Граммону, в конечном итоге решили руководители Морской школы. И причина тому очевидна – юноша и в Дьеппе, и в Тулоне учился весьма прилежно и не нарушал дисциплину. С тем начальство и смирилось: что ж, не все офицеры будут приписаны к кораблям, кому-то выпадет участь служить и при штабе. А Мишель де Граммон в теории разбирался не хуже некоторых преподавателей.

Но всему бывает предел. В конце концов Мишеля достали. Да так, что отказаться от дуэли было невозможно. Он не только потерял бы честь, его вообще могли отчислить из школы.

Виной тому был отпрыск знатного рода, которого звали Шарль де Собуль. Как и Мишель, он был гасконцем, но имел не только задиристый, но и чрезвычайно скверный характер. Де Собуль дрался на дуэлях постоянно; он всегда находил повод, чтобы повздорить с каким-нибудь кадетом. Особенно доставалось тем, кто учился в младших группах. Де Собуль считался признанным мастером шпаги и этим очень гордился.

Какое-то время он не замечал Мишеля. Тот старался выглядеть серой мышкой и если заводил разговоры, так только в узком кругу приятелей. Как ни странно, но они у де Граммона были; несмотря на его «боязливость» и нежелание участвовать в оргиях и потасовках, кадеты к нему тянулись. Видимо, они интуитивно чувствовали, что за смиренным видом Испанца скрывается незаурядная личность.

Де Собуль соблаговолил обратить свой взор на де Граммона, когда закончился учебный год и на общем построении начальник школы объявил имена лучших учеников, среди которых, разумеется, был и Мишель. Сам де Собуль в учебе звезд не хватал, был несколько туповат и ленив; он брал свое лишь наглостью и бесшабашностью, что ценили многие преподаватели. И то верно: настоящий командир не должен быть паинькой, а морской офицер – тем более, потому что на корабли набирали разный сброд, управиться с такими горе-матросами непросто.

Сначала Мишель старался не обращать внимания на хамское поведение Шарля де Собуля. Он вежливо извинялся, хотя не прав был как раз де Собуль, и быстро уходил, не давая тому возможности выдумать еще какую-нибудь придирку. Но однажды Мишель все-таки не вытерпел. Он чувствовал, что постепенно становится посмешищем Королевской морской школы, а этого его гордый, независимый нрав выдержать не мог. Мишеля задирали и другие воспитанники, но они не представляли для него особого интереса – мелочь она и есть мелочь. А вот дать хороший отпор признанному забияке и бретёру де Собулю, это уже кое-что.

Так получилось, что Мишеля, де Собуля и еще троих кадетов отправили в школьную библиотеку, чтобы они помогли новому библиотекарю навести там порядок. Прежний изрядно выпивал, его держали лишь потому, что он был заслуженный ветеран, бывший морской волк, и ждал пенсию. Поэтому карты и старинные портуланы валялись где попало, и, чтобы найти нужное, преподавателям приходилось тратить полдня.

Де Собуль, как обычно, от работы отлынивал. Он уселся в кресло библиотекаря и занялся подсчетом мух на потолке. Но он улучил момент, когда мимо проходил Мишель, нагруженный ворохом карт, и подставил ему подножку. Де Граммон споткнулся и упал, а де Собуль начал хохотать как помешанный. Но смеялся он недолго. Разъяренный Мишель вскочил и влепил ему такую затрещину, что обидчик отлетел вместе с креслом на несколько шагов и грохнулся на спину, нелепо задрав длинные ноги.

Подхватившись, де Собуль бросился на Мишеля, но тот опять врезал ему – на этот раз кулаком в челюсть, да с такой силой, что из глаз забияки посыпались искры, и он минут пять слушал, как в голове гудят шмели. После этого дуэль была неминуемой. Вся школа только и говорила об этом. Де Граммоном восхищались, те, кого де Собуль особенно третировал, завидовали его смелости, другие удивлялись, как это невзрачный малыш Испанец поднял руку на грозу школы, но были и такие, кто сочувствовал Мишелю, – они уже считали его покойником. Или в лучшем случае калекой. Ведь никто не сомневался, что де Собуль из-за поруганной чести готов пойти хоть на галеры, лишь бы отомстить де Граммону.

– Опаздываете, мсье… – злобно прошипел де Собуль, намекая на дуэльный этикет, – противники должны сойтись в поединке точно в назначенное время; опоздание было непозволительным и считалось бесчестьем для того, кто не успевал ко времени.

– Отнюдь, – спокойно парировал Мишель. – Слушайте…

Он указал на башню, которая стояла на пристани. Там находились часы с боем, по которым сверяли хронометры капитаны кораблей. Едва Мишель замолчал, как раздался мелодичный звон; часы пробили двенадцать раз – ровно полдень.

– А где ваши секунданты? – спросил один из кадетов.

– Увы, господа, секундантов у меня нет. Возможно, кто-нибудь из вас соблаговолит оказать мне такую любезность?

Охочих быть секундантом де Граммона не нашлось. Он лишь тонко улыбнулся, понимая разочарование друзей де Собуля. Причина состояла в том, что часто секунданты дрались между собой, чтобы окончательно установить статус-кво – какая команда дуэлянтов сильнее. Обычно затевали драку секунданты побежденного. Поэтому Мишель де Граммон и не стал просить своих товарищей оказать ему услугу. Он очень сомневался, что они согласятся выступить в качестве его помощников, – де Собуль подобрал команду себе под стать. Все его друзья были забияками и неплохо владели шпагой.

– Ну что же, господа, пожалуй, начнем, – сказал Мишель и снял камзол, оставшись в одной рубашке.

Так же поступил и де Собуль. Но, прежде чем скрестить с ним шпагу, Мишель обратился к его товарищам:

– Мсье, а не желаете ли заключить пари на победителя?

Все оторопели. То, что сказал де Граммон, было неслыханным нахальством. Пари на победителя заключали часто, но зрители, и не в таких случаях. Никто из секундантов де Собуля не сомневался в победе своего товарища.

– А почему бы и нет? – сказал, посмеиваясь, Раймон де Креки; он считался второй шпагой школы после де Собуля. – На кого будете ставить, сьёр де Граммон?

– Конечно же на себя.

– Дерзко. Но похвально. И какую сумму?

– Пятьдесят экю!

Воцарилось молчание. Все смотрели на Мишеля с удивлением. Уж не сошел ли он с ума?! А де Граммон лишь грустно улыбнулся про себя: знали бы они, что это его последние деньги. Но риск – благородное дело, и Мишель рискнул. Если Шарль де Собуль его убьет, расходы на похороны возьмет на себя морская школа, а если он получит рану и проиграет пари… Что ж поделаешь, придется как-то выкручиваться.

– Принимается! – решительно сказал де Креки. – Конечно, пятьдесят экю на пятерых – это мизер, но зато если выиграете вы, то получите двести пятьдесят монет. Господа – и вы, сьёр, тоже – достали кошельки!

Посмеиваясь, кадеты наполнили чей-то берет монетами; Мишель бросил туда и свои пятьдесят экю.

– Начали! – нетерпеливо воскликнул де Собуль.

Он сразу же бросился в атаку, намереваясь смять Мишеля. Но тот не раз наблюдал в фехтовальном зале за приемами де Собуля и нашел, что они примитивны и что тот больше пользуется длиной своих рук и наглым напором, нежели отточенной техникой. Легко отбив первый натиск, чем сильно озадачил секундантов де Собуля, – они глазам своим не верили, наблюдая, с какой ловкостью де Граммон орудует шпагой, – Мишель принял свою излюбленную итальянскую стойку, которая для рослого противника была очень неудобной, и начал изводить соперника хитрыми финтами. Он был уверен, что де Собуль неспособен долго выдерживать такое унижение и пойдет ва-банк.

Так и произошло; получив очередной отпор, Шарль де Собуль взревел, как раненый зверь, и нанес, как ему казалось, неотразимый удар прямо в шею Мишелю. Но де Граммон уже ждал, что его противник, отбросив все предосторожности, попытается нанести ему смертельный удар. Он поднырнул под его руку, пропустив шпагу над головой, и пронзил ему запястье.

– Инквартата! Паса сото! – в один голос прокричали кадеты название весьма сложного фехтовального приема.

Он имелся в арсенале лишь опытных мастеров, потому что в этом приеме как точка опоры использовалась рука, и фехтмейстеры обычно запрещали его своим ученикам. Прием применялся против особо агрессивных противников; он останавливал руку атакующего в ударе, пронзая ее насквозь, что было чертовски неприятно.

Шарль де Собуль вскрикнул от боли, уронил шпагу и упал, хотя в падении не было никакого смысла; по крайней мере, Мишель точно удержался бы на ногах и не стал бы скулить, как побитый пес. Отсалютовав поверженному сопернику шпагой, он сказал, обращаясь к секундантам:

– Мсье! Если кто-нибудь из вас желает скрестить со мной шпагу, я к вашим услугам.

– Я желаю! – выступил Раймон де Креки.

– Отлично… – Мишель хищно ухмыльнулся. – Но, поскольку между нами не было никаких обид, по правилам вы должны добавить в берет еще двести пятьдесят экю. Победитель получает все. Вы согласны?

– Согласен!

– Что ж, тогда к бою!

Раймон де Креки был гораздо осторожней де Собуля. Он атаковал разнообразно, но у него не было таких учителей, как бретёр Пьер де Сарсель. Немного повозившись с ним, Мишель ловко ушел с дистанции и молниеносным ударом нанес де Креки даже не рану, а царапину, хотя, конечно, мог и на тот свет его отправить.

– Надеюсь, этого достаточно, мсье, – предупредительно сказал Мишель.

– Да. Благодарю… – побледневший де Креки слегка поморщился от боли, но все-таки нашел в себе силы ответить на салют де Граммона.

Больше желающих драться с Испанцем не нашлось. Кадеты остолбенели от изумления; такой прыти от замухрышки никто не ждал. Оставив своих недругов зализывать раны, Мишель де Граммон ссыпал монеты в кошелек и, весело насвистывая, начал спускаться к городу. Впервые за то время, что он провел в морской школе, Мишель чувствовал себя превосходно. Благодаря шпаге он получил приз, о котором мог только мечтать…

Тулон окружали белые известковые горы, которые огибали город, подступая к самому морю. Символом Тулона его жители считали цикад, пение которых было особенно слышно в окрестностях. Наверное, поэтому в теплое время года хозяева таверн выносили столы и скамьи на улицы и площади, чтобы их клиенты наслаждались не только добрым вином, свежим воздухом, звездным небом, но и мелодичным стрекотом цикад.

Излюбленным местом Мишеля де Граммона был большой рынок возле собора Сент-Мари де ля Сед. И даже не столько рынок, сколько таверны возле рыночной площади. Они были просто шикарными, не хуже, чем в Париже или Дьеппе. Но главным их козырем считалась свободная игра в кости, которую во Франции благодаря Мазарини запретили: скопидомская душа кардинала не могла стерпеть того, что казна от этой безбожной страсти не имеет никакого дохода.

Конечно же на запрет особого внимания не обращали. Азартные игроки всегда находили время и место, где их не отыщет полиция; тем не менее постоянно прятаться надоедало, а играть открыто выходило себе дороже – за это полагались большой штраф и тюремное заключение. Но только не в Тулоне. Военный комендант города сам был большим приверженцем этого занятия и своим не особо афишируемым распоряжением разрешил играть в тавернах, правда, после уплаты небольшого налога. Ему были не так важны эти деньги, как спокойствие среди моряков, не мыслящих себе отдых на берегу без игры в кости. Если их начнут задерживать полицейские, они могут просто взбунтоваться.

Мишель часто приходил на площадь возле собора и внимательно следил за игроками. Вскоре он начал понимать, кто из них жульничает, а кто играет честно, но чересчур зарывается, кто ставит последние су, а у кого мошна набита деньгами под завязку. Еще в Париже знающие люди просветили Мишеля насчет разных уловок во время игры в кости. А играл он часто, почти каждый день, правда, в основном со своими дружками или молодыми дворянами из других районов города. Ясное дело, ставки были мизерными – денег у молодежи кот наплакал, – но Мишель играл в кости с детства и набил руку в этом деле весьма основательно. Юноша чувствовал малейший изъян в кости, едва взяв ее в ладонь.

Разных шулерских хитростей в изготовлении игральных костей хватало. Ловкачи использовали кости со скошенными плоскостями, со свинцовой накладкой на одной грани, с неверной разметкой. Существовали кости с железной или магнитной пластинкой, падением которых на определенную грань можно управлять. А еще были так называемые переводные кости. В них протачивался желобок, куда заливалась капля ртути, и если несколько мгновений подержать кубик в нужном положении, пока ртуть переместится из одного конца желобка в другой, то он упадет именно так, как требуется игроку.

Юноше очень хотелось сыграть, но страх потерять последнее сдерживал его азарт. Уж он-то хорошо знал, что Фортуна – весьма изменчивая леди, и мало кто из игроков мог похвалиться ее благосклонностью.

Деньги на обучение у него появились благодаря нечаянной встрече в Дьеппе с предводителем шайки разбойников Филиппом Бекелем. Узнав, что юноша весьма стеснен в средствах, а ему предстоит учиться на морского офицера в Тулоне, где без денег никак, великодушный разбойник дал Мишелю взаймы пятьдесят золотых пистолей, хотя тот и не просил о такой милости.

– Мсье, но я не могу гарантировать возврат денег в ближайшие три-четыре года, – сказал юноша, взволнованный до глубины души такой щедростью.

– Пустяки, – отмахнулся Филипп Бекель. – В том, что долг вы вернете, я уверен, а как скоро это будет, совсем не важно. Должен вам сказать, шевалье, что моя жизнь стоит гораздо дороже пятидесяти пистолей, а вы ее сохранили, поэтому я просто отдал бы вам эти деньги, но тогда вы отказались бы их взять. Ведь так?

– Это верно, – смущенно ответил Мишель.

– Вот видите. В общем, как-нибудь сочтемся… Как меня найти? – тут Филипп Бекель весело рассмеялся. – Как можно найти ветер в поле? Он сам прилетит. У меня почему-то есть предчувствие, что мы обязательно встретимся, хотя наша жизнь и полна опасностей.

Тут он хитро подмигнул и продолжил:

– Пятьдесят золотых монет на дороге не валяются, мсье, поэтому я сам вас найду… когда придет время.

Уже будучи в Тулоне, Мишель много раз мысленно благодарил Филиппа Бекеля за этот заем. Не будь у него денег, ему пришлось бы или грабить по ночам прохожих, или бросить учебу и наняться на корабль простым матросом. Из-за этого он и не играл в кости, потому что проигрыш был равноценен крушению всех надежд. Но сегодня Мишель богат; в его кошельке лежало пятьсот экю!

Таверна называлась «Краб и селедка». На вывеске, нарисованной местным мазилой, краб походил на подгулявшего матроса, который облапил своими клешнями гулящую девицу-селедку. Он был красным, словно выпил не менее двух пинт рома, а его подружка от чересчур тесных объятий кавалера совсем посинела, бедняжка, даже выпучила глаза. Несмотря на непрезентабельную вывеску, внутри таверна выглядела вполне прилично. Каменные стены, колонны и свод, как в каземате, не портили общей картины, а скорее создавали весьма уютную атмосферу, тем более что в дальнем конце помещения горел большой камин, что в сырую погоду всегда очень кстати. Под потолком висели чучела диковинных рыб, возле двери стоял старинный римский якорь, а стены украшали маски дикарей и раковины: их дарили хозяину таверны моряки, вернувшись из дальних плаваний. За это они получали бесплатный ужин и порцию какого-нибудь крепкого напитка.

Хозяина звали Одноглазый Люк. В каких краях он потерял левый глаз, история умалчивает, но то, что Люк был пиратом, читалось по его физиономии. Он носил на голове красный платок, повязанный особым способом, его манеры были грубыми и бесцеремонными, а ругался он так мастерски, что кадеты специально приходили в таверну «Краб и селедка» поучиться. Действительно, что за моряк, если он не знает хотя бы несколько соленых словечек?

– Заходи, старый пройдоха, заходи! – такими словами Одноглазый Люк встречал почти каждого посетителя. – Рад видеть твою рожу снова. Хочешь набить трюм? Направляй свой корабль вон за тот стол. Сейчас тебе принесут доброго рома, чтобы ты мог хорошенько промочить глотку.

Хозяину таверны помогали трое разбитных малых, которым здорово от него доставалось, – он терпеть не мог нерасторопности. Быстрое обслуживание было его стилем, как и хорошая еда; в «Крабе и селедке» подавали пищу простую, незатейливую, но вкусную и свежую, с пылу с жару.

– Поворачивайся быстрее, коробка вонючих костей! – гремел голосище Люка, и бедный слуга, который и так метался словно белка в колесе, еще больше прибавлял прыти. – Разорви вас гром, бездельники! – Это уже относилось к другим помощникам. – Проклятье на мою душу, зачем я вас нанял, лентяи?! Жак, быстро обслужи этого господина, триста акул тебе в задницу!

Жак принес Мишелю большую миску жаркого с пряностями, ковригу белого хлеба и кувшин вина. В морской школе кадетов кормили примерно так, как моряков в дальнем плавании, когда в трюмах оставалась только вонючая солонина, прокисшее вино и протухшая вода. Школьные повара словно соревновались, кто приготовит самое отвратительное по вкусу блюдо. Большую часть продуктов они воровали и сбывали перекупщикам на рынке, и будущим морским офицерам приходилось хлебать мерзкую болтушку и обгладывать кости, на которые не позарился бы и бродячий пес.

Конечно, почти все кадеты кормились на стороне; вернее, подкармливались, потому что обед считался школьной традицией. Все ученики должны были присутствовать на нем в обязательном порядке, и не только присутствовать, но и есть с большим аппетитом. За этим зорко следили наставники, прохаживаясь между столами, и не было никакой возможности выплеснуть содержимое своей миски в ведро для отходов.

В отличие от остальных кадетов, Мишель де Граммон не мог позволить себе посещать городские таверны. Лишь иногда, когда совсем уж становилось невмоготу и пустой желудок слипался в блин, он покупал сдобный хлебец или дешевую рыбную мелочь, которую жарили прямо на берегу мелкие торговцы. Поэтому юноша накинулся на истекающее жиром мясо с таким азартом, что миска вскоре показала дно, а на столе возле нее выросла горка костей. Допив вино и расплатившись, Мишель, умиротворенный давно забытой сытостью, направился к выходу, но его привлекли возгласы, которые доносились от столов, где играли в кости.

Немного поколебавшись, юноша сказал сам себе: «А, была не была! Рискну…» и подошел к игрокам. Он знал почти всех. На двух столах шла игра по мелочи, зато во главе третьего восседал самый богатый и азартный игрок, которого звали Огюст Дюамель. Он был известным ростовщиком, и первый свой капитал выиграл как раз в кости. С той поры Дюамель играл постоянно; изредка он проигрывал, но Фортуна большей частью была на его стороне. Мишель долго наблюдал за его игрой, пока не понял, что у мсье Дюамеля есть какая-то система, благодаря которой тот всегда остается в выигрыше. Иногда это были сущие гроши, но случалось, что ростовщик выигрывал и значительные суммы.

Сегодня в игре принимали участие четверо: контрабандист Долговязый Ксавье, нотариус и владелец адвокатской конторы мэтр Готьер, ростовщик Огюст Дюамель и прилично одетый тип, по хитрым бегающим глазкам которого Мишель сразу определил, что это шулер. Тем не менее он держался солидно, иногда выигрывал, иногда проигрывал, но не очень большие суммы, в пределах ставки; похоже, он дожидался, пока игроками овладеет безудержный азарт.

Мишель решил потратить на игру не более трехсот экю. Остальные деньги его не заставили бы поставить на кон и под угрозой смерти, ведь ему предстояло учиться еще полтора года.

– Разрешите, господа? – спросил юноша, указывая на свободное место возле игрового стола.

За всех ответил Огюст Дюамель. У него был голос с хрипотцой, и он проскрипел, критически осмотрев Мишеля с головы до ног:

– Молодой человек, здесь минимальная ставка пятьдесят экю. Вам лучше обратиться к другим столам, где ставки пониже.

– Что ж, пятьдесят так пятьдесят, – беззаботно ответил Мишель и выложил на стол требуемую сумму. – С вашего позволения, я все же присоединюсь.

Любезно улыбнувшись, он сел и выжидающе уставился на Долговязого Ксавье, который держал в руках игральную кость.

– Я не возражаю, – пожал плечами мэтр Готьер.

– И я не против, – поддержал его контрабандист.

Огюст Дюамель лишь мрачно кивнул, соглашаясь с другими игроками. Только шулер – по всему было видно, что в этой компании он человек новый, – скромно промолчал, но его острый взгляд буравил руки Мишеля, когда тот приготовился бросить кость.

Юноша мысленно рассмеялся: ах, сукин сын! Шулер пытался поймать его на горячем. Каждый профессиональный игрок, а тем паче, мошенник, имеет свои приемы вбрасывания костей. Они отработаны до автоматизма и очень трудно маскируются. Например, придавая кости еще и вращательное движение, можно добиться того, что сверху останется та грань, которая была верхней и при броске. Некоторые ловкачи ухитрялись бросить кубик без переворота, либо в одной плоскости, что исключало выпадение чисел на боковых гранях. В таких случаях мошенник должен был отвлечь внимание других игроков.

Мишель понимал, что шулер обязан знать, что собой представляет новый компаньон. Но юноша тоже был не лыком шит; он повел себя как новичок, бросив кости настолько неумело, что они едва не свалились со стола. Он хотел замаскировать свой истинный уровень. И тем не менее Мишель выиграл!

Это было сродни чуду. Похоже, в этот день мадемуазель Удача решила осыпать его своими милостями – уж неизвестно, по какой причине. Юноша выиграл четыреста экю! Он едва не заорал от радости, но огромным усилием воли сумел сдержать этот детский порыв, потому как знал: главное действо впереди, когда шулер вступит в игру по-настоящему. И вот тогда нужно будет держать ухо востро. Пока Мишель убедился, что кости неподдельные, а значит, у шулера наготове какой-то фокус.

– Ставлю сто экю! – начал горячиться Долговязый Ксавье.

Он считал себя превосходным игроком и никак не мог взять в толк, почему проиграл в этот раз, ведь внутренний голос, этот хитрый обманщик, который таится в любом азартном человеке, шепнул ему на ухо: «Ты выиграешь!»

– Поддерживаю, – сдержанно ответил Огюст Дюамель.

Он тоже начал заводиться, но осторожная натура ростовщика не позволяла ему ускорять ход событий. Мсье Дюамель был уверен, что большая игра впереди, когда ставки вырастут значительно. Вот тогда он и сорвет свой куш, ведь до сих пор удача всегда была на его стороне.

Но шулер думал несколько иначе. Он заволновался, но, как и ростовщик, сумел совладать со своими мошенническими инстинктами. Пятьсот экю на кону не такие уж большие деньги.

На этот раз выиграл Долговязый Ксавье. Его радости не было предела. Он тут же заказал кубок рома и выпил его одним духом. Удача! За нее стоит выпить.

– Двести экю! – брякнул он, вытерев мокрые губы тыльной стороной ладони.

Что ж, в какой-то мере он был прав: поймав мадам Удачу за волосы, держись за них крепко, и очередной выигрыш не заставит себя долго ждать.

Но, похоже, Фортуна в этот день улыбалась лишь одному Мишелю. Наверное, она решила вознаградить его за годы аскетической жизни. Играли всего двумя кубиками, чтобы не возиться с подсчетом очков, и этот вариант игры де Граммон хорошо знал. На этот раз он метнул кости, совершив лишь одно лишнее, незаметное неопытному глазу движение рукой, привыкшей к молниеносным фехтовальным приемам. Шулер, который уверился, что новый игрок не будет для него проблемой, зевнул этот хитрый трюк, а остальные просто ничего не заметили. И снова Мишель выиграл! Он выбросил девять очков – всего на одно больше, чем шулер.

– Да вы, мсье, большой везунчик, – сокрушенно вздохнул мэтр Готьер. – С вашими талантами нужно открывать свое дело, а вы, как я понимаю, учитесь в Королевской морской школе. Морская служба – благородное занятие, но с вашим везением я бы советовал вам бросить якорь в какой-нибудь солидной конторе.

Чертов крючкотвор! Надо же, мэтр сразу определил, что Мишель учится на морского офицера, хотя своей одеждой он больше напоминал матроса каботажного плавания.

– Спасибо, мсье, за совет, – вежливо ответил Мишель де Граммон. – Я подумаю над вашим предложением. А пока разрешите поставить на кон четыреста экю.

Игроки напряглись. Сумма немалая. Шулер лихорадочно соображал: пустить в ход свои уловки сейчас или подождать, пока ставки возрастут еще? А в том, что это произойдет, он не сомневался. И все же он не выдержал – бросил хитро, с подкруткой. Но, видимо, сказалось некоторое волнение – выпало девять очков. У остальных и того меньше. Когда кости взял Мишель, шулер прожег взглядом его руку. И все равно де Граммон его перехитрил. Он вдруг крикнул, подзывая гарсона:

– Эй, милейший, рому мне!

Все невольно посмотрели на служку, и в этот момент Мишель бросил кости.

– Десять! – вскричал Долговязый Ксавье. – Дьявол меня побери!

– Десять! – удивленно проскрипел ростовщик.

– М-да… – мэтр Готьер сокрушенно покачал головой. – Скверно… Опять я проиграл. Положительно, сегодня, мсье, вам потрясающе везет.

– Дес-с-с-ять! – прошипел сквозь стиснутые зубы шулер, словно змея, которой наступили на хвост, но от дальнейших комментариев воздержался.

Теперь он понял, что чернявый низкорослый замухрышка не так прост, как кажется с виду. Пора приниматься за дело всерьез…

– Ставлю две тысячи экю, – сказал Огюст Дюамель; похоже, он решил отыграться одним махом. – Кто поддерживает?

Мог бы и не спрашивать. Азарт затуманил головы игрокам – даже шулеру, и все потянулись за кошельками. Первым метал кости Ксавье. Метнул – и в отчаянии схватился за голову; он выбросил всего пять очков. Мэтру повезло гораздо больше – кости показали ему девять очков. Крючкотвор мигом побледнел от предчувствия близкой удачи. Перед его мысленным взором вдруг закружились радужные пузырьки и возник облик прелестной кокотки Жанеллы, которая постоянно попрекала его за прижимистость. Уж теперь-то, если ему удастся сорвать такой огромный куш – а этот сладостный миг так близок! – он накупит ей множество разных красивых безделушек, от которых женщины без ума…

Наступила очередь Огюста Дюамеля. Сжав кости в потной ладони, он мысленно взмолился неизвестно какому божеству, подняв глаза к потолку, и бросил их.

– Десять… – почему-то шепотом сказал мэтр Готьер.

Воздушные замки рассыпались в прах, и обломки погребли его. Разочарование от несбывшихся надежд оказалось гораздо сильнее, чем то, которое он ощутил недавно, когда проиграл дело и потерял пять тысяч ливров. Что касается мсье Дюамеля, то он готов был от радости встать на голову, хотя и обладал солидной комплекцией.

Кости взял шулер. Мишель превратился в один обнаженный нерв. Он точно знал, что сейчас мошенник прибегнет к какой-нибудь уловке из своего арсенала. Тем не менее юноша так ничего и не заметил, но, когда кости упали на стол, сначала раздался сдавленный стон, а затем мсье Дюамель не выдержал и в отчаянии вскричал:

– Одиннадцать… Одиннадцать! Дьявол!

За столом воцарилась мрачная пауза. Мишель взял кости и посмотрел на шулера. Похоже, тот был несколько разочарован своим броском. Тем не менее мошенник скептически ухмылялся; он не верил, что юноша сможет выбросить двенадцать очков. Это было просто невероятно.

Откуда у шулера такая убежденность? Кости! Мишель внимательно присмотрелся к ним и почувствовал холодок под ложечкой – шулер подменил их! В кубиках из слонового бивня, которыми играли до этого, не существовало ни единого изъяна. А сейчас кости в руках Мишеля были составными – из двух склеенных половинок. На первый взгляд это незаметно, и только хорошо вглядевшись, можно определить, что на идеально подогнанных половинках немного не стыкуются мелкие прожилки.

Юноша знал, что в Тулоне существует мастерская по изготовлению игральных костей. Там же находилась и лавочка, где их продавали. Поэтому заказать точно такие же кости, как те, которые принадлежали, скорее всего, Огюсту Дюамелю, не составляло особого труда. Так же как и внести в них некоторые «усовершенствования». Но в чем они заключались?

Кости шулера оказались несколько тяжелее прежних. Грани у них были идеально ровными, без скосов, значит, мошенник сделал себе комплект переводных костей. Они считались более сложными в изготовлении, чем кости с металлическими вставками, зато исключался риск, что в компании найдется еще кто-то кроме шулера, который нечаянно откроет их секрет и сумеет этим воспользоваться. Переводные кости подчинялись лишь своему владельцу.

Мишель вспомнил, как шулер метал кости. Он долго держал их в ладони, а затем бросил с подкруткой, чтобы кубики легли в одной плоскости. Значит, и ему нужно немного погреть кости в руках, чтобы ртуть успела перетечь в сторону, противоположную грани с шестью точками. Какое-то время юноша изображал нерешительность – по правде сказать, сердечко у него и впрямь ёкало, – а потом сделал филигранный и молниеносный бросок, за которым трудно было уследить, – все-таки уроки фехтования не прошли даром.

– Двенадцать… – прошептал шулер, пораженный в самое сердце.

Он не верил своим глазам. Такого просто не могло быть! Его кости ему изменили! Шулер до скрипа стиснул зубы и с ненавистью посмотрел на Мишеля, лицо которого вдруг превратилось в каменную маску. Юноша стал хладнокровным, невозмутимым и очень опасным. Мишель де Граммон готов был драться за свой выигрыш с кем угодно, хоть со всем миром.

– Однако… – только и произнес Огюст Дюамель, потрясенный до глубины души.

Остальные игроки ничего не сказали. На их глазах свершилось настоящее чудо, которое они пока не были в состоянии ни осмыслить, ни объяснить. Только шулер наконец сообразил, в чем дело, но благоразумно промолчал.

Забрав деньги, Мишель поторопился покинуть таверну Одноглазого Люка. У игроков, оказавшихся в выигрыше, существовало хорошее правило – держаться подальше от тех, кто знает, какая сумма скрывается в их кошельке. Он быстро шел по узким улочкам Тулона, направляясь в дортуары морской школы. На перекрестке Мишель нечаянно толкнул господина в шикарной шляпе со страусиными перьями и в коротком «мушкетерском» плаще с серебряными галунами, только темно-фиолетового цвета и без нашитых на нем крестов из бархата.

– Пардон, мсье, – извинился юноша. – Я нечаянно.

– Я не принимаю ваши извинения! – резко ответил господин… и вдруг весело рассмеялся. – Мишель де Граммон! Вот так встреча!

– Мсье… это вы?!

Удивлению Мишеля не было границ – перед ним стоял Филипп Бекель! Под плащом синяя куртка-брасьер, расшитая серебряными нитями, шпага на дорогой перевязи, два пистоля, заткнутые за пояс, высокие новенькие сапоги, кружевной воротник… В таком элегантном наряде Филипп Бекель совсем не напоминал разбойника с большой дороги, а скорее был похож на придворного щеголя.

– Как здорово, что я вас встретил! – выпалил юноша, когда справился с изумлением.

Он быстро отсчитал пятьдесят пистолей, которые занял ему Филипп Бекель в Дьеппе, добавил еще десять – проценты – и протянул монеты предводителю разбойников.

– Возвращаю свой долг, – сказал он, церемонно поклонившись. – Чрезвычайно благодарен вам за участие в моей судьбе, ваши деньги мне здорово помогли, и я молю небеса, чтобы у меня появилась возможность отплатить вам той же монетой.

– Какие пустяки… – небрежно отмахнулся Филипп Бекель. – Уж я-то должен вам гораздо больше. Жизнь человеческая вообще бесценна… хотя иногда за нее не дают и ломаного гроша. Кстати, о процентах мы не договаривались, так что десять монет, если они жмут вам карман, лучше потратить на добрую пирушку по случаю нашей встречи. А пятьдесят пистолей, честно признаюсь, мне очень пригодятся. Я немного поиздержался – купил пинассу[25], а теперь мне нужен провиант. Скажу по секрету, ибо вам можно его доверить, хочу податься на Мейн[26]. Что-то тесновато мне стало в доброй старушке Франции. Уж больно много появилось у меня кредиторов, которые мечтают проверить мою шкуру на прочность хорошим ударом шпаги. Кстати, я набираю команду на пинассу. Не хотите ли пойти ко мне лейтенантом?

– Увы, я еще учусь… – уклончиво ответил Мишель де Граммон. – Чтобы водить корабли, нужно многое знать.

Ему никак не подходила перспектива стать пиратом, изгоем общества.

– И то верно, – согласился Филипп Бекель. – Что ж, вольному воля… А меня манит океан. Я ведь вырос на воде и очутился на суше не по своему желанию. Ну так что, мы идем в таверну?

– Непременно!

Приязненно улыбнувшись друг другу, они направились в «Золотую ступку», благо до нее было рукой подать. Эта таверна, чуть похуже, чем «Краб и селедка», находилась у пристани, здесь бражничали в основном моряки и контрабандисты, что предполагало простоту нравов. Оказавшись на суше, они спускали весь свой заработок, нередко до последнего су, поэтому для хозяина его заведение было и впрямь ступкой из чистого золота, которая исправно снабжала его манной небесной.

Часть вторая. Корсары Мейна

В борт ударили бортом,

Перебили всех гуртом

И отправили потом

На дно морское!

Если встретишь – так убей,

Ведь на всех не хватит рей.

Кто теперь на чертов Мейн

Пойдет со мною?

Старинная пиратская песня

Глава 1. Кафа

В начале лета 1663 года у одного из причалов бывшей генуэзской крепости Кафы[27] бросил якорь французский парусно-гребной трехмачтовый фрегат под названием «Вандом». Корабль был увеличенной копией быстроходных фрегатов дюнкерских корсаров[28], разбойничавших в проливе Ла-Манш. Собственно говоря, именно для борьбы с ними он и был построен.

Для праздного люда прибытие французского корабля не было чем-то из ряда вон выходящим. Торговцы из многих стран Европы и Азии слетались в Кафу – так цитадель переименовали османы, – словно грифы на падаль. Из-за моря купеческие суда привозили много разных товаров: оружие, одежду, ткани, пряности, а также лошадей – скакуны, особенно арабской породы, в Крыму ценились очень высоко.

Иноземные купцы продавали татарам-крымчакам промышленные изделия и редкости, а закупали крымскую соль, пшеницу, рыбу и пряную солонину в бочках. Но больше всего они хотели заполучить, чтобы загрузить трюмы на обратный путь, особо ценимый в Европе и Турции товар – невольников, захваченных татарскими чамбулами в набегах на земли Украины и России.

Пленников, связанных за шеи по десять человек, продавали с аукциона на многолюдной площади – невольничьем рынке Кафы, который назывался Базары-кебир – Большой базар. Торговцы, набивая цену, громогласно возвещали, что новые невольники простые и бесхитростные, из королевского – то есть польско-литовского – народа, а не из московского. Род московитов, к которому причисляли и запорожских казаков, как хитрый и лживый, ценился весьма дешево. Хитрость и лживость состояла в их непокорности и постоянной угрозе для хозяина потерять не только раба, но и свою жизнь. Поэтому уделом многих русских мужчин и казаков-запорожцев становились «каторги» – гребные суда.

Фрегат «Вандом» был военным кораблем, и его присутствие в Кафе вызывало по меньшей мере удивление. Но вскоре все разъяснилось – после недолгих таможенных процедур на дощатый настил пристани сошел вместе с двумя помощниками и переводчиком французский посол в Турции маркиз Шарль де Нуантель. В сопровождении эскорта янычар он направился в цитадель, где находился бейлербей-паша – губернатор. Вслед за послом на берег спустились и два офицера – капитан фрегата Мишель де Граммон и его первый помощник, лейтенант Матис Дюваль.

– Ишь, как быстро поскакал наш любезный маркиз, – глядя вслед процессии во главе с послом, иронично заметил де Граммон. – Он чувствует прибыль, как крыса – сыр. Использовать военный корабль для личных нужд – верх нахальства. Сукин сын… А вы какого мнения обо всей этой истории, лейтенант?

– О начальстве или хорошо, или ничего. Вот мой девиз. Нам ли судить столь сиятельную персону?

– Однако… – де Граммон улыбнулся. – Что-то я не замечал такого отношения ко мне с вашей стороны. А ведь я на корабле – и король, и закон, и могу в любой момент вздернуть вас на рее без суда и следствия.

– Пардон, мой капитан, я исправлюсь… – лейтенант изобразил смущение. – Просто не было подходящего случая выказать вам мое нижайшее почтение.

– Если не считать доброго удара шпагой, которым вы спасли мне жизнь в бою с испанцами…

– Это была благодарность за то, что вы, забрав меня на свой корабль, освободили мою шею от петли, которую уже намылил прево Тулона.

Мишель де Граммон фыркнул и ответил:

– Этому вешателю только дай повод… Ваша вина заключалась лишь в том, что вы отправили на тот свет племянника прево. Но ведь он сначала оскорбил вас, а потом имел наглость вызвать на дуэль. И что вам оставалось делать? Подставить грудь и ждать, пока вас убьет расфуфыренный щеголь? Да ваш знаменитый дед в гробу перевернулся бы, узнав о таком позоре!

Они приязненно посмотрели друг на друга и улыбнулись. Капитан и лейтенант «Вандома» были хорошими приятелями. И один, и другой любили покутить, а при случае – и подраться.

Мишеля де Граммона после его памятного выигрыша большой суммы денег в таверне «Краб и селедка» словно подменили. Необузданный нрав записного бретёра наконец вырвался наружу и наделал в морской школе немало переполоха. В течение месяца он успел сразиться на дуэли со всеми, кто этого страстно желал и кто просто косо на него посмотрел, и всех победил. В Мишеля будто вселился сам дьявол. Кутежи следовали за кутежами, он менял гулящих женщин как перчатки, и не было недели, чтобы де Граммон не подрался с матросами, которых хлебом не корми, а дай налакаться какого-нибудь крепкого пойла и после этого почесать кулаки.

Несмотря на невзрачный вид, в драке Мишель всегда был на высоте. Он с такой скоростью перемещался, что за ним невозможно было уследить. А уж кулаком бил, словно молотом. Вскоре о нем пошла слава как о непревзойденном бойце, и матросы-забияки стали обходить его стороной.

В общем, когда пришла пора выпускать его из стен Королевской морской школы, начальство облегченно вздохнуло. Тем не менее, несмотря на многочисленные дисциплинарные взыскания, сьёр Мишель де Граммон получил отличную характеристику, ведь учился он прилежно и был одним из лучших.

Де Граммон быстро завоевывал чины и в двадцать один год уже командовал королевским фрегатом, вооруженным для морских набегов с острова Мартиника. В качестве добычи Мишель получал большие суммы, ведь ему, как капитану, полагалась пятая часть приза, но он тратил все деньги не на улучшение своего благосостояния, а на пирушки и азартные игры. Такое мотовство и сопутствующие ему дикие загулы не понравились флотскому начальству, и его отозвали во Францию – чтобы под надзором он несколько поумерил свой пыл.

Тем не менее изгнать из флота столь перспективного, хоть и молодого, но уже бывалого офицера не решились; более того, Мишеля назначили капитаном на новый фрегат «Вандом», командуя которым он отличился в сражениях с испанцами. К сожалению, полагающегося ему содержания катастрофически не хватало на пирушки, а уж на женщин – тем более. Призы если и попадались, то их делили на всю эскадру, и офицеры получали от этого пирога сущие крохи. И Мишель де Граммон начал подумывать о том, чтобы вернуться на Мейн, но уже в качестве корсара. Да вот беда: денег на покупку корабля у него не было, а подчиняться кому-либо он не хотел.

В Константинополь Мишеля де Граммона направили для того, чтобы на своем фрегате он доставил в столицу Турции полномочного посла Франции: Средиземное море в последнее время стало слишком опасным для путешествий. Если раньше законодателями разбойной моды были французские корсары, то теперь балом правили мусульманские пираты. Французы не выдержали конкуренции с ними и перебазировались в Карибское море.

Европа оказалась не в состоянии истребить пиратов и предпочитала платить им дань. Но даже выплаченная Францией дань не давала гарантий, что они не захватят в плен посла и не потребуют за него выкуп. Поэтому маркиза де Нуантеля решили отправить не на торговом судне, как обычно, а на военном. А поскольку в порту Тулона как раз стоял готовый к отплытию фрегат «Вандом» с капитаном, не раз доказавшим свою храбрость, ему и выпала такая честь.

Едва прибыв в Константинополь, маркиз, пользуясь тем, что фрегат еще в его распоряжении, решил посетить Крым. Но Мишель де Граммон был не прав, когда обвинил посла в том, что он намерен извлечь из поездки в Кафу только личную выгоду. Капитан «Вандома» не знал, что де Нуантель – большой ценитель разных древностей, известный этнограф и собиратель восточных сказок. Его давно интересовал Крым, земля, которую освоили еще античные греки. Но больше всего его привлекали предметы старины, которыми на рынках Крыма торговали татары, как в Париже лоточники – сдобными булочками. И стоили эти раритеты сущие гроши, потому что принадлежали неверным.

Семья маркиза пользовалась уважением во Франции. Если сам де Нуантель писал научные труды, высоко ценимые среди французских академиков, то его сын, финансист Луи де Бешамель, занимающий почетный пост гофмейстера при королевском дворе, ударился в кулинарию, где достиг больших высот. Чего стоил лишь один его соус «бешамель», от которого сам король Людовик XIV был в восторге. Правда, злые языки утверждали, что этот соус приготовил придворный повар Франсуа Пьерр де ла Варенн, а ловкач Луи де Бешамель заплатил ему энную сумму и преподнес соус королю как свое личное изобретение.

– А найдем ли мы здесь, мой друг, местечко, где можно выпить чего-нибудь покрепче, чем кофе? – озабоченно спросил Мишель де Граммон. – Пока маркиз будет улаживать свои дела, у нас есть свободное время, которое можно убить с толком.

Лейтенант с сомнением покачал головой и ответил:

– Здесь живут одни мусульмане. А они, согласно их законам, не употребляют вино, и уж тем более ром.

– Может, ты и прав, но я почему-то думаю, что в любом законе бывают исключения. Поэтому неплохо бы нам найти какого-нибудь смышленого малого, который знает язык франков, чтобы он стал нашим гидом и показал крепость и ее злачные места. Если, конечно, таковые имеются…

Кафа впечатлила любопытного Мишеля де Граммона еще на подходе к причалу. Цитадель казалась неприступной. Ее мощные стены, сложенные из тесаных камней, тянулись до высокой горы. Их окружал глубокий ров. Мрачные башни грозно смотрели на море, и даже мысль штурмовать их с помощью кораблей должна была приводить врагов турецкого султана в трепет. В плане городская крепость напоминала амфитеатр, сценой которого выступала бухта.

Отдав необходимые распоряжения и оставив вместо себя второго помощника, Мишель де Граммон в сопровождении Матиса Дюваля вошел в Портовые ворота – он уже знал, что турки называют их Искеле-капу, – и оказался в цитадели. Стража при виде франкских офицеров взяла под караул; Франция была единственным европейским государством, которое поддерживало с османами дружеские отношения, поэтому к французам относились весьма предупредительно.

– Осталось найти проводника по этому лабиринту, – сказал Матис Дюваль, с сомнением вглядываясь в узкие улочки, веером расходившиеся от площади перед воротами внутри крепости. – Задача, как мне кажется, трудновыполнимая… если вообще здесь кто-то знает наш язык.

– Думаю, возле ворот мы вряд ли кого найдем. Здесь все торопятся побыстрее убраться с глаз стражи. Поэтому пойдем по этой улице. Куда-нибудь она да приведет.

– Сьёр, а почему вы выбрали именно эту улицу?

– А ты разве не заметил, что она наиболее многолюдная? По идее, эта улица ведет в центр Кафы, что нам и нужно.

Скверно вымощенная булыжником улица и впрямь привела их на площадь, где бурлил многолюдный базар. Первым делом они попали в рыбные ряды. И едва не оглохли от криков зазывал, предлагавших свой товар.

– Тезкез, лаврак, ускумбру, беркер, яхуд, кефал!.. – кричали торговцы, указывая на корзины с рыбой.

Мишель де Граммон из этого многообразия названий уяснил, что лаврак – это морской окунь, ускумбру – скумбрия, а кефаль она и есть кефаль. Остальные представители морской фауны были ему неизвестны; такую рыбу не продавали даже на богатых рынках приморских городов Дьеппа и Тулона, не говоря о Париже.

– Пойдемте отсюда, сьёр! – сказал лейтенант. – Иначе мы оглохнем. У торговцев такие голосищи, что мертвого поднимут из могилы.

– Господа офицеры – французы? – вдруг раздался чей-то голос позади.

Они дружно обернулись и увидели невысокого смуглолицего человека в облачении, которое несколько отличалось от одеяний татар. Как уже успел определить Мишель де Граммон, мужское татарское платье состояло из длинной цветной рубахи до колен и полосатых штанов. Рубаху они носили без пояса, под камзолом. На голове каждого татарина обязательно присутствовала тюбетейка, поверх которой некоторые надевали войлочную шляпу.

Мужчина средних лет, стоявший перед французами, был одет в белую рубаху, длинный сюртук из дорогой ткани и цветастые шаровары, а на голове у него красовалась шапка из высоко ценимых смушек – шкуры ягненка трех дней от роду. Единственным признаком, сближавшим его с татарами, было отсутствие бороды. Но главное – он обратился к офицерам на французском языке.

– Именно так, мсье, – любезно подтвердил Дюваль.

– Ах, как здорово, что я вас встретил! – воскликнул знаток французского. – Позвольте представиться – Акоп Сафарогло, армянин, исповедую христианскую веру.

По-французски Сафарогло говорил довольно бегло, хотя и с сильным акцентом. «Уж не турецкий ли это шпион?» – встревоженно подумал Мишель. Ведь Высокая Порта[29] вряд ли могла оставить визит французского посла в Кафу без внимания и надзора. Но Акоп постарался развеять подозрения.

– Я торговец, – сказал он, улыбаясь. – Веду дела и с Францией, где живут мои братья. Поэтому ваш язык мне пришлось выучить поневоле.

«Что-то я не встречал в Париже армян», – подумал Мишель. Своим объяснением Акоп Сафарогло лишь усилил подозрения офицеров, но по здравому размышлению и денье, найденный на дороге, пригодится. Они не злоумышляют ни против повелителя османов, ни против татарского хана, поэтому присутствие шпиона в их компании лишь придаст остроту ощущениям во время пребывания в Кафе.

– Мсье Сафарогло, нам бы покушать и выпить… если, конечно, это возможно, – сказал Мишель де Граммон.

– У нас все возможно, – лукаво глянув на офицеров, ответил Акоп. – Я отведу вас в таверну, которую содержит армянин. У него есть вина на любой вкус и по приемлемой цене. А уж еда – пальчики оближешь.

– Экий плут… – пробормотал Матис Дюваль.

В отличие от своего капитана, любившего авантюры и готового броситься без особых раздумий хоть в геенну огненную, лейтенант был человеком осторожным и недоверчивым.

Армянская таверна оказалась уютным местечком, где офицеров накормили от пуза. И главное, там нашлась бутылка рома. Повеселевшие французы, изрядно подогретые крепким напитком, вывалились на улицу в отличном настроении. Там их ждал Акоп Сафарогло.

– Покажите нам Кафу, – попросил де Граммон. – За то, что вы потратите на нас свое время, мы заплатим.

– С большим удовольствием! – просиял армянин. – Только мне не нужны ваши деньги, господа офицеры. У меня появилась великолепная возможность попрактиковаться во французском языке, а это дорогого стоит.

– Что ж, отлично. Тогда вперед!

Акоп рассказал, что у крепости две стены – внутренняя и наружная. Со стороны суши в крепость вели четверо двустворчатых ворот с подъемными мостами: Куле-капу (башенные ворота), Якуб-ата-капу (патриарха Якуба), Юсуф-хан-капу (ворота хана Юсуфа) и Арслан-капу (львиные). Прочие ворота располагались вдоль берега залива. Главными были Искеле-капу (портовые) и Лиман-капу (ворота залива). Остальные, встроенные в куртины фасада, представляли собой обычные железные калитки.

В цитадели Ич-хисар размещались резиденция губернатора – Дворец пашей, таможня, склады и другие строения. Все здания построили генуэзцы. Местное население в обиходе именовало эти укрепления чаще всего крепостью франков – Френк-хисар. Наряду с цитаделью имелась еще одна крепость – Нарын-хисар, которая стояла на вершине выдающегося в море скалистого холма. Там находилось сорок пять домов, зерновой амбар, оружейный склад, мечеть и дом начальника крепости – диздара.

Нужно отметить, что Акоп Сафарогло оказался отличным гидом. Он с увлечением рассказывал о Кафе, не забывая при этом вызывать на разговор и французов. Но красоты крепости не очень впечатлили Мишеля де Граммона.

В Кафе было будто бы два города: один – с маленькими глинобитными и деревянными домишками, крытыми дерном и утрамбованной глиной, а второй – с вымощенными белым камнем улицами и большими каменными домами под крышами из красной черепицы, где жили вельможи и чиновный люд. Но опять-таки, все эти солидные здания были старыми, еще генуэзской постройки. Некоторые разрушились, но татары и турки, чурающиеся ручного труда, даже не подумали их восстановить.

– В Кафе есть кварталы греческие, армянские и даже цыганские, – перечислял Акоп. – Только у цыган не совсем дома, а кибитки, – он улыбнулся. – Кочевой народ, что с них возьмешь…

– Жителей в Кафе много? – спросил Дюваль, чтобы сказать хоть что-то.

Блуждания по узким улочкам ему изрядно надоели, но он понимал, что любознательный капитан все равно не вернется на корабль, пока не составит о Кафе полного представления. Мишель де Граммон с особым интересом присматривался к укреплениям города, и лейтенант даже начал побаиваться, как бы их не приняли за шпионов. Создавалось впечатление, что капитан мысленно прикидывает, как легче взять крепость.

– В городе около десяти тысяч домов, – ответил армянин. – А жителей более семидесяти тысяч. Это если брать с пригородами и слободами. В Кафе сорок три караван-сарая, больше тысячи лавок… три из них принадлежат мне, – в голосе Сафарогло прозвучали горделивые нотки, – и четыре рынка. Если вы когда-нибудь будете путешествовать посуху и заглянете в Кафу, то я порекомендовал бы вам останавливаться в лучших караван-сараях – Ходжа Касым-паша-хан или Сачанлы-хан. Они расположены в крепости франков. Кстати, господа, а не выпить ли нам по чашечке кофе? В городе более двадцати великолепных двухэтажных кофеен с певцами, музыкантами и рассказчиками.

– Кофе – это хорошо… – согласился де Граммон. – Но ведите нас туда, где играет только музыка. И где можно без лишней суеты и шума выкурить трубку.

– Отлично! – обрадовался армянин. – Я знаю кофейню, где вам предложат наргиле и великолепный табак. Вы получите истинное наслаждение, клянусь всеми святыми.

Наргиле! Мишель де Граммон много слышал об этом восточном курительном приборе, но никогда прежде не имел возможности попробовать, что это такое.

– Что ж, отличная идея, – ответил он и бросил взгляд на Матиса Дюваля.

Услышав про кофейню, лейтенант повеселел и зашагал быстрее. Он сейчас напоминал лошадь, которая после тяжелой дороги наконец узрела родную конюшню, – Дюваль терпеть не мог сушу, а тем более долго бить ноги по городским улочкам. Будь его воля, он и жил бы на корабле со всей семьей. Впрочем, Матис еще не женился, но его отец, тоже бывший моряк, и мать были живы.

Кофе оказался отменным – густым, ароматным, а уж наргиле – вообще выше всяких похвал. Когда они покинули кофейню, их охватила эйфория. Весело и беспричинно смеясь, французы шли к порту, и встречные жители Кафы с пониманием улыбались. Уж они-то знали, что в армянской кофейне в табак для наргиле подмешивают гашиш…

Чтобы сократить путь и по дороге показать гостям Кафы еще кое-какие достопримечательности, Акоп Сафарогло повел их к Узун-Чаршу – Длинному рынку. Это был главный рынок Кафы, куда стремились все приезжие купцы. На улице, по которой шли французы, стояло много минаретов, и от истошных воплей муэдзинов они едва не оглохли – наступило время полуденной молитвы «зухр», как объяснил Сафарогло. И Мишель де Граммон, и его первый помощник с некоторым удивлением наблюдали, как люди, до этого бежавшие куда-то по своим делам, вдруг падали на четвереньки и много раз кланялись неизвестно кому, при этом что-то бормоча на своем языке.

– Дикари, – с осуждением констатировал Матис Дюваль. – Ишь, как припекло, и до мечети не добежали, чтобы помолиться.

– У них так заведено, – сказал армянин. – Не важно, где ты находишься: в степи, в море или на городской улице. Главное – совершить намаз, помолиться Аллаху в определенное время.

– Такие же сумасшедшие, как и наши святоши, – тихо пробурчал Мишель де Граммон.

Чем старше он становился, тем меньше верил в Бога. Это тем более удивительно, что все моряки отличались повышенной набожностью. А как иначе выжить в бушующем океане? Только с верой, что спастись среди сплошного мрака и ужасного грохота, от которого останавливается сердце и душа в любой момент готова покинуть тело, поможет святой Николай-угодник – покровитель мореплавателей.

Когда Мишель перебирал лишку в компании приятелей, таких же сорвиголов, как и он сам, если речь заходила о вере, он говорил: «Пока не увижу Бога, ангелов и дьявола собственными глазами, не поверю в них!» Его считали безбожником, и это могло стоить ему карьеры. Правда, дело пока не дошло до доносов в святую инквизицию, потому что де Граммон для вида посещал церковные службы и не распускал язык среди незнакомых людей, но столь вольное отношение к вере когда-нибудь могло выйти ему боком.

Улица закончилась на большой длинной площади, окруженной мечетями и минаретами.

– Базары-кебир, – объяснил армянин. – Невольничий рынок.

По странному взгляду, который Акоп бросил на французов, Мишель де Граммон понял, что армянин привел их сюда специально. Наверное, в Кафе невольничий рынок был сродни театру; он представлял собой одновременно чудное, чарующее и страшное зрелище.

Невольники сидели – те, кто не мог держаться на ногах, – и стояли. Покупатели ходили среди живого товара, прицениваясь и высматривая здоровых работников, красивых детей и женщин. Отдельными группами людоловы держали суровых, угрюмых мужчин; все они были босыми, в изорванных шароварах и сорочках, задубевших от пота. У многих имелись ранения – как старые, поджившие, так и свежие, перевязанные тряпками, и у всех на крепких загорелых шеях висели деревянные православные кресты.

– Это запорожские казаки, – объяснил Акоп Сафарогло с нотками страха в голосе. – Очень нехорошие люди, разбойники.

– Но ведь они христиане, – сказал Мишель. – Вам-то чего их бояться? Тем более что вас защищают мощные стены крепости, взять которую вряд ли кому по силам.

– А они брали! Мне отец рассказывал. Четырнадцать тысяч жителей Кафы вырезали! Наша семья спаслась потому, что в доме был подвал, где прятались мой отец и тетки. Страшные люди эти казаки! Разве вы о них ничего не слышали?

– Не приходилось, – признался Мишель де Граммон.

– Если когда-нибудь встретитесь с ними в море, берегитесь!

– У этих… коссак… есть военные корабли?

– Что вы, конечно, нет! Их суда – это большие лодки.

Матис Дюваль фыркнул.

– Наш канонир потопит любую лодку с первого выстрела, – заявил он несколько высокомерно.

– Возможно, не спорю. Но у них много лодок. Их суденышки сидят в воде очень низко, поэтому они замечают парусник или галеру раньше, чем могут быть замечены сами. Казаки опускают на своих лодках мачты и стараются плыть за кораблем так, чтобы солнце до самого вечера было у них за спиной. За час до заката они быстро гребут к судну, пока не окажутся на расстоянии одного лье, и стерегут его, чтобы не потерять из виду. Где-то около полуночи казаки тихо подплывают к борту, и можете представить ужас капитана и команды, когда те спросонья увидят, что их берут на абордаж какие-то страшные дьяволы, словно вынырнувшие из морской пучины. Захватив корабль, казаки забирают все найденные деньги и товары малых размеров, которые не испортятся в воде, а также пушки и все то, что, по их мнению, может пригодиться, а потом пускают судно вместе с людьми на дно.

– Однако… – удивился Матис Дюваль. – Но вам-то откуда известно, как действуют эти разбойники?

– Об этом у нас знают даже малые дети. Никого нет свирепее в бою, чем запорожские казаки. Они даже своих убивают, если те переходят в мусульманскую веру.

– А лодки – это интересно… – задумчиво пробормотал Мишель де Граммон. – Ни один корабль не устоит, если незаметно подкрасться к нему ночью и взять на абордаж…

Он смотрел на невольничий рынок во все глаза. Картина была нереальной: кругом роскошные, хоть и старинные, здания, умиротворяюще журчат фонтаны, на небе серебристые тучки, синее чудное море плещется почти у ног, пестро одетые купцы словно пришли на праздник; веселый говор, смех… и изможденные, измученные дальней дорогой невольники в лохмотьях, тихо и безропотно ждущие своей участи.

Мишеля де Граммона мало трогали их страдания; это чужая варварская страна, чужие люди, к которым он не имел никакого отношения. Невольники всегда были ходовым товаром, даже во Франции – королевские эмиссары обычно покупали рабов в Леванте и использовали их в качестве гребцов на галерах; так чему тут удивляться и о чем печалиться?

Тем не менее он почувствовал себя несколько неуютно. Особенно после того, как Сафарогло сказал:

– Стариков и немощных татары обычно побивают камнями и бросают в море. Или отдают для военных упражнений молодежи, не видавшей еще человеческой крови. Для пожилых и больных, конечно, есть возможности освободиться из неволи – выкуп или обмен на пленных татар. Но это случается редко…

Они еще немного поболтались по городу, Акоп Сафарогло вцепился в них словно клещ и все старался показать как можно больше достопримечательностей. Он даже хотел затащить офицеров в баню, которую называл местом отдохновения души, но французы были не очень большими любителями водных процедур и отказались. В Кафе имелось много прекрасных бань, как рассказал Акоп. Но лучшими считались две – Татлы, построенная знаменитым архитектором Синаном по велению Сулейман-хана, и Хаммам-капу. Последняя и впрямь впечатляла. Она представляла собой отделанное светлым мрамором внушительное здание с решетчатыми оконцами, двумя большими и четырьмя малыми куполами. Кроме мечетей в крепости были армянские и греческие храмы, еврейская синагога. Но это совсем не интересовало изрядно уставших французов, и они наконец распрощались с Акопом Сафарогло, пообещав при возможности продолжить знакомство.

От посла поступил приказ никуда не отлучаться с корабля, и после обеда фрегат поднял паруса и вышел в открытое море. Видимо, поездка получилась удачной, потому что маркиз весь лучился от удовольствия. Когда он взошел на борт, за ним втащили два объемистых тюка; надо полагать, подумал Мишель де Граммон, они набиты древними раритетами, купленными за бесценок или подаренными послу бейлербеем…

Солнце клонилось к западу. Подул вечерний бриз, и фрегат бойко запрыгал по невысоким волнам, словно морской конек, который решил немного попутешествовать и для этого отцепился от стебля морской травы. Закат на море – совершенно потрясающее зрелище; в такие минуты Мишель де Граммон покидал свою каюту и, устроившись на полубаке в мягком удобном кресле, покуривал трубку и с восторгом наблюдал за феерией красок, блиставших у горизонта.

Обычно компанию ему составлял первый помощник Матис Дюваль, но сегодня его так утомили блуждания по Кафе, что он немедленно удалился к себе и прилег отдохнуть, чтобы к полуночи встать на вахту свежим и бодрым. Капитанскую каюту пришлось отдать послу и его секретарю, и Мишель не торопился занять свободную койку рядом с помощником, потому что его храп напоминал львиный рык и уснуть под такое музыкальное сопровождение можно было, лишь выпив не менее пинты крепкого рома.

Неожиданно внимание де Граммона привлекла военная галера под турецким флагом прямо по курсу. Там творилось что-то неладное. Когда фрегат подошел поближе к турецкому судну, Мишель увидел, что на палубе идет жестокая схватка. Вскоре он понял причину заварухи: против янычар, команды галеры, сражались оборванцы; похоже, это были взбунтовавшиеся гребцы. Они дрались отчаянно, и казалось, еще немного, и победа будет на их стороне. Но янычары задавили их количеством. Вскоре на палубе галеры, которая сначала сбавила ход, а потом и вовсе остановилась, осталось всего несколько человек, способных держать оружие.

Мишель де Граммон смотрел на схватку с невольным восхищением. Гребцы дрались как одержимые. Особенно его впечатлили двое; встав спиной к спине, они так быстро и мастерски орудовали турецкими ятаганами, что почти каждый удар достигал цели. Палубу галеры заливали потоки крови; яростные крики обозленных янычар, вопли раненых и предсмертные стоны умирающих поднимались к быстро темнеющему небу, и только из уст бунтовщиков не вырывалось ни единого слова. Они казались немыми демонами мщения, которых невозможно убить.

Но вот наконец из взбунтовавшихся невольников на палубе остались лишь те двое, которые дрались спина к спине. Мишель сокрушенно вздохнул: финита ля комедия; похоже, интересное представление приближалось к концу. Фрегат качался на волнах совсем рядом с мятежной галерой. Неожиданно один из бунтовщиков оторвался от товарища, пробился на корму и нырнул в дверь, которая вела в трюм. Едва он это сделал, второй бросился к борту, сразив по пути двух янычар, и прыгнул в море. Раздался страшный грохот, и на месте, где только что дрейфовала галера, образовался огненный вихрь, плюющийся обломками досок, весел и корабельных принадлежностей.

– Боцман! – заорал Мишель де Граммон. – Свистать всех наверх! Тушите корабль, якорь вам в глотку!

Пылающие обломки падали на палубу фрегата, и капитан боялся, что могут загореться паруса. А уж если искра попадет в крюйт-камеру… При этой мысли у Мишеля мурашки забегали по спине.

– Поворачивайтесь быстрее, сонные мухи! – подгонял он матросов, которые поднимали парусиновыми ведрами забортную воду и поливали палубу.

Он успокоился лишь тогда, когда фрегат отошел от останков галеры на безопасное расстояние.

– Лечь в дрейф! – с облегчением вздохнув, приказал он вахтенному офицеру.

Все обошлось наилучшим образом, корабль не пострадал ни от взрывной волны, ни от горящих обломков.

– Сьёр, вы думаете, в этом адском огне кто-то уцелел? – спросил Матис Дюваль, которого разбудил грохот.

Что касается маркиза де Нуантеля и его секретаря, прибыв на корабль, они изрядно налакались и спали как убитые. Их не смогла бы поднять с постели даже артиллерийская канонада, если бы фрегат вступил в морское сражение.

– Возможно, – коротко ответил Мишель.

– Зачем нам лишние хлопоты? Не проще ли оставить все как есть?

– Не проще. Султан может обвинить посла в том, что он не оказал помощь союзникам.

– А кто ему об этом скажет?

– Те, кто остался в живых. Вот они и скажут. Вода теплая, обломков много, так что возможность спастись у турок имеется.

– Воля ваша, сьёр…

Мрачный лейтенант, в душе не согласный с решением капитана, приказал спустить шлюпку на воду.

Спустя полчаса спасательная команда возвратилась на корабль. Увы, их улов оказался небогатым – они подняли на борт всего лишь одного человека. Остальные или ушли на дно, или плавали на поверхности как дохлая рыба.

Мишель де Граммон присмотрелся к спасенному и присвистнул от удивления – на палубе лежал один из тех невольников, которые сражались до последнего! Он хорошо его рассмотрел, тем более что великолепно сложенный мускулистый бунтовщик был обнажен до пояса, а на шее у него висел кипарисовый крестик на кожаном шнурке. Капитан глянул на Дюваля, у которого от удивления глаза полезли на лоб, и, тяжело вздохнув, сказал:

– Между прочим, вы были правы, дружище. Зря я вас не послушал… И что нам теперь делать? Ведь мы спасли бунтовщика, а не правоверного мусульманина. Много ли проку от наших усилий?

– Что делать? Выбросить за борт. Если он сумел выжить в огне, то ему и вода не страшна. Похоже, этому человеку благоволит сам Всевышний. Вот пусть он и дальше о нем заботится.

Спасенный шевельнулся, открыл глаза и вдруг обратился к офицерам… на ломаном французском языке!

– Мсье… сохраните мне жизнь. Оставьте на корабле… Умоляю…

Сказав это, он снова потерял сознание. Видимо, его сильно контузило во время взрыва.

– Ушам своим не верю! – воскликнул пораженный Мишель де Граммон. – Неужели наш соотечественник?

– Это вряд ли, – с сомнением ответил Матис Дюваль. – У него изрядный акцент.

– Возможно, он долго пробыл на чужбине…

– Вполне вероятно.

Мишель де Граммон немного подумал и решительно сказал:

– Пусть живет! Потом с ним разберемся, когда придет в себя. Определи его к матросам, найди свободную койку. Пошли к нему судового лекаря. От этого умника, конечно, толку мало, но все-таки… Пусть напоит его какой-нибудь гадостью. И еще одно – послу о спасенном ни слова. Предупреди офицеров и команду. Кто распустит язык, с живого кожу сдеру!

– Слушаюсь, капитан!

Спасенного унесли. Мишель подошел к борту и глянул в сторону запада. Там осталась лишь узкая светлая полоска – последний золотой мазок уставшего за день солнца на темно-синем бархате неба. Над Черным морем расправила огромные звездные крылья теплая южная ночь.

Глава 2. Буканьер

На этого быка Тимко охотился давно. Он был на диво проворным и крупнее, чем все остальные его собратья. Крупнее и хитрее. Казалось, бык наперед знал, где скрывается опасность. Его не могли выследить даже охотничьи псы – постоянные спутники Тимка Гармаша. Это были два здоровенных зверя с потрясающим нюхом, которые могли убить даже льва. Но бык в расцвете сил далеко не подарок; он вполне в состоянии справиться и со львом, и с медведем, и с охотником, если тот не успеет вовремя выстрелить. Его огромные рога торчали как два копья, и попасть на них значило распрощаться с жизнью. Свою жертву бык сначала нанизывал на рог, как на вертел, а потом, яростно мыча, топтал копытами. Ко всему прочему, он очень быстро бегал, проламываясь сквозь заросли, словно пушечное ядро, и умел таиться, как запорожский разведчик-пластун.

Но сегодня Тимко был уверен, что добудет желанный трофей. После многих неудач Тимко, как ему казалось, понял, почему бык столь неуловим: животное чуяло запах собак. Поэтому верных псов он привязал у шалаша, а сам отправился в засидку, обустроенную возле небольшой лужайки с удивительно сочной зеленой травой. Тимко хорошо умел читать звериные следы и вычислил, где кормится бык.

Вокруг лужайки стеной стояли непроходимые заросли колючих растений, и только бык с его толстой шкурой мог продраться сквозь них без ущерба для здоровья. И Тимко, который после поджога Киева подался в Запорожскую Сечь, где его, не без протекции со стороны Ничипора Галайды, имевшего среди сечевого товарищества большой авторитет, записали в Пластуновский курень и обучили проникать в малодоступные места.

Увы, отбить Киев у войск князя Януша Радзивилла не удалось. Подол выгорел почти дотла, ошалевшие жолнеры готовы были бежать от огня куда глаза глядят, но киевского полковника Волочая-Ждановича подвел Лукьян Мозырь, который ослушался приказа. Пришлось казацкому войску уйти от Киева несолоно хлебавши, потому что охрана пристани, куда Жданович хотел причалить со своим полком, оказалась гораздо сильнее и многочисленнее, чем он думал, имела пушки и была готова отразить любое нападение.

Тимку и Миките Дегтярю довелось вместе с войском Богдана Хмельницкого сражаться возле горы Батог против войск Речи Посполитой под предводительством коронного гетмана Мартина Калиновского. Закончилась битва разгромом польской армии, пленением и казнью более чем восьми тысяч жолнеров и высокородной шляхты. После этого Тимка и Микиту отпустили заканчивать обучение. Конечно, они могли остаться, тем более что в бою проявили себя с лучшей стороны, но и у одного, и у другого были свои мысли на сей счет.

У Тимка не выходила из головы Ядвига. Когда они прощались, Ядвига поклялась ждать его, что бы ни случилось. Но, когда он появился на пороге дома Тыш-Быковских, шляхтич сказал, как отрезал:

– Можешь меня убить, но я свою дочь за тебя не отдам.

– Почему?! Мы ведь любим друг друга! Где она? Я должен с нею поговорить!

– Поздно… – буркнул шляхтич. – Ядзя вышла замуж за достойного мужа и уехала отсюда.

– Это ложь! Она в усадьбе!

– Если не веришь, можешь искать! Но это правда, даю честное благородное шляхетное слово.

– Тимко, что ты распинаешься перед этой панской сволочью? – в руках Микиты сверкнула сабля. – Башку ему с плеч долой – и все дела. Я давно тебе говорил, что нужно рубить дерево по себе. Паны брезгуют родниться с холопами. Ах да, ты ведь из старинного казацкого рода. Но это еще хуже; мы теперь с польской шляхтой враги до гробовой доски. Кстати, говорят, у панов голубая кровь, вот и посмотрим, какая она на цвет…

– Нет! – Тимко встал между Микитой и Тыш-Быковским. – Не смей! Пусть живет. И знает: он остался в живых только благодаря своей дочери. А в то, что она вышла замуж, я не верю. Не верю! Ее где-то спрятали.

– Тогда давай твоего несостоявшегося тестя маленько попытаем… – Микита мрачно ухмыльнулся. – Он не только заговорит у меня – запоет, как дьяк на клиросе.

– Оставь его, – устало ответил Тимко; ему показалось, что на него обрушился весь мир, и под неимоверной тяжестью он даже застонал. – У-у… Проклятье!

Микита с сочувствием обнял его за плечи и сказал:

– Пойдем… Нечего нам тут делать.

Тимко хмуро кивнул, и они направились к трофейным лошадям, которые мирно жевали сено у коновязи.

В коллегиум они так и не вернулись. Ни один, ни другой не чувствовали особой склонности к учению, поэтому оба подались на Сечь. Тимко несколько раз пытался найти хотя бы след Ядвиги, но она словно растаяла в воздухе – никто ничего о ней не знал.

Прошли годы. Ядвига долго снилась Тимку, но постепенно ее образ начал тускнеть, пока и вовсе не пропал из снов. Иногда он все же вспоминал о ней, и в такие моменты, если они случались в бою, Тимко становился как безумный. Он бросался на противника с такой бесшабашной яростью, что старые казаки только диву давались. Казалось, Тимко ищет смерти. Но, видимо, в небесной книге, где была прописана его судьба, гибель в бою с поляками не предусматривалась. Жизнь послала Тимку иные испытания…

В 1660 году две тысячи запорожцев, среди которых были Тимко Гармаш и Микита Дегтярь, вошли в Крым и, пользуясь отсутствием на полуострове серьезных военных сил, ограбили и разорили край так, что там остались «только псы и коты», как потом писали историки. Прорвавшись через Перекоп, казаки разрушили несколько селений и городов, убили около трех тысяч татар, взяли в плен полторы тысячи женщин и детей, освободили две тысячи невольников и с триумфом вернулись в Запорожскую Сечь.

Увы, ни Тимко, ни Микита в число триумфаторов не попали. Им досталась другая участь. Казаки захватили четыре галеры, погрузили на них то, что не смогли увезти в обозе, и отправились в Сечь водным путем. Тимко и Микита оказались среди тех запорожцев, которым поручили доставить груз по назначению в целости и сохранности. Но их путешествие длилось недолго. Галеры перехватил турецкий флот и после отчаянной битвы оставшихся в живых запорожцев приковали к скамейкам тех самых «каторг», которые они уже считали своим призом.

Три года Тимко и Микита сидели на веслах, три года по их спинам гуляла нагайка надсмотрщика, и все это время они мечтали о побеге. Да и кто из гребцов-невольников об этом не думал? Многие их товарищи нашли последнее успокоение в глубинах Черного и Средиземного морей, но бывшие бурсаки оказались на диво крепкими орешками. Частые порки, которым они подвергались в коллегиуме, послужили неплохой закалкой.

И вот наконец наступил миг, о котором грезят все пленники, – они почувствовали приближение свободы. Пусть за нее еще нужно было драться, но уж лучше умереть в бою, чем скончаться прикованным к галерной банке. Тимко и Микита после долгих трудов и ухищрений достали напильник и перепилили свои цепи. Они сумели освободить еще десятерых товарищей по несчастью, да вот беда, надсмотрщик заметил железные опилки под ногами гребцов и сразу понял, откуда они. Невольники хотели захватить судно ночью, чтобы перебить сонных матросов и в темноте уйти подальше от берегов Крыма, но им пришлось схватиться с командой галеры раньше назначенного срока.

Сначала Тимко и Микита орудовали веслами, а затем, подобрав ятаганы поверженных турок, устроили беспощадную рубку. Они понимали, что это их последний бой, но это только придавало им сил. Пощады от османов ждать не приходилось – разъяренные турки убивали не только тех, кто сбросил оковы, но и остальных гребцов-невольников. Когда пали все их товарищи, Микита крикнул своему другу и побратиму:

– Спасайся! Прыгай в воду! Я взорву галеру!

– Нет! Мы умрем вместе!

– Меня никто не ждет, а ты еще можешь отыскать свою Ядвигу! Прощай, брат!

– Прощай, Микита…

Микита Дегтярь подобрал оброненный турками пистоль, пробился к пороховому погребу, и спустя мгновение страшный взрыв разнес галеру в щепки…

От французов, которые его подобрали в море, Тимко особых милостей не дождался. Он опять сел на весла, правда, в качестве вольнонаемного гребца, заменив умершего матроса. Но на самом деле он как был невольником, так и остался, хотя Тимку за службу полагалось жалованье, правда, мизерное. Уйти с фрегата он не мог, ему бы никто этого не позволил, да и уходить в общем-то было некуда. «Вандом», доставив посла Франции маркиза де Нуантеля в Константинополь, немедленно покинул Турцию и отправился по месту назначения – на Антильские острова.

В Европе разгорался франко-испано-голландский конфликт, в любой момент готовый перерасти в войну, и фрегат торопился присоединиться к французской эскадре на Мейне. Предприимчивый Кольбер[30], морской министр и интендант финансов, конечно же не мог оставить без внимания «золотое дно» на Карибах, где пролегали пути испанских галеонов, под завязку нагруженных ценностями. И «Вандом» под командованием капитана Мишеля де Граммона принял живейшее участие в мелких стычках с испанскими и голландскими судами.

Это было прибыльное занятие как для офицеров, так и для команды, потому что им полагались призовые выплаты, а если учесть, что испанские и голландские галеоны перевозили кроме золота и серебра еще и очень дефицитные в Европе колониальные товары, то это были огромные деньги. Всего лишь один удачный абордаж мог принести простому матросу, не говоря уже про капитана, целое состояние.

Тимко безропотно нес свой крест. После гибели побратима Микиты Дегтяря у него внутри словно что-то оборвалось. Пропала последняя ниточка, которая связывала его с родиной, и Тимко в мрачной безысходности поплыл по течению, не веря, что когда-нибудь возвратится домой, и тем более, что сможет отыскать Ядвигу.

В команде «Вандома» он получил имя Тим Фалькон. Для того чтобы занести Тимка в списки, его имя сократили, а фамилию перевели почти в точности. Она происходила от украинского слова «гармата» – пушка, а поскольку на флоте в качестве орудий в основном применяли фальконеты[31], то новому матросу «Вандома» и прилепили столь звучное прозвище. Тем более что де Граммон был восхищен храбростью и боевыми качествами бывшего невольника, которые ему довелось увидеть воочию.

На веслах Тимко сидел недолго. Спустя два месяца «Вандом» попал в страшный шторм и напоролся на рифы у какого-то безымянного островка. Остался ли в живых кто-нибудь из команды, Тимко не знал. Ему повезло ухватиться за обломок мачты, который спас его от верной гибели. Почти сутки Тимка носило по волнам, пока его спасательное средство не прибилось к большому острову, как он узнал позже, почти полностью принадлежавшему Испании. Испанцы сначала называли его Эспаньолой[32], а потом переименовали в Сан-Доминго; впрочем, в ходу было и первое, и второе название.

Изрядно обессилевшему и голодному Тимку здорово повезло, что на него сразу наткнулся вольный охотник-буканьер, которого звали Гуго Бланшар по прозвищу Отшельник. Он был нелюдим, любил одиночество, хотя законам буканьеров, которые жили по принципам свободы, равенства и братства, подчинялся.

Буканьерами обычно становились потерпевшие кораблекрушение, бывшие заключенные, сбежавшие из испанских тюрем, – большей частью французские, голландские и английские моряки, захваченные в плен, – или просто приезжие из Европы, которые были не в ладах с законом и которым нравилась свобода и вольная жизнь. Они оседали в малонаселенной северо-западной части острова, где могли спокойно жить и охотиться. Буканьеры не признавали власти испанской короны, не платили подати и торговали с местными жителями в ущерб испанской монополии.

Буканьеры жили в лесах и по нескольку месяцев не бывали дома. Возвратившись с охоты, они по-братски делили добычу между жителями своего букана – поселения и отправлялись на соседний Черепаший остров – Тортугу, в двух лье от Эспаньолы. Здесь буканьеры продавали поселенцам шкуры, копченое и соленое мясо убитых зверей, покупали порох, свинец и другие необходимые для жизни вещи, а остальные вырученные деньги проматывали.

Самые большие буканы находились на полуострове Самана, на небольшом островке в Байяхской гавани, на северном берегу Эспаньолы, в гавани Марго, на Тортуге, в так называемой Опаленной Саванне, в Мирбалете и на Коровьем острове – по-испански «Вакка», а по-французски «Аваш». Изначально слово «букан» обозначало решетку из сырого зеленого дерева, на ней охотники коптили мясо, которое тоже именовали буканом, долго непортившееся в тропиках. Соль для своих нужд буканьеры добывали оригинальным способом – на солнце выпаривали в шкурах животных морскую воду.

Гуго жил в прелестной горной долине, где журчал чистый ручей с очень вкусной водой. Удивительно, но Отшельник очень обрадовался, когда у него появился напарник. Наверное, причиной превращения бирюка в более-менее дружелюбного человека послужило то, что он спас Тимка от верной гибели; а тот и впрямь выглядел как дохлая рыба, выброшенная штормом на берег. Гуго Бланшар был очень набожным и, скорее всего, отшельничеством замаливал какие-то провинности перед людьми. Поэтому спасение человека было для него сродни церковному отпущению грехов.

Несмотря на то что Отшельник жил в глубине острова, время от времени на него нападала блажь, особенно когда наступали ненастные дни и начинались шторма, – Гуго приходил к морю, где давно облюбовал высокий скалистый мыс, и подолгу созерцал бушующие волны. Казалось, он чего-то или кого-то ждет. Это впечатление усиливалось тем, что буканьер не просто расслабленно сидел, а пристально вглядывался вдаль. В такие моменты, как Тимко однажды убедился, к Гуго Бланшару лучше не подходить. Он мгновенно свирепел и готов был убить любого, кто покусится на его одиночество.

Сидя на вершине голой скалы в облаке водяной пыли на фоне мрачного, почти черного неба, Гуго выглядел демоном, которого изгнали из преисподней. Резко очерченный профиль с большим крючковатым носом, длинные, развевающиеся на ветру волосы, смуглое, как у индейца, лицо и диковатые глаза лишь подчеркивали сходство.

Бланшар сразу же предложил Тимку присоединиться к братству буканьеров. И конечно же получил согласие: а куда денешься? А поскольку Тимко на острове был человеком новым и не знал ни его обычаев, ни животных, на которых предстояло охотиться, Гуго милостиво позволил ему поселиться рядом. Но в свой шалаш он Тимка не взял; Отшельник лишь помог ему соорудить жилище, по своей простоте не имеющее равных, – несколько жердей, составленных конусом и накрытых сверху сырыми бычьими шкурами. И все. Боковых стенок как таковых не предполагалось. Шалаш спасал лишь от дождя, но не от ветра. Впрочем, в этом имелся свой резон – климат на Эспаньоле был жарким и влажным, и спать на воздухе гораздо приятней, чем в душном помещении, закрытом со всех сторон.

Гуго под будущие доходы от охотничьего промысла купил Тимку все, что необходимо буканьеру, в том числе и короткое ружье-фузею устрашающего калибра. Из него можно было одним выстрелом остановить бегущего быка. Убойная дальность стрельбы составляла примерно сто двадцать саженей, а прицельная – двадцать пять.

Такие ружья буканьеры заказывали во Франции; лучшим мастером считался Браши из Дьеппа. Стоило это недешево – более тридцати ливров. Порох у вольных охотников тоже был особенный. Его делали на заказ только во французском Шербуре, где имелись специальные фабрики. Буканьеры хранили его во флягах из тыкв или в трубках из бамбука, залепленных с обоих концов воском. Любое судно, отправлявшееся из Франции на Мейн, обязано было доставить туда не меньше шести буканьерских фузей.

Первая же охота показала, что Тимко хорошо умеет скрадывать зверя и метко стреляет. Мало того, он умудрился здорово удивить Гуго. Буканьеры управлялись со своими ружьями весьма ловко, быстро перезаряжали и успевали сделать по два выстрела за то время, пока солдат колониальной армии делал только один. А у Тимка получалось три, а то и четыре – война многому его научила.

Весь секрет заключался в методе заряжания ружья. Для этого нужно было раскусить бумажный патрон с порохом, к которому прилагалась круглая пуля, – ее держали во рту, в ствол высыпали порох, а бумажную обертку использовали как пыж. Затем заряд уплотнялся шомполом, после чего в дуло закатывалась пуля и крепилась, чтобы не выпала, еще одним пыжом. Процесс был небыстрым, что в сражении делало стрелка сильно уязвимым; да и на охоте от этого часто зависела его жизнь – разъяренный зверь-подранок не будет дожидаться, пока человек приготовится к следующему выстрелу.

Вместо того чтобы уплотнять заряд шомполом, Тимко делал это хорошим ударом приклада о землю. А пыжи вообще не загонял. Оставалось только насыпать пороху на полку, прицелиться и нажать на спуск. Но были и свои нюансы. Для таких фокусов подходил лишь первоклассный порох – как тот, что производился в Шербуре или на родине Тимка. Другой просто не мог воспламениться из-за малой плотности. А поскольку без пыжа, удерживающего пулю, она могла выкатиться из ствола в любой момент, нужно было стрелять из лежачего положения или с колена…

Мысли и воспоминания Тимка прервал тихий хруст. Он насторожился. В чаще по другую сторону поляны что-то двигалось, но за плотной зеленой завесой нельзя было рассмотреть, что именно. Но вот среди ветвей колючего кустарника показалась голова быка. Он словно почувствовал неладное и не торопился покинуть свое убежище.

Тимко даже не шевельнулся, лежал, затаив дыхание, как бревно. Пока бык не выйдет на лужайку, стрелять нельзя. Пуля может задеть ветку и уйти в сторону, только ранив животное. Бык убежит, ищи его потом…

Бык долго стоял в полной неподвижности, принюхиваясь и всматриваясь в зеленую стену, за которой могла таиться смертельная опасность. Тимко постарался ни о чем не думать: вдруг этот хитрец может читать человеческие мысли? Но вот бык шумно вздохнул и наконец явил себя во всей красе.

Он и впрямь был прекрасен – будто лесное божество. Огромные рога, почти черные у основания и цвета светлого янтаря на концах, казались короной, светло-коричневая шкура лоснилась, под ней играли мощные мышцы. Он был в белых «чулках», а на лбу у него светилось, как звезда, белое пятно.

Величественно оглядевшись, бык принялся пастись. Тимко прицелился… и вдруг опустил ружье. Ему было не то чтобы жалко убивать великолепное животное; он подумал, что такой царственный бык должен погибнуть в бою, как воин. Много ли чести для охотника выстрелить в такого красавца из засидки?

Приняв решение, Тимко немедленно привел его в исполнение. Гибко и бесшумно поднявшись, он вышел на поляну в нескольких шагах от быка. Все это Тимко проделал словно во сне; ни один охотник в здравом уме не преградит путь огромному зверю, который в ярости способен горы свернуть, а уж от человека вообще может оставить только мокрое место.

Бык медленно поднял широколобую голову и глянул на Тимка. Тот тоже смотрел на животное, не отрываясь, готовый в любой момент выстрелить. Он ждал, когда бык бросится на него. Конечно, это чистое безумие, но Тимка словно переклинило; его душа вдруг наполнилась всеми пережитыми горестями, и жизнь, за которую ему часто приходилось цепляться руками, ногами, а то и зубами, показалась ему пустой и ненужной.

Обмен взглядами длился будто целую вечность. И человек, и животное словно превратились в статуи. Тимко невольно подивился: выражение больших бычьих глаз было вполне осмысленным. Но вот бык шумно фыркнул, развернулся и неторопливой поступью направился к зарослям. Стрелять ему в зад было абсолютной глупостью – это значило стать посмешищем среди буканьеров, – и Тимко тупо пялился вслед быку, не в силах осознать, что произошло, до тех пор, пока животное не скрылось в чаще.

– Фух! – сказал он и сел, вернее, почти упал на землю.

От огромного напряжения у него задрожали руки и ноги, а в голове творился настоящий ералаш. «Если я кому-нибудь расскажу об этом, меня сочтут лжецом, – подумал Тимко. – Лучше промолчу… Но мне кажется, что эта громадина не совсем бык. Как он на меня смотрел! Бр-р!.. – он вздрогнул. – Ей-ей, взгляд, как у человека. Да-а, дела… Вот и не верь в старинные сказания, что у животных есть душа и даже особый язык, непонятный людям».

Немного успокоившись, Тимко покинул колючие заросли, смирившись с мыслью, что день пропал зря. Но иногда удача сама ищет тех, кого хочет облагодетельствовать. Едва Тимко вошел в небольшую рощицу, как ему попался годовалый бычок. Новоиспеченный буканьер не промахнулся – пуля попала точно в сердце животного. Тимко обрадовался: мясо молодого быка ценилось очень высоко, даже выше нежного мяса телок.

Разделка туши не заняла много времени. Сняв кожу, Тимко начал резать мясо на тонкие длинные полоски, начиная с головы. Когда сложил лучшие куски на подстилку из свежесрезанных веток, он почувствовал, что здорово проголодался. Тимко разжег костер, дождался, пока в нем останутся одни уголья, и опустил в кострище кости быка. Спустя полчаса обед был готов. Все это время он следил, чтобы кости не загорелись, и сбрызгивал их водой из фляги-тыквы.

Тимко приготовил любимое лакомство буканьеров – запеченный костный мозг. Некоторые охотники, тот же Гуго, ели его на завтрак, чаще всего сырым, но Тимку казалось, что это чересчур, да и зачем, когда недолго развести костер, а сухих дров вокруг – сколько хочешь. Раздробив кости с помощью камней и насытившись, он с удовольствием закурил; уж чего-чего, а табака здесь хватало. Он рос прямо под ногами. Обычно буканьеры на охоте не курили: звери чуяли запах дыма на большом расстоянии и убегали, забивались поглубже в лесные дебри. Но Тимко свое дело сделал, поэтому мог курить безбоязненно.

Табак у него был особенный. Тимко готовил его по старинному рецепту, как это делали отец и дед. К сожалению, здесь он нашел не все нужные травы, которые росли на Украине, и пришлось заменить их на местные; тем не менее табак получился знатным. Даже Гуго, привыкший к горлодеру без всяких приятных добавок, стал наполнять свой кисет смесью Тимка. Конечно же делал он это без спросу – какие могут быть счеты с компаньоном? – но по довольному виду угрюмого молчуна было понятно, что курево пришлось ему по душе.

Перекурив, Тимко начал собираться в обратный путь. Он соорудил волокушу, потому что унести на плечах все мясо не представлялось возможным – бычок был молодым, но упитанным. Волокуша представляла собой две толстые жерди и поперечину; Тимко связал их лианами таким образом, что получился вытянутый треугольник; на том конце, где жерди скрепляла поперечина, он сплел из гибких прутьев площадку. Уложив на нее мясо и прикрыв его травой, чтобы мухи не садились, он впрягся в эту импровизированную телегу без колес и потащил ее по едва приметной тропке, которую сам же и протоптал за те два года, что жил и охотился на Эспаньоле.

Возвратившись к своему шалашу, Тимко начал готовить букан. Дело это было непростое, у каждого буканьера имелись свои секретные рецепты засолки, копчения и вяления мяса, которыми они делились с другими не очень охотно, даже Гуго, хотя относился он к Тимку по-дружески. Но бывший запорожец тоже был не лыком шит; казаки умели коптить мясо не хуже буканьеров.

Первым делом Тимко нарубил зеленых жердей и сложил их несколькими слоями в виде куба поверх прочной деревянной рамы на стойках высотой в два фута так, что получилась объемная решетка-ящик с узкими окошками-щелками. Вся эта конструкция возвышалась над ямой, где горели сырые поленья; вернее, не столько горели, сколько дымили. После этого Тимко разложил полосы мяса поверх куба и посчитал первый этап законченным. Жерди были сырыми, поэтому только тлели и выделяли сок, не давая мясу подгореть. Оставалось лишь поддерживать огонь в яме, что было далеко не просто.

Настоящий сочный букан, который пользовался среди флибустьеров[33] и корсаров наибольшим уважением и высоко ценился, получался из несоленого мяса. Но, чтобы его приготовить и чтобы копченое мясо долго хранилось, требовалось большое мастерство. Обычно буканьеры клали в костер кожу, жир и кости убитых быков, чтобы дым был плотней и мясо приобрело приятный аромат. А еще в огонь бросали корешки разных растений и травы. Это как раз и являлось главным секретом, который Тимко разгадал без помощи Гуго Бланшара, – у того была своя, отдельная коптильня, к которой во время копчения мяса он никого не подпускал.

Определив вырезку на букан, Тимко занялся обедом. Это не требовало ни особого умения, ни затраты сил: куски мяса, которые не пошли на букан, он слегка посолил, насадил на вертел и поставил на костер, чтобы зажарились. А потом прилег на подстилку из камыша, закурил и задумался. Почему-то на ум пришла Ядвига, и Тимко почувствовал, как в горле образовался комок.

Как давно это было… Любовь, объятия, поцелуи, наконец, близость… И клятвы о вечной любви и верности. Сколько их было! И от всего этого осталась лишь горечь воспоминаний…

Глава 3. Тортуга

Мишель де Граммон сидел на палубе возле небольшого круглого столика из ценных древесных пород, меланхолично потягивал вино из серебряного кубка на высокой ножке и как зачарованный глядел на предзакатное небо. Он любил потрясающее буйство красок, которое природа Мейна являла человеческому взору ранним утром, когда всходило солнце, и на закате. Эта любовь произрастала из детства. Увидеть рассвет на улице Могильщиков не представлялось возможным. Дома там стояли так близко, что женщины судачили о своих делах, не выходя на улицу, – до пояса высунувшись из окон. А уж те, которые жили на верхних этажах, и вовсе могли при надобности передать друг дружке из рук в руки сковородку, солонку или еще что-нибудь. Солнце освещало улицу Могильщиков только в полуденные часы, и то недолго, потому что она напоминала узкое горное ущелье.

В конечном итоге юный Мишель нашел выход из положения. Проснувшись ранним утром, он бежал к церкви Сен-Сюльпис и забирался на колокольню, распугивая гнездившихся там голубей. Обычно людей в эти часы было немного, и никто не замечал мальчика, который карабкался по стене высокой башни, как белка. Оказавшись наверху, Мишель с непонятным восторгом и замиранием сердца следил, как огромный малиновый шар постепенно выползает из-за горизонта и заливает мир золотым светом. Но еще больше ему нравился закат, когда уставшая природа готовилась отойти ко сну. В такие минуты Мишеля охватывало странное предчувствие чего-то необычайного, каких-то увлекательных и опасных приключений, которые ждали его впереди.

…В черном парусе прореха,

Но шторм не остановит нас.

Совесть нам уж не помеха,

И короли нам не указ!

Пятнадцать человек на сундук мертвеца,

Йо-хо-хо, и бутылка рома!

Пей, и дьявол тебя доведет до конца,

Йо-хо-хо, и бутылка рома!

Мишель невольно поморщился; он не очень жаловал эту пиратскую песню. Она была грубой, не такой изысканной, как веселые песни вагантов[34], к которым он имел пристрастие. Но команда его корабля как раз начала разбирать снасти после авральных работ, а дело это нелегкое, приходилось, что называется, рвать жилы, поэтому песня пришлась в самый раз.

Мишель де Граммон размышлял, что делать дальше.

После того как фрегат «Вандом» разбился о рифы неподалеку от Эспаньолы, его репутация в королевском флоте изрядно пошатнулась, ведь он потерял почти всю команду. Спаслись лишь два офицера – он и его первый помощник, лейтенант Матис Дюваль, – и семеро матросов. Это было ужасно. Капитан без корабля и команды – что может быть хуже во французском военном флоте? На большее, чем второй помощник в чине лейтенанта на каком-нибудь захудалом корвете[35], которого капитан жучит за малейшую провинность или просто потому, что у него плохое настроение, Мишель рассчитывать не мог.

Но ее величество госпожа Удача решила иначе: она по-прежнему благоволила к записному бретёру и гуляке, подвиги которого на этой ниве среди офицеров королевского флота стали притчей во языцех. А гулял Мишель и впрямь с размахом. После того как он стал командовать «Вандомом», его словно сорвало с якоря. Особенно когда фрегат перебазировался на Мейн. Пьяные похождения де Граммона постоянно заканчивались дракой или поединком. Дрался Мишель с неистовостью викинга-берсерка, а в дуэлях ему просто не было равных.

В тот счастливый день Мишель де Граммон, как обычно, торчал в таверне «Флибот». Ожидая нового назначения, он осел на Тортуге, где снял жилье в поселении пиратов, охотников и рыбаков Бас-Тер. Гавань Бас-Тер – Низкая земля – была единственным местом на юге острова, где могли причаливать крупные суда. Над нею высился могучий утес, называвшийся просто Горой. Лучшего места для форта нельзя было придумать. Гору венчал отвесный уступ с квадратной – со стороной в семьдесят футов – каменной площадкой на вершине. Там установили орудия для защиты гавани, построили казарму на сто человек, а в пещере сделали склады для продовольствия и боеприпасов. Вырубленные в скале ступеньки вели к подножию уступа, но на площадку можно было забраться лишь по железной лестнице, которую в случае опасности втягивали наверх.

Остров Тортуга имел в окружности около шестнадцати миль. Свое название он получил из-за сходства с гигантской черепахой. Среди скал росли большие деревья, которые цеплялись корнями за любую щель, ведь земли там почти не было. Северная сторона острова была необитаемой и очень неприветливой: ни удобных стоянок для пиратских посудин, ни отмелей, только небольшие ровные пляжи среди прибрежных утесов. Поэтому люди в основном селились на юге.

Обитаемая сторона Тортуги делилась на четыре части. Самая лучшая из них – Бас-Тер с удобной гаванью; именно туда и приставали корабли. Восточнее, неподалеку от Бас-Тера, располагался район Пуант-а-Масон. Западнее, на расстоянии примерно в полмили от Бас-Тера, лежал поселок Кайон, в котором жили наиболее богатые и известные колонисты. На плодородных почвах по берегам полноводного ручья выращивали индиго. Далее к западу, в средней части острова, находился обжитый совсем недавно район Мильплантаж, славившийся превосходным табаком. Еще дальше начинался район Ле-Гринго, где тоже имелся источник воды и выращивалось индиго. Над Бас-Тером и Кайоном возвышался холм Ла-Монтань, на котором располагались резиденция губернатора и часовня.

В порту Бас-Тер насчитывалось с десяток лавок и около сорока более-менее солидных домов, частью деревянных, частью глинобитных, в которых проживали ремесленники и купцы. На окраине поселения были рассыпаны в полном беспорядке множество бедных хижин, плетенных из хвороста и крытых пальмовыми листьями, где ютились охотники, рыбаки и слуги – в общем, беднота. Порт был способен вместить до тридцати кораблей и столько же барок[36]. Плодородные земли в окрестностях Бас-Тера обрабатывали рабы-африканцы и вольнонаемные, которые должны были оплатить таким образом путешествие в Новый Свет. Плантаторы выращивали качественный сахарный тростник, великолепный табак и индиго. Незаселенную часть Тортуги покрывал лес.

Таверна «Флибот» была одной из многих в Бас-Тере. Уж чего-чего, а развлекательно-питейных заведений в пиратской столице хватало. Вернувшись из удачного похода, расфуфыренные флибустьеры швыряли деньгами направо и налево, спуская все за несколько дней, после чего снова облачались в рваное тряпье и отправлялись в очередной набег. Кроме роскошных нарядов и украшений деньги тратились на женщин, игру в карты и кости, на обжорство и обильные возлияния. Пиры заканчивались тем, что флибустьеры – те, кто не рухнул наземь и не захрапел, – орали во все горло песни на берегу и дрались.

Мишель де Граммон наливался ромом в полном одиночестве. За то время, что он провел на Тортуге, ему пришлось драться на семи дуэлях, и четверо его противников отдали Богу душу. Смуглый, небольшого роста, неряшливый в одежде француз, очень похожий на испанца, был страшнее гремучей змеи. Его побаивались даже признанные буяны, которых мясом не корми, а дай подраться. Недоброжелатели Мишеля по-прежнему называли его Испанцем; но, в отличие от Франции, где это прозвище относилось к его внешнему виду, на Тортуге прослыть испанцем означало иметь постоянные конфликты. Ненависть к Испании объединяла все нации, собравшиеся на острове.

– Сьёр де Граммон?! Вы ли это?!

Голос, который раздался над ухом, заставил Мишеля вздрогнуть. Как давно он его не слышал… Не может быть! Мишель резко обернулся, вскочил… и очутился в объятиях убеленного сединами флибустьера, симпатичное лицо которого несколько портил сабельный шрам через всю левую щеку.

– Шевалье де Сарсель… – выдохнул Мишель, все еще не веря своим глазам. – Наставник! Разрази меня гром, я сплю! Но будить меня не нужно! Лучшего сна я давно не видел.

– Нет, не спите, мой дорогой друг, – смеясь, ответил Пьер де Сарсель. – Это действительно я, собственной персоной. Позволите?

Он указал на табурет напротив Мишеля.

– О, конечно! Эй, Джимми! Где этот проклятый негритенок?! А, ты уже здесь… Принеси нам рому. Самого лучшего!

Пьер де Сарсель заметно постарел, хотя по-прежнему был сухощав и жилист. Судя по пестрой одежде, он примкнул к буйному братству флибустьеров и корсаров. Правда, пока не было понятно, пиратствует он на свой страх и риск или у него есть патент на разбойный промысел. Но Мишель не мог себе представить, чтобы такой человек позволил собой помыкать. Значит, Пьер де Сарсель, скорее всего, капитан пиратского корабля.

– Именно так, мой друг, – подтвердил догадку Мишеля де Сарсель. – Некие непредвиденные и малоприятные обстоятельства вынудили меня покинуть Париж, и я решил податься на Мейн, благо все здесь мне хорошо знакомо. Я изрядно истосковался по свежему морскому ветру, привкусу соли на губах, по доброй драке, когда пушки палят, льется кровь, а молодцы, презрев смерть, идут на абордаж, чтобы саблей или шпагой добыть то, чего были лишены с детства.

– А как же ваша мечта – прикупить имение неподалеку от Парижа, чтобы не превратиться в скучного провинциала, и зажить жизнью честного буржуа? – лукаво улыбнувшись, спросил де Граммон.

– Право, какие глупости иногда приходят в голову! – де Сарсель иронично ухмыльнулся. – Этой мечтой я просто успокаивал себя. Вынужденные обстоятельства привели меня в Париж, и они же заставили его покинуть. Деньги у меня были, я купил фрегат, набрал команду, и вот я здесь, на Тортуге.

– И давно? – полюбопытствовал Мишель.

– Около пяти лет.

– Тогда почему я ничего о вас не слышал?

Пьер де Сарсель улыбнулся.

– Мой друг, я не люблю славу, – ответил он. – Особенно, когда она касается такого щепетильного дела, как то, которым я занимаюсь. Деньги любят тишину, запомните это, Мишель. Одно дело – когда вы плывете по течению, ни о чем не задумываясь, а другое – когда у вас есть кое-какие замыслы на предмет своего будущего. Я уже стар, и скоро придет время, когда моя рука не сможет поднять не только шпагу, но даже ложку. Если, конечно, мне не выпадет удача погибнуть в бою; впрочем, я стараюсь, чтобы этого не произошло. Поэтому Мейн – это моя лебединая песня. Вскоре я уйду на покой, а значит, купить имение мне все равно придется, и необязательно во Франции. Здесь тоже места превосходные, к тому же в родной стороне, а родом я из Дюнкерка, меня ничто не держит.

– Что ж, в ваших словах есть резон…

Мишель не стал говорить своему старому наставнику, что он думает несколько иначе.

– А чем вы занимаетесь? – спросил Пьер де Сарсель. – Должен вам сказать, вы молодо выглядите. Эдакий крепкий, уверенный в себе молодец, с которым мне очень не хотелось бы поссориться… – он рассмеялся. – Свежий воздух пошел вам на пользу.

– Воздух – да, а вот все остальное…

И Мишель неожиданно разоткровенничался, рассказав де Сарселю о своих бедах.

– Печально… – де Сарсель с сочувствием посмотрел на своего ученика. – Боюсь, в королевском флоте вам ничего не светит.

– Совершенно верно, – мрачно ответил Мишель. – Увы, за меня некому замолвить слово. С «Вандомом» мне повезло, но теперь наступили другие времена. Быть моряком сейчас в моде. Нынче капитанов назначают по протекции, а не по заслугам, в основном дворян из высшего света. Так что я на многое не надеюсь.

– Хотите совет, мой друг? Не ждите милостей от военного министерства, идите в корсары. У меня хорошие отношения с губернатором острова мсье д’Ожероном, он не откажется выдать вам корсарский патент. Кстати, д’Ожерон скоро должен прибыть на Тортугу… – де Сарсель хохотнул. – По настоятельной просьбе жителей острова, которые, как вы уже знаете, являются мужчинами в полном расцвете сил, он обязался привезти из Франции женщин. Думаю, д’Ожерон устроит аукцион, ведь желающих заполучить подругу будет чересчур много, – он снова улыбнулся. – А уж губернатор свою выгоду никогда не упустит…

– Все это хорошо, но где мне взять денег на покупку судна? У меня почему-то нет никакого желания идти в простые матросы, даже если за это мне будут сулить золотые горы. Я капитан!

– Похвальное самомнение. Вы действительно морской офицер, имеющий изрядный опыт, и вам самое место на капитанском мостике. А насчет денег можете не переживать. Я займу вам необходимую сумму. Уж чего-чего, а денег у меня много.

– Мсье, простите, но я не могу… я не вправе даже думать о таком одолжении с вашей стороны! Ведь я до сих пор ваш должник. Мне стыдно, что мне так и не удалось вернуть вам те два пистоля, которые вы мне ссудили.

Пьер де Сарсель поморщился.

– Боже мой, какие пустяки! – воскликнул он. – Я уже давно о них забыл. Это был просто подарок, и, кстати, я сильно ругал себя за то, что не дал вам сто пистолей. Вы тогда наотрез отказались от денег, согласились взять только два пистоля, но мне нужно было проявить большую настойчивость. Уверен, что сто пистолей здорово пригодились бы вам в школе юнг.

«Да уж… – подумал Мишель. – Еще как пригодились бы. Но надо и честь знать».

– Что касается займа на покупку судна, – продолжал Пьер де Сарсель, – то это никакое не благодеяние, здесь так принято. Кроме основной суммы вам придется заплатить и проценты. Правда, небольшие, но все-таки.

– А вас не пугает перспектива, что ваши денежки пойдут на дно вместе с должником? – насмешливо поинтересовался де Граммон.

– Ни в коей мере! Я верю в вашу счастливую звезду. Вы уже побывали во многих передрягах, тем не менее до сих пор живы. О чем это говорит? О том, что судьба к вам милостива, а значит, мои деньги вскоре вернутся ко мне с прибылью. Кстати, советую вам взять корсарский патент. Вы ведь по-прежнему офицер Флота Океана[37], поэтому будете под защитой французской короны, что по нынешним временам немаловажно.

– Сердечное спасибо, мсье! Я никогда не забуду вашей доброты и щедрости.

– Значит, решено?

– Решено!

– Тогда стоит обмыть нашу сделку. За удачу!

– За удачу!

Они осушили кубки и жадно вгрызлись в свиной окорок. Прожевав кусок, де Сарсель сказал:

– Между прочим – но это только между нами! – я не де Сарсель. Мне пришлось взять это имя, чтобы избежать пристального внимания парижских ищеек. На самом деле меня зовут Пьер ле Гран, а на Тортуге мне дали прозвище Пьер Француз.

– Пьер Француз?! Вы?! – от удивления у Мишеля глаза полезли на лоб.

Кто ж на Мейне не знает капитана флибустьеров Пьера Француза! О его похождениях ходили легенды.

– Именно так, мой друг. Только попрошу вас называть меня по-прежнему, если придется. Лишние знания очень обременяют людей, в особенности тех, кто занимает полицейские должности. Вдруг мне захочется вернуться в родные места…

Но как его наставник очутился в Париже, в логове Великого Кэзра? Недолго думая, Мишель задал этот вопрос де Сарселю, вернее Пьеру ле Грану.

– Да уж, интересная получилась история… – Пьер Француз печально улыбнулся. – У меня была барка и двадцать шесть человек команды. Мы держали курс на мыс де ля Вела, чтобы перехватить испанский корабль по пути из Маракайбо в Кампече. Увы, корабль мы упустили, и я решил отправиться к берегам Ранчерии, чтобы поохотиться на ловцов жемчуга. Ранчерия расположена неподалеку от Рио-де-Аче, там есть неплохая жемчужная отмель. Каждый год туда отправлялась флотилия в составе десяти или двенадцати барок. Их сопровождало судно из Картахены с двадцатью четырьмя пушками на борту. На каждой барке было по два негра-ныряльщика, которые доставали раковины с глубины от четырех до шести футов. Обычно улов у них был очень богатый…

Он прервал свою речь и закурил. Мишель последовал его примеру. Пыхнув пару раз дымом, де Сарсель продолжил:

– Погода стояла тихая, и мы смогли пройти вдоль берега, не поднимая парусов. Все барки стояли на якоре у самой отмели, а сторожевой корабль дрейфовал примерно в полумиле от этой флотилии. Ловцы жемчуга подумали, что это идут испанцы из Маракайбо. Когда мы подошли к жемчужной отмели, на самой большой барке я заметил восемь пушек и примерно шестьдесят солдат. Мы потребовали, чтобы они сдались без боя, но испанцы открыли огонь. Конечно, мы ответили из своих пушек, да так метко, что испанцам пришлось туго. Пока они готовились ко второму залпу, мы взяли их на абордаж. Но как перехитрить сторожевой корабль и убраться с жемчужной отмели без приключений? И я придумал. Мы затопили свое судно, на захваченной барке оставили испанский флаг, солдат загнали в трюмы и вышли в открытое море. Сначала на сторожевом корабле обрадовались, полагая, что их барка нас потопила, но когда испанцы заметили, что мы уходим в море, то раскусили наш трюк и бросились за нами в погоню. Они преследовали нас до ночи, но никак не могли догнать барку. Ветер крепчал, и я рискнул поднять все паруса, чтобы оторваться от сторожевого корабля. Вот тут-то и случилось несчастье – неожиданно треснула грот-мачта…

Де Сарсель позвал слугу:

– Эй, малый! Еще рому!

Воцарилась недолгая пауза – видимо, де Сарсель старался восстановить в памяти все подробности своего приключения. Потом он снова начал рассказывать:

– Тогда мы связали пленных солдат попарно и выставили их у борта в виде живого щита – чтобы испанцы, имеющие значительный перевес в количестве орудий, не расстреляли нас как мишень. Кроме того, я приказал срубить грот-мачту и поднять на фок-мачте и бушприте все паруса, какими только можно было воспользоваться при таком ветре. И все равно сторожевой корабль догнал нас и атаковал. Пришлось сдаться, ведь испанцев было намного больше. Но я сумел выторговать условие, что в плену мы не будем таскать камни или известь. Тебе, надеюсь, известно, что если кто-нибудь из берегового братства попадает в плен, то его заставляют три или четыре года работать в каменоломнях Мейна – как раба. А когда он становится непригодным для этой цели, его отправляют в Испанию – на другие каторжные работы, требующие меньше сил и здоровья…

Де Сарсель налил себе рому; он пил крепкий напиток, словно кофе, мелкими глотками, в отличие от Мишеля, который отправлял содержимое кубка в желудок одним махом.

– Одного жалко: жемчуга у нас на борту было минимум на сто тысяч пиастров. Сто тысяч! Дьявол! Удача была так близко…

Он умолк, заново переживая сказанное. Мишель терпеливо ждал продолжения истории.

– Затем нас выслали в Испанию… – Де Сарсель стал совсем мрачным. – Всех. Капитан сторожевого корабля, нужно отдать ему должное, свое слово сдержал, не отправил нас в каменоломню. А дальше неинтересно… На каторге в Испании я познакомился с одним французом, приближенным Великого Кэзра, ему помогли бежать, и он прихватил меня с собой. Великий Кэзр сразу понял, что я могу быть ему полезен в его темных делишках. Так что ни о какой благотворительности речь не шла. Я убивал тех, на кого указывал Кэзр. Но только на дуэли! Это было моим условием. Хотя, если быть до конца откровенным, честными такие поединки назвать трудно. Я ведь бретёр, и этим все сказано. Как я умею владеть шпагой, вы знаете, мой друг.

– А как вышло, что вам пришлось сражаться вместе с моим отцом, который спас вам жизнь? Об этом вы почему-то никогда не рассказывали, всегда уклонялись от ответа на этот вопрос.

Пьер де Сарсель улыбнулся.

– Должен признаться, этого никогда не было, – ответил он.

– То есть как это?! Ведь вы говорили…

– Говорил. Но не всю правду. Сражаться пришлось, даже в одной военной кампании, но только по разные стороны. Ваш отец – гвардеец короля, а я по молодости был наемником и воевал против французской короны. Увы, такие были времена. Собственно говоря, и сейчас они не лучше… Как-то я попал вместе с несколькими товарищами в плен и нас приговорили к повешению. Ваш отец, узнав, что я французский дворянин, забрал меня из команды висельников, и мы всю ночь сидели у него в шатре и бражничали. А под утро он снабдил меня продуктами, вернул мне шпагу и проводил за аванпосты. Так что неизвестно, кто кому больше должен – вы мне или я вам…

Так с подачи своего наставника Мишель де Граммон получил из рук губернатора Бертрана д’Ожерона заветный корсарский патент и капитанское звание. На самом деле он был всего лишь лейтенантом, капитанами называли только командиров линейных кораблей, фрегатов и корветов. Но на Мейне капитаном считался даже командир какой-нибудь дрянной посудины с тремя-четырьмя пушками малого калибра – сакерами или мёрдерами.

Денег Пьера Француза хватило на покупку почти новой пинассы. Ее продал известный всему Мейну флибустьер, голландец Николас ван Хоорн, который внезапно почувствовал в де Граммоне родственную душу. Это была во всех отношениях выдающаяся личность – авантюрист до мозга костей. Ван Хоорн носил ожерелье из бесценных жемчужин поразительной величины, окружавших редкой красоты рубин. Эту склонность к украшениям имели почти все пираты, но мало кто долго таскал на себе такие ценности. Видимо, ожерелье служило ван Хоорну талисманом.

Николас ван Хоорн начинал как корсар французского короля. После блистательных успехов в пиратском ремесле он окончательно возгордился и стал топить любые встречавшиеся ему корабли, даже французские, если Франция не платила ему за службу. Вскоре он лишился корсарского патента и возглавил флотилию вольных добытчиков. Его маленькая эскадра пиратствовала на Антильских островах, не прикрываясь уже ничьим флагом. Ван Хоорн даже ненадолго принял сторону испанцев, чтобы в нужный момент покинуть их, прихватив «на память» несколько купеческих галеонов.

Наставник оказал Мишелю еще одну любезность. Они собрали небольшую эскадру в составе фрегата Пьера Француза, пинассы де Граммона и двух барок, которые принадлежали не капитанам, как обычно, а всему экипажу – на паях. Матросы выбирали капитана из своей среды и разбойничали во флотилии какой-нибудь известной личности, потому что большие корабли, перевозившие ценные грузы, были им не по зубам. Это было самое буйное на Мейне сообщество – одно то, что они меняли капитанов так же часто, как дама высшего света носовые платки, говорило о многом, – но Пьер Француз не склонен был с ними церемониться, пираты это знали и вели себя вполне благопристойно: слушались приказов и не устраивали диких оргий, правда, под угрозой немедленной расправы.

Первый же выход в море принес Мишелю де Граммону неслыханную удачу. Эскадра Пьера Француза перехватила голландскую купеческую флотилию. Обычно она перевозила настолько богатые грузы, что ее прозвали Амстердамской биржей. На пиратов де Граммона пролился золотой дождь – команде пинассы полагалось восемьдесят тысяч ливров. Мишель немедленно расплатился с де Сарселем и отправился на французскую часть Эспаньолы, в Пти-Гоав, славившийся рынками, где буканьеры продавали вяленое и копченое мясо, и притонами, где играли в кости по-крупному.

Пристрастие к спиртному едва не поставило крест на карьере новоиспеченного корсара. Изрядно набравшись, Мишель де Граммон присоединился к игрокам в кости. Игра шла с размахом. В этот день в таверне в гавани Пти-Гоав собрались знаменитые капитаны флибустьеров Михел Андресзоон, Франсуа Лесаж, Янки Виллемс, Жан Тристан, ван Хоорн, Пьер Пикардиец, Рок Бразилец и Дрейфующий Ветер, или просто Дрейф, самый азартный игрок из всего берегового братства.

Дрейфующий Ветер был весьма примечательной личностью. Однажды он решил вернуться во Францию. Договорившись о месте на корабле и погрузив багаж, Дрейф зашел в таверну пропустить стаканчик. Какая-то компания играла в кости, и Дрейфу предложили присоединиться.

– Но мой корабль отходит через несколько часов, – сказал Дрейф.

– Мы не задержимся, – ответил один из игроков, еврей-торговец.

Вскоре Дрейф выиграл двенадцать тысяч триста реалов[38].

– У меня нет больше денег, – сказал торговец, – но вот вексель на партию сахара ценой сто тысяч ливров.

Еще не пробило полночь, как удачливый Дрейф выиграл весь груз, мельницу и двадцать рабов. Дрейф стал владельцем солидного состояния, а торговец разорился.

– Позвольте, я схожу за деньгами, – попросил торговец.

Через некоторое время он вернулся и высыпал на стол горсть золотых монет.

– Если вы выиграете и их, мне останется только повеситься, – мрачно сказал торговец.

Он долго тряс кости в оловянном стакане и выбросил… две шестерки!

– Сегодня вам не придется вешаться, – усмехнулся Дрейф.

Три часа спустя ему самому впору было искать веревку – торговец отыграл все. Слуги подали новые блюда, и к полудню Дрейф проиграл полторы тысячи ливров, которые он собирался привезти во Францию, свою любимую трость с золотым набалдашником и одежду.

– Одежду я вам оставляю, – благодушно сказал торговец. – Что вы собираетесь делать?

– Пойду вешаться.

Но Дрейф не повесился, а отправился вместе с Франсуа л’Олонэ в поход на Маракайбо, откуда вернулся с полными карманами денег. Возможно, он проиграл бы и их, но тут ему попался д’Ожерон, который никогда не упускал своей выгоды.

– Вы ведь все спустите этой же ночью, – сказал он Дрейфу. – Доверьте мне ваши деньги, я пущу их в оборот и гарантирую вам, что вы сможете возвратиться на родину вполне обеспеченным человеком.

Неизвестно, какая муха укусила Дрейфа в этот момент, но он согласился на предложение губернатора. Возможно, пират поверил д’Ожерону потому, что тот, до того как его назначили губернатором Тортуги и французской части Сан-Доминго, которую пираты называли Берег Сен-Доменг, а себя братьями с Берега или береговыми братьями, был сначала буканьером, затем флибустьером, корсаром и наконец удачливым торговцем. С той поры Дрейф, зная, что у него имеется приличный капитал, спускал все награбленное с легким сердцем.

Не будь Дрейфа, который умел заводить компанию, Мишель де Граммон никогда не рискнул бы поставить на кон не только все свои деньги, но и те, что причитались команде пинассы. И проигрался в пух и прах. У него сохранились лишь две тысячи ливров, предназначенные на закупку продовольствия, пороха и ядер для пушек. Решив, что, потеряв голову, по волосам не плачут, он мысленно воззвал к госпоже Удаче, которая раньше всегда одаривала его своей милостью, поставил на кон последние деньги… и выиграл огромную сумму! Мишель не только расплатился с экипажем, но даже купил в Пти-Гоав, где обычно пираты продавали захваченные суда, большей частью испанские, двухпалубный фрегат. И теперь ломал голову, куда проложить курс своей небольшой эскадры.

Конечно, репутация позволяла ему набрать целую флотилию. После того как вместе с Пьером Французом они распотрошили Амстердамскую биржу, слава о нем прокатилась по всему Мейну. Но все это мелочи по сравнению с игрой в кости на Берегу Сен-Доменг. Во всех тавернах Тортуги и Эспаньолы пираты пили за его здоровье и в восторге кричали:

– Три тысячи чертей, такого еще не было! Да с таким счастливчиком можно идти на любое дело, хоть к дьяволу в пасть!

Когда Мишель де Граммон набирал экипаж на свой флагманский корабль, который он назвал «Ла Тромпез» – «Обманщица», к нему выстроилась очередь из бывалых флибустьеров. Что касается пинассы, то туда он назначил капитаном Матиса Дюваля. Его первый помощник тоже стал корсаром, потому что и ему на королевской службе мало что светило…

Воспоминания Мишеля де Граммона прервал юнга:

– Сьёр, к нам пришвартовалось каноэ, а в нем господин, который хочет вас видеть.

– Он назвал себя?

– Нет. Сказал, что это сюрприз.

– Интересно…

Мишель оживился: кто бы это мог быть? А впрочем, какая разница. Наверное, кто-нибудь из знакомых капитанов хочет убить время и пропустить с ним по стаканчику рома. Что ж, хорошая идея. Одному чертовски скучно…

– Пусть поднимается на борт, – сказал де Граммон и оглядел свой наряд.

Увы, его одежда не выдерживала никакой критики – Мишель был неряшлив. Этим он сильно отличался от остальных капитанов, которые изображали из себя франтов и пытались одеваться по последней парижской моде.

Незнакомый господин был одет с претензией на великосветский шик. На нем был длинный и узкий кафтан-жюстокор синего цвета с карманами и рядом мелких золотых пуговиц, расшитый золотыми и серебряными нитями. Узкие рукава кафтана книзу расширялись и были украшены широкими цветными манжетами, а воротник заменял галстук из белого шелка с кружевными концами. Вместо пояса на талии имелся широкий шарф, который на боку завязывался бантом. Под жюстокор был поддет светло-голубой парчовый камзол без рукавов и воротника. Узкие шелковые штаны-кюлоты такого же цвета, как и жюстокор, заканчивались внизу боковым разрезом и застежкой с золотой пряжкой.

Впрочем, на этом великосветскость незнакомца и заканчивалась. Тяжелая, видавшая виды шпага у пояса, за которым торчали рукояти двух пистолетов, загорелое лицо со свежим шрамом на лбу и вызывающий взгляд, в котором трудно было найти хоть каплю доброты и мягкости, не позволяли усомниться в профессии человека, который снял шляпу с длинным пером и церемонно поклонился де Граммону. Мишель присмотрелся и едва не вскрикнул от изумления – перед ним стоял Филипп Бекель!

Глава 4. Эспаньола

Ночь на Эспаньоле для любого жителя Европы, даже если он давно обретается на островах Мейна, полна мистических тайн и странных звуков, происхождение которых определить очень трудно, а то и невозможно. Если голос каймана, который, особенно в брачный период, напоминает раскаты грома, еще можно узнать, то громкое уханье, мяуканье, щелчки, будто кто-то решил поиграть испанскими кастаньетами, и дикие вопли, от которых волосы встают дыбом и кровь стынет в жилах, не поддаются никакому разумному толкованию. Даже бесстрашные громадные псы, верные спутники буканьеров, жмутся поближе к шалашам, где спят их хозяева с заряженными ружьями под боком.

Но самым опасным звуком ночной поры на Эспаньоле считалось низкое гортанное ворчание. Оно означало, что вышел на охоту король Мейна – ягуар. По индейским поверьям, он был способен подражать крику любой птицы или животного, чтобы подманить их; мало того, аборигены считали, что ягуар может гипнотизировать жертву. Тем не менее главным методом охоты этого зверя была засада – в высокой траве или на дереве.

Основной добычей ягуара были водосвинки-капибары, пекари, тапиры и молодые бычки. Охотился ягуар и на черепах – своими мощными челюстями он легко раскусывал их прочные панцири. Иногда он нападал даже на спящих кайманов. Что касается людей, то ягуар обычно избегал их. Тем не менее были случаи, когда буканьеры находили своего товарища со сломанными шейными позвонками и прокушенным черепом. Это мог сделать только ягуар. Правда, людей он не ел, лишь убивал.

Конечно же буканьеры пытались отомстить убийце, но найти ягуара в лесу даже с собаками не представлялось возможным; он был очень хитер и предусмотрителен. Он уходил в скалы, куда человек забраться не мог. Если и добывали иногда красивую шкуру зверя, то по случаю, когда он попадал в капкан или яму-ловушку. Но поскольку любители ковыряться в земле среди буканьеров встречались редко, а ставить капканы считалось предосудительным для настоящего охотника, то ягуары острова Эспаньола чувствовали себя превосходно…

Тимко притаился в засаде. Мирная жизнь буканьеров Сан-Доминго была нарушена нападением испанцев: они устроили на охотников настоящую облаву.

Испанцы не видели разницы между буканьерами и флибустьерами. Около двух десятков лет назад они высадились на французской части Сан-Доминго и перебили несколько сот буканьеров ночью, когда те спали. Эта бойня вызвала ярость среди охотников, которые были отменными стрелками. По всей Эспаньоле развернулась настоящая война на уничтожение. Буканьеры, действовавшие мелкими группами, быстро взяли верх. Испанские плантации были сожжены, фермы разрушены, жители небольших поселков в глубине острова истреблены до последнего человека. Гарнизоны и наспех вооруженные ополченцы ничего не могли противопоставить умелым охотникам, прятавшимся в лесу, откуда их ружья били без промаха.

Тогда испанцы приняли решение уничтожить скот на острове, чтобы обречь охотников на голод. Эта тактика поначалу казалась более эффективной, поскольку буканьерам было куда труднее защищать одичавших животных, нежели испанцам – свои плантации. Несмотря на серьезный отпор, испанцы упорно продолжали истреблять все живое, не щадя даже диких собак. Вскоре примерно половина буканьеров были вынуждены сменить профессию. Испанцам в конечном счете это не принесло никакой выгоды, поскольку буканьеры влились в ряды своих постоянных заказчиков вяленого мяса – флибустьеров.

Тимко не застал тех времен, когда карательные экспедиции почти каждый год высаживались с кораблей на территорию французов. Два с лишним года, которые он провел на острове, прошли спокойно, в мирных трудах и заботах. Но возросшая активность морских разбойников вынудила испанцев снова вплотную заняться их базой провианта, которую и представляла собой французская часть Эспаньолы.

Неделю назад на берег острова сошел крупный отряд испанцев, и на Сан-Доминго снова началась война. Правда, на этот раз застать буканьеров врасплох не получилось. Один из пиратских кораблей заметил испанскую эскадру и успел предупредить охотников о надвигающейся опасности. Испанцы рассыпались по острову, и, несмотря на ожесточенное сопротивление буканьеров, постепенно вытесняли их с насиженных мест, прижимая к горам.

В эту ночь Тимка поставили в передовое охранение. Бывалые буканьеры дивились храбрости новичка и необычайным способностям следопыта и разведчика. Тимко лишь посмеивался и помалкивал; то, что он показывал, было лишь слабой тенью его настоящих возможностей. Недаром с ним столько лет возился старый характерник[39] Ничипор Галайда, обучая премудростям и тайнам воинской науки пластунов Запорожской Сечи.

Близился рассвет, когда сон самый сладкий. Но именно в такие часы и нужно ждать следопытов-лазутчиков, которые наводили солдат на лагеря буканьеров. Тимко превратился в один обнаженный нерв; все его чувства обострились до предела. Он ничего подозрительного не видел и не слышал, но пластуна трудно ввести в заблуждение. Тимко кожей ощущал опасность, но пока не знал, с какой стороны ее ждать. Он прижался к стволу дерева, на котором устроил засидку в виде шалашика, – ночью дерево было самым безопасным местом – и напряженно вслушивался в голоса сельвы. В их тональности что-то изменилось. Они стали тише, и создавалось впечатление, что ночные животные разбегаются в разные стороны от какой-то неведомой угрозы. Это мог быть и ягуар, и отряд испанцев.

В сельве напролом не пойдешь – слишком шумно и тяжело; поэтому люди предпочитали стежки, проложенные в лесу зверьем. И вот на тропе, которую сторожил Тимко, что-то зашевелилось, тени сгустились еще больше, и раздался едва слышный шорох шагов. Это мог быть только испанский разведчик. Тимко осторожно достал нож и приготовился спрыгнуть на вражеского лазутчика. Но его опередили.

На большом дереве неподалеку от засидки Тимка сверкнули изумрудной зеленью глаза большой кошки, и мускулистое тело ягуара обрушилось на испанца. Он пронзительно закричал, как заяц-подранок, но его вопль тут же захлебнулся. Это могло означать только одно – ягуар добрался до горла.

Тимко даже не шелохнулся. Он был поражен до глубины души. И совсем не тем, что ягуар напал на человека. Это понятно: голодный зверь ожидал добычу, а испанец испортил ему охоту. Как тут не разозлишься? Тимка смутило то, что он, опытный следопыт, пластун, не подозревал о таком опасном соседстве.

Ягуар, свирепо скалясь, немного постоял над телом поверженного, при этом его хвост с силой хлестал по бокам, а затем бесшумно исчез в чаще леса. Вскоре снова послышались осторожные шаги, раздались восклицания, в которых смешались страх и злоба, – это к растерзанному следопыту подошли солдаты. Какое-то время они совещались, рассматривая тело, но, убедившись, что их товарища убил зверь, пошли дальше.

Пора было поднимать тревогу. Тимко уже хорошо различал фигуры испанцев, поэтому сразу выделил среди них офицера. Он был в кирасе и шляпе с пышным пером. Хищно ухмыльнувшись, Тимко тщательно прицелился и нажал на спуск. Гром выстрела ошеломил солдат, но еще больше их поразило то, что пуля снесла офицеру полчерепа, – заряд, предназначенный для охоты на быков, для человека был чересчур мощным.

Пока испанцы приходили в себя, Тимко скользнул по стволу вниз, но не стал убегать к своим, а скрылся в зарослях – он еще не закончил «танец смерти», которому его научил Ничипор Галайда. Теперь испанцы шли быстро, особо не таясь. Они торопились. Солдаты, опытные охотники на людей, благодаря выстрелу Тимка сразу поняли, что лагерь буканьеров где-то поблизости, иначе охранение не было бы выставлено. Значит, у них еще есть шанс окружить охотников и уничтожить их, несмотря на то что они предупреждены об опасности грохотом выстрела. В лесной чаще огнестрельное оружие – слабый помощник; здесь все зависело от количества клинков и хорошей выучки, чего испанцам было не занимать.

Тимко, затаившись в густом кустарнике возле тропы, дождался замыкающего в длинной цепочке солдат. Едва тот поравнялся с бывшим казаком-запорожцем, как тут же исчез, словно сквозь землю провалился. Испанец отправился на небеса, не издав ни звука. Убив замыкающего, Тимко быстро догнал следующего солдата и повторил ту же процедуру. Неладное заподозрил лишь третий по счету. Он резко обернулся и в сером предрассветном сумраке увидел фигуру Тимка, которая мало напоминала облик его товарища.

– Педро, это ты? – не очень уверенно спросил испанец.

Тимко уже понимал язык главных врагов буканьеров, но складно говорить по-испански пока не мог. Поэтому он ответил на своем родном:

– Тебе сильно не повезло – ты не угадал…

И выстрелил из пистолета в грудь испанца. Не мешкая, Тимко разрядил пистолет еще в одного солдата, затем скрылся среди деревьев и начал наводить «ману» – кричать на разные голоса. Солдатам показалось, что за ними гонятся дьяволы: нечеловеческие вопли раздавались со всех сторон. Возвращаться назад было просто немыслимо, поэтому напуганные испанцы побежали вперед. Чего и добивался Тимко. Он знал, что их уже должны ждать буканьеры.

Так и вышло. Едва испанцы оказались на открытом месте – лесной поляне, где еще совсем недавно ночевали охотники, – как из зарослей дружно грянул залп, затем второй, третий… Скорострельность буканьеров всегда поражала, но в это утро они превзошли сами себя. Дело не дошло даже до рукопашной схватки; вскоре поляну усеяли трупы солдат, а тех, кто уцелел и успел скрыться в сельве, догнали следопыты с собаками. Беглецов настиг ужасный конец – зубы огромных охотничьих псов были страшнее клыков ягуара. Пес буканьера мог легко перекусить ногу быка, что уж там говорить о хрупких костях человека…

– У меня есть план, – сказал Тимко, или, как его называли буканьеры, Тим Фалькон, когда скупые на похвалы охотники все же не сдержались и выразили ему свое восхищение – за то, что он так ловко загнал испанцев в ловушку. – Пора нанести испанцам удар там, где они меньше всего ждут.

– Говори, – сказал Гуго Бланшар.

Он чувствовал себя именинником; ведь это ему выпала удача спасти от верной смерти и приютить такого ценного бойца, как Тим Фалькон.

Буканьеры сгрудились возле Тимка, и он начал излагать им свои соображения…

Испанские суда стояли на якоре недалеко от берега. Их насчитывалось около десятка – большей частью небольшие грузовые барки, из которых только две имели фальконеты малого калибра, пинасса и бриг[40]. Часовые на кораблях были не очень бдительны, хотя время от времени и окидывали взглядом залив, опасаясь нападения буканьеров. Но видели только черную воду, в которой отражались звезды. Несмотря на то что охотники в основном были людьми сухопутными, некоторые из них прошли морскую выучку и имели лодки – хотя бы для того, чтобы сплавать при тихой и ясной погоде на рынок в Тортугу. Сделанные из бычьих шкур лодки были прочными и легкими; такой челн без особых усилий несли на плечах два человека – чтобы спрятать в лесных дебрях, где они хранились сколь угодно долго, ведь кожа, обработанная настоем из трав, не подвергалась гниению.

Тем не менее вряд ли кто из испанских капитанов мог предположить, что «сухопутные крысы» – буканьеры – рискнут напасть на сильную эскадру. Напротив стоянки кораблей горели многочисленные костры, на которых солдаты готовили себе еду. Сторожевые посты охраняли лагерь испанцев и лодки, вытащенные на берег. Да и на кораблях была оставлена стража. К тому же ярко светила полная луна, лунная дорожка тянулась до самого горизонта, и любой предмет на воде размером куда меньше лодки был виден почти как днем.

Но даже самый зоркий часовой не заметил бы, как к судам неторопливо движется бамбуковая палочка, оставляя за собой след в виде мелких воздушных пузырей. Она торчала над водой, как поплавок, и со стороны, если бы ее увидели, могло показаться, что это рыба, заглотнувшая наживку и оборвавшая леску. Палочка подплыла к бригу, и из воды показалась человеческая голова. Это был Тимко.

Чтобы подобраться к судам испанцев, он применил способ запорожских пластунов, называвшийся «хождением под водой». Когда река или море были мелководными, то казаки и впрямь шагали по дну, держа во рту дыхательную трубку, изготовленную из полого стебля камыша. Для того чтобы не всплывать, они цепляли на пояс разные железки, если не хватало веса оружия. А когда на пути попадалась глубокая вода, казаки плыли. Тимко использовал в качестве дыхательной трубки бамбук, который был гораздо прочнее камыша.

Вынырнув, Тимко огляделся, увидел якорный канат, подплыл к нему и, зажав в зубах нож, начал подниматься. Вскоре он очутился на полубаке брига. За поясом у него торчала короткая сабля, напоминающая мачете. На Эспаньоле ее называли кутласс. К сожалению, сабли, хотя бы похожей на свою любимую карабелу, Тимко не смог купить даже в оружейной лавке на Тортуге; на Мейне было в ходу другое оружие.

Часовой стоял так близко от Тимка, что можно было разглядеть сочленения его кирасы. Надевать тяжелое защитное облачение конечно же не было никакой нужды, но испанские солдаты свято блюли воинский устав, и Тимко лишь сокрушенно вздохнул – вот незадача… Попробуй возьми эту железную статую на нож, да так, чтобы не наделать шума. Но выбирать не приходилось. Тимко жестко зажал рот испанца и полоснул его по горлу. Раздался тихий булькающий звук, Тимко подхватил безвольное тело и осторожно уложил под бортом – где тень погуще.

С другим часовым, на корме, все оказалось гораздо проще – тот сидел на канатной бухте и подремывал. Тимко и этого солдата уложил под борт. Теперь осталось позаботиться о тех, кто спал на палубе, устроившись в гамаках. Таких любителей кормить кусачую тропическую живность нашлось всего трое; другие отдыхали в помещении, в чреве брига. Тимко разделался с троицей, достал из кармана свечу и кремень, упакованные в водонепроницаемый рыбий пузырь, спрятался за палубной надстройкой, чтобы его не заметили с берега, и зажег трут. Вскоре мерцающий огонек возвестил поджидавшим в зарослях буканьерам, что пришла пора и им появиться на сцене, и к бригу поплыл целый выводок бамбуковых поплавков.

Тимку пришлось здорово потрудиться, пока он не привел свой план в исполнение. Ведь буканьеров нужно было за очень короткий срок научить «ходить под водой», мало того, найти тех, кто вообще умеет плавать. Как это ни смешно, но даже некоторые матросы боялись воды, что уж говорить про сухопутных стрелков. Однако команду «водоплавающих» он все-таки набрал и за двое суток обучил нырять.

Наблюдая за их приближением, Тимко до сердечной дрожи боялся, что кто-нибудь из пловцов начнет задыхаться – дышать через трубку нелегко, здесь требовалась определенная сноровка, навык – и вынырнет на поверхность. Конечно, часовых на бриге он снял, но ведь буканьеров могли заметить с других судов.

Но все обошлось наилучшим образом. Буканьеры прекрасно понимали, что малейшая оплошность может стоить им жизни, поэтому держались из последних сил. Оказавшись возле брига, они долго не могли отдышаться. А затем поднялись на борт со стороны моря по веревочной лестнице, которую сбросил им Тимко.

Все дальнейшее произошло быстро и бесшумно. Никто из испанцев, почивавших в помещении для экипажа, даже не проснулся – опытные охотники умели скрадывать и более чуткую дичь. И началась подготовка к заключительной фазе операции. Едва небо посерело, бриг снялся с якоря и поднял паруса. В свою команду Тимко взял не только тех, кто мог управляться с парусами, но и канониров. И первые, и вторые до этого бороздили океаны и очутились на суше не по своей воле.

Тимко никогда так не волновался – его единогласно избрали капитаном! Буканьеры не могли поверить, что они захватили такое мощное испанское судно. И как захватили! Без единого выстрела! И все благодаря Тиму Фалькону. Поэтому Тимко занял капитанский мостик. За штурвалом стоял Гуго Бланшар. Оказалось, что он когда-то пиратствовал в водах Мейна под началом знаменитого ле Вассёра. Но что заставило его стать буканьером-отшельником, Гуго так и не рассказал.

Приблизившись к пинассе на нужное расстояние, – это было самое опасное судно испанцев после брига – канонир буканьеров по имени Гийом Перра, тоже немало походивший по морям и океанам, дал сначала один залп, затем второй, целясь в борт ниже ватерлинии. Грохот орудий всполошил испанское воинство на берегу, и солдаты в диком изумлении смотрели, как бриг расстреливает пинассу и барки. Ошеломленные матросы, вырванные из сладких объятий Морфея, в ужасе метались по палубе, не в состоянии осмыслить происходящее. Вскоре пинасса загорелась и затонула так быстро, что оставшиеся в живых едва успели попрыгать в воду.

Разгром продолжался почти час. Две барки попытались огрызнуться огнем, но калибр пушек брига был куда солиднее, нежели у фальконетов на барках, и вскоре от них остались одни щепки на воде. А потом Тимко приказал дать несколько залпов по берегу. Там уже поняли, что враги, скорее всего, пираты, захватили бриг, но ничего поделать не могли, лишь стояли у кромки воды и в бессильной ярости наблюдали за гибелью эскадры.

Гийом Перра хорошо знал свое дело. Несмотря на длительное отсутствие практики, он уложил первое ядро прямо посреди толпы солдат. Раздались предсмертные вопли, затем последовали команды, испанцы врассыпную бросились бежать к зарослям. Вскоре берег опустел. Тимко криво ухмыльнулся: он знал, что в лесу их поджидает сводный отряд буканьеров. Так что кровожадные охотники на людей угодили между молотом и наковальней.

Над Мейном вставал рассвет. Он окрасил в розовый цвет паруса брига, который уходил в открытое море. На полубаке стоял капитан Тим Фалькон. Его взгляд был прикован к Эспаньоле – он прощался со своим буканьерским прошлым и даже в какой-то мере с островом, ведь теперь его жизнь будет связана с морскими просторами. Странное дело: Тимко был совсем чужим в этих краях, и остров ничем не напоминал ему родные места, тем не менее в душе царила тоска, будто он терял что-то очень близкое и важное.

Глава 5. Черная жемчужина

– Должен вам признаться, мсье Бекель, вы умудряетесь удивлять меня при каждой нашей встрече, – весело сказал Мишель де Граммон. – Да что удивлять – я поражен! Какими судьбами? Пардон… Юнга, принеси еще одно кресло для господина капитана! И ром.

– Позвольте вам ответить тем же – я тоже был поражен, когда узнал о ваших приключениях. О вас на Мейне начали слагать легенды.

– Не заставляйте меня краснеть от смущения. Удача в нашем деле, словно южный ветер: только что он дул во всю мочь, и паруса были как грудь молодой девицы, как вдруг наступает штиль, притом в самый неподходящий момент, и знатная добыча уходит из-под носа на веслах.

Появилось кресло, и Филипп Бекель, приветливо улыбаясь, сел напротив Мишеля, попробовал ром и молвил:

– Однако… Какой великолепный напиток! Я на Мейне много лет, но пить такую прелесть еще не приходилось. Оказывается, вы гурман.

– А, пустяки… – отмахнулся де Граммон. – Я пью все, что добавляет перца в кровь и веселит душу. Это заслуга моего кока. Он здорово разбирается в спиртных напитках. Во Франции он был виноделом, но разорился, попал в долговую кабалу и, недолго думая, сбежал на Мейн, благо не имел семьи. Кстати, как насчет того, чтобы отобедать? Мой кок не только знает толк в винах, но еще и отменно готовит.

– Благодарю вас, нет возражений.

Отдав соответствующие распоряжения, Мишель продолжил:

– Кстати, кок называет ром «барбадосской водой». Это, говорит, его изначальное наименование, потому что ром впервые сделали на Барбадосе. Лично мне все равно, где он появился. Лишь бы был покрепче и без разных добавок, которые так любят женщины. Главное, чтобы ром был выдержан в дубовой бочке не менее пяти лет. А то в иных тавернах подают такую гадость, что ее можно пить, лишь имея луженую глотку и железный желудок.

Какое-то время они болтали о том о сем, предавались воспоминаниям, но Мишель чувствовал, что Филипп Бекель явился к нему в гости не просто, чтобы пообщаться со старым знакомым, даже, можно сказать, товарищем; у него была какая-то иная цель, далеко выходящая за рамки дружеской попойки.

Наконец кок самолично принес любимую еду флибустьеров – сальмаганди. На огромном блюде высилась горка рубленых овощей и зелени – укроп, петрушка, сердцевина пальмового дерева, огурцы, капуста, плод манго, лук, оливки – с острой приправой, которая включала растительное масло, соль, уксус, перец, горчичный порошок и другие специи, которые были тайной кока. А вокруг лежали куски маринованного в вине и поджаренного на решетке черепашьего, голубиного и утиного мяса вперемешку с вареными яйцами.

Аппетит у Филиппа Бекеля был отменный. Он пил, ел да нахваливал кока и гостеприимного хозяина. Когда они насытились и закурили, Мишель спросил:

– У вас по-прежнему пинасса?

– Что вы, мсье. Пинасса была началом. Не очень удачным, кстати. В первом же бою испанцы едва не отправили меня кормить рыб. Еле ноги унес. Но затем все пошло как по маслу. Так что сейчас под моим началом три корабля: корвет, пинасса и небольшая барка. И банда головорезов, готовых отправиться хоть на край света.

– Вполне приличная эскадра. Вас можно поздравить.

– Благодарю. Все это так, да вот беда – мои люди заскучали. Сидим на Тортуге без дела почти месяц.

– Что так?

– Испанцы закусили удила. Слишком много мы насыпали им соли на хвост. У меня есть сведения, что они отправили на Мейн две сильные карательные эскадры, так что нашему брату нужно поостеречься. Да и англичане недовольны положением вещей на Антильских островах – мы им испортили всю малину, выступая в качестве конкурентов. На Ямайку теперь не сунешься.

– Ну, если в море на нас пошла такая серьезная охота, значит, нужно обратить более пристальное внимание на сушу. Там тоже есть чем поживиться…

– Или на прибрежную полосу, – подхватил Бекель. – Вот об этом я и хочу с вами потолковать.

– Простите, не понимаю… Но я весь внимание.

– Есть хороший шанс сорвать большой куш, напав на ловцов жемчуга. Это более безопасно, чем перехватывать испанские галеоны в открытом море, а добыча может быть не меньшей.

– И где находится это благословенное место? – осторожно поинтересовался де Граммон.

– Я имею в виду Ранчерию, там есть богатая жемчужная отмель, где каждый год испанцы добывают много великолепного жемчуга, попадаются и большие черные жемчужины. А они стоят в Европе бешеных денег.

Мишель де Граммон уставился на Филиппа Бекеля таким взглядом, словно перестал его узнавать, а затем вдруг начал хохотать как сумасшедший. Бекель даже забеспокоился, уж не тронулся ли он умом, а если да, то по какой причине. Насмеявшись вдоволь, Мишель достал кружевной платок, оставшийся у него после визита к очередной даме, вытер набежавшую слезу и сказал:

– Повеселили вы меня, мой друг… Совсем недавно я слышал историю про нападение на ловцов жемчуга. И как раз в указанном вами месте. Должен вам сказать, что все закончилось весьма печально. Вы тоже хотите подергать тигра за усы? Насколько мне известно, флотилия, которая добывает жемчуг на Ранчерии, значительно усилена после неких событий. Так что ваш замысел, по-моему, безнадежная авантюра.

– Если к любому делу подойти с умом, то даже безнадежная авантюра может обернуться легкой добычей и поистине золотым дном.

– Что ж, желаю вам удачи. Но позвольте спросить: я-то здесь при чем? Как я понимаю, вы открыли мне большую тайну. Зачем? Ведь никто из нас так просто не расскажет другому о своих планах. Всегда существует возможность если не предательства, то перехвата инициативы. Кто-то другой может опередить вас и воспользоваться вашим замыслом.

– Кто-то другой – да, но не сьёр Мишель де Граммон.

– Вы мне льстите.

– Отнюдь. Я пришел просить вас присоединиться ко мне. Добычу поделим поровну – я не претендую на особые условия. Думаю, там хватит всем.

– Я ведь сказал – в удачу вашего предприятия не верю. Отговаривать вас от этой безумной затеи, на мой взгляд, нет смысла. Вы уже все решили. Но предупредить я обязан, поскольку отношусь к вам с уважением.

– Но вы еще не знаете деталей моего плана…

– Да, это так. Но считаю, что вам лучше ничего мне не рассказывать. Я сам склонен к поступкам, противоречащим здравому смыслу, но не до такой же степени.

– А если я изложу вам свои соображения и вы найдете их вполне приемлемыми, могу я надеяться, что мы станем партнерами?

Мишель задумался. Уверенность, с которой говорил Филипп Бекель, его подкупала. Тем более что у бывшего предводителя шайки разбойников был немалый опыт в подобных вещах. А вдруг?

«Это было бы неплохо. Совсем неплохо, черт возьми! Мои люди, да и я сам, начали покрываться плесенью от безделья. Две недели на берегу! Все, что могли, мои парни уже пропили и проиграли в карты и кости и теперь ждут от меня продолжения пира. Чем-то ведь надо их занять. Иначе разбегутся, как крысы с корабля, у которого пробоина в борту».

– Что ж, я готов выслушать. Но никаких гарантий!

– Принято. Так вот, добытый жемчуг, в отличие от прежних времен, хранится до отправки его в Картахену не на барках, с которых идет его добыча, а на берегу!

– Потрясающе! Но ведь там его взять гораздо проще!

– Э-э, сьёр, не скажите… Испанцы построили небольшой, но хорошо укрепленный форт и посадили туда гарнизон – пять десятков солдат с орудиями. Весь добытый жемчуг свозят в форт. Оттуда его потом отправляют в Картахену под усиленным конвоем.

– То есть подойти к форту со стороны моря очень трудно, если не сказать – невозможно, потому что его защищают орудия кораблей. Конечно, можно подобраться к нему по берегу, но в случае нападения на помощь гарнизону высадится десант. Напавших возьмут в клещи, а если кому-нибудь все же удастся сбежать в сельву, там его сожрут дикие звери. Хорошенькое дельце, ничего не скажешь…

– И все-таки выслушайте до конца. Мнимая безопасность расслабляет, а поскольку на Ранчерию давненько никто не нападал, у нас есть возможность застать гарнизон форта врасплох. Главное, все хорошо обдумать. И здесь ваш опыт будет бесценным… как и ваши корабли.

– Ладно, рассказывайте дальше…

Филипп Бекель склонился к столу и начал говорить очень тихо, почти шепотом, будто боялся, что его кто-нибудь может подслушать…

Индейцы Мейна добывали жемчуг с незапамятных времен. Каждый год испанские галеоны доставляли в Европу крупные молочно-голубоватые горошины. Высоко ценился и розовый грушевидный жемчуг, но особенно дорогими считались черные жемчужины. В 1579 году Филипп II Испанский получил огромную, в 1000 гран[41], жемчужину с острова Маргарита, чем еще больше подогрел азарт как тех, кто занимался добычей жемчуга, так и пиратов, грабивших суда с драгоценным грузом.

Мишель де Граммон, сидя на дереве, не без интереса наблюдал за жемчужным флотом Картахены. Добычей жемчуга испанцы заставляли заниматься негров-рабов вместо непокорных индейцев Мейна, отказывающихся принимать христианство, которых они называли индиос-бравос. Жизнь раба-ныряльщика ничего не стоила, они часто умирали, но господ это мало волновало – наловить новых негров, умевших добывать жемчуг, не составляло для испанцев особого труда.

План, предложенный Филиппом Бекелем, был совершенно сумасбродным, но именно из-за этого Мишель и согласился принять участие в безумном походе, как он сразу назвал предстоящий набег на ловцов жемчуга. Чтобы авантюра стала реальностью, нужно было заручиться поддержкой индейцев, они могли провести отряд корсаров к форту не по берегу, где их точно заметят, а через сельву.

Оставив Матиса Дюваля командовать своей маленькой эскадрой, Мишель возглавил сухопутный отряд. Он набрал команду из разного отребья, шатающегося по тавернам Тортуги без дела. Имя де Граммона уже звучало по всему Мейну, поэтому найти хороших, опытных бойцов не составило особого труда. Он мог бы взять в поход и своих матросов, но ему не хотелось ими рисковать. Экипаж его флагманского корабля «Ла Тромпез» был дружным, крепко спаянным, и терять кого-либо Мишель не желал. А в том, что налетчики могут оказаться пушечным мясом, если что-то пойдет не так, он не сомневался.

Конечно, Мишель здорово рисковал – буйным, трудноуправляемым пиратским сообществом командовать нелегко. Но он заставил всех поклясться на Библии, что они будут исполнять его приказы беспрекословно. Как это ни странно, морские волки, готовые загрызть, разорвать в клочья любого, были очень богобоязненными и никогда не забывали посещать церковь, особенно перед выходом в море, когда служили большую мессу.

Кроме того, для подстраховки де Граммон взял в поход своего боцмана – верзилу по имени Пьер Лагард – и Реми Гайлара, которому довелось побывать в плену у индейцев, живших в сельве неподалеку от Рио-де-Аче. Он был там на положении раба; его заставляли делать всю черную работу, но, как ни удивительно, относились к нему куда мягче, чем испанцы к своим невольникам.

Улучив момент, Реми сбежал. Это оказалось очень просто – он бросился в воду бурной горной речки, и она вынесла беднягу к морю, где его подобрала команда пиратского корабля, отправленная на берег, чтобы наполнить бочки свежей водой. Увы, только спустя три года после своего пленения Реми узнал, что индейцы считают эту реку священной, не купаются в ней, не ловят рыбу и даже не спускают на воду каноэ. Иначе он сбежал бы гораздо раньше. Гайлар хорошо изучил язык индейцев, и Мишель взял его с собой в качестве толмача, хотя Реми был пьяницей, каких свет не видывал, – наверстывал упущенное за время неволи.

Мишель де Граммон уже знал, что раньше индейцы торговали с флибустьерами, поставляя им все, в чем они нуждались, – маис, касаву[42], всякие овощи, а также кур, свиней и прочих животных. Пираты отдавали им в качестве оплаты старые ножи, топоры, железные инструменты, кораллы и разные побрякушки. Флибустьеры всегда могли найти среди них прибежище. Но однажды они поссорились с индейцами, и ни один пират больше не появлялся в этих местах. А все началось из-за того, что морские разбойники выкрали у индейцев девушку и убили мужчину; с тех пор они не желали иметь никаких дел с флибустьерами.

Задача склонить на свою сторону индейцев, чтобы они дали проводника, была чрезвычайно сложной; своей несговорчивостью они могли перещеголять любого упрямца.

– Не проще ли захватить какого-нибудь краснокожего, показать ему нож, и он доведет нас туда, куда нужно, без лишней дипломатии, – неодобрительно заметил Пьер Лагард, когда де Граммон рассказал ему о своем плане.

– Проще, – ответил Мишель. – Но тогда у нас в тылу появится враг, который захочет отбить пленника или в крайнем случае отомстить. Индейцы не прощают таких обид. Лучше их просто подкупить. Друзьями они не станут, но услугу нам будут обязаны оказать.

– Вечно вы все усложняете, сьёр… – пробормотал боцман и отправился на рынок закупать стеклянные бусы и другие европейские безделушки, которые очень нравились индейцам, – дешевые, но блестящие.

Реми Гайлар не стал мудрствовать, а привел отряд к тому поселению индейцев, где жил в плену. Он не раз ходил с ними на охоту – его заставляли тащить на своих плечах добычу, – поэтому Реми хорошо знал все лесные тропинки. На подходе к поселению разведчики де Граммона заметили индейцев; отряд быстро окружил их, и Мишель подозвал Гайлара:

– Скажи им, что мы пришли с миром.

Толмач перевел его слова, но они произвели совсем не тот эффект, которого ожидал Мишель. Индейцы вдруг бросились врассыпную, пираты схватились за мушкеты, но де Граммон возвысил голос и приказал:

– Не стрелять! Взять живыми!

Пиратам удалось поймать всего троих. Один оказался совсем юным, второму исполнилось не более двадцати лет, но третий индеец, мужчина в годах, очевидно, занимал в племени высокое положение – на нем красовался широкий пояс из древесной коры, закрывавший бедра. Реми Гайлар по пути к Ранчерии рассказал Мишелю, что такие пояса обычно носят уважаемые люди, и не только старейшины, но и удачливые охотники. Пленник имел отличительный знак своего высокого статуса – золотую пластинку в виде бородки шириной в три пальца и три дюйма длиной; она свисала на шнурке через отверстие в нижней губе.

Остальные двое были совершенно голыми. В руках они держали дротики из дерева пальмисте примерно семи футов в длину. Для крепости дротики были обожжены на костре, а на конце, противоположном острию, имелся крюк. Для чего он предназначался, Мишель не знал, а Гайлар не рассказывал.

– Это вождь племени! – взволнованно сообщил толмач.

– Повезло… – цинично хмыкнул Пьер Лагард.

– Повтори ему: мы пришли с миром, – обратился Мишель к толмачу. – И принесли племени дорогие подарки.

Реми Гайлар начал что-то бормотать, стараясь не глядеть вождю в глаза. Тот стоял прямо, как столб, и смотрел на него с отвращением. Когда толмач закончил свою речь, он с презрением сказал в ответ всего несколько слов и снова застыл, как скала, с отсутствующим выражением на лице, покрытом татуировками.

– Что он говорит? – спросил де Граммон.

Толмач замялся.

– Переводи все! – рявкнул Мишель. – Дословно!

– Он сказал: «Сломаный Зуб, нет тебе веры. Твой язык раздвоенный, как у змеи, и слова твои лживы».

– Сломанный Зуб? – Де Граммон невольно улыбнулся – во рту Гайлара и впрямь торчал обломок зуба; остальные или отсутствовали, или были гнилыми. – Забавно… Вот что, мсье… – Мишель подошел вплотную к вождю и вперил в него беспощадный взгляд. – Или мы сейчас договоримся, или станем смертельными врагами. Но тогда я убью всех твоих соплеменников и сожгу селение. Нам всего лишь нужен проводник, который хорошо знает сельву. Вы получите за него щедрую плату. И это все! Больше нам от вас ничего не нужно. Переводи, Гайлар!

Толмач перевел. Вождь какое-то время размышлял, а затем что-то сказал.

– Он просит показать наши дары, – оживился Гайлар.

– Чего проще… – Де Граммон любезно улыбнулся, сделал широкий жест, и перед вождем бросили несколько пальмовых листьев, на которых разложили бусы и прочие украшения.

И в этот момент солнечный луч нашел щель в сплошной лиственной крыше и упал на «сокровища», лежавшие у ног индейца. Стеклянные бусы засверкали как бриллианты, засветились и другие поделки – колокольца, гребни, броши, заколки и прочее. Очарованный вождь от неожиданности даже ахнул и мигом потерял всю свою важность и неприступность. Он пожирал глазами бесценные для него дары пиратов, но все-таки сумел совладать с эмоциями; подняв взгляд на Мишеля, он приложил ладонь правой руки к груди и что-то сказал.

– Вождь приглашает вас, сьёр, меня и еще одного человека, вашего помощника, в селение, чтобы заключить договор, – перевел Гайлар.

Корсары переглянулись, и Пьер Лагард пробормотал:

– Капитан, я бы не советовал лезть в это осиное гнездо…

– У тебя есть лучшее предложение? Нет? Тогда пошли… – де Граммон возвысил голос. – Лероа! Остаешься за старшего. Рассыпьтесь по лесу и держите мушкеты наготове. Если услышите выстрелы, спешите на помощь. Все ясно?!

– Так точно, сьёр! – по-военному ответил Жиль Лероа.

Лероа, отставной королевский гвардеец, прибыл на Тортугу в свите Бертрана д’Ожерона, но пристрастие к спиртному сыграло с ним дурную шутку. Изрядно набравшись, он убил на дуэли известного торговца, и только заступничество губернатора спасло его шею от веревки. С государственной службой ему пришлось попрощаться. Жиль Лероа примкнул к пиратскому сообществу и прослыл надежным товарищем, неплохо разбирающимся в военном деле. Мишель решил, что после авантюры с походом на ловцов жемчуга он обязательно возьмет Жиля на «Ла Тромпез» вторым помощником – Лероа импонировал ему своей исполнительностью.

Селение оказалось немаленьким. Примитивные хижины стояли на столбах, стены представляли собой переплетенные жерди, а крыши – пальмовые листья, не пропускающие воду. Корсаров индейцы встретили настороженно и даже враждебно. Де Граммон заметил, что между хижинами снуют вооруженные копьями и луками молодые люди, но его отряд сопровождали в основном дети, которые всегда очень любопытны. Вождь с золотой пластиной-бородкой привел их к сооружению, напоминающему длинный сарай. Реми Гайлар шепотом объяснил, что это место для общих собраний племени. Возле него лежали окоренные колоды, заменявшие индейцам скамьи. Вождь предложил Мишелю и его спутникам отдохнуть, а сам скрылся в большой хижине. Туда же проследовали и несколько старейшин – посовещаться, как понял де Граммон.

Вскоре юная индианка принесла им большой калебас – сосуд из тыквы, в котором пенилась холодная желтоватая жидкость, и три маленьких кружки-тыковки. Мишель де Граммон уже знал, что это кашири. Он готовился из сока пальмы асаи. Алкоголя в кашири было совсем мало, но если пить без меры, то этот невинный прохладительный напиток валил с ног. Индейцы хорошо умели готовить различные напитки, а из бананов и ананасов они делали превосходное вино, куда добавляли дикий мед.

Особенно крепкое вино получалось из сока винной пальмы. Чтобы добыть сок, в сердцевине срубленной пальмы вырезали четырехугольное отверстие, расширенное в средней части. Эту дыру называли бочкой. В ней толкли мякоть до тех пор, пока она не разбухала, а затем вычерпывали сок руками. Когда Реми Гайлар рассказывал, как готовят этот напиток, он аж причмокивал.

Велев Пьеру Лагарду и Гайлару не увлекаться кашири и держать оружие наготове, де Граммон приготовился ждать, как отнесется к его просьбе совет старейшин. Мишель знал от Гайлара, что вождь не имеет права принимать важные решения без согласия уважаемых соплеменников.

Тем временем обыденная жизнь селения продолжалась. Женщины занимались своими делами и, казалось, совсем не интересовались белыми пришельцами. Лишь изредка быстрый и острый взгляд, брошенный в сторону корсаров, выдавал их жгучее любопытство. Тем не менее даже малые дети не досаждали, разбежались кто куда. Не было видно лишь мужчин и юношей. И де Граммон знал, где они, – рассыпавшись по сельве, с оружием в руках охраняют подступы к деревне.

Это его сильно тревожило. Конечно, оружие у индейцев было примитивным, но среди зарослей луки не менее эффективны, чем мушкеты. И потом, чтобы перезарядить мушкет, требуется время, за которое индеец может выпустить десяток стрел. А уж стреляли дикари потрясающе точно. Мишелю де Граммону однажды показывали весьма необычные стрелы туземцев – толстые, окрашенные в красный цвет, словно лакированные прутья почти в палец толщиной и около восьми футов длиной. На одном конце сухожилиями был привязан деревянный крючок, в который вставлялся кремень, на другом крепилась трубочка, заполненная мелкими камешками. Когда стрела летела к цели, эти камешки гремели. Но самое страшное, что наконечники некоторых стрел были смазаны ядом.

Совещание длилось не менее часа. Наконец из общественной хижины вышел вождь и торжественно заявил, что дары белых людей племя принимает. Это означало, что между индейцами и корсарами на время подписан мирный договор и проводника Мишель получит…

С высоты своего насеста де Граммон увидел паруса пиратской эскадры раньше, чем испанцы. Конечно, мелкие посудины корсаров не шли ни в какое сравнение с большими двухпалубными фрегатами, защищавшими барки с ловцами жемчуга. Но у эскадры под общим командованием Филиппа Бекеля была задача по возможности не вступать в ближний бой с кораблями испанцев, а лишь обстреливать их издали и делать вид, что корсары решились напасть на жемчужную флотилию. Все это преследовало лишь одну цель: отвлечь внимание защитников форта от сельвы, за которой они следили денно и нощно. Кроме того, почти все орудия форта были направлены в сторону лесных зарослей, и Мишелю очень не хотелось, чтобы они начали стрелять прежде, чем его люди окажутся на стенах.

Все получилось, как он задумал. Филипп Бекель даже немного переусердствовал. Вернее, не столько он, сколько канонир фрегата «Ла Тромпез». Мишель очень его ценил. Канонира звали Бартоломью, ему довелось поучаствовать под командованием знаменитого нидерландского адмирала де Рюйтера в войне с Англией. У Плимута де Рюйтер сразился с английским флотом под командованием адмирала Эскью и принудил его отступить, не потеряв ни одного судна, тогда как англичане лишились трех кораблей и больше тысячи солдат. Бартоломью так удачно отстрелялся, что английский пятидесятипушечный линейный корабль третьего ранга, получив изрядную пробоину, начал тонуть и удержался на плаву лишь благодаря опытному капитану, приказавшему перетащить орудия на другой борт, – корабль выровнялся, но из боя ему пришлось выйти. Канонир за меткость стрельбы был отмечен самим де Рюйтером, чем очень гордился.

«Ла Тромпез» опасно сблизился с флагманским фрегатом, и Бартоломью ударил шрапнелью, выкосив десятка два испанских матросов. Разъяренный командующий принял отвлекающий маневр корсаров за настоящее сражение, и со всем пылом обрушился на эскадру Филиппа Бекеля. Но пираты не стали ввязываться в схватку, а начали поспешно уходить в сторону открытого моря. Испанцы бросились в погоню. А вот этого нельзя было допускать.

Как и предполагал Мишель де Граммон, все защитники форта сгрудились на стене, обращенной к морю, чтобы полюбоваться представлением, напоминавшим навмахию, – морское гладиаторское сражение Древнего Рима. Испанские солдаты не сомневались, что победа будет за более многочисленной и хорошо оснащенной испанской флотилией. Мишель быстро слез вниз и приказал:

– Штурмовой отряд – вперед!

Пираты выскочили из зарослей и помчались к стенам как гончие псы. Впереди неслись пять человек с длинными жердями в руках. Оказавшись возле форта, каждый из них взялся за один конец жерди, а четверо корсаров – за другой. Еще мгновение, и пятеро пиратов побежали по стене, держась за жердь, на которую налегали их товарищи. Наверху они быстро закрепили веревки, сбросили их вниз, и следующая партия пиратов – уже с мушкетами – пошла на штурм форта.

Испанцы заметили неладное лишь тогда, когда почти весь отряд Мишеля забрался на стены. Раздался вопль, в котором смешались ярость, удивление и ужас, в ответ ему грянули выстрелы из пиратских мушкетов. На небольшом расстоянии промахнуться сложно, и первый же залп выкосил половину защитников форта. Не желая рисковать людьми, Мишель приказал не ввязываться в рукопашную схватку, а продолжать расстрел беззащитных испанцев. Вскоре все было кончено. Опьяневшие от запаха крови, пираты добивали раненых, ломали замки и засовы в сокровищнице, где хранился жемчуг.

Когда наконец корсары ворвались в хранилище, то остолбенели от радости – перед ними стояли два больших сундука, почти доверху набитые отборным жемчугом! В первом лежали горошины молочно-белого цвета, во втором – черные. А на самом верху красовалась огромная черная жемчужина, в которой словно светился крошечный алый огонек. Взяв ее в руки, Мишель поклялся всеми святыми, хотя не очень-то в них верил, что она достанется ему. Де Граммону показалось, что он достиг того, к чему стремился всю жизнь…

Нагруженные драгоценной добычей, корсары уходили в сельву. Позади к безоблачному небу поднимался черный столб дыма. Это горел сигнальный костер. Его зажигали защитники форта при нападении пиратов со стороны леса. Увидев этот сигнал, моряки должны были спешить на помощь осажденным солдатам. Что и произошло. В этом Мишель убедился лично, снова забравшись на дерево. Испанские суда перестали преследовать корсаров и легли на обратный курс.

С удовлетворением ухмыльнувшись, Мишель де Граммон присоединился к своим людям. Он был доволен: немыслимая на первый взгляд авантюра закончилась наилучшим образом. Теперь осталось добраться до уединенной бухты, где их должны были ждать быстроходные барки, и догнать эскадру Филиппа Бекеля.

Глава 6. Марониры

Тимко Гармаш, или Тим Фалькон, сидел в таверне поселения Пти-Гоав на Берегу Сен-Доменг. В связи с намечающимся банкротством Вест-Индской компании, дела которой шли все хуже и хуже, Тортуга стала терять привлекательность для флибустьеров и корсаров Мейна. Плантаторы и торговцы переселялись на Берег Сен-Доменг в быстроразвивающиеся гавани Пор-де-Пэ, Кап-Франсэ, Сен-Луи-дю-Нор, Леоган, Пти-Гоав и Нипп. А где торговцы, там и жизнь бурлит, и доходы выше. Но из всех гаваней французской части Эспаньолы пираты и те, кто только намеревался примкнуть к буйному братству морских разбойников, предпочитали Пти-Гоав.

Весь секрет такой привязанности заключался в том, что в течение многих лет помощник Бертрана д’Ожерона, вице-губернатор Пти-Гоава, не только безо всяких проволочек выдавал пиратам разрешения на разбойный промысел во имя Франции, но еще и посылал со своими капитанами, уходящими в море, незаполненные патенты с указаниями раздавать их, кому сочтут нужным. Так Пти-Гоав постепенно становился прибежищем всех отчаянных искателей удачи, не только увеличивая благосостояние поселения и самого губернатора, но и добавляя много лестного к репутации французских колониальных властей.

Патенты эти были составлены довольно хитро; они всего лишь предоставляли право на рыболовство и охоту на всей территории Сан-Доминго. Эти документы в мирное время служили оправданием для защиты французской части Эспаньолы от посягательств испанцев. А поскольку противостояние двух держав шло не только на суше, держателям патентов или лицензий не возбранялось защищать интересы Франции и на море, что они и делали с большим успехом и хорошей прибылью для себя и французской короны.

Брать патент новоиспеченный капитан флибустьеров Тим Фалькон не захотел. Так решил не только он, но и его свободолюбивая команда, сплошь состоящая из буканьеров. Однако это не мешало им посещать Тортугу и гавань Пти-Гоав. Скорее, наоборот, – буканьеров, ставших флибустьерами по воле случая, не прочь были заполучить в свою компанию многие известные корсары для совместных нападений на испанские суда. Ведь лучшей поддержки для абордажных команд, чем меткие охотники-стрелки, и желать было нельзя.

Дела новоявленных флибустьеров поначалу шли прекрасно. Правда, почти месяц пришлось потратить впустую; нужно было сплотить команду и научить буканьеров обращаться с парусами и орудиями. Хорошо, что на борту присутствовали такие опытные в прошлом моряки, как Гуго Бланшар и канонир Гийом Перра. Кроме них в морском деле смыслили еще четверо, и этого хватило, чтобы бывшие охотники начали хоть что-то соображать в сложной морской науке.

Первый настоящий бой с двумя испанскими пинассами показал, что буканьеры хорошо усвоили уроки Гуго. Правда, добыча была не ахти какой, больших ценностей в трюме оставшейся на плаву пинассы не нашлось, зато он был набит кулями с маисом, что решило проблему с провиантом. После разгрузки полуразрушенную пинассу потопили, вторая быстро пошла на дно сама, в ее крюйт-камеру попало ядро, а испанским матросам Тимко предоставил возможность добираться до берега вплавь, благо неподалеку виднелся какой-то безымянный островок.

Зато следующее нападение на отбившуюся от эскадры из-за шторма голландскую пинассу принесло несомненную удачу – в ее трюмах хранилась дорогая серебряная посуда и около ста тысяч талеров[43]. Захваченное грузовое судно решили не топить – оно оказалось новеньким, недавно сошедшим со стапелей верфи; голландцев, оставшихся в живых, посадили на каноэ и указали им направление на ближайший остров, добычу поделили, а капитаном пинассы буканьеры единогласно избрали Гуго Бланшара.

И это была фатальная ошибка Тима Фалькона. Прежде чем выйти в открытое море на поиск новых приключений, он решил закупить солонину, букан и фрукты. Пинасса под командованием Гуго Бланшара отправилась в одну из неприметных бухточек Берега Сен-Доменг, где шумел стихийный рынок буканьеров. А бриг, который вольные охотники в единодушном порыве назвали «Буканьер», Тимко повел на Тортугу. Там он весьма удачно продал серебряную посуду и часть маиса, который не был среди буканьеров в особой чести; они предпочитали мясо в любых видах, но лучше – только что убитого быка, свежее, зажаренное на костре.

Встретив на Сен-Доменге старых друзей, буканьеры Бланшара, да и он сам, на радостях от встречи и чтобы достойно отметить первую удачу, напились до бесчувствия. Похмелье новоиспеченных флибустьеров оказалось очень тяжелым – испанцы, напавшие на пинассу под покровом темноты, повязали их спящих. Никто даже не успел схватиться за оружие. Гуго Бланшара, его команду и нескольких буканьеров отправили на испанскую территорию Эспаньолы, где со дня на день их должны были казнить. Они уже висели бы на реях, но им повезло: губернатор решил отложить казнь до праздника какого-то святого, чтобы все произошло при большом стечении жителей острова, любителей таких зрелищ.

Эту новость Тимко узнал случайно. Нимало не беспокоясь о судьбе пинассы, он вышел в море и взял курс на один из многочисленных островков Карибского моря под названием Вирген Магра – Девственница Марго. Почему его так назвали, можно было лишь гадать. Вряд ли женщины, которые попадали на Мейн, были девственницами. И уж совсем невероятно, чтобы пираты, решившие отобрать у девушки ее честь, долго дожидались возможности сойти на берег для сего действа, тем более на этот унылый островок, где не было ничего, кроме песка, камней и чахлой растительности. У Вирген Магра имелось лишь одно достоинство – хорошо закрытая от ветров бухта, где удобно проводить килевание[44] и ремонт судов. Именно здесь Тимка должен был ждать Гуго Бланшар со своей пинассой.

Везение, начавшееся с захвата испанского корабля, для Тима Фалькона и его команды продолжалось. На половине пути к Вирген Магра они захватили небольшой испанский флейт[45], вооруженный шестнадцатью пушками, который направлялся из Пуэрто-Рико в Новую Испанию с грузом какао и драгоценностей. В трюмах буканьеры нашли сто тысяч фунтов какао, пятьдесят тысяч пиастров и драгоценностей на двадцать тысяч песо[46]. А еще там было восемь тысяч фунтов пороха, мушкеты и фитили, предназначенные для гарнизона какого-то острова, находившегося на пути следования судна.

Ни топить, ни продавать флейт Тимко не стал – больно хорош был корабль. Но ему пришлось вернуться на Тортугу, чтобы немного подремонтировать свой приз и набрать на него команду. Там ему и сообщил о судьбе Гуго Бланшара один буканьер, которому повезло скрыться в сельве от испанцев, когда те напали на торговцев и пинассу, стоявшую на якоре. Буканьеры разведали, в каком поселении держат их товарищей, но отбить пленников не было никакой возможности – в гавани, на берегу которой испанцы построили форт и селение, находились большие суда, а многочисленный гарнизон форта состоял из опытных солдат-ветеранов, которых на мякине не проведешь…

Тимко заказал себе бренди. Ром ему не нравился, а бренди был похож по крепости и вкусу на добрую варенуху и напоминал о далекой родине. Таверна, в которой он сидел, была куда хуже, чем заведения подобного рода на Тортуге. Гавань Пти-Гоав только начали обустраивать, поэтому таверна представляла собой просторную деревянную хижину, стены которой были сплошь в щелях – для лучшего проветривания. Грубо сколоченные столы и скамьи, большая масляная лампа под крышей – потолка в таверне не было, только крыша из стеблей маиса – и сбитая на скорую руку стойка, за которой важно восседал бывший пират Одноглазый Хью. Как раз с ним и договорился Тимко, что тот познакомит его с нужными людьми. Ими были марониры.

Если среди корсаров, каперов и флибустьеров все-таки можно было найти человека, который обладал бы хоть малой толикой сострадания к своим жертвам, то просить снисхождения у марониров – все равно что разговаривать со скалой. Они были свирепыми, как дикие звери, и не знали ни страха, ни жалости. Марониры очень редко брали патент на пиратский промысел; это была отдельная, обособленная каста морских разбойников, коварных и беспощадных.

Маронирами их назвали испанцы. Большей частью это были преступники или дезертиры. Порядки, царившие на судах, принадлежащих испанской короне, были настолько бесчеловечны, что французские и английские матросы, которых тоже держали в черном теле, могли смело считать, что по сравнению с испанцами они жили как короли. Не выдерживая полного бесправия, постоянных зуботычин от офицеров и полуголодного существования, испанские матросы дезертировали с кораблей и становились маронирами. Разбогатеть или умереть в борьбе за сокровища было для них гораздо предпочтительнее, нежели погибнуть в полной нищете, защищая чужое добро на испанских галеонах.

Помимо испанских моряков немалый процент марониров составляли негры, которые убегали с плантаций. Их вылавливали и наказывали, отправляя на необитаемые острова, где, по всем расчетам, они должны были погибнуть от голода или когтей дикого зверя. Однако негры оказались на удивление живучими. С островов их обычно снимали пираты – лишний человек, умеющий владеть оружием и обладающий выносливостью мула, на корабле никогда не помешает, а бывшие рабы считались искусными и жестокими бойцами. Марониры были настоящими бродягами и изгоями общества. Иногда они поступали на каперскую службу к английской короне, чем еще больше раздражали испанцев.

Тимко уже ерзал на скамье от нетерпения, когда наконец в таверну вошли три пестро одетых человека, в которых за версту можно было узнать марониров. Обвешанные с головы до ног оружием, черноволосые и сильно загорелые, своими повадками они напоминали хищников, вышедших на охоту. Даже самые большие забияки из буйного братства флибустьеров старались с ними не связываться. Марониров недолюбливали, но мирились с их дикими выходками, ведь они были такими же изгоями общества, как и остальные пираты.

Перекинувшись несколькими словами с Одноглазым Хью, марониры решительно направились к столу, за которым сидел Тимко.

– Тим Фалькон? – спросил один из них, наверное, капитан, судя по массивной золотой цепи на шее и дорогому оружию.

– Да, – ответил Тимко на ломаном испанском. – Присаживайтесь, синьоры.

Похоже, «синьорами» их давно никто не называл, и такое учтивое обращение маронирам понравилось. Угрюмое, настороженное выражение на лицах морских разбойников смягчилось, они сели, и капитан отрекомендовался:

– Хорхе Альварес.

Красный Бык Альварес! Это был один из самых известных разбойников-марониров. На мачте его брига развевался черный флаг с изображением красного быка, и если какой-нибудь торговец имел несчастье встретить Альвареса в море, то заранее мысленно прощался со всеми родными и близкими, уповая лишь на Бога и скорость своего судна, – марониры не щадили никого. В отличие от большинства марониров, Хорхе Альварес в прежней жизни был офицером и оставил королевскую службу по причине своего необузданного характера.

– Рад нашему знакомству, – ответил Тимко. – Что вы предпочитаете – ром, бренди?..

– Ром.

Тимко подал знак Одноглазому Хью, и слуга-негр принес большую бутыль с ромом. Все четверо выпили, дружно закурили, и Тимко сказал:

– Мне нужна ваша помощь в одном деле. Я много слышал о вас лестного, капитан Альварес, и уверен, что только вы способны на то предприятие, о котором пойдет речь.

– Если оно принесет хорошую прибыль, то считайте, что я согласен.

– Но дело очень опасное и, я бы сказал, необычное…

Испанцы ухмыльнулись, и Хорхе Альварес несколько надменно ответил:

– Необычно уже то, что я веду переговоры с капитаном буканьеров. До этого мы даже услугами вольных охотников не пользовались.

Тимко спокойно проглотил горькую пилюлю, не подав виду, что его задели слова испанца. Действительно, буканьеры настолько ненавидели испанцев, что наотрез отказывались продавать маронирам мясо и солонину. Правда, до открытых стычек не доходило.

– Что ж, тогда слушайте…

И Тимко изложил испанцам свой замысел. Он и впрямь был настолько авантюрным, что Тимко и сам в нем сомневался. Тем не менее буканьеры на общем совете единогласно решили, что Гуго Бланшара и его команду нужно вызволять любой ценой. Это дело принципа. Главным в плане капитана Тима Фалькона была необходимость произвести разведку, дабы узнать, где содержат пленных буканьеров. Это мог сделать только человек, который хорошо знал язык и обычаи испанцев, к тому же обладающий незаурядной смелостью. Такого человека обещал найти Одноглазый Хью, и именно таким был Красный Бык – Хорхе Альварес.

– Однако… – сказал Альварес, налил себе рома и выпил. – Задача и впрямь серьезная. Но это ладно. Главное другое: где прибыль? Кроме возможных больших потерь и огромного риска, я ничего иного не вижу.

– Я готов заплатить вам двадцать тысяч пиастров за одну разведку! – твердо ответил Тимко. – А как там будет дальше, решим после.

Ошеломленные испанцы переглянулись – сумма была весьма солидной. Быстрее всех опомнился капитан Альварес.

– Тридцать тысяч, и я готов пойти хоть в ад! – сказал он внезапно охрипшим голосом.

– Согласен! По рукам?

– По рукам!

Тимко даже вспотел. Смахнув пот со лба, он произнес тост за содружество, который испанцы горячо поддержали…

Пути сообщения на Эспаньоле оставляли желать лучшего. Испанским колонистам, которые жили в глубине острова, приходилось изрядно потарахтеть костями, пока они добирались на рынки побережья, в частности в Сан-Доминго, столицу острова, где их товары пользовались повышенным спросом. Обычно с апреля по июнь и с сентября по ноябрь небо открывало свои шлюзы, и тропические ливни лились как из ведра, перекрывая дороги бурными потоками. А уж летние ураганы, которые насылал на остров сам дьявол, как говорили в страхе несчастные колонисты, могли в одночасье лишить их и жилищ, и плодов тяжелого труда.

Дороги на Эспаньоле были каменистыми, извилистыми и запутанными; их старались прокладывать по равнинам и лощинам, по возможности избегая горных склонов, но не всегда это получалось, потому как на большей части острова властвовала сельва. Ливни местами превращали дороги в непролазные топи, а реки приходилось переходить вброд, ведь мостов не существовало. Помимо изнуряющей жары, духоты и полчищ насекомых, безжалостно жалящих как скотину, так и людей, страшным бичом путешественника была пыль. При каждом дуновении ветра из колеи и с обочин поднимались тучи мелкого песка, покрывая ровным сероватым налетом одежду и открытые части тела. Среди камней то и дело попадались скелеты павших в пути животных, а иногда и человеческие кости – непримиримые индейцы-караибы[47] были мастерами засад, и не всегда испанцы могли надлежащим образом похоронить беднягу.

В один из июльских дней по дороге, которая вела к заливу Гонав, катила небольшая крытая фура, запряженная двумя крепкими молодыми мулами. Поначалу колонисты для перевозки тяжестей использовали быков, но они были настолько медлительны, что от них пришлось отказаться. Повозка с упряжкой мулов преодолевала за сутки от 6 до 8 лиг[48], в то время как на быках за то же время проезжали лишь треть этого расстояния. Но самым главным достоинством мулов считалось то, что в случае нападения кровожадных караибов от индейцев можно было спастись, понадеявшись на резвость и выносливость животных.

Фурой правил белый, возможно, испанец, если судить по длинным черным волосам, хотя черты лица выдавали в нем представителя какой-то другой национальности. Но это если хорошо присмотреться; к тому же на голове возницы красовалась плетенная из соломы шляпа с большими полями, под которой он прятался, как под зонтиком. Судя по бедной одежде, он попал в долговую кабалу, а его хозяин-колонист сидел в глубине фуры на кулях с маисом. Рядом с повозкой, когда пешком, а когда бегом – если дорога позволяла мулам перейти на рысь, топали два здоровенных негра. Это были рабы. В руках они держали длинные палки из железного дерева, заменявшие им оружие.

– Каррамба каррахо! Мьерда! – выругался хозяин, вытирая со лба обильный пот. – Чтобы я когда-нибудь еще раз сел в этот проклятый шарабан!.. Я чувствую себя хуже, чем в самый большой шторм!

– Терпение, синьор Альварес, терпение… – процедил сквозь зубы Тимко и щелкнул кнутом, подгоняя мулов, сбавивших ход.

– Осталось немного, – подал голос «раб», который услышал стенания Альвареса. – Не более двух лиг.

Негры были маронирами. Их присутствие рядом с испанцем-колонистом, которого изображал Хорхе Альварес, не могло вызвать подозрений. После того как испанцы уничтожили прибрежные племена караибов – многих просто убили, а оставшиеся не выдержали тяжелого труда на плантациях, и выжили лишь самые непокорные, которые ушли в леса, – черные рабы стали на Эспаньоле обыденным явлением.

Палки в руках негров были для отвода глаз, собственно, как и нож у пояса Тимка. В глубине фургона наготове лежали четыре мушкета, восемь пистолетов и сабли. Была там и сабля капитана Тима Фалькона. Он так и не смог привыкнуть к кутлассу, и, когда в качестве трофея ему досталась сабля с длинным клинком, похожая на турецкий килидж, Тимко не задумываясь предпочел ее. От килиджа она отличалась небольшой кривизной клинка и острием, которым можно наносить уколы, и напоминала привычную для него карабелу, только на конце имела елмань.

Наконец фура вкатилась на пригорок, откуда открывался чудесный вид на залив Гонав и впадающую в него реку Артибонит. Эта самая длинная река Эспаньолы была кормилицей колонистов и королевского флота Испании, базировавшегося на Мейне. В ее плодородной долине испанцы выращивали богатые урожаи зерновых культур, которых хватало и для своих нужд, и на продажу.

С высоты хорошо были видны форт у входа в гавань и небрежно разбросанные по берегу домики, крытые красной черепицей. Среди них несколько административных зданий: дом алькальда – главы поселения, над ним трепетал на ветру флаг Испании; длинное здание, похожее на барак, где располагался коррехидор – сборщик налогов, и кордегардия, в которой находились стражники и альгвасил, исполнявший функции судьи и начальника колониальной полиции. Но тюрьмы или здания, похожего на узилище, как Тимко ни всматривался, нигде не было видно.

– Ну и куда девали ваших людей? – спросил Альварес. – Тут негде их содержать. Они уже давно болтаются на рее.

– Сомневаюсь, – ответил Тимко и облегченно вздохнул. – Здесь они, здесь. И пока живы.

– Откуда у вас такая уверенность?

– А вы посмотрите вон туда, сеньор Альварес… – Тимко пальцем указал направление. – Там площадь, а на ней двенадцать новеньких виселиц. Мне даже отсюда видно, что дерево, из которого их соорудили, срублено и окорено недавно. Оно не успело потемнеть. К тому же свежие стружки так никто и не удосужился подобрать, они разбросаны по всей площади.

– М-да… В ваших словах есть резон. А что вы скажете о двух галеонах, фрегате и о добром десятке малых шлюпов[49] и барок, которые болтаются в гавани? По суше сюда добраться можно теми же дорогами, по которым ехали мы, но это долго. Вы просто не успеете – если, конечно, ваши буканьеры еще не жарятся в аду; ведь праздник через две с лишним недели. А сунуться под пушки галеонов и форта с вашими двумя посудинами может только сумасшедший.

– Именно так, сеньор Альварес… – пробормотал Тимко. – Его вы как раз и видите перед собой.

У него давно созрел план, как вызволить Гуго Бланшара и других буканьеров. Дело оставалось за малым: узнать, живы ли они, то есть стоит ли игра свеч, и если да, то куда их упрятали. И главное – добиться согласия марониров на совместный рейд в залив Гонав со стороны Наветренного пролива. Без них будет трудно выполнить задуманное. Поэтому им нужно предложить некий куш, от которого они точно не откажутся.

А насчет «добраться по суше» Хорхе Альварес погорячился. Они и так избегали главного пути вдоль берега реки Артибонит, передвигались в основном по дорогам, где колонисты ездили лишь под усиленной охраной солдат. И все равно фуру несколько раз останавливали отряды испанцев с собаками, рыскавшие по сельве в поисках индейцев-караибов и охранявшие плантаторов. Поэтому дойти до залива Гонав большому числу флибустьеров, чтобы их никто не заметил, не удастся. Это означало не просто срыв плана спасения Гуго Бланшара, но и гибель всей группы – испанцы хорошо знали местность и конечно же устроили бы им засаду…

Фура наконец выехала на тракт и влилась в поток таких же повозок, нагруженных дарами природы. Разнообразные транспортные средства с авокадо, апельсинами, манго, бананами, фигами, индиго, плодами кажу, испанскими дынями, папайей, ананасами, связками табака казались бусинами ожерелья, нанизанными на оранжевую нить дороги. Особенно много повозок было с корнями маниоки и плодами батата.

Плантаторы, те, кто побогаче, ехали почти в таких же удобных и больших экипажах, как в Европе, но сработанных грубо, топорно. Их мало интересовал базар. Они хотели посмотреть на казнь буканьеров – изрядно возбуждающее действо, заменявшее им театр, – и намеревались прикупить на невольничьем рынке рабов.

Базар являл собой живописнейшее зрелище. Шумное сборище торговцев и покупателей создавало такой гвалт, что Тимко услышал его, едва фура подъехала к окраине поселения.

Рыночная площадь с небольшой католической церковью находилась на берегу, чтобы рыбакам было удобнее разгружать лодки. На тростниковых матах, а иногда и просто на земле лежали кучами разнообразная рыба, черепахи, тушки ламантинов, лангусты, вяленое мясо, домашняя птица, овощи, фрукты… Особым спросом пользовались бычьи шкуры, которые хорошо продавались в Европе. Рядом с продуктовыми рядами стояли лавки с серебряной и даже золотой посудой, которую особенно охотно покупали те, кто разбогател и уезжал в Испанию навсегда или на время; инкрустированная перламутром мебель из ценных пород деревьев, растущих в лесах Вест-Индии, лотки с парчой и шелками, с готовой одеждой на любой вкус и кошелек. Чуть поодаль торговали парусиной, канатами, якорями для лодок и небольших судов и прочими изделиями, предназначенными для корабельной оснастки.

На площади толпились колонисты в широкополых шляпах, почти голые черные рабы, матросы, солдаты, надменные, пышно разодетые идальго, не утратившие форс даже на этой варварской окраине испанских владений, богатые плантаторы и их жены, а также свободные женщины, не обремененные условностями цивилизованного мира.

Вопреки распространенному мнению об испанской красавице как о жгучей брюнетке цыганской наружности, женский идеал в понимании колонистов представлял собой белокожую блондинку с длинными русыми волосами, со светлыми, предпочтительно зеленого оттенка глазами, хорошо ухоженными ногтями, стройную, с небольшой грудью, узкой талией и миниатюрными ступнями. Именно такая сеньора попалась на глаза Тимку, когда он ставил фуру на положенное место. У него перехватило дыхание от неожиданности – испанка была вылитая Ядвига! Тимко оцепенел; прошлое ударило в голову с таким властным напором, что, казалось, еще немного, и его череп расколется от мыслей и воспоминаний.

– Э-э, сеньор Фалькон, что с вами?! – голос Альвареса звучал очень тихо, приглушенно, будто уши Тимка заткнули ватой.

– Ничего… все в порядке, – с трудом выдавил Тимко, провожая глазами сеньору.

Капитан марониров рассмеялся.

– Да вы, никак, давно не видели женщин, – сказал он весело. – У меня в Пти-Гоав есть прелестная подружка, которая по моей просьбе за небольшие деньги доставит вам массу удовольствий. Это такая искусница, доложу я вам…

– Нет-нет, спасибо… – Тимко смутился. – Просто эта сеньора похожа на девушку, которую я когда-то знал.

– О! Тогда прошу прощения.

Хорхе Альварес соскочил на землю и потянулся до хруста в костях. Он был среднего роста, с широкими плечами и узкой талией. Его одеяние представляло собой черный камзол и темно-фиолетовую накидку-ропилью с рукавами, собранными на плечах в складки. Для маскировки и чтобы подчеркнуть свое высокое происхождение, ему пришлось прицепить к камзолу лечугилью – стоячий воротник белого цвета, полностью закрывающий шею и чрезвычайно неудобный, особенно во время драки. Стройные ноги Альвареса обтягивали синие чулки, заправленные в сапожки с короткими голенищами, у пояса висела шпага. Композицию завершала шляпа с широкими полями и пышным пером, позволяющая при необходимости исполнить обязательный для идальго ритуал приветствия.

– Мои парни займутся торговлей, – сказал он, поправляя одежду, – а я пройдусь. Нужно узнать все, что вам требуется, как можно скорее. Долго мозолить глаза здесь нельзя. Вы, как и договорились, изображаете белого бестолкового раба. Я понимаю, для вас это трудно, но придется потерпеть. И поработать – нужно будет разгрузить фуру.

Капитан марониров ушел. Вскоре маис был продан, потому что цену на него хитрый пират поставил самую низкую. Негры и Тимко изнывали от безделья часа два, пока наконец не появился довольный Альварес.

– Пленных буканьеров держат в трюме старого шлюпа, – сказал он негромко и показал глазами в сторону гавани. – Вон он, болтается у берега без мачты и парусов… Посудина стоит на якоре давно и почти сгнила. Человек, с которым я разговаривал, сказал, что в трюме шлюпа полно вонючей воды и крыс. Не завидую я вашим парням…

– Уезжаем! – решительно сказал Тимко.

– Я договорился с торговцем, который продаст нам двух мулов. Поедем верхом. Иначе я совсем рассыплюсь. И потом, так мы быстрее доберемся туда, куда нам нужно.

– Это недалеко, – сказал Тимко. – В бухте неподалеку отсюда нас подберет мой фрегат. Но ваша идея ехать верхом мне нравится.

– Прекрасно! – обрадовался маронир. – Сейчас это предел моих мечтаний. С вами можно иметь дело, сеньор Фалькон.

– Ловлю вас на слове, – улыбнулся Тимко.

Они покинули поселение без особых приключений. Лишь стража на выезде насторожилась, увидев негров верхом на мулах. Обычно черные рабы передвигались только пешком и очень редко – на повозках. Езда верхом была привилегией колонистов-испанцев. Хорхе Альваресу пришлось применить все свое незаурядное обаяние, чтобы усыпить подозрительность стражников. Но бутыль рома, предусмотрительно купленная капитаном марониров, оказалась превосходным пропуском, и пираты расстались с довольными солдатами как лучшие друзья…

Спустя неделю, ближе к вечеру, в гавань, где находилось поселение, куда недавно приезжали под видом колониста капитан марониров Хорхе Альварес и его «рабы», вошли четыре корабля под флагами Испании – красивый флейт, два брига и пинасса. На удивление эту маленькую эскадру возглавлял не флейт, как следовало бы согласно ранжиру, а маленькая пинасса. Она плыла немного впереди остальных кораблей, и на ее палубе стояли солдаты в хорошо начищенных шлемах и кирасах, которые ярко блестели в лучах заходящего солнца.

Знали бы испанцы, во что обошлись Тимку эти кирасы, шлемы и одежда испанских солдат… Пинассу по его приказанию добыл Гийом Перра, который в отсутствие Тима Фалькона и Гуго Бланшара принял командование флейтом. Это было несложно – судно просто конфисковали у француза-торговца, не гнушавшегося и разбойного промысла, пообещав спустя какое-то время оплатить убытки. Трюм пинассы, превратившейся в брандер, был доверху забит мешочками с порохом, смолой, серой, бочками с земляным маслом и ветошью. Судном управляли самые отчаянные головорезы, которым посулили в случае удачи большие деньги.

С «командой» пинассы пришлось повозиться. Особенно много работы было корабельным плотникам, которые вытесывали из чурбаков человеческие фигуры. Затем произведения мастеров облачили в одежды, напялили на них парики и шлемы, надели кирасы – их удалось купить всего восемь штук – и жестко прикрепили к палубе. Даже с небольшого расстояния в этих гротескных фигурах трудно было распознать кукол. Кроме того, плотники вытесали из бревен и стволы орудий, покрасив их в черный цвет, – не ставить же на брандер настоящие.

Наверное, не будь у испанцев праздничного настроения, они могли бы заметить подвох. Но к вечеру загорелись костры, на которых запекали целых быков, в кубках запенилось доброе вино, а музыканты стали наяривать на своих инструментах так громко и такие веселые мелодии, что колонисты, забыв обо всем, пустились в пляс, вспомнив развлечения далекой родины, благо на праздничный базар приехало много женщин. А где еще может козырнуть удалью молодой кабальеро, как не в танце перед сеньоритой, исполнив что-нибудь зажигательное?

Пинасса и не думала становиться на якорь. Ветер был свежий, и она мчалась вперед на всех парусах. Раздались тревожные крики часовых на испанских судах, затем послышалась какая-то команда, выстрелы из мушкетов, но предпринимать что-либо серьезное было поздно. Корпус пинассы воткнулся между двух галеонов как клин. С обоих бортов брандера полетели абордажные крючья, и спустя считаные минуты на глазах ошеломленных испанцев все три корабля превратились в единое целое. Пираты подожгли фитили, быстро попрыгали в шлюпку, которую пинасса тащила за собой, и со всей мочи налегли на весла.

А позади них бушевал ураган пламени. Загорелось земляное масло, затем смола, и наконец раздался оглушительный взрыв – это огонь добрался до мешочков с порохом. Пинасса превратилась в вулкан, который плевался горящими древесными обломками и тлеющей ветошью. На галеонах начались пожары, которые нельзя было потушить. Потрясенные до глубины души колонисты в оцепенении наблюдали страшную картину, представшую перед их глазами. Но вскоре они и вовсе обезумели от ужаса – три корабля спустили испанские флаги и подняли свои. И на одном полотнище – на черном, которое развевалось над большим бригом, – красной краской была нарисована бычья голова с острыми рогами!

Над берегом послышался общий вопль:

– Пираты! Это Красный Бык!!!

Хорхе Альварес, который имел острый слух, хищно оскалился. Для маронира это было сладостное мгновение. Что может быть лучше мести!

– Лево на борт! – скомандовал Красный Бык Альварес. – Канониры готовы?

– Да, сеньор!

– Ну, тогда с Богом, дети мои!

И грянули залпы! Флейт, на капитанском мостике которого стоял Тим Фалькон, проделал тот же маневр, что и бриг марониров, и его пушки вмиг превратили борт испанского фрегата в труху. В ответ не прозвучало ни единого выстрела – все канониры испанцев были на берегу, пили вино и ждали праздничного угощения. А тем временем орудия брига «Буканьер» под командованием Гийома Перра обрабатывали форт – его пушки могли помешать флибустьерам на обратном пути. Когда от форта остались одни пылающие развалины, бриг присоединился к флейту Тима Фалькона.

Спустя час или менее того с кораблями испанцев было покончено. Некоторые из них горели, в том числе галеон, с других сбежали экипажи, фрегат еле держался на плаву, а на второй галеон высадилась абордажная команда марониров, и там, под их дикие завывания, началась страшная резня.

Тимко приказал спустить на воду шлюпки, и флибустьеры, поддерживаемые огнем орудий, пошли на штурм берега, где командиры испанцев пытались организовать сопротивление, соорудив баррикаду из подручных средств. Одна шлюпка, круто изменив курс, пришвартовалась к борту плавучей тюрьмы, и вскоре обалдевшие от неожиданного спасения буканьеры во главе с Гуго Бланшаром, которые уже приготовились к смерти, оказались в объятиях товарищей.

Глава 7. В салоне Бордельмаман

Ничто так высоко не ценилось на Тортуге и в Пти-Гоав, как женская ласка. Губернатор Бертран д’Ожерон, еще тот хитрец, хорошо знал, чем привязать к своим владениям людей, которые ни во что не ставят не только чужие жизни, но и свою. Чем больше корсаров и флибустьеров появлялось на островах, принадлежащих французской короне, тем значительнее были прибыли колонистов, его самого и Вест-Индской компании, которую он же здесь и представлял.

Бертран д’Ожерон был великолепным администратором. Он выписывал колонистов из Европы, заботился о безопасности мирных жителей и надежно охранял их от набегов испанцев, положивших глаз на пиратский форпост. Губернатор верил в своих подопечных, а они платили ему за это звонкой монетой и поддержкой. Свято следуя предложенному д’Ожероном кодексу, коммерсанты приобретали в собственность земли острова, колонисты обзаводились скотом и домашней птицей, а пираты платили налог и выкупали привезенных из Франции женщин, которые становились их портовыми женами.

Существовало лишь одно исключение. Дух коммерции был присущ не только мужчинам, но и женщинам. Так на Тортуге появился первый бордель, который привезла из Франции аббатиса[50] мадам Лулу. В ее заведении девушки не могли принадлежать какому-нибудь конкретному мужчине, они были общими, а если кто-то пытался качать права, то усмирял буяна… карлик по прозвищу Веселый Жак. На его лице постоянно блуждала улыбка, но от нее почему-то становилось жутковато даже самым кровожадным разбойникам, посещавшим салон мадам Лулу.

У Веселого Жака за поясом всегда торчали три пистолета, которые он пускал в ход немедленно, без лишних разговоров, едва какой-нибудь пират начинал обижать девушек. Стрелял он метко, поэтому убитых не было, но получить рану в борделе считалось большим позором, и после нескольких неприятных случаев флибустьеры и корсары в салоне мадам Лулу старались держать себя в рамках приличия. А если между ними и возникали ссоры, то они решали их на берегу, в укромном месте, подальше от любопытных глаз.

Мишель де Граммон не имел постоянной женщины. Его миновала стихия любви, он не имел амурных привязанностей, но салон мадам Лулу, или, как ее прозвали местные острословы, Бордельмаман, посещал часто и с большим удовольствием, меняя партнерш как перчатки. После набега на ловцов жемчуга слава о Мишеле достигла небывалых высот, тем более что результаты превзошли все ожидания. И женщины к нему стали липнуть, словно они пчелы, а он намазан медом.

При дележе добычи ему досталась большая черная жемчужина, которую местный ювелир оправил в золото, и теперь Мишель носил ее на цепочке, вызывая завистливые взгляды других флибустьеров и корсаров, которые любили одеваться пестро и обвешиваться всевозможными ювелирными украшениями. А как не завидовать, если, продав черную жемчужину даже не в Европе, где за нее дали бы просто баснословную цену, а здесь, на Мейне, можно было купить полностью оснащенный бриг и приобрести на него провиант.

Непоседа Филипп Бекель после совместной операции не стал задерживаться на Тортуге и снова вышел в море. Он хотел продолжить успешно начатое сотрудничество, но Мишелю пришлось пойти на поводу у своей команды, которая горела желанием спустить в тавернах Бас-Тера деньги, вырученные от продажи жемчуга. Да и сам он не прочь был повеселиться, попить всласть доброго рома и поволочиться за женщинами. Поэтому не было ничего удивительного в том, что капитан Мишель де Граммон, получивший статус местной знаменитости, стал постоянным клиентом салона мадам Лулу.

Нужно сказать, что это был самый просторный и красивый дом в Бас-Тере, по крайней мере внутри. Бордельмаман имела неплохой вкус, и комнаты в ее заведении были отделаны как кукольный домик – с разными рюшечками, финтифлюшками, розовыми занавесками, гобеленами на стенах, мягкими диванчиками и внушительной стойкой бара, обитой кожей, где подавали любые спиртные напитки, какие были в ходу на Мейне. Бордель был двухэтажным; на втором располагались комнаты девиц, где клиенты предавались любовным утехам. Таверна при борделе никогда не пустовала – после «трудов праведных» обессиленные флибустьеры спускались вниз, чтобы пропустить стаканчик-другой рома или еще чего-нибудь.

Расслабленно откинувшись на спинку дивана, Мишель курил и вспоминал, глядя на размалеванных кукол – девушек мадам Лулу. Он как раз стоял в гавани, когда по всему побережью разнеслась весть о скором прибытии в Бас-Тер целого выводка сладких курочек во главе с маман. Увы, среди пиратов было мало счастливчиков, которые имели портовых жен. А тут на горизонте вот-вот должен появиться бордель из Парижа в полном составе, в котором на женщин не распространяются права собственности – самого святого на Тортуге.

Жизнь флибустьеров и корсаров протекала по определенным законам, нарушать которые никто не имел права, в том числе и капитан. Каждый пират превыше всего дорожил независимостью. Он мог делать все, что ему заблагорассудится, например, горланить во всю глотку песни, даже если все спали. Жаловаться на шум или неудобства не имело смысла, пираты были обязаны сносить трудности безропотно. Как ни удивительно, пираты считали себя порядочными людьми и гордились своей честностью. Они всегда держали слово, не могли ему изменить ни при каких обстоятельствах. Особенно жестоко морские разбойники наказывали воров. Если кто-то обокрал своего собрата, а тем более увел у него женщину, за которую тот заплатил немалые деньги, такому человеку вырывали ноздри и уши, а потом высаживали на необитаемый остров, где в одиночку выжить почти невозможно.

В тот ясный солнечный день Тортуга являла собой дивное зрелище. Изумрудный остров вставал из окаймленного пеной бирюзового моря, небо было таким прозрачным и глубоким, что, казалось, можно увидеть хрустальные чертоги Господа, – если, конечно, хорошо присмотреться и не обращать внимания на сотни мужчин, усыпавших берег. Не успело судно бросить якорь, как его окружил рой шлюпок, лодок и каноэ. И все эти суденышки были битком набиты пиратами, которые неотрывно смотрели на женщин, тесной толпой собравшихся на палубе. Мужчины стояли в лодках как статуи, не произнося ни единого слова. Большинство ждало этого момента с волчьей алчностью. Некоторые даже клялись, что, когда корабль с женщинами войдет в порт, они не смогут сдержать себя и кинутся на абордаж, настолько их будоражила мысль, что за добыча может достаться им на сей раз; каждый хотел быть первым в очереди.

Но вот к борту судна подошло несколько шлюпок с солдатами, отряженными губернатором обеспечить порядок во время высадки. А сам д’Ожерон ждал мадам и девушек на берегу; он лично прибыл поздравить их с благополучным завершением путешествия. Губернатор был само добросердечие; он обращался к женщинам с такой приветливостью, что разом покорил их сердца. Кроме того, в сравнении с мрачным корабельным трюмом местные домики смотрелись дворцами. Это и вовсе успокоило бедняжек, тем более что в целом флибустьеры выглядели даже пристойнее, чем те молодчики, с которыми им приходилось сталкиваться в прошлой бурной жизни…

Задумавшись, Мишель де Граммон пропустил начало ссоры, которую затеял один из его людей, верзила по прозвищу Длинный Гастон, или Бом-брамсель. Среди пиратов был распространен обычай давать клички; подлинное имя почти каждый морской разбойник старался скрыть, чтобы потом, по возвращении домой, его не преследовали власти. Если, конечно, судьбе будет угодно оставить его в живых и наградить приличным состоянием.

Боцман Длинный Гастон сцепился с флибустьером в элегантном испанском костюме черного цвета, расшитом серебряными нитками. Соперник Гастона тщательно ухаживал за своей внешностью. Его длинные черные волосы были вымыты с пальмовым маслом, широкие плечи и узкая талия предполагали недюжинную силу, а загорелое лицо с длинными усами, не характерными для пиратов Мейна, было словно вырезано из железного дерева и выражало жесткую непреклонность и решительность. Но больше всего Мишеля удивила сабля, висевшая у пояса незнакомца, – она была гораздо длиннее кутласса. Человек, хорошо владеющий таким оружием, несомненно, весьма опасен.

Это был Тимко – капитан Тим Фалькон. В салон мадам Лулу он заглянул случайно. Ему надоели таверны, где всегда одно и то же: бессмысленная пьянка, пустые разговоры, драки, а потом примирение и братание, опять-таки заканчивающееся неумеренным возлиянием. Посетить бордель его надоумил Гийом Перра – большой охотник до женских прелестей. И впрямь, в заведении мадам Лулу все было чинно и благопристойно, никто не напивался до бесчувствия, а присутствие девушек и вовсе придавало салону приятный шарм, позволяющий расслабиться и отдохнуть душой и телом.

Пока Гийом Перра развлекался на втором этаже, Тимко заказал бренди и, покуривая, погрузился в свои мысли – Бордельмаман никогда не торопила клиентов заняться тем, для чего предназначалось ее заведение, ведь она получала хороший доход и от продаж спиртного, которое в салоне было гораздо дороже, чем в тавернах. У Тимка из головы не выходил образ красавицы, которую ему довелось встретить в Гонаве. Видимо, она успела сбежать – среди пленниц ее не оказалось. Это сильно огорчило Тима Фалькона; капитан буканьеров решил непременно завладеть зеленоглазой испанкой и готов был за нее сразиться хоть с самим Хорхе Альваресом.

Отыскать ее не удалось, и Тимко тешил себя мыслями о прекрасном лике девушки. В конечном итоге он постепенно размяк, и на месте испанки вдруг появилось румяное личико Ядвиги, хотя Тимко долго и упорно старался забыть прошлое. Воспоминания властно подхлестнули воображение, изрядно зачерствевшая душа флибустьера растаяла, как снег весной, и в ней зацвели подснежники.

Его состояние тут же заметили. В одежде испанского идальго Тимко был красив той мрачной красотой, какую так любят женщины. Белокурая Мими, симпатичная молодая особа, на которой пока не очень сказалась ее профессия, оставила имевшего на нее виды Длинного Гастона, пока он с увлечением хлестал ром и о чем-то спорил с приятелем, и села на диванчик рядом с Тимком.

– Угостишь? – спросила она и, не дожидаясь ответа, отхлебнула из стакана Тимка. – Бр-р… Какая гадость! Все внутренности обожгла… Ты кто? Я тебя не знаю.

– Тим Фалькон, – недовольно ответил Тимко – Мими грубо вырвала его из сладких грез.

– Прелестно! – воскликнула Мими. – Сокол! Достойное имя для достойного мужчины. А почему ты одинок? Неужели все наши девочки заняты? Хочешь, сегодня я буду твоей подружкой?

– По-моему, у вас уже есть друг, – сдержанно ответил Тимко.

Ему не хотелось ввязываться в драку из-за женщины, тем более легкого поведения. Хотя близость женского тела его взволновала.

– Гастон? Фи! – Мими сморщила изрядно напудренный носик. – Он грубиян и хам! И потом, я не его собственность.

Неизвестно, в каком ключе продолжался бы этот ни к чему не обязывающий разговор, но тут Длинный Гастон случайно глянул в их сторону и подскочил как ошпаренный – его резвушку Мими готов увести какой-то незнакомый франт! Мими, которая в постели просто богиня!

– Три тысячи чертей! – взревел Длинный Гастон. – Это что же творится?! Я отвалил за нее такие деньжищи, зафрахтовал на сутки, а какой-то хлыщ хочет лишить меня удовольствия?!

Он подскочил к диванчику, где сидел Тимко, с силой дернул его за плечо и выпалил:

– Эй, ты, как там тебя! Поди прочь! Это моя девка!

Внутри у Тимка словно что-то взорвалось. Он едва не выхватил нож, чтобы тут же разобраться с грубияном, – статус капитана не позволял сносить такие обиды, иначе пираты перестанут его уважать – но, вовремя вспомнив, где находится, только встал и резко ответил:

– Придержи руки и закрой рот! Иначе я сам это сделаю – вобью твои зубы тебе в глотку.

– Ты… мне… вобьешь зубы?! Разрази меня гром! Ты кто такой, чтобы так со мной разговаривать?! Да я тебя!..

Совсем потеряв голову от гнева, Длинный Гастон замахнулся – и улетел в другой конец помещения; рука у капитана Тима Фалькона была тяжелая, а удар точный и молниеносный. Гастон слушал шмелей в голове, тупо уставившись куда-то в пространство, а когда пришел в себя, вскочил на ноги, взревел, как раненый бык, и схватился за свой кутласс.

– Мсье, пожалуйста, ведите себя прилично, – раздался тихий спокойный голос, и дорогу верзиле заступил Веселый Жак, хранитель порядка и спокойствия в салоне мадам Лулу. – Вы не на палубе корабля, сюда люди приходят отдыхать, а не дебоширить.

Как обычно, он приятно улыбался, но серые глаза смотрели холодно, а рука лежала на рукояти пистолета. Несмотря на дикую ярость, Длинный Гастон остановился как вкопанный – слишком хорошо он знал, на что способен этот малыш.

– Он ударил меня! – рявкнул Гастон. – Меня! Как посмел?! Медуза мне в печень, если я не поквитаюсь с этим наглым щеголем!

– Я согласен, что вас обидели. Но прошу выяснять отношения не здесь, а в каком-нибудь другом месте.

– Дуэль! – радостно взревели флибустьеры, присутствовавшие в салоне мадам Лулу. – Дуэль!

Разбойники мигом повеселели – дуэль! Это увлекательное зрелище всегда вызывало у пиратов повышенный интерес, оно напоминало театральное действо, только без мишуры и искусственных декораций. Все происходило взаправду, в том числе и смерть одного из героев, если сильно не повезет. Взбодрились даже те, кто изрядно набрался; они присоединились к общему хору: «Дуэль!» Бордельмаман поощряла неумеренные возлияния в своем салоне, ведь всем известно, что человека щедрее пьяного пирата трудно сыскать.

– Бом-брамсель, что случилось? – строго спросил Мишель де Граммон, поторопившись к месту стычки.

– Капитан, он наложил лапу на мою девчонку! – прорычал Гастон. – Эта портовая крыса посмела меня ударить! Я убью его!

– Успокойся! Остынь… Убьешь, но не здесь. Мсье, из-за чего вышел спор? – обратился Мишель к Тимку.

Он не узнал своего бывшего матроса, почти невольника, в одежде испанского идальго и с золотой цепью на груди. На палубе «Вандома» Тимко щеголял в таком рванье, что его лохмотьями даже нищие попрошайки побрезговали бы. Мишель считал его погибшим.

– Этот господин решил, что я хочу отбить у него девушку, – спокойно ответил Тимко. – Но это не так. Подобного у меня и в мыслях не было. А вот он меня оскорбил, и я надеюсь на его извинения.

– Извинения?! Да этот щеголь не в своем уме! – воскликнул Гастон. – Бом-брамсель еще никогда и ни перед кем не извинялся! Эй, да похоже, он трус! Он боится! Все слышали?

Мишель де Граммон неожиданно почувствовал непонятное волнение. Где он мог видеть это строгое, резко очерченное лицо? Длинные вислые усы, хищный орлиный взгляд, глаза… Глаза! Опасный огонь, который все время тлел где-то в глубине зрачков, забыть было трудно.

– Не может быть! – воскликнул ошеломленный Мишель. – Тим Фалькон! Вы живы?!

– Как видите, капитан, – мрачно улыбнувшись, ответил Тимко. – Рад лицезреть вас, сьёр, в полном здравии.

– С ума сойти… – Мишель де Граммон в полном изумлении покачал головой. – Вы просто невероятный счастливчик! Нужно отметить нашу встречу!

– Э-э, капитан! – вмешался Длинный Гастон. – Не так быстро! Не знаю, что это за гусь и каким боком вы с ним знакомы, но дуэль никто не отменял. Он оскорбил меня, а такое у нас без ответа не остается!

– Дуэль, дуэль! – снова подхватили пираты.

В салоне мадам Лулу стало тесно; весть о предстоящем выяснении отношений непонятно каким образом мигом разнеслась по Бас-Теру, и народ ринулся к месту события. Прибежали флибустьеры из команды Тима Фалькона, подоспел и Гуго Бланшар, а со второго этажа спустился полуодетый Гийом Перра.

– Капитан, что тут за переполох? – строго спросил Гуго Бланшар, смерив Длинного Гастона тяжелым взглядом с головы до ног.

Роста они были почти одинакового, только Гуго в плечах пошире, а ручищами он подковы гнул.

– Капитан?! – Мишель де Граммон с удивлением воззрился на невозмутимого Тимка. – Это новость…

– Ну, не совсем новость… – ответил Тимко. – А по поводу вашего предложения отметить нашу встречу скажу: всегда готов, в любой момент. Ведь я ваш должник, сьёр, и благодарен вам за многое. Но мы посидим только после поединка с этим месье.

Он грозно сверкнул глазами, нахмурился и кивнул в сторону Длинного Гастона.

– Помечтай, пока жив… – злобно буркнул Гастон; он и впрямь отменно владел абордажной саблей, а против его звериной силы мало кто мог устоять.

– Дьявол! – в досаде воскликнул Мишель. – Гастон, и что тебя вечно несет на рифы?! Лучше бы ты сегодня остался на вахте.

– Не волнуйтесь, сьёр. Я быстро ему уши отрежу.

– Ну-ну… – с сомнением сказал де Граммон и отошел в сторону, освобождая проход; он уже имел возможность наблюдать, как сражается этот коссак, поэтому исход поединка предугадать не взялся бы.

Мишель знал, что увещевания не помогут. Если пираты что-то и ценили, так это свою честь, хотя большинство из них не имело ее ни капли. Даже если бы он уговорил Тима Фалькона отказаться от дуэли – его бывший матрос обладал уравновешенным характером и обычно избегал стычек, – то на Длинного Гастона никакие доводы не подействуют. Он схлопотал добрый удар в челюсть, а поскольку считал себя признанным силачом, такой позор мог смыть только кровью.

Гурьба корсаров вывалилась из дверей салона мадам Лулу и с гоготом понеслась к берегу. Там росло огромное дерево, под которым мужчины обычно улаживали недоразумения. Постепенно толпа сопровождающих Тимка и Длинного Гастона пиратов всех мастей росла, и когда они наконец оказались на ровной, изрядно утоптанной площадке, вокруг них волновалось человеческое море.

В толпе флибустьеров Тимко заметил и капитана марониров Хорхе Альвареса. Они расстались добрыми друзьями. Еще бы! Набег на поселение в заливе Гонав принес пиратам хороший куш. Мало того что они обобрали испанцев до нитки – а колонисты были с большими деньгами, ведь все ехали на праздничный базар, – так разбойники еще нагрузили три уцелевшие барки высоко ценимой на Мейне солониной, копченой рыбой, маниокой, бататом и другими дарами природы. Кроме того, на полузатопленном галеоне оказалось много золота и ценностей, так что Альварес был на седьмом небе от счастья, не говоря уже про Тимка. Но тот радовался по другой причине – потому что ему удалось освободить Гуго Бланшара и своих матросов. После этого набега авторитет капитана Тима Фалькона среди буйного и строптивого братства буканьеров вырос до небывалых высот…

Распорядителем поединка был квартирмейстер Мишеля де Граммона, убеленный сединами пират по имени Морис Дюпон.

– Расступитесь, чертовы дети! – рявкнул он на собравшихся. – Дайте парням сойтись якорями свободно. Ну что, никто из вас не хочет выкинуть белый флаг? – обратился он к дуэлянтам.

– Нет! – в один голос ответили Тимко и Гастон.

– Поединок до первой крови?

– Думай, что говоришь, старый! – вскипел Длинный Гастон. – Я пришел сюда не трясти костями, а вспороть брюхо этому наглецу!

– Ну, тогда начинайте. А вы там потише, сто акул вам в глотку!

Мишель де Граммон прикусил губу; по тому, как легко и даже элегантно Тим Фалькон достал саблю из ножен, он сразу определил, что Бом-брамселю придется туго. Весьма искушенный в подобных поединках, Мишель понимал, что звериная сила Гастона, которая выручала его в абордажных схватках, на этот раз столкнется с большим мастерством. Кутласс хорош, когда идет бой в тесных трюмах или когда нужно прорубить дыру в двери каюты, чтобы отодвинуть засов, но сабля Тима Фалькона длиннее, на открытой местности боец с таким клинком всегда имел преимущество.

Дуэль началась с неистового напора Длинного Гастона. Подбадриваемый криками приятелей, он вихрем налетел на Тимка и начал рубиться как сумасшедший. Тимко с трудом сдерживал его натиск и постепенно пятился к толстенному древесному стволу. Он быстро определил, что его противник пренебрегает защитой, а берет силой и наскоком. Конечно же Бом-брамсель умел фехтовать, и, наверное, неплохо, судя по тому, как он уверенно обращался с кутлассом, но ярость и добрая порция рома сослужили ему дурную службу.

Вскоре инициатива перешла на сторону Тима Фалькона. Первым это заметил Мишель де Граммон. Гибкий, как ягуар, казак легко отражал атаки Гастона. Иногда он просто уходил с дистанции, и массивный кутласс Бом-брамселя вспарывал пустоту. Гастон терял равновесие, и его можно было поразить уже раза два, но Тим Фалькон почему-то этого не делал. А потом и другие пираты поняли, что Бом-брамсель нарвался на большие неприятности: капитан Фалькон забавлялся с ним, как кот с мышью.

Тимко и впрямь давно мог убить Длинного Гастона. Но ему не хотелось огорчать де Граммона. Потеря опытного боцмана, да еще такого бойца, как Бом-брамсель, для любого капитана – невосполнимая утрата. Изрядно помотав противника, он выбрал момент и молниеносным движением проткнул Гастону правую руку, в которой тот держал кутласс. Увы, надежде, что Бом-брамсель из-за ранения прекратит поединок, не суждено было сбыться.

– Пошел прочь! – рявкнул Гастон на лекаря, который хотел перевязать ему рану. – Мы еще не закончили!

Он перебросил саблю в левую руку, и поединок продолжился. Тимко начал злиться. Какого дьявола?! Похоже, этот идиот ищет смерти. По глазам Гастона он видел, что тот догадался, чем все закончится, и тем не менее продолжал сражаться. И тогда Тимко сделал то, что давно намеревался: заставив Бом-брамселя промахнуться в очередной раз, он вдруг рванулся вперед и ударил своего противника кулаком прямо в лоб с такой силой, что Гастон упал, как подрубленное дерево, и потерял сознание.

Громкий вопль сотен глоток пронесся по Бас-Теру, и губернатор Бертран д’Ожерон, который пил кофе в обществе двух дочерей в своем особняке на невысоком холме, поперхнулся, пролил густую темную жидкость на белоснежную скатерть и от неожиданности выругался столь длинно и виртуозно, что девушки не выдержали и весело расхохотались. Они были привычны к грубости пиратского бытия, но отец учил их хорошим манерам и сам старался вести себя с ними соответственно, а тут такой конфуз.

Глава 8. Нападение на Сантьяго-де-лос-Кабальерос

Индеец племени араваков[51], который стоял перед капитаном Тимом Фальконом в позе просителя, был иссушен зноем почти до состояния мумии. Он казался очень старым, хотя на самом деле это было не так. Его глаза не слезились по-стариковски, а смотрели остро и настороженно, мышцы были крепкими, а движения – плавными и вкрадчивыми, как у хищного зверя, готового напасть. На удивление индеец неплохо владел испанским языком, и Тимко понимал, о чем тот говорит:

– Сантьяго – богатый город, сеньор, очень богатый! Много золота и серебра!

– Но мне-то что до этого? – лениво спросил Тимко. – Мы воюем против испанцев только на море. А твой город в глубине Сан-Доминго. От моря к нему топать и топать, к тому же не по дороге, а по саванне и сельве… будь она неладна.

Тимко был наслышан о Сантьяго-де-лос-Кабальерос. Город испанцы назвали в честь святого Иакова. Пираты давно точили на него зуб, но не решались оторваться от моря. Он даже знал индейское наименование Сантьяго – Камукава, Сухое Место. Вокруг города расстилались превосходные пастбища, где бродили большие стада диких животных, поэтому в Сантьяго выделывали много кож хорошего качества. Все это рассказали капитану Тиму Фалькону индейцы-араваки.

Среди его буканьеров было три аравака, которые считались непревзойденными рыболовами. Многие пиратские капитаны старались заполучить индейцев в свои команды, потому что они могли наловить рыбы в таких местах, где ее не бывает в принципе. Как это у них получалось, никто не знал, но араваки не раз спасали морских разбойников от голодной смерти. Кроме рыбы индейцы ловили черепах и морских коров – ламантинов. Считалось, что один опытный индеец способен обеспечить едой всю команду.

Капитан Тим Фалькон сидел под навесом на палубе своего флагманского флейта «Савари» и пил охлажденный вайкау. Лед доставил юнга; содержатели таверн заготавливали его в зимнее время высоко в горах и хранили в глубоких ямах, прикрыв толстыми камышовыми матами в несколько слоев и присыпав землей. Где-то далеко ходили грозы – громыхало так, будто у горизонта сражались две большие эскадры, – и парило больше обычного. Тимко обливался потом и проклинал вынужденное безделье.

После стычки с боцманом Длинным Гастоном он сразу же вышел в море. Это оказалось далеко не просто – побывавшие в плену буканьеры наверстывали упущенное с большим азартом и были пьяны до изумления. Поэтому вахтенным по приказу капитана пришлось устроить им холодный душ – сбросить с борта в море. Это их мигом отрезвило, тем более что многие не умели плавать и их пришлось не просто вытаскивать из воды, а спасать.

Тимко не хотел неприятностей. Он даже не пошел на встречу с Мишелем де Граммоном, как они договаривались. Ему донесли, что Длинный Гастон, взбешенный поражением на дуэли, подбивает своих приятелей и собутыльников, а их у него много, напасть на буканьеров Тима Фалькона. Он намеревался отбить у них флейт, а самого капитана вздернуть на рее. Больше всего Бом-брамселя бесило то, что его победил какой-то коссак. Ладно бы англичанин, голландец или испанец – это враги достойные, поражение от них не считалось позором. Но когда тебя укладывает на землю, как быка на бойне, человек неизвестного роду-племени, прибывший на Мейн непонятно откуда, это ни в какие рамки не лезет.

Тим Фалькон, конечно, мог обратиться к Мишелю де Граммону, чтобы тот унял своего боцмана, но был уверен, что на Длинного Гастона не подействуют никакие уговоры, ведь команда подчинялась капитану только номинально и часто действовала по собственному разумению, не считаясь с его мнением. На берегу де Граммон просто не смог бы остановить разбушевавшихся корсаров; это на корабле он был для матросов и командиром, и Богом, имеющим полное право не только отдавать приказы, но и распоряжаться жизнями.

Поэтому небольшая эскадра Тима Фалькона в составе брига «Буканьер» и флейта «Савари» – корабль назвали в честь погибшего во время нападения испанцев на Сан-Доминго предводителя буканьеров – под покровом ночи покинула Тортугу и вышла в открытое море.

Поначалу поход складывался неудачно. Им встретился испанский караван из трех галеонов и пяти судов поменьше, и Тимко, понятное дело, не решился напасть даже на корвет, который шел замыкающим. Какое-то время его эскадра преследовала испанцев – Тимко надеялся отбить корвет от общего строя ночью, как это делают волки, когда охотятся на крупную добычу, – но в конечном итоге все решили, что это неразумно, потому что испанец держался очень близко к идущему впереди галеону.

Пришлось сменить курс. Больше недели эскадра болталась среди малых и больших островов Мейна, пока наконец буканьерам не выпала счастливая карта. Впередсмотрящий на марсе «Савари» заметил на горизонте пять судов, из которых только одно могло представлять опасность для эскадры Тима Фалькона. Четыре из них были тяжело нагруженными «купцами», а пятый корабль – двухпалубный галеон – охранял их.

Нужно сказать, что пираты и корсары избегали вступать в боевое столкновение с галеонами. Их суда были гораздо хуже вооружены, к тому же на галеоны обычно ставили мощные двадцатичетырехфунтовые пушки и дальнобойные восемнадцатифунтовые кулеврины с удлиненными стволами; их обслуживали восемь-десять человек во главе с канониром. Единственным спасением для морских разбойников при встрече с галеоном была неуклюжесть и малая скорость хода испанских кораблей; на этом Тимко и построил свой план.

Эскадра буканьеров под утро обогнала караван. Легкий быстроходный бриг под командованием Гуго Бланшара вынырнул из темноты прямо по курсу галеона, как чертик из коробочки фокусника. Испанцы еще готовились к стрельбе, когда «Буканьер», пройдя по левому борту громадного корабля, дал залп из всех орудий, окутавшись густыми клубами дыма. Канониры буканьеров по приказу Бланшара подняли прицел повыше и ударили по рангоуту и парусам галеона книппелями[52] и цепными ядрами.

Эффект от выстрела получился потрясающим. Когда рассеялась дымная пелена, взору буканьеров предстал галеон, неспособный двигаться. Рваные паруса висели клочьями, бушприт, который нес блинд, перебит ядром, бизань-мачта сломана, на палубе столпотворение – капитан, решив, что пираты пойдут на абордаж, сыпал приказами, как горохом из мешка.

Но его страхи оказались напрасными. Бриг, обогнув галеон по короткой дуге, снова оказался прямо по курсу, и непонятно было, что пираты намереваются делать – повторят прежний маневр или решатся пойти на безумный штурм высоких бортов галеона. Испанцы подготовились к отпору, и последствия абордажа для буканьеров могли быть страшными.

Пираты обманули ожидания испанского капитана, который потирал руки в предвкушении близкой мести за наглый наскок. Порванными парусами и рангоутом уже занимались матросы и плотники, и галеон, даже ковыляющий, как подбитая утка, все равно был мощной крепостью, способной сокрушить любое пиратское судно. Но буканьеры не спешили удовлетворить кровожадность испанцев; бриг ходил галсами, то приближаясь к галеону на расстояние выстрела, то удаляясь, чтобы снова вернуться. Казалось, пираты играют с испанцами в кошки-мышки.

А тем временем флейт «Савари» под испанским флагом неторопливо приближался к купцам с тыла. Завидев «своих», испанцы обрадованно закричали, замахали руками, призывая капитана флейта помочь флагману купеческой эскадры. И только когда корабль подошел к последнему судну почти вплотную, они поняли, что их провели: абордажная команда «Савари», сплошь состоящая из оборванцев, ничем не напоминала солдат, отряд которых всегда находился на боевых судах Испании.

Сопротивление бесполезно, это испанцы уяснили без лишних слов. С мелкокалиберными фальконетами они не могли выстоять против восемнадцатифунтовых кулеврин флейта. Торговцы безропотно сдались и быстро перетащили свой груз на палубу пиратского корабля под бдительным присмотром буканьеров. Потом Тимко приказал изъять все оружие и заклепать фальконеты – увы, перетаскивать пушки на флейт было недосуг. А затем все буканьеры вернулись на свой корабль, оставив испанцев в полной растерянности, – к удивлению команды захваченного судна, их и пальцем не тронули, – и флейт поспешил к следующему грузовому кораблю.

Испанцы заметили корабль, который почему-то встал бок о бок с судном, замыкающим кильватер, но из-за большого расстояния они не видели, что там творится. Капитан понял, что попал впросак, лишь тогда, когда флейт безо всяких церемоний ударился о борт грузового судна и на палубу «купца» посыпались свирепые пираты. Но здесь не обошлось без стычек. Капитан был храбр, а матросы понадеялись на помощь своего галеона, на котором наконец сообразили, что угодили в хитрую западню. Несмотря на то что еще не все рваные паруса заменили, галеон сделал поворот оверштаг, что было очень непросто для судна с прямыми парусами и сломанной бизань-мачтой, и двинулся к «Савари», медленно набирая ход.

– Быстрее шевелитесь! – прорычал Тим Фалькон, присоединившись к абордажной команде.

Капитан грузового корабля великолепно владел испанской саблей-фалкатой. Ее серповидный клинок наносил страшные раны, и уже несколько буканьеров уползли к борту, чтобы там кто-нибудь их перевязал. Крутанувшись, Тимко легко срубил матроса, который орудовал саблей как вымбовкой, и схлестнулся с капитаном. Венгерская сабля была гораздо длиннее фалкаты, но отчаяние придало капитану силы, он дрался как одержимый, и Тимку пришлось здорово потрудиться, прежде чем испанец в последний раз обнял палубу своего судна и окропил ее кровью.

Тимко мысленно поблагодарил старых запорожцев, которые гоняли казацкую молодежь до седьмого пота, заставляя заниматься фехтованием на саблях каждый день.

Второго «купца» успели разгрузить только до половины. Испанский галеон наконец добрался до места событий, и его пушки едва не отправили флейт на дно. Хорошо, первый помощник капитана, который стоял за штурвалом, заметил приближение вражеского корабля и вовремя успел отвалить от грузового судна, и ядра испанца разрушили лишь надстройки на корме. Правда, одно все-таки ударило в борт, оставив дырищу, но на нее быстро наложили пластырь, и флейт буканьеров, подняв все паруса, присоединился к бригу. Конечно же испанцы их никак не могли догнать.

Добыча оказалась знатной: хлопчатобумажные ткани и шелк в тюках, дорогие ковры, полсотни бочек фимиама, гвоздика, алмазы и разные драгоценности. Кроме того, в сундуке капитана одного из «купцов» нашли двести тысяч пиастров, что и вовсе воодушевило буканьеров. Но флейт все же нужно было залатать и починить кормовые надстройки, поэтому Тим Фалькон приказал идти в Пти-Гоав, где были хорошие плотники и где он не ожидал встречи с Длинным Гастоном…

– Но ведь белые так любят золото! – в отчаянии воскликнул индеец. – В Камукава есть и другие сокровища!

Он по привычке назвал город Сантьяго так, как прежде именовалось индейское поселение на этом месте.

– Маниока и батат? – насмешливо поинтересовался Тимко. – Зачем нам это? На рынках Тортуги и здесь этого добра хватает. Мои парни предпочитают букан. И мясо черепах. И вообще, с какой стати ты пришел ко мне со своим предложением? Есть много других капитанов, более опытных и известных, которых ты легко усадишь на кукан своими бреднями, и они устроят экспедицию в Сантьяго.

– Капитанов много, но не все белые способны добраться до Сантьяго, – опустив глаза, ответил индеец. – Это могут сделать только твои люди, сеньор. Они ведь охотники и хорошо знают сельву и саванну.

Тимко рассмеялся.

– Экий ты хитрец, однако. Юнга! Принеси ему табурет. И захвати кружку.

Когда приказание было исполнено и юнга наполнил кружку, Тимко сказал индейцу:

– Садись и выпей. Сегодня очень жарко…

Аравак сел, схватил кружку и выпил вайкау одним духом.

– Ты голоден? – спросил Тимко.

– Нет! – выпрямив спину, гордо ответил индеец; казалось, освежающий вайкау вернул ему достоинство, теперь он вовсе не напоминал просителя.

– Тогда нам есть смысл попрощаться.

– Ты мне не веришь… – индеец горестно покачал головой. – Я Конуко[53], вождь племени гуахиро. Мой язык не раздвоенный, как у змеи. Клянусь нашим богом Йокаху – в Сантьяго полно сокровищ!

– Возможно, так оно и есть на самом деле… Вот только мне кажется, что ты чего-то недоговариваешь. С чего бы араваку воспылать доверием к бледнолицым и предлагать им свои услуги? Я знаю, что люди племени гуахиро сильно пострадали от испанцев – и не только они, но и другие племена араваков, – не в этом ли кроется главная причина твоего предложения?

Немного поколебавшись, индеец ответил:

– Да! Испанский колонист из Сантьяго увел мою дочь!

– Это уже ближе к истине… – Тимко ухмыльнулся. – Тобой движет месть и голый расчет. Но повторюсь: мы воюем с испанцами на море, и на сушу нам соваться как-то не с руки.

– Сеньор капитан может стать очень богатым человеком, если освободит мою дочь…

– Каким образом?

– Я знаю место, где золото валяется под ногами, но никто не может его взять.

– Кроме тебя? – спросил Тимко.

Он знал, что индейцы доверчивы, как дети. Они могут обманывать только врагов, и то на это способны лишь коварные караибы, но сейчас не тот случай, ведь Конуко видит в нем спасителя своей дочери, а значит, друга.

– Кроме меня, – подтвердил индеец; при этом его черные глаза хищно блеснули.

– Тогда скажи, как попасть в те края, где «золото валяется под ногами»?

– Скажу. И покажу. Но только после того, как твои люди, сеньор капитан, возьмут Сантьяго и моя дочь займет подобающее ей место у костра племени.

Черты лица Конуко закаменели.

– М-да… Ты меня заинтриговал… – Тимко исчез, а на его месте появился капитан буканьеров Тим Фалькон, готовый на любую авантюру, лишь бы она закончилась удачей.

Похоже, Конуко не врал. Ведь аравак хорошо знает, что с ним сделают, если он обманет пиратов. А что касается Сантьяго, то город вел весьма оживленную торговлю. И не исключено, что в нем и впрямь найдется, чем поживиться. Ведь к югу от города находилось богатое селение Эль-Котуи, вокруг которого раскинулись плантации какао, имбиря и табака, а кроме того, в тех местах добывали пользующуюся большим спросом жирную мылистую глину, необходимую при валке сукон и выделке кож.

– Что ж, – сказал Тим Фалькон, – я принимаю твое предложение. Но о золоте, валяющемся под ногами, должны знать только мы двое. Запомни это! И главное: для такого предприятия у меня маловато сил. Значит, надо договариваться с другими капитанами, чтобы их люди присоединились к моим буканьерам. А ты пока поживешь на моем корабле. Ведь в Пти-Гоав тебе некуда податься.

– Пусть сеньора капитана это не волнует. Когда ты будешь готов отправиться в поход, меня не нужно будет звать. Я сам приду.

На том они и попрощались. Индеец ушел – исчез с глаз, словно привидение, едва ступив на землю, – а Тимко, не откладывая дело в долгий ящик, нанял небольшой шлюп, чтобы не гонять впустую бриг, на котором меняли изрядно обветшалую оснастку, и отправился вместе с десятком своих людей на Тортугу, искать встречи с Мишелем де Граммоном. Тимко знал, что тот имеет опыт военных действий против испанцев на суше, а сейчас пропивает пиастры, которые достались ему после дележа добычи. Француз захватил небольшой, изрядно потрепанный штормом голландский галеон, нагруженный серебряными слитками и пряностями, что было не просто удачей, а славным дельцем, ведь флибустьеры очень редко решались нападать на галеоны.

Город Сантьяго-де-лос-Кабальерос лежал в восьмидесяти пяти милях от побережья, на реке Яке-дель-Норте. Дорога к нему шла по равнине, через покрытые высокой травой саванны и участки густого леса. Примерно в пяти милях от места, где высадились корсары Мишеля де Граммона и буканьеры Тима Фалькона, они наткнулись на сахарное предприятие, еще через три мили им встретилось второе, где работали в основном негры и мулаты, а пройдя еще две мили, они оказались на берегу реки с мелким бродом. Как рассказал Конуко, кроме реки в этой местности пиратам не найти иных водных источников, пока они не доберутся до индейского селения, расположенного в двух милях от Сантьяго; от селения до самого города вела отличная песчаная дорога…

Тимко и два буканьера из самых опытных следопытов затаились на вершине поросшего лесом холма над долиной, откуда Сантьяго был виден как на ладони. Дома в городе были большие и прочные, построенные из глиняных кирпичей, в основном одно– и двухэтажные, крытые красной коньковой черепицей, с обширными дворами. Все городские строения окружали сады и цветочные клумбы. Сантьяго был защищен невысокими, еще недостроенными, каменными стенами, на которых стояли орудия небольшого калибра; по обе стороны массивных ворот высились сторожевые башни.

На одной стороне «парада» – так испанцы называли главную площадь города, даже если он был малых размеров, – стоял кафедральный собор, а на другой – двухэтажные дома знати с галереями. Обычно парад предназначался для обучения солдат разным военным премудростям, в том числе строю и владению холодным оружием. Вот и сейчас на главной площади Сантьяго испанские кавалеристы занимались выездкой лошадей.

Мишель де Граммон на предложение Тимка принять участие в нападении на Сантьяго ответил немедленным согласием. Он давно собирался провернуть нечто подобное, потому что испанцы, опасаясь пиратов, стали снаряжать целые флотилии для отправки сокровищ на родину. Десять, а то и двадцать хорошо вооруженных галеонов представляли собой подвижную крепость, которую нельзя взять ни под каким видом.

Небольшие юркие суда корсаров, приватиров, флибустьеров могли лишь слегка покусывать громадины галеонов, а грузовые корабли, с которыми можно справиться, им попадались только в случае большой удачи – если шторм отделял их от каравана. Даже с тем небольшим галеоном, который Мишель взял как приз, пришлось здорово повозиться; он потерял почти половину абордажной команды.

Француз хотел общее командование взять на себя, но тут Тимко уперся, ведь это был его замысел, а главными исполнителями плана должны были стать буканьеры. Перед походом пираты обычно заключали особое соглашение, которое называлось шасс-парти. В нем указывалось, какую долю добычи должны получить капитаны и их команды и кто возглавит рейд.

Прежде всего определили суммы обязательных выплат, вне зависимости от того, какая будет добыча. Из общей суммы добычи договаривающиеся стороны обязались выделить по сто пиастров буканьерам-следопытам и двести – индейскому вождю; столько же причиталось и лекарю. Затем установили сумму выплат для возмещения ущерба раненым. За потерю руки или ноги – четыреста-шестьсот пиастров или рабы на такую же сумму. За выбитый глаз – сто пиастров или одного раба; столько же должны были заплатить и за потерю пальца. За огнестрельную рану полагалась компенсация в размере пятисот пиастров или пяти рабов. Лейтенантам причиталось по две доли, а остальные деньги должны были выплатить канонирам, рядовым матросам и юнгам в строго оговоренных суммах.

Что касается капитанов, то после вышеуказанных вычетов они получали от шести до восьми долей. Понятно, что восемь долей полагалось командиру, а шесть – его помощнику, поэтому Тим Фалькон принципиально не уступил эту «должность» Мишелю де Граммону. Впрочем, тот особо и не противился. Его больше привлекала сама авантюрная идея, нежели обогащение. Он и так уже был далеко не бедным.

Мишель де Граммон и Тим Фалькон, посовещавшись, решили добираться до Сантьяго по реке Яке-дель-Норте на каноэ, чтобы поменьше топать по земле, чего пираты очень не любили. Лодки вообще и каноэ в частности на Мейне достать было трудно, на Тортуге и в Пти-Гоав они шли нарасхват. И здесь им здорово помог губернатор Бертран д’Ожерон. Цель экспедиции капитаны сговорились никому не открывать, но этот хитрый лис сразу почуял возможность положить хороший куш в свой карман. Он быстренько конфисковал у кого-то несколько больших каноэ, сделанных из двух древесных стволов, и продал их пиратам за мизерную цену с намеком на то, что и ему причитается доля в их предприятии.

Ранним июньским утром Мишель де Граммон и Тим Фалькон оставили корабли примерно в шести лигах от берега под присмотром матросов, сели в каноэ, которых насчитывалось тридцать штук, и направились к заливу Монтекристи, куда впадала река Яке-дель-Норте. Стояла прекрасная погода, слабый ветер дул до самого полудня, но потом со стороны берега вдруг с громом, молниями и дождем налетел шквал, и на море началось такое волнение, что большие каноэ едва не пошли ко дну. Через полчаса свирепый ветер начал постепенно затихать, и к вечеру установился штиль, море стало похожим на озерную гладь.

На рассвете каноэ остановились в трех лигах от земли. Здесь предполагалось ждать до вечера, но в два часа пополудни на пиратов налетел еще один шквал, более мощный. К счастью, он оказался скоротечным. Когда его сила иссякла, корсары – они были более опытными гребцами, чем буканьеры, – стали грести к берегу, и в ту же ночь каноэ вошли в залив. В устье Яке-дель-Норте была не очень широкой, берега покрывали непроходимые мангровые заросли.

Вождь предупредил, что за деревьями, на твердой почве у берега реки, испанцы построили бруствер, чтобы не дать врагам высадиться. Сами они не принимали участия в защите укрепления – этим занимались индейцы-караибы, которые стали главными помощниками испанцев в деле поимки новых рабов. Кроме того, караибы служили в испанских войсках в качестве лазутчиков и следопытов, поэтому четыремстам пиратам пройти мимо них незамеченными не представлялось возможным. Индейцы сразу же донесут начальнику ближайшего испанского гарнизона, и тогда взять город с наскока точно не удастся.

Тогда Тимко решил тряхнуть стариной. Отобрав троих буканьеров, он ночью подкрался к индейской залоге с тыла, и ранним утром, едва начало сереть, напал на сонных караибов, прежде сняв часового. Этим он занялся лично – запорожские характерники научили его многим штукам. Индеец даже не успел ахнуть, как его душа вознеслась к древним богам.

И теперь Тимко очутился совсем рядом с настоящей сокровищницей испанцев, как утверждал вождь-аравак. В Сантьяго не подозревали, что городу угрожает страшная опасность. Пираты перехватили нескольких торговцев, направлявшихся в Сантьяго, и уничтожили небольшой отряд кавалерии – шесть человек, – который вышел из города. Похоже, испанцы хотели проверить, как себя чувствуют караибы, оставленные охранять бруствер и другие посты на океанском побережье.

Высмотрев все, что нужно, Тимко вернулся в лагерь пиратов, расположенный неподалеку, в густых зарослях. Там снаряжались мушкеты и пистоли, готовились абордажные веревки с крюками-кошками на конце, чтобы забраться на стены, а несколько корсаров, хорошо владевших испанским языком, переодевались в одежду убитых кавалеристов. У Мишеля де Граммона появилась интересная идея – войти в город через центральные ворота под видом своих. Так можно сохранить жизни многим пиратам и обеспечить эффект внезапности, который всегда помогал разбойникам побеждать более сильного противника.

– Сьёр, вы сильно рискуете, – нахмурившись, сказал Тимко, увидев Мишеля де Граммона, переодетого испанским кавалеристом.

– Не больше, чем любой из нас, – беззаботно отмахнулся Мишель: он уже весь был в предстоящем сражении. – И потом, меня никто и нигде не ждет.

Объяснение более чем убедительное. Собственно говоря, так долгое время считал и Тимко, пока не встретил красивую испанку. Образ Ядвиги вновь властно вторгся в его сознание. «Ладно, – думал он, – пусть ее и впрямь Тыш-Быковский не спрятал, а выдал замуж. Насильно!» В этом Тимко не сомневался. Но это ничего не значит. Они любили друг друга – нет, любят! – да и муж не крепостная стена, можно подвинуть. Наконец, не исключено, что Ядвига уже вдова, ведь Речь Посполитая постоянно с кем-нибудь устраивала грызню – с русскими, шведами, турками… Шляхтичи погибали тысячами, так почему бы среди покойников не оказаться и мужу Ядвиги?

После нападения на поселение в заливе Гонав Тимко начал копить деньги. Если он когда-нибудь и вернется к своей Ядвиге, то только не оборванцем без гроша в кармане. А еще Тим Фалькон уже не старался лезть к черту на рога, тем более в первых рядах. Капитан должен командовать, находясь в безопасном месте, ведь его гибель – это в большинстве случаев поражение для тех, кого он повел за собой. Руководить людьми, тем более такими, как морские разбойники, непросто, и не каждый может взвалить на себя огромную ответственность…

Мишель де Граммон насвистывал какой-то легкомысленный мотивчик. Но под внешней беззаботностью, предназначенной для едущих позади корсаров, скрывалось лихорадочное возбуждение. Лицо капитана пряталось в тени под шляпой, но глаза сверкали остро отточенной сталью – он оценивал обстановку у ворот Сантьяго. Из защитного облачения на нем была только кираса; остальные натянули на себя куртки из толстой бычьей кожи, выделанной особым способом. На Мейне испанцы отказались от тяжелых доспехов из-за жары, им вполне хватало кожаных курток, потому что стрелы индейцев их не пробивали; кирасы и шлемы надевали только офицеры – идальго не то чтобы сильно дорожили жизнями, но форс для них был превыше всего.

Ворота охраняли всего три солдата и офицер. Они поняли свою трагическую ошибку лишь тогда, когда всадники оказались совсем рядом, так что корсарам не пришлось упражняться в знании испанского языка. Стражники спокойно смотрели на приближающийся отряд, ведь они проводили его утром. Солдаты сидели в тени, а их мушкеты были составлены в козлы. Под шляпами, исполнявшими роль зонтиков в жарком климате Южной Америки, лиц корсаров видно не было, поэтому они подъехали к воротам почти вплотную.

Сверкнула сталь, и солдаты пали, не успев даже подать сигнал об опасности. Лишь с офицером пришлось немного повозиться. В отличие от своих подчиненных, одетых в обычные кафтаны, гордый идальго был облачен в кирасу и шлем-морион. Поэтому де Граммон не стал мудрствовать лукаво, ведь убить опытного вояку, тем более в защитном облачении, непросто, а прыгнул на него из седла, как коршун на цыпленка. Конечно, можно было застрелить испанца из пистолета, но выстрел всполошил бы стражу на стене и на башнях, поэтому корсар орудовал ножом. Офицер все-таки умудрился вывернуться, но острый клинок де Граммона вспорол ему горло прежде, чем он смог что-либо сделать.

Мишель и его люди бросились к башням и ступенькам, ведущим на стену. Теперь нужно убрать стрелков, которые могли скрываться в башнях, а самое главное – не дать испанцам возможности пустить в ход орудия. В каждую башню капитан направил по одному корсару – из самых опытных вояк, превосходно владеющих холодным оружием, а сам поднялся на стену.

Увы, канониров не удалось застать врасплох. Видимо, жизнь приучила их всегда быть настороже. Они внимательно следили за зарослями и дорогой, но появление корсаров на стене оказалось для них неожиданностью. Тем не менее один из них успел все-таки разрядить свой пистолет в матроса из команды Мишеля, но лишь слегка ранил его. А затем корсары смели канониров со стены, как вихрь сухую листву. Мишель де Граммон не сомневался, что в городе услышали выстрел; он лишь надеялся, что ему не придадут особого значения. Он достал из сумки кусок красной ткани и помахал им. Это был знак, что путь открыт.

Заросли ожили, и четыре сотни корсаров и буканьеров ринулись к городу. Пушки на стенах молчали, но худшие опасения Мишеля де Граммона все-таки сбылись. Звук выстрела возле ворот всполошил испанцев, и губернатор, любовавшийся учениями на площади, послал полсотни кавалеристов прояснить обстановку. Едва пираты ворвались в город, как на широкой улице показался отряд всадников, сверкающих хорошо начищенными шлемами и кирасами.

– Буканьеры – вперед! – зычно скомандовал Тим Фалькон. – Стрельба поочередно, плутонгами, по двадцать человек! Пли!

До ворот добрались еще не все; матросы в беге не были сильны, и первыми к городу прибежали вольные охотники. Громыхнули мушкеты, и буканьеров, а также немногочисленных корсаров окутало пороховым дымом. Скачущие впереди всадники очутились на земле, закричали раненые, дико заржали лошади, раздались ругательства, проклятья, слова команд, и кавалеристы пришпорили лошадей, стараясь побыстрее оказаться в гуще врагов, чтобы затоптать их копытами и изрубить на куски. Испанский командир не видел всех пиратов, а небольшая кучка стрелков его не особо впечатлила.

Но буканьеры не прекращали стрелять. Залпы следовали один за другим почти без перерывов. Пока одни стреляли, другие перезаряжали свои чудовищные ружья, пуля из которых валила на бегу самого громадного быка.

– Цельтесь по лошадям! – снова прозвучала команда Тима Фалькона; он видел, что, несмотря на потери, испанцы упрямо скачут вперед.

Опять ударил залп, и тяжелые пули сразили около десятка лошадей. Среди всадников началась страшная мешанина; улица, хоть и широкая, ограничивала маневр, а раненые лошади, которые бились в конвульсиях, мешали скачущим позади.

Наконец, не выдержав убийственного огня, немногочисленные оставшиеся в живых испанцы развернули коней и умчались обратно на площадь, где уже строились в боевые порядки солдаты. За ними с диким ревом понеслась лавина пиратов. Вырвавшись на площадь, они налетели на испанцев как ураган, и началась беспощадная рубка. Вскоре все было кончено. Многих солдат убили, некоторые бежали, а другие сдались в плен…

Ближе к вечеру из ворот выполз похожий на сытого удава караван, состоявший из тяжело нагруженных мулов, пленных испанских идальго и веселых, шумных пиратов. Индейский вождь не обманул – в городе скопилось ценностей, по самым скромным прикидкам, на сумму более трехсот тысяч пиастров. Идальго, среди которых был и незадачливый губернатор, пираты прихватили с собой, надеясь на богатый выкуп, так что сумма награбленного должна была значительно вырасти…

Конуко не отходил от Тима Фалькона ни на шаг. Он оказался умелым бойцом. Подогреваемый ненавистью, аравак дрался как тигр. Будь его воля, он вырезал бы всех испанцев до ноги. А когда они сдались, Конуко потащил Тимка за собой.

Богатый дом, куда вождь привел Тимка, принадлежал хозяину большой асьенды, который из соображений безопасности жил в городе. Плантатор как раз собирался бежать. Вещи и ценности уже были уложены в телегу, запряженную мулами, а испанец, вооруженный до зубов, нес маленького мальчика и тащил за руку женщину необычайной красоты. Она принадлежала к племени гуахиро, представители которого отличались приятным, почти европейским обликом, за исключением цвета кожи, и была очень похожа на испанку.

– Тариана! – вскричал индеец.

Дикая ярость исказила черты его лица, и он вихрем бросился на плантатора, сжимая в руках мачете. Испанец растерялся, и это стоило ему жизни. Сверкнул клинок, и голова плантатора слетела с плеч; Тимко невольно поежился – он не ожидал такой силы от человека со столь незавидными физическими кондициями. Ребенок упал рядом со своим отцом и заплакал. Индианка бросилась к нему и подхватила дитя на руки.

Конуко строго о чем-то спросил, и Тариана нехотя кивнула. На ее лице отразилась гамма чувств: счастье от освобождения из рабства, радость встречи с отцом и страх. Вот только чего она боялась, Тимко поначалу не догадался.

Объяснение пришло очень быстро. Вождь неожиданно вырвал ребенка из рук Тарианы, с брезгливым выражением на лице бросил его на труп отца и поднял мачете с намерением разрубить малыша пополам. Вскричав, как раненая чайка, женщина накрыла собой дитя и принялась скороговоркой причитать на своем языке. Тимко, конечно, ничего не понял из ее речей, но одно уяснил точно: она просила отца не убивать ребенка. Но Конуко был неумолим. Он оторвал ее от малыша и отшвырнул в сторону. Тариана больше не сопротивлялась; она села, закрыла лицо руками, и ее плач, похожий на вой зверя, поднялся к поблекшему от зноя небу. Вождь опять примерился… Но тут его мачете столкнулось с клинком Тимковой сабли.

– Ты что творишь, вождь?! – рявкнул Тим Фалькон. – Это ведь твой внук!

– Сеньор капитан, не суйтесь в наши дела! – окрысился аравак.

– А то что? – тихо, с угрозой спросил Тимко. – Уж не хочешь ли ты проверить, как я владею саблей? Успокойся и прими все как должное. Уже ничего не изменить. Лично я не собираюсь потакать детоубийцам. Пожалей свою бедную дочь. Мало того что Тариану обесчестил этот испанец, так ты еще хочешь принести ей страшное горе – убить ее ребенка. Она этого тебе никогда не простит!

Конуко опустил голову. Видно было, что в нем борются гордость, гнев и трезвый расчет. Какое-то время во дворе царила тишина; даже ребенок, словно сознавая важность момента, перестал плакать и затих на руках матери. Наконец после долгих раздумий вождь сказал:

– Твоя правда, белый! Пусть пока живет. Но его судьбу буду решать не я, а наши жрецы и совет старейшин!

– Я уверен, что на совете племени твое слово будет не последним, – жестко сказал Тим Фалькон. – А чтобы люди племени гуахиро с пониманием отнеслись к моей просьбе, – последние слова он произнес с нажимом, – я дам вам много железных ножей и мачете. Договорились?

– Да… – буркнул Конуко.

– Но и это еще не все. Ты не забыл о своем обещании?

Вождь бросил быстрый взгляд на дочь и ответил:

– У меня хорошая память.

– Надеюсь…

Вскоре двор хозяина асьенды опустел, если не считать телеги, вещи из которой перекочевали во вьюки, закрепленные на крупах двух мулов. Тимко настоял, чтобы Тариана забрала свое «приданое», а когда они присоединились к остальным пиратам, сообщил им, что это добро принадлежит бывшей пленнице испанцев. Ни корсары, ни буканьеры ничего не имели против. Опустел и город. Жители выходили на улицы и торопились к собору, чтобы поблагодарить Господа за избавление от кровожадных разбойников. На этот раз набег обошелся малой кровью, их почти не трогали, даже девиц – нападавшим нужно было спешить; пираты лишь изъяли ценности, но что такое деньги по сравнению с жизнью?

Солнце неумолимо клонилось к закату. На сельву опускался вечер. Оставшиеся в живых солдаты, стоя на городских стенах, в бессильной злобе наблюдали, как караван пиратов постепенно вползал в лесные заросли. Вскоре о разбойниках напоминала только густая желтая пыль, которая скрыла их от взоров испанцев, словно ширма.

Глава 9. Сокровища Силвер-Бэнкс

Небольшой остров в Карибском море с высоты птичьего полета казался изумрудом в драгоценной золотой оправе из ярко-желтого песка. На берегу мелководной бухты лежал огромный скелет кита – как он туда попал, можно было только гадать, – а чуть поодаль, в тени пальмы, сидел оборванец, в котором вряд ли кто узнал бы капитана корсаров Мишеля де Граммона. Из оружия при нем была только шпага, а голову покрывала широкополая шляпа, сплетенная им собственноручно из какого-то ползучего растения, – защита от неистового солнца. Мишель сидел и размышлял о превратностях судьбы.

А как все поначалу хорошо складывалось… После набега на Сантьяго, по здравому размышлению, нужно было побыстрее возвращаться на корабли и уходить на Тортугу. Того, что взяли в захваченном испанском городе, хватило бы с лихвой всем участникам похода. Ан нет, ему стукнула в голову мысль – вот уж идиот! – напасть на порт и крохотный городок на побережье. Какого дьявола?! Что могло быть ценным в городишке на берегу небольшой гавани кроме смолы, дегтя и канатов? Ах, да, еще и сахара. Именно эти товары были главными предметами торговли в этом месте.

Нет, городок в общем-то премиленький. Он стоял на равнине возле небольшой речки, имел три церкви – ох уж эти испанцы, ни на одно кровавое дело, на которые они большие мастера, не пойдут, пока не отслужат мессу, – и госпиталь, окруженный прекрасным садом. Земля вокруг представляла собой твердую желтую глину, а сам город, что удивительно, испанцы построили на песке. Тем не менее при всей внешней приятности это было очень нездоровое место. Речка и болота с мангровыми зарослями давали много вредных испарений.

По воде от порта до города было примерно две лиги. Большую часть пути речка оставалась широкой, а потом пиратские каноэ оказались в узкой глубокой протоке, окаймленной с обеих сторон красными мангровыми зарослями, которые почти смыкались над головой. В миле от устья русло поворачивало на запад. Здесь испанцы соорудили прочный бруствер, где засела сотня солдат. Похоже, весть о падении Сантьяго уже дошла в эти места, и испанцы приняли меры, чтобы воспрепятствовать высадке пиратов на берег. Ниже, в двадцати ярдах от бруствера, речку перекрывали большие деревья, сваленные крест-накрест так, что десять человек могли сдерживать здесь пятьсот, а то и тысячу нападающих.

Но когда корсары и буканьеры приблизились к брустверу и прозвучали первые выстрелы, испанские солдаты ретировались. Перспектива сразиться с дьяволами Мейна не очень их прельщала. Пиратам пришлось добрый час рубить преграду из бревен, пока они смогли высадиться на берег и двинуться к городу. На пути они не встретили никакого сопротивления и, к огромной своей досаде, ничего стоящего в городке не нашли, кроме покинутых домов. Конечно, там остались вещи, брошенные бежавшими колонистами, но кому они нужны? Да и как увезти все это барахло на каноэ?

К счастью, буканьеры отыскали запрятанный в камышах плашкоут, куда погрузили около четырехсот кулей муки, немного смолы, дегтя и пять бухт канатов. Эти вещи на кораблях всегда нужны, поэтому их и отправили на борт. Кроме того, один из захваченных в Сантьяго идальго заплатил за себя выкуп – пригнал со своей асьенды сотню быков. Буканьеры тут же убили животных, а мясо засолили в бочках, которые нашлись в городе. И на этом вся прибыль от похода на этот никчемный городишко закончилась.

Кто-то из пиратов со зла поджег дома, и их долго сопровождало зарево от пылающего городка. Тем не менее Мишель де Граммон чувствовал себя отлично. И причиной тому был невольник, освобожденный пиратами. Оказалось, он бывший маронир, который скрыл свое прошлое от альгвасила Сантьяго. Его судно во время шторма село на рифы, и ему удалось доплыть до берега, где он представился нашедшим его стражникам пленником, бежавшим от французских корсаров. Маронира доставили в Сантьяго, приютили, накормили и даже выделили халупу, где он и влачил жалкое существование поденщика, обслуживающего знатных горожан.

Его даже не брали в качестве прислуги – у колонистов хватало цветных рабов и кабальных слуг, которые работали за похлебку. А белому, да еще соотечественнику, полагалось жалованье. Увы, среди испанских идальго трудно найти человека с широкой душой, да еще и транжиру. Все они были скопидомами и хотели накопить побольше денег, чтобы вернуться в родную Андалузию, Кордову или Сарагосу обеспеченными и даже богатыми подданными испанской короны, что предполагало неплохую карьеру в будущем.

Маронир вполз в душу Мишеля де Граммона как змей-искуситель. Вечером он зашел в каюту капитана и сказал:

– Простите, сьёр, мою вольность, но то, что я вам сейчас расскажу, послужит мне оправданием.

– Валяйте, – ответил Мишель, который под винными парами предавался приятным воспоминаниям о салоне мадам Лулу.

Он чертовски соскучился по ее «курочкам» и вяло злился, что послушался Тима Фалькона и чересчур быстро увел своих людей из Сантьяго. А там было с кем позабавиться…

– В благодарность за мою свободу – а я был, по правде говоря, на положении слуги-простолюдина… – тут маронир высоко вздернул подбородок, как бы напоминая, что он все же испанский идальго, – хочу предложить вам достойное вознаграждение.

– И в чем оно будет заключаться? – без особого интереса спросил Мишель.

– В том, что мы вместе отправимся в некое место, где лежат груды сокровищ. Мы честно разделим их пополам, но даже та часть ценностей, что достанется каждому из нас, сделает меня и вас богатейшими людьми Европы.

– Сильно сказано. Сеньор… как вас там?

– Диего де Альварадо, с вашего позволения.

– Так вот, сеньор Альварадо, я по пятницам не подаю. Сегодня четверг? И по четвергам тоже.

Ему хотелось расхохотаться прямо в лицо бывшему марониру-идальго, но он сдержался: зачем наживать лишних врагов? Гордый испанский дворянин за свою честь не погнушается перерезать ему горло, застав врасплох во сне или напав из-за угла, когда он будет навеселе возвращаться из таверны на корабль. А сойтись в честном поединке с капитаном корсаров у него кишка тонка. На Мейне многие узнали на собственной шкуре, что с капитаном Мишелем де Граммоном лучше не связываться.

Похоже, Диего де Альварадо собирается рассказать ему о кладе, зарытом на необитаемом острове каким-нибудь пиратским капитаном, кости которого давно обглоданы рыбами или болтаются на виселице, выбеленные солнцем. Подобных баек среди корсаров и флибустьеров ходило великое множество, некоторые даже покупались на эти россказни и отправлялись на поиски спрятанного сокровища, но в лучшем случае возвращались с пустыми руками и едва живые, а в худшем бесследно исчезали.

В большинстве своем пираты были людьми неглупыми, опытными и рисковыми. После возвращения из похода какому-нибудь Анри, Вильяму или Педро, которому чудом удалось не утонуть во время шторма, не умереть от отравленной индейской стрелы, избежать тропической лихорадки, свалившей с ног треть экипажа и половину заболевших отправившей на небеса, которому пришлось увидеть во множестве ужасные мучения своих товарищей и смерть, косившую всех направо и налево, при дележе добычи доставалось несколько тысяч пиастров. Станет ли он зарывать их в землю острова, к которому неизвестно когда вернется, да и вернется ли? Конечно, нет! Ведь если он погибнет, кому нужны будут эти деньги? Так стоит ли их прятать? Лучше прогулять свою добычу и повеселиться всласть, пока жив!

Мишель де Граммон хорошо знал, как распоряжались корсары, буканьеры и флибустьеры большими деньгами, добытыми потом и кровью. Оказавшись на Тортуге или в Пти-Гоав, они за месяц спускали все, что нажили, точнее награбили, за год или полтора. Пираты хлестали ром и бренди, словно воду, вино покупали бочонками, выбивали затычки и пили до тех пор, пока бочонок не опустеет. День и ночь они шатались по тавернам Тортуги и других селений. Некоторые умудрялись за ночь прокутить две-три тысячи реалов, да так, что к утру у них не оставалось даже рубашки на теле.

Один пиратский капитан, Рок Бразилец, платил гулящей девке пятьсот реалов лишь за то, чтобы взглянуть на нее голую. Он частенько покупал бочонок вина, выкатывал его на улицу, выбивал затычку и садился рядом. Все проходившие мимо должны были пить вместе с ним, а если кто упирался – впрочем, такие попадались редко, – то его угощали под ружейным дулом, ведь с мушкетом Рок Бразилец не расставался. А иногда он покупал бочку масла, вытаскивал ее на улицу и швырял масло прямо на одежду прохожих или им в голову. Уязвленные и оскорбленные этим поступком, конечно, были, но связаться с Роком Бразильцем значило отправиться к праотцам раньше времени.

– Вы правильно делаете, сьёр де Граммон, что не верите мне, – спокойно ответил испанец, пропустив мимо ушей колкость Мишеля. – Я бы и сам не поверил. Но, во-первых, порукой тому, что я говорю правду, будет моя жизнь. К вашему сведению, я ценю ее очень высоко. А во-вторых, дайте мне слово дворянина, что услышанное вами никогда не попадет в чужие уши. И тогда вы поймете, обманываю я вас или нет.

Мишель немного поколебался и ответил:

– Даю слово. Клянусь покровителем моряков, святым Николаем Мирликийским!

– Что ж, такой клятве, да еще из уст корсара, нельзя не верить… На отмелях Силвер-Бэнкс к северу от Гаити во время страшного шторма потерпели крушение шестнадцать галеонов золотого флота Испании. Шестнадцать! И все они были доверху набиты слитками серебра и золота! Не говоря уже о драгоценных камнях.

Мишель скептически хмыкнул:

– Об этом многие знают.

– Знают, но не всё. И потом, отмели Силвер-Бэнкс тянутся на многие мили. К ним так просто не подойти. Где искать место гибели галеонов? У меня был друг-маронир, один из немногих, кто спасся в ту ночь. Он служил вторым помощником капитана на одном из галеонов, поэтому хорошо разбирался в картах и отлично ориентировался в море. Так вот, умирая от ран на моих руках, он дал мне карту, нарисованную на пергаменте несмывающимися чернилами. У Энрике – так звали моего друга – были только престарелые родители, я думаю, их уже нет в живых. Собственно, он так и сказал. Тем не менее я пообещал ему позаботиться о них в любом случае – добуду сокровища или нет. И слово свое сдержу!

– Где эта карта?

– Вы согласны отправиться вместе со мной на отмели Силвер-Бэнкс?

– Да, черт вас побери! – Мишель де Граммон стукнул кулаком по столу. – Эй, кто там?! Юнга! Рому! Нет, лучше бренди! Чтобы утопить в нем мою жадность и глупость. Ваша взяла, сеньор Альварадо, я купился.

– Вы не пожалеете! А карта всегда при мне, зашита в одежду. Видите, я доверяюсь вам всецело.

– Ну и напрасно. В этом мире нельзя верить никому, даже самому себе.

– Мне сказали, что честность и порядочность капитана Мишеля де Граммона вне всяких сомнений! Поэтому я и открылся вам до конца.

«Врет, поди… – подумал Мишель. – Касаемо отмелей Силвер-Бэнкс он, возможно, говорит правду. А вот насчет карты с точным указанием места крушения галеонов – увольте. Таких глупцов среди пиратов трудно сыскать. Карта, конечно, имеется – а как же. Да вот только она фальшивая. Несомненно, сеньор Диего де Альварадо перестраховался. И укажет, где утоплены миллионы пиастров, только тогда, когда мы станем на якорь в нужной точке. Но, я уверен, это еще не все. В его замысле есть какой-то подвох, но вот в чем он состоит, я пока не могу понять».

Маленькая одномачтовая шхуна стояла на якоре в бухте полуострова Самана. Казалось, она любовалась своим отражением в прозрачной водной глади, кокетливо покачиваясь на едва ощутимых волнах. Шхуна и впрямь была красива; ее построили совсем недавно, хорошие мастера, и она изящными обводами радовала глаз Мишеля де Граммона, который сидел на берегу под пальмами и настороженно вслушивался в голоса сельвы.

Откровенно говоря, он опасался индейцев. Их осталось немного – испанцы постарались, вырезая непокорные племена под корень, – но никто не мог дать гарантий, что близлежащие лесные заросли не раздвинутся и не появится отравленный наконечник длинной стрелы. А уж стреляли индейцы, населявшие Саману, выше всяких похвал.

Когда почти двести лет назад Христофор Колумб со своей командой высадился на берег полуострова Самана, то был встречен шквалом стрел, выпущенных воинами индейского племени таино. Поэтому Колумб и назвал место высадки Бухтой Стрел. Именно здесь бросила якорь шхуна искателей сокровищ утонувших испанских галеонов. Отсюда до отмелей Силвер-Бэнкс было чуть больше пятидесяти морских миль, и Мишель решил устроить базовый лагерь в Бухте Стрел. Тем более что Диего де Альварадо обещал найти на полуострове опытных индейцев-ныряльщиков, без которых их миссия могла закончиться, так и не начавшись, ведь многие моряки панически боялись глубины, и редко кто из них отваживался нырнуть глубже двух туазов. Возможно, этот страх происходил оттого, что морские воды были их последним пристанищем. А кто добровольно захочет заглянуть в свою могилу?

Полуостров Самана был восхитительно прекрасен. Белоснежные песчаные пляжи и аквамариновые воды океана, к которым спускались поросшие кокосовыми пальмами горы, величественные мысы, погруженные в океанские глубины, где яркие коралловые рифы изобиловали разноцветными рыбами и омарами, стремительные кристально-чистые реки и шумящие водопады, бегущие с изумрудных холмов, пышная зелень тропических зарослей и шепот легкого бриза, крики попугаев и пение цикад в звездной ночи… Все это великолепие завораживало и даже пугало своей неземной красотой, похожей на ту, что существует в Эдеме, райском саду.

В водах полуострова обитало множество самых разных рыб – от макрели, скумбрии, парусника и дорады до барракуды, неуловимого гигантского саргана и легендарного голубого марлина. На Тортуге, где в ходу были в основном букан и солонина, мясо голубого марлина считалось деликатесом и стоило бешеных денег. А в зимние месяцы у берегов Саманы появлялись сотни горбатых китов, среди которых встречались настоящие гиганты. Мишелю уже довелось видеть это зрелище, и мощь огромных животных его потрясла.

Но самым привлекательным местом для любителей острых ощущений была Пасть Дьявола – расщелина в скалах возле берега. Во время шторма из нее вырывался грохочущий столб воды, поднимавшийся едва не до серого мрачного неба, а затем раздавался дикий вой, будто все исчадия ада вот-вот вырвутся наружу.

В кустах зашуршало, матросы – все с ружьями наготове – встрепенулись, но тревога оказалась ложной. Из зарослей, широко улыбаясь, вышел де Альварадо, а за ним, цепочкой, около десятка индейцев. Мишель присмотрелся к ним и встревожился – это были не профессиональные ныряльщики таино, а караибы, известные на всем Мейне своей жестокостью и коварством! Они были вооружены луками и мачете.

– Сеньор Альварадо, по-моему, эти индейцы совсем не похожи на ныряльщиков-таино, – холодно сказал де Граммон.

– Ваша правда, сьёр, – ответил испанец. – Но найти таино просто невозможно. Их осталось очень мало, и они прячутся глубоко в лесах. Пришлось обратиться к вождю племени караибов, с которым меня однажды свели некие жизненные обстоятельства, и он совсем за мизерную сумму предоставил мне этих бравых парней. Должен вам сказать, что караибы тоже превосходные ныряльщики. Просто слава таино из-за добычи жемчуга, в чем им и впрямь нет равных, разнеслась по всему Мейну, оставив в тени другие индейские племена.

– В том числе и караибов, – фыркнул Мишель де Граммон. – Хотя бы потому, что они занимаются совсем другим делом – вылавливают для испанцев рабов по всей Вест-Индии.

– Ну, не будем судить их за это слишком строго. Караибы – воины. Это у них в крови. Вот они и воюют… как могут. Чтобы выжить, ведь за рабов им платят хорошие деньги.

– Понятно… – буркнул Мишель. – Посмотрим, чего они стоят…

Он нетерпеливо скомандовал:

– А теперь – все на корабль! Мы поднимаем якорь.

Караибы и впрямь несколько выделялись среди индейских племен Мейна. Они были выше, стройнее, с великолепными мышцами и с постоянным угрюмым выражением на татуированных физиономиях, в отличие от других индейцев, лица которых почти всегда были улыбчивыми и приветливыми. Мишель знал, что у караибов есть два языка – мужской и женский. Вероятно, они появились тогда, когда караибы начали смешиваться с араваками, – они истребляли их, оставляя одних женщин, – такое разделение поддерживалось и среди детей.

Но главным, что смутило Мишеля при виде ныряльщиков, было то, что караибы поддерживали более-менее дружеские отношения только с испанцами. Сами воины до мозга костей, они уважали силу, а уж идальго показали им, где раки зимуют. После многочисленных кровавых стычек караибы примирились с испанцами, и те начали их подкармливать – снабжать продовольствием и оружием, – за что индейцы исполняли роль охотничьих псов: поставляли испанским колонистам рабов и ловили тех, кто не мог вынести изнурительного труда на плантациях сахарного тростника и от отчаяния подавался в бега.

Карта Диего де Альварадо, как и предполагал Мишель, оказалась фикцией. Испанец уверенно направил шлюп в другое место. И сразу же ныряльщики наткнулись на россыпь золотых и серебряных слитков, разбросанных на пространстве окружностью в милю. Сам галеон поглотили пески, виднелись лишь обломки надстроек, но сокровища вымыли частые шторма. Когда они начинались, над отмелями Силвер-Бэнкс стоял рев, а огромные водяные валы обрушивались на многочисленные островки с такой силой, что крошили камни и поднимали наверх все, что скрывалось под песчаным покровом дна.

Пиратам повезло еще и в том, что место, указанное де Альварадо, напоминало каменную щетку, в зубьях которой застряли драгоценные слитки. Лишь местами углубления были заполнены песком, но ныряльщики каким-то образом умудрялись замечать ценности и под наносами и выковыривали их оттуда, как дятел – личинки из-под древесной коры.

Караибы и впрямь оказались великолепными ныряльщиками. Их смуглые мускулистые тела вспарывали прозрачную воду, словно дельфинья стая. Каждый слиток, поднятый на поверхность, вызывал радостные стоны у команды шлюпа – такие богатства! Все мысленно подсчитывали, сколько кому достанется, и от этих подсчетов кружило голову. Матросы, которым Мишель строго-настрого приказал стоять на местах и зорко следить за караибами, забыли про свои обязанности. Они сгрудились у того борта, где работали ныряльщики, и наблюдали за ними сквозь толщу вод.

Лишь один Мишель де Граммон чувствовал себя не в своей тарелке. Конечно, он, как и все, обрадовался такой невероятной удаче, но червь сомнения точил его, не унимаясь. Прежде всего ему не нравился испанец. Лицо Диего де Альварадо стало вдруг хищным и злобным. При нем был только длинный нож, но это не очень успокаивало Мишеля. Уж он-то знал, как умеют испанцы обращаться с этим оружием. Да и матросы неизвестно как себя поведут, глядя на груду сокровищ посреди палубы. Мишель де Граммон не сказал, зачем они идут на отмели Силвер-Бэнкс, и теперь боялся, что пираты не выдержат и захотят поделить все «по-честному», – то есть выбросят за борт и капитана, и испанца, а потом и сами передерутся.

Мишель не захотел подвергать искушению своих ближайших помощников. И потом, ведь кому-то надо оставаться на хозяйстве. А в качестве заместителя кого-то лучше верного Матиса Дюваля он и представить не мог. Только ему он сказал, куда и с кем направляется, – как раз Дюваль и покупал шлюп для похода, – но о цели экспедиции промолчал, а его первый помощник не страдал повышенным любопытством, он привык доверять своему капитану во всем. Не говорит, зачем отправляется к черту на рога, значит, так нужно. Мишель де Граммон набрал команду из опытных корсаров, которые, как ему казалось, готовы пойти за него в огонь и воду.

Была у него мысль привлечь к поиску сокровищ затонувших галеонов и Тима Фалькона, с которым он здорово сдружился. В его честности и порядочности он ни капельки не сомневался. Но тот уклонился от этой темы, сославшись на какие-то безотлагательные дела, требующие его обязательного присутствия, и неожиданно исчез с Тортуги. Не оказалось его и в Пти-Гоав, хотя корабли Тима Фалькона стояли у причала, а буканьеры гуляли в тавернах с таким размахом, словно по меньшей мере побывали в закромах мифического Эльдорадо. Впрочем, они и впрямь получили при разделе добычи кучу денег, и теперь весь пиратский Мейн только и говорил о походе на Сантьяго-де-лос-Кабальерос.

Немного понаблюдав, как работают караибы, Мишель удалился в свою каюту, в тень, – на открытой палубе стало жарко, как в раскаленной печи. Он всегда отличался предусмотрительностью, и на этот раз не изменил своим жизненным принципам. В углу каюты стоял большой крепкий сундук с закрывающейся на замок крышкой. Мишель погладил его и криво ухмыльнулся: знал бы Диего де Альварадо, да и остальные, какие «сокровища» в нем хранятся.

Там лежал последний довод де Граммона для взбунтовавшихся матросов – несколько мешков пороха, которым обычно пользуются буканьеры. Он действовал значительно сильнее, чем обычный, и посылал пулю гораздо дальше. Сбоку в сундуке было просверлено отверстие, откуда выглядывал кончик фитиля. Случись бунт, у капитана оставалось два выхода: если он не договорится с матросами по-доброму, то ему придется взорвать судно вместе с собой и командой, ведь, попади он в руки разъяренным пиратам, его смерть будет долгой, мучительной и страшной; или проделать то же, но самому спастись.

Мишель приготовился ко всему – за поясом у него торчали заряженные пистолеты, а на столе в специальном закрытом сосуде с отверстиями для свободного доступа воздуха тлел фитиль. Он поднял крышку и, убедившись, что фитиль не погас, подошел к задней стене каюты. Там висел изрядно потертый гобелен, сделанный в парижской мануфактуре семейства потомственных ткачей Гобелинс и неизвестно какими путями попавший на Тортугу. Он прикрывал потайное окно, которое по приказу Мишеля де Граммона вырезал его корабельный плотник. Каюта находилась на корме, так что можно было прямо из окна сигать в воду – так, чтобы никто не заметил.

Налив себе вина, Мишель присел у стола и задумался. Нехорошее предчувствие постепенно переросло в тревогу, и, когда на палубе раздался подозрительный шум, он схватил шпагу и выскочил наружу. Увиденное поразило его до глубины души – его матросы были убиты, палубу заливали потоки крови. Воспользовавшись тем, что вся команда шлюпа столпилась у левого борта, караибы бесшумно, как они хорошо умеют, поднялись на судно по правому борту и беспощадно расправились с беспечными французами. В этой бойне участвовал и Диего де Альварадо, его нож был в крови. Увидев капитана, он злобно оскалился.

– Ты думал, французский пес, что можешь забрать ценности, принадлежащие испанской короне?! Ты наивен и глуп! Убейте его! – приказал де Альварадо караибам.

Индейцы гурьбой бросились на Мишеля. Он разрядил пистолеты, положив двоих, но врагов было слишком много, к тому же некоторые вооружились луками, и он не стал испытывать судьбу. Мишель заскочил в каюту и закрылся на засов. Град тяжелых ударов обрушился на дверь, но он был спокоен – плотник усилил ее металлической оковкой, так что какое-то время она выдержит натиск свирепых караибов.

Не теряя времени, де Граммон сорвал со стены гобелен и открыл окно, поджег фитиль, торчавший из сундука, подождал, пока он разгорится, и, с сожалением бросив взгляд на несколько золотых слитков, которые перенес в каюту, прыгнул в воду. Мишель нырнул поглубже и постарался отплыть как можно дальше от шлюпа. И все равно, страшный взрыв оглушил его, и он всплыл на поверхность, совершенно не сознавая, что происходит. Лишь спустя какое-то время де Граммон пришел в себя и осмотрелся.

Шлюп исчез, будто его и не было вовсе. Судя по тому, что над водой не торчала ни одна голова, никто из индейцев не спасся. Погиб и Диего де Альварадо, не ожидавший такого подвоха со стороны «наивного» французского корсара. Везде плавали обломки судна, и Мишель, выбрав кусок покрупнее, доверил свою судьбу своенравному океану. Как назло, на небе появились тучки и подул сильный ветер, который грозил перейти в шторм. Мишель начал грести в открытый океан, потому что в ветреную погоду оставаться вблизи отмелей Силвер-Бэнкс означало верную смерть.

Ему удалось отплыть от места, где он утопил свои мечты о быстром обогащении, на довольно приличное расстояние, когда разразилась сильная гроза. Волны играли им, как щепкой. Казалось, молнии били совсем рядом, огненные столбы вонзались в воду со страшным грохотом. Наверное, морской бог разгневался, что люди покусились на его законную добычу, и решил наказать последнего из них. Мишель уже хотел отпустить свое ненадежное плавательное средство и пойти на дно, чтобы не наблюдать весь этот ужас, не слышать залпы грозовых раскатов и рев непогоды, но природное упрямство заставляло его цепляться за обломок шлюпа из последних сил.

Гроза и шторм прекратились так же быстро, как и начались. Снова засияло солнце, бурный свинцово-серый океан успокоился и стал бирюзовым, и Мишель вдруг услышал шум прибоя. Еще не веря в спасение, он поплыл в ту сторону и очень скоро увидел остров, посреди которого высилась гора – давно потухший вулкан. Течение вынесло его прямо к бухте, и когда он наконец оказался на берегу, то первым делом в полном блаженстве зарылся в горячий песок и, несмотря на то что среди пиратов слыл безбожником, вознес краткую, но искреннюю молитву святому Николаю. Мишель считал, что если кто и заботится о моряках, то это Николай Мирликийский…

Мишель тряхнул головой, освобождаясь от тяжелых воспоминаний, поднялся и пошел к берегу. Голод на этом крохотном островке ему не грозил – здесь росло много кокосовых пальм, а по утрам на отмели выползали полчища крабов, которых он поджаривал на костре. Не страдал он и от жажды – с горы стекал быстрый ручей с холодной и вкусной водой. Огонь де Граммон добыл примитивным способом, подсмотренным у индейцев. Он сделал небольшой лук с тетивой из шнура, на котором держались его штаны, нашел две сухие палки – одну тонкую, другую потолще, в толстой выдолбил углубление, подсыпал туда древесной трухи, высушенной солнцем до состояния пороха, и с помощью своего приспособления быстро вращал тонкую палочку, заостренный конец которой упирался в углубление на второй. Вскоре появился дымок, затем труха начала тлеть, и спустя считаные минуты в тени под пальмой горел костер.

Судя по положению солнца, пришло время заняться рыбной ловлей. Она была необычной, как все на этом конце Земли. Испанцы называли этих маленьких рыбок «карлабадос», и Мишель не ловил, а собирал их… на берегу! Спасаясь от хищников, карлабадос выпрыгивали из воды на песок, чтобы потом уйти обратно в океан. Они умели ползать по земле юрко, как ящерицы, но Мишель был шустрее, и за час он обеспечивал себя провизией на целый день.

Наловив рыбы полную корзину – ее он тоже сплел из лиан, – де Граммон разжег костер, нанизал карлабадос на прутья и поставил их на огонь. Покончив с этим важным делом, он сел в тени, чтобы отдохнуть. Какое-то время Мишель смотрел на пламя, а потом поднял голову, взглянул на океан… и едва не потерял сознание. Неподалеку от острова бросил якорь фрегат, и от него отчалила шлюпка, которая взяла курс на бухту!

Не может быть! Де Граммон протер глаза, посчитав все это миражом, – такое часто случалось на Мейне. По его прикидкам, он попал на один из тех необитаемых островов, на которые никто не заглядывает. Они лежали вдалеке от проторенных морских путей, и причалить к такому острову капитана могла заставить только какая-нибудь срочная, безотлагательная надобность – к примеру, если корабль изрядно потрепал шторм, сильный ветер утащил его неизвестно куда, и нужно пополнить запасы воды и провианта.

Киль шлюпки с тихим шорохом прорезал золотой прибрежный песок, один из ее пассажиров, бросив взгляд на Мишеля, определил, что перед ним дворянин, судя по остаткам богатой одежды и по шпаге, которую тот воткнул в песок, и спросил:

– Que aqu? patin? senor? Qui? n eres?[54]

Мишель де Граммон от неожиданности обмер – это были испанцы! К своему ужасу, он попал из огня да в полымя.

Глава 10. Храм древних богов

Таверна «Хромой пес» на Тортуге славилась дебошами. Здесь собирались самые отвратительные типы, в основном флибустьеры, которых сторонились даже видавшие виды корсары, не говоря уже о солидных и обстоятельных буканьерах, любителях дружеских бесед, хорошего табака и тишины, – им трудно было отвыкать от укоренившихся привычек вольных охотников, почти отшельников, собеседницей которых долгие годы была лишь немногословная сельва. Главным для клиентов «Хромого пса» была даже не выпивка, в таверне пираты искали случая показать свою удаль и отвагу в доброй драке или поединке.

Длинный Гастон угрюмо сидел в углу. Несмотря на несомненные достоинства опытного, немало повидавшего на своем веку моряка и отменного боцмана, в душе он был помесью лиса и хорька. Эти нехорошие особенности своей натуры Длинный Гастон скрывал, как только мог, потому как пираты не любили двуличных людей. Простота обычаев и нравов – вот главное правило жизни корсаров и флибустьеров Мейна. Пираты терпеть не могли гонор, а уж хитрецов и тех, кто в любой момент мог предать товарищей, на дух не выносили.

– Куда запропастился этот проклятый индиос?! – гневно вопрошал Длинный Гастон сам себя после очередного глотка крепкого рома.

Наконец хлипкая дверь отворилась, и в изрядно прокуренное полутемное помещение вошел индеец-метис. Мрачный взгляд, который он бросил на белых, не сулил им ничего хорошего, как и всем, кто становился на его пути. Он не был пиратом, не работал, но денежки у него водились. Звали его Агуара, он принадлежал к индиос-бравос – так испанцы называли неоседлых и не обращенных в христианство индейцев, – и был вожаком банды «крыс», промышлявшей на Эспаньоле и на Тортуге обычным разбоем.

Его люди нападали на испанских колонистов и грабили их, присваивая скот и все ценное. Но чаще всего бандиты обирали до нитки пьяных пиратов, у которых в кошельке звенело серебро и золото. Члены банды – в основном метисы и мулаты – действовали по ночам и растворялись в темноте как призраки. Нужно отдать им должное – они старались никого из корсаров и флибустьеров не убивать. Вычислить бандитов не составляло особого труда, а за своего товарища пираты не просто лишили бы мерзавцев жизни, а сделали бы это изощренно, чтобы крысы подольше помучились, – в этом деле представители берегового братства изрядно поднаторели, под пытками вытягивая у пленных испанцев, где бедняги хранили золото и драгоценности.

Конечно, многие знали о существовании крыс Агуары. Но относились к этому философски. Пираты и сами отнюдь не были белыми и пушистыми, поэтому бандитское ремесло на суше считали ничуть не хуже морского разбоя. Каждый занимается своим делом – всего лишь. Тем более что бандиты Агуары, так же как и пираты, нападали на испанских колонистов и громко кичились удачами – так приказал вожак. Агуара был большим хитрецом; он понимал, что стычки с испанцами в глазах берегового братства, а главное, губернатора Бертрана д’Ожерона, служат ему и его людям чем-то вроде индульгенции.

– Где тебя носит, якорь тебе в зад?! – рявкнул Длинный Гастон, когда индеец, не дожидаясь приглашения, сел за его стол и щелкнул пальцами, подзывая слугу, чтобы тот принес еще один стакан.

– Дела, – коротко ответил Агуара, налил из бутылки Гастона рому и выпил почти полный стакан на одном дыхании.

Главным его недостатком было пристрастие к спиртному. Агуара грабил лишь для того, чтобы хватало на выпивку. Богатство как таковое его не интересовало.

– Дела, говоришь?! – с яростью процедил сквозь зубы Гастон. – А когда ты обстряпаешь мое дельце, за которое я заплатил тебе полсотни золотых монет?! Почему Тим Фалькон до сих пор не сдох?!

– Смею напомнить вам, сеньор, что я получил только задаток – двадцать пять пистолей.

– Мы договорились, что остальные деньги я выплачу, когда ты все обтяпаешь!

Поражение на дуэли от капитана Фалькона стало для Длинного Гастона сущим наказанием. Сам проигрыш был делом заурядным – со всяким может случиться, даже с самым выдающимся бойцом. Но то, что признанного силача и бретёра Бом-брамселя свалили в поединке не с помощью клинка, а ударом кулака по башке, словно быка на бойне, было чем-то из ряда вон выходящим.

При встрече с Длинным Гастоном почти все опускали глаза, опасаясь нарваться на скандал, который мог закончиться весьма печально, – все же Бом-брамсель был отличным рубакой и в бою ему мало кто мог противостоять. Но за спиной он постоянно слышал смешки. Пираты зло потешались над его неудачей, а записные остряки придумывали разные истории про то, как Длинный Гастон нюхал песок после схватки с Тимом Фальконом, который благодаря этому стал на Тортуге почти эпическим героем. А уж такого душа бедного Бом-брамселя не могла вынести.

Тогда он нашел Агуару и заплатил ему, чтобы тот со своими бандитами закопал капитана Фалькона на два метра вглубь. Еще раз сойтись с ним в поединке Длинный Гастон не решался. Когда прошла дикая ярость из-за поражения, Бом-брамсель по здравому размышлению понял, что на дуэли Тим Фалькон с ним не дрался, а играл. Капитан блестяще владел клинком и мог убить Гастона в любой момент, но не желал ему смерти, поэтому и оглушил ударом по голове. Как все мелкие, ничтожные душонки, Длинный Гастон вместо того, чтобы поблагодарить Тима Фалькона за возможность жить дальше, возненавидел его как своего злейшего врага.

– Оказалось, что все не так просто, господин, – холодно ответил Агуара.

– Почему?!

– С ним постоянно находится вождь племени гуахиро Конуко.

– Ну и что с того? Одним грязным индейцем больше, одним меньше – какая разница? Убей и этого Конуко, а я доплачу тебе еще два золотых.

Агуара зашипел, как потревоженная змея, обнажив крупные желтые зубы. Он ненавидел белых, а тут еще Длинный Гастон пренебрежительно назвал индейцев «грязными». Но вожак шайки бандитов сумел подавить гнев и спокойно ответил:

– Конуко не только вождь. Он еще и жрец Йокаху. Это очень сильный бог. Конуко обладает знанием, связываться с ним – себе дороже. Он может убить человека взглядом.

– Так подберитесь к нему сзади, морской еж тебе в печень!

– Убить Конуко можно. И мы это сделаем… белый, – последнее слово прозвучало как ругательство. – Но суть дела в другом – Конуко и капитан Фалькон что-то затевают.

– То есть?..

– Капитан тайком от всех купил небольшую парусную шлюпку и загрузил ее продуктами, порохом и оружием. Шлюпка спрятана в бухточке неподалеку от Бас-Тер, и Конуко сторожит ее как верный пес. Мои люди следят за капитаном Фальконом, и я думаю, что сегодня ночью он покинет Бас-Тер.

– И что все это значит? – несколько растерянно спросил Бом-брамсель.

– Сеньор, я удивлен, что до вас никак не дойдет смысл приготовлений капитана Фалькона… – Агуара ухмыльнулся. – Для чего белые прибыли в наши края? Чтобы стать богатыми. Значит, ваш друг… – в голосе метиса прозвучала ирония, – отправится на поиски клада.

– Какого клада, что ты мелешь?! Тим Фалькон и так богат. Зачем ему рисковать лишний раз? Тем более в компании с индейцем. С вашим братом ухо нужно держать востро… – тут Длинный Гастон посмотрел на Агуару таким страшным взглядом, что метиса невольно пробрала дрожь. – А капитан Фалькон далеко не дурак.

– Он освободил дочь Конуко из испанского плена, – сказал Агуара. – Значит, вождь гуахиро ему обязан. Видимо, он что-то пообещал капитану Фалькону. А Конуко всегда держит слово.

– В отличие от тебя… – проворчал озадаченный Бом-брамсель. – И что ты намереваешься делать?

По темной физиономии Агуары скользнула мрачная улыбка.

– Накрыть птицу в гнезде и взять не только ее тушку, но и золотые яйца, – ответил метис.

Длинный Гастон оживился:

– А что, интересная идея! Прикончить капитана Фалькона в сельве всяко легче, чем здесь. И потом, чем дьявол не шутит, – вдруг он и впрямь найдет клад? Получается двойная выгода.

– Именно так, сеньор, я и подумал, – ответил вожак разбойничьей шайки и скептически ухмыльнулся; в клады, зарытые пиратами, он не верил.

– У тебя есть надежные люди, которые могут держать язык за зубами? Нужно, чтобы они были хорошими следопытами.

– Найду.

– Возьми с собой еще троих. Но не больше! А я позабочусь о лодке. Мы пойдем вслед за капитаном Фальконом и Конуко.

– Это будет непросто, сеньор. Вождь гуахиро – опытный следопыт. Он может заметить, что его преследуют…

– Да понял я, понял! – с досадой воскликнул Бом-брамсель. – Еще двадцать пистолей тебя устроят?

– Вполне.

– Но ты получишь их только после того, как управишься с делом!

– Остальные двадцать пять я хочу получить сейчас! Я принес вам сведения, которые стоят гораздо дороже пятидесяти золотых монет.

– А, чтоб тебя! – боцман грязно и витиевато выругался. – Кальмарьи кишки тебе на обед! – закончил он длинную фразу. – Ладно, деньги получишь… завтра. Но только попробуй меня обмануть!

– Сеньор, я умею держать слово, – с достоинством, которого трудно было ожидать от прожженного негодяя, ответил Агуара.

– Тогда пей свой ром и уходи, не мозоль глаза честным людям!

Агуара едва не расхохотался. Уж он-то хорошо знал, чего стоит «честность» пиратов…

Длинный Гастон очень удивился бы, услышав историю вожака крыс. Агуара родился, как это ни странно, по любви, на асьенде, в семье испанца-колониста, который сделал наложницей рабыню. Когда ребенок появился на свет, испанец так проникся отцовскими заботами, что даже выучил Мигеля – так назвали мальчика – читать и писать. А уж владеть разным оружием – тем более. Ведь на Мейне это было главным условием выживания.

Возможно, Мигель стал бы настоящим испанцем, пусть и полукровкой, но тут в его судьбу вмешалась банда караибов. Индейцы на его глазах зарезали отца и мать, а мальчика почему-то пощадили. Они дали ему новое имя – Агуара – и растили вместе со своими детьми как караиба. Да вот беда – воспитатели мальчика даже не предполагали, насколько крепка память у нового члена племени и как он ненавидит тех, кто убил его родителей.

После посвящения, во время которого ему довелось пережить много испытаний, в том числе прыжок в яму, наполненную змеями, в качестве экзамена на быстроту реакции и проверку на нечувствительность к боли – его посадили голым в муравейник – Агуара стал воином. Он выбрал момент, когда караибы почти до бесчувствия упились кашири, убил всех, кто участвовал в нападении на асьенду, и ушел к белым, но не к испанцам, как можно было ожидать, ведь его отцом был идальго, а на Тортугу – в береговом братстве национальность не имела значения.

Покинув «Хромого пса», Агуара вышел за околицу Бас-Тера и канул в заросли. Его занятие предполагало скрытность, поэтому свое жилище он обустроил в лесу, в такой чаще, где черт ногу сломит. Чтобы пробраться к хижине, нужно было знать потайные тропинки.

Впрочем, мало у кого из жителей Бас-Тера возникал соблазн отправиться на пикник в сельву или просто прогуляться по лесным дебрям. Они не без веских оснований предполагали, что там таятся разные опасности, – от свирепого ягуара до не менее злобных и жестоких бандитов. Поэтому французские колонисты предпочитали развлечения на воде, а если им хотелось поохотиться, то обычно собиралась большая компания с собаками и загонщиками-рабами, и шум от них был такой, что не только хищные звери разбегались в разные стороны, но и отряды караибов, которые иногда рыскали по округе и нападали на плантаторов. Индейцев интересовали в основном рабы; они продавали живой товар испанцам, за что получали от них железные изделия и даже старые ружья, которыми владели только вожди.

Хижина Агуары была просторной. Она напоминала жилище индейцев племени таино – бохио. Ее соорудили круглой, из жердей, плетеных циновок и пальмовых листьев. Обычно у таино в таких проживало несколько семей, но шайка Агуара тоже была немаленькой. Когда он вошел, бандиты спали – кто на полу, на пальмовых матах, а кто в гамаках. Судя по тяжелому спиртовому духу, подручные Агуары выпили несколько калебасов кашири; пустые сосуды валялись по всему полу.

– Поднимайтесь, бездельники! – яростно возопил Агуара и начал поднимать бандитов пинками. – Вам бы только хлестать кашири, жрать да спать! Почему не выставлена охрана?! Или вы хотите, чтобы вас взяли тепленькими? Сучье племя…

– Мы только прилегли… – начал оправдываться один разбойник.

– Заткнись! Где Мадо?

– Ушел на охоту.

– Единственный стоящий человек среди вас!

Наверное, разнос продолжался бы и дальше – Агуара кипел от ненависти к наглому Бом-брамселю, которому приходится служить, пусть и по найму, – но тут появился Мадо, который принес крупную водосвинку-капибару. Пререкания тут же затихли, и все дружно принялись готовить обед.

Когда от капибары остались одни кости, Агуара сказал:

– Некоторое время я буду отсутствовать. Вместо себя оставляю Параито. Со мной пойдут трое: Мадо, Иримара и Гуарикота. Предупреждаю остальных в последний раз! Не будете соблюдать необходимые предосторожности, закончите свою жизнь на плантациях испанцев или на виселице, которую соорудят по приказу губернатора д’Ожерона.

Агуара взял с собой метисов. Они считались отличными следопытами, меткими стрелками и выделялись среди остальных жестокостью – сказывалась кровь индейцев-караибов. Вот только по-настоящему их звали не так. Почти все разбойники по примеру флибустьеров брали себе прозвища, в основном имена древних индейских вождей – уж чего-чего, а самомнения им было не занимать.

Сборы были недолгими. Ружье имелось только у Агуары, остальные вооружились луками и короткими копьями, упаковали припасы на дорогу. Другой одежды кроме тех лохмотьев, что на них, бандиты не имели, и это их совсем не волновало. Их больше заботила сохранность продуктов и чтобы фляжки были наполнены кашири. Из еды они захватили лишь пеммикан – смесь вяленого измельченного мяса быков, сала, растертых в порошок орехов и сухих ягод, среди которых были и те, что предохраняли от отравлений, со специями.

Пеммикан очень долго не портился даже во влажном тропическом климате и при малом весе был очень питательным. Он здорово выручал, когда не было возможности охотиться, ловить рыбу и разжигать костер. Пеммикан был походной едой, которой пользовались многие индейские племена.

Вскоре небольшая поляна возле хижины опустела; был потушен и костер, притом весьма тщательно, – дым и даже запах свежего пепла в сельве мог привлечь внимание нежелательных гостей. Жилище бандитов выглядело покинутым. Его построили давно, и конечно же не Агуара со товарищи; здесь когда-то жили охотники, отправившиеся в иной мир не без помощи разбойников. Только опытный следопыт мог заметить «гнездо» – наблюдательный пост на высоком дереве, представляющий собой крохотную хижину, сплетенную из ветвей, у которой была даже крыша из пальмовых листьев.

В «гнезде» сидел бандит и зевал так, что скулы трещали. Он завидовал своим товарищам, которые снова завалились на боковую. Но приказ вожака нужно исполнять. Разбойник хорошо знал, что с Агуарой шутки плохи. Однажды он зарезал на глазах всей шайки своего помощника, который посмел не выполнить его распоряжение и затеял по этому поводу спор.

Но оставим на время разбойников и поищем Тимка Гармаша, или капитана Тима Фалькона. Пока Длинный Гастон плел в «Хромом псе» свою интригу, Тимко беседовал с Матисом Дювалем. Тот был встревожен: Мишель де Граммон должен был давно вернуться, но до сих пор от него ни слуху ни духу.

– Какого дьявола он забыл на отмелях Силвер-Бэнкс?! – возмущался Дюваль.

– Значит, у него были на это причины… – рассеянно ответил Тимко; мыслями он уже был в шлюпке, которая должна доставить его к груде сокровищ, как обещал Конуко.

Он решил не откладывать это дело в долгий ящик и отправиться сегодня вечером, чтобы избежать расспросов и недобрых глаз. И потом, его сильно беспокоил индеец. После того как освободили его дочь, он стал очень мрачным и задумчивым. Казалось, ему бы радоваться, ан нет – Конуко пребывал в черной меланхолии. Неужели его так сильно потрясло то, что у него появился внук-метис, и он не смирился с этим позором?

Но ведь подобное после появления на Мейне испанцев стало обыденностью среди индейцев. Колонисты не только заводили себе наложниц-индианок, но и брали их в жены – когда те принимали христианскую веру. Многих индейских девушек просто изнасиловали солдаты, и те произвели на свет потомство, которое племена Вест-Индии ни в коей мере не отторгали.

– Какие причины?! Кто не знает на Мейне, что на Силвер-Бэнкс нельзя соваться?! Это место дьявола, там его охотничьи угодья. Сколько кораблей погибло на отмелях – не счесть. Но нашему капитану ежели ударит в голову какая-нибудь блажь, колом ее оттуда не вышибешь. И что мне теперь делать с людьми? Народ начал бунтовать. Их нельзя оставлять без дела больше чем на две недели. Деньги они уже спустили, а какой отдых без бутылки рома? Вот и бузят…

– Это серьезно… – Тим Фалькон по-прежнему витал в облаках.

Они сидели в салоне мадам Лулу, в полном одиночестве. Сегодня был не их день; со вчерашнего вечера после удачного рейда здесь гуляли команды капитанов Филиппа Бекеля и Лоренса де Граффа. Они оплатили все – и стол, и девушек. Всех. Другие корсары и флибустьеры, оставшись без приятного женского общества, мрачно наливались ромом и слушали, как музицировала одна из воспитанниц Бордельмаман.

У мадам Лулу, несомненно, была предпринимательская жилка. Она выписала из Франции девицу-музыкантшу и клавесин. Когда в салоне появилась живая музыка – притом какая! – народ повалил в заведение Бордельмаман толпами. Не у всех хватало денег на девушек, но бутылку рома мог себе позволить каждый. Доходы мадам Лулу выросли вдвое, а народ приобщился к «высокому» искусству. Нередко можно было наблюдать даже слезы на грубых обветренных физиономиях пиратов, когда звучала пасторальная музыка или когда девица пела: «Ах, мне ничто не мило, коль ты мне изменила. Я обошел весь свет, тебя ж все нет и нет».

– Вы слушаете меня, мсье, или нет?! – рассердился Матис Дюваль.

– Конечно, слушаю, капитан. Но чем я могу вам помочь? В конце концов, это личное дело сьёра де Граммона – плыть хоть на край света, если этого пожелает его душа. Так уж мы все устроены. Нам подавай новое, неизведанное… – тут Тимко рассмеялся. – И желательно, чтобы эта новизна хорошо оплачивалась.

– Вот и я об этом, – ловко ввернул Дюваль. – Не согласитесь ли вы возглавить рейд моих и ваших парней… ну хотя бы куда-нибудь? Чтобы они немного развеялись и им не лезли в голову дурные мысли.

– Прошу простить меня, мсье Дюваль, но сделать этого я не могу. У меня есть кое-какие неотложные дела… впрочем, не о них речь. Но я хочу высказать встречное предложение – чтобы охоту возглавили вы. К вашим судам присоединятся два моих – флейт и бриг. Это уже будет очень серьезная эскадра. Вы ведь морской офицер, в отличие от меня, так что вам и карты в руки. Договор между нашими командами мы можем составить хоть сейчас. Я лишь позову капитана Гуго Бланшара и лейтенанта Гийома Перра. А вы со своей стороны пригласите, кого пожелаете.

По правде говоря, среди буканьеров Тима Фалькона тоже началось брожение. Все они рвались в море. Но у него были другие планы, и Матис Дюваль со своими бедами подвернулся в самый раз.

– Что ж, коли так…

Хмурое лицо Дюваля просветлело: почему бы ему и впрямь не попробовать возглавить эскадру? Опыта у него хватает, а там уж как повезет…

– Я согласен! – сказал он решительно.

– Отлично! – обрадовался Тимко. – Тогда за дело!

Вечером того же дня от берега Тортуги отчалила шлюпка. В ней сидели Тим Фалькон и вождь Конуко. Дул свежий ветер, туго натянутый парус гнул тонкую мачту, и шлюпка резво бежала по волнам, держа курс на Эспаньолу. Вскоре ей вдогонку отправилось каноэ с Длинным Гастоном, Агуарой и его подручными. Зоркие метисы напряженно вглядывались в слабо освещенный горизонт, на котором парус суденышка капитана Фалькона был едва виден…

Тимко вторую неделю жил в селении племени гуахиро. Оно располагалось на берегу небольшой реки, в глубине Эспаньолы, среди таких дебрей, что до индейцев не могли добраться даже известные ловцы рабов караибы, не говоря про испанцев. Тим Фалькон готов был локти себе грызть от нетерпения: ему хотелось как можно быстрее добраться до того места, где, по заверениям Конуко, золота и драгоценностей столько, что можно купить весь мир. Конечно же вождь преувеличивал, тем не менее Тимко уже уверился, что большая доля правды в его словах есть, поэтому каждый день по нескольку раз надоедал Конуку вопросом: «Когда?!», а тот в своей обычной невозмутимой манере отвечал: «Как только великий Йокаху даст согласие».

Оказалось, что он был еще и главным жрецом племени – амунау. И забот у него хватало. С утра Конуко отправлял женщин в поле, а мужчин – на охоту и рыбалку. Другие женщины занимались работой по дому, делали калебасы, глиняные горшки и миски, плели корзины и хамака – гамаки, которые полагалось иметь каждому араваку. Самые умелые из мужчин шли строить каноэ, что было весьма непросто с их примитивными инструментами. Из растений гуахиро получали краску «руку», которой разрисовывали тело, чтобы навести ужас на врагов, а заодно отогнать москитов.

Гуахиро были чрезвычайно суеверны. Если они плыли мимо места, где утонул человек, то непременно бросали за борт немного еды для утопленника, чтобы он не рассердился и не перевернул лодку. Перед рыбалкой они не ели мягкие фрукты и овощи, иначе рот у рыбы станет мягким, и поймать ее на крючок будет невозможно.

Солнце, песок, деревья, тьма, болезнь были для них живыми существами. Верховным богом у гуахиро-араваков считался Йокаху – «дающий маниоку». Богиня Атабейра отвечала за плодородие и деторождение, управляла движением воды и Луной. Весьма почитаемым божеством был Опиль Ваобиран – сын тьмы. Останки предков – выбеленные солнцем кости – араваки вешали в корзинах под потолками жилищ. Они полагали, что если будут присматривать за костями, то умершие присмотрят за ними.

Все это рассказала Тиму Фалькону дочь вождя Тариана. В родном племени ее красота расцвела еще больше. Многие холостые мужчины имели на нее виды, но она считала себя вдовой, хотя и не была официальной женой плантатора, и имела право выйти замуж только через два года после его смерти. Что касается ее ребенка, то индейцы приняли его благожелательно, и он целыми днями где-то бегал со своими сверстниками, купался в реке и играл в какие-то игры.

Тариану приставили к Тимку в качестве переводчицы. Глядя на нее, он ощущал огромное волнение. Женщина была не только красива, но еще и притягивала к себе со страшной силой. В ней, видимо, сидел какой-то демон. Пообщавшись с ней поближе, Тимко понял, почему испанец так увлекся индианкой. Таких женщин в его родном селе называли ведьмами. Перед их обаянием не мог устоять ни одни казак. Тимко крепился, чтобы не наделать глупостей, но, едва Тариана оказывалась рядом, его сердце начинало колотиться, как бычий хвост, когда на животное налетают слепни. Обычно она разговаривала с ним, опустив глаза, но, когда они иногда встречались взглядами, его обдавало жаром, и он едва сдерживался, чтобы не заключить Тариану в объятия.

А еще он понял, что женщина относится к нему отнюдь не безразлично. Тимко превратился в статного мужчину с орлиным взором, широкими плечами и незаурядной силой. Он был выше самых рослых араваков, а его походка, напоминавшая мягкую поступь ягуара, восхищала даже видавших виды воинов гуахиро. А еще они были поражены способностью белого господина исчезать на глазах. Эти штуки Тимко проделывал специально, чтобы внушить аравакам суеверный страх, – мало ли что может прийти им в голову…

Наконец настал день, когда, по словам Конуко, верховный бог араваков Йокаху дал добро на посещение места, где полно сокровищ. Они уходили очень рано, пока все селение спало, но, когда Тимко собирал пожитки в небольшой хижине, которая служила ему временным жилищем, откуда-то появилась Тариана и тихо прошептала:

– Берегись! Тебя ждет смертельная опасность.

И с неожиданной нежностью погладила его по щеке. А затем исчезла, будто ее и не было.

Ошеломленный Тимко какое-то время стоял как столб; капитану буканьеров даже показалось, что Тариана привиделась ему. Но место прикосновения нежной женской ладони пылало так, будто нагрелось от близкого костра. Значит, ее предупреждение – не игра ума, разгоряченного приготовлениями к походу за сокровищами, а было на самом деле и имеет зловещий смысл.

Тимко подобрался, словно перед жестокой схваткой, и, переполненный недобрыми предчувствиями, направился вслед Конуко. Вождь сел в каноэ и жестом пригласил Тима Фалькона последовать его примеру. А затем сунул ему в руки весло, сам взял другое, и они начали быстро грести вверх по течению.

Река постепенно становилась уже, а течение – быстрее. Воды в верховье были прозрачными и холодными, потому что текли по каменистому ложу. Лишь в среднем течении вода приобретала желтизну из-за ила и делалась мутной, но зато там водилось много разных рыб – от небольших и быстрых, похожих на карлабадос, до настоящих гигантов, которые могли откусить человеку руку, если он, сидя в каноэ, забудется и нечаянно опустит ее в воду. По крайней мере так утверждали индейцы, хотя Тимко не очень верил их россказням.

По берегам реки копошилось множество птиц. Тимко, хотя и промышлял некоторое время на Эспаньоле, особо не присматривался к птичьему царству острова, тогда его больше интересовали быки и свиньи, да и река была далековато от места, где они жили с Гуго Бланшаром. В зарослях порхали рябчики и дикие голуби, роились, как большие шмели, колибри, среди ветвей диковинными цветками пестрели попугаи, на мелководье важно расхаживали фламинго и цапли, в заводях плавали стайки гусей, чирков и других водоплавающих, названий которых Тимко не знал. При появлении каноэ птицы взмывали в воздух, и казалось, что на солнце надвигается туча, так много их было.

Встречались и кайманы. Некоторые достигали семидесяти футов в длину и двенадцати в ширину. Если кого и следовало опасаться в водах острова, так это не каких-то зубатых рыб, которых, возможно, и в природе не существует, а кайманов. Обычно они охотились в местах водопоя, и Тимку однажды довелось наблюдать, как кайман затащил под воду корову. Бросок каймана, изображавшего бревно, плывущее по течению, захват за коровью шею, бурление в реке, и бедное животное вмиг исчезло под водой, успев лишь раз жалобно промычать.

Но вот речка сузилась до размеров ручья, и Конуко с Тимком вытащили каноэ на берег. Дальше им предстояло идти пешком через дикую сельву, где и звериные тропки встречались очень редко. Вскоре начался подъем, который становился все круче и круче. Сначала им попадались в основном пальмы, затем они вошли в кампешевый лес, да такой густой, что впору было вернуться и обойти его стороной, но где он заканчивался, Конуко не знал. «Давно здесь был, – признался он Тимку. – Совсем маленьким. Отец приводил…» И наконец путь им преградила стена из палисандровых деревьев.

Высоченные стволы в два-три обхвата стояли как крепостной частокол. Но идти стало легче, потому что в этом лесу почти не существовало низовой поросли, земля была ровной, местами каменистой, а расстояние между деревьями позволяло шагать свободно, не протискиваясь между ними и не оставляя на сучках и колючках лоскуты одежды.

И вдруг забор из палисандра исчез, и взору Тимка, пораженного до глубины души, явились развалины большого старинного храма или крепости с фигурами каких-то чудовищ, изрядно съеденными временем. Строения были сложены из огромных тесаных блоков, и он подивился: это какие же богатыри затащили их на высоту в четыре-пять саженей?! Тимко видел погрузочные механизмы, работающие в портах, но они могли поднять совсем небольшой вес. И потом, блоки вытесывали из какого-то плотного зеленого камня, который на Эспаньоле не встречался. По крайней мере в своих странствиях Тимко ничего подобного не замечал.

– Кто построил все это? – спросил он.

– Те, Кто Пришли Первыми, – каким-то загробным голосом ответил Конуко.

– Старые боги?

– Нет. Первые.

«Хороший ответ… – подумал Тимко. – Ну, пришли и пришли, но чего это Конуко посерел и дрожит, как осиновый лист?»

Неожиданно вождь упал на колени и что-то быстро-быстро забормотал на своем языке, то поднимая руки к небу, то с мольбой протягивая их к развалинам. Из его горячей, проникновенной речи Тимко уловил лишь слово «Йокаха» – имя главного бога араваков. Так продолжалось довольно долго, но капитан Тим Фалькон давно не был юным нетерпеливым бурсаком; он снисходительно относился к другим верованиям, а иногда и сам отдавал дань чужим божествам, если этого требовали обстоятельства.

Жизнь среди дикой природы Эспаньолы и на Тортуге, в этом плавильном котле рас и религий, приучила его не отвергать с порога непонятные ему обряды и поклонения тотемам, которые ничуть не походили на человека. Взять тех же араваков: у них все, к чему ни прикоснись, имело божественную сущность. И как тогда быть недоучившемуся спудею, которому с детства вдалбливали в голову Закон Божий?

Поэтому Тимко старался не заниматься философическими размышлениями, к которым, что ни говори, он имел некоторую склонность, а плыл по течению, безразлично относясь к окружавшим его верованиям и предрассудкам. Береговое братство, несмотря на всю свою религиозность, не считало тех, кто никогда не читал Библию, еретиками. По большому счету главным средоточием веры пиратов была Свобода.

Помолившись, если это была молитва, Конуко встал и произнес:

– Теперь можно идти. Йокаха сказал мне, что Опиль Ваобиран откроет свои врата.

Опиль Ваобиран! Тимко вздрогнул. Он знал, что это сын тьмы, который охранял покой мертвых. «Час от часу не легче…» – подумал Тимко с невольным страхом. Но затем приободрился, вспомнив слова Ничипора Галайды: «Человек должен бояться только себя. Он может таких бед самому себе натворить, что никакие злые силы на это неспособны. А чему быть, того не миновать. Так какой тогда смысл праздновать труса?»

Они медленно двинулись вперед, обходя нагромождение мелких камней. Впереди шел Конуко, глядя прямо перед собой остановившимся взглядом. Тимко даже испугался: уж не подвинулся ли он умом?! Но, когда они миновали каменное крошево, пересекли небольшую площадь и оказались возле пролома в стене – похоже, вход находился с другой стороны или был завален, – Конуко тряхнул головой и вполне нормальным голосом сказал:

– Зажигай факелы, господин…

Тимко достал из сумки, висевшей на боку, заранее приготовленные факелы, и они проникли в здание. Оно оказалось просторным, с мощными колоннами, исчезавшими в темноте где-то вверху. На стенах виднелись рисунки, изрядно затертые временем, и только иногда свет факелов выхватывал в едва просматривающемся орнаменте из лиан, цветов и человеческих фигур страшный оскал какого-то зверя, немного похожего на ягуара, но более свирепого. Он был нарисован красной краской, на которую время почти не подействовало. Наверное, это все-таки был древний храм.

Наконец они подошли к противоположной стене, где стоял большой каменный куб с чашеобразным углублением посредине – скорее всего, жертвенник. Конуко снова забормотал молитву, но она длилась недолго. Покончив с ритуалом, вождь решительно нажал на одну сторону куба, но ничего не произошло. Он запыхтел и нажал сильнее. Камень даже не шелохнулся.

– Сеньор, помоги!

Они нажали вдвоем, и тяжеленный камень… отъехал, как на салазках! Под ним виднелись прямоугольное отверстие и ступени, спускающиеся в чернильную темень. «Уж не ведут ли они в царство самого Опиля Ваобирана?» – невольно вздрогнув, подумал Тимко.

– Сюда, – сказал Конуко, указав на лаз.

– Ты первый! – резко ответил Тимко, которому вдруг вспомнилось предупреждение Тарианы.

Вождь криво ухмыльнулся, но перечить не стал. Спустившись, они очутились в помещении со сводчатым потолком. Конуко высоко поднял факел и торжествующим голосом объявил:

– Смотри, белый! Я выполнил свое обещание – привел тебя туда, где золото валяется под ногами! Много золота!

И он вдруг рассмеялся каким-то безумным смехом.

Тимко, вмиг превратившийся в капитана пиратов Тима Фалькона, тоже поднял факел – и обмер: в огромном подземелье лежали не монеты, а груды золотых изделий! Блеск золота, которое хоть и потемнело немного за века и покрылось тонким слоем пыли, слепил и завораживал.

Он бросился вперед, рухнул на золотую кучу и принялся рассматривать фигурки, изображающие неведомых зверей и птиц, диковинные кубки потрясающей красоты, жезлы, украшенные драгоценными каменьями, обручи, браслеты… Наконец он наткнулся на шкатулку из серебристого металла, украшенную растительным орнаментом, и открыл ее из чистого любопытства. Открыл – и ахнул: она оказалась доверху заполненной красными и синими яхонтами, зелеными изумрудами, алмазами, и все камни крупные! За каждый можно купить галеон!!!

Он не удержался и сразу же засунул шкатулку в сумку. А с остальными ценностями надо что-то придумать – такой вес на каноэ не увезти. И потом, у Тимка почему-то совсем не возникало желания делиться находкой с буканьерами… «Для начала нужно взять немного, – размышлял Тимко, – а потом пригнать сюда не хлипкое каноэ, а шлюпку».

Неожиданно позади что-то заскрежетало, и раздался торжествующий голос Конуко:

– Ты получил свое золото, белый! Можешь теперь наслаждаться им… пока не подохнешь, как собака! Прощай!

Тимко поднял голову и увидел, что отверстие, через которое они попали в сокровищницу древнего храма, медленно закрывается. Пока он любовался золотыми вещицами, Конуко выбрался наружу и пытался поставить жертвенник на место. Тимко схватил длинный жезл, бросился наверх по ступеням и успел засунуть его в щель между камнями свода и кубом.

– Конуко, ты что делаешь?! – возопил Тимко. – Ты хочешь нарушить свое слово?! Твои же боги и накажут тебя за это!

– Я сказал правду и свое слово сдержал! Золото валяется у тебя под ногами, но ты не можешь его взять! И никто не сможет! А ублюдка, которого родила моя дочь от белого, я все равно убью! У внука вождя племени должна быть чистая кровь!

– Сукин ты сын!

Тимко только теперь понял, о какой опасности его предупреждала Тариана, вспомнил он и речи Конуко, когда тот уговаривал его освободить дочь из плена; все верно, именно это он тогда и сказал. От мысли, что так глупо попался, не распознав подтекст в словах вождя гуахиро, Тимко взревел, как раненый ягуар, и закричал в бешенстве:

– Я все равно выберусь отсюда и приду в селение со своими парнями! И зарою тебя в землю живым!!!

Раздался безумный смех вождя, он попытался камнем выбить золотой жезл, который не давал жертвеннику занять свое место и закрыть лаз. Это было его ошибкой. Рука Тимка метнулась к поясу, и спустя мгновение из ствола пистолета вырвался сноп огня. Пуля попала Конуко точно в голову, которая оказалась в поле зрения будущего пленника подземелья; наверное, вождь забыл, чем вооружен капитан Тим Фалькон. Или не верил, что из узкой щели к нему может прилететь смерть…

Длинный Гастон, Агуара и трое остальных метисов все то время, что Тимко провел в гостях у племени гуахиро, неприкаянно слонялись неподалеку от селения. Они сумели незаметно последовать за капитаном буканьеров и Конуко, хотя это было непросто. Вождь словно что-то чувствовал, а может быть, он опасался караибов, которые могли в любое время появиться в этих местах, и часто оборачивался, но опытные в таких делах метисы не дали себя обнаружить.

Когда они вошли в реку, каноэ превратилось в островок, утыканный срезанными ветками деревьев – один из многих, которые плыли по реке, правда, по течению, а не против него. Но это уже мелочи, которые не стоило принимать во внимание.

Все были раздражены до предела.

– Какого дьявола мы здесь делаем?! – возмущался Агуара. – Чего ждем?! Капитан Фалькон, как оказалось, решил просто погостить у гуахиро. Какие могут быть клады в этих диких местах? Мы ошиблись. Буканьер обвел нас вокруг пальца, это ясно. Нужно отсюда уходить. Мы даже убить его не можем, потому что араваки нас догонят, и тогда нам придет конец. Они искусные воины, а уж стреляют из лука лучше всех. Притом отравленными стрелами. Одна царапина – и прощайся с жизнью.

– Неужели нет никакого противоядия? – озабоченно спросил Гастон.

– Есть. Но его знают только жрецы. А где мы здесь найдем жреца?

Бом-брамсель покривился, словно съел что-то очень кислое. Немного подумав, он решительно сказал:

– Будем ждать! Я не верю, что Тим Фалькон, этот хитрец и проныра, решил попить кашири вдалеке от салона мадам Лулу среди дикой природы. С какой стати? Не думаю, что кашири гуахиро лучше доброго рома. Значит, он явился сюда с какой-то целью!

– Может, он хочет взять себе в жены дочь Конуко? – высказал предположение Мадо. – Говорят, она красавица.

– Для тебя красавица! – отрезал Гастон. – Индейских красоток можно купить на Тортуге или в Пти-Гоав, притом задешево, а не переться за ними в леса, где и дьяволу не место. Нет, капитан Фалькон пришел сюда за каким-то кладом, о котором знает Конуко. Ему-то золото зачем, а вот Фалькону… Только почему они забрались так далеко от моря? Ведь береговые братья зарывают клады там, где их ближе взять, – на побережье, а не в сельве, возле селений индейцев.

– Когда им есть что зарывать, – буркнул Агуара. – К тому же это очень сомнительно. Вот вы, господин, к примеру, много денег скопили?

– Тебе какое дело?! – окрысился Длинный Гастон.

– Так я и думал… – ухмыльнулся Агуара. – Мы с вами похожи. Зачем человеку много денег? Несколько монет в день на еду и ром – и достаточно.

Длинный Гастон хотел возразить вожаку шайки разбойников, но тут прибежал дозорный – Иримара – и сообщил, что Конуко и белый сели в каноэ и поплыли вверх по течению реки. Компания быстро собрала немудреные пожитки, и вскоре их лодка направилась по тому же маршруту.

Глава 11. Испанцы

Быстроходный двухпалубный фрегат новой постройки под флагом Испании вторую неделю крейсировал в Карибском море неподалеку от побережья Сан-Доминго. Назывался он «Нуэстра Сеньора дель Росарио», и командовал им капитан дон Энрике Альварес де Толедо. Он прибыл на Мейн недавно и хотел как можно быстрее отличиться в борьбе с пиратами, этими исчадиями ада, которые так мешают процветанию не только испанских провинций, но и метрополии. Дон Энрике происходил из знаменитой семьи, но самого капитана угораздило родиться в боковой, захудалой ветви рода Альварес де Толедо, поэтому командование королевским фрегатом пока было для него вершиной военной карьеры. Да и то, он попал на корабль благодаря связям и своей звучной фамилии.

Поэтому дон Энрике изо всех сил старался оправдать высокое доверие адмирала, командующего флотом Испании, который приходился ему дальним родственником, и отличиться в охоте за проклятыми еретиками, от которых сильно страдали интересы испанской короны. Его корабль как раз и был построен для этих целей: узкий, стремительный, имевший пятьдесят новейших орудий.

Был великолепный день. Недавно прошла гроза, изрядно освежив воздух, солнце светило не жарко, по небу бродили белые облака, ветер дул не сильно, приятно обвевая лицо, и капитан дон Энрике сибаритствовал на палубе фрегата в компании идальго, которого звали дон Педро Фернандес де Веласко. Особенно импонировало капитану то, что дон Педро был hidalgos solariego – «идальго по происхождению», как и он сам.

В Вест-Индии чаще всего можно было встретить hidalgos de sangre – «идальго по крови». Это были мелкопоместные дворяне, которые не помнили истоков своего происхождения и не имели какого-либо официального документа, подтверждающего статус. То есть они не были благородными с незапамятных времен.

Другое дело – «идальго по происхождению». Они считались самыми благородными и самыми уважаемыми. Правда, для этого требовалось доказать, что род такого идальго имеет право на свое высокое положение в обществе. Звание hidalgos solariego некоторые испанские дворяне получали и за выдающиеся заслуги, но такое случалось редко. Но кто в Испании не знает род, к которому принадлежал дон Педро? Взять того же Луиса де Веласко, который был вице-королем Новой Испании. Или коннентабля Хуана Фернандеса де Веласко, наместника Милана, – правда, почившего еще в начале века, – с которым, как оказалось, гость капитана был в близком родстве.

Впрочем, гостем дон Педро мог считаться только номинально. Его подобрали матросы на необитаемом острове, и бедный идальго провалялся в жутком состоянии почти двое суток, временами впадая в полное беспамятство. Скорее дон Педро должен считать дона Энрике Альвареса де Толедо не гостеприимным хозяином, а своим спасителем, что сильно возвышало капитана в собственных глазах.

Он уже придумал много разных историй о чудесном спасении де Веласко, которые расскажет по возвращении в родное Толедо, где у него пропасть кузин и приятелей. Они большие любители всякой экзотики. А что может быть интересней и увлекательней приключений, связанных с человеком, который оказался после кораблекрушения на необитаемом острове? К сожалению, дон Педро не очень словоохотлив. Наверное, сказались нечеловеческие условия, в которые он попал. Де Веласко больше слушает, нежели рассказывает сам. Они неторопливо потягивали великолепный испанский херес из винного погребка капитана, и дон Энрике с увлечением распространялся о своих любовных похождениях. Это была его излюбленная тема, что и неудивительно, – капитану фрегата недавно исполнилось двадцать четыре года.

Мишель де Граммон пребывал в постоянном напряжении с того самого момента, как его окликнул боцман фрегата «Нуэстра Сеньора дель Росарио». Дон Энрике и впрямь мог считать себя спасителем корсара. Только молодому неопытному капитану, который без году неделя на Мейне, могло прийти в голову обследовать необитаемый остров. Конечно, здесь присутствовала и прагматичная задача – пополнить запасы пресной воды, тем не менее дон Энрике Альварес де Толедо в первую голову надеялся найти на острове что-то необычное – по части любви к экзотике он мало чем отличался от своих кузин.

Де Граммона спасло от неминуемой смерти то, что его приняли за идальго из-за внешнего сходства с испанцами. На вопрос боцмана он ответил, что испанец: «Soy espa? ol…» – и упал, притворившись потерявшим сознание. Матросы фрегата потом рассказывали товарищам, что это на идальго так подействовала радость от того, что его нашли.

Двое суток Мишель довольно успешно изображал человека, у которого приключился упадок сил и отшибло память, а сам в это время мысленно сочинял себе биографию и прислушивался к речам матросов, офицеров и лекаря, ухаживавшего за ним. Вскоре он понял, что может быть совершенно спокойным. Испанский язык был смесью разных диалектов – каталонского, галисийского, астурийского, арагоно-наваррского… – поэтому некоторое косноязычие спасенного идальго вполне можно было приписать, во-первых, его долгому пребыванию вдали от Испании, а во-вторых, тому, что он якобы родом из Каталонии, – как определил Мишель, каталонцев в команде не наблюдалось.

После того как де Граммон решил, что будет врать дону Энрике, он быстро пошел на поправку. И уже вечером третьего дня в приятной компании капитана и офицеров он рассказал, что его фрегат «Сан-Сальвадор» – тут Мишель не соврал ни капельки: именно так прежде назывался «Ла Тромпез» – после тяжелого боя возле побережья Сан-Доминго захватили французские корсары. Взрывом его выбросило в воду, он схватился за какой-то обломок, и волны понесли его, контуженного, в открытое море, а потом он оказался на необитаемом острове.

Историю с фрегатом «Сан-Сальвадор» офицеры, старожилы Мейна, – таких на корабле оказалось двое – помнили, но имя его капитана конечно же не удержалось в их памяти хотя бы потому, что корсары и флибустьеры регулярно топили испанские суда или захватывали их в качестве приза, и таких капитанов-неудачников было не счесть. После этого Мишель и вовсе приободрился, но много рассказывать не стал и рано лег спать, сославшись на общую слабость и головную боль…

– А вы смотрели «Даму-невидимку», комедию великого Кальдерона де ла Барка? – спросил дон Энрике, желая блеснуть эрудицией. – Я видел ее в Мадриде. Это потрясающе! Я смеялся до колик.

Это был, что называется, вопрос на засыпку. Мишель де Граммон не испытывал никакой тяги к театру, тем более к испанским пьесам. Но со слов Пьера де Сарселя, которому довелось побывать в Испании, он знал, что испанцы страстно любили театр.

– М-м… – пожевал губами несколько растерянный Мишель. – Как вам сказать… Видите ли, сеньор капитан, я так давно уехал на Мейн, что почти ничего не помню. В Испании я бываю редко, только наездами. Служба…

– Да-да, конечно, служба… – дон Энрике сочувственно и не без некоторой зависти закивал.

Капитан вдруг почувствовал, что по сравнению с этим загорелым до черноты офицером, тело которого покрыто шрамами, он просто младенец. И ему еще придется доказывать, что он достоин высокого назначения на капитанскую должность.

– Мне довелось побывать в «El Coliseo», что в Севилье, – быстро нашел дон Энрике, чем заполнить затянувшуюся паузу; он чувствовал себя неловко, нечаянно выставив де Веласко едва ли не мужланом, хотя тот конечно же не имел возможности посещать театры, служа испанской короне в отдаленных колониях. – Роскошное зрелище, доложу я вам! А какие дамы в Севилье! – дон Энрике снова забрался на своего любимого конька. – Меня с одной познакомили…

Мишель облегченно вздохнул. Он знал, что теперь дон Энрике будет чесать языком часа два без остановки. Главное, вовремя поддакивать.

Как причудливо иногда судьба плетет свои кружева! Именно в это время встречным курсом двигалась небольшая эскадра в составе флейта, брига и пинассы. Она шла под флагом Франции, хотя, глядя на оборванцев, которые сновали по палубам, трудно было представить, что это матросы королевского флота.

Бриг носил французское название «Буканьер», флейт – «Савари», а пинасса почему-то именовалась по-испански – «Estrella Negro» – «Черная звезда». Это была эскадра буканьеров, а командовал ею капитан Тим Фалькон. Пинассу переименовать не успели – ее захватили совсем недавно, сутки назад. Больших ценностей на ней не нашли, за исключением двух тысяч пиастров – жалованье команды, – трех десятков новеньких мушкетов, пороха, свинца для отливки пуль, разной господской одежды и пятнадцати кирас; пинасса везла все это добро в гарнизон Сан-Доминго. Испанских матросов и капитана просто выбросили в воду – до берега было рукой подать, – и эскадра продолжила свой путь, благо матросы для пинассы у Тимка были – многие пиратские капитаны для таких случаев набирали дополнительные экипажи; не пускать же на дно дорогой приз.

Что касается флагов, то корсары, как правило, поднимали на мачте флаг той страны, которая выписала им каперский патент. Флаги флибустьеров были самых разных цветов: зеленые, белые с рисунками красной краской или с разноцветными полосами; красные с желтыми полосами и очень редко – черные с белым изображением черепа и скрещенных костей или руки с саблей. Если противник не желал сдаваться, флибустьеры поднимали на мачте красный флаг. Это означало, что команда готова к кровопролитию и в случае победы никому не даст пощады.

Тим Фалькон стоял на капитанском мостике и чертыхался про себя. Ему совсем не хотелось отправляться в этот поход. Но буканьеры ничего и слушать не желали. Под командованием Матиса Дюваля они мало что добыли и теперь рвались наверстать упущенное – буканьеры считали капитана счастливчиком, своего рода талисманом, который приносит удачу. Пришлось наступить на горло собственной песне и снова занять место на флагмане эскадры – флейте «Савари», хотя Тим Фалькон мечтал бросить все дела на Мейне и отплыть в Европу, чтобы отвезти туда ценности, которые он унес из храма древних богов.

В последнее время мысли о Ядвиге, ее образ преследовали Тимка наяву и во сне, и он решил оставить свое занятие, благо теперь у него денег было больше чем достаточно, и вернуться в родные края. А там, чем черт не шутит, он наконец-то найдет свою ясочку и… Дальше этого «и» фантазия Тимка не распространялась. Бесстрашный капитан буканьеров даже думать боялся, что будет с ним, если он так и не отыщет Ядвигу…

Выбраться из подземной сокровищницы ему помогла смекалка. Как он ни старался, сдвинуть тяжеленный жертвенник не получалось. Почему?! – задавал себе вопрос совсем отчаявшийся Тимко. Ведь Конуко закрывал лаз один, а он был никак не сильнее Тимка. Ему же ничего не удается сделать даже с помощью массивных жезлов, которые он использовал как рычаги.

Немного подумав, Тимко внимательно осмотрел основание куба. И нашел! Все оказалось очень просто – у жертвенника-крышки имелся фиксатор. Видимо, Конуко незаметно нажал на какой-то выступ, и куб сдвинулся в сторону. Тимко поднял бронзовую защелку фиксатора и легко открыл лаз. Покидая храм, он вернул жертвенник на прежнее место и с удовлетворением ухмыльнулся, услышав щелчок. Теперь Тимко был уверен, что никто, кроме него, не сможет посетить сокровищницу.

Он едва не бегом направился к выходу, перепрыгивая через каменное крошево, но когда яркое и такое желанное пятно пролома было в двух шагах, его словно кто-то придержал за полы кафтана. Стоп! «Поспешай потихоньку, – говаривал Ничипор Галайда, обучая его премудростям профессии пластуна. – Это ежели к чужой жинке заглянул вечерком, то поторопись быстрее выпить, закусить и сделать свое молодецкое дело, пока муж не заявился. А в делах, которые могут стоить не подбитого глаза, а жизни, спешка гибели подобна».

За стенами храма кто-то был. Тимко никого не видел, не слышал ни единого подозрительного шороха, но интуицию характерника, которым он хоть и не был в полной мере, но все же кое-что мог, не обманешь. Он перекинул сумку, в которой лежали шкатулка и десятка два тяжелых золотых фигурок, на спину, осмотрел мушкет и пистолеты и, убедившись, что с оружием все в порядке, лег и начал потихоньку выползать наружу.

Длинный Гастон дергался, будто его кусали москиты. Проклятые индейцы! Ни в какую не соглашаются лезть в пролом, в котором исчезли Тим Фалькон и вождь гуахиров! Они, видите ли, боятся злобных древних богов, изображения которых торчат на стенах храма. Да и какие это изображения! От них остались только бесформенные выступы, в которых угадывались очертания неведомых страшилищ.

– Мы в храм не пойдем! – сказал как отрезал Агуара. – Если господин такой большой храбрец, то пусть сам туда идет. Боги Тех, Кто Пришли Первыми очень мстительны. Подождем, пока Конуко и капитан выберутся оттуда. Тогда мы их и возьмем. Если, конечно, они выберутся…

– Проклятье! Разрази вас гром!.. – начал ругаться взбешенный Бом-брамсель, но вскоре поостыл: если уж караибы чего-то опасаются, значит, на это есть веские основания.

Впрочем, сам Длинный Гастон был не менее суеверным, чем метисы, хотя и не понимал, чем могут угрожать древние развалины.

Потянулось томительное ожидание. «Что они там делают?!» – тихо бесился Бом-брамсель. Но внутренний голос успокаивал его, подсказывая, что Тим Фалькон и Конуко, скорее всего, роют землю, как кроты, чтобы добраться до клада. А ежели так, то стоит немного подождать.

Они засели в кустарнике прямо напротив пролома. Впрочем, кустики здесь росли жиденькие – под густой сенью палисандровых деревьев мало что могло выжить – и спрятаться среди нескольких прутиков было трудно. Мадо, Иримара и Гуарикота приготовили луки и держали выход под прицелом, а Гастон и Агуара прохлаждались в сторонке. У главаря шайки было паршивое ружьишко – он на него и не рассчитывал, – зато Агуара хорошо умел бросать ножи. А Бом-брамсель вообще проигнорировал огнестрельное оружие, уповая на индейцев. Уж он-то точно знал, что метисы – великолепные стрелки.

Его мушкет, конечно, был заряжен, но валялся на траве, а с пистолетами Длинный Гастон особо не дружил. Они нужны лишь в абордажной схватке, когда стреляешь в упор. А тут до пролома более полусотни шагов. То ли дело массивный кутласс, изготовленный по особому заказу лично для него. Но он надеялся, что до рукопашной не дойдет – уж больно не хотелось ему снова встретиться с капитаном Фальконом лицом к лицу, и на этот раз, что называется, без дураков.

Время шло, а Тим Фалькон и Конуко будто сквозь землю провалились. Выстрел из пистолета, прозвучавший в сокровищнице, конечно, долетел до чуткого слуха метисов, но они не придали ему значения. Им показалось, что где-то неподалеку бушует гроза. И правда, небо над древним храмом начало хмуриться, и подул ветер, хотя до этого даже в древесных кронах не было ни единого шевеления.

Постепенно бандиты устали от напряженного ожидания и опустили луки, и как раз в этот момент объявился Тим Фалькон. Его появление на сцене, если можно так назвать площадь перед храмом, вымощенную плитами, настолько тщательно подогнанными, что между ними не было ни единой щелки, сквозь которую могла бы пробиться зеленая поросль, произвело потрясающий эффект. Первым же выстрелом из ружья он сразил Мадо, который заметил его в черном отверстии пролома и даже успел поднять лук, а затем, разрядив оба пистолета, уложил на землю Иримару и Гуарикоту.

И тут же в воздухе сверкнула серебряная рыбка – нож Агуары. Метис не сомневался, что клинок найдет цель. Каким же было его удивление, когда Тим Фалькон мгновенно упал на каменные плиты, перекатился, словно мяч из древней индейской игры «пок-та-пок», и очутился рядом с ним. Агуара выхватил второй нож, но поздно – сабля капитана вошла ему в живот и вышла из спины. Удар был точный и страшный. Остаться в живых после этого у метиса не было никакой возможности, потому что, вытаскивая саблю из раны, Тим Фалькон провернул ее, разрезав кишки.

Длинный Гастон остолбенел. Все произошло настолько быстро, что боцман опомнился лишь тогда, когда перед ним встал капитан Фалькон и сказал будничным тоном:

– Давно не виделись, Бом-брамсель…

Удивительно, но пират, обычно бесстрашный в бою, оробел под немигающим взглядом темно-карих, почти черных глаз коссака, как иногда среди берегового братства называли Тима Фалькона. Конечно, Гастон вынул из ножен кутласс – это было привычное, сотни раз отработанное движение, – но нападать не спешил. Что-то его останавливало, и он не мог понять, что именно. Взгляд коссака приковывал, притягивал, будто сильный магнит – железку, и Гастон начал ощущать странную слабость во всем теле.

Тимко в этот момент высочайшего душевного напряжения напускал на Бом-брамселя ману. Это было самым сложным упражнением на занятиях с Ничипором Галайдой. Ману умели наводить только самые искушенные характерники, коих можно было по пальцам пересчитать во всей Запорожской Сечи. Конечно, Тимко не мог достичь вершин этого колдовского искусства, которому специально отобранных мальчиков, имевших особый талант, учили с детства, но кое-что от своих наставников все-таки перенял.

Мана – это когда в реальной жизни люди начинают видеть нереальные образы. Бывали случаи, когда казаки-характерники, чтобы отряд мог уйти от более многочисленного врага, ставили посреди степи копья в круг и усилием воли и духа входили в особое состояние, когда их намерение становилось действительностью; они мысленно творили густой лес. Увидев в степи дубовую рощу вместо копий, враги поворачивали назад, потому как поймать казака в лесу – это все равно что рыбу голыми руками в реке. А еще им будто кто-то нашептывал приказ к возвращению.

Длинный Гастон был сильным противником. Мало того, у него из-за пояса торчали рукояти заряженных пистолетов, а у Тимка была только сабля. Площадь возле древнего храма – это не место для дуэлей под большим деревом в Бас-Тере, где можно сражаться только каким-то одним видом оружия. А ну как Бом-брамсель опомнится и пальнет из пистолета в упор? Тогда все, крышка. Этого никак нельзя было допустить; нужно, чтобы боцман забыл про пистолеты и надеялся только на кутласс.

Столбняк длился несколько мгновений. Гастон тряхнул головой, прогоняя наваждение, и, взревев, как раненый бык, бросился на Тимка с кутлассом в руках. Про пистолеты он даже не вспомнил…

Схватка длилась недолго – Бом-брамселя подвела излишняя горячность. А еще ему словно кто-то гири подвесил к рукам. Все его выпады и удары легко читались, защита от них для Тимка не представляла большой сложности. В какой-то момент боцман испугался. Этот страх шел откуда-то из глубины его подсознания, он был совершенно иррациональным. К тяжести в руках прибавилась неуверенность, а с нею пришла и обреченность. Спустя считаные минуты после начала поединка Гастон уже не нападал, а вяло отмахивался, с ужасом сознавая, что это последние мгновения его жизни.

А сабля Тима Фалькона порхала как ласточка и разила словно молния. И наконец это свершилось: капитан буканьеров после сильного удара саблей сверху вдруг исчез из поля зрения Длинного Гастона, а затем пронзительная боль в правом боку подсказала боцману, что пришел его конец. Тимко молниеносно сменил верхнюю позицию на нижнюю и, распластавшись над самой землей, в стелющемся прыжке вогнал клинок в печень Бом-брамселя. Большое тело боцмана грузно упало на плиты площади перед древним храмом, из раны хлынула алая кровь.

Вытерев клинок пучком травы, Тимко бросил саблю в ножны и подошел к поверженному врагу. Тот был еще жив, но смерть уже проложила по его обветренному лицу бледные мазки, предвещавшие близкую кончину.

– Добей… – прохрипел Длинный Гастон, корчась от боли. – Добей!

– Зачем? – Тимко пожал плечами. – У нас не принято бить лежачего. Зря ты связался со мной. Мог бы сразу понять, что я тебе не по зубам. Прощай, глупец. Может, еще когда и свидимся… на том свете.

С этими словами Тимко круто развернулся и спорым шагом направился к реке, где его ждало каноэ. Он даже не взял дорогие пистолеты Бом-брамселя – забрать себе оружие личного врага, поверженного на дуэли, считалось у флибустьеров дурным знаком, предвещавшим скорую смерть победителя…

Из глубокой задумчивости капитана вывел крик марсового:

– Вижу корабль! Идет встречным курсом!

– Флаг! Какой на нем флаг?! – прокричал в ответ Тим Фалькон.

– Кажись, испанец… Да, точно, испанец!

На размышления и принятие решения много времени не ушло.

– Боцман! Передай приказ по кораблям поднять испанские флаги! – скомандовал Тимко. – Абордажным командам подготовиться к бою! Канонирам занять места! Остальным надеть кирасы и шлемы!

Тима Фалькона все-таки заставили принять корсарский патент, поэтому на мачтах его эскадры развевались флаги Франции. Но в сражении буканьеры, у которых был большой зуб на испанцев, обычно меняли их на красные, чтобы враг не сомневался в том, какая судьба ему уготована, – дьяволов Мейна, которых нельзя остановить никакими силами, испанцы боялись до дрожи в коленках. Но сейчас Тим Фалькон решил обмануть капитана быстроходного фрегата, чтобы тот, испугавшись сильного противника, не ударился в паническое бегство. Попробуй догони его потом…

Дон Энрике Альварес де Толедо с напряженным вниманием всматривался в эскадру, которая шла навстречу. Хотя храбрости ему было не занимать, он все же не рискнул бы сразиться с тремя кораблями, несмотря на пятьдесят орудий фрегата «Нуэстра Сеньора дель Росарио». То же самое ему сказал и лейтенант – его первый помощник, опытный морской волк. Оставалось лишь узнать, с кем свела их судьба, чтобы принять окончательное решение.

– Наши! – облегченно вздохнул марсовой, увидев флаги Испании, и сообщил об этом капитану.

– Наши! – расслабились солдаты, уже приготовившиеся к сражению; они заметили блеск кирас и шлемов на палубе брига, а кто еще на Мейне, кроме испанцев, надевает такое защитное снаряжение?

– Наши! – сказал главный бомбардир фрегата своим канонирам, услышав приказ капитана: «Отставить!», и, отложив в сторону пальник, закурил; он хоть и побывал не в одном морском бою, но всегда волновался перед первым залпом: а ну как прицел взят неточно? Тогда все, пиши пропало, второго залпа может и не быть.

Мишель де Граммон вглядывался в приближающуюся эскадру не менее напряженно, чем дон Энрике и остальные офицеры фрегата. Будь он на месте испанца, тут же приказал бы поднять все паруса и улепетывать куда подальше, лучше в сторону ближайшего форта, тем более что фрегат обладал превосходными скоростными качествами, – трюк с флагами ему был известен лучше, чем кому-либо. И потом, он заметил, что эскадра не только идет встречным курсом, но постепенно отклоняется в сторону «Нуэстра Сеньоры дель Росарио», словно собираясь столкнуться с фрегатом. Это могло означать следующее: либо командующий эскадрой хочет пообщаться с доном Энрике за кубком доброго вина – такое в море иногда случается из-за поднадоевшей рутины многодневных рейдов, – либо, что более вероятно, готовится взять испанца на абордаж.

Но вот, наконец, флагманский флейт оказался настолько близко к фрегату, что можно было различить лица капитана и матросов. Мишель де Граммон едва не грохнулся на палубу от переизбытка чувств и удержался на ногах, лишь схватившись за фальшборт, – на капитанском мостике брига стоял Тим Фалькон! Он был одет, как испанский гранд – уж чего-чего, а барахла на захваченной пинассе хватало, – а широкополая шляпа с пером несколько смазывала черты его лица, но разве мог де Граммон не узнать коссака?

Дон Энрике приветливо помахал капитану флейта рукой, изобразив прощальный жест, но не тут-то было. Флейт неожиданно резко вильнул в сторону, и не успели испанцы опомниться, как он ударился о борт фрегата, полетели абордажные крючья, намертво связав корабли, и на палубу «Нуэстра Сеньоры дель Росарио» с диким ревом хлынули вооруженные до зубов буканьеры.

– Пираты! – пискнул кто-то испуганно.

– Пираты!!! – возопил дон Энрике, выхватывая шпагу. – К бою!

Впрочем, его приказов уже никто не слушал. На палубе началась свалка, полилась кровь, послышались выстрелы из пистолетов и стоны раненых. Пока солдаты отбивали первый натиск буканьеров, бриг подошел с другой стороны фрегата, и еще одна абордажная команда свалилась на испанцев как снег на голову.

Мишель де Граммон словно очнулся от долгого летаргического сна. Он вынул нож, подскочил к дону Энрике сзади, обхватил его мускулистыми руками и, приставив острый, как бритва, клинок к его горлу, прокричал:

– Сдавайтесь! Иначе я убью капитана! Мы гарантируем вам жизнь!

– Дон Педро, что вы делаете?! – прохрипел полузадушенный дон Энрике, даже не пытаясь вырваться из железных объятий Мишеля. – Вы с ума сошли!

– Я не дон Педро! Я Мишель де Граммон, корсар его величества короля Франции! Сдавайтесь, и все вы останетесь в живых! Даю слово!

Бой прекратился словно по мановению волшебной палочки. Все – и буканьеры, и тем более испанцы – были изумлены до предела. Мишель де Граммон! Кто же не знает на Мейне этого грозного имени?

Тим Фалькон, удивленный не менее остальных, подошел к дону Энрике, забрал у него шпагу, а затем, широко улыбнувшись, сказал, обращаясь к де Граммону:

– Да, сьёр, умеете вы преподносить разные, большей частью приятные, сюрпризы… Что ж, теперь мы квиты. Однажды вы спасли меня от верной смерти, а теперь пришел мой черед. Позвольте пожать вашу мужественную руку.

– Ах, Тим, как вы вовремя здесь оказались! – ответил счастливый Мишель, и они под одобрительные крики буканьеров обнялись…

Вскоре эскадра буканьеров, получив солидное подкрепление в виде испанского фрегата, исчезла в сизой морской дымке. Несколько шлюпок, под завязку набитых испанцами, шлепая веслами по воде, держали курс на гавань Сан-Доминго. Дон Энрике Альварес де Толедо был мрачнее грозовой тучи – пираты за полчаса разрушили все его надежды на славу и богатство. Он низко опустил голову, стараясь не встречаться взглядом со своим лейтенантом, который сидел напротив. Ему было стыдно до боли. Ну почему, почему судьба так посмеялась над ним?! Лучше бы ему умереть в бою, чем терпеть такой позор! Не будь он глупцом, Мишель де Граммон уже болтался бы на рее. Это все его вина, что он принял врага за соотечественника!

«Ну, ничего, мы еще встретимся! – мысленно поклялся дон Энрике. – И смерть твоя будет нелегкой, проклятый пират!» Впрочем, ему ничего иного и не оставалось, как тешить себя мыслями о мести.

Эпилог

На этом мы и попрощаемся с героями нашего романа. Но одиссея Мишеля де Граммона продолжилась. После 1667 года какие-либо исторические сведения о нем отсутствуют. А в 1678 году, в разгар войны между Францией и Голландией, он примкнул к буканьерам, которых возглавлял Гуго Бланшар; они собрались атаковать Кюрасао вместе с французским королевским флотом. Но эскадра, состоявшая из десяти королевских фрегатов и семи пиратских шлюпов, напоролась у острова Лос-Авез на рифы, при этом изрядная часть кораблей затонула.

Мишель де Граммон, успевший подружиться с адмиралом французской эскадры графом д’Эстре, получил от него позволение воспользоваться всем, что он сможет снять с потерпевших крушение кораблей. И порядком обнищавшим пиратам во главе с де Граммоном удалось разжиться не только множеством бочек вина и бренди, но и запасами говядины и свинины. Кроме того, им перепало немного денег – около двух тысяч золотых пистолей.

В итоге Мишель де Граммон оказался командующим шестью уцелевшими кораблями с общей командой в семьсот человек, спасшихся при кораблекрушении. Его эскадра двинулась к Венесуэле; пираты жаждали как можно быстрее поправить свои дела. Именно там Мишелю де Граммону и суждено было прославиться. Он взял приступом Маракайбо и еще много городов, включая Трухильо.

Правда, после налетов на Маракайбо Генри Моргана и Франсуа л’Олонэ, признанных грандов пиратского мира, добыча де Граммона оказалась мизерной. Но он не отчаялся и вскоре напал на венесуэльский порт Ла-Гуайра. Атака была проведена ночью, в кромешной темноте и застала жителей врасплох. Уж там флибустьерам нашлось чем поживиться. Причем им повезло дважды: они не только благополучно вывезли все награбленное, но и избежали встречи с испанской карательной эскадрой, вышедшей в море для уничтожения пиратов.

Он еще был корсаром, когда в 1680 году пришли известия о мире с Испанией. Но де Граммон уже не мог остановиться: с двумя сотнями флибустьеров он направился на свой страх и риск к побережью Куманы и встал на якорь к северо-западу от города. Раздобыв у туземцев пироги, его люди ночью на веслах подкрались к форту, высадились на берег и обезоружили часовых. Правда, комендант крепости все-таки успел принять меры к обороне. А через день к испанцам подошли подкрепления, и де Граммону пришлось думать только о том, как побыстрее унести ноги. В бою он был тяжело ранен в шею, чудом вылечился, но оказался совсем без средств. В качестве награды за рейд на Куману Мишель де Граммон получил лишь почетный титул – «генерал».

Исцелившись от ран, генерал де Граммон вновь занялся пиратством. Его эскадра состояла из восьми кораблей. Вместе с корсарами Николаса ван Хоорна и Лоренса де Граффа они атаковали Веракрус. Город был взят, но ван Хоорн погиб, смертельно раненный на дуэли с Лоренсом де Граффом, – пиратские вожаки не поделили добычу. Перед смертью ван Хоорн завещал свой флагман, фрегат «Сент-Николас», Мишелю де Граммону, который переименовал его в «Ле Арди» – «Смельчак».

После этого состоялось еще несколько удачных рейдов, в том числе на Кампече, и губернатор де Кюсси, сменивший Бертрана д’Ожерона, который уважал мужество, способности и характер Мишеля де Граммона, представил его французскому правительству в самом благовидном свете и предложил предводителя флибустьеров на должность губернатора южной части Берега Сен-Доменг. Правительство согласилось, и де Граммон не отказывался, но пожелал до присылки грамот, утверждавших его в новом звании, достойно окончить поприще флибустьера и совершить еще один поход. Для этого он спешно подготовил к дальнему плаванию «Ле Арди» и с двумя сотнями флибустьеров отбыл в неизвестном направлении. Никто не знал, куда он собрался, и это так и осталось тайной для всех пиратов.

Последний раз его видели в апреле 1686 года: корабль де Граммона держал курс на северо-восток, в направлении острова Святого Августина. Большинство представителей берегового братства сходилось на том, что Мишель де Граммон и его экипаж, скорее всего, стали жертвами страшного шторма, который разразился в этих широтах вскоре после отплытия «Ле Арди».

Впрочем, не исключался вариант, что он и его команда – почти все те, с кем он начал карьеру корсара, – решили покончить с пиратством и отплыли во Францию, где и поселились под чужими именами, как это делали пираты на покое во избежание неприятностей. Это предположение подтверждалось еще и тем, что будто бы флибустьеры взяли в поход не только запасы пороха, ядер и провиант, но и все нажитое за годы жизни на Мейне.

По правде говоря, и нам нравится такая версия…

А что же капитан Тим Фалькон – коссак? О нем история пиратов Мейна умалчивает. Может, потому, что он не проявил себя ни зверствами, как Франсуа л’Олонэ, ни кражей огромной суммы денег у собственной команды, как Генри Морган после похода на Панаму, ни страстной приверженностью к азартным играм, как Дрейф – Дрейфующий Ветер… Вскоре после того, как его эскадра взяла на абордаж испанский фрегат «Нуэстра Сеньора дель Росарио» и спасла Мишеля де Граммона от больших неприятностей, ведь его обман все равно раскрылся бы, Тим Фалькон отбыл с Тортуги.

Он передал командование эскадрой Гуго Бланшару, а сам перебрался на способный уйти от любой опасности быстроходный фрегат-приз, получивший новое имя, и отправился во Францию вместе с корсарами, которые намекали своим друзьям, что хотят вложить нажитое разбоем в какое-нибудь дело или просто отдать деньги на хранение родным или близким. Все это было в порядке вещей, и в береговом братстве эта новость просуществовала недолго – до возвращения Филиппа Бекеля из очередного удачного рейда. Вся Тортуга две недели беспробудно пьянствовала, а когда наступило похмелье, о Тиме Фальконе никто и не вспоминал, разве что Гуго Бланшар и немногочисленные буканьеры.

Но никто, кроме самого Тима Фалькона и губернатора Бертрана д’Ожерона, не знал, что коссак стал французом и теперь его звали сьёр Тимоти ле Брюн. Бумаги, удостоверяющие его личность, дорого стоили Тимку; д’Ожерон не упустил возможности солидно пополнить свое состояние. Однако новоиспеченный французский дворянин лишь хитро ухмылялся: за бумаги он отдал всего лишь один камешек из тех, что лежали в шкатулке, найденной в сокровищнице храма Тех, Кто Пришли Первыми. Конечно, изумруд был очень большим, и у губернатора при виде драгоценности глаза загорелись, как у мартовского кота, – уж он-то знал истинную цену этому камню, – но Тимко ничуть не жалел, что обменял его на новое имя, подтвержденное соответствующими документами.

Впрочем, Бертран д’Ожерон не очень рисковал своим положением, выдав капитану Фалькону необходимые ему бумаги и корсарский патент, тем самым подтвердив, что Тимоти ле Брюн находится на королевской службе. Такое практиковалось сплошь и рядом, и достоверность зависела только от заплаченной суммы. Но одно дело – простолюдин – кто его будет проверять? – а другое – дворянин, тем более сьёр.

Но и здесь губернатор выкрутился. Обмануть капитана Тима Фалькона значило нажить большие неприятности, и он вручил ему настоящие документы безвременно погибшего колониста – обедневшего дворянина, перебравшегося со всей семьей на Тортугу. Ему сильно не повезло: на плантацию напали караибы и вырезали всех до ноги, убили и сына колониста Тимоти ле Брюна. Он оказался несколько моложе Тимка, но это не суть важно.

С Тимком во Францию отправились его буканьеры – те, кто не собирался возвращаться на Мейн и кто не желал быть королевским корсаром. Конечно, об этом они не сказали никому – как сговорились заранее и как приказал капитан Фалькон, которому грубые, но наивные охотники доверяли всецело. Они знали, что уж кто-кто, но коссак точно их не обманет и не подведет.

В Дьеппе Тимко продал фрегат за хорошую цену, деньги разделил между буканьерами честно, по справедливости, тепло попрощался с ними и исчез. Куда именно, никто из его боевых товарищей даже не догадывался.

О задумке Тима Фалькона и некоторых буканьеров знал только Гуго Бланшар. От него Тимко не скрывал своих замыслов, тем более что теперь Гуго должен был исполнять нелегкие капитанские обязанности не временно, а постоянно – если, конечно, команда согласится. Старый охотник был как скала: ему можно было доверить любую тайну.

Осень 1667 года на Левобережной Украине выдалась славная. Земля-кормилица словно почувствовала, что войне пришел конец, и щедро осыпала бедный люд своими милостями. Богатые хлеба уже были убраны, сено стояло в стогах, сады усыпаны плодами, от густого яблочного запаха перехватывало дух, а первая позолота на листьях создавала праздничное настроение. Казаки и селяне готовились к осенним ярмаркам, не беспокоясь за свою жизнь и судьбы родных и близких, и веселый людской гомон поднимался к голубому небу, где важно плыли пушистые белые тучки. А уж как птицы щебетали! Это были их прощальные концерты перед скорым отлетом в теплые края, и они старались изо всех сил.

По широкому тракту ехал господский экипаж, запряженный четверкой добрых коней. Его сопровождали верховые – с виду вроде запорожцы, но было в них что-то чужеземное, незнакомое: шаровары поуже, высокие сапоги с большими пряжками, кафтаны иноземного покроя с густым рядом бронзовых пуговиц, кирасы, которые казаки надевали очень редко, в основном старшины, и то перед боем. Только шапки у них были смушковые, со шлыками, как положено, да усы казацкие, длинные.

Встречные селяне с опаской жались на своих возах поближе к обочинам и долго провожали отряд глазами, а потом начинали судить-рядить: кто это, куда едут, зачем и почему? То, что какого-то богатого пана охраняют казаки, ни у кого не вызывало удивления. Война хоть и закончилась, но времена еще смутные, и разбойного люда много расплодилось. Убить не убьют, а ограбить могут.

Господин в экипаже большей частью торчал в оконце, жадно вглядываясь в пробегавшие мимо пейзажи. Его карие глаза часто увлажняли слезы умиления и радости, которые тут же высыхали, когда в голову путешественника приходили какие-то мрачные мысли. Тогда он забивался в глубь кареты и сидел там, нахохлившись, как сыч в дупле. Но проходило немного времени, и он опять высовывал голову из оконца и снова любовался красотами осенней природы.

Это был Тимко Гармаш. Вернее, сьёр Тимоти ле Брюн, подданный французской короны. Он ехал в родное село с надеждой, что его родители все еще живы и он сможет обнять мать и отца, которых не видел много лет. Французы в Речи Посполитой и на Украине не были большой редкостью; взять того же Гийома ле Вассёра де Боплана, который был приглашен польским королем Сигизмундом III на службу как старший капитан артиллерии, картограф и военный инженер. Результатами его трудов были сочинение под названием «Description d’Ukranie», изданное в Руане в 1660 году, и подробные карты Украины и Польши.

Официально, если судить по проездным документам, сьёр Тимоти ле Брюн ехал для установления торговых связей с Левобережной Украиной, что весьма приветствовалось Москвой. Поэтому ему полагалась личная охрана. Воспользовавшись этим, Тимко и собрал отряд, странный с точки зрения его земляков.

Это и впрямь были запорожские казаки. В 1644 году тогда еще просто полковник Богдан Хмельницкий, как влиятельный член казацкого посольства к польскому королю, участвовал в переговорах с французским послом графом де Брежи, который по указанию кардинала Мазарини и по совету де Боплана намеревался убедить запорожских старшин принять участие в войне Франции против Испании. Весной следующего года полковники Богдан Хмельницкий, Иван Сирко и Солтенко посетили Фонтенбло и договорились о предоставлении французскому королю трехтысячного казацкого войска. Французское командование обязалось платить каждому казаку по двенадцать талеров, а сотникам и полковникам – по сто двадцать.

В конечном итоге казаков бросили на произвол судьбы, обещанного жалованья им не заплатили, и запорожцы, обиженные несправедливостью, добирались домой кто как мог. У них совсем не было денег, и казаки, привычные к крестьянскому труду, стали подрабатывать в голландских хозяйствах. Некоторые остались в тех краях навсегда, обзаведясь семьями, другие перебрались во Францию, а многие перешли на службу к испанцам.

Тимко знал об этом, поэтому прежде всего разыскал во Франции земляков и предложил им навестить родные края, естественно, за его счет. А уж там как они захотят – останутся дома или вернутся во Францию. Согласных набралось почти полсотни – они так и не смогли привыкнуть к чужому укладу жизни, и вскоре, получив необходимые проездные документы, сьёр Тимоти ле Брюн отбыл в далекую варварскую страну. Напасть на столь внушительный отряд грозных воинов по дороге не решился никто, даже чамбулы татар-крымчаков, рыскавшие по Украине в поисках ясыра.

– Остановись! – приказал Тимко кучеру и вышел из кареты.

Внизу, в речной долине, раскинулось его родное село. Горло перехватило, и Тимко с трудом проглотил образовавшийся ком. Наконец-то он дома! В это трудно было поверить, и скажи ему кто полгода назад, что скоро он окажется в родных краях, капитан Тим Фалькон лишь горько рассмеялся бы в ответ. Но сейчас он видел с пригорка родную хату и колодец во дворе, и старую грушу, на которой давным-давно свили гнездо журавли…

– Поехали! – нетерпеливо сказал Тимко.

Днем в селе редко можно встретить прохожего. Все при делах, в работе и заботах. Даже совсем старые бабки, и те чем-нибудь заняты. Но весть о появлении на центральной улице панского экипажа, да еще с внушительной охраной, разнеслась мигом. Первыми сбежались дети – им всегда интересно все знать. Затем подошли деды, а за ними подростки. Вскоре за каретой и всадниками уже тянулся целый шлейф из односельчан Тимка разных возрастов. Люди будто знали, что пан приехал именно к ним, хотя бы потому, что битый шлях далеко отсюда. С какой стати ему сворачивать в тупик?

Тимко из кареты не показывался. Чем ближе она подъезжала к дому, тем сильнее у него колотилось сердце. Наконец кучер сказал: «Тпр-ру!», и экипаж остановился возле двора старого Гармаша. Немного поколебавшись, Тимко отворил дверцу и в волнении ступил на дорожку, по которой бегал босоногим сорванцом, – таким, как те хлопчики, что умолкли, словно по приказу, и глазели на него как на диво. А сьёр Тимоти ле Брюн и впрямь вырядился как знатный паныч – во все дорогое, заграничное. Только пистолеты за поясом и сабля на боку подсказывали знающим людям, что перед ними не изнеженный барчук, а воин.

Из калитки вышел подросток лет пятнадцати и недоверчиво спросил:

– Дядьку, вы к нам?

– Если здесь живут Гармаши, то да, к вам, – ответил Тимко.

Странное дело: он так отвык за годы скитаний от родного языка, что говорил на нем запинаясь, словно на чужом.

– Диду, диду! – позвал подросток. – Тута якыйсь паныч вас спрашует!

– Трясця его матери… – послышалось ворчание откуда-то из глубины двора. – Кого там нечистый притащил?

Тимко ощутил слабость в ногах – это отец! «Слава богу, батька жив…» – подумал он и мысленно перекрестился.

Старый Гармаш за годы сильно изменился. Он стал совсем седым, лицо избороздили глубокие морщины, длинные усы висели как пакля, он немного горбился и приволакивал правую ногу.

– И шо вам, ваша мосць, трэба? – спросил он, с подозрением глядя на Тимка.

Не узнал! Батька его не узнал! Тимко прикусил губу: да, годы изменили не только отца… Он провожал в киевский коллегиум тонкого, как камышинка, подростка, а теперь перед ним стоял загорелый широкоплечий воин – шрамы на лице не спрячешь, – притом какой-то родовитый пан, судя по дорогой карете и охране.

– Батьку, это же я… Тимко… – деревянным языком сказал бывший капитан буканьеров.

Старик пригляделся и вдруг отшатнулся, словно увидел призрака.

– Чур тебя! – он перекрестился. – Сгинь, нечистый! Тимка давно нет на белом свете!

– Батьку, вот вам крест, я живой и никакого отношения к нечистой силе не имею! – Тимко рванул рубаху на груди, чтобы отец увидел его кипарисовый крестик, с которым он не расставался ни в неволе, ни на Мейне.

Старый Гармаш какое-то время остолбенело смотрел на Тимка, а потом сказал:

– Может, и правда… А скажи, как звали нашу бабку? Ту, что тебя, шибеника, крапивой по заднему месту охаживала?

– Баба Гапка.

– Значит, и впрямь Тимко… – старый Гармаш растерянно потоптался на месте. – Ну так, может, почеломкаемся…

– Батьку!.. – Тимко обнял старика и почувствовал, что из глаз у него потекли слезы.

Впрочем, и у старого Гармаша изрядно выцветшие от прожитых лет глаза тоже были на мокром месте.

– Что же мы стоим у ворот! – воскликнул он, когда немного успокоился. – Прошу всех во двор, панове! – обратился он к охране Тимка. – Такая радость, такая радость… Гулять будем!

Ворота отворились, и Тимко подошел к хате. Она была чисто выбелена, и в этом чувствовалась женская рука.

– Мама… жива? – с надеждой спросил Тимко.

Старый Гармаш потупился и ответил:

– Ушла она, сынку… Туда, откуда еще никто не вертался. Как пошел слух, что тебя на войне убили, так и…

Тимко тоже опустил голову. Мать… Она часто спасала его от отцовских розог, иногда даже подставляя под удары свои плечи. Царствие небесное…

Тут на крыльце появилась русоволосая молодая женщина необычайной красоты, с яркими зелеными глазами. Тимко взглянул на нее… и оцепенел. Не может быть! Это сон!!!

Она тоже узнала его. Сразу. Вскрикнув, как чайка, женщина, обливаясь слезами радости, бросилась Тимку на грудь.

– Я знала… Я верила, что ты жив… – лепетала она, тесно прижимаясь к нему.

– Ядвига! Ядзя… – еле выговорил Тимко. – Как, почему ты здесь?! Твой отец сказал, что выдал тебя замуж! Но я все равно искал! И не нашел…

– Отец увез меня к родственникам. Потом, когда он умер, я ушла из семьи, отыскала твое село и твоих родителей, и они приняли меня, как родную. Да, меня хотели отдать за шляхтича, но я отказалась наотрез, сказав, что наложу на себя руки. Да и поздно мне было выходить замуж…

– Что значит – поздно?

– Я… родила. Сына. Твоего сына, любимый мой!

– Сына… У меня есть сын?! – Тимко почувствовал, что у него голова идет кругом.

– Да. Тымиш! Поди сюда!

К ним подошел подросток, который встретил Тимка у ворот. Он смотрел на паныча исподлобья, пока не понимая, почему это мать бросилась ему на шею.

– Сынок, это твой батька, – сказала Ядвига, обнимая подростка и подталкивая его к Тимку.

– Тымиш… сын…

Тимко смотрел на мальчика и чувствовал, что если и есть рай, то сегодня его родное подворье каким-то чудесным образом оказалось в этом благословенном месте…

На этом мы окончательно опустим занавес над нашим повествованием. Нам неизвестно, остался ли казак Тимко Гармаш в родных местах, или сьёр Тимоти ле Брюн, забрав семью, возвратился во Францию. Да это и не важно. Главное заключается в другом – человек никогда не должен терять надежды. Она, как маяк, всегда ему светит, где бы он ни был, что бы ни делал и в какие бы передряги ни попадал.

Fors juvat audentes – судьба помогает смелым.

Примечания

1

Туаз – старинная французская мера длины. 1 туаз = 1,949 м. – Здесь и далее – примеч. автора.

2

Ливр – денежная единица Франции, бывшая в обращении до 1795 года. 1 ливр = 20 су = 240 денье. Были ливры турский и парижский. Как монета ливр выпускался только один раз в 1656 году весом в 8,024 г (7,69 г серебра).

3

Прево – в феодальной Франции XI–XVIII вв. королевский чиновник или ставленник феодала, обладавший до XV века на вверенной ему территории судебной, фискальной и военной властью; с XV века выполнял лишь судебные функции.

4

Экю – название средневековых золотых и серебряных монет Франции. В 1640-41 гг., во времена царствования короля Людовика XIII, новой основной золотой монетой стал луидор, а все экю стали выпускать из серебра 917-й пробы. Первоначально экю стоил 3 ливра; позже его стоимость менялась, пока в 1726 году не была принята равной 6 ливрам.

5

Пинта – средневековая мера жидкости; английская пинта – 0,57 л.

6

Жиго – жаркое из сочной, хорошо упитанной задней части барашка или теленка; прозвище хозяина таверны было весьма симптоматично.

7

Бальи – в северной части средневековой Франции королевский чиновник, глава судебно-административного округа (бальяжа).

8

Воздуси – наказание розгами, вымоченными в соленой воде, без скамьи, на весу, с помощью служителя.

9

Бурсак (от нем. Bursche) – парень, студент. Бурсой называлось общежитие при Киевском братском училище (с 1632 года – Киево-Могилянский коллегиум).

10

Афедрон – седалище, зад (устар.).

11

Спудей – студент или школяр.

12

Карабела – кривая сабля, имевшая широкое распространение среди польской шляхты в XVII–XVIII вв. Основным отличием карабелы является рукоять в форме орлиной головы. Похожие сабли применялись в разных странах, включая Русь. В Польшу этот тип сабель, скорее всего, попал из Турции.

13

Чамбул – отряд турецкой или татарской конницы, численно соответствующий полку.

14

Ясыр – пленник в виде воинской добычи; ясыры считались рабами, невольниками.

15

Польный гетман – заместитель великого гетмана, руководителя вооруженных сил Литовского княжества. В мирное время великий гетман обычно пребывал при дворе, занимаясь административными и стратегическими вопросами, а польный гетман находился «в поле», руководил войсками и охраной границ.

16

Стихи Франсуа Вийона, поэта французского средневековья.

17

Лье – старинная французская единица измерения расстояния. Существовали сухопутное лье = 4445 м, морское лье = 5557 м и почтовое лье = 3898 м.

18

Су – вариант названия французской монеты «соль». Поначалу чеканилась из серебра, впоследствии из биллона и меди. 1 су = 12 денье.

19

Фунт – единица измерения массы. В эпоху феодальной раздробленности в некоторых странах (например, во Франции) его значение имел право устанавливать каждый феодал, поэтому даже в начале XVIII века в Европе было более 100 разных фунтов. 1 французский фунт = 453,6 г.

20

Пистоль (луидор) – французская золотая монета XVII–XVIII вв. Впервые выпущена в 1640 году во времена Людовика XIII. Прообразом новых монет стали испанские дублоны, получившие во Франции название пистолей. В течение долгого времени названия луидор и пистоль были синонимами. Пистоль чеканился из золота. 1 пистоль = 10 турских ливров = 300 турских су.

21

Без Бога – ни до порога, без карабели – ни с постели (польск.).

22

Ребел – мятежник, бунтовщик.

23

Магерка – венгерский головной убор в виде колпака.

24

Склянки – так назывались песочные часы с получасовым ходом. По ним на судах отсчитывали время. Каждые 30 минут часы переворачивались вахтенным матросом, что сопровождалось сигналом корабельного колокола. Склянкой на флоте называли также получасовой промежуток времени.

25

Пинасса, пинас – парусное судно XVII века. Пинас был длиной до 44 метров, водоизмещение – 150–800 тонн. Пинас использовался как посыльное или разведывательное судно, а также как канонерская лодка. У пиратов пинасса пользовалась приоритетом из-за своих небольших размеров и приличной скорости хода.

26

Мейн, Испанский Мейн – первоначально название материковой части Северной и Южной Америки, прилегающей к Карибскому морю. Впоследствии это название относилось ко всему Карибскому бассейну, где хозяйничали испанцы.

27

Кафа (Каффа) – современный город Феодосия.

28

Корсары, каперы, приватиры – частные лица, которые с разрешения государства использовали военные корабли с целью захвата купеческих суден неприятеля. То же название применялось и к членам их команд. Их главным отличием от пиратов было каперское свидетельство (лицензия, патент) от властей.

29

Высокая Порта – двор турецкого султана и турецкое правительство.

30

Кольбер, Жан-Батист (1619–1683) – государственный деятель, фактический глава правительства Людовика XIV после 1665 года.

31

Фальконет, фалькон (итал. falconetto, англ. falconet – молодой сокол) – название артиллерийского орудия калибра 1–3 фунта, состоявшего на вооружении в армиях и флотах в XVI–XVIII вв.

32

Эспаньола – остров Гаити; второй по величине остров группы Больших Антильских островов в Карибском море. Остров был открыт в 1492 году Христофором Колумбом; во время его второго плавания здесь была основана первая испанская колония в Новом Свете.

33

Флибустьеры – французы называли так морских разбойников Вест-Индии. Этот термин впервые появился во французском языке в 30-е годы XVII века. В английских документах 60—90-х гг. XVII века. Флибустьеры, базировавшиеся на Ямайке, обычно именовались «приватирами» (privateers – «частники»; так называли корсаров) или «буканирами» (от фр. boucaniers – «буканьеры»). Со временем в английском языке словом буканьеры стали обозначать как флибустьеров Карибского моря, так и пиратов вообще.

34

Ваганты – бродячие клирики, странствующие студенты и школяры в Германии, во Франции, в Англии и Северной Италии в XI–XIV вв. Ваганты слагали вольнодумные стихи и песни на латинском языке, направленные против папства и духовенства, а также стихотворно-песенную лирику, прославлявшую удовольствия и радости жизни (вино, любовь, азартные игры и т. п.).

35

Корвет – трехмачтовый военный корабль XVII–XIX вв. с прямым парусным вооружением. Имел 18–30 орудий малого и среднего калибра, размещенных только на верхней палубе, использовался в основном для разведывательной и посыльной службы. Водоизмещение – 460 т и больше.

36

Барка – общее наименование небольших плоскодонных одно– и трехмачтовых судов (кечей, шлюпов, пинасс, бригантин).

37

Флот Океана – во Франции флот делился на две эскадры: атлантическую (Флот Океана) и средиземноморскую (Флот Леванта). Этими эскадрами командовали два вице-адмирала (аналог английского адмирала). Их действия координировал адмирал Флота Франции – главнокомандующий морскими силами государства и по совместительству глава морского штаба. Это была высшая должность во французском флоте; она приравнивалась к коннетаблю или маршалу Франции.

38

Реал – серебряная монета Испании. В XVII веке вес реала составлял 3,48 г.

39

Характерник – наименование ведуна, целителя, духовного наставника в Запорожской Сечи, который занимался не только ведовством или гаданием, но и лечением раненых казаков, их психологической и физической подготовкой. Характерники обладали магическими способностями, которые они использовали для нужд запорожских казаков.

40

Бриг – двухмачтовое судно с прямым парусным вооружением фок-мачты и грот-мачты, но с одним косым гафельным парусом на гроте. Водоизмещение – 200–250 т. Как и корветы, имели одну открытую батарею с количеством пушек от 10 до 24 штук. Варианты брига: бригантина, билландер, сенау.

41

Гран – устаревшая единица массы на основе веса среднего ячменного зерна. Вес английского тройского грана – 64,8 мг. В нюрнбергской системе весов 1 гран = 62,2 мг. В ювелирном деле иногда применяют гран, равный четверти весового карата, то есть 50 мг.

42

Касава – хлеб из маниоки, вечнозеленого растения с корнем, похожим на картофелину.

43

Талер, альбертусталер – большая серебряная монета, введена в 1612 году в испанских Нидерландах наместниками испанского короля эрцгерцогом Альбертом (отсюда название монеты) и Изабеллой в качестве эквивалента золотому дукату. Чеканилась до конца испанского владычества.

44

Килевание – наклон судна с целью осмотра и ремонта его подводной части. Килевание производится до появления киля над водой. Разновидностью является кренгование – наклон судна без выхода киля из воды, применяемый для чистки подводной части от обрастаний ракушками и для мелкого ремонта обшивки корпуса.

45

Флейт – тип парусного судна, созданного в Голландии в конце XVI века. Парусное вооружение флейта состояло из трех мачт, из которых фок– и грот-мачта несли по три ряда прямых парусов, а бизань-мачта – латинский парус и выше его прямой парус (крюйсель). Флейты XVII в. имели длину около 40 м и грузоподъемность 350–400 тонн. Для самообороны на них устанавливали 10–20 пушек, иногда больше. Экипаж состоял из 60–65 человек. Эти суда отличались хорошими мореходными качествами, высокой скоростью и большой вместимостью и потому использовались главным образом в качестве военно-транспортных.

46

Песо – серебряная монета средневековой Испании и ее колоний. Впервые чеканилась в 1497 году в подражание талеру. Равнялась 8 реалам.

47

Караибы, карибы – воинственный индейский народ, в период открытия Америки населявший остров Гаити, Малые Антильские (Караибские) острова и всю северную часть южноамериканского материка (бассейн р. Ориноко) и распадавшийся на 200 различных племен, имевших столько же наречий.

48

Лига – британская единица измерения расстояния. 1 лига = 3 милям = 24 фурлонгам = 4828,032 м.

49

Шлюп малый – вооруженный бот с одной мачтой, 1–4 пушками или фальконетами. В отличие от более крупных кораблей, малые шлюпы имели вёсла.

50

Аббатиса – содержательница борделя (арго).

51

Араваки – группа индейских народов в Южной Америке и Вест-Индии.

52

Книппель – снаряд корабельной артиллерии во времена парусного флота. Предназначался для разрушения такелажа и парусов и состоял из двух массивных чугунных деталей (ядер, полуядер, цилиндров), соединенных железным стержнем. Был еще и цепной книппель, представлявший собой два ядра, соединенные цепью; ее длина доходила до 3–4 м.

53

Конуко – высокий холм, гора (аравак.).

54

Как вас сюда занесло, сеньор? Кто вы? (исп.)

Content

Виталий Гладкий
Корсары Мейна

Часть первая. Сорвиголовы

Глава 1. Юный бретёр

Глава 2. Бурсак

Глава 3. Двор чудес

Глава 4. Амурные приключения

Глава 5. Дуэль

Глава 6. Знахарь

Глава 7. Разбойники

Глава 8. Бой в усадьбе шляхтича

Глава 9. Неожиданная встреча

Глава 10. Лазутчики

Глава 11. Удачный день

Часть вторая. Корсары Мейна

Глава 1. Кафа

Глава 2. Буканьер

Глава 3. Тортуга

Глава 4. Эспаньола

Глава 5. Черная жемчужина

Глава 6. Марониры

Глава 7. В салоне Бордельмаман

Глава 8. Нападение на Сантьяго-де-лос-Кабальерос

Глава 9. Сокровища Силвер-Бэнкс

Глава 10. Храм древних богов

Глава 11. Испанцы

Эпилог

Примечания